Фредерик Марриет

Сто лет назад

ГЛАВА I

Мы уходим в море. — Берем приз. — Продолжаем плавание. — Совершаем ночное нападение на усадьбу богатого плантатора. — Отступаем с значительным уроном.

Милостивая Государыня!

Согласно высказанному вами желанию, я выписал здесь для вас из дневника моей ранней молодости некоторые из моих приключений; такими приключениями в ту пору была весьма богата жизнь моряков. Когда я писал свой дневник, то передавал и изображал в нем без утайки все, что испытывал и что чувствовал тогда, и на этот раз не изменил ничего, так как знал, что вам любопытно было узнать, что я чувствовал тогда, а совсем не то, что я об этом думаю теперь. Говорят, что жизнь каждого человека, какое бы скромное положение он ни занимал, представляет собою ценный вклад морали, если изобразить ее так, как она есть; надеюсь, что и в моей скромной повести и млад, и стар сумеют почерпнуть немало поучительного и полезного, если ей суждено стать когда-нибудь всеобщим достоянием.

Без лишних слов перехожу к рассказу о плавании нашем на каперском судне «Ривендж» [1].

«Ривендж» только что вышел из гавани Испаньолы, неся четырнадцать орудий и находясь под командою капитана Витсералля, одного из выдающихся командиров-судовладельцев своего времени. Под утро, на рассвете, он увидел с марса какое-то судно и тотчас же погнался за ним. Подойдя ближе, мы убедились, что то было большое, сильно перегруженное судно, с водоизмещением в 600 тонн при двадцати четырех орудиях, шедшее из Сан-Доминго во Францию.

Оно было зафрахтовано одним французским дворянином, оказавшимся, как мы о том впоследствии узнали, весьма доблестным и благородным человеком, внушающим к себе уважение своим геройским поведением и неустрашимой отвагой. Нажив в Вест-Индии большое состояние, этот благородный француз возвращался теперь на родину, увозя на этом судне все свое имущество, жену и единственного сына-наследника, юношу лет 17 или 18. Как только он узнал, с кем имеет дело, и убедился в невозможности уйти от столь быстроходного судна, как «Ривендж», то решился биться с нами до последней крайности. Ему действительно было из-за чего биться; у него стояло на карте все его богатство, жена, сын, собственная его свобода и даже самая его жизнь, словом, все, что могло бы подвигнуть человека на самый отчаянный подвиг. Но как мы впоследствии узнали, ему было нелегко внушить такую же решимость и такое же мужество своему экипажу, и только когда он обещал выплатить им половину стоимости груза при условии, если им удастся отбить нападение и благополучно достигнуть берегов Франции, они согласились постоять за него и честно исполнить свой долг.

Увлеченные его примером, тронутые его словами, что он не требует ни от кого из них большого самоотвержения и стойкости, чем какие проявит он сам, а быть может, и движимые корыстью ввиду щедрого обещания, французы решили стеной стоять за него, весело побежали к орудиям и стали готовиться к бою. Когда мы подошли ближе, командир французского судна приказал убрать паруса и ласково упросил жену сойти вниз и ожидать там результатов сражения, от которого для нее должно было зависеть ее дальнейшее благополучие в жизни. Решительный образ действий французов заставил и нас со своей стороны готовиться к схватке, которая, судя по всему, обещала быть нешуточной. Хотя неприятель имел более орудий, чем мы, но зато мы были более приспособлены к военным действиям, менее нагружены, несравненно более быстроходны, и кроме того, у нас было гораздо больше людей. После нескольких одиночных выстрелов в то время, когда мы подходили к неприятелю, мы, наконец, став друг от друга на расстоянии не более одного кабельтова, стали обмениваться бортовым огнем в продолжение получаса, а затем наш капитан решил идти на абордаж. Но когда мы попытались пересадить наших людей на неприятельское судно, то встретили такой отпор, какого и не ожидали. Французский командир, дравшийся впереди всех, собственноручно уложил двоих здоровеннейших из наших людей и смертельно ранил третьего. Следуя его примеру, его люди дрались так отчаянно, что мы вынуждены были поспешно отступить на свое судно, потеряв человек десять товарищей.

Наш капитан, не ходивший с нами на абордаж, пришел в бешенство он нашей неудачи; он ругал нас трусами, малодушными бабами, позволившими прогнать себя с судна, на которое мы успели уже вступить, и призвал нас к вторичному абордажу, став сам во главе отряда, и первый вступил на борт французского корабля. Командир-француз встретил его, и они сразу схватились грудь с грудью. Как ни был смел, отважен и ловок наш капитан Витсералль, но он на этот раз наскочил на достойного, быть может, даже более чем достойного, соперника; он был слегка ранен и, кажется, ранил француза; вероятно, плохо бы ему пришлось, если бы весь наш экипаж, который успел теперь перебраться на французское судно, не устремился вперед, как лавина, и не оторвал борющихся друг от друга силой своего натиска. Несмотря на громадный перевес численности наших людей, французы дрались отчаянно; однако, несмотря на их мужество и геройство их доблестного командира, нам все-таки удалось оттеснить их к квартердеку, где бой закипел с новой силой. Французы старались отстоять эту последнюю позицию, а мы добивались всеми силами окончательной победы над ними. Французам некуда было больше отступать, и они дрались с бешенством отчаяния, тогда как наши, озлобленные их упорным сопротивлением, дрались с остервенением, сшибаясь в кучу, так как не было места, чтобы разойтись и сразиться, как следует. Сбившись в кучу, мы едва могли различать своих от врагов и падали вместе в одну общую груду, спотыкаясь на убитых и раненых, которых не успевали убирать.

Наконец мы осилили и одержали дорого стоившую нам победу; теперь мы были хозяевами на судне и подняли свой флаг. Изнемогая от утомления, мы рады были вздохнуть, наконец, свободно, полною грудью в отрадной уверенности, что теперь судно в наших руках, но оказалось иначе. Старший лейтенант и шестеро из наших людей сбежали вниз по лесенке, ведущей в кают-компанию, в расчете поживиться добычей, но здесь им преградил дорогу доблестный француз со своим юным сыном, капитан судна и пять человек французских матросов, оставшихся еще в живых. За ними находилась жена владельца судна; все эти люди решились пожертвовать своей жизнью для ее защиты. Наш лейтенант предложил им сдаться, но обезумевший от отчаяния и опьяненный кровью француз кинулся на лейтенанта и готов был пронзить его своим палашом, когда я выстрелил ему в голову, спасая жизнь своего офицера. Француз упал замертво; почти в тот же момент под ударом абордажного топора свалился и его сын. Тогда оставшиеся еще в живых французы сдались. Но наши люди до того озверели, что лейтенанту стоило громадного труда заставить их удержаться от возмутительного избиения этих несчастных, переставших уже защищаться.

Кто в состоянии описать, что испытывала в эти минуты несчастная женщина, бывшая свидетельницей этой страшной, кровавой сцены? На ее глазах убили мужа, а ее единственный сын утопал в крови на полу, и она оставалась совершенно одна, разом лишившись всего, что ей было дорого в жизни.

Утратив все богатства, которые она еще вчера считала своими, утратив мужа и, быть может, даже и сына, став бесприютной, неимущей и беззащитной вдовой, пленницей человека, не знающего ни жалости, ни чести, не признающего никаких законов, ни человеческих, ни божеских, руки которого были замараны кровью ни в чем не повинных людей, она предвидела для себя все ужасы, грозящие прекрасной, благородной женщине, у которой нет защитника ее чести и красоты, и мне было вполне понятно, что в припадке отчаяния она кинулась на наши окровавленные мечи и палаши, ища смерти, которая одна могла избавить ее от всех ожидавших ее ужасов. Немало труда стоило нам помешать ей в этом, но напряженные до крайности нервы ее не выдержали и, лишившись сознания, она упала на тело своего мужа, пачкая свои светлые волосы и одежду. Как ни были наши молодцы привычны к виду кровавых сцен, разбоя и грабежа, но на этот раз и они остались неподвижны, опершись на свои мушкеты и глядя на прекрасную женщину, сраженную горем и отчаянием, распростертую на полу перед ними.

Теперь угар битвы прошел, страсти понемногу улеглись, и теперь нам становилось стыдно за эту победу, купленную такой ужасной ценой. На шум схватки, происшедшей у дверей каюты, наш капитан спустился вниз; он приказал немедленно поднять бесчувственную женщину, осторожно отнести ее в его каюту и уложить в постель, приказал тут же перевязать рану ее сыну и с величайшей осмотрительностью перенести его в каюту врача, а пленных отвести, куда следует.

Я вышел на палубу, и при виде груды тел убитых и раненых, победителей и побежденных, лежащих и умирающих вместе, при виде этих луж и ручьев крови, людей двух разных наций, но братьев во Христе, во мне невольно родился вопрос: неужели справедливо и закономерно путем стольких убийств, путем такой резни и бойни добывать имущество, не принадлежащее нам? Мой разум, мое религиозное чувство и чувство гуманности ответили: «Нет»!

И я почувствовал себя нехорошо; я был недоволен собой и другими и мысленно называл себя убийцей. И я думал об этих деньгах, которые, если бы они остались в руках их законного владельца, могли бы принести немало пользы людям, тогда как теперь они пойдут на кутеж, разврат, дикий пьяный разгул и на оплату новых преступлений. Будь я тогда в Англии, я, вероятно, никогда бы больше ногой не ступил на палубу частного судна. Но вскоре меня призвали к исполнению служебных обязанностей, и за делом мне некогда было предаваться дальнейшим размышлениям: надо было убрать палубы, убитых выбросить за борт, а раненых отнести в лазарет, смыть кровь с палуб, все прибрать и очистить, все повреждения на судне исправить, снасти привести в порядок. Когда все было снова в полной исправности, мы пошли на Ямайку, ведя за собой свой приз.

Наш капитан, который умел быть столь же милым и ласковым к побежденным, как свирепым и решительным в бою, старался всеми зависящими от него способами смягчить участь несчастной женщины, по его вине ставшей нищей и вдовой. Ее наряды, драгоценности и всевозможные лично ей принадлежащие вещи, — все это было не тронуто и оставлено в ее распоряжении. Мало того, он хотел отдать ей также и все вещи, принадлежавшие лично ее мужу; но экипаж завладел ими и не соглашался расстаться с этой их долей грабежа. Мне стыдно сказать, что часы и палаш покойного ее супруга пришлись на мою долю, и потому ли, что я носил этот меч, или же потому, что она видела, как я выстрелил в ее мужа, но только эта барыня неизменно выражала чувство глубочайшего отвращения ко мне, где бы я ни встретился с ней. Сын ее, хотя и медленно, но все-таки оправлялся понемногу от своей раны, и когда мы пришли в Порт-Рояль, был с разрешения адмирала помещен в королевский госпиталь, а матери его, безумно привязанной к своему единственному ребенку, было разрешено съехать на берег и остаться при сыне, чтобы ухаживать за ним. Я был рад, когда она покинула наше судно, так как внутренне сознавал, что она вправе была меня ненавидеть, и вид ее скорбного, убитого горем лица всегда вызывал во мне упреки совести.

Как только мы пополнили свои запасы пищевых продуктов и воды, тотчас же вышли в море и продолжали свое плавание, но на этот раз менее удачно.

Недель пять или шесть мы плавали безуспешно, и наши люди начинали роптать, когда однажды утром наши шлюпки захватили маленькое судно вблизи берегов Испаньолы. В числе пленных оказался один негр, предложивший проводить нас лесом к усадьбе одного богатого плантатора, расположенной приблизительно в трех милях от маленького залива и довольно далеко от соседних плантаций. Он уверял, что там мы найдем, чем поживиться, не говоря уже о том, что будем иметь возможность потребовать очень крупный выкуп за самого плантатора и за любого из членов его семейства; кроме того, можно было увести с плантации сколько угодно негров-невольников.

Наш капитан, которому наскучили его неудачи за последнее время и который к тому же рассчитывал пополнить из запасов плантаций наши судовые запасы, подходившие к концу, согласился на предложение негра и, зайдя в залив, указанный последним, бросил якорь, как только стемнело, почти у самого берега. С десантом в сорок человек мы направились под предводительством негра лесом к плантации. Негра мы крепко-накрепко связали с одним из наших первейших силачей, из опасения, чтобы он не дал тягу, заведя нас в лес.

Ночь была ясная, лунная; мы вскоре прибыли к месту; оцепив дом, мы проникли в него, не встретив сопротивления. Захватив негров во дворовых строениях и приставив к ним стражу, мы расставили повсюду часовых, которые должны были своевременно предупредить нас о малейшей грозящей нам опасности, затем принялись грабить усадьбу.

Семья плантатора, состоявшая из старика, его жены и трех дочерей, из которых две были настоящие красавицы, была захвачена нами разом в одной из комнат дома. Трудно описать ужас этих людей, когда они вдруг так неожиданно увидели себя во власти шайки негодяев, от которых, судя по всему, трудно было ожидать чего-либо, кроме злодейства и злоупотреблений. И действительно, отвратительные эксцессы, неизбежно совершаемые экипажами каперов[2] всякий раз, когда они сходят на берег, вполне оправдывали их опасения. Но подобное мародерство считалось самым постыдным способом войны, и потому им не было никакой пощады, когда каперов ловили на месте преступления. С другой стороны, и команда каперских судов также не давала никому пощады во время своих разбойничьих экспедиций.

Старики безмолвно и неподвижно сидели на своих местах с выражением непомерного ужаса на бледных, вытянувшихся лицах, а молодые девушки, утопая в слезах, кинулись в ноги капитана и, ухватившись за его колени, молили о пощаде и защите от насилий его людей. Капитан Витсералль, который, как я уже говорил раньше, был человек великодушный и гуманный, поднял их с земли, ручаясь своим словом, что никто не посмеет их оскорбить, а так как его присутствие было необходимо для дальнейших действий, то он избрал меня, как одного из самых юных и менее грубых людей своего экипажа для охраны молодых девушек и всей семьи, угрожая мне смертью, если я допущу кого бы то ни было войти в эту комнату до его возвращения, и, приказав мне защищать их в случае нападения даже ценою своей жизни от всякого оскорбления. Я в ту пору был молод, мягкосердечен и чист душой и сердцем, по сравнению с остальными моими товарищами, и был в восторге от возложенной на меня обязанности.

Я всячески старался успокоить встревоженное воображение девушек и разогнать из страхи. Но в то время, как я был занят этим благим делом, один из наших матросов, грубый ирландец, славившийся даже среди наших отчаянных молодцов своими зверствами и безобразиями, подошел к дверям и хотел ворваться в комнату. Я, конечно, воспротивился, крикнув ему строжайший наказ капитана. Но ирландец, заметив красоту девушек, совершенно освирепел и заявил, что он посмотрит, как такой мальчуган, как я, помешает ему войти, и видя, что я не соглашаюсь пропустить его, с бешенством накинулся на меня. Мне, однако, посчастливилось на этот раз оттолкнуть его, но он возобновил свое нападение. Девушки, дрожа и замирая от страха, следили за исходом этой схватки, от которой для них должно было зависеть все: и честь, и жизнь.

Наконец я был ранен в правую руку; тогда я выхватил левой рукой из-за пояса пистолет и выстрелом из него ранил ирландца в плечо. После этого, чувствуя себя не в полной силе и боясь, что на звук выстрела к нам мог явиться капитан, не любивший, чтобы с ним шутили, негодяй поспешил удалиться от двери. Тогда я обернулся к молодым девушкам, бывшим свидетельницами нашей схватки, и принялся успокаивать их, обещая защищать их ценой своей собственной жизни. Заметив, что из моей раны сочилась кровь, они все втроем принялись утирать ее своими платочками, полагая, что этим сумеют унять ее.

Вдруг мы услышали новую тревогу. Как оказалось, один из негров успел бежать и поднял тревогу по всей окрестности. Собрались люди со всех соседних плантаций, а так как наши часовые, как это почти всегда бывает во время грабежа, меньше думали о могущей грозить всем нам опасности, чем о том, чтобы не остаться как-нибудь внакладе, и потому были крайне небрежны в исполнении своих обязанностей, то они были застигнуты врасплох и едва успели бежать, предупредив наших об опасности. Командир судна успел собрать своих людей; нельзя было терять ни минуты, надо было отступить в строгом порядке: в этом было теперь наше единственное спасение.

Старый плантатор умолял меня остаться с его семьей и клялся сохранить мне свою дружбу до конца жизни. Но я, горячо поблагодарив его, поспешил присоединиться к своим товарищам. Однако прежде, чем я успел уйти, . старуха схватила меня за руку и надела мне на палец кольцо, которое сняла с своей руки и, поцеловав меня в голову, как сына, сказала: «И впредь поступайте так, как сегодня, относитесь к людям сочувственно и доброжелательно и оставайтесь так же благородны и доблестны, как в эту ночь!»

Сделав прощальный жест рукою по адресу молодых девушек, простиравших ко мне руки, я выбежал из комнаты глубоко растроганный и едва догнал своих, которые уже начали отступать, обмениваясь одиночными выстрелами с преследующей нас толпой. К счастью, эта беспорядочная толпа, состоявшая из негров, мулатов, молодых и старых плантаторов, наполовину безоружная и совершенно недисциплинированная, легко могла быть отбита всякий раз, когда она отваживалась на нападение или начинала теснить нас. Но движимые злобой и ненавистью к нам, они продолжали преследование, рассчитывая осилить нас подавляющим большинством, так как к ним с каждой минутой подходили новые подкрепления, и толпа росла.

Это, конечно, не ускользнуло от внимания нашего капитана, который изо всех сил спешил к тому месту, где нами были оставлены шлюпки. Если бы неприятель догадался захватить их, то всякий путь к отступлению был бы окончательно отрезан.

Между тем, несмотря на усилия капитана, несколько человек из наших отстали и были отрезаны от нас, отчасти потому, что густая лесная чаща мешала свободно двигаться, отчасти также и потому, что вследствие полученных ран они не в силах были поспевать за нами. Отбив одну за другой несколько атак, из которых каждая последующая была более серьезной, чем предыдущая, мы наконец добежали до своих шлюпок и, не теряя ни минуты, стали грести изо всех сил к судну. Взбешенные нашим бегством плантаторы громадными толпами устремились к берегу, и мы слышали, леденея от ужаса, как наши отбившиеся товарищи взывали о пощаде, но вместо пощады их тут же постигла дикая расправа.

Капитан Витсералль был до того возмущен гибелью своих людей, что отдал приказание немедленно грести к берегу и атаковать толпу, ко мы не послушали его и продолжали изо всех сил грести к судну, невзирая ни на его гнев, ни на его угрозы.

Нас охватила паника, и эта беспорядочная стрельба с берега, которая в другое время вызвала бы у нас только смех, вселяла в нас суеверный страх. Судно наше стояло на якоре всего в каких-нибудь двухстах ярдах от берега, и мы в несколько минут подошли к нему. С берега продолжали стрелять по нас, но пули или не долетали или пролетали над нашими головами, не причиняя нам вреда. Едва мы вступили на палубу, как бросились к орудиям и, зарядив их картечью и шрапнелью, ответили неприятелю огнем по всему борту. Крики ужаса и отчаяния, вопли и смятение на берегу доказали, что наши заряды не пропали даром. Экипаж хотел вторично зарядить орудия и повторить потеху, но капитан воспротивился, заявив, что мы и так уже позволили себе слишком много, и, чтобы положить конец пререканиям, приказал сниматься с якоря. Благодаря свежему ветру с берега мы стали быстро уходить в открытое море и вскоре оставили далеко за собой злополучную плантацию.

ГЛАВА II

Нас преследуют два судна, от которых мы не можем уйти. — Происходит сражение. — Три акта морской драмы. — Мы разбиты, капитан Витсералль убит. — Я обобран и тяжело ранен.

Спустя недель шесть после только что описанных событий на наши головы обрушилось новое, еще горшее несчастие. Выйдя из испанских вод, мы попутно взяли несколько призов; покончив с последним из них и посадив на него часть нашей команды, мы расстались с забранными судами. Так как «Ривендж» находился вблизи берегов, а с моря дул сильный ветер, то мы вынуждены были спешно уходить, чтобы нас не выкинуло бурей на берег. Всю ночь мы уходили от берега, но на рассвете, когда ветер стих и прояснело, увидели, что ушли очень недалеко по причине сильного встречного течения.

Вдруг марсовый матрос крикнул сверху, что в открытом море показались два паруса. Тотчас же вызвали наверх людей и стали готовиться к погоне. Однако мы вскоре заметили, что и они, со своей стороны, вместо того, чтобы уходить, с самым решительным видом идут прямо на нас. Мы быстро приближались друг к другу, а потому в самом непродолжительном времени могли убедиться, что эти суда были из числа крупных и сильно вооруженных. Одно из них нам было даже хорошо известно; это был французский капер «Эсперанс», несущий шестнадцать орудий крупного калибра и снабженный отборной командой в 120 человек. Другое судно оказалось испанским капером, крейсирующим совместно с «Эсперанс», вооруженным 18-ю орудиями и снабженным хорошим экипажем.

Наше нормальное число людей превосходило несколько число 100, но потеряв в деле немало людей убитыми и ранеными, наш экипаж в настоящий момент едва достигал цифры 55 человек. Видя столь превосходящие силы наших противников, мы приложили все усилия, чтобы уйти, но имея берег с подветренной стороны и неприятельские суда с наветренной, не в состоянии были что-либо сделать, а потому волей-неволей пришлось принять сражение при заведомо неблагоприятных для нас условиях.

Капитан Витсералль, бывший душой своего экипажа, не ударил лицом в грязь и в этом тяжелом случае. Он отдавал свои приказания с величайшим спокойствием и самообладанием; приказал убрать все малые паруса и приготовился встретить неприятеля. Когда все было готово, он созвал весь экипаж на корму и обратился к нам с речью, желая внушить нам тот же пыл и воодушевление, каким был исполнен сам. Он напомнил, что мы уже не раз побеждали врага вдвое сильнейшего, чем мы, что мы не так давно еще отбили атаку этого самого французского капера «Эсперанс», а об испанце и разговаривать не стоит; стоит только нам схватиться врукопашную, чтобы наши тесаки доказали этим дуракам наше превосходство. Далее он стал нам доказывать, что все наше спасение зависит всецело от нашего собственного мужества, так как мы столько наделали зла по всему побережью, и наше последнее нападение на плантацию приняло столь дурной оборот, что мы не можем надеяться ни на какое помилование или снисхождение в случае поражения. Убеждая нас вести себя хорошо и отважно биться с врагом, он в то же время обещал нам победу. И вся команда до такой степени верила в своего капитана, что мы приветствовали его речь троекратным единодушным «ура»! Тогда он скомандовал нам встать по местам и вслед за тем, приказав поднять английский флаг с изображением св. Георгия Победоносца, пошел навстречу врагу.

Французский капер первый поравнялся с нами, и так как дул едва приметный ветерок, то подходил медленно. Капитан его окликнул нас и заявил, что его судно — «Эсперанс», а наш ответил, что это нам хорошо известно, и что им также известно, что его судно — «Ривендж». Тогда француз, подошедший уже совсем близко, лег в дрейф, весьма любезно заявив, что он действительно знает, с кем имеет дело, а также знает, с каким доблестным и отважным моряком его столкнул случай. В ответ на эту любезность капитан Витсералль, стоявший у шкафутов, высоко приподнял свою шляпу в знак признательности за доброе слово.

Действительно, превосходная репутация капитана Витсералля была всем известна, а также было известно и то, что эти два судна — «Эсперанс» и «Ривендж» — должны были столкнуться не на шутку, и что столкновения этого лучше было бы обоим избежать, так как победа, кому бы она ни досталась, будет стоить, несомненно, недешево. Поэтому командир «Эсперанса» обратился снова к капитану Витсераллю, заявив, что Витсералль ввиду явного превосходства, вероятно, поспешит спустить свой флаг и сдастся, не рискуя жизнью своего экипажа. На это наш капитан ответил самым любезным, но вместе с тем и самым решительным отказом.

Теперь суда находились уже совсем близко друг от друга, так что с одного судна на другое можно было перебросить сухарь. Великодушные переговоры между командирами продолжались до тех пор, пока испанский капер не подошел к нам совершенно близко с кормы.

— Теперь вы видите ясно наши силы, — сказал француз, — не вступайте в бой при таких чудовищно неравных шансах; пощадите ваших смелых и преданных вам людей, будьте гуманны.

— В благодарность за ваше доброе отношение ко мне, — сказал капитан Витсералль, — я предлагаю вам обоим пощаду и пощаду вашему частному имуществу, если вы спустите свои флаги.

— Да вы в уме ли, капитан! — воскликнул командир французского судна.

— Вы признаете, что я жил с честью, — продолжал капитан Витсералль, — так признайте же теперь, что я сумею с честью победить вас или умереть, если мне так суждено. Мы теперь сразимся; из любезности я вам предлагаю первому открыть по нам огонь!

— Нет, это невероятно! Это невозможно! — воскликнул француз, почтительно снимая шляпу.

Наш капитан сделал то же, затем сойдя со шкафута, отдал приказание готовить орудия и, дав французу приготовиться, пустил ракету, которую держал в руке как сигнал для начала сражения. Вслед за тем мы открыли бортовой огонь по неприятелю, который отвечал нам тем же. В продолжение четверти часа мы обстреливали друг друга, когда испанец подошел к нам с наветренной стороны с целой тучей людей, повисших на снастях и готовившихся устремиться на абордаж. Но мы вовремя успели предупредить их, повернув судно и открыв по всему борту огонь по испанцам. Орудия наши были заряжены свинцовыми пулями и картечью, а испанцы гроздью висели на снастях, готовясь спрыгнуть к нам на палубу, и потому наш огонь произвел среди них страшное опустошение; вся их палуба была усеяна убитыми и ранеными. Напрасно офицеры старались ободрить людей, которые теперь вместо того, чтобы устремиться на нашу палубу, покинули даже свои места и, как перепуганные овцы, бежали вниз. Француз, видя панику и беспорядок на борту своего союзника и желая дать ему время оправиться, изменил свое направление, подошел к нам с борта, и его люди устремились на наше судно, но мы этого ожидали и были готовы встретить их с честью; в несколько минут очистили от них свою палубу. Тем временем испанец, который запутал свой бушприт в наших снастях, прорубив их, высвободил себя и отошел в сторону. Тогда француз, видя это, также отошел и, забрав ветра, опередил нас.

Таков был первый акт этой морской драмы.

По сие время мы сравнительно очень мало пострадали и мало понесли урона благодаря неискусности наших врагов и благоприятно сложившимся для нас обстоятельствам, которые дали нам возможность воспользоваться невыгодами положения наших врагов.

Однако как ни были мы ободрены столь удачным началом, тем не менее наша малочисленность была так явна, что капитан счел своим долгом поднять все паруса и попытаться положить конец столь неравному бою, оставив своих противников далеко за собой. Но противники пытались воспротивиться этому бешеной канонадой, на которую мы отвечали со своей стороны, не переставая уходить на всех парусах до тех пор, пока у нас не была снесена передняя мачта и фор-марс, после чего судно перестало слушаться руля. Но хотя мы сильно пострадали и лишены были возможности уйти от неприятеля, мы продолжали непрерывно стрелять. Теперь оба неприятельских судна стали снова готовиться к абордажу.

Так как мы знали, что французский капер может подойти к нам только с наветренной стороны, — а он являлся нашим главным противником, — то мы перетащили на наветренную сторону еще четыре орудия, заряженных мушкетными пулями, чтобы с честью встретить французов; все люди были наготове со своими ручными гранатами и мушкетами, и в тот момент, когда они густой тучей, точно потревоженный пчелиный улей, готовы были спрыгнуть на нашу палубу, мы целым бортом дали по ним залп чуть не в упор, и люди, как отравленные мухи, десятками посыпались со снастей в одну общую груду, раненые, убитые и здоровые; потребовалось все мужество и решимость их командира, который поистине был отважный и смелый человек, чтобы собрать вокруг себя остаток своих людей и увлечь их за собой на абордаж, так что в конце концов ему удалось перебросить к нам человек сорок. Они добрались до нашего бака, с которого вытеснили нашу малочисленную команду, и сумели удержаться здесь, не продолжая, однако, далее своего натиска и, вероятно, выжидая подкрепления со стороны испанцев, которые собирались абордировать с подветренной стороны. Это поставило бы нас между двух огней и принудило бы драться на два фронта, что было совершенно немыслимо при нашей малочисленности.

Вдруг на наше счастье ветер, все время дувший очень слабо, совершенно упал; наступил почти полный штиль; мертвая зыбь отделяла нас от француза, а испанец, который в это время находился у нас с подветренной стороны, не имея ветра в парусах, не мог нагнать нас, и вскоре его стало сносить течением все дальше и дальше. Французы, занявшие позицию у нас на баке и отрезанные от своих, очутились как бы в западне. С торжествующим криком пустили мы в них несколько ручных гранат и устремились со своими коротенькими пиками. Неприятель поспешил прыгнуть за борт, спасая жизнь. После этого наступил поневоле перерыв в сражении, и этим закончился, так сказать, второй акт этой тяжелой морской драмы.

До сих пор сражение велось с благородной решимостью, но без особого озлобления. Но после этой первой рукопашной схватки между нашими и французами и страшного избиения последних обе стороны, видимо, рассвирепели. Снова началась адская канонада со стороны обоих наших противников, на которую мы отвечали с таким же рвением, но так как на море была мертвая зыбь, то нас так сильно качало, что снаряды шлепались в воду, не принося никому серьезного вреда. Видя это, обе стороны мало-помалу прекратили стрельбу, тем более что течение несло нас все дальше друг от друга. Во время этого перерыва военных действий наши враги какими-то судьбами подошли ближе друг к другу, хотя их отнесло далеко от нас, и мы увидели, что испанцы спустили два больших катера, в которых находилось человек по двадцать, если не больше, в каждом, и хотели переправить их на французское судно, чтобы пополнить значительный урон, какой понесли французы. По приказу Витсералля, мы стали стрелять по катерам, стараясь потопить их; после двух-трех неудачных выстрелов одно наше ядро пробило шедший впереди катер и почти моментально затопило его; люди с другого катера поспешили на помощь тонущим товарищам, стараясь спасти их, но мы открыли по ним береговой огонь, и, обезумев от града сыпавшихся на них со всех сторон снарядов, люди, находившиеся во втором катере, кинув товарищей, повернули назад к своему судну, спасая свои собственные жизни и предоставив погибающих их участи.

После этой неудачной попытки оба неприятельских судна снова начали стрелять в нас, но за дальностью расстояния, не попадая в цель, вскоре прекратили и решили ждать, когда снова подует ветер и даст им возможность продолжать сражение с большим успехом.

Было около одиннадцати часов дня; сражение продолжалось уже целых пять часов. Пользуясь перерывом, мы поспешили восстановить свои силы пищей и собраться с духом для новых геройских подвигов. Во все время, пока длился бой, все мы были до того возбуждены, что не имели даже времени опомниться, но теперь, немного успокоившись, начали отдавать себе отчет в нашем положении и становились озабоченными и удрученными. Усталость и истощение сказывались также на нашем настроении; мы знали, что наши лучшие люди были или убиты или ранены, словом, выбыли из строя, а враг, несмотря на свой громадный урон, все еще был очень силен: он не собирался уходить, а намеревался продолжать бой, из чего мы могли заключить, что он был не только многочислен, но смел и решителен.

Счастливая случайность и искусство нашего командира до сего момента давали нам перевес над врагом, но счастье могло изменить, а нас было так мало, что одолеть было нетрудно. Но наш капитан тотчас же заметил настроение своих людей и стал хвалить нас за геройство; он говорил, что каково бы ни было мужество и присутствие духа командиров и офицеров на неприятельских судах, все же несомненно, что люди поражены паникой, удручены своей неудачей, и если они по принуждению начальства сделают еще попытку взять нас на абордаж и им не посчастливится опять, как он надеялся, то никакие силы не заставят их продолжать бой; тогда капитанам поневоле придется отказаться от преследования. В заключение Витсералль торжественно поклялся, что не спустит флага до тех пор, пока будет жив, и спрашивал, кто из нас настолько низок, что изменит своему флагу, кто откажется постоять за него. Мы отвечали троекратным «ура»! «Ура» это было слабое, потому что нас было мало, но мы были все до последнего воодушевлены решимостью постоять за своего капитана и за свой флаг.

Капитан Витсералль позаботился о том, чтобы эти чувства в нас не остыли, и тотчас же распорядился раздать всем удвоенную порцию грога. По общему нашему желанию флаг прибили гвоздями к мачте, и мы с нетерпением ждали возобновления боя. В четыре часа пополудни поднялся ветерок, и оба неприятельских судна, подняв паруса, двинулись на нас, хотя не с прежней смелостью и отвагой. Они подвигались медленно, бесшумно, без выстрела, с неподвижно стоящими на своих мачтах людьми. Все это предвещало серьезную, решительную борьбу за победу.

Когда они подошли к нам на расстояние полукабельтова, мы приветствовали их троекратным «ура»! На наш вызов они отвечали тем, что подступили к нам с обеих сторон, и завязался бой жестокий, озлобленный, беспощадный. На этот раз француз не хотел идти на абордаж прежде, чем испанцы не возьмут нас на абордаж с подветренного борта, и потому он только время от времени угощал нас бортовым огнем, пока испанец не сцепился с нами; тогда француз налег на нас с носовой части. Испанцы успели уже взобраться на наш борт; мы с успехом оттесняли их, когда французы напали с носа. Мы дрались отчаянно, и наши пики давали нам такой перевес над ножами и мечами испанцев, что те стали отступать и покинули нашу палубу, усеянную их мертвыми и убитыми. Но прежде, чем мы успели отразить испанцев, французы с другой стороны устремились на нашу палубу и стали теснить ту небольшую горсточку наших, которая должна была встретить и отразить их. Французы прорвались и устремились на бок, где теперь собрались все наши. Борьба была отчаянная, но, в конце концов, наши пики и наше более выгодное положение преодолели их численность, и мы погнали их перед собой, даже завладели главной палубой, как вдруг наш командир, дравшийся впереди всех и воодушевлявший всех своим неукротимым мужеством, был ранен в кисть правой руки. Он перехватил меч в левую руку и продолжал теснить врага, ободряя нас своим примером, но одна пуля пронизала ему грудь навылет. Капитан Витсералль замертво упал на палубу. С ним как-то разом упали и мужество, и вера наших людей в себя; как бы в довершение несчастия, упали один за другим наш старший лейтенант и двое еще оставшихся в живых младших офицеров. Пораженные, удрученные люди вдруг остановились, растерянно озираясь кругом, ища предводителя, начальника.

Французы, видя это, возобновили атаку. Нашими овладела паника, и, побросав оружие, они стали просить пощады, тогда как еще за минуту победа была в наших руках. Таков был конец нашей кровавой драмы.

Из пятидесяти пяти человек двадцать пять было убито; почти все оставшиеся в живых были ранены. Большинство людей, бросив оружие, кинулось вниз, чтобы избежать тесаков освирепевших победителей. Я и еще человек восемь из наших, которых враги прогнали мимо люков, побросали оружие и просили пощады, на которую мы, однако, не могли надеяться. И действительно, в первый момент французы не щадили нас, и несколько из наших безоружных товарищей пало под их ударами. Видя это, я вскочил на шкафут и собирался уже прыгнуть за борт, надеясь, что после, когда бойня прекратится, меня выловят, но в этот момент французский лейтенант, подоспевший к нам, властным словом остановил своих освирепевших людей. Но ему удалось охранить только нашу жизнь, но не наше имущество; победители тотчас же принялись грабить и обирать нас до нитки. У меня отняли все, что только я имел: часы, кольцо и меч, некогда принадлежавший доблестному французу. А так как я недостаточно проворно раздевался по желанию матроса-мулата, который избрал меня на свою долю, то он ударил меня рукояткой своего пистолета под левое ухо, от чего я кубарем полетел в люк и остался лежать в трюме без сознания.

ГЛАВА III

Нас запирают в трюме «Ривенджа» и обращаются очень жестоко. — Затем нас берет в плен капер «Герой». — Меня отвозят в госпиталь в Порт-Рояль, где я встречаю жену доблестного француза. — Ее экзальтация при виде моего положения. — Ее наказывает один из моих товарищей.

Придя в себя, я увидел себя совершенно нагим и почувствовал страшную боль; оказалось, рука моя была переломлена, а плечо жестоко разбито и повреждено. А так как я еще ранее получил три глубоких ножевых раны во время боя и потерял много крови, то не имел силы ни подняться, ни что-либо сделать для себя. И я лежал, стеная и дрожа от озноба, совершенно нагой на судовом балласте, по временам переживая отдельные минуты боя, вспоминая смерть нашего благородного капитана, утрату нашего судна, гибель стольких из нас и утрату нашей свободы.

Спустя некоторое время доктор по приказанию командира французского судна спустился вниз и перевязал мои раны; но при этом он обращался со мной в высшей степени варварски. Когда он ощупывал мою сломанную руку, то причинил при этом такую адскую боль, что я не мог удержать криков, но он заставил меня замолчать ругательствами, бранью и ударами, пожелав мне, чтобы я сломал себе шею, чтобы его не заставляли беспокоить себя моим лечением. Тем не менее он все-таки перевязал раны из страха перед своим командиром, но в назидание толкнул меня в бок ногой и ушел.

Вскоре после того наши суда разошлись. Четырнадцать человек из нас, особенно тяжело раненных, были оставлены на «Ривендже», куда перешли двадцать человек команды и два офицера с французского судна с приказанием отвести судно в Порт-о-Пэ. Остальные англичане были переведены на французский катер, который ушел от нас в поисках новых, более прибыльных приключений.

Час спустя после нашего отплытия офицер, командовавший нашим судном, заглянув в люк и увидя меня совершенно нагим, кинул мне пару брюк, брошенных кем-то из французских матросов за негодностью, да еще такую же рваную рубаху. С невероятным трудом я облачился в это тряпье и вместо перевязи для своей сломанной руки повесил себе на шею обрывок веревки, найденный тут же в трюме; под вечер я выбрался наверх, желая освежиться вечерним ветерком.

В продолжение нескольких дней мы, несчастные пленные, невыразимо страдали не только от наших ран и увечий, но еще более от дерзости, издевательства и жестокого обращения с нами французских матросов, наших озлобленных победителей. Один из них, завладевший моими часами, по нескольку раз в день подходил ко мне и, подставляя мне под нос часы, насмешливо спрашивал, не желаю ли я узнать, который теперь час. Другой, присвоивший себе мое кольцо, вертел им у меня перед глазами и рассуждал вслух о том, что его возлюбленная будет очень гордиться этим кольцом, особенно когда узнает, что оно взято у побежденного англичанина. И я должен был принимать все это молча, без малейшего протеста.

На одиннадцатые сутки после взятия нашего «Ривенджа», когда мы подошли к самому Порт-о-Пэ, рассчитывая еще до ночи встать на якорь, вдруг поднялась страшная суетня и тревога на палубе; очевидно французы подымали все паруса и спешили от кого-то уйти; затем, когда мы услышали, что из кормового орудия был дан выстрел, то с уверенностью решили, что нас преследуют. От радости мы, пленники, крикнули «ура!», на что французы с верхней палубы грозили стрелять в нас, но мы знали, что они не посмеют этого сделать. «Ривендж» был так сильно поврежден в бою, что нельзя было надеяться уйти от погони, а наличные силы экипажа были до того незначительны, что о сопротивлении нечего было и думать. Наконец мы услышали, что завязалась перестрелка. Одно или два ядра ударили в корпус нашего судна, а когда вслед за тем по нам открыли бортовой огонь, то французы спустили свой флаг, и мы испытали радость, видя, как этих нахалов и бахвалов загнали в трюм на наше место. Теперь пришла им очередь выносить насмешки и издевательства, а наша — торжествовать, и мы воспользовались этим, чтобы вернуть себе свою одежду и вещи, отнятые ими у нас.

— Который час, monsieur? — спросил я у француза, завладевшего моими часами.

— К вашим услугам! — отвечал тот и, покорно достав из кармана мои часы, передал их мне.

— Благодарю, — сказал я, беря часы и сопровождая свою благодарность пинком в живот, отчего он дважды перевернулся и покачнулся; чтобы помочь ему удержаться на ногах, я дал ему еще пинок в зад. — Ну-с, а кольцо, monsieur, которое предназначалось для вашей возлюбленной, нельзя ли и его получить?

— Вот оно! — покорно отозвался матрос.

— Благодарю вас! — повторил я и наградил его теми же двумя пинками. — Скажите вашей возлюбленной, что я посылаю ей вот это!..

— Эй, послушай, братец, — закричал один из наших, — позволь побеспокоить тебя просьбой вернуть мне мой пиджак, который одолжили у меня несколько дней тому назад; взамен его я предложу вам эту пару железных подвязок, которые вы будете носить вместо меня; я уверен, они вам придутся по мерке!

— Monsieur, мне кажется, ваш костюм вам не к лицу, а мне он как раз впору!

— По вашей милости я остался совсем наг, — сказал я, обращаясь к третьему, хорошо и щеголевато одетому. — Я буду вам очень признателен, если вы разденетесь до рубашки: ваше платье как раз будет по мне!

Обобрав таким образом до нитки наших врагов, мы принялись награждать их пинками и тычками в продолжение получаса и так старательно, что все они остались лежать в куче, на балласте судна, а мы после того все вышли на палубу.

Капер, взявший нас в плен, был капер «Герой» из Нью-Провиденс. Французов сняли с «Ривенджа», а несколько своих людей поместили к нам, чтобы они отвели «Ривендж» в Порт-Рояль. Мы как раненые и не высказавшие желания перейти на «Герой» были оставлены. По прибытии в Порт-Рояль мы получили разрешение лечь в королевский госпиталь для излечения.

Подымаясь по лестнице госпиталя в первый этаж, где мне было отведено помещение, я встретил жену того самого доблестного француза, которого я убил выстрелом из револьвера, и которая ухаживала здесь за своим больным сыном. Несмотря на то что я за это время страшно изменился, она тотчас же узнала меня и, увидя меня бледным, истощенным, с рукой на перевязи, кинулась на колени и громко возблагодарила Бога, воздавшего нам хоть отчасти за то бесконечное зло, которое мы обрушили на ее голову. Она испытывала такую дикую радость, когда слышала, как многие из нас погибли в неравном бою, радовалась смерти капитана Витсералля, который был к ней так добр, так почтителен, так снисходителен, что мне эта злая радость ее показалась возмутительной.

Оказалось, что меня поместили не только в ту же палату, но даже и на соседнюю с ее сыном койку. Волнение при вторичном взятии нашего «Ривенджа», усилие при избиении французов мне очень повредили и сильно меня истощили. У меня сделался тиф, а она, эта женщина, ликовала и злорадствовала, видя мои страдания и издеваясь над моими стонами. Это продолжалось до тех пор, пока заведующий больницей не сказал ей, что ее сын был принят в госпиталь вместо тюрьмы только по особой милости, и если она не будет держать себя как следует, он запретит пускать ее в госпиталь, а если она позволит себе еще хоть раз мучить больных своими издевательствами, то он отправит ее сына в тюрьму — оканчивать свое выздоровление. Это заставило ее очнуться, и она стала просить о прощении, обещая не затрагивать, не оскорблять меня, но она едва могла выдержать один или два дня, и, когда хирург, делая перевязку моей руки, удалял осколок кости, и я не мог удержать вопля мучительной боли, она громко расхохоталась. Тогда один из моих товарищей по «Ривенджу» так возмутился этой бесчеловечностью, что, не желая ударить ее как женщину и зная, чем причинить ей еще большую боль, занес свой тяжелый кулак над ее раненым сыном и ударил его по только что затянувшейся ране, которая под этим ударом раскрылась.

— Вот вам муки и страдания, над которыми хохотать, злая чертовка! — крикнул он.

И этот роковой удар стоил жизни бедному молодому человеку.

Доктор был страшно возмущен этим варварским поступком, но сказал француженке, что она сама во всем виновата своей дикой жестокостью и бесчеловечностью. Между тем она, рыдая, упала перед сыном. Не знаю, поняла ли она это наконец или просто опасалась повторения этой дикой сцены, но только после того она больше не задевала меня. Но я видел, что она страшно страдала, видя, как я с каждым днем поправлялся, а ее сын заметно таял и слабел. Наконец я совершенно оправился и покинул госпиталь, надеясь никогда больше не встречаться с жестокой француженкой.

ГЛАВА IV

Плавание до Ливерпуля на «Самми и Китти». — Встречаемся с непогодой. — Мальчик за бортом. — Чуть не утонул, пытаясь спасти его. — Посещаю судовладельцев в Ливерпуле. — Отправляюсь к берегам Африки на «Дальримпле». — Прибытие в Сенегал.

Так как нам следовало много призовых денег, то я отправился к агенту в Порт-Рояле, желая получить аванс. Я застал его врасплох. Из-за смерти капитана Витсералля и очень многих наших офицеров он не знал, кто из оставшихся в живых имел право на призовые деньги, кто нет. Считая меня, судя по наружности, более честным и добросовестным, чем другие, или по какой-то другой причине, он попросил меня некоторое время побыть с ним и составить полные и правильные списки нашего экипажа, отметив убитых. Затем, осведомившись, не намерен ли я вернуться в Англию, агент предложил мне отправить меня туда и переправить через меня все отчеты и бумаги судовладельцу в Ливерпуль.

Так как я достаточно покаперствовал за это время, то, конечно, согласился на его предложение. Спустя два месяца по выходе моем из госпиталя, проведенных мною весело и приятно, я, совершенно оправившись от своих ран, отплыл на судне Вест-Индской компании «Самми и Китти» в Ливерпуль. Командиром здесь был капитан Кларк, человек грубый, но энергичный.

С первого же дня нас преследовала непогода: целую неделю громадные валы ходили по морю, и лишь на седьмые сутки ветер спал; но волнение на море было все еще очень сильное. Под утро я из любезности предложил заменить на время измучившегося рулевого, и вдруг слышу, что кто-то зовет меня по имени, но как будто издалека, точно из глубины моря. Удивленный, недоумевая, что это может быть, я кинулся на корму, перегнулся через перила и увидел под кормой барахтающегося в волнах маленького юнгу Ричарда Паллана. Мальчик сорвался с якорной цепи и, зная, что я у руля, стал звать меня на помощь.

— Человек за бортом! — крикнул я тотчас же.

Капитан поспешил вызвать людей наверх и приказал лечь в дрейф, но это было нелегко в такую погоду. Однако после долгих усилий нам это удалось; но мальчика сильно относило течением, и капитан Кларк, обычно очень смелый и решительный, на этот раз, видя опасность, грозившую мальчику, совершенно растерялся и не знал, что предпринять. Дело в том что родители Ричарда Паллана, зажиточные коммерсанты из Ипсвитча, его хорошие знакомые и друзья, поручили своего мальчика его особому попечению, а теперь ему казалось, что мальчик должен неизбежно погибнуть, и растерявшийся капитан метался по палубе в страшном отчаянии. Волнение было слишком сильно для того, чтобы спустить шлюпку и рисковать жизнью нескольких человек, да и экипаж его был очень невелик, и едва-едва хватало людей, чтобы выполнять необходимые маневры.

Мальчик был всего в каких-нибудь ста ярдах от судна, и я высказал мысль, что человек, имея при себе надежный морской канат, за который его потом можно будет подтянуть к судну, мог бы доплыть до мальчугана, затем вместе с ним вернуться назад. Но капитан клялся и божился, что это невозможно, и громко кричал: «Какой черт согласится плыть в такую бурю?» Желая спасти мальчика, я вызвался сделать это, проворно разделся и кинулся в воду, обмотав вокруг пояса канат, совершенно новый и потому недостаточно гибкий, отчего петля, обхватывавшая меня вокруг бедер, соскользнула, когда я поплыл; однако я вовремя успел поймать канат, когда он скользнул по моим ногам, и, чтобы не потерять его, продел в петлю голову, одну руку и бедро, поплыл прямо к мальчику.

Плыть мне было легко, благодаря плотности воды в этих широтах, и я проплыл почти половину расстояния, отделявшего меня от мальчугана, когда канат на клубке запутался, и меня рвануло с такой силой, что я разом ушел под воду. Впрочем, я вскоре всплыл и продолжал плыть вперед. Тем временем на судне, чтобы спустить канат не задерживая, отрезали некоторые запутавшиеся его части, причем в спешке и волнении отрезали не тот конец, который следовало, и конец каната упал в море. Теперь на мне висел громадный конец тяжелого каната; кроме того, меня относило течением все дальше и дальше от судна. Мне тотчас же стали кричать, чтобы я плыл назад, но за шумом валов и дальностью расстояния я не мог разобрать, что они кричали и думал, что они подбодряли меня плыть дальше. Я плыл без особых усилий, но подвигался медленно.

Мальчика я видел только по временам, когда оказывался на мгновение на гребне волны. Он почти вовсе не мог плыть, а плескался без всякого толка, как маленький пудель, лишь для того, чтобы удержаться на поверхности. Между тем я начинал чувствовать тяжесть каната и понимал, что едва ли еще долго выдержу. Я начинал уже раскаиваться в своей поспешности, и мне казалось, что я даром пожертвовал своею жизнью, без малейшей возможности спасти мальчика. Тем не менее я продолжал плыть вперед и, когда приплыл на то место, где по моим предположениям должен был находиться мальчуган, оглянулся кругом, но не видя его, подумал, что он пошел ко дну. Однако взобравшись на гребень волны, я увидел его барахтающимся между волн, но уже совершенно выбившимся из сил.

Я подплыл к нему и окликнул; он еще был в сознании и услыхал меня. Я сказал, чтобы он ухватился за мою руку, но не дотрагивался до тела, иначе мы оба пойдем ко дну. Он обещал исполнить мое требование, и я протянул ему свою правую руку. Затем я подал знак, чтобы нас подтягивали канатом к судну, так как и не подозревал, что канат был отрезан. Оглянувшись, я испугался, увидя как далеко мы были от нашего судна. Я знал, что канат имел не более 100 футов длины, и потому сразу понял, что меня унесло течением, и сердце во мне упало.

Весь ужас моего положения стал мне ясен, и я понял, что безвозвратно погиб; тем не менее я боролся за жизнь, хотя канат страшно тянул меня вниз своею тяжестью; мало того, канат, тянувшийся за мной, пока я плыл вперед, хотя и мешал мне, но я все-таки почти не чувствовал его веса; теперь же, когда я держался на месте, тянул меня ко дну, а волны, на которые я раньше бодро взбирался, теперь налетали на нас сзади заливая нас или гоня вперед в своем буйном набеге. Я старался сбросить с себя канат, но петля затянулась, да и мальчик висел у меня на руке, и мне было трудно освободиться от него. Однако мужество мое поддерживало то обстоятельство, что я видел, как на судне спускали шлюпку. Капитан, не решавшийся спустить шлюпку ради спасения одного человека, теперь, когда были двое за бортом, и один из них рисковал жизнью для спасения другого, стал настаивать на необходимости спустить шлюпку и спешить к нам на помощь. Для меня это были мучительные минуты. Но вот шлюпку спустили.

Опасность была так велика, что когда стали вызывать охотников, нашлось всего только три человека, согласившихся сесть на шлюпку, причем впопыхах они выехали всего только с двумя веслами и без руля. При столь неблагоприятных условиях шлюпка подвигалась весьма медленно против бурного моря; тем не менее вид ее ободрил меня.

Мои усилия были невероятны, но чего только человек не сделает под влиянием страха смерти?! Однако по мере того как шлюпка подходила ближе, мои силы быстро убывали. Теперь я часто подолгу останавливался под водой вместе с мальчиком, но затем снова выплывал вверх, как вдруг на нас налетела громадная, косматая волна, и мы очутились на несколько футов под водою. Силою вала мальчика прикинуло на меня, и он обхватил меня поперек туловища в тот момент, когда я был головою вниз. Я бился и боролся, чтобы освободиться от мальчика, но все было напрасно. Тогда я понял, что безвозвратно погиб, и целый рой мыслей и переживаний разом нахлынул на меня в эти короткие минуты. Я чувствовал, что ухожу все глубже и глубже, что меня все больше и больше тянет ко дну. Мальчуган, видя, что вместо того, чтобы выплыть на поверхность, я вместе с ним иду ко дну, вдруг выпустил меня и стал выбиваться на поверхность; я тотчас же перевернулся и тоже всплыл вверх и вздохнул полной грудью. Теперь я уже не думал о спасении мальчика и поплыл изо всех сил к лодке, которая была недалеко. Видя это, мальчик стал отчаянно взывать ко мне и молить не покидать его. Чувствуя себя достаточно оправившимся, я подумал, что смогу спасти и его, и себя, и вернулся назад. Я снова протянул ему руку, заклиная не цепляться за меня и снова старался бороться с волнами и удерживал на поверхности и себя, и его. Но силы начинали мне изменять, а лодка приближалась очень медленно, и мы снова начали тонуть, выбиваясь лишь на короткую минутку на поверхность, чтобы перевести дух. Боже милосердный, как медленно приближалась шлюпка! Но вот я начал терять сознание; мне стало казаться, что я среди каких-то зеленых полей; в этот момент матрос схватил меня и кинул на дно шлюпки, где я остался лежать подле мальчугана, окончательно лишившись чувств. Шлюпка с трудом и опасностью вернулась на судно. Не раз ее более чем наполовину заливало волной, а когда она подошла к судну, то не было возможности вынести нас из шлюпки. Пришлось спустить тали и на них поднять шлюпку после того, как спасшие нас матросы взобрались на палубу. Как ни было это трудно, тем не менее в конце концов мы были спасены. Канат оказался еще на мне, и, как мы впоследствии удостоверились, я все время выдерживал на себе тяжесть 70 ярдов каната. Однако мне этот подвиг не прошел даром, и я в продолжение нескольких суток не мог подняться с койки. За это время я строго проверил себя и свою жизнь и твердо решил исправиться в будущем.

Мы прибыли в Ливерпуль без дальнейших приключений, и я тотчас же отправился к судовладельцу с доверенными мне бумагами и документами.

Я сообщил ему все сведения, какие он только пожелал иметь; в заключение он спросил меня, желаю ли я продолжать каперскую службу или же предпочитаю принять место помощника на судне, отправляющемся к берегам Африки. Я осведомился, какова была цель этого плавания, и узнав, что судно шло в Сенегал за слоновой костью, воском, золотым песком и другими местными продуктами, получаемыми в обмен на товары английского производства, поспешил выразить свое согласие. Я упомянул здесь об этом, потому что если бы судно это отправлялось к берегам Африки для скупки невольников, как большинство судов, отправлявшихся в эти места, то я не согласился бы принять на нем место помощника капитана.

Несколько дней спустя я уже вступил в исполнение своих новых обязанностей на «Дальримпле» под командою капитана Джонса. При самых благоприятных условиях мы чрезвычайно быстро пришли в Сенегал и бросили якорь без всяких препятствий на высоте бара.

ГЛАВА V

Переправляясь через бар, т. е. мелководное место в Сенегале, наша шлюпка идет ко дну от налетевшего на нее торнадо. — Мы спасаемся от акул и попадаем в лапы туземцев. — Нас уводят внутрь страны и отдают в распоряжение короля негров, от злобы которого нас спасает вмешательство его фавориток и прислужниц.

Дня два спустя после нашего прибытия в Сенегал, хозяин другого судна, стоявшего здесь на якоре недалеко от нас, прибыл на наш борт и стал просить нашего капитана одолжить ему наш баркас и несколько человек матросов, чтобы съездить на берег. Наш капитан, бывший старинным приятелем этого господина, согласился оказать ему эту услугу, но так как несчастия со шлюпками и баркасами, переправляющимися через бар, весьма часты вследствие сильного и тяжелого морского прибоя, то на наш баркас были назначены лучшие пловцы всей команды, а командование поручено мне.

Нас было пять гребцов, и я на руле. Едва мы вышли на мелководье, как страшный торнадо[3], грозивший уже некоторое время нам издали, вдруг налетел с таким бешенством, какого нельзя себе даже представить ни в какой части света. Мы пытались было повернуть баркас по ветру, чтобы избежать бешеных порывов шквала и не дать ему перевернуть наше судно. Но это принудило нас взять курс на юг вдоль береговой линии. Долгое время нам удавалось уберечь баркас от крушения, и мы уже надеялись, что нам удалось преодолеть непогоду, как вдруг, когда мы очутились на мелком месте, среди косматых бурунов, нас нагнал громадный вал, захлестнул баркас по самые края и в одно мгновение потопил его.

Единственным спасением было добраться до берега вплавь, но расстояние, отделявшее нас от земли, было порядочное, и на всем протяжении пенились гребни беспрерывных бурунов. Но главнейшая опасность грозила нам не от бурунов, а от бесчисленного множества акул, которыми изобилуют эти места, и которые известны здесь чрезвычайной прожорливостью. Едва только наш баркас пошел ко дну, и мы все очутились в воде, как один из наших людей вскрикнул, схваченный акулой, и был мгновенно разорван ими на куски. Его кровь окрасила кругом всю воду, и это обстоятельство, привлекшее внимание всех остальных акул, вероятно, спасло нас.

Я никогда в жизни не забуду того ужасного чувства, какое испытывал все время, пока, напрягая все свои силы, плыл к берегу, ожидая ежеминутно, что одно из этих страшных чудовищ оторвет у меня руку или ногу. Если я случайно задевал одной ногой о другую, во мне мгновенно холодела кровь от ожидания страшного укуса акулы. Преследуемые этим убийственным страхом, мы плыли, невзирая на буруны и поминутно нагонявшие нас валы, к берегу, ища там спасения от акул. Грозный прибой то подхватывал нас, как щепки, и швырял далеко вперед, то отгонял обратно в море, кидая из стороны в сторону. Чтобы избежать ударов волн, мы ныряли под воду и, вынырнув, как только вал перекатится через нас, плыли дальше, напрягая все свои силы. Наконец совершенно измученные и выбившиеся из сил мы выбрались на берег. Но — увы! — это не было еще концом наших мучений.

Берег оказался песчаный, и этот наносный песок был до того легок и сыпуч, что когда мы ступали на него, то уходили в него чуть не по колена, но он тотчас же рассыпался, и набежавшая волна прибоя смывала нас обратно в море. Мы снова и снова старались выбраться на берег, но наши ноги не находили точки опоры. Наконец негры, бывшие свидетелями нашего крушения, целой толпой прибежали на берег, и когда море выкинуло нас на песок, изловили нас и оттащили на пригорок, где нас не могло смыть прибоем. Совершенно выбившись из сил, мы лежали неподвижно на песке, выжидая уготованной нам нашими спасителями участи. Прежде всего эти негры стащили с нас все, что было на нас, до последней нитки, а когда один из наших матросов попробовал запротестовать, то негр без дальнейших разговоров всадил ему острие своего копья в бедро.

Поделив между собой наши одежды, они после непродолжительного совещания связали нам руки и, окружив нас плотным кольцом хорошо вооруженных копьями и стрелами рослых людей, повели куда-то внутрь страны. Мы тронулись в путь с весьма невеселыми предчувствиями и мысленно прощаясь навсегда с синими волнами океана, с нашим судном и оставшимися на нем товарищами. Пески были страшно глубоки, а жара стояла положительно нестерпимая. Из-за отсутствия одежды, под палящими лучами полуденного солнца кожа наша трескалась от жары, во многих местах сочилась кровь, мы изнемогали от усталости, но негры заставляли нас идти вперед, подгоняя своими длинными копьями, как только мы замедляли шаг, и угрожали всадить в нас копья при первой попытке остановиться. Мы ждали только наступления ночи, думая, что она принесет нам временное облегчение. Наконец ночь настала. Негры принялись собирать валежник и зажгли костры, чтобы отогнать хищных животных, и затем расположились кольцом вокруг костров, поместив нас в середину. Мы надеялись, что теперь нам можно будет отдохнуть после всех испытанных нами мучений, но оказалось, что ночь была мучительнее дня. На нас обрушились целые тучи москитов, и укусы их были до того болезненны и ужасны, что мы доходили до бешенства. Так как руки у нас были связаны, то мы не имели даже возможности отогнать их, мы катались по земле как раненые звери, стараясь избавиться от наших жестоких мучителей. Но это привело только к еще худшим результатам. Так как тела наши были почти сплошь покрыты волдырями и пузырями, вызванными припеком солнца, то мы, катаясь по песку, давили эти волдыри, и в открытые раны забирался песок, причиняя нам невероятные мучения, и мы, молившие о наступлении ночи, теперь молили о возвращении дня, а многие молили о смерти.

Когда солнце взошло, мы двинулись дальше, причем наши проводники совершенно не считались с нашим состоянием и продолжали подгонять нас, как накануне. До полудня мы прибыли в какую-то деревню, где наши погонщики подкрепились пищей и питьем, а нам уделили по маленькой горсточке зерна и по чашке воды, после чего мы продолжали свой путь, минуя несколько небольших городов, состоящих, как и вообще все города этой страны, из небольших низких хижин, построенных из тростника, круглых, как шатры или муравейники, и оканчивающихся остроконечной, конусообразной крышей.

Этот день прошел почти так же, как предыдущий. Нас подгоняли кольями, когда мы замедляли шаг, и грозили смертью, когда у нас не хватало сил идти дальше. Но вот снова наступил вечер, и снова зажгли костры. На этот раз костры были громадные и горели гораздо ярче, вероятно, от того, что опасность от хищных зверей была теперь больше, чем в предыдущую ночь; мы теперь слышали их рев и вой, доносившийся со всех сторон, чего накануне не слыхали. Но зато и москиты не так сильно мучили нас, и нам удалось хоть сколько-нибудь отдохнуть и подкрепить свои силы сном, впрочем, довольно часто прерываемым. С рассветом мы снова пустились в путь, и, насколько можно было судить по солнцу, в направлении к востоку.

В продолжение первых двух дней пути нас встречали крайне недружелюбно жители попутных городов и селений, очевидно, потому, что это население часто страдало от вербовщиков, ведущих торговлю рабами.

Даже самый вид наших белых лиц был им ненавистен и противен; они предполагали, вероятно, что и мы явились сюда с той же целью, и теперь злорадствовали над нашим жалким положением. Но по мере того как мы подвигались в глубь страны, к нам относились дружелюбнее, на нас смотрели, как на особую породу людей, с веселым, добродушным любопытством, а женщины, видя, насколько мы измучены и изнурены, спешили принести нам как можно больше распаренных круп и козьего молока, что в значительной степени восстанавливало наши силы и позволяло нам продолжать путь, с боязнью останавливаясь на мысли о предстоящей нам участи.

Переплывая через небольшую речонку, которая, по-видимому, явилась естественной границей между двумя смежными государствами, мы были встречены огромной толпой негров, которые, казалось, хотели отбить нас от наших настоящих владельцев, но после довольно продолжительных переговоров они, как видно, сговорились, и дело кончилось тем, что к нашим неграм присоединился еще довольно значительный отряд новых встречных негров, в сопровождении которых мы тронулись дальше.

Вскоре мы пришли к довольно обширной пустыне и здесь сделали продолжительный привал, во время которого негры наполняли водой многочисленные фляги из тыквы или глины и собирали различные съедобные коренья и плоды.

Покончив с этими приготовлениями, мы вступили в пустыню. Нас ужасно поразил безотрадный вид этой бесплодной песчаной равнины, где на всем громадном ее протяжении не было видно ни единого кустика, ни малейшего пучечка травы, ничего, кроме однообразного сыпучего песка, столь легковесного, что при малейшем движении он взлетал вверх и подымал громадные облака тонкой, светлой пыли; ноги наши уходили так глубоко в этот песок, что мы с трудом выгребались из него, волоча одну ногу за другой. Но зато, когда настала ночь, мы были вполне вознаграждены за этот утомительный путь: не было надобности разводить костры, так как в этих местах не было никаких хищников, а главное, не было никаких москитов и других насекомых, так что мы могли беспрепятственно предаться сладкому сну и столь необходимому для нас отдыху. Поутру мы встали настолько подкрепленные и бодрые, что на этот раз могли почти весело продолжать свой путь.

Проходя по пустыне, мы видели много слоновых клыков, но слонов не встречали; оставалось только предположить, что сами слоны погибли при переходе через пустыню.

Но наши запасы воды истощились раньше, чем мы успели выбраться из пустыни, и мы испытывали страшные муки, идя под палящими, почти вертикальными лучами солнца в течение целого дня. Ночь также принесла нам мало облегчения, так как жажда продолжала мучить нас и ночью, а на следующий день, когда силы наши стали окончательно изменять, и мы уже обсуждали вопрос, не лучше ли лечь и предоставить нашим погонщикам приколоть нас и тем положить конец нашим мучениям, мы вдруг пришли к реке, которую, видимо, с большим старанием искали наши негры. Здесь все мы утолили свою жажду и остались отдыхать на берегу весь день, что для нас всех было крайне необходимо, так как даже сами негры были столь же измучены и истощены, как и мы. На следующее утро мы переправились через реку и углубились в лес; но так как лес этот тянулся по возвышенной местности, то москиты не так беспокоили нас, как на низменных местах побережья. Во все время нашего перехода лесом мы питались исключительно мясом птиц и животных, которых негры били с удивительной ловкостью своими копьями и стрелами.

Когда мы прошли лес, то вышли на большое открытое пространство, густо усеянное небольшими селениями и деревеньками, расположенными на расстоянии нескольких миль друг от друга. Каждая из этих деревень была окружена полями гвинейской пшеницы и кое-какими мелкими посадками. По пути мы весьма часто натыкались на группы негритянских хижин, покинутых их обитателями и наполовину разрушенных. Раньше, когда мы шли по побережью и до самой пустыни, мы нередко видели у туземцев европейское огнестрельное оружие, теперь же никакого иного оружия, кроме лука, стрел и копьев, в руках туземцев не видели. Проходя через какое-нибудь селение или деревню, мы каждый раз бывали окружены толпой любопытных, но вовсе не недоброжелательных людей, которые разглядывали нас, как диковинных зверей или птиц.

Однажды поутру мы прибыли в большой негритянский город; по мере приближения к нему наши погонщики стали принимать чрезвычайно важный, горделивый вид и погнали нас теперь впереди себя через толпу, словно похваляясь своей добычей, причем пели торжествующие победные песни и размахивали над головой своим оружием.

Пройдя таким образом более половины города, мы очутились перед группой домов или, вернее, хижин более щеголеватого вида, отделенных от остальных домов города высоким частоколом и представлявших собою, как мы узнали впоследствии, дворцовые помещения короля этой страны, предназначенные его женам и приближенным. Здесь нам пришлось прождать некоторое время за оградой, тогда как наши погонщики вошли в ограду и оповестили короля о том, какой дар они принесли ему.

Мы имели основание думать, что пленившие нас негры не были подданными этого короля, а, напротив, принадлежали к племени, воевавшему с ним и теперь решившему умилостивить слишком сильного для них врага принесением ему нас в дар. Наконец и нам приказали войти в ограду, и мы очутились в большом открытом здании, построенном, как и все остальные, из тростника и ветвей. В середине этого здания восседал прямо на полу, по-турецки, свирепого вида негр, которому прислуживали четыре молодые женщины. Он был стар, но ширококост и мускулист, худ, но, по-видимому, очень силен и весьма могучего сложения. Его угрюмые черты носили отпечаток свирепости и жестокости, а когда он делал движение рукой или ногой, видно было, что хотя он худ, но мускулатура его настолько развита, что едва ли кто посмеет с ним в этом поспорить. Что касается меня, то я никогда еще не видал такого человеческого экземпляра, являющегося столь ярким воплощением грубой животной силы и дикого варварства. Перед ним была разостлана циновка, и на ней разложены различные яства. За его спиной стояло несколько сановников с угрюмыми, мрачными лицами, державшие оружие короля, а по сторонам, на некотором расстоянии от этих сановников, стояли рядами другие негры с низко опущенными на грудь головами и скрещенными на груди руками, очевидно ожидая только приказания короля, чтобы тотчас привести его в исполнение.

На короле, равно как и на четырех женщинах, прислуживавших ему, были одежды из голубого холста местного производства; одежда эта состояла из лоскута, обернутого вокруг бедер и нисходящего до лодыжек; все же остальные, за весьма малым исключением, равно как и все население города и страны, были совершенно нагие, мы — также благодаря заботам наших погонщиков. У женщин были еще надеты ожерелья из золотых бус, доходившие почти до пояса; кроме того, и у женщин, и у короля были широкие золотые обручи на руках, предплечьях и на ногах, немного повыше щиколотки. Молодые женщины, весьма миловидные и привлекательные, смотрели на нас с нескрываемым жадным любопытством, тогда как король зарычал на нас, как дикий зверь, так что кровь застыла у нас в жилах. Затем, поднявшись с пола, он взял из рук одного из своих приближенных свою саблю и направился прямо на нас. Так как я случайно стоял впереди всех, то он схватил меня за руку с такой невероятной силой, что у меня душа ушла в пятки, а другой рукой, в которой он держал саблю, он пригнул мою голову, и без того уже опущенную на грудь, еще ниже, и я был уверен, что в следующий момент он одним взмахом снесет мне голову с плеч, как вдруг молодые женщины, повскакав со своих мест, обступили его и мольбами и ласками старались уговорить его не приводить в исполнение его намерения. Наконец это им удалось; самая юная из них взяла из рук короля его саблю и отдала ее королевскому оруженосцу, а остальные увлекли короля на его прежнее место, после чего женщины обступили нас и принялись разглядывать и ощупывать со всех сторон, как делают дети с новой игрушкой, все время неумолчно расспрашивая о чем-то приведших нас сюда людей. Они были крайне удивлены длиною моих волос, которые я по тогдашней моде носил в косу; поймав меня за косу, они поочередно раза два сильно дернули за нее, желая убедиться, что волосы у меня действительно крепко приросли к голове. Наглядевшись вдоволь, они, наконец, приняли во внимание наше состояние и с разрешения короля принесли каждому из нас по полной чашке «куш-куша», т. е. разваренной в размазню кукурузы. Но так как руки у нас были связаны за спиной, то мы знаками дали понять, что не можем воспользоваться их угощением, и они тотчас же поспешили разрезать наши путы. Однако руки мои до того затекли, что я не в состоянии был владеть ими; заметив это, самая юная из женщин с нежной заботливостью принялась растирать их, стараясь восстановить правильное кровообращение и всячески высказывая нам свое соболезнование. Затем нас отвели в одну из ближних хижин, и здесь все тело наше смазали каким-то целебным маслом, благодаря которому по прошествии нескольких дней все наши язвы и поранения совершенно зажили. Положение наше здесь также очень изменилось: те самые люди, которые гнали нас, как скотину, поминутно подгоняя своими копьями, теперь были приставлены ухаживать за нами и прислуживать нам. А так как супруги или фаворитки короля часто наведывались к нам и требовали самого лучшего с нами обхождения, то нам оказывали всякое внимание и всячески берегли.

ГЛАВА VI

Меня отдают в рабы фаворитке старого короля. — Уина помогает моей госпоже совершать ее туалет. — Часто беседуя с ней, я крепко привязываюсь к ней. — Моя ненависть к старому королю и ужас, внушаемый мне им, возрастают с каждым днем. — Он убивает человека из лука, из которого бьют птиц.

Однажды поутру — это было недели три спустя после того, как нас поместили в одном из дворцовых помещений — меня призвали одного к королю, особо от моих товарищей. Когда я явился, мне надели на щиколотку левой ноги, а также на левую руку небольшие кандалы, соединенные между собой легкой цепью, а на голову обруч, утыканный перьями и напоминавший корону, и обернули меня куском легкого голубого холста вокруг бедер. Затем меня подвели к королю со скрещенными на груди руками и низко опущенной головой.

По его приказанию меня поставили за спину самой юной из четырех женщин, той, которая тогда так нежно и так заботливо растирала мои затекшие руки, и мне было дано понять, что отныне я — ее раб и должен служить ей, на что я с радостью согласился, хотя и не выказал в данном случае этой радости ничем. Я оставался безмолвным и неподвижным, все в той же покорной позе, вплоть до момента, когда принесли обед и сунули мне в руку большую тыквенную латку, наполненную куш-кушем, чтобы я поставил ее перед королем и его супругой.

Однако мой первый опыт прислуживания за царским столом оказался не особенно удачным: споткнувшись за циновку, служившую столом королю и его женам, я растянулся во всю длину и опрокинул всю латку куш-куша прямо на ноги королю. Он вскочил, зарычав как дикий зверь, а я кинулся в противоположный конец хижины, ожидая, что он убьет меня тут же на месте. К счастью, все блюда в этой стране подаются к столу остуженными, так что ноги короля от моей неловкости нисколько не пострадали, и моя повелительница без особого труда вымолила мне прощение, весело щебеча и смеясь как самому происшествию, так и моему видимому испугу. По окончании трапезы мне было приказано последовать за моей госпожой, которая удалилась в другую хижину, где она намеревалась согласно общепринятому здесь обычаю предаться сну во время самой сильной жары. Меня поставили у дверей, чтобы оберегать ее покой и не допускать никого беспокоить ее.

Теперь единственной моей обязанностью было ухаживать за моей госпожой. Она была главной фавориткой короля и так как была неизменно добра и мила, то я, пожалуй, не жалел бы даже и о своей утраченной свободе, если бы только не страх перед грозным старым монархом. Я знал, что мое спасение всецело зависело от моей молодой госпожи и ее благорасположения ко мне, и потому всеми зависящими от меня средствами старался угодить ей. Будучи молода, добра и великодушна, она была не требовательна и не капризна, и угодить ей было не трудно, а мое внимательное отношение к ее вкусам, привычкам и желаниям и быстрое, точное исполнение малейших ее приказаний совершенно покорили ее сердце. Ей было, наверное, не более семнадцати лет, но в тех местах девушка уже с 14-ти лет становится женщиной и часто даже раньше. По цвету кожи она была негритянка, но во всем остальном отличалась от этого типа: волосы ее, хотя короткие и волнистые, не были непомерно густы и сбиты наподобие войлока или овечьей шерсти, а нос, маленький и пряменький, нисколько не походил на широкие расплющенные носы негритянок; рот маленький, с пышными яркими губами, не растягивался до ушей при усмешке, но обнаруживал два ряда мелких блестящих, ослепительно белых зубов необычайной красоты.

Фигура ее была восхитительная: хрупкая, гибкая, удивительно пропорциональная.

Встав поутру, я сопровождал ее на вершину холма, непосредственно за оградой дворцовых строений, где моя молодая госпожа с восторженным благоговением поклонялась восходящему светилу. Затем она спускалась к реке и купалась, и как только волосы ее высыхали, она тотчас же причесывала их.

Эта обязанность причесывать молодую мою госпожу вскоре была возложена на меня, как только я успел присмотреться к этой процедуре. По прошествии некоторого времени я стал весьма искусен в этом деле; приходилось осторожно расчесав ее волосы, смазать их светлым душистым маслом, затем навить и спустить с крутой палочки ее натурально вьющиеся кудри, располагая их самым прихотливым манером на ее маленькой грациозной головке.

Покончив со своим туалетом, она отправлялась кормить свою дворовую птицу, молодых антилоп и других любимых ручных животных, после чего упражнялась часов до десяти в стрельбе в цель из лука, а в девять часов шла к королю, после чего все вскоре садились за обед. После обеда, если моя юная госпожа не оставалась отдыхать подле короля, она шла к себе и там отдыхала часов до четырех, когда снова шла к королю.

В те дни, когда король бывал занят или не в расположении, моя маленькая госпожа после четырех часов бродила по лесу или проводила как-либо иначе время по своему усмотрению вплоть до вечера. Надо отдать справедливость старому королю, что при всей своей дикой свирепости он не держал своих жен взаперти, а предоставлял им полную свободу действий.

Куда бы ни шла и что бы ни делала моя юная госпожа, я должен был неотлучно находиться при ней. Преданность и привязанность, какие я всегда выказывал и в глубине души питал к ней, не преминули расположить ее в мою пользу, и она всегда обходилась со мной ласково и даже дружески фамильярно. Язык этих негров состоит из сравнительно малого числа слов, и по прошествии некоторого времени, с помощью кое-каких знаков, жестов и мимики мы стали довольно хорошо понимать друг друга. Она выказывала самую живейшую любознательность относительно того, кто мы, т. е. я и мои товарищи, кем и чем мы были раньше у себя на далекой родине, и где и какова эта наша родина, и все время, когда мы оставались с ней с глазу на глаз, она закидывала меня вопросами, а я старался уразуметь эти ее вопросы и отвечать на них так, чтобы это было ей понятно. Хотя это и было весьма затруднительно поначалу, но со временем я изощрился, попривык, и дело пошло на лад. Она была чрезвычайно усердная и по-своему глубоко верующая; однажды утром, когда я по обыкновению сопровождал ее на молитву на вершину холма, она обратилась ко мне с вопросом, где мой Бог. На это я указал ей на небо, желая дать понять, что Бог в небесах; но она, видимо, поняла меня по-своему, чрезвычайно обрадовалась и сказала, что и ее Бог тоже на небе, и что если это не один и тот же Бог, то во всяком случае ее Бог и мой Бог, должно быть, друзья. И убежденная в своей правоте, она заставила меня преклонить вместе с ней колено и возносить хвалу солнцу, склоняясь челом до земли, и проделывать всевозможные телодвижения, значение которых для меня оставалось непонятным. Но так как я в это время молился своему Богу, то и не противоречил ей, тем более, что это, по-видимому, так радовало ее.

Эта мнимая общность религии как будто еще теснее связала нас, и я со своей стороны действительно всеми силами души привязался к этому прекрасному молодому существу. Я был счастлив и дружбой, и расположением, и единственным темным пятном на моем радостном горизонте являлся мрачный, свирепый, старый король, воспоминание о котором часто заставляло меня сдерживаться и даже несколько отдаляться от моей прекрасной госпожи.

Вскоре я убедился, что и она боялась старого дикаря не меньше, чем я, а ненавидела еще сильнее. В его присутствии она обращалась со мной сухо и строго, отдавая короткие приказания тоном избалованного ребенка, но когда мы оставались одни и не боялись быть увиденными, становилась ласкова и приветлива, и дружественно фамильярна, продевала свою черную ручку под мою и весело по-детски смеялась, указывая мне на разницу цвета кожи ее и моей руки, беззаботно болтая, как птичка, и всячески давая мне понять, что она рада, что мы одни, и что никто не мешает нам. Так как она по природе была очень умна и смышлена, то сразу заметила, что я обладаю множеством различных познаний, и что от меня она может узнать многое, но что многое другое, чему я мог бы научить ее, она не в состоянии была понять, и это внушало ей уважение ко мне.

Однажды, идя на прогулку в лес, я оставил ее лук и стрелы в хижине, которую занимали мои товарищи-европейцы; когда она обратилась ко мне и потребовала свой лук, я сказал, что оставил его у товарищей, добавив, что я могу получить его, не имея надобности самому возвращаться за ним. Это ее весьма удивило. Сорвав кусок коры, я нацарапал на нем кончиком стрелы, что прошу товарища прислать мне с подателем лук королевы, затем, подозвав маленького негритенка, находившегося поблизости, я приказал ему в присутствии моей госпожи пойти и отнести этот кусок коры кому-нибудь из белых людей, а потом вернуться обратно сюда. Уина, так звали мою госпожу, с детским нетерпением ожидала результатов; спустя несколько минут мальчик вернулся и принес ее лук. Удивленная, но все еще несколько недоверчивая, она заставила меня потребовать письменно ее колчан, затем копье и различные другие предметы, и убедившись, наконец, что мы, белые люди, имеем способ сообщаться друг с другом на расстоянии, стала настойчиво требовать, чтобы я научил ее этому искусству.

Прежде всего, отойдя от меня на такое расстояние, что нельзя было слышать, она требовала, чтобы я отвечал ей; но видя, что я не мог этого сделать или, как ей думалось, не хотел, она разгневалась и сделалась не в духе. Я никак не мог убедить ее, каким образом мои соплеменники исполняли мои требования на расстоянии или, как ей казалось, слышали меня, а ее не мог слышать, но успокоил тем, что как только я достаточно изучу ее язык, то научу ее этому искусству. Она удовольствовалась этим, но тотчас поспешила взять с меня обещание, что никого другого, кроме нее, я этому не научу.

С помощью лодок на реке я объяснил моей госпоже, что я и мои товарищи прибыли на большом корабле из далекой-далекой страны по огромному озеру, берегов которого не видно, а также рассказал ей, каким образом мы попали в руки приведших нас сюда негров. От нее я узнал, в свою очередь, что эти негры заявили, будто мы вторглись в их страну, чтобы полонить невольников,

и что они победили нас в бою; этим объяснялись их победные, торжествующие песни, с какими они ввели нас в город и привели нас к королю. В другой раз, в ночное время, я пытался ознакомить ее с небесными светилами, объяснить ей их движение, но — увы — старания мои были напрасны; однако это еще более возвысило меня в ее мнении, и она высказала надежду, что когда я научусь вполне владеть ее родным языком, то научу ее всем этим премудростям.

Благодаря всем этим обстоятельствам молодая госпожа относилась ко мне не только ласково и милостиво, но дружески, как к равному себе товарищу, а отнюдь не как к рабу, давая мне при каждом удобном случае несомненные доказательства ее расположения ко мне. Большего я и не желал и даже, чистосердечно признаюсь, опасался как бы наша взаимная дружба не выродилась в другое, более серьезное и более опасное чувство. Чувствуя себя счастливым наедине с нею, я никак не мог даже в эти минуты отделаться от мысли о старом короле, присутствие и вид которого внушали мне непреодолимый страх.

Безудержная и беспричинная жестокость и зверство этого старого тирана отравляли мне всякую радость. Привыкший к виду крови и страданий, вероятно, с самого раннего детства, он был положительно недоступен никаким человеческим чувствам и издевался над муками тех несчастных, которые почти ежедневно за малейшие провинности, а иногда даже за пустяшную оплошность умирали от его руки. Однажды он забавлялся тем, что пускал мелкие стрелы, с какими местные негры охотятся на птиц, в привязанного к столбу казней человека, и в течение нескольких часов беспрерывно забавлялся этой стрельбой в живую цель, передразнивая возгласы, движения и стоны несчастного. Наконец одна из его стрел нечаянно попала в шею страдальца, и голова его беспомощно опустилась на грудь; тогда, видя, что забаве его конец, король пустил еще одну стрелу прямо в сердце, видимо, раздосадованный тем, что не имел возможности продлить мучения своей жертвы еще на несколько часов.

Я был немым свидетелем этой сцены, ужасной и возмутительной, как и многие другие, при которых мне приходилось присутствовать. Глядя на подобные вещи, мне постоянно приходило на ум, каким бы пыткам подверг меня этот изверг, если бы я имел несчастье каким-нибудь неосторожным поступком случайно возбудить его ревность или его подозрение. Мало того, я отлично сознавал, что даже без всякой серьезной причины или какого-либо основания достаточно было одного мимолетного подозрения с его стороны, одной случайной мысли, чтобы погубить мою юную госпожу и меня вместе с нею.

ГЛАВА VII

Я отправляюсь с королевской охотой. — Мы охотимся на хищных зверей. — Уине и мне грозит страшная опасность. — Варварское обращение короля с моей юной госпожой. — Я стараюсь утешить и успокоить ее. — За меня и товарищей предложен выкуп. — Тяжелое расставание с Уиной. — Встреча с неприязненным племенем и прибытие наше в Сенегал. — Возвращение в Англию.

Прошло четыре месяца с тех пор как мы находились в плену у негров, и я был рабом прекрасной Уины. Все обстояло пока благополучно. Настало время, когда король со всеми своими любимыми женами и большим отрядом охотников покидал свою резиденцию и отправлялся в глубь лесов на охоту. Товарищи мои остались в городе, а мне было приказано следовать за моей госпожой. Я отправился с тайным намерением бежать, если представится к тому случай во время этой экспедиции, так как мой страх перед старым дикарем был несравненно сильнее даже моей привязанности к Уине. Так как я еще не научился в совершенстве владеть луком и стрелами, ни метать дротик с таким искусством и ловкостью, как туземцы, то меня вооружили длинным копьем. Уина же одинаково хорошо управлялась и с дротиком, и с копьем и стреляла из лука в совершенстве, не зная ни промаха, ни минуты растерянности или смущения. Никогда не видал я ее более обаятельной и более прекрасной, как во время охоты. Ее смелость и ловкость, ее удивительная красота, пластичность движений и удивительное умение владеть оружием очаровывали старого короля, и, как мне казалось, его любовь к ней объяснялась, главным образом, именно этими ее качествами, а совсем не другими ее достоинствами, душевными и умственными, которых он, по-видимому, вовсе не ценил в людях, а тем более в женщинах.

Старый король не спускал глаз у Уины; он положительно обожал ее; это было единственное существо в целом мире, обладавшее способностью укрощать его, сдерживать его бешеные порывы, его необузданные вспышки гнева, находившее слова и интонации, которые при случае могли побороть и победить его своеволие и упорство, но и то не всегда. Не будучи в состоянии каждый раз следовать за охотой по старости лет или иным причинам, король с видимой неохотой и опаской отпускал Уину, предостерегая ее от возможных опасностей и вменяя всем в обязанность охранять и оберегать ее; а когда мы возвращались с охоты, глаза старика прежде всего искали ее и светились восхищением и восторгом, приветствуя ее возвращение и любуясь ее красотой. Способ охоты, обычно практикуемый туземцами, состоял в облаве на зверя, которого гнали на охотников, расставленных кольцом, каждый на определенном месте. Гнали зверя загонщики, так как собак здесь не было совершенно.

Зверь, на которого здесь больше охотятся, это местный дикий кабан, а также шакал; кроме того, охотятся на леопарда, на горных диких кошек, местное название которых не удержалось в моей памяти, и на тигров, которые также встречаются в здешних лесах и джунглях. Хотя большинство этих животных очень свирепо и кровожадно, и охота на них представляется чрезвычайно опасной, тем не менее негры встречают зверя таким градом дротиков, стрел и копий и таким оглушительным шумом и криком, что зверь, ошеломленный, испуганный, теряется и почти всегда становится жертвой черных охотников, не успев даже причинить кому-либо из них серьезного вреда.

Но бывают и исключения; однажды, едва только загонщики успели проникнуть в чащу леса, как моя молодая госпожа, заслышав подозрительный шорох в соседних джунглях и не без основания полагая, что в этом месте должен появиться зверь, двинулась туда, опередив остальных охотников, чтобы первой встретить его. Я, по обыкновению, находился подле нее; вдруг громадный тигр выскочил из чащи, и она пустила в него свой дротик. Животное было ранено, но не насмерть, и обозленное причиненной ему раной на мгновение приостановилось, затем повернуло назад. Не теряя ни минуты, я вонзил ему свое длинное копье в шею с такой силой, что оно осталось торчать в ране. Но тигр сделал огромный прыжок, причем древко копья обломилось у самой раны. От этого острие копья только глубже вонзилось в шею тигра, но это не избавляло нас от опасности, а скорее, наоборот, увеличивало ее.

Уина бросилась бежать; я последовал за ней, надеясь, что нам удастся уйти от разъяренного зверя. Хотя мы кинулись назад тотчас же после того, как я ранил его, и бежали, как говорится, без оглядки, все же ушли недостаточно далеко, и тигр в два-три прыжка мог легко настигнуть нас. Юная госпожа моя была быстра, как лань, и потому успела опередить меня. Но, обгоняя меня, она схватила меня за руку и потащила за собой с такой силой, что я едва мог удерживаться на ногах. Охотники, видя опасность, грозившую Уине, и заранее зная, что их ожидает в случае, если с ней случится какое-либо несчастье, кинулись между нами и разъяренным тигром, преградив ему путь. После жестокой схватки, в которой несколько человек потеряли жизнь и многие получили серьезные ранения, зверя уложили, а голову его отрубили и в качестве трофея принесли королю. Это был поистине славный трофей, так как тигр этот был необычайно велик и по своим размерам и красоте мог быть назван диковинным.

Когда король узнал об опасности, грозившей прекрасной Уине, то стал ласкать ее, называя самыми нежными именами, и на глазах у него были слезы, настоящие слезы. Я своими глазами видел, как этот свирепый старик прослезился, и не мог не подумать, что и в груди старого изверга бьется человеческое сердце.

Уина сказала ему, что если бы я не предупредил первого прыжка тигра, никакие силы не спасли бы ее от смерти в когтях страшного хищника, и король, взглянув на меня, осклабился страшной улыбкой, которой он, вероятно, хотел выразить мне одновременно и свое одобрение, и свою благодарность.

Когда мы не гнались за зверем, то охотились на птиц, которыми буквально кишел весь лес. Птиц здесь бьют исключительно только из лука, мелкими, легкими стрелами, и я, не обладая в достаточной мере необходимой ловкостью, исполнял лишь роль легавой собаки, т. е. отыскивал в густой траве дичь, подбирал ее, а стрелы из убитой птицы вынимал и возвращал своей госпоже. Она била птицу всегда на лету; но из числа остальных охотников далеко не все могли 'Похвастать этим искусством.

Мало-помалу и я тоже пристрастился к охоте и к тем опасностям, с какими она почти всегда сопряжена здесь, и нигде и никогда не чувствовал себя так хорошо, как в лесу во время охоты. Мы охотились почти целых два месяца; наконец королю надоело, и мы вернулись в город. Здесь моя жизнь пошла своим прежним порядком. Благодаря милому нраву и доброму ко мне отношению моей юной госпожи, я был бы совершенно счастлив, если бы не новый ужасный пример безмерной и бесчеловечной жестокости старого короля, случившейся вскоре после нашего возвращения в город. Этот ужасный поступок грозного властелина вызвал у всех присутствующих чувство ужаса и отвращения и показал нам, что даже чарующее обаяние моей прелестной госпожи, его возлюбленной Уины, не всегда может укротить безумный гнев старого чудовища.

Однажды поутру я увидел, что один из телохранителей короля, всегда очень дружелюбно относившийся ко мне, один из немногих туземцев, с которыми я сошелся, был привязан к столбу казней против входа большого королевского шатра. При виде его немого отчаяния и скорби я, зная, какая участь ожидала несчастного, кинулся в хижину моей госпожи. Мое отчаяние было так велико, что я не в состоянии был вымолвить ни слова; я только обхватил ее колени и молящим голосом повторял имя несчастного, указывая ей на столб, к которому он был привязан. Она тотчас же поняла меня и, желая спасти человека или же исполнить мою просьбу, бросилась, не теряя ни минуты, в большой шатер короля и пыталась умилостивить старого дикаря, прося его пощадить жизнь несчастного. Но король был вне себя от злобы и дикого бешенства и наотрез отказался помиловать даже по ее просьбе. Схватив свою громадную саблю, он занес ее высоко над головой, намереваясь покончить разом со своим злополучным телохранителем; но Уина была проворна, как кошка, и на лету повисла на руке короля, отклонив и парализовав удар. Это окончательно взбесило старого изверга; глаза его разгорелись, как горящие уголья, и, обернувшись к молодой женщине с истинно дьявольским выражением злобы в лице, он ухватил ее за волосы и, протянув по земле, зажал ее между ног и занес над ней свою саблю, как бы собираясь одним взмахом отсечь ей голову. Я невольно вскрикнул от ужаса при виде грозившей ей опасности, но тотчас же подумал, что он все-таки не убьет ее. У меня не было при себе никакого оружия, но убей он ее, я бы, кажется, задушил его голыми руками, хотя это должно было стоить мне жизни. Наконец изверг выпустил из рук волосы Уины и пинком ноги отшвырнул ее от себя так, что она покатилась по земле, а он, взмахнув над головой своей страшной саблей, разрубил страшным ударом несчастного надвое с головы и до бедер так, что все внутренности его вывалились к его ногам. После этого страшного подвига король оглянулся на всех присутствующих с таким выражением, от которого у нас кровь застыла в жилах, и с сердито-нахмуренным лицом ушел к себе, предоставив нам управляться, как знаем, со своими чувствами.

Бедная Уина, напуганная и возмущенная обхождением с ней старого короля, как только я отвел ее в хижину, и мы остались с ней с глазу на глаз, тотчас же дала волю бушевавшим в ней чувствам, высказывая самое ярое отвращение и глубочайшее презрение и ненависть к своему супругу и горько сожалея о том, что связала свою жизнь с этим омерзительным для нее существом.

Весь дрожа от страха и ужаса при воспоминании об опасности, какой я подверг ее своей просьбой о заступничестве, и сильно взволнованный тем состоянием, в каком я видел ее теперь, я мешал свои слезы с ее слезами и вполне разделял ее чувства. Если бы нас увидел в эти минуты старый король, то нетрудно себе представить, что бы из этого вышло, но я даже не думал об этом тогда: мне было все равно! Я был молод, пылок, полон решимости и поклялся в душе, что будь, что будет, но я не позволю убить себя или ее, не отомстив за себя и за нее. Под конец она доплакалась до того, что заснула, а я осторожно ступая, вышел за дверь и занял свое обычное место во время ее сна — у самого входа в хижину. И хорошо было, что я вышел за дверь: не прошло и двадцати минут, как старый изверг, поборов свой гнев, вышел из своей хижины и направился к Уине, чтобы помириться с ней, так как эта молодая женщина была положительно необходима для его счастья.

Теперь он принялся осыпать ее ласками, сулил ей все, чего она могла пожелать, старался всячески задобрить ее, но я видел, что после отвратительной сцены, разыгравшейся утром, отвращение ее к нему удвоилось, и ей стоило громадных усилий, чтобы не дать ему этого заметить.

Во многих других хижинах королевского дворца жили и ютились десятки женщин, старых и молодых, и все они, как я узнал впоследствии, были жены или наложницы старого короля, но ни одну из них, кроме тех четырех, которых мы застали подле него, когда впервые были допущены в его присутствие, я никогда не видал с ним.

Благодаря расположению моей госпожи ко мне я имел возможность постоянно снабжать моих товарищей мясом, дичью и всякими лакомыми кусочками с королевского стола, и благодаря тому же вмешательству с ними во время нашего плена обходились хорошо.

Так прошло еще два месяца; я был счастлив в обществе прекрасной Уины и глубоко несчастлив в присутствии старого короля, взгляд которого не мог переносить без содрогания. Но вот однажды поутру нам, всем белым, приказано было выйти на площадь, где нас тотчас же окружил довольно многочисленный отряд вооруженных негров; вскоре стало ясно, что нас собирались отправить куда-то, но куда и зачем или с какою целью, этого нам не удалось узнать. Спустя немного времени толпа расступилась, и Уина, подойдя ко мне, собственноручно сняла с моей головы обруч, украшенный перьями, и маленькие кандалы с руки и с ноги и отнесла все эти предметы к ногам короля. Затем она вернулась ко мне и сказала, что с этой минуты я свободен, как и все мои товарищи, но что мне одному будет позволено остаться здесь при ней, если я пожелаю.

В первую минуту я ничего не ответил. Тогда она настоятельно стала просить меня остаться с ней и быть по-прежнему ее рабом, а так как не могла и не смела высказать своих чувств или прибегнуть к ласкам, чтобы уговорить меня, то она только злобно топнула своей маленькой ножкой о землю, выражая этим свою досаду и огорчение. В душе моей происходила борьба: я полагал, что нас отправляют в дар какому-нибудь другому королю, и сознавал, что нигде не могу рассчитывать на столь счастливую и легкую жизнь, как здесь в качестве раба Уины. Кроме того, я был искренне привязан к ней и за последнее время, пожалуй, даже более, чем привязан, а это-то и было опасно. Если бы старого короля не было в живых, то я охотно согласился бы провести весь остаток дней моих с Уиной и даже теперь еще колебался, невзирая на уговоры своих товарищей. Но вот толпа, окружавшая нас со всех сторон, снова несколько расступилась, и я увидел, что старый король смотрит на меня в упор; я почувствовал в этот момент, что затаенная ревность проснулась в нем, и понял, что, согласись я остаться здесь, я не мог бы поручиться ни за один час своей жизни.

Уина тоже обернулась, и ее взгляд встретился со взглядом короля. Прочла ли она в нем то же самое, что прочел я, не знаю, но только после того она не пыталась более удержать меня, а махнула рукой в знак того, чтобы мы отправлялись в путь, и медленно направилась к своей хижине.

Дойдя до дверей своего жилища, она обернулась в нашу сторону, и все мы преклонились перед ней, как один человек, затем тронулись в путь. Потом она еще раза два или три сделала нам прощальный знак рукой, и каждый раз наши стражи заставляли нас преклоняться до земли ей в ответ.

Затем я видел, как Уина поднялась на холм, куда обыкновенно ходила поклоняться солнцу, и оттуда в последний раз помахала нам рукой и рухнула на землю, как подкошенная, а немного погодя поднялась и, по-видимому, принялась возносить свои моления за меня ли, за себя ли, как знать?

Мы шли на северо-запад, и на этот раз наша стража обращалась с нами с величайшим почтением; ежедневно мы отдыхали во время пути с 10 и до 4-х часов пополудни, не считая ночи, которая, впрочем, у нас была довольно короткая, так как добрую половину ночи мы продолжали идти. Впрочем, идти ночью было гораздо легче и приятнее, не говоря уже о том, что за время нашего пребывания в этой стране все мы успели освоиться с местным климатом и местными условиями.

Пищевых припасов у нас на этот раз также было вволю, так как нас снабжали всем необходимым во всех попутных деревушках; кроме того, наш эскорт добывал в лесу сколько угодно всякого мяса и дичи, так как каждый из этих людей был прирожденный охотник, и у каждого был лук и стрелы. Все было бы прекрасно, если бы только нас не тревожила неизвестность относительно того, куда нас ведут, чего нам никак не удавалось узнать от наших спутников или, вернее, провожатых. Я почти постоянно думал о Уине и минутами раскаивался в том, что не остался с нею, опасаясь попасть в несравненно худшее рабство. Но при воспоминании о страшном дьявольском взгляде старого короля опять начинал думать, что так, как я поступил, было, пожалуй, лучше для нас обоих. Но за то теперь, когда судьба разлучила меня с моей прекрасной госпожой, я не мог не думать о ней, о ее милом, ласковом обращении со мной, ее чистой, детской привязанности ко мне, и как это ни странно, но я чувствовал, что и я люблю эту молодую женщину настоящей глубокой любовью, хотя она и чернокожая, люблю, так как не в силах не любить ее.

Но вот наши путеводители объявили, что теперь нам предстоит пройти несколько миль владениями другого короля, и что они не могут ручаться, как нас встретят здесь. Впрочем, это вскоре стало всем нам ясно, так как мы увидели позади себя отряд других негров, которые следовали за нами шаг в шаг, хотя и не нападали. Немного спустя другой, более многочисленный отряд преградил нам путь, и мы увидели себя окруженными. Тогда начальник нашего отряда приказал готовиться к бою. Нас он также вооружил крепкими копьями, так как это было единственное оружие, которым мы умели достаточно ловко владеть, и просил биться с общим врагом. Наш отряд был куда малочисленнее неприятельского, но зато у нас были все только отборные воины. Мы, белые, держались в кучке, порешив между собой защищаться до последней крайности, если на нас нападут, но не вмешиваться в битву без особой надобности.

Битва или, вернее, стычка произошла тут же в лесу без всяких предварительных приготовлений. Все кинулись врассыпную и, прячась за стволами деревьев, принялись пускать свои стрелы друг в друга, не принося никому серьезного урона. Но по прошествии некоторого времени они схватились врукопашную, и так как начальник нашего отряда убил начальника неприятельского отряда, то неприятель отступил как раз в тот момент, когда небольшой свежий отряд их устремился на нас, белых. Однако, видя, что мы намерены защищаться и не сдадимся без боя, а также, что люди нашего отряда спешат к нам на помощь, новый отряд, не вступая в бой, повернул назад и принял участие в общем бегстве. Тем не менее в наших руках осталось несколько человек раненых и пленных. Большинство из них были ранены птичьими стрелами, но так как бородки этих стрел изогнуты в виде французской буквы S, то извлечение их крайне болезненно. Я заметил, что единственным лечением ран являлась какая-то трава, которую они предварительно жевали, затем накладывали на раны; если же была повреждена кость, то рана считалась смертельной.

Теперь мы продолжали путь на восток, чтобы вновь вступить во владения нашего короля. Пленных и раненых мы оставили в ближайшей деревне, где получили еще подкрепление. Мы дали крюка, чтобы избежать встреч с этим враждебным племенем, и продолжали свой путь спокойно и без помех. На восьмые сутки, когда мы сделали привал, чтобы отдохнуть, один из наших воинов, взобравшийся раньше нас на пригорок, стал кричать и махать нам рукой. Мы побежали к нему и, очутившись на вершине холма, с неописуемой радостью увидали британский флаг на Сенегальском порте по ту сторону реки. Теперь мы поняли, что тем или иным способом наши соотечественники разыскали нас и потребовали нашего возвращения за известный выкуп. Так оно и оказалось; губернатор наш, узнав, что мы находимся в плену у короля этого племени, предложил ему приличный выкуп за нас, и король согласился вернуть нам свободу. Впоследствии мне удалось узнать, что король оценил нас по пятидесяти шести шиллингов с человека. Губернатор принял нас чрезвычайно ласково, затем отправил на наше судно, которое с полным грузом стояло на рейде, готовясь на другой день выйти в море. На судне нас встретили товарищи и сослуживцы, как воскресших из мертвых, так как считали нас давно погибшими.

На другой день мы снялись с якоря и после вполне благополучного плавания вернулись в Ливерпуль.

ГЛАВА VIII

Ливерпульские дамы чрезвычайно любезны ко мне. — Меня представляют капитану Левии. — Снова отплываю в Сенегал. — Узнаю о заговоре относительно захвата судна, но нахожу возможность предотвратить его. — Меня благодарит и вознаграждает судовладелец. — Предпринимаю поездку в Лондон с капитаном Левии. — Попутно нас задерживают разбойники с большой дороги. — Заезжаем в таверну. — Разгульная, городская жизнь. — Переезжаем в уютный пансион для приезжающих. — Сталкиваемся с правительственным сыщиком. — Возвращаемся в Ливерпуль.

Так как наш капитан прекрасно отрекомендовал меня как образцового и весьма полезного офицера, кроме того, я и раньше был на хорошем счету у судовладельца, то по возвращении моем из Сенегала я был принят чрезвычайно хорошо и с несравненно большим вниманием, чем бы подобало молодому человеку в моем чине и моем возрасте; мне тогда было всего двадцать три года.

Мой плен у негров и рассказ о моих приключениях также возбуждали большой интерес. Сначала меня много расспрашивали об этом ливерпульские джентльмены, затем и одна дама, супруга одного крупного коммерсанта, слышавшая от мужа кое-что о моих приключениях и заинтересовавшаяся ими. Убедившись, что я довольно приличный и довольно воспитанный молодой человек, с манерами более изысканными, чем у большинства моих товарищей и сослуживцев, она решилась пригласить меня к себе на вечер, чтобы я развлек и позабавил ее друзей рассказами о моих приключениях. Все эти дамы особенно интересовались негритянской королевой Уиной, расспрашивали о самых мельчайших подробностях ее внешности, ее наряда и убора, и всячески старались угадать и уловить, было ли между мной и ею что-нибудь похожее на интригу. Они лукаво грозили мне розовыми пальчиками, когда я торжественно уверял, что ничего подобного не было, а две или три из них ласками и хитрыми уловками пробовали заманить меня в какой-нибудь дальний уголок и там старались выпытать у меня признание в том, что, по их мнению, было истиной, хотя я все время упорно отрицал их предположения.

Когда им, наконец, надоело расспрашивать меня о негритянской королеве, они принялись расспрашивать меня обо мне самом, и каким это образом я оказался не таким неуклюжим медведем, как остальные моряки дальнего плавания. На это я не мог ничего ответить, как только то, что в детстве я получил более тщательное воспитание; тогда они пожелали узнать, кто были мои родители, какое они занимали общественное положение, какого были происхождения и воспитания. Но не желая выдать своих семейных тайн совершенно посторонним людям, не желая говорить им о причинах, побудивших меня избрать столь скромное положение в жизни, я старался обойти все эти вопросы молчанием или отвечал уклончиво. Но это, по-видимому, только еще больше заинтересовало милых дам и усилило их расположение ко мне. В результате я получил очень много приглашений от этого избранного общества, невзирая даже на то, что мой скромный наряд моряка весьма мало соответствовал роскоши шелковых и бархатных камзолов и напудренных париков, украшавших в этих гостиных остальных кавалеров, как старых, так и молодых, ни атласным платьям с фижмами и фолбарами, оттенявшим прелести этих милых дам.

Сначала это не особенно меня радовало, но когда я постепенно освоился, то мне стало нравиться это общество. Вместе с тем явилась и новая забота — мое платье! Я стал стесняться своего костюма, особенно, когда замечал, что местные франты подносили лорнеты к глазам и принимались рассматривать меня, словно какое-то чудище. Однако, чувствуя за собой поддержку со стороны прекрасного пола, я находил в себе смелость пренебрегать мнением франтов. А дамы уверяли, что я прелестен в этом костюме, и были со мной чрезвычайно милы и любезны; одна пышная молодая особа, очень кокетливая, даже сказала мне, когда мы рядом стояли в глубокой нише окна, выходившего на море: «Раз вы умеете быть так скрытны по отношению к тому, что было между вами и маленькой негритянской королевой, то вы, конечно, можете рассчитывать на расположение многих здешних дам, которые умеют ценить в мужчине такую редкую скромность, особенно, если ею обладает такой привлекательный и интересный человек.» Но меня эта льстивая похвала не прельстила: у меня всегда почему-то стояла перед глазами та свирепая француженка, с виду такая же красивая, привлекательная, ласковая и в то же время такая жестокая, — и ее образ вызывал во мне неприятное чувство ко всем европейским дамам.

Мое вступление в избранное общество не осталось без последствий для меня; невольно я стал более тщательно относиться к своему туалету, более осмотрителен в своих словах и действиях, в своих манерах и выражениях, и все свои небольшие доходы тратил главным образом на украшение своей особы. В те годы существовало только два типа костюмов для моряков: костюм моряков северных морей и костюм моряков южных морей, приспособленные каждый к соответствующим климатическим условиям тех широт, в каких им приходилось преимущественно плавать.

Первый вид морской одежды состоял из синей грубого сукна куртки, такого же жилета и коротеньких брючек из того же материала; поверх синей куртки надевалась еще просторная парусинная рубашка или блуза; толстые шерстяные чулки и тяжелые башмаки с металлическими пряжками довершали костюм; головной убор состоял преимущественно из кожаной или клеенчатой шляпы с небольшими полями.

Второй вид костюма заключался в легкой синей коротенькой курточке со светлыми металлическими пуговицами и длинных белых полотняных брюках; мягкий красный пояс шерстяной или шелковый широкой полосой опоясывался вокруг талии; легкие туфли из лакированной кожи с пряжками и маленькая расшитая на одном углу мягкая круглая безкозырка-шапочка довершали этот костюм; в торжественных же случаях эту шапочку или фуражечку заменяла шляпа-треуголка с плюмажем.

Я носил костюм моряков южных морей, так как постоянно плавал в южных широтах. Так как волосы у меня были густые и красиво вились от природы, то я не прикрывал их по тогдашней моде париком, хотя пудренные парики были в большой чести у тогдашних моряков. Взамен парика я носил серьги, что тоже было в обычае у наших моряков.

Мало-помалу я становился все более франтоватым и изысканным светским человеком и всецело отдался веселому и милому обществу, в котором вращался.

Пока наше судно разгружалось и затем снова грузилось для предстоящего плавания, прошло целых два месяца. Я еще находился в Ливерпуле, когда туда пришло большое каперское судно, принадлежавшее тому же судовладельцу, как и наше. Это судно привело четыре весьма ценных приза. На другой день после его прибытия наш судовладелец пригласил меня к себе на обед, где я должен был встретиться и познакомиться с капитаном этого каперского судна. Это был человек, совершенно не похожий на нашего командира, капитана Витсералля, маленького, толстенького, коренастого человека с красным, обветренным лицом и грубоватыми, угловатыми манерами; вновь прибывший капитан был, наоборот, строен, миниатюрного сложения, смуглый, с черными, как уголь, глазами и волосами, красивый и изящный молодой человек, лет двадцати шести, не более. Я склонен был назвать его очень красивым жидком, и, как я узнал впоследствии, он действительно принадлежал к еврейской расе по происхождению, хотя не могу сказать, чтобы он в чем-нибудь придерживался обычаев или обрядов своего народа. Он был прекрасно одет, имел слегка напудренные волосы, стройный стан красиво облегал обшитый галунами жилет и богато изукрашенный ими камзол тончайшего сукна, красиво перетянутый мягким голубым шарфом. Пара небольших пистолетов с богатой серебряной насечкой и щегольский кинжал были засунуты за пояс, а сбоку болтался изящный кортик. На пальцах у него сверкали перстни с крупными бриллиантами; кроме того, в руках была небольшая трость с драгоценным набалдашником.

Я никогда еще не встречал столь элегантного, изящного и очаровательного господина и скорее принял его за одного из джентльменов, командующих королевскими судами, чем за капитана ливерпульского каперского судна. Говорил он хорошо, бойко, красноречиво и таким решительным командирским тоном, постоянно захватывая в разговоре первенствующую роль, что было даже, пожалуй, и не совсем удобно ввиду того, что все же он был здесь не первое лицо. В продолжение вечера наш судовладелец успел сообщить мне, что этот господин, выдающийся моряк и очень удачливый офицер, необычайно смелый и отважный, и что он зарабатывал громадные деньги, которые растрачивал так же быстро, как и наживал.

Этот господин, именовавшийся капитаном Левин[4], мне чрезвычайно понравился, и так как и он со своей стороны не пренебрегал моим обществом, то вскоре мы с ним очень сошлись, но к этому времени мое судно стало уже готовиться к отплытию. Я был назначен старшим помощником, что меня очень радовало.

Мы вышли в море с прекрасным, но весьма легким грузом, и первая часть нашего плавания не ознаменовалась ничем особенным. Торговали мы весьма удачно по всему побережью и, наконец, пришли в Сенегал, где рассчитывали сбыть остальную часть нашего груза. Это нам удалось и, совершив прекрасный обмен, хотя и далеко не столь прибыльный, как на побережье, что мы, впрочем, и не могли ожидать здесь, в городе, мы стали думать о возвращении в Англию. Капитан был очень весел, так как знал, что владелец судна и груза будет им доволен; кроме того, он имел долю в грузе, и потому прибыль распространялась и на него.

Мы только что приняли последнюю партию слоновой кости из губернаторских складов, и теперь нам оставалось только позаботиться о припасах и забрать побольше воды на обратный путь, когда случилось нечто, о чем я должен непременно вам рассказать.

Экипаж наш состоял из капитана и меня, его старшего помощника и двенадцати человек команды; четверо из них были те самые люди, которые одновременно со мной были забраны в плен неграми и потом выкуплены, как и я. Эти четверо были мне чрезвычайно преданы и любили меня, вероятно, главным образом за то, что я в бытность мою рабом королевы Уины всячески старался скрасить их жизнь и лишним лакомым куском, и всякими поблажками.

Младший помощник и остальные восемь человек матросов присоединились к нам в Ливерпуле. Все они были рослые, видные парни, но, как потом оказалось, слабохарактерные и безвольные. Но в этом мы убедились лишь впоследствии, когда мы уже вышли из порта. Одновременно с нами стоял на якоре в Сенегале низкий, окрашенный в черный цвет, невзрачный бриг, занимавшийся торговлей невольниками. Мы прибыли в порт вместе, и капитан брига был крайне удивлен и поражен этим обстоятельством, так как его судно считалось чрезвычайно быстроходным, а мы тем не менее побили его в быстроте во всех отношениях. Наше судно было самое быстроходное из всех ливерпульских судов, что было признано всеми. Экипаж на невольничьем судне был многочисленный, и такого сборища свирепых, кровожадных парней, как эти, я еще никогда не видывал.

Я стал замечать, что их шлюпка постоянно стоит под нашим бортом, и что эти подозрительные ребята втерлись в дружбу к тем восьми человекам, которых мы приняли в Ливерпуле, с остальными же они как будто не желали сходиться и даже избегали всякого с ними сближения. Все это возбудило мои подозрения, но я ничего не сказал; тем не менее стал зорко следить за ними. Однажды в дообеденное время, спускаясь по лесенке в кают-компанию, я услыхал, что один из наших людей переговаривался с кем-то за бортом; в следующий момент до моего слуха донесся голос одного из парней с невольничьего судна: «Сегодня в восемь часов вечера мы явимся к вам и уладим все дело». Затем шлюпка отчалила и направилась к бригу.

Капитан наш имел привычку каждый вечер уезжать на берег выпить стаканчик другой сангари и выкурить сигару с губернатором, и весьма часто я отправлялся вместе с ним и оставлял судно на ответственности младшего помощника. В этот вечер я также намеревался поехать с капитаном и еще утром сообщил о своем намерении младшему помощнику, но после того, что услышал, решил остаться и за час до заката солнца стал жаловаться на головную боль и недомогание и расположился в кресле под навесом, в задней части квартердека. Когда капитан вышел наверх и, подойдя ко мне, осведомился, готов ли я, то вместо ответа я приложил руку ко лбу и сделал страдальческую мину. Полагая, что у меня начинается приступ местной лихорадки, капитан очень встревожился и, подозвав младшего помощника, приказал ему помочь мне сойти в кают-компанию, потом, лично проводив меня вниз и уложив на одном из диванов, капитан сел в ожидавшую его шлюпку и поехал на берег. На капитанском катере гребцами были те четверо матросов, которые были вместе со мной в плену у негров, так как этим людям капитан доверял больше, чем остальным, и не боялся оставлять их на берегу, другие же тотчас же, пользуясь своей относительной свободой на берегу и отсутствием строгого начальства, напивались пьяные в ближайшем кабаке и начинали буянить и бесчинствовать. Я пролежал на диване вплоть до восьми часов, затем неслышно пробрался вверх по лесенке кают-компании и, выглянув из люка, посмотрел, кто был на палубе.

Вся команда была внизу, люди ужинали, а так как я уже раньше заприметил, что они всегда совещались на носу, то и прошел туда, никем не замеченный, я спрятался за спущенным парусом, над починкой которого люди работали в этот день. Отсюда я мог слышать все, что делалось и говорилось как здесь, на носовой палубе, так и там, внизу, в помещении команды. Минут десять спустя я услыхал, что к нашему борту пристала шлюпка; и вслед за этим взобрались на палубы люди с невольничьего судна.

— Все благополучно? — спросил один из них.

— Да! — ответил наш младший помощник. — Шкипер[5] уехал на берег, а старший помощник лежит внизу, его схватила лихорадка.

— Тем лучше, — продолжал его собеседник, — одним меньше! Лишней возни не будет… А теперь, ребятушки, к делу! Надо все решить сегодня же, чтобы нас больше не видели вместе до того времени, когда настанет минута действовать!

И они стали совещаться; из их слов я узнал, что было решено атаковать наше судно и захватить его, как только мы выйдем из залива и из-под прикрытия фортовых батарей. Однако и младший помощник, и наши восемь матросов должны были сделать вид, что сопротивляются атакующим до тех пор, пока они не будут загнаны вниз; тогда уже они присоединятся к ним. Капитана, меня и отсутствующих четверых матросов решено было убить и таким образом завладеть судном. Затем приступили к обсуждению, что делать с грузом; груз у нас был очень ценный, и они обсуждали, каким образом поделить деньги, полученные при продаже груза. Далее они стали обсуждать, кого избрать начальством, имея в виду превратить судно в пирата. Кроме того, я узнал, что условлено было овладеть и невольничьим судном, предательски убив капитана и всех тех, кто не являлся их единомышленниками, затем взорвать эту старую, ни к чему не пригодную галошу.

Совещание это завершилось торжественной клятвой строжайшей тайны, после чего люди с невольничьего судна сели на свою шлюпку и вернулись восвояси, а наши, пробыв еще с четверть часа на палубе, ушли к себе вниз и завалились на свои койки.

Как только все кругом опустело, я осторожно выбрался из-под паруса и, крадучись, возвратился на диван кают-компании, куда меня уложили капитан и младший помощник. Едва успел я улечься, как ко мне заглянул младший помощник и любезно осведомился, не нужно ли мне что-нибудь. Я ответил отрицательно и добавил, что чувствую себя очень плохо и желал бы только поскорее уснуть, затем спросил, вернулся ли капитан. Он сказал, что капитан еще не вернулся, и, пожелав спокойной ночи, удалился. Оставшись один, я стал раздумывать о том, как мне быть и что делать. Капитан, как мне было известно, был человек боязливый, и сообщить ему о том, что мне было известно, было опасно; можно было сказать с уверенностью, что узнав о заговоре, он будет так держать себя с командой, что заговорщики сразу поймут об открытии их плана; что касается моих четверых сотоварищей по плену, то я знал, что на них могу вполне положиться, и потому, не задумываясь, сообщил им о том, что мне посчастливилось узнать. На судне у нас не имелось никаких средств к самообороне; единственная пушка, установленная на носу, с грехом пополам годилась для салютов и сигналов, т. е. для холостых выстрелов, но я знал, что если зарядить ее картечью или шрапнелью, то она разлетится в куски при первом же выстреле. Правда, у нас были мушкеты и тесаки, но что можно было сделать с этим оружием против столь многочисленного врага, да еще когда две трети нашего экипажа были на их стороне?! Понятно, что они должны были осилить нас в несколько минут.

Я ни минуты не сомневался, что экипаж невольничьего судна намеревался овладеть своим судном прежде, чем атаковать наше, так как их капитан не дал бы своего согласия на такое дело. При ветре мы, конечно, могли бы уйти от брига, но в заливе было почти постоянное затишье, и, только выйдя далеко в открытое море, можно было рассчитывать пустить в дело все паруса; но негодяи, конечно, воспользуются тем временем, когда наше судно будет медленно подвигаться вперед по сонным водам залива и когда шлюпки без труда в состоянии будут догнать его. Невольничье судно заявило о своем намерении уйти из Сенегала, чтобы в другом месте пополнить свой груз, — и если бы оно снялось с якоря одновременно, то это не вызвало бы ни малейшего подозрения. Обратиться за защитой к губернатору было бы совершенно бесполезно, так как он решительно не мог помочь нам с той минуты, как мы выйдем за пределы гавани. Напротив, в случае, если бы негодяям стало известно, что мы сделали на них заявление, они, вероятно, только поспешили бы осуществить свое намерение и привели бы его в исполнение прежде, чем мы снимемся с якоря, рассчитывая на то, что выстрелы с фортов не долетят до нас.

Таким образом, нам оставалось действовать только хитростью. Предположив даже, что нам удалось бы уйти от брига, все же наше положение оставалось не из завидных: заговорщики на нашем судне были вдвое многочисленнее нас; и даже в том случае, если бы капитан наш мог быть на что-нибудь пригоден во время схватки, и тогда нас было бы всего шесть человек против десяти рослых, здоровых парней, которым не было расчета сдаваться и отступать от раз начатого дела.

Всю ночь я провел без сна, обдумывая, как лучше поступить в данном случае, и, наконец, решил. На следующее утро я вышел на палубу, жалуясь на нездоровье, но заявив, что лихорадка у меня прошла. В это время отправляли баркас на берег за запасами пресной воды, и я постарался, чтобы на баркас отправился младший помощник и его восемь единомышленников. Как только они отчалили от борта, я подозвал оставшихся четверых матросов и сказал им, что я вчера слышал. Они были крайне удивлены, так как никто из них не имел ни малейшего подозрения, что на судне происходит что-нибудь подобное. Я сообщил им свои планы, и они обещали мне всеми силами содействовать мне; и действительно, все они были люди верные и отважные настолько, что, потребуй я того, они тотчас же сделали бы попытку осилить младшего помощника и восьмерых бунтарей и ночью уйти в море. Но я не хотел допустить этого, сознавая, что это было слишком рискованно. Эти люди были также того мнения, что капитану сообщать о заговоре было бесполезно, и что нам следовало постараться избавиться от заговорщиков чем скорее, тем лучше, затем привести наше судно в порт, как сумеем. Но как это сделать, вот в чем заключалась главная задача! Одно было достоверно, а именно, что следовало выйти из залива в эту же ночь, иначе будет поздно.

У нас была среда, а мы должны были по распоряжению капитана уйти в четверг; об этом было известно всему экипажу, а также и экипажу невольничьего брига. К счастью, по ночам дул легкий ветерок, и ночи в эту пору были темные; раньше трех часов утра луна не всходила, а до того времени мы могли успеть выйти в открытое море и тогда могли бы посмеяться над бригом, так как наше судно было куда быстроходнее.

Между тем возвратился баркас, и команда села обедать. Капитан получил приглашение отобедать в этот день у губернатора; я был также отозван к нему. Это должен был быть наш прощальный обед, так как на другой день решено было уйти из Сенегала на рассвете. Я долго обдумывал, каким образом нам избавиться от младшего помощника и заговорщиков и, наконец, решил ехать к губернатору и поговорить с ним. То, что губернатору станут известны намерения бунтарей, не могло повредить нам, но я рассчитывал, что он одобрит мой план и поможет мне осуществить его. Высадившись на берег, я сообщил о своем намерении моим четверым матросам, и они остались очень довольны моим планом. После обеда я улучил минутку, когда капитан за чашкой кофе погрузился в чтение недавно полученной газеты, и, отозвав губернатора в сторону, попросил его уделить мне несколько минут. Сообщив ему о заговоре и доказав бесполезность сообщать об этом капитану ранее, чем все будет улажено, я предложил на его усмотрение мой план, который он, не задумываясь, одобрил. Капитана мы застали все еще за чтением газеты; по-видимому, он не заметил даже нашего отсутствия. Подойдя к нему, губернатор сказал, что желал бы переправить в Англию порядочное количество золотого песку и других драгоценных предметов и желал бы сделать это теперь же, если капитан согласится принять эти предметы на свое судно, но при этом он добавил, что не желал бы делать это открыто, чтобы местные жители не стали говорить, что он торгует. Поэтому он просит капитана прислать баркас и людей с судна, когда уже стемнеет; смелые люди нагрузят все на баркас и доставят на судно вместе с накладной, в которой будет обозначено, кому получить посылаемое по прибытии в Ливерпуль. Капитан, конечно, на все согласился с величайшей готовностью, и вскоре мы распростились с милым губернатором и еще засветло возвратились к себе.

Пробыв некоторое время на палубе, я послал за младшим помощником и конфиденциально сообщил ему о намерении губернатора отправить весьма значительное количество золотого песка и других ценных вещей с нашим судном и что ему придется отправиться на баркасе на берег за этими товарами, когда стемнеет; я предупредил его, чтобы он был в высшей степени осмотрителен, так как губернатор отправляет золота на громадную сумму. Я знал, что эти сведения будут ему особенно приятны ввиду того, что это увеличивало его долю наживы при дележе грабежа после захвата судна. Кроме того, я сказал ему, что так как мы должны сняться с якоря на рассвете, то им не следует мешкать на берегу.

Часов в восемь вечера баркас с восемью матросами под начальством младшего помощника отправился на берег. Губернатор обещал мне задержать их всех, напоить допьяна и не отпускать до тех пор, пока мы не успеем сняться с якоря и выйти из гавани. Едва только баркас успел отойти достаточно далеко, чтобы ничего не было видно и слышно, мы молча стали готовиться к поднятию якоря. Капитан сошел вниз, но еще не ложился спать. Я пошел к нему и сказал, что не лягу до тех пор, пока не вернется баркас, и что я за всем присмотрю и обо всем позабочусь сам, а теперь приготовлю все, что нужно, чтобы поутру мы без хлопот могли сняться с якоря. Поэтому он может спокойно ложиться, а на рассвете я его разбужу. Капитан охотно согласился на мое предложение, и спустя полчаса я заметил, что он загасил у себя свечу и, вероятно, уже спал.

Так как было настолько темно, что мы с палубы не могли видеть брига, стоявшего на якоре всего в каких-нибудь трех кабельтовых от нас, то справедливо было предполагать, что и с брига нас не было видно. Обнадеженный этим обстоятельством, я прошел на нос и спустил в море якорный канат, стараясь сделать это по возможности совершенно беззвучно. Одновременно я послал людей распускать паруса. Дул легкий ветер, который мог гнать нас со скоростью двух узлов, и мы знали, что ветер должен был постепенно крепчать к рассвету, что было весьма утешительно для нас.

После получасовой молчаливой и беззвучной работы мы, несмотря на недостаточность людей, снялись с якоря и подняли паруса. Можете себе представить, как мы были довольны тем, что так хорошо управились со всеми маневрами, не переставая ни на минуту зорко следить за тем, не были ли замечены с брига и все ли там по-прежнему погружено в сон, и нет ли за нами погони. Под страхом этой погони мы оставались вплоть до рассвета, когда ветер стал свежий, и мы, наконец, почувствовали, что теперь нам нечего больше опасаться. Когда рассвело, мы увидели, что отошли на пять или шесть лиг, т. е. 15 или 18 морских миль от места нашей стоянки, и не могли видеть малых мачт брига, который, судя по верхушке грот-мачты, все еще стоял на своем прежнем месте.

Уверенный теперь в том, что мы вне опасности, я спустился вниз в каюту капитана, которого застал еще в постели, и сообщил ему обо всем происшедшем. Он выслушал меня, как во сне, не сказав ни слова, потом вздумал было выражать неудовольствие, почему я раньше ничего не сказал ему, но я сумел успокоить его.

После этого мы на всех парусах пошли по направлению к Англии. Быстро совершив это плавание, во все время которого я и матросы днем и ночью оставались на палубе, не зная ни сна ни отдыха, мы, наконец, благополучно прибыли в Ливерпуль, усталые и измученные, но спокойные и счастливые тем, что нам удалось спасти и груз, и судно, и свои собственные жизни. Капитан не преминул донести обо всем случившемся судовладельцу, который поспешил высказать свою благодарность и мне, и экипажу и в доказательство своей признательности тотчас же наградил меня 50 гинеями, а матросам выдал сверх причитающегося им жалования по 10 гиней каждому.

Судно наше вскоре было разгружено, и я на время стал свободен от службы. Капитан Левин также только что вернулся со своим судном из плавания и теперь стоял в порту. Как и в тот раз, и теперь он взял богатый приз и был весел и беспечен, по обыкновению. Меня он встретил в высшей степени дружественно и попросил рассказать ему подробно о случившемся в Сенегале, так как в общих чертах он уже знал об этом от нашего судовладельца. Когда я кончил свой рассказ, он весело воскликнул:

— Вы именно такой человек, каких я особенно люблю! Мне как раз нужен старший лейтенант, и я желал бы иметь именно такого, как вы!

На это я возразил, что не имею особенной охоты плавать на каперском судне, как плавал раньше.

— Превосходно! — воскликнул мой приятель. — Я сам люблю честный бой и от всей души ненавижу каперство или, вернее, буканьерство! Впрочем, мы поговорим с вами об этом в другой раз. Теперь я собираюсь ехать в Лондон. Поедемте-ка вместе: там можно вволю повеселиться. О деньгах не беспокойтесь: у меня хватить на обоих.

И как я ни отказывался, он уговорил меня.

Но нужно было сначала сходить к судовладельцу. Тот, узнав о желании Левин иметь меня своим помощником, сообщил, что имеет в виду дать мне самостоятельное командование одним судном, только что снаряженным.

Мне оставалось только поблагодарить хозяина за доверие, а добрый Левин заявил, что в таком случае он сам отказывается от своей мысли — иметь меня своим помощником, и только просил хозяина, если судно будет капером, идти в путешествие вместе со мною. Но судовладелец сообщил, что назначение судна еще не выяснено окончательно.

Вскоре после этого, после недолгих сборов и моей полной экипировки в костюм капитана, мы отправились в путь.

На рассвете дня отбытия я увидел у своего крыльца двух превосходных, сытых, породистых коней; один из них предназначался для капитана Левин, другой для меня. Нас сопровождали двое слуг из экипажа Левин, оба рослые, сильные и здоровые парни свирепого вида, вооруженные с головы до ног и ехавшие позади нас с нашими чемоданами на прекрасных, сильных лошадях. Чемодан капитана Левин, нагруженный до половины золотом, был чрезвычайно тяжел, мой же был легче перышка в сравнении с ним. В продолжение трех суток мы ехали вполне благополучно без особых приключений, делая около тридцати миль в день, а на ночь останавливаясь в попутных гостиницах. На четвертый день нам пришлось пустить в ход наше оружие при встрече с какими-то пятью незнакомцами в черных масках. Но мы одного убили, другой упал, задавленный убитою нами лошадью, остальные ускакали…

Никаких других приключений не случилось с нами во время дальнейшего нашего пути; по прибытии в Лондон мы направили своих коней к модной гостинице близ церкви св. Павла и заняли в ней две прекрасные комнаты. Капитана Левин здесь все знали, а потому мы были встречены с распростертыми объятиями и чрезвычайной предупредительностью.

Гостиница эта пользовалась громкой известностью и посещалась преимущественно веселящимся, богатым обществом того времени. В самом непродолжительном времени я, сам не зная, как это случилось, оказался на дружеской ноге с целой компанией золотой молодежи, сорившей деньгами направо и налево. У меня целыми днями трещала голова от излишеств в продолжение ночи, а во время наших шумных странствий по загородным садам и другим веселым местам постоянно возникали ссоры и стычки, во время которых никогда не обходилось без жестоких побоищ.

После двух недель подобного времяпрепровождения я стал тяготиться ими и однажды поутру, перевязывая сабельную рану, полученную капитаном Левин во время ночной драки, сообщал ему об этом.

Капитан согласился со мною, и мы поспешили покинуть гостиницу; иначе нам бы не отделаться от окружавшей нас компании кутил.

На другой день мы переехали в две прекрасные комнаты на другом конце города, оставив в гостинице наших слуг и лошадей. Столовались мы вместе с хозяевами, людьми скромными, приличными, семейными, и так как, кроме нас, с ними столовались еще и другие их жильцы, то мы очутились в очень приятном обществе, тем более что здесь было много дам и девиц.

В первый же день нашего приезда, когда мы сели за стол, моим соседом оказался весьма обходительный молодой человек, несколько изысканно франтоватый и, по-видимому, весьма занятый своей наружностью. Он оказался весьма любезным и словоохотливым и прежде, чем обед пришел к концу, рассказал мне историю многих из присутствующих за столом гостей.

— Кто эта дама в голубом корсаже? — спросил я.

— Вы, конечно, говорите о той, которая покрасивее той, у которой мушка под глазом? Не так ли? — заметил мой собеседник. — Это молодая вдова; она только недавно схоронила своего шестидесятилетнего супруга, за которого ее насильно выдали родители. Хотя старик был богат, как Крез, он тем не менее остался настолько недоволен поведением этой молодой особы, что завещал все свое состояние кому-то на стороне, а ее оставил без гроша. Но это никому не известно, и она тщательно скрывает это от всех, мечтая выйти вторично замуж, на этот раз по своему вкусу. И это ей удастся, если ее капиталов, которые, между нами говоря, невелики, хватит еще на некоторое время. Вообразите, что я сам чуть было не попался, но будучи близок с одним ее кузеном, который ее ненавидит, я узнал всю правду. Она все еще продолжает держать лошадей и экипажи и вообще ведет образ жизни богатой женщины, не стесняющейся в расходах, но я знаю, что она продает свои бриллианты и носит поддельные камни. А вон та скромная незаметная особа подле нее, — у нее есть деньги, — но она знает им цену и не расходует ни одного лишнего гроша. Только она желает, чтобы у жениха было ровно столько же, как у нее, и вместо того, чтобы отсылать своих претендентов за решительным словом к родителям, направляет их к своему поверенному, ведущему ее денежные дела. Хотя она и дурнушка, я все-таки пожертвовал бы собою, но она обошлась со мной так, что я не мог продолжать своих ухаживаний…

— А кто этот благообразный седой господин? — осведомился я.

— В сущности, никто хорошенько не знает, кто он такой, но я имею основание предполагать, — и мой собеседник понизил голос до полушепота, — что это католический ксендз или, быть может, иезуит, во всяком случае — сторонник дома Стюартов, и мне достоверно известно, что за ним следят правительственные шпионы. Надо сказать, что весной этого года страна была взволнована высадкой на берег Англии претендента на английский престол и его успехами на первых порах, а затем прибытием герцога Кумберландского, возвратившегося из Нидерландов и двинувшегося в Шотландию.

— А слышно что-нибудь о движении войск в Шотландии? — спросил я.

— Я слышал, будто претендент отказался от дальнейшей осады Форт-Виллиама, но вот и все; насколько этот слух верен, сказать трудно. Но вы, военные люди, вы непременно нуждаетесь в войне; вы непременно хотите воевать за тех или за других! — небрежно добавил мой собеседник.

— Что касается настоящих воюющих сторон, то мне кажется совершенно безразличным, за кого драться, — проговорил я, — ведь в данном случае претензии обеих сторон одинаково законны, и тут играет роль уж не вопрос справедливости, а просто вопрос личного взгляда или симпатий.

— Неужели? — спросил мой сосед. — Ну, а вы лично на какую сторону склоняетесь?

— Ни на ту, ни на другую! Я считаю, что обе стороны одинаково правы: Стюарты потеряли трон Англии из-за вопроса религии, а Ганноверский дом был призван по той же причине. Сторонники тех и других равно многочисленны в Англии в данное время, и из того, что в данный момент сторонники Ганноверского дома сильнее, еще не следует, что сторонники Стюартов не должны поддерживать своих прав до тех пор, пока у них есть еще хоть какой-нибудь шанс на успех.

— Да, это правда, — согласился мой сосед, — но если бы вам лично пришлось выбирать между теми и другими, кому бы вы отдали предпочтение?

— Я, конечно, стал бы поддерживать протестантскую веру, так как сам протестант, следовательно, имею на то законное основание.

— Да, конечно! Ну, а ваш приятель держится таких же убеждений?

— Право, я никогда не спрашивал его об этом, но думаю, что и он одного со мной мнения.

Счастье было, что я ответил именно так, а не иначе на вопросы моего словоохотливого соседа: я впоследствии узнал, что этот расфранченный, любезный молодой человек был правительственный шпион, выслеживавший недовольных.

Теперь мы стали проводить время гораздо приятнее, чем раньше; мы сопровождали дам в театр, предпринимали компанией прогулки за город, а щедрость, с какой капитан Левин, да и я сорили деньгами, вскоре открыла нам доступ в избранное общество. Когда получилось известие о победе под Кюллодэном, то всюду в Лондоне устраивались большие увеселения, и по этому поводу наш франтоватый молодой человек заметил мне:

— Да, теперь, когда все надежды претендента рухнули, и Ганноверский дом прочно утвердился на престоле, все делают вид, что радуются их торжеству, и прикидываются лояльными, а если бы правда была известна, то многих следовало бы четвертовать как государственных изменников!

А накануне получения известий об этой победе нашего седовласого почтенного господина схватили и отвезли в Тауэр, где он жестоко пострадал как государственный изменник.

Но вот пришло письмо от нашего судовладельца, извещавшее, что присутствие нас с Левин необходимо в Ливерпуле, и нам пришлось распроститься с милым лондонским обществом. К тому же к этому времени неистощимый кошелек капитана Левин начал уже понемногу истощаться. Уезжая из наших комнат, мы особенно трогательно прощались с несколькими пухленькими, аппетитными барыньками и, расплатившись по-княжески с хозяевами, а также и в гостинице, где оставались наши люди и лошади, вскочили на коней и поскакали обратно в Ливерпуль, куда прибыли безо всяких приключений.

ГЛАВА IX

Я назначен командиром «Ястреба» — Получаю предписание принять на борт четырех якобитов, соблюдая при этом строжайшую тайну. — Доставляю их благополучно в Бордо, где высаживаю на берег. — Обедаю у губернатора. — Встречаюсь с вдовой убитого мною французского дворянина. — Второй муж ее наносит мне оскорбление. — Я вызываю его на дуэль. — Спускаюсь вниз по реке и готовлюсь действовать.

Тотчас по приезде в Ливерпуль, едва успев смыть с себя дорожную пыль и грязь, мы с капитаном Левин поспешили к нашему судовладельцу Последний сообщил нам, что все изменения и поправки, указанные капитаном Левин на его судне, большом люгере с вооружением из 14-ти орудий и экипажем в 120 человек, были уже произведены и окончены, и что мое судно также было в полной готовности, и экипаж набран. Но мне все-таки следует самому отправиться на судно и посмотреть, не нужно ли еще что.

Недолго думая, мы с капитаном Левин прямо от судовладельца отправились на верфь, где еще находилось мое судно. Раньше это был испанский коммерческий шунер, который был захвачен капитаном Левин в качестве приза. Он молодецки увел его из-под огня портовых батарей в то время, как это судно стояло на якоре, только что придя в порт; шунер возвратился из Южной Америки с полным грузом меди и кошенили и еще не начинал разгружаться, а потому оказался весьма ценным призом, а так как, кроме того, это было удивительно быстроходное судно, то судовладелец решил снарядить его капером. Это было небольшое судно в 160 тонн, но превосходно построенное; теперь оно было вооружено восемью медными орудиями шестидюймового калибра, четырьмя гаубицами на корме и двумя пушками на гакаборте.

— А у вас превосходное, щегольское маленькое суденышко, друг Эльрингтон! — сказал капитан Левин. — Вам можно позавидовать! Теперь оно станет еще быстроходнее, чем раньше; это не судно, а птица, говорю вам! Ведь тогда оно было перегружено до невозможности, а теперь его груз — сущие пустяки! А сколько у вас будет команды? Говорил вам что-нибудь об этом судохозяин?

— Если не ошибаюсь, он сказал — 54 человека, и, мне кажется, этого совершенно довольно!

— Да, если все это будут хорошие, верные люди… С таким судном можно много сделать! Как видите, сидит оно так неглубоко, что вы свободно войдете туда, куда я никогда не посмел бы даже близко подойти, да и уйти вам легко от любого судна; это тоже не шутка!.. Ну, а теперь отправимся на нашу квартиру, сложим свои вещи и переберемся каждый на свое судно, — добавил капитан Левин, когда мы осмотрели «Ястреба» сверху донизу. — Мы достаточно с вами погуляли, теперь пора и приниматься за дело!

— Я только что хотел предложить вам то же самое, — сказал я, — потому что с совершенно незнакомым мне судном, незнакомыми офицерами и командой мне необходимо как можно лучше ознакомиться еще до отплытия, и чем скорее я вступлю на борт своего корабля, тем лучше: потребуется немало времени прежде, чем каждый будет знать свое место.

— Это слово разумного человека, знающего и понимающего свое дело! — проговорил капитан Левин. — Хотелось бы мне знать, пошлют ли нас вместе или порознь.

— Я могу только выразить надежду, что нас пошлют вместе, так как мне было бы очень полезно многому поучиться у вас, воспользоваться вашим прекрасным опытом и вместе с тем доказать вам, что я не совсем плохой помощник в случае надобности.

Когда я докончил эти слова, мы были уже у дверей нашей квартиры. Капитан Левин, когда им было решено что-нибудь, выполнял задуманное с быстротой молнии; едва переступив порог своей комнаты, он послал человека за барышником, торгующим лошадьми, и в несколько минут покончил с ним торг, продав ему наших лошадей, затем тотчас же уплатил за квартиру и всем своим поставщикам, и к полудню оба мы были уже на своих судах и расположились по-домашнему в своих каютах.

Но прежде чем расстаться, я подошел к капитану Левин и сказал ему:

— Я бы очень хотел, Левин, чтобы вы мне сказали, хотя бы приблизительно, какую сумму я вам должен; возможно, что мне посчастливится, и тогда будет только справедливо вернуть вам эти деньги, хотя я никогда не смогу сосчитаться с вами в вашей доброте и расположении ко мне, которые, поверьте, ценю выше всего!

— Вы хотите знать сумму, — отвечал мой приятель. — Кто же ее считал? Во всяком случае, не я! Но если хотите непременно со мной сосчитаться, то я скажу вам: вот если я на этот раз не возьму никакого приза, а вы заработаете хорошую деньгу, тогда мы снова поживем с вами на славу где-нибудь в веселом местечке, и тогда вы будете расплачиваться и за себя, и за меня! Вот мы и сквитаемся! Но если и мне посчастливится, то, право, я считаю, что ваше милое общество, которым я все время пользовался, с лихвой вознаградило меня за те незначительные расходы, какие я понес из-за вас.

— Вы, право, слишком добры, — сказал я, — но я уверен, что вам и теперь повезет, как всегда, и мне не придется выручать вас!

— Надеюсь! — засмеялся Левин.

Я привел здесь этот разговор для того, чтобы ознакомить читателя с характером капитана Левин и показать, какой достойный человек был моим товарищем.

Потребовалось еще дней десять, чтобы окончательно снарядить в путь мой маленький шунер и снабдить его всем, что я считал нужным.

Когда все было уже готово, хозяин призвал меня к себе и сказал по секрету.

— Капитан Эльрингтон, мне предложена крупная сумма за известную услугу, которую я готов оказать нескольким несчастным. Но это дело требует, в наших же собственных интересах, величайшей тайны. В сущности, вы в этом деле рискуете больше, чем я; тем не менее я надеюсь, что вы не откажетесь исполнить его, иначе я лишусь значительной наживы!

Я уверял хозяина в своей готовности сделать все, что было в моих силах.

— В таком случае, — продолжал судовладелец, понизив голос, — дело вот в чем; четверо якобитов, важнейших членов этой партии, за головы которых назначена крупная награда, жестоко преследуемые со всех сторон, ухитрились бежать сюда, в Ливерпуль, и теперь скрываются здесь у друзей, которые обратились ко мне с просьбой принять беглецов на одно из моих судов и высадить их в определенном французском порту.

— Понимаю, — сказал я, — и с радостью исполню это поручение, если оно будет возложено на меня!

— Благодарю вас, капитан Эльрингтон, — проговорил судовладелец, с чувством пожимая мне руку. — Я и не ожидал от вас иного ответа! На судно капитана Левин я не желал бы поместить этих пассажиров по многим причинам, но ему известно, что он должен уйти отсюда завтра и ждать вас в Холихэде, чтобы далее следовать вместе с вами до тех пор, пока вы не высадите своих пассажиров, после чего я предоставляю вам сговориться между собой и решить с обоюдного согласия, продолжать ли вам плавание вместе или каждому в отдельности.

— Капитану Левин, конечно, будет известно о моих пассажирах? — спросил я.

— Да, конечно! Этот факт должен быть скрыт от других лиц, находящихся на его судне, но не от него лично. Кроме того, я должен сознаться, что у меня есть еще свои частные причины, которые я не желал бы высказывать, по крайней мере теперь. Можете вы выйти в море завтра?

— Хоть сегодня в ночь, если прикажете!..

— Нет, я назначил им завтра в ночь.

— В какое время они явятся на судно?

— Я еще ничего не могу сказать относительно этого теперь; дело в том что правительственные шпионы на горячем следу; говорят, в открытом море стоит военный корабль, готовый при первом подозрении преградить дорогу каждому вышедшему из порта судну. Капитан Левин выйдет завтра утром и, по всем вероятиям, будет подвергнут обыску и осмотру; утверждают, что военное судно страшно быстроходно и в случае надобности будет преследовать всякого, желающего увернуться от осмотра.

— А капитан Левин подчинится этому осмотру?

— Да, он должен будет ему подчиниться, тем более, что я предписал ему строжайше не делать ни малейшей попытки уклониться от обыска и досмотра. — После того, как ему разрешат следовать дальше, он пойдет в Холихэд и ляжет в дрейф — в ожидании вас, затем вы вместе с ним направитесь в тот порт, который вам укажут ваши пассажиры, так как это включено в условия нашего соглашения.

— В таком случае мне следует по возможности увильнуть от королевского сторожевого судна.

— Конечно, если будет возможно, и надеюсь, что это вам удастся: ваше судно столь быстроходно, что уйти от них будет нетрудно! Во всяком случае, помните, что хотя вы должны во что бы то ни стало попытаться проскочить, вы ни в коем случае не должны оказывать явного сопротивления королевскому судну, так как это было бы бесполезно: ваш шунер они расстреляют, и вы все равно не спасетесь и не спасете пассажиров! Теперь мне остается добавить, что я предоставляю вам распространить весть, что капитан Левин уходит завтра в море, а что вы уйдете только через десять дней, не раньше. Кстати, порох у вас уже в крюйт-камере?

— Да, я свез его на судно, как только мы вошли в реку.

— Итак, вы побываете у меня здесь завтра утром, часов около одиннадцати, не раньше.

Простившись с судовладельцем, я направился к пристани, сел в шлюпку и поехал на судно капитана Левин, которое носило название «Стрела». Я застал его на судне, занятого приготовлениями к выходу в море.

— Итак, вы завтра уходите, Левин? — спросил я в присутствии всех толпившихся на палубе людей.

— Да, — отозвался он.

— Желал бы и я уйти вместе с вами, но мне приходится оставаться еще десять дней в порту!

— А я-то надеялся, что мы будем плавать вместе! — с сожалением промолвил капитан Левин. — Но, что делать, приходится покоряться желаниям нашего судовладельца. Вы не сказали мне, что вас удерживает здесь; мне казалось, что вы совершенно готовы к отплытию.

— Я сам так думал, — говорил я, — но сегодня мы увидели, что верхушка грот-мачты треснула, и нам придется заменить ее новой. Я только что от судовладельца и сейчас же должен приступить к работе и все приготовить для перемены нашей мачты. Итак, добрый вам путь и всякого благополучия, на случай, если я не увижусь с вами до вашего ухода!..

Мы пожали друг другу руки, и проворно сбежав по сходне, я сел в ожидавшую меня шлюпку и поехал на свое судно. Едва вступив на палубу, я вызвал наверх всех офицеров и команду и объявил, что мы должны переменить грот-мачту на другую, которая должна быть на три фута длиннее этой и что мы теперь должны усиленно работать, чтобы выйти в море как можно скорее. Поэтому я сказал, что никому из экипажа не могу разрешить съехать на берег до тех пор, пока работа не будет окончена.

Весь день кипела работа; мы спустили все паруса, открепили и сняли тали и ванты и совершенно обнажили грот-мачту, так что все полагали, что мы подойдем к набережной и вынем верхушку мачты. Все люди оставались на судне, уверенные, что на следующий день мы приступим к замене мачты новой. Поутру я выкинул перлинь на набережную, как будто собираясь подтянуться, а в условленное время отправился к судовладельцу и донес ему обо всем, что сделал.

— Но… видите ли, — отвечал он, — вам придется уйти сегодня ночью, как только стемнеет. Когда вы успеете изготовиться к выходу в море? Боюсь, как бы это не задержало вас.

— Я сказал, что как только станет темнеть, я моментально прикажу поставить все на место, и самое позднее через час все будет готово!

— Если так, то вы поступили прекрасно, мистер Эльрингтон, и я от души благодарю вас! Теперь вам остается приехать сюда с вашими матросами, как только вы будете готовы сняться с якоря. Ваши матросы — достаточно четырех — должны будут остаться здесь, у меня в конторе, а те четыре джентльмена, которые должны отплыть вместе с вами, выйдут вместо них, в одежде простых матросов, с чемоданами на спине, под видом ваших матросов, переправляющих на судно ваши вещи, сядут в ваш катер, и вы отойдете немного от берега. На некотором расстоянии вы остановитесь и подождете своих настоящих матросов, которые подъедут и пересядут в ваш катер в том случае, если это не возбудит подозрения; если же береговая стража, заподозрив что-нибудь неладное, задержит ваших людей, то вы уходите как можно скорее к своему судну, рубите якорный канат и уходите в море на всех парусах, держа путь к Холихэду, где вас ожидает капитан Левин. Кстати, скажите, «Стрела» еще в виду?

— Нет, — сказал я, — уже более часа, как она скрылась из виду, а с нашего марса мы видели, что королевское судно пошло по направлению норд-норд-вест.

— Не спускайте с него глаз и заметьте хорошенько, где оно будет при наступлении ночи, — проговорил судовладелец, — так как вам лучше бы не сталкиваться с ним! Ну, теперь, кажется, все…

И мы простились.

Вернувшись на судно, я заявил своим офицерам, что хозяин не велел менять мачту, и нужно восстановить прежний порядок. Как только стало темнеть, я объявил команде, что, вероятно, нас сегодня же или завтра с рассветом пошлют на соединение со «Стрелой», поэтому нужно приготовить судно к отплытию. Вслед затем я велел подать катер, заявив, что еду за окончательными распоряжениями к хозяину; через 1 час я обещал вернуться.

Пристав к пристани, я взял с собой четырех матросов под предлогом перенести на катер еще кое-какие мои вещи и пошел вместе с ними в контору судовладельца. На катере остались трое гребцов, которым я приказал не оставлять катера до тех пор, пока не вернутся другие четверо с моими вещами, и ни под каким предлогом не выходить на берег.

Придя к судовладельцу, я застал в задней комнате четырех джентльменов в одежде простых матросов; не теряя ни минуты времени, они тотчас же взвалили себе на плечи свои чемоданы и тюки и последовали за мной к дверям; своих людей я оставил в конторе. Мы благополучно дошли до катера и, сев в него, направились к судну.

Отъехав на расстояние, на какое можно докинуть камень, я приказал гребцам остановиться и стал поджидать своих людей. Наконец, мы услышали, что они идут к пристани, но вскоре их, по-видимому, остановили какие-то люди и вступили в пререкания. Я понял, что береговая стража начеку, и что вскоре им наша хитрость станет ясна, и потому приказал грести что есть сил к судну.

Тем временем береговая стража, задержавшая моих матросов, добежала до пристани и стала кричать, чтобы мы воротились, но мы не отзывались.

Как только катер подошел к судну, мы поднялись на борт, разрубили якорный канат и подняли паруса. К счастью, было так темно, что наш маневр не мог быть замечен.

Теперь мне оставалось опасаться только встречи с военным судном, крейсировавшим в открытом море, и потому я повсюду расставил людей, наказав зорко наблюдать во всех направлениях, и чуть только что-нибудь покажется на горизонте, тотчас же дать знать.

Мы уже часа четыре как вышли в море и держали курс на Холихэд, как вдруг заметили военное судно совсем близко у себя под ветром. Оно лежало в дрейфе со спущенным гротом, но, по-видимому, заметило нас, потому что подняло паруса и поставило марселя. Я, не теряя ни минуты, стал держать круто к ветру, а военное судно как только получило возможность, повернуло на другой галс и пустилось в погоню за нами, находясь теперь прямо за кормой у нас, на расстоянии не более полумили. Было страшно темно, и я знал, что теперь, когда у нас были поставлены все паруса, и мы уходили от них, им будет трудно не потерять нас из виду: мы подставляли им только скошенный край наших парусов, а не самую площадь, и во мраке ночи нас едва можно было разглядеть. Я уходил на всех парусах и, видя, что мы обогнали значительно военное судно, слегка уклонился под ветер, чтобы сохранить то же направление и скорее расстаться с непрошенным спутником.

Час спустя мы уже не могли различить на горизонте судна и потому могли сказать с уверенностью, что и они не могли больше видеть нас; но так как я желал совершенно избавиться от этого судна и прибыть как можно раньше в Холихэд, то приказал спустить все паруса и повернул руль так, чтобы перерезать ему путь и пройти у него под ветром без парусов.

Хитрость эта нам удалась, и мы вскоре совершенно потеряли военное судно из виду, а спустя два часа повстречали «Стрелу» и, окликнув ее, пошли вместе Бристольским каналом, со всевозможной поспешностью.

Теперь пора было взглянуть и на своих пассажиров, все время остававшихся на палубе в полном безмолвии и не проронивших до сих пор ни слова. Подойдя к ним, я извинился за свое невольное невежество по отношению к ним и сказал, что при других условиях, конечно, счел бы своим долгом приветствовать их в первый же момент их прибытия на мое судно.

Мои неожиданные гости в самых изысканных выражениях высказали свою благодарность и удивление пред моей ловкостью, с какою я провел их врагов.

Затем я спросил их, где их высадить на берег, а когда они сказали, что предоставляют это моему усмотрению, заметил, что безопаснее всего высадить их в Бордо. Они согласились.

Постепенно из их взаимных обращений друг к другу я узнал их имена; их звали: Кампбелль, Фергюсон, Мак-Ингайр и Мак-Дональд. Все это были утонченно воспитанные и высокообразованные джентльмены. Они оказались весьма веселыми и приятными собеседниками, которые теперь смеялись над тем, что им пришлось претерпеть. Мало того, они настолько доверяли мне, что в моем присутствии пели песни якобитов.

Ветер нам был благоприятный, и мы продолжали путь беспрепятственно; на четвертые сутки, под вечер, когда уже смерклось, мы вошли в устье Гаронны и легли в дрейф, повернувшись на ночь кормой к берегу. «Стрела» сделала то же; капитан Левин посетил нас и был мною представлен пассажирам.

К немалому моему удивлению, поговорив о том, о сем, капитан Левин произнес, обращаясь к джентльменам:

— А теперь, проэскортировав согласно полученным мной предписаниям капитана Эльрингтона до места назначения, я возвращаюсь в Ливерпуль, и потому, если джентльмены желают послать своим друзьям в Англии извещения о благополучном прибытии во Францию, то я буду счастлив служить посредником в этом случае.

Пассажиры горячо поблагодарили за великодушное предложение и, получив от меня все необходимое для письма, засели писать письма, а мы с капитаном Левин, чтобы не мешать им, вышли на палубу.

— Вы это, конечно, несерьезно говорили о возвращении в Ливерпуль, капитан Левин? — спросил я его, как только мы остались с ним с глазу на глаз.

— Нет, — отвечал он, — я счел нужным заставить их поверить тому, что уйду отсюда. Хотя они и англичане, все же они в настоящее время враги нашей страны постольку, поскольку враги нашего правительства, и уж, конечно, — друзья Франции, которая так радушно принимает их и поддерживает их интересы! Так вот, если бы они знали, что я останусь здесь ожидать вас, когда вы выйдете из реки в залив, то, вероятно, сказали бы об этом другим без всякого, быть может, злого умысла или же просто в интересах местных судовладельцев: ведь им известно, что мы каперствуем, а это лишило бы меня случая взять, быть может, хороший приз, так как ни одно судно не выйдет из гавани в море, зная, что выход несвободен. Так вот, через час я прощусь с вами и на всех парусах пойду обратно, в Англию, как они будут думать, а завтра ночью непременно буду опять здесь, в пяти или шести милях расстояния от порта со спущенными парусами, чтобы меня не было видно издали. Поэтому советую вам оставаться в гавани как можно дольше: пока вы будете стоять там под дружеским флагом, местные суда будут смело выходить в море.

— Понимаю и постараюсь, сколько могу, содействовать вашим планам! — проговорил я, и мы возвратились в каюту.

Получив письма от якобитов, Левин раскланялся и, отбыв на свое судно, немедленно снялся с якоря; скоро его судно пропало из виду.

На другой день, на рассвете я ввел свой шунер в бухту реки и в трех милях от берега моря выкинул белый дружественный флаг, собираясь войти в устье Гаронны. На фортовых батареях суетились люди, но не раздавалось ни одного выстрела, и мы вошли в реку.

Пройдя около мили по реке, мы были остановлены французскими чиновниками, которые взошли на борт моего судна. Пассажиры мои, переодевшись теперь в свое обычное платье, объявили явившемуся офицеру о своем звании, после чего таможенные немедленно вызвали лоцмана, который провел шунер в гавань. Пользуясь одновременно и попутным ветром, и приливом, мы вскоре бросили якорь рядом с двумя крупными судами, уже стоявшими раньше нас в гавани; тут же стояло большое французское шестнадцатиорудийное каперское судно, в котором я тотчас же узнал нашего прежнего противника у берегов Испаньолы, когда наш «Ривендж» был захвачен и славный капитан Витсералль потерял жизнь. Но я, понятно, не выдал себя ни одним звуком.

Как только мы встали на якорь, пассажиров и меня пригласили сесть в шлюпку для представления губернатору.

Прибыв к губернатору, мы были встречены им с большим радушием, и так как я привез якобитов на своем шунере, то губернатор, вероятно, подумал, что я один из их единомышленников, и потому обошелся и со мной крайне мило и любезно и тут же пригласил на обед. Я стал было извиняться, отговариваясь тем, что спешу возвратиться в Ливерпуль и снарядиться для нового плавания к берегам Африки, куда меня призывали распоряжения моего судовладельца, но мои бывшие пассажиры стали так настоятельно просить повременить с уходом день-другой, что я должен был согласиться на любезное приглашение.

Я был рад не только случаю повидать славный город Бордо, о котором столько слышал, но еще более рад тому, что мог этим оказать услугу капитану Левин. После приема у губернатора мы откланялись ему и отправились в гостиницу, где я занял красивое и удобное помещение.

Перед тем как идти на обед к губернатору, ко мне зашли четверо моих бывших пассажиров. Еще раз поблагодарив меня, они по очереди обняли и поцеловали меня, назвав своим другом и спасителем; а тот из них, кто назывался Кампбелль, сказал мне:

— Если бы вы когда очутились в беде или были арестованы здесь, во Франции, или вообще нуждались в какой-нибудь дружеской услуге, то помните, что у вас есть в моем лице друг, который во всякое время готов служить. Вот адрес дамы, которой вы напишите, что вам нужно содействие или помощь, и этого будет достаточно, чтобы я сделал все, что только возможно, чтобы выручить вас! Будем надеяться, что вам никогда не будет надобности в этом.

С этими словами он еще раз дружески пожал мою руку, и мы все вместе отправились к губернатору.

Обед прошел очень оживленно, кроме нас было еще много приглашенных; в числе последних я увидел командира французского каперского судна, стоявшего в гавани, и сразу узнал его, хотя он не признал меня; мы сидели неподалеку друг от друга за столом, и между нами завязался разговор; он много говорил о своих плаваниях в Вест-Индии и спросил, не знавал ли я там капитана английской службы Витсералля. Я сказал, что там действительно был капитан этого имени, командовавший каперским судном «Ривендж», убитый в том сражении, где было захвачено его судно.

— Вот именно, — сказал капитан французского судна, — это был смелый и отважный человек, умевший храбро драться с врагом, благородный и достойный противник, равно как и весь его экипаж; все они были храбрецы!

— Да, — сказал я, — они дрались, пока только было возможно; но у капитана Витсералля тогда было очень мало людей, всего 50 человек, при начале нападения.

— Ну, нет, я уверен, что больше! — возразил французский капитан.

— Могу вас уверить, что не больше: ведь он только что перед тем потерял немало людей при береговом нападении, и очень многих перевел на призовые суда.

Наш разговор привлек всеобщее внимание, и один из французских пехотных офицеров, прислушавшись к моим последним словам, заметил:

— Мосье говорит с такой уверенностью, что можно подумать, что он сам находился в это время на борту судна того славного капитана!

— Так оно и было в действительности, сэр, — проговорил я, — и я с первого же взгляда узнал этого господина, так как стоял подле капитана Витсералля в тот момент, когда он вел с ним переговоры перед боем; а затем, во время схватки, мне пришлось даже скрестить с ним оружие.

— Вы убедили меня в том, что действительно находились тогда на борту «Ривенджа», — произнес француз, командир каперского судна, — убедили тем, что упомянули о предварительных переговорах перед началом дела. Я счастлив, что имел удовольствие встретиться со столь храбрым и энергичным неприятелем!

Разговор стал общим, и со всех сторон посыпались расспросы, причем надо отдать справедливость французскому капитану: он был чрезвычайно корректен и беспристрастен во всем, что говорил об этом славном деле.

Вскоре общество разошлось, и большая часть отправилась в театр, после чего мы возвратились в свою гостиницу. Я прожил в этой гостинице еще два дня и в последний вечер моего пребывания в Бордо обещал капитану французского каперского судна отужинать у него с несколькими из его товарищей. Так как он первый посетил меня в гостинице и вообще был чрезвычайно мил и предупредителен со мной, то я не счел возможным отклонить его приглашение.

На следующий день, после полудня, пользуясь отливом, я должен был уйти из Бордо. Таким образом, по окончании театра я отправился с капитаном и двумя-тремя его товарищами к нему на квартиру. Когда мы явились, ужин был уже на столе; мы вышли в столовую и ждали, когда выйдет супруга капитана, не ездившая в этот вечер в театр, и которой я еще не был представлен.

Спустя несколько минут она вошла в столовую и в тот момент, когда она появилась, я невольно был поражен ее несравненной красотой, несмотря на то что это была женщина уже немолодая; лицо ее мне показалось знакомо; когда же она приблизилась к нам, опираясь на руку своего мужа, мне вдруг вспомнилось, что эта женщина — та самая красавица, вдова благородного французского дворянина, столь доблестно сражавшегося с нами на своем судне, та самая бешено-злобная женщина, которая ухаживала в королевском госпитале на Ямайке за своим раненым сыном и питала ко мне страшную непримиримую ненависть.

Когда наши глаза встретились, щеки ее вспыхнули: она узнала меня, и я почувствовал, как густая краска залила мне лицо, когда я низко склонился перед ней. Вдруг ей сделалось дурно, и она чуть было не упала назад, но, к счастью, ее муж успел вовремя подхватить ее и проводить в соседнюю комнату. Спустя немного вернулся он к нам, заявив, что жене его нехорошо и что она не может выйти к ужину, и просил гостей сесть за ужин без хозяйки.

Сказала ли она мужу, кто я, или нет — не знаю, но он был ко мне удивительно любезен и предусмотрителен во все время ужина. Мы, однако, оставались не поздно ввиду нездоровья хозяйки дома и вскоре все разошлись по домам.

От одного из французских офицеров, с которым я вместе возвращался в свою гостиницу, я узнал, что командир каперского судна встретился с своей настоящей супругой, возвращаясь домой с Ямайки, в одно из своих предыдущих плаваний; что сын этой дамы умер там в госпитале, и что она, оставшись одна, хотела вернуться на родину. Капитан влюбился в нее, женился и, как утверждал мой собеседник, боготворил свою жену.

На следующее утро я позавтракал и уложил свои вещи в чемодан, чтобы ехать на судно, затем сделал прощальный визит губернатору. Едва только я вернулся в свой номер, как дверь моей комнаты отворилась, и ко мне вошел вчерашний мой гостеприимный капитан, командир французского капера, в сопровождении трех сухопутных французских офицеров. С первого же взгляда мне бросилось в глаза, что капитан был сильно возбужден; тем не менее я приветствовал его дружелюбно. Он почти сразу заговорил о том сражении, где погиб капитан Витсералль, но вместо того, чтобы отзываться о нем с похвалой и даже восхищением, как в первый раз, теперь словно умышленно подбирал выражения, которые в моих глазах были неприличны и оскорбительны; при этом самый тон его был злобно вызывающий. Я поспешил остановить его, сказав, что, находясь под дружественным флагом, я лишен возможности отвечать на его слова и на его странное поведение так, как бы хотел.

— В самом деле! — воскликнул он. — Желал бы я, чтобы мы снова столкнулись с вами в открытом море: ведь я еще должен отблагодарить вас за кое-что.

— Прекрасно, — сказал я, — это весьма возможно, и я не прочь доставить вам этот случай!

— А позвольте спросить, намерены вы возвратиться домой в качестве парламентерского судна и под дружественным флагом дойти до Ливерпуля?

— Нет, сэр, я спущу белый флаг, как только выйду из-под огня ваших батарей. Я понимаю, что вы этим хотели спросить, и хотя знаю, что ваше судно имеет вдвое большее число орудий, чем мое, тем не менее спущу свой белый флаг тотчас по выходе в залив, как а сказал!

— Но, конечно, не в том случае, если я последую за вами следом? — крикнул он злобно-насмешливо.

— Следуйте за мной, если хотите: вы встретитесь с равной силой, могу вас уверить!

— Черт возьми, — воскликнул он взбешенный, — я выкурю вас из морской службы, и если захочу, то повешу, как пирата!

— Это еще нужно будет посмотреть! — холодно отвечал я.

— Так слушайте, сэр, — крикнул француз, — если вы попадете мне в руки, я вас вздерну на мачту; а если я окажусь в ваших руках, вы можете поступить со мной так же! Идет? Или вы трусите?

— Джентльмены, — обратился я к присутствовавшим офицерам, — вы должны сознаться, что ваш соотечественник поступает некрасиво; он явился ко мне с преднамеренной, как вижу, целью оскорбить меня, но я готов согласиться на его предложение, как оно ни кажется мне дико, только лишь на одном непременном условии, а именно: что один из вас, господа, сообщит его супруге тотчас после того, как он выйдет из гавани, о тех условиях, на которых, по его собственному желанию, мы будем сражаться!

Офицеры дали свое обещание, после чего мы расстались. Затем я отдал прощальный визит губернатору и поспешил на свое судно. К нам был вызван лоцман, который и провел судно в море.

Проходя мимо французского каперского судна, я видел, что там происходила необычайная возня; шлюпки сновали взад и вперед с судна на берег и с берега на судно, и не успели мы отойти двух миль вниз по реке, как я увидел, что вся команда французского судна была вызвана наверх и на нем крепили паруса.

Тогда я сообщил своим офицерам о полученном мною вызове со стороны французского капера и предупредил, что нам следует готовиться к бою. Они были этим весьма удивлены, сознавая громадное неравенство наших сил, но тем не менее все бодро и весело принялись за дело, точно так же, как и вся команда, которая очень скоро узнала о предстоящем поединке с французским капером.

ГЛАВА X

Капитан Левии и я вступаем в бой с французским капером. — Победа остается за нами. — Моя месть непримиримой француженке. — Мы отводим свой приз в Ливерпуль.

Ветер дул слабо, и мы достигли устья реки, когда солнце было уже на закате. Здесь мы отпустили своего лоцмана, и когда вышли в открытое море, я, согласно своему обещанию, спустил дружественный флаг на виду у французского каперского судна, следовавшего за нами на расстоянии не более четырех миль. Во избежание ошибки или недоразумения я условился с капитаном Левии, что, когда выйду в залив ночью, зажгу огонь на бизань-pee, и потому приказал теперь поднять туда зажженный фонарь. Это облегчило французам возможность следовать за мной и являлось как бы вызовом им.

Я приказал марсовым зорко смотреть, не покажется ли где «Стрела» Мы увидели ее около половины девятого, лежащую в дрейфе.

«Стрела», по обыкновению, убрала паруса, но по огню на моей рее, на «Стреле» тотчас же узнали, что это я, и дали мне подойти вплотную. Окликнув капитана Левии, я просил его готовиться к бою, предупредив, что приеду к нему для переговоров. Это вызвало, конечно, общую тревогу на «Стреле», и я поспешил на нее, предупредить, чтобы они не зажигали огней, затем рассказал капитану Левии о всем и сообщил, что французский капер в данный момент не более, как в пяти милях от нас. Мы решили, что я не буду гасить фонаря на рее и уйду немного вперед, чтобы увлечь француза под ветер от порта и вместе с тем на подветренную сторону «Стрелы», т е. под ее левый борт.

Кроме того, «Стрела» спустит свои паруса, чтобы не быть замеченной французом до тех пор, пока он не пройдет мимо нее, после чего я начну сражение, оставаясь под парусами, и буду биться до тех пор, пока «Стрела» не подойдет ко мне на помощь. Порешив таким образом, я поспешил вернуться на свое судно и, держась несколько в стороне от товарища, стал поджидать неприятеля.

Через каких-нибудь полчаса мы различили во мраке ночи его очертания на расстоянии не более одной мили, идущего на всех парусах.

Так как я убедился, что мой шунер был несравненно быстроходнее моего противника, то подпустил его на расстояние четверти мили от своего борта, затем, описав пол-оборота, приказал открыть бортовой огонь по верху, желая прежде всего лишить его оснастки. Едва только мы дали в него залп, засыпав палубу своей шрапнелью и картечью, как я круто повернул руль и стал уходить в прежнем направлении, поставив еще добавочные паруса, чтобы увеличить расстояние, разделявшее нас. Этот самый маневр я проделал трижды, и все три раза с одинаковым успехом.

Я имел удовольствие увидеть, что фор-марс противника сбит, но когда я в четвертый раз повернулся к нему бортом, то он сделал то же самое, и мы обменялись бортовым огнем. Его несравненно более сильная артиллерия, конечно, дала себя знать, так как мои снасти и паруса значительно пострадали, но к счастью, этот залп не нанес нам особенно существенных повреждений, которые могли бы повлиять на быстроту нашего хода, и я снова стал уходить от него, обмениваясь на ходу выстрелами, но на таком расстоянии, когда неприятельский огонь не мог особенно вредить мне.

Несомненно, что на таком расстоянии мои орудия оказывались еще более безобидными для врага, но я стрелял только для того, чтобы дразнить француза и заманить его подальше от берега так, чтобы «Стрела» могла встать между ним и портом и отрезать ему отступление. Так продолжалось около часа времени, когда я вдруг увидел, что на французском судне установили новый фор-марс и подняли паруса. Затем они выкатили свои носовые орудия и продолжали стрелять из них, опасаясь потратить время на то, чтобы повернуться ко мне бортом и дать мне время уйти еще дальше. Я же время от времени поворачивался к нему бортом и старался снести его снасти, но при всем том мы сохраняли приблизительно все ту же дистанцию. Наконец одно метко пущенное им из носового орудия ядро снесло у меня верхушку грот-мачты, и мой гафель упал на палубу.

Это уж было не шутка. Мы, конечно, поспешили взять рифт-грот и поднять его на уцелевшей части мачты, но так как у нас теперь не было гафеля, то быстрота хода у нас должна была, естественно, уменьшиться, и неприятель, по-видимому, начинал мало-помалу нагонять нас. Я стал высматривать «Стрелу», но нигде не мог найти ни малейшего признака судна.

Впрочем, было настолько темно, что дальше, чем за полмили, ничего нельзя было различить. Видя, что теперь на скорости ничего нельзя выиграть, я решил изменить курс и поставить свой шунер прямо по ветру, чтобы иметь возможность поставить четырехугольный парус, что дало бы время «Стреле» подойти к нам. Говоря правду, я в этот момент был крайне озабочен, но тем не менее твердо решил продать свою жизнь как можно дороже.

Когда неприятель заметил, что мы идем прямо по ветру, то сделал то же самое, и так как мы находились теперь на расстоянии полумили друг от друга, то продолжали обмениваться выстрелами, причем неприятель, постепенно приближаясь, становился для нас все более опасен своею тяжелой артиллерией. Такое положение дела продолжалось около часа, в продолжение которого мой маленький шунер получил немало повреждений. Но вот, к великой моей радости, стало светать; и при бледных сумерках зарождающегося рассвета я увидел «Стрелу» на расстоянии полутора миль у нас под кормой, идущую на всех парусах. Я указал на нее своей команде, которая при этом почувствовала новый прилив бодрости и мужества.

Но и неприятель тоже заметил лугер и, по-видимому, решил окончить бой еще до прихода этого третьего судна, и у меня явилось опасение, что мне придется быть повешенным на рее, чем бы потом ни закончился бой.

Неприятель решительно надвигался, по-видимому намереваясь отрезать нас от подкрепления, я же продолжал угощать его бортовым огнем, чтобы сбить снасти.

Желая, чтобы «Стрела» подоспела к нам как можно раньше, я убрал свой четырехугольный парус, чтобы не уходить от нее, и вместе с тем стал готовиться к упорному сопротивлению в случае абордажа. И вот между французом и нами было не больше одного кабельтова, а «Стрела» в этот критический для меня момент находилась в целой миле от нас с наветренной стороны.

Сделав еще один залп всем бортом, мы поспешили схватиться за свои тесаки и копья, чтобы отразить атакующих, когда я, к великому своему удовольствию, заметил, что один из наших снарядов распорол надвое гафель француза. Тогда я немедленно повернул по ветру и в тот момент, когда неприятель был от меня на расстоянии пистолетного выстрела, и люди на нем готовились спрыгнуть на нашу палубу, повернул оверштаг и прошел мимо него так близко под правым бортом, что можно было бы перебросить сухарь на его палубу, и благополучно миновал его.

Этот маневр помешал абордажу и, так сказать, спас мою жизнь. Так как гафель у француза был снесен, то он не мог произвести тот же маневр и следовать за мной, а был принужден описать большую петлю, чтобы повернуть за мной, и при этом расстояние между ним и мной увеличилось по меньшей мере на целый кабельтов.

Страшный залп снес в этот момент почти все мои снасти. Паруса, реи, обломки мачты, — все разом обрушилось на палубу, и мое судно сделалось совершенно беспомощным, но, к счастью, я был теперь у него с наветренной стороны, и хотя он, конечно, мог меня утопить своими снарядами, но абордировать и захватить судно и меня не мог до тех пор, пока не установит свой задний парус.

Однако теперь настало и ему время расплаты: свежий противник, почти равносильный по артиллерии и размером, настигал его, и французу оставалось только решить, желает ли он биться или же думает уходить. Понял ли он, что уходить было бесполезно, или же решил взять нас обоих или умереть, — не знаю; во всяком случае, он не повернул своего судна по ветру, а с решимостью стал ждать приближения «Стрелы». Капитан Левин прошел у француза под кормой, угостив его таким бортовым огнем, который снес почти все его снасти, затем атаковал его с подветренной стороны, чтобы таким образом отрезать всякую возможность бегства.

С французского капера отвечали на огонь с расстановкой, не толково; я отозвал своих людей от орудий и приказал всем заняться установкой парусов, так как после того как «Стрела» атаковала французов, они совершенно перестали обращать внимание на нас, т. е. на мое судно. После славного с обеих сторон боя, длившегося около получаса, грот-мачта французского судна упала за борт; этим, можно сказать, решилась участь врага, так как теперь он не мог более держать судно по ветру, отчего оно стало отставать и тем самым подверглось губительному огню артиллерии «Стрелы». Вскоре бушприт француза очутился между снастями и такелажем «Стрелы», опустошившей его палубы своими выстрелами. Я тем временем успел установить часть парусов на носовой части судна и хотел во что бы то ни стало принять участие в развязке боя. Вдруг я заметил, что француз намеревался кинуться на абордаж на люгер и собирался перебросить весь свой экипаж на бак; пользуясь этим моментом, я решил вкось подойти к французу, чтобы абордировать его с кормы, что поставило бы француза, так сказать, между двух огней.

Схватка была в самом разгаре; французы устремлялись на абордаж, рвались вперед; люди капитана Левин отбрасывали их назад, когда я со своим шунером подошел к французу с кормы и прежде, чем нас успели заметить, соскочил на его палубу вместе с горстью уцелевших людей моего экипажа. Тогда французы кинулись на нас, желая отбить нашу атаку, но тем ослабили свои силы против экипажа «Стрелы». В результате получилось, что они были не только оттеснены экипажем «Стрелы», но и абордированы им под предводительством капитана Левин.

Очутившись на палубе французского судна, я думал только о том, чтобы разыскать их капитана. В первую минуту я не видел его, но когда его экипаж стал отступать перед натиском капитана Левин и его людей, я заметил его, бедного, изнеможенного, но все еще пытающегося собрать своих людей. Желая захватить его живым, я устремился вперед, обхватил его обеими руками и после нескольких секунд отчаянной борьбы повалил его на спину.

Тем временем французы принуждены были отступить, т. е. очистить палубу. Я подозвал двух матросов и передал им французского капитана, предупредив, что они ответят мне головой, если он бежит или наложит на себя руки. Я приказал им перевести его немедленно на наше судно, поместить в моей каюте и неотступно сторожить до моего возвращения. Покончив с этим, я разыскал капитана Левин и обнял его.

— Ну, вы подоспели ко мне не слишком рано! — сказал я ему, утирая кровь с лица.

— Вы правы, я, действительно, чуть было не опоздал, и если бы не ваши разумные маневры, то вы были бы разбиты; ведь ваше судно — сущая ореховая скорлупа в сравнении с этим. Вы действовали прекрасно; даже более того, продержаться так долго не всякий бы смог. Много вы потеряли людей убитыми и ранеными?

— Мы отправили вниз десятерых перед тем, как абордировали это судно, а что было дальше, я еще не знаю. Француз-капитан под стражей в моей каюте, а это главное.

— Да, я видел, как ваши люди переправили его с этого судна на ваше. Теперь самое важное — исправить полученные повреждения, а затем обсудим, что нам делать. Я пошлю к вам своих людей, чтобы они помогли вам; «Стрела» почти не пострадала, и мне сейчас можно обойтись с небольшой командой. Как только мы очистим палубы от раненых и убитых, то позавтракаем вместе и обсудим наши дела.

На уборку палуб потребовалось целых два часа, а потому мы расстались, и «Стрела» временно приняла на себя заботу о призе.

Когда у меня на судне все было приведено в порядок, я прежде чем сесть в шлюпку и ехать завтракать с капитаном Левин, зашел в свою каюту, где французский капитан лежал связанный на моей койке под надзором двух часовых.

— Вы готовы к условленной расплате, monsieur? — спросил я.

— Готов, сэр! — отозвался мой пленник. — Теперь я понял, что вы хотели сказать, говоря, что я встречусь с равною силой; никого винить я не могу; я сам вынудил вас на этот поединок, заставил согласиться с вами, — и вот я пойман в свой собственный капкан. Это только справедливо, но лишь тогда, когда дело оборачивается против нас, мы сознаем, что женщина всему виной.

— Я так и думал, сэр, — сказал я, — я был уверен, что вы действовали по наущению вашей супруги!

— C'est vrai! — проговорил французский капитан сдержанно и спокойно. — Но что сделано, то сделано!

— Да, — сказал я и вышел из каюты, чтобы сесть в шлюпку и ехать на «Стрелу», где меня ждал к завтраку капитан Левин.

— Ну, Эльрингтон, — спросил меня Левин, когда мы сели за стол, — что вы намерены делать с французским капитаном?

— Во всяком случае, я не повешу его, — отвечал я подумав, — но мне хотелось бы дать ему и его жене хороший урок! — и я рассказал Левин про ненависть француженки.

— Она вполне этого заслужила, — сказал капитан Левин, — не одобрите ли вы мой план, Эльрингтон?

— Говорите!

— Я хотел предложить вам следующее: они там в Бордо не знают, что я оказал вам поддержку, так как не имеют ни малейшего представления о моем присутствии в этих водах. Так вот, как только мы приведем в исправность французское судно и ваше, я останусь здесь и не тронусь с места, а вы войдете в устье Гаронны с поднятым английским флагом на своем судне и английским флагом над французским, на вашем призе. Это заставит их думать, что вы взяли французский капер без посторонней помощи. Когда вы будете на расстоянии пушечного выстрела от фортовых батарей, дайте выстрел и затем прикажите вздернуть на мачту чучело человека и оставайтесь на месте для того, чтобы на берегу думали, что вы действительно повесили французского капитана. А с наступлением ночи, распустите паруса и уходите на соединение со мной. Это будет достойным наказанием ей и неприятностью для всех остальных!

— Да, действительно, это превосходная мысль! Она, без сомнения, поддастся на обман и долгое время не узнает истины!

Весь день мы провозились над оснасткой и починкой судов, и только под вечер я тронулся вместе с французским шунером, на который был посажен экипаж с судна капитана Левин, и до наступления ночи вошел в устье реки. На рассвете следующего дня я вошел в Гаронну и направился к гавани, не подняв никакого флага; теперь только мне пришло на ум, что я причиню им еще большее разочарование, если введу их в заблуждение и позволю сперва подумать, что победа осталась за ними. Ввиду этого, подойдя на расстояние около шести миль от города, я поднял французский флаг на французском шунере и французский же флаг на моем судне, над английским флагом.

Итак, я продолжал подвигаться вперед, пока не подошел на две с половиною мили от батарей, когда мы ясно могли различить толпу, спешившую к пристани, чтобы быть свидетелями триумфального возвращения в порт их каперского судна с призом.

Вдруг я приказал держать круто по ветру, лег в дрейф, убрал свои паруса и, заменив французские флаги английскими, а английский французским, дал выстрел из носового орудия. Дав пройти с полчаса времени, я приказал разрядить еще одно орудие; вслед за этим выстрелом, по моему распоряжению, было вздернуто на рею чучело, долженствовавшее изображать собою несчастного французского капитана. После того я простоял на том же месте вплоть до самого полудня с убранными и свернутыми парусами, чтобы из гавани явственнее можно было видеть фигуру повешенного.

После полудня мы увидели большой катер под белым дружественным флагом, направлявшийся к нам. Я продолжал стоять, где стоял, и позволил катеру причалить к моему судну.

В катере сидел один из тех офицеров, который дал клятву сообщить супруге французского капитана об условиях поединка; подле него находилась сама жена капитана с низко опушенной головой, по-видимому, убитая горем и прятавшая лицо свое в платке, смоченном слезами.

Офицер взбежал на палубу и подошел ко мне с почтительным поклоном. Ответив на его поклон, я приветствовал его как желанного гостя и осведомился, чему обязан честью его посещения.

На это он сказал мне:

— Сэр, счастье благоприятствовало вам, и, как вижу, вы привели в исполнение условия поединка, коих я был свидетелем! Я, конечно, ничего не могу сказать против этого, так как мой покойный друг, без сомнения, поступил бы точно так же. Но мы, сэр, враждуем только с живыми, а не с мертвыми, не так ли? И я явился сюда по просьбе несчастной жены — умолять вас выдать ей

' тело ее супруга, предать его земле согласно обрядам христианской церкви.

— Сэр, — отвечал я, — я согласен на вашу просьбу, но лишь при условии, что эта дама сама явится ко мне сюда с просьбой!

В то время как офицер возвращался на свой катер, я спустился вниз и приказал развязать и освободить французского капитана, после чего подошел к нему и сказал:

— Ваша супруга здесь, она явилась просить, чтобы я отдал ей ваш труп, который, как она полагает, висит на грот-рее: я ведь, действительно, приказал вздернуть туда чучело, чтобы наказать ее, как она того заслуживает; но я не желал лишить вас жизни, капитан, и теперь готов сделать для вас даже больше: я не только дарю вам жизнь, несмотря на навязанные мне вами самими условия, но дарю вам и свободу; таково будет мое мщение!

Слушая меня французский капитан смотрел на меня недоумевающим взглядом, но не проронил за все время ни слова.

Я вышел на палубу, где застал жену капитана, которую успели уже поднять наверх по борту судна. Ее подвели ко мне, и не подымая глаз на меня, она упала на колени, но прежде чем она успела вымолвить слово, покачнулась и лишилась чувств, так трудно ей было победить себя по отношению ко мне. Я приказал отнести ее вниз в каюту и, не давая никаких объяснений, предложил французскому офицеру, явившемуся с ней, последовать за ней; не желая сам быть свидетелем неожиданной встречи этой женщины с ее мужем, я остался наверху. Оставшись один, я приказал своим людям спустить чучело, что они и сделали, весело перекидываясь шутками и остротами за счет французских матросов, которые до этого времени даже не подозревали, что повешенный — не их капитан, а просто только чучело. Я подошел к борту и, перегнувшись вниз, успокоил французских матросов, сказав, что капитан жив и здоров и сейчас сойдет и сядет на катер. Это вызвало громкие крики радости и удивления, а тем временем в каюте происходило объяснение между супругами.

Несколько минут спустя на палубу вышел французский офицер и, подойдя ко мне, стал превозносить мой образ действий.

— Вы дали жестокий урок этой несчастной женщине, сэр, но не совершили варварского поступка, не повесили хорошего и честного человека, поддавшегося в минуту слабости наущениям свой жены!

Я поклонился в ответ на его речь и обернулся лицом к французскому капитану и его супруге, вышедшим в этот момент на палубу. Теперь эта женщина не знала, как высказать мне свою благодарность; она готова была целовать мои руки, но я не допустил ее до этого, сказав:

— Теперь, по крайней мере, мадам, у вас нет основания питать ко мне ненависть, как вы это делали до сих пор. Если я имел несчастие при самозащите убить вашего первого супруга, то взамен того возвращаю вам второго вашего супруга, жизнь которого была в моих руках, а потому разойдемся теперь друзьями, или, по крайней мере, без ненависти и злобы!

На это капитан крепко пожал мне руку, но не сказал ни слова. Я предложил им скушать что-нибудь, но они отказались, спеша вернуться в город, чтобы успокоить своих огорченных друзей и родственников. Я, конечно, не стал их удерживать; когда катер их отчалил, то экипаж его приветствовал меня троекратным «ура!»

Когда катер был уже недалеко от пристани, я приказал спустить флаги на обоих судах и пошел на соединение с капитаном Левин.

К вечеру я был уже на месте и после заката отправился на «Стрелу», где за ужином рассказал Левин обо всем происшедшем. Он был чрезвычайно доволен результатами этой истории. После некоторого обсуждения дальнейшего плана действий, мы с ним решили возвратиться в Ливерпул, чтобы отвезти туда наш громоздкий приз. Ввиду того что французский шунер требовал большого экипажа, а капитан Левин за время моей стоянки в гавани успел взять еще два приза, на которые он также посадил своих людей и отослал в Ливерпул, у нас не хватало теперь команды, и французский шунер сильно стеснял нас. С рассветом мы пошли на север и неделю спустя были уже в своем порту, куда привели с собой и мой приз; оба других приза, ранее отправленные капитаном Левин также благополучно прибыли в Ливерпул несколько раньше нас. Судовладелец остался чрезвычайно доволен нашим, хотя и очень непродолжительным, но весьма прибыльным для него плаванием и отзывался о нас обоих, т. е. о капитане Левин и обо мне, с большой похвалой.

ГЛАВА XI

Я вынуждаю своего судовладельца отказать мне от службы у него. — Меня арестуют. — Меня препровождают в Лондон и сажают вTayер. — Меня посещает римский патер, и благодаря его вмешательству, меня освобождают из тюрьмы. — Я отправляюсь в Ливерпул. — Вижусь с моим бывшим судовладельцем и капитаном Левии. — Они удивлены. — Мисс Треваннион.

Когда я явился к своему судовладельцу, что сделал тотчас же после того, как встал на якорь и свернул паруса, он радостно обнял меня, расцеловал и провел в заднюю комнату, примыкавшую к его конторе.

— Дорогой мой Эльрингтон, — сказал он, — как ни прекрасно вы управились с переправой якобитов, тем не менее со стороны нашего правительства существует против вас сильное подозрение, что эти якобиты бежали именно на вашем судне, и что я был причастен к этому делу и содействовал их бегству. Предпримет ли теперь правительство какие-нибудь меры против нас, я не знаю, но возможно, что правительственные шпионы что-нибудь проведали за это время или же выведают что-нибудь из вашего экипажа, и тогда нам с вами грозит серьезная опасность. Прежде всего скажите мне, где вы их высадили, затем расскажите про все дальнейшие события и эпизоды вашего плавания. От людей, приведших призовые суда, взятые «Стрелой», я узнал очень немного; капитан Левин еще возится со своим судном и с призом, так что не приедет сюда ранее, как часа через два, а я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз об этом деле.

После того как я рассказал ему все, как было, от начала и до конца, — и о том, как был взят французский каперский шунер, судовладелец сказал:

— Если только правительственные сыщики и шпионы пронюхают или узнают от кого-нибудь из ваших людей, что вы высадили в Бордо пассажиров, то будьте уверены, что вас арестуют и подвергнут допросу, если только вы не уберетесь отсюда подальше, пока об этом деле забудут… А матросы ваши, конечно, будут повсюду в трактирах и портерных рассказывать любопытный случай с французским капером, и при этом упомянут, что это случилось у берегов Франции. Но так как вы рисковали собой, чтобы оказать мне услугу, Эльрингтон, то я должен позаботиться о вас, и если вы согласитесь на время скрыться где-нибудь, буду платить за все ваши расходы.

— Нет, нет, — возразил я, — если правительственные шпионы узнают о случившемся и вздумают схватить меня, то я считаю за лучшее смело идти на это, не прячась и не скрываясь. Если я буду скрываться, то это заставит их только стать более настойчивыми в своих розысках и только подтвердит их подозрения в том, что они называют предательством или изменой. Они назначат награду за мою голову и тогда в какое бы я время ни появился в этих краях, в погоне за наградой меня схватят и предадут в руки властей. Если же, напротив, я сам смело пойду навстречу и сразу сознаюсь, что высадил пассажиров во Франции, то они, по крайней мере, не в праве будут обвинять меня в государственной измене. А потому, с вашего разрешения, я останусь здесь. Едва ли нужно говорить, что всякую ответственность в этом деле я всецело возьму на себя и заявлю, что я принял пассажиров на свое судно без вашего ведома; в этом вы можете быть уверены. А вы лучше сейчас же увольте меня от службы. Тогда сами останетесь в стороне.

— Вы самоотверженно приносите себя в жертву мне! — воскликнул растроганный судовладелец. — Я никогда этого не забуду, Эльрингтон.

— Нет, нет, сэр, я только обеспечиваю себе надежного и верного друга на случай нужды!

— В этом вы можете быть уверены, мой юный друг! — воскликнул судохозяин, крепко сжимая мою руку. — Пусть будет так, как вы того хотите. Это, пожалуй, лучше и для вас самих!

— В таком случае я сейчас вернусь на судно и заявлю офицерам и команде, что я отставлен. Нельзя терять времени; а вот и капитан Левин! Итак, пока прощайте, сэр! Всего вам лучшего!

Вернувшись на судно, я созвал офицеров и команду и объявил, что судохозяин отставил меня от командования «Ястребом». На это один из офицеров спросил меня, что я, собственно, сделал такого, что могло возбудить неудовольствие хозяина; и я ответил ему так, что все могли это слышать, что хозяин узнал, что я имел пассажиров, которых высадил во Франции. Все стали сожалеть обо мне, громко выражая свое сочувствие. И, мне думается, большинство было искренне, так как я был любим своими офицерами и людьми и всегда пользовался их уважением и расположением.

Как оказалось, я прекрасно поступил, открыто заявив о причине, побудившей якобы судовладельца лишить меня командования судном и удалить меня со своей службы, так как в тот момент, когда я сказал об этом своим людям, правительственные шпионы были уже на судне и уже узнали о высадке пассажиров в Бордо от кого-то из моих людей, конечно, не помышлявших передать меня в руки правительства или вообще ввести меня в беду.

Затем я приказал снести мой сундук, чемодан и остальные вещи на шлюпку, сдал командование своему старшему офицеру и, простившись со всеми, сел в ожидавшую меня шлюпку и поехал на берег, где поселился в своей прежней квартире.

Не прошло и двух часов времени, как меня арестовали и отвели в тюрьму; но здесь поместили весьма хорошо, предоставив мне даже некоторые удобства, так как ведь я являлся, так сказать, государственным преступником, а у нас в Англии оказывают больше уважения лицам, которым предстоит быть четвертованными или утопленными с камнем на шее или голова которых должна быть выставлена на воротах Тауера, чем мелким воришкам. На другой день после ареста меня потребовали к допросу, для чего я должен был предстать перед так называемой комиссией. Здесь меня спросили, не высаживал ли я кого-нибудь во Франции? Я не задумываясь ответил утвердительно.

— Кто были эти пассажиры? — был следующий за сим вопрос.

— Они говорили, что римско-католические патеры; таковыми я их и считал.

— Почему вы согласились принять их на свое судно?

— Потому что каждый из них уплатил мне по сто гиней за проезд, и потому еще, что я считал их вредоносными, опасными людьми здесь, на родине, заговорщиками против правительства; я думал, что чем скорее их выпроводят из Англии, тем лучше.

— Каким образом вам было известно, что они заговорщики и предатели?

— Не только именно они, но и все римско-католические патеры в моем мнении смутьяны и опасные люди, которые мне так же ненавистны, как французы, а о них лично мне ничего особенно не было известно и до сего времени. Но так как с духовенством вообще столковаться трудно, то я полагал, что оказываю своей стране немалую услугу, избавляя ее от этих людей.

— Кто еще был причастен этому делу?

— Никто, кроме меня! Я с ними сговорился, но никто из офицеров или из людей не знал об этом.

— Ну, а ваш судовладелец, мистер Треваннион, не был вашим соучастником?

— Нет, я принял пассажиров тайно от него, так как нам воспрещается брать пассажиров; кроме того, я не хотел делиться с ним обещанной платой. По возвращении моем, когда он узнал, что я высадил во Франции пассажиров, он немедленно отставил меня от командования судном.

Далее следовал еще целый ряд вопросов, на которые я отвечал с чрезвычайной осмотрительностью, но без малейшей заминки и не задумываясь ни на минуту. После допроса, длившегося целых четыре часа, председатель комиссии объявил, что я, по собственному своему призванию, способствовал бегству злоумышленников и предателей и избавил их от заслуженной ими казни на эшафоте; поступив таким образом, я являюсь сам государственным преступником и потому должен буду ожидать приговора верховной комиссии в Лондоне, куда я буду отправлен на следующий день. На это я сказал, что я честный слуга своей родины и верноподданный короля, что я ненавижу и французов и римско-католических патеров и что я поступил, как считал за лучшее; если же я поступил дурно, то только вследствие того, что ошибался в своем суждении, но не почему-либо другому, и что всякий, кто скажет, что я изменник, нагло солжет.

Допрос мой и мои ответы были занесены в протокол, который я должен был подписать, затем меня снова отвели в тюрьму.

На другой день после полудня мой тюремщик вошел ко мне в сопровождении двух лиц, из которых одно сообщило мне, что меня передают в руки стражи, которая должна доставить меня в Лондон. Меня вывели во двор; здесь у самых дверей стояло трое коней, на одного из них мне приказали сесть; на двух остальных вскочили мои конвоиры. Едва я успел прыгнуть в седло, как мне связали ноги под брюхом лошади, так, чтобы я не мог соскочить без содействия конвоиров, у которых в руках были у каждого по одному поводу от уздечки моего коня. У выезда из ворот собралась толпа любопытных, среди которых я узнал капитана Левин и моего судохозяина, но я счел необходимым сделать вид, что не заметил их присутствия.

Едва ли нужно говорить, как тяжело и больно мне было, что меня увозили из Ливерпуля на глазах толпы, словно какого-нибудь преступника или злодея, но в то же время я должен отдать справедливость, что мои стражи относились ко мне изысканно вежливо и почтительно.

Вдруг из одного оврага выскочило несколько вооруженных людей в масках, и прежде чем мои конвоиры могли понять, в чем дело, их стащили с лошадей, а меня освободили. Затем мне на ухо прошептали: «Спасайтесь!»

Но я рассчитал, что мне лучше явиться на суд и, в крайнем случае, отбыть наказание, чем быть объявленным вне закона, как беглец, и потому вежливо попросил своих неожиданных друзей не мешать и вернуть свободу конвоирам.

Видя, что я говорю совершенно серьезно, мои освободители не стали противиться моему желанию и, пожелав мне счастья, рассеялись врассыпную по обе стороны дороги, оставив меня одного с моими двумя конвоирами.

— Сэр, вы поступили честно и благородно и, быть может, даже весьма разумно, — сказал мне один из моих спутников, садясь на коня. — Я, со своей стороны, не спрошу вас, кто были эти люди, хотя и знаю, что вы могли бы их назвать, так как вы их узнали, несмотря на темную ночь.

— Нет, вы ошибаетесь, — отвечал я, — я только угадал, что это за люди и откуда они, но не узнал ни одного из них в отдельности.

Я умышленно дал такой осторожный ответ, хотя на самом деле отлично узнал капитана Левин и одного из моих офицеров.

— Пусть так, капитан Эльрингтон, — продолжал старший из моих конвоиров, — во всяком случае вы доказали нам, что на вас можно положиться, и потому мы на ваше честное слово освободим вас от всех неприятных мер предосторожности.

— Я уже доказал вам, что не изменю своего намерения.

— Этого с нас довольно, — сказал мой конвоир и тотчас же перерезал веревку, связывавшую мои ноги под брюхом у лошади, а также отвязал поводья, которыми мой конь был привязан к их седлам. — Теперь, — продолжал он, — мы поедем дальше не только с большой приятностью, но и гораздо быстрее, так как наши лошади не будут мешать друг другу.

Мы пустили коней крупной рысью и час спустя прибыли уже к месту, где назначен был для нас ночлег. Здесь нам был приготовлен вкусный и сытный ужин и прекрасные кровати. Мне была предоставлена полная свобода и, поболтав немного, мы легли спать. На другой день мы продолжали путь так же приятно и беззаботно; мои спутники оказались очень милыми и благовоспитанными людьми, с которыми можно было беседовать о чем угодно. Глядя на нас троих, никому бы в голову не пришло, что я государственный преступник, препровождаемый под конвоем из ливерпульской тюрьмы в лондонскую.

Мы прибыли в Лондон на пятые сутки, и я был отдан в распоряжение надзирателя или начальника Тоуера, как это было предписано конвоировавшим меня лицам, которые простились со мной самым дружелюбным образом, обещая непременно довести до сведения своего начальства о моем поведении во время пути и выразив надежду на мое скорое освобождение. Я питал ту же надежду и потому поместился в своей камере, весьма просторной и светлой, почти с веселым сердцем.

На третий день моего пребывания в Лондоне в Тауер прибыла комиссия, чтобы подвергнуть меня допросу. Я отвечал им точно так же, как отвечал на первом допросе в Ливерпуле. Они всячески старались добиться от меня описания внешности моих пассажиров, и я на их вопросы отвечал без утайки; впоследствии я убедился, что сделал большую глупость. Дело в том что если бы я видоизменил описание их наружности, комиссия охотно поверила бы, что я высадил во Франции четырех католических патеров, и отнеслась бы ко мне снисходительно, но из моего точного описания они пришли к заключению, что то были именно те четыре изменника, которых преследовало правосудие и которых хотели непременно схватить и казнить — в пример остальным, и их непомерная досада за то, что я помог этим людям уйти из их рук, превратила всякое справедливое их ко мне отношение в бессознательное озлобление против виновника их неудачи, так что все последующее мое поведение не могло уже вызвать у них благоприятного впечатления.

Прошло три недели, и мое заключение начинало томить меня, между тем мой тюремный надзиратель говорил, что дело мое складывается, по-видимому, неблагоприятно для меня, а неделю спустя дал знать по секрету, что я буду осужден как укрыватель и соучастник государственных изменников. Я должен признаться, что никак не ожидал подобного результата, и потому это известие совершенно обескуражило меня. Тогда я спросил привратника, как он полагает, что меня ждет впереди? На это он ответил, что так как много лиц помогало и содействовало бегству государственных изменников, но никто не мог быть уличен в этом комиссией, кроме меня, который сам признался, то комиссия считает необходимым применить ко мне строжайшее наказание для устрашения других укрывателей, коих еще очень много в стране. Согласно этому было решено Советом Верховной Комиссии, что я буду приговорен к смертной казни на страх другим.

Я, понятно, вовсе не был приготовлен к смерти; я не то, чтобы боялся умереть, о нет! Но меня страшило то, что меня ожидает после смерти. До сего времени я жил, не задумываясь, не боясь ни Бога, ни черта, ни людей, и все религиозные чувства, привитые мне в раннем детстве, в молодости были постепенно растеряны и забыты среди пустых людей и пустых забот праздной и беспутной жизни, какую я вел с тех пор, как покинул отчий дом. Но когда я услышал, что должен умереть, то мне невольно вспомнилась вся моя жизнь, а затем мысль перешла к религии. Я попросил тюремного надзирателя принести мне Библию и погрузился в чтение этой благодатной книги.

По мере того как мысль о Боге и Его милосердии овладевала моей душою, моя вера крепла, и дух мой находил себе отраду и примирение.

В одно прекрасное утро мой надзиратель сообщил, что меня желает видеть какое-то духовное лицо. Так как это был католический патер, то я хотел было в первую минуту отказаться принять его, но, подумав, решил иначе и попросил провести его ко мне. Это был высокий, худой человек, со смуглым, бледным лицом испанского типа.

— Вы, если я не ошибаюсь, капитан Эльрингтон, который помог бежать некоторым из наших друзей, и за то осужден теперь к смертной казни? — обратился он ко мне.

— Вы не ошибаетесь, это именно я, сэр!

— Я хорошо знаю, что вы не одной со мной веры, капитан, и потому не пришел к вам беседовать на эту серьезную тему, если только вы сами того не пожелаете; моя цель — предложить вам свои услуги; я готов доставить кому угодно ваше письмо или передать устное поручение; можете быть спокойны, что все будет сохранено в строжайшей тайне!

— Очень благодарен за ваше доброе желание и за вашу готовность, сэр, — отвечал я, — но мне решительно нечего поручить вам. Я давно расстался со своей семьей, которая даже не знает, жив я или нет, я ношу вымышленное имя и намерен умереть с этим именем, чтобы позор моей казни не пал на мою семью.

— Может быть, вы правы, — проговорил патер, — но поговорим о другом; кроме вашей семьи, разве у вас нет друзей, которые могли бы сделать что-нибудь для вас и добиться вашего помилования?

— Нет, — ответил я, — кроме тех, которые, я в том уверен, уже делали и делают все, что только в их силах, и которым нет надобности писать и напоминать о себе!

— Не знаете ли вы кого-нибудь здесь при королевском дворе или суде или каких-нибудь высокопоставленных лиц?

— Совершенно не знаю. Когда я расставался с одним из моих бывших пассажиров, то он дал мне адрес и фамилию одной высокопоставленной дамы в Париже, но это, конечно, могло мне пригодиться на случай какого-нибудь затруднения или беды, которые постигли бы меня во Франции, а здесь она, понятно, ничего не могла бы сделать для меня!

— Помните вы имя и адрес этой дамы?

— Они записаны у меня на последней странице моей записной книжки: вот они!

Патер прочел это имя и сказал:

— Вы должны сейчас же написать несколько слов этой даме и ознакомить ее с вашим положением. Я позабочусь о том, чтобы ваше письмо попало в ее руки еще до истечения этой недели!

— Чем она может помочь мне? — скептически заметил я.

— Этого я сказать не могу, но знаю, что если только можно что-либо сделать, то оно будет сделано. Пишите сейчас же!

С этими словами патер встал и потребовал у тюремного сторожа письменные принадлежности, которые тот не замедлил принести, а несколько минут спустя письмо было написано, как того желал патер.

— Вот письмо, сэр, — сказал я, вручая ему запечатанный конверт, — но я чистосердечно признаюсь вам, что считаю эту попытку совершенно бесполезной.

— Если бы я был того же мнения, то не стал бы советовать вам писать это письмо, — возразил патер. — Есть такие колеса в государственном механизме вашей страны, о которых вы и представления не имеете; единственно, чего я боюсь, это, что письмо ваше придет слишком поздно.

С этими словами патер простился со мной, и я снова остался один со своими мыслями.

Прошла еще неделя, и вот раз поутру ко мне вошел надзиратель с особенно торжественным лицом и с видимым горем сообщил мне, что моя казнь, вероятно, будет назначена или на завтра, или на послезавтра.

Это известие не произвело на меня особого впечатления: я давно уже свыкся с мыслью о казни и уже до известной степени отрешился от жизни.

Я стал горячо молиться, и мне казалось, что Господь слышит мои молитвы.

Именно в таком умиротворенном религиозном настроении находился я в тот момент, когда накануне дня казни в мою камеру вошел тюремный надзиратель в сопровождении одного из лиц судебного персонала и того самого католического патера, о котором я говорил раньше. По одному виду моего надзирателя, человека очень сочувственного и гуманного, я сразу угадал, что они пришли не с дурной вестью.

Едва переступив порог моей камеры, судебное лицо вручило надзирателю приказ о моем освобождении и, к немалому моему удивлению, я услышал, что мое помилование подписано королем. Я до того был поражен этой вестью, что некоторое время оставался безмолвен и недвижим. Затем патер сделал знак рукой, чтобы все удалились, что те и поспешили сделать беспрекословно. Когда они выходили, я провожал их глазами, затем взгляд мой упал на раскрытое на столе Евангелие и, опустившись перед ним на колени, я закрыл лицо руками, уронил голову на священную книгу и воздал благодарение Богу за его неожиданную и незаслуженную мною милость, за избавление меня от позорной казни! Спустя некоторое время я поднялся на ноги и увидел, что по другую сторону стола стоял на коленях и тоже горячо молился патер, о присутствии которого я совершенно забыл. Он также поднялся с колен вслед за мной и, подойдя ко мне, протянул мне дружески руку со словами:

— Я уверен, капитан Эльрингтон, что пережитое вами в это последнее время не пройдет для вас бесследно, что это тяжелое испытание обратит вас к Богу и поможет вам начать новую жизнь.

— Я в этом уверен! Я чувствую, это испытание было необходимо для меня, и что оно принесет мне много добра! Однако я не должен забывать, что, кажется, вам обязан своим спасением!

— Настолько только, насколько для этого было нужно, чтобы ваше письмо вовремя попало по назначению.

— Неужели я должен думать, что обязан своим помилованием вмешательству французской аристократки, живущей при Версальском дворе?

— Именно так, капитан Эльрингтон, как бы странно это вам ни казалось. Дело в том что в эти смутные времена правящий король этой страны не может распознать своих врагов от друзей, ни друзей от врагов; он совершенно не знает, кто ему враг и кто друг; ему остается только верить уверениям, а они не всегда правдивы. В настоящий момент в его верховном совете состоит много лиц, которые в случае, если бы Претендент, как они его называют, одержал верх, уже давно стояли бы на его стороне, и которые в душе всегда желали ему успеха, хотя и не имели смелости помочь ему. Теперь скажите, могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?

— Нет, благодарю вас, сэр, денег у меня больше, чем достаточно, как для того, чтобы наградить тех лиц, которые прислуживали мне здесь и были добры ко мне, так и для того, чтобы вернуться в Ливерпул.

— В таком случае позвольте мне пожелать вам от души всего доброго и всякого счастья в жизни и затем я не стану долее утруждать вас своим присутствием. Однако, прежде чем расстаться с вами, я хочу дать вам мой адрес на случай нужды: в каком бы то ни было затруднении или несчастии обращайтесь прямо ко мне; я всегда готов служить вам, вы приобрели верных и преданных друзей вашим благородным поведением, и если их помощь или услуги когда-нибудь понадобятся вам, вы смело можете рассчитывать на них.

Написав свой адрес на клочке бумаги, патер вручил его мне и сказал:

— Мы с вами разной веры или, вернее, не совсем той же веры, но я полагаю, что вы, сын мой, не откажетесь принять мое благословение.

— О, конечно, нет! — воскликнул я, опускаясь перед ним на колени. — Принимаю с величайшей радостью и благоговением!

— Да благословит вас Бог, сын мой! — произнес патер взволнованным и растроганным голосом и, возложив руки на мою голову, он благословил меня и ушел.

Когда он вышел, все волновавшие меня до сих пор чувства с такою силой нахлынули на меня, что я не в силах был совладать с ними и, опустившись на скамью, дал волю слезам.

Несколько успокоившись, я собрал все свои вещи, уложил их в чемодан, затем пригласил своего надзирателя, которому сделал хороший подарок и поблагодарил его за доброе отношение ко мне. Простившись с ним, я наградил сторожей и покинул Тауер.

Эта часть города была мне совершенно незнакома, и я не знал, куда идти.

Миновав сквер, расположенный перед Тауером, я свернул в Екатериненскую улицу и зашел в небольшую, скромную гостиницу. Здесь меня вкусно накормили и дали прекрасную комнату, где я крепко проспал до утра. На другой день хозяин гостиницы привел мне пару добрых коней и молодого мальчика, подростка-конюха, который должен был сопровождать меня в пути, затем привести лошадей обратно. Уплатив за все, я отправился в тот же день в Ливерпул и после пятидневного путешествия прибыл благополучно к воротам дома мистера Треванниона, моего судовладельца.

Взяв свой чемодан с седла мальчика, я уплатил ему за услуги и, когда он с лошадьми отъехал, постучал в двери частной квартиры мистера Треванниона, так как время было позднее, на дворе стемнело, и я знал, что в это время контора уже заперта. Квартира же судовладельца была дверь с дверью с конторой. На мой стук женщина со свечой в руке отворила мне дверь, но увидя меня, громко вскрикнула и выронила из рук свечу, которая упала на пол и загасла.

— Господи! Сила святая!.. Что это?! Привидение! — вопила женщина, закрывая лицо руками.

Как видно сюда только что пришло известие о том, что я окончательно приговорен к смертной казни и должен был быть казнен в прошлый понедельник, как сообщил нарочный, специально присланный сюда из Лондона с этой вестью, а теперь был вечер субботы. Клерк мистера Треванниона, услыхав крик прислуги в сенях, вышел туда также со свечой, но, увидев меня и лежавшую на земле женщину, лишившуюся чувств, вдруг попятился назад к двери, ведущей в ту комнату, где находился его хозяин, и так как эта дверь была приоткрыта, то он не удержался и упал навзничь, растянувшись во всю длину на полу между мистером Треваннионом и капитаном Левин, сидевшим рядом с ним за стаканом пива и сигарой, как это было у них в обычае по вечерам. Капитан Левин вскочил и вышел в сени, захватив со стола один из шандалов с зажженными свечами; он сразу узнал меня и кинулся обнимать и целовать, затем радостно крикнул оставшимся в комнате:

— Это Эльрингтон! Он здесь, жив и здрав, благодарение Богу!

Услышав мое имя, мистер Треваннион выбежал тоже в сени и кинулся в мои объятия, восклицая:

— Благодарю тебя, Господи, за все Твои милости и благодеяния, но всего более благодарю за то, что я не стал причиной смерти Эльрингтона… Как я счастлив, что вижу вас, дорогой мой Эльрингтон! Входите же! Входите! — восклицал он дрожащим голосом и, обняв меня, потащил в комнату.

Капитан Левин пододвинул мне стул, на который я собирался сесть, когда заметил, что в комнате, кроме нас троих, находилась еще молодая девушка, дочь мистера Треванниона, как я решил мысленно, зная, что мой судовладелец вдов и имеет дочь, которая воспитывалась в женском монастыре в Честере. Молодая девушка подошла ко мне и, протянув руку, сказала:

— Капитан Эльрингтон, вы благородно и великодушно поступили по отношению к моему отцу, примите протянутую вам руку в знак моей к вам дружбы!

Я был до того ослеплен светом лампы, когда вошел из темных сеней в комнату, и так взволнован всем происшедшим, что едва владел собой; однако принял протянутую мне руку и склонился над ней, хотя в тот момент совершенно не видел лица мисс Треваннион; я только смутно заметил, что фигура у нее стройная, грациозная и элегантная. Когда она отошла от меня и заняла свое прежнее место, отец ее обратился ко мне со словами:

— А ведь я думал, что теперь голова ваша выставлена напоказ над воротами Тауэра, дорогой мой Эльрингтон, и эта мысль положительно преследовала меня днем и ночью, как вам может засвидетельствовать капитан Левин. Я чувствовал, что виновником вашей смерти был я, и это сознание доводило меня до отчаяния. Да благословит вас Бог, дорогой мой, и да даст Он мне возможность доказать вам при случае на деле мою благодарность и мое уважение к вам за ваш великодушный и благородный образ действий по отношению ко мне, который вовлек вас в эту историю, и за ту громадную жертву, которую вы готовы были принести ради меня. Не возражайте, дорогой Эльрингтон! Я прекрасно знаю, что вы приняли на себя одного весь грех и всю вину и готовы были пойти на смерть, но не вмешали меня в это дело, в котором главным и единственным виновником, по справедливости, был я!

— Да, дорогой Эльрингтон, — подхватил капитан Левин, — я говорил о вас своему экипажу, что вы скоро умрете, чем предадите кого-нибудь, и мои слова оказались пророческими; в тот момент, когда вы явились сюда, мы говорили о вас, считая вас уже неживым. Я должен сказать, однако, что мистер Треваннион несколько раз хотел донести властям на себя и оправдать вас, признавшись во всем, но я удерживал его, потому что знал, что это будет совершенно бесполезная жертва, которая погубит его, но не спасет вас.

— Да, вы всякий раз удерживали меня, но у меня было так тяжело на душе, что если бы не ваша настойчивость и не мысль о моей девочке, которую я оставил совершенно одинокой, я бы, наверное, не выдержал и покончил с собой; ведь жизнь была мне в тягость!

— Я очень рад, что вы этого не сделали, сэр, — сказал я, — моя жизнь не стоила вашей; моя не представляет особой ценности уже потому, что у меня нет никого, кому она могла бы быть нужна или полезна; мне некого поддерживать, некого любить и беречь и некому было бы плакать обо мне в случае моей смерти. Кроме того, первый неприятельский выстрел в море точно так же ежечасно может отправить меня на тот свет; на земле будет одним человеком меньше, вот и все; а это никого не может огорчить.

— Быть может, вы так думали, но в сущности это вовсе не так, — сказал с чувством мистер Треваннион. — А теперь расскажите, каким образом вы бежали.

— Я вовсе не бежал, — сказал я. — Вот мое помилование, подписанное самим королем и всем верховным советом!

— Но как вы добились этого помилования?! — воскликнул удивленный капитан Левин. — Все наши попытки, предпринятые через посредство самых влиятельных в государстве лиц, самых ближайших друзей правительства, не привели ни к чему. Уверяю вас, дорогой мой, что мы здесь не бездействовали.

— В таком случае всего лучше будет, если я начну сначала и расскажу все по порядку, — отвечал я. — Но прежде всего я хочу поблагодарить вас, дорогой Левин, за вашу попытку помочь мне бежать еще с дороги; я не захотел тогда воспользоваться вашей помощью, полагая, что лучше встретить мужественно обвинение, чем укрываться от властей, но был неправ, как впоследствии убедился, когда узнал, с какими людьми я имел дело.

И стал рассказывать все по порядку. Это заняло у нас почти весь остаток вечера. Когда я кончил, мы выкурили еще по трубочке в тесной дружественной компании, затем, так как я сильно устал с дороги, а друзья мои сильно взволновались всем происшедшим, мы разошлись по своим комнатам. Но спал я в эту ночь мало. Я был счастлив и вместе с тем удручен; дело в том, что за время моего пребывания в Тауэре я много думал о том, что карьера капитана каперского судна не совсем-то мирится с моей совестью, и на обратном пути из Лондона в Ливерпул решил расстаться навсегда с этой службой. Я знал, что это будет неприятно мистеру Треванниону и, быть может, вызовет шутки со стороны капитана Левин, и стал обдумывать, какой бы мне представить им на первых порах уважительный предлог, затем, где мне найти другой источник средств к существованию, взамен этой службы.

Беспокойное настроение, овладевшее мной, заставило меня подняться ранее обыкновенного, и я вышел из дома прогуляться часок по набережной.

Было еще рано, когда я вошел в столовую, где застал мисс Треваннион одну.

ГЛАВА XII

Я признаюсь в своих новых чувствах относительно законности каперского промысла господину Треванниону, но тем не менее соглашаюсь на новое плавание. — Спасаю утопающего юношу. — Кем оказывается этот юноша. — Столкновение с французским капером. — Берем его и возвращаем свободу его призу. — Возвращаемся в Ливерпул. — Отказываюсь от командования «Ястребом» и принимаю на себя заведывание делами мистера Треванниона.

Мисс Треваннион была девушка ростом выше среднего, стройная и грациозная, несколько хрупкая, если можно так выразиться, и не вполне еще развившаяся физически, но удивительно женственная и нежная. Волосы у нее были темные, черты правильные и красивые; она была немного бледна, но эта матовая бледность при ослепительной белизне цвета ее кожи придавала ей сходство с античной статуей, особенно, когда она стояла неподвижно и, казалось, едва дышала.

Ее улыбка была до такой степени чарующей, что никогда в жизни я не видал еще такой улыбки на женском лице; от нее вся она светилась какой-то кроткой, внутренней радостью, какой-то теплой лаской. И такою улыбкой она встретила меня, когда я вошел в столовую и приветствовал ее с добрым утром. Накануне я плохо разглядел ее; я был слишком поглощен свиданием с ее отцом и моим другом капитаном Левин, а она к тому же сидела несколько поодаль, в тени и за все время не проронила ни слова, кроме тех первых слов приветствия, с какими обратилась ко мне, когда я только что вошел.

Тогда я подумал одно, что голос ее чист и серебрист и звучит как-то особенно приятно, но ничего более тогда не заметил.

Мы обменялись всего несколькими словами, когда в столовую вошел мистер Треваннион в сопровождении капитана Левин, и все сели за стол и стали пить свой утренний шоколад.

Утолив свой аппетит, капитан Левин отправился на свое судно; он задержался с уходом в море из-за меня, не желая покинуть Лондон прежде, чем моя судьба была решена.

Теперь же судовладелец очень торопил его, так как хотел наверстать потерянное время.

Когда он простился с нами, я подумал, что настал удобный момент высказать моему судовладельцу мой образ мыслей, и начал разговор, не стесняясь присутствия его дочери.

Судовладелец был неприятно поражен, когда услышал, что я приравниваю каперство к простому разбойничеству, и пытался было разубедить меня, но видя, что это трудно, сказал:

— Не будем спорить теперь об этом; понятно, что вы должны решить сами, как вам следует поступать в дальнейшем, но в данный момент я должен просить вас об одной очень большой услуге, а именно: рассчитывая на то, что вы снова примете командование вашим судном, я не позаботился приискать вам заместителя и надеюсь, что вы не откажетесь еще на этот раз пойти в плавание командиром вашего шунера. В случае, если по вашем возвращении вы сохраните тот образ мыслей, какой только что высказали здесь, я, конечно, не стану вас удерживать на этой службе и постараюсь даже сделать все от меня зависящее, чтобы помочь вам устроиться так, как вы того пожелаете.

— На это я ничего не имею возразить, — отвечал я. — С моей стороны было бы нехорошо оставить вас без капитана, и потому я готов отплыть, когда вы прикажете, но при условии, что мне будет дозволено отказаться от командования «Ястребом», если таково будет мое желание, тотчас после того, как я приведу его обратно в порт.

— Благодарю вас, сэр, за эту готовность, — промолвил вставая мистер Треваннион, — это все, о чем я вас прошу, а теперь мне надо идти в контору, меня там ждут!

С этими словами он вышел из столовой, но по всему было видно, что он был далеко недоволен нашим разговором.

Мисс Треваннион, все это время сидевшая молча, но внимательно следившая за нашим разговором, как только затворилась дверь за ее отцом, оживленно заговорила, обращаясь ко мне:

— Капитан Эльрингтон, я отлично знаю, что мнение такой молоденькой девочки, как я, не может иметь значения в ваших глазах, тем не менее я должна вам сказать, что вы не можете себе представить, какую радость доставили мне, высказав те чувства, какие я давно питаю в душе. Как это печально, — увы! — что такой человек, как мой отец, такой добрый, сочувствующий и великодушный во всех других отношениях, в погоне за наживой позволяет себе заниматься таким непохвальным промыслом. Но здесь, в этом городе, богатство — это все! И какими бы средствами и способами оно ни добывалось, это не принимается в расчет. Мой дед оставил отцу моему громадное состояние, заключавшееся почти всецело в невольничьих судах, и только настояниями моей покойной матери этот постыдный торг был покинут отцом и превращен в каперство, которое, хотя и менее варварское и жестокое дело, чем работорговля, но, пожалуй, не менее противное требованиям морали. Я вернулась сюда, в этот дом, еще очень недавно и уже несколько раз пыталась высказывать отцу мои взгляды на это занятие, хотя, конечно, не так смело, благородно и уверенно, как это сделали сейчас вы, но надо мной смеялись, меня вышучивали, как сентиментальную, мягкосердечную девочку, которая не в состоянии правильно судить о таких вещах. Но теперь вы, капитан каперского судна, смело и открыто высказали свое несочувствие этому делу, свое неуважение к профессии, и надеюсь, что это благотворно подействует на отца. Вчера я благодарила вас, капитан Эльрингтон, за ваш благородный и великодушный поступок по отношению к моему отцу и никак не думала, что мне так скоро вновь придется благодарить вас за оказанную мне поддержку в этом столь важном для меня вопросе.

И не дожидаясь ответа, мисс Треваннион с легким кивком головы по моему адресу вышла из комнаты.

Я видел, что она была сильно взволнована, и ответил ей молчаливым поклоном. Несмотря на то, что она была еще очень молода, я должен сознаться, что ее одобрение моего образа мыслей чрезвычайно порадовало меня.

Но так как я обещал мистеру Треванниону сделать еще один рейс на каперском шунере, то тотчас по уходе молодой девушки отправился на свое судно и принял командование им. Возвращение мое на шунер было встречено радостными приветствиями как со стороны экипажа, так и со стороны офицеров, что далеко не всегда бывает. Я застал шунер совершенно готовым к отплытию, так что мне ничего более не оставалось делать, как только перевезти в мою каюту оставшиеся на берегу вещи, что я и сделал еще до полудня, затем отправился в контору судовладельца за получением предписаний и маршрутов. Я застал его в обществе капитана Левин в задней комнате, примыкающей к конторе; я заявил мистеру Треванниону, что принял командование судном и готов выйти в море в любой момент, когда он того пожелает.

— Вы понимаете, что мы должны наверстать потерянное время, Эльрингтон, — сказал он. — Я отдал приказ капитану Левин идти на север, к Гебридским островам вплоть до Силийских островов, а что касается вас, то вам лучше всего будет избрать ареной действий канал, т. е. пролив между Дюнкерком и Кале. В этих местах вы можете также хорошо поработать над спасением своих единомышленников, отбивая призы у французов, захвативших английские суда, как и забирая неприятельские суда, и я уверен, — добавил мистер Треваннион улыбаясь, — что возвращение своих судов вы сочтете законным правом обеих воюющих сторон.

При этом капитан Левин рассмеялся и сказал:

— Мне передали о том, что вы высказали мистеру Треванниону, Эльрингтон, и я сказал, что в вас говорило чувство, вызванное тем, что вы были приговорены к смерти за государственную измену; после же трех месяцев благополучного плавания от всех этих мыслей не останется и следа.

— Хорошие впечатления, к сожалению, часто скоро стушевываются и забываются, — заметил я, — но я все-таки надеюсь, что в данном случае это будет не так.

— Ну, это мы увидим, добрейший мой приятель, — отозвался Левин, — что касается меня, то я хочу надеяться, что они забудутся, иначе мы потеряем лучшего капитана каперских судов, какого мне только приходилось видеть за всю свою жизнь. Во всяком случае, говорить теперь об этом бесполезно; подождем, пока оба мы окончим свои плавания и снова сойдемся здесь. А теперь прощайте, Эльрингтон, и дай вам Бог удачи! Через полчаса я уже выйду в море. До свидания!

Действительно, скоро капитан Левин вышел из Ливерпуля, а я еще оставался на якоре до следующего утра.

Уходя от мистера Треванниона, я на всякий случай оставил у него копии адресов того католического патера, который содействовал моему освобождению из тюрьмы, и той знатной французской дамы, живущей при Версальском дворе, к которой я писал из Тауера.

И вот я снова в открытом море, и резкий осенний ветер рвет паруса. Погода стояла холодная, неприятная, и в данный момент Ла-Манш представлял собою весьма незавидную арену для плавания. В течение первых двух недель нам посчастливилось отбить два богатых английских судна, захваченных французами, которые под нашим конвоем благополучно вошли в Темзу, но затем мы испытали целый ряд бурь с юга, так как это было как раз время осеннего равноденствия, самое бурное время в этих водах. Эти страшные ветры загнали нас к самым Ярмутским мелям, и нам пришлось весьма нелегко обогнуть их и снова выйти в открытое море, держась как можно больше на восток. Но и после того погода продолжала быть дурной, и нас трепало во все стороны, так что в течение нескольких дней мы лежали в дрейфе и в конце концов очутились на полтора градуса севернее Норфолькского берега, когда погода несколько поутихла и ветер повернул к северу. Ночь была ясная, хотя и безлунная; мы шли на юг, чтобы вернуться к указанной нам части пролива, но ветер все-таки гнал нас в противоположную сторону и сбивал с пути. Наконец почти совершенно стихло, так что мы делали не более четырех узлов в час, несмотря на то, что волнения почти совсем не было. Во втором часу ночи я вышел на палубу и расхаживал взад и вперед со своим старшим офицером, который в это время держал вахту; вдруг мне показалось, что я услышал слабый крик с наветренной стороны.

— Эй, вы там на носу, тихо! — крикнул я людям и прислушался, и мне снова показалось, что я слышу слабый крик. — Мистер Джэмс, — спросил я своего старшего офицера, — вы ничего не слышали?

— Нет, сэр! — ответил он.

— Ну, так прислушайтесь повнимательнее!

Мы оба стали прислушиваться, но сколько ни напрягали слух, ничего не могли расслышать; очевидно, крик более не повторялся.

— Но я уверен, что слышал голос как бы из воды, — сказал я, — быть может, кто-нибудь из наших людей упал за борт. Вызовите всех наверх и сделайте перекличку, а на всякий случай прикажите повернуть судно в наветренном направлении.

Люди были вызваны наверх и при перекличке оказались все на лицо.

— Это вам показалось, сэр! — заметил старший офицер.

— Возможно, — согласился я, — но я все-таки убежден в душе, что не ошибся!

И действительно, что бы я ни делал, как ни старался уверять себя, что я ошибся, мне продолжало твердить какое-то внутреннее чувство, что то был действительно слабый крик, и хотя при данных условиях едва ли можно было рассчитывать оказать действенную помощь, тем не менее я не мог решиться уйти с этого места. Ветер совершенно спал; надо было ждать полного затишья; я приказал спустить передний парус.

Наконец начался отлив, но вместо того, чтобы воспользоваться им и идти к югу, я повернул нос шунера в обратную сторону, чтобы держаться как можно ближе к тому месту, где я слышал крик.

Едва только забрезжило, как я ухватился за свою подзорную трубу и стал изучать с напряженным вниманием весь горизонт.

Когда солнце выплыло, наконец, из тумана, то глаза мои различили какой-то предмет, который , как я вгляделся в него, оказался мачтой судна, затонувшего на глубине не более шести саженей. Кроме этой мачты, я ничего не мог различить, но чтобы быть вполне уверенным, поднял паруса и пошел к затонувшему судну, а спустя полчаса мы проходили его на расстоянии мушкетного выстрела с наветренной стороны и вдруг заметили чью-то поднятую руку, торчавшую из воды и делавшую нам знаки.

— Там есть человек! Видите, я был прав, — сказал я. — Живо, ребята! Спускай кормовую шлюпку!

В несколько минут все было готово, и немного спустя наша шлюпка вернулась, привезя с собой молодого мальчика, лет шестнадцати, которого наши люди нашли в воде уцепившимся за мачту затонувшего судна. Он был до того истощен, что не в состоянии был говорить и двигаться. Его тотчас же уложили в постель, закутали одеялами, чтобы отогреть, и напоили теплой водкой, после чего он заснул, как убитый. Мы убрали лодку, подняли паруса на шунере и пошли на юг, а я сошел вниз, в свою каюту, где мне подан был завтрак, довольный тем, что я поступил согласно своему безотчетному импульсу и тем самым явился, так сказать, орудием в руках Провидения, пожелавшего спасти через мое посредство человека. Спасенный мальчуган проспал весь день и всю ночь, а на следующее утро проснулся бодрый и здоровый, но очень голодный; когда его накормили, он встал, оделся и хотел идти наверх подышать свежим воздухом.

Как раз в это время я послал за ним, чтобы узнать его историю.

Когда он вошел в мою каюту, то меня поразило что-то знакомое в его чертах; я как будто где-то видел его лицо, но где, этого я никак не мог припомнить. На мои вопросы он отвечал, что затонувшее судно был бриг «Джэн и Мэри» из Гулля с грузом угля, что они во время бури наткнулись на деревянную сваю, которая пробила им дно, и судно так быстро наполнилось водой и стало тонуть, что люди едва успели спустить шлюпку. Но волнение было до того сильно, что шлюпка разбилась о булварк брига прежде, чем они успели отчалить, и все очутились в воде. Ему удалось поймать одно из весел; его очень скоро отнесло в сторону от товарищей, которых он сначала видел плавающими вокруг него, но почти в тот же момент бриг вдруг разом пошел ко дну, кругом образовался страшный водоворот, в который непреодолимо увлекало его с веслом, и вот он почувствовал, что уходит под воду на глубину нескольких футов, но уже в следующий за ним момент он снова вышел на поверхность и увидел торчавшую над водой верхушку грот-мачты; но никого из людей экипажа нигде не видел, вероятно, все они погибли в водовороте, так как были слишком близко к бригу в тот момент, когда он пошел ко дну. Далее мальчик рассказал, что он уже двое суток держался на мачте и чуть было не погиб от холода. Он уже почти совершенно окоченел, когда вдруг сообразил, что его ноги, находившиеся в воде, были теплее, чем остальные части тела, остававшиеся на поверхности и подвергавшиеся ветру, и он поспешил опуститься под воду по самое горло, если бы он этого не сделал, то наверное окоченел бы до смерти.

Тогда я полюбопытствовал узнать, давно ли он плавает, и он отвечал, что сделал всего только одно плавание и всего три месяца был на судне. Я не спускал с него глаз; в его манере говорить и держать себя было что-то ясно говорившее о том, что он несравненно выше того скромного положения, которое, по его словам, он занимал на таком судне, как затонувший угольщик, и я почувствовал к этому мальчику такое теплое участие, какое и сам не мог себе объяснить. Побуждаемый этим чувством я стал расспрашивать его, кто его родные и друзья; он замявшись отвечал, что ни родных, ни друзей у него нет, кроме одного брата, который значительно старше его, но о котором он ничего не знает, ни где он, ни что с ним сталось.

— Но скажите имя вашего отца, жив он, и кто он такой? Вы должны сказать мне все; иначе я не буду знать, куда мне вас отправить!

При этих словах юноша не только страшно смутился, но положительно растерялся и ничего не отвечал.

— Но послушайте, милый мой, — сказал я, видя, что он молчит, — я полагаю, что так как я спас вам жизнь, то заслуживаю некоторого доверия с вашей стороны, поверьте, мной руководит не простое любопытство, и вы не будете иметь основания раскаиваться, если скажете мне обо всем, касающемся вас. Ведь я сразу вижу, что вы не были воспитаны, как мальчик, которого готовят в простые юнги, и что ваше нормальное социальное положение гораздо выше того, какое вы теперь занимали на вашем бриге. Доверьтесь мне!

— Я готов вам довериться, сэр, но только при условии, что вы обещаете мне не отсылать меня к моим родителям!

— Я, конечно, не сделаю этого против вашей воли, — сказал я, — хотя, вероятно, постараюсь всячески убедить вас вернуться к ним. Вы, как вижу, бежали из родительского дома, не так ли?

— Да, сэр, — отозвался юноша, — я бежал, потому что не мог долее оставаться там; точно так же поступил раньше меня мой старший брат, по той же причине.

— Итак, обещаю вам, если вы доверитесь мне, не насиловать вашего желания; так скажите же, кто ваши родители и почему вы бежали от них. Вы нуждаетесь в друге, но вы не сможете приобрести его, не одарив его своим доверием, вы это сами понимаете!

— Да, сэр, и я готов сказать вам все!

И юноша принялся рассказывать мне свою историю; можете вы себе представить мое удивление и то, что я испытал в эти минуты, когда я узнал, что вижу перед собой моего родного брата Филиппа, которого я оставил десятилетним ребенком и который теперь стоял передо мной уже взрослым юношей и говорил со мной, как с чужим!

Я дал ему докончить его исповедь, затем открылся ему.

Трудно передать его радость, его восторг, когда он бросился ко мне на шею и обнимал меня со слезами радости на глазах, говоря, что его заветною целью было разыскать меня, и хотя он не имел представления о том, что сталось со мной, он почему-то всегда думал, что я искал счастья в жизни моряка.

Теперь я уже не сомневался, что само Провидение избрало меня для спасения жизни брата, и я был глубоко благодарен ему за это. Теперь у меня был друг и товарищ, о котором я должен был заботиться и которого я мог любить всей душой. Теперь я был уже не один в целом мире, и я не помню, чтобы я был когда-нибудь более счастлив, чем в эти минуты.

Оставив брата в каюте, я вышел на палубу и сообщил своим офицерам о неожиданной встрече с братом.

Вскоре это стал известно всем и каждому на судне, и мой бедный мальчик сделался предметом всеобщего интереса и сочувствия. Весь этот день прошел у нас в расспросах о семье, соседях, даже о старых слугах, и это было в первый раз за шесть лет моего отсутствия из родительского дома, что я услышал что-нибудь о нем и о всех тех, кого я покинул.

Из того, что он рассказал мне, я увидел, что у нас дома ничего не изменилось к лучшему, и я потерял всякое желание когда-нибудь вернуться туда; а брат мой заявил, что ничто на свете, кроме грубого насилия, не заставит его возвратиться в отчий дом. И чем дольше я беседовал с братом, тем более он нравился мне: это был открытый, чистосердечный и искренний юноша с благородными чувствами и взглядами, с высоким представлением о чести, при всем этом удивительно привлекательный и милый в своем обращении. Кроме того, он был веселого нрава и относился ко всему и ко всем чрезвычайно добродушно, о чем свидетельствовала и сама его наружность.

Надо ли говорить, что он поселился вместе со мной в моей каюте, и когда я снабдил его приличным его званию платьем, он действительно стал походить на то, чем и был на самом деле, на настоящего молодого джентльмена. Вскоре он сделался общим любимцем на судне не только у офицеров, но и среди матросов. Можно было предположить, что после того, что он испытал в море, у него навсегда пропадет желание плавать на судах; напротив, ему страшно нравилась профессия моряка.

Спустя два дня мы вернулись в район, предназначенный нам как поле действий и заметили французский капер, идущий в порт Кале, вместе с захваченным им большим коммерческим судном. Мы немедленно атаковали его, взяв на абордаж. Сначала французы одолевали нас, но когда нам удалось освободить запертых в трюме пленных англичан, наши силы увеличились, и мы легко одолели врага.

Мой брат Филипп сражался в первых рядах и вел себя геройски.

После боя, когда мы стали приводить в ясность свои потери, оказалось, что у нас было несколько человек тяжелораненых, но ни одного убитого, у неприятеля же мы насчитали семь человек мертвых, оставленных на палубе, а также несколько тяжелораненых. Призовое судно оказалось купеческим судном Вест-Индской компании «Антилопой», с грузом сахара и рома, представлявшим весьма значительную ценность. Мы передали «Антилопу» ее капитану и экипажу, оказавшему нам помощь во время боя, и они были чрезвычайно счастливы. Капер носил название «Жан-Барт»; это было двенадцатипушечное судно с командой в полтораста человек, из которых значительная часть находилась в этот момент на призах. Это было совершенно новое судно, совершавшее свое первое плавание. Так как оно требовало большого экипажа, и, кроме того, нас стесняли пленные, то я решил отвести его прямо в Ливерпул, куда мы и пришли спустя шесть дней, без особых приключений в пути.

Прекрасное поведение и беззаветная храбрость Филиппа во время сражения заслужили ему всеобщее одобрение как со стороны офицеров, так и со стороны команды.

Как только мы стали на якорь, я поехал на берег вместе с Филиппом и прежде всего отправился к мистеру Треванниону, чтобы представить ему рапорт и подробный отчет о плавании. Он остался очень доволен результатами, так как мы отобрали у неприятеля три английских судна, кроме французского капера. Я представил Филиппа своему судовладельцу и рассказал ему о чудном спасении, и мистер Треваннион любезно предложил ему временно остаться у него в доме, равно как и мне. Затем мы простились и, обещав вернуться к обеду, отправились бродить по городу и приобрести более подходящую экипировку для Филиппа. Сделав все необходимые запасы и купив все, что было нужно, мы поспешили обратно к мистеру Треванниону, так как было уже около двух часов пополудни, и мы боялись опоздать к обеду. Что касается меня лично, то я должен сознаться, что спешил главным образом увидеть мисс Треваннион, которая часто занимала мои мысли и во время плавания. Она встретила меня дружески и поздравила меня с благополучным возвращением.

Обед у нас прошел весело и оживленно; остроумие и веселые выходки Филиппа нравились всем. Это был, действительно, веселый, забавный, полный юмора шутник, добродушный и чистосердечный юноша, который являлся для всех приятным и желанным гостем и собеседником. Едва мы успели кончить обед, как мистер Треваннион был вызван по делу в контору; когда он ушел, то мисс Треваннион обратилась ко мне со словами:

— Я полагаю, мистер Эльрингтон, что ваши удачи на море и та лестная репутация, какую вы сумели себе составить в столь короткое время, вероятно, примирили вас с известными теневыми сторонами жизни командира каперского судна.

— Я не совсем так легкомыслен и изменчив в своем образе мыслей, как вы думаете, мисс Треваннион, — возразил я. — Я весьма рад, что за это плавание не произошло ничего такого, о чем мне пришлось бы сожалеть или за что мне пришлось бы краснеть перед самим собой, а скорее имею даже основание надеяться, что мы были полезны своей стране; тем не менее, мои взгляды остались те же, и я продолжаю сожалеть о том, что я сражался под каперским флагом, а не под флагом королевского военного флота.

— Так значит, вы не изменили своего намерения и хотите отказаться от командования вашим судном?

— Да, мисс, хотя и сознаю, что ради этого мальчика мне более чем когда-либо необходимо иметь верные средства к существованию.

— Вы меня, право, радуете вашими словами, мистер Эльрингтон, и я полагаю, что отец так многим вам обязан, что в случае, если бы он не пожелал помочь вам и поддержать вас, мне было бы стыдно за него; но я уверена, что он не таков и постарается всеми силами быть вам полезен в чем только возможно, хотя мне известно из разговоров, которые я с ним имела по этому поводу, что он будет крайне раздосадован вашим отказом от командования судном.

— И я также, — заявил Филипп, — потому что я не согласен с вами и с братом; я не вижу ничего дурного в каперстве; оно ничем не хуже всякой другой войны. Мне кажется, мисс Треваннион, что вы были главной причиной, что в душе моего брата возникли сомнения на этот счет, и я откровенно говорю вам прямо в лицо, что я не благодарен вам за это!

Мисс Треваннион густо покраснела при этих словах Филиппа и сказала:

— Вы, вероятно, не знаете, мастер Филипп, что я всего раза три имела удовольствие видеть вашего брата; в общей сложности мы не говорили с ним и получаса, а потому, мне кажется, слишком смело утверждать, что я являюсь причиной этой перемены во взглядах вашего брата, который скажет вам, что он высказал здесь в моем присутствии эти взгляды прежде, чем я имела удовольствие говорить с ним.

— Это весьма возможно, я вам охотно верю, но вы одобрили его взгляды и этим довершили дело, в этом я уверен, и это меня нисколько не удивляет. Я только надеюсь, что вы не будете просить меня сделать то, чего я не хочу. Ведь я готов поручиться, чем угодно, что не в состоянии был бы отказать вам, в чем бы то ни было.

— Меня очень радуют ваши слова, мастер Филипп, — засмеялась девушка. — Теперь, когда я увижу, что вы делаете что-нибудь нехорошее, по-моему мнению, я непременно попробую свою силу и влияние на вас; я, право, не подозревала до сих пор, что обладаю такой способностью.

При последних словах вернулся мистер Треваннион, и разговор перешел на другие предметы. Мисс Треваннион вскоре удалилась в свою комнату, а Филипп, которому всегда надоедало долго сидеть на одном месте, тоже встал и пошел прогуляться; а мы с судохозяином остались одни и закурили свои трубки. Я воспользовался этим удобным случаем и сказал ему, что я, согласно своему обещанию, сделал еще этот рейс и теперь желал бы знать, подыскал ли он себе за это время подходящего капитана, которому я мог бы передать командование «Ястребом».

— Так как вы бесповоротно решили бросить каперскую службу, мой милый Эльрингтон, — проговорил старик, — я скажу только одно, что сожалею, но настаивать более не стану. Моя дочь говорила после вашего отъезда, что она уверена в неизменности вашего решения, и хотя я надеялся, что это будет не так, тем не менее подумывал о том, каким образом я мог бы быть вам полезен в дальнейшей вашей жизни. Это не только моя радость, но и мой прямой долг сделать для вас все, что я могу; я никогда не забуду, что вы поставили на карту свою жизнь для спасения мне жизни и чести в деле якобитов. Я помню, что вы были рекомендованы мне, когда вы впервые явились в мою контору, как человек, хорошо знакомый со счетной частью, и в известной степени, как деловой человек, весьма пригодный для конторской деятельности. Так вот теперь скажите мне, подошла ли бы вам служба на берегу вообще, а конторская служба в частности?

— Я постарался бы, чтобы мною остались довольны, сэр, — ответил я, — хотя боюсь, что мне многому придется еще учиться в подобном деле!

— Несомненно так, но я уверен, что вы скоро всему научитесь: я вас знаю. Так вот что я хочу предложить вам, Эльрингтон. Я старею с каждым годом и через каких-нибудь несколько лет не буду пригоден к работе,

а дело у меня большое, вы сами знаете; так вот я был бы рад такому помощнику на первых порах и такому преемнику впоследствии, как вы. Если вы захотите присоединиться ко мне, то будете заведовать более активной стороной дела, и я ничуть не сомневаюсь, что через год, много два, будете уже не только в курсе всего дела, но и мастером своего дела и полным хозяином во всем. Как вам известно, у меня много каперских судов, но также немало торговых судов; кроме того, большие склады всяких товаров…

Мне оставалось только поблагодарить заботливого хозяина за его любезность и согласиться на его предложение. Вслед затем был решен вопрос о Филиппе и моем преемнике по командованию «Ястребом». Филиппа мы устроили в помощники капитану Левин, а команду над «Ястребом» сдали моему старшему офицеру Джемсу.

Затем я отправился на судно и простился с командой. Шлюпка забрала мои вещи, и матросы отнесли бережно мои вещи в дом мистера Треванниона, который лично встретил меня и проводил в прекрасно обставленное, просторное и светлое помещение, предназначенное для меня.

Щедро вознаградив матросов за их услуги, я занялся приведением в порядок моих вещей и спустился вниз в гостиную лишь перед самым ужином. Здесь я застал мисс Треваннион, которая поздравила меня с переменой мной рода деятельности, после чего мы сели за стол. Все были веселы и довольны, и ужин прошел в оживленной и приятной беседе.

ГЛАВА XIII

По прошествии года мистер Треваннион предлагал мне принять меня своим компаньоном в дело. — Я отклоняю это предложение по весьма уважительной причине. — Мисс Треваннион относится ко мне с незаслуженной мной холодностью. — Это обстоятельство и гнев ее отца побуждают меня покинуть их дом. — Что мне удается услышать и увидеть перед моим отъездом. — Кольцо.

Теперь представьте себе мою особу в совершенно ином виде и иной обстановке, чем это было до сих пор: вместо обшитой галуном шляпы и кортика, вместо синего камзола с золотыми пуговицами и пышного жабо, представьте себе меня в скромном сером костюме и с пером в руке. Вместо того чтобы шагать по палубе и управлять ходом моего судна или изучать обширный горизонт, я целыми часами сижу неподвижно на высоком табурете перед конторкой в тесной конторе и не свожу глаз с конторской книги, сверяя длинные столбцы цифр. Вы можете спросить меня, доволен ли я был этой переменой; скажу вам по правде, на первых порах в особенности, я не был слишком доволен и, несмотря на мое отвращение к службе на каперском судне, не раз с сожалением вздыхал о службе на море. Переход от живой деятельности морского офицера к сидячей конторской работе был слишком резок, и часто я до того забывался, что забывал про лежавшую предо мной работу.

Однако я скоро вошел в курс дела, и мистер Треваннион остался мною доволен. Главным моим занятием было писать письма различным деловым людям, с которыми мой хозяин имел торговые и иные сношения.

Дела мистера Треванниона были несравненно сложнее и разнообразнее, чем я думал. Кроме двух каперских судов, у него было еще несколько судов, ведущих торговлю по берегу Африки, скупая слоновую кость, золотой песок и другие колониальные товары, несколько судов, торгующих в Виргинии табаком и другими местными продуктами, и наконец, несколько более мелких судов на рыбных промыслах у берегов Ньюфаундленда, откуда они шли с своим грузом в Средиземное море и там, распродав его и накупив средиземноморских продуктов, возвращались с ними в Ливерпул. Что мистер Треваннион, кроме того, был очень состоятельный человек, это было всем известно. Он раздавал очень крупные суммы денег в долг под надежные залоги ливерпульскому купечеству, имел большие участки земли и поместья во многих местностях Англии, о которых я знал только по получаемой за них арендной плате, и, кроме того, имел еще громадные паи во многих крупнейших английских предприятиях. Что меня очень удивляло, так это то, что столь богатый человек, имея всего только одну дочь, о которой ему нужно было заботиться, не ликвидирует своих дел и не удаляется на покой. И однажды я высказал это его дочери; она отвечала, что «привычка — вторая натура»: отец ее так уже свыкся с делом, что без него скучает, ему кажется тогда, что он теряет смысл жизни.

В то же время она, кстати, сообщила, что отец ее, очень довольный моей работой и рвением к делу, хочет предложить мне стать его компаньоном. При этом девушка высказала, что теперь самое благоприятное время — открыто еще раз заявить мое мнение о каперстве и поставить уничтожение его условием моего вступления в компаньоны. Мисс Треваннион предупредила меня, что, вероятно, сначала мой разговор с ее отцом вызовет его страшный гнев, но потом, в конце концов, он согласится со мной.

Я дал слово попробовать, хотя и предвидел, что из нашего разговора с хозяином не выйдет никакого толка. Скоро, как раз в годовщину моего поступления в контору, Треваннион, действительно, предложил мне принять меня в долю в свое дело. Я, помня слово, данное его дочери, завел речь о каперстве и заявил, что не могу участвовать в деле, которое считаю нечестным. Как и можно было ожидать, хозяин страшно разгневался.

— Мистер Эльрингтон, — заявил он мне, — боюсь, что после вашего разговора со мной нам трудно будет продолжать жить в добрых отношениях друг с другом. Вы упрекнули меня, старого человека, в том, что я занимаюсь постыдным делом; и вы дали почувствовать, что я поступаю не так, как того требует совесть, следовательно, занимаюсь предосудительным делом. Словом, дали мне понять намеками, что я нечестный и непорядочный человек. Вы швырнули мне в лицо мое предложение и мое желание сделать для вас то, что я считал справедливым и должным, встретили не только безразличием, но, я могу сказать, даже с презрением, и все это потому только, что вы составили себе какое-то нелепое представление о том, что хорошо и что дурно, представление, которому никто из серьезных деловых людей не может сочувствовать и которому вы можете найти сочувствие разве только у попов да у женщин-фантазерок. Но я желаю вам добра, мистер Эльрингтон, несмотря ни на что, я глубоко огорчен вашим ослеплением; я хотел оказать вам дружескую услугу, но вы не пожелали этого от меня.

Мистер Треваннион помолчал некоторое время, затем продолжал:

— Так как вы не пожелали стать моим компаньоном, потому что вам это не позволяла ваша совесть, то я должен вывести заключение, что вам на том же основании неприятно и служить у меня. А потому расстанемся мирно и спокойно. За вашу службу вплоть до сегодняшнего дня, а также, чтобы вы могли приискать себе какое-либо другое занятие, я прошу вас принять вот это!

И Треваннион выдвинул нижний ящик своего стола и достал из него кожаный мешочек с червонцами, который он положил передо мной. Впоследствии я узнал, что в нем было 250 золотых якобусов[6].

— Я желаю вам добра, мистер Эльрингтон, но искренне сожалею о том, что судьба столкнула нас: лучше было бы нам никогда не встречаться!

С этими словами Треваннион встал и прежде, чем я успел вымолвить слово, прошел мимо меня к выходной двери, вышел из дома и быстро зашагал вдоль улицы. Я остался стоять на месте, как прикованный; все у меня путалось в голове. Я ожидал сильного взрыва гнева, длинных и горячих пререканий, но никак не мог допустить мысли, что он таким образом вышвырнет за борт человека, который ради него подверг себя тяжелому испытанию, из которого он вышел с честью. Горькое чувство обиды овладело моей душой. Я чувствовал, что мистер Треваннион поступил со мной грубо и неблагодарно.

— Увы! — подумал я. — Таков свет. Стоит только задеть самолюбие человека или коснуться его тщеславия, — и все обязательства, все жертвы, принесенные ему раньше, все это будет вычеркнуто и забыто.

Я не тронул мешка с червонцами, которых решил не брать, хотя в этот момент у меня не было и двадцати гиней в кармане.

Начинало уже темнеть, и в это время мы обыкновенно прекращали занятия в конторе; я собрал все свои книги и бумаги, некоторые, более важные, положил в несгораемый шкаф, другие, как всегда, запер в свой стол, и прибрав все как можно лучше, запер несгораемый шкаф и стол, вложил ключи в конверт, запечатал его и, надписав на нем имя мистера Треванниона, положил конверт на его стол подле мешка с червонцами.

Тем временем уже почти совсем стемнело; приказав доверенному сторожу запереть контору, я поднялся наверх, в гостиную, где рассчитывал найти мисс Треваннион и проститься с ней. Я, действительно, не ошибся; она сидела у большого круглого стола, на котором горела лампа, и что-то вязала.

— Мисс Треваннион, — сказал я, почтительно подходя к ней, — я исполнил данное вам обещание и получил свою награду! — Она отвела глаза от работы и взглянула на меня. — Иначе говоря, я отчислен от службы в этом доме и изгнан из вашего присутствия навсегда!

— Я надеюсь, — сказала она после минутного размышления, — что вы не превысили моего желания. Мне кажется до того странным то, что вы мне сказали, что я должна допустить только эту возможность. Мой отец никогда не мог бы предложить вам оставить службу у него в конторе только вследствие того, что вы позволили себе высказать свой взгляд на вещи. Мистер Эльрингтон, вы, наверное, зашли слишком далеко.

— Когда вы увидите вашего батюшку, мисс Треваннион, то сами спросите у него, провинился ли я в резкости или невоздержанности во время разговора с ним, или может ли он упрекнуть меня в непочтительности при исполнении того, что вы желали и поручили мне сказать ему. Я сказал это именно так, как вы мне предложили это сделать, и результаты были таковы, как я вам говорю!

— Если то, что вы сейчас говорите, верно, мистер Эльрингтон, то можете утешиться тем, что вы исполнили свой долг и поступили, как должны были поступить согласно вашим убеждениям, но я не могу представить, что ваше увольнение явилось результатом того, что вы высказали отцу еще раз свой взгляд. Вы меня извините, мистер Эльрингтон, но я как дочь, по справедливости, не могу из чувства уважения к моему отцу поверить, чтобы дело обстояло так, как вы утверждаете.

Это было сказано таким сдержанным и холодным тоном, что я был положительно уязвлен до глубины души. Однако, подавив в себе чувство, я поклонился очень официально и только сказал:

— Раз я имел несчастье возбудить неудовольствие не только вашего батюшки, но и ваше, мисс Треваннион, то мне ничего больше не остается, как сказать «прощайте», и дай вам Бог всякого благополучия.

Мой голос дрогнул при последних словах, и откланявшись, я поспешил выйти из комнаты. Мисс Треваннион не сказала мне даже «прощайте», хотя мне показалось, что губы ее как будто зашевелились, когда я уходя в последний раз взглянул на ее лицо. Выйдя, я запер за собою дверь и, не будучи в состоянии двинуться дальше, под влиянием душивших меня рыданий совершенно обессиленный, упал на стоявшую у дверей кушетку и как бы застыл в каком-то оцепенении. Я положительно не знаю, сколько времени пробыл в этом состоянии. Меня вывел из него звук тяжелых шагов мистера Треванниона, шедшего по коридору, но без свечи, а потому, войдя в комнату, он не заметил меня и прошел мимо в гостиную, где все еще находилась его дочь. Он толкнул дверь, желая ее захлопнуть за собой, но она отскочила и осталась полуоткрытой. Узкая полоса света легла по той комнате, где находился я, но кушетка стояла за дверью и потому оставалась во мраке.

Я хотел встать и уйти, но боялся нашуметь и привлечь внимание, да и ноги у меня подкашивались, и я не в состоянии был подняться со своего места.

— Отец, — услышал я голос мисс Треваннион, — ты как будто рассержен и взволнован!

— Да, и не без причины, могу тебя уверить! — коротко отрезал мистер Треваннион.

— Я слышала от мистера Эльрингтона об этой причине, т. е. слышала от него его версию и теперь рада, что ты пришел; мне очень хочется услышать и твою версию. Скажи же мне, что сказал и что сделал мистер Эльрингтон, чтобы вызвать такое раздражение с твоей стороны и подать повод к увольнению.

— Он вел себя дерзко и неблагодарно! — сказал мистер Треваннион. — Я предложил ему быть моим компаньоном, а он отказался, если я, в свою очередь, не откажусь от каперства!

— Так он уверял меня, но в чем же он был дерзок по отношению к тебе?

— Дерзок? А разве это не дерзость сказать мне, что отказывается потому, что ему его совесть не позволяет быть участником моего дела? Разве это не все равно, что сказать мне в лицо, будто я бессовестный человек?

— Он говорил тебе в обидном тоне, позволил себе обидные для тебя слова и выражения?

— Нет, тон его был вполне приличный, его обычный тон; он был, как всегда, почтителен и сдержан в словах и выражениях, но эта самая почтительность являлась как бы дерзостью. И потому я сказал ему, что так как его совесть не позволяет ему быть участником в моем деле, в котором играет известную роль каперство, то, конечно, его совесть не может ему позволить и вести мои книги, в которых тоже идет речь о каперстве, и уволил его.

— Неужели ты хочешь сказать, отец, что он почтительно отклонил твое предложение, высказав тебе, что его совесть мешает ему быть участником в каперстве, и что он ничем более не оскорбил тебя, кроме отклонения твоего предложения и подтверждения своего взгляда?..

— А тебе этого еще мало?! — воскликнул мистер Треваннион.

— Видишь ли отец, я хочу знать, в чем заключалось то оскорбление, та неблагодарность с его стороны, на которые ты жалуешься.

— Да в самом отказе стать моим компаньоном, в отклонении сделанного ему предложения! Разве ты этого не понимаешь? Он должен был быть благодарен мне за мое желание дать ему возможность стать независимым, самостоятельным человеком, а он этого не почувствовал. Он не имел права приводить мне такие причины, какие привел, потому что они являлись осуждением моей деятельности. Но вы, женщины, совершенно не понимаете этих вещей!

— Да, отец, я тоже начинаю думать, что мы не можем их понять: ведь я не вижу ни оскорбления, ни неблагодарности в поведении мистера Эльрингтона по отношению к тебе, и думаю, что ты и сам будешь того же мнения впоследствии, когда ты успеешь все это хорошенько обсудить и будешь более спокоен. В сущности, мистер Эльрингтон высказал тебе сегодня то же самое, что он высказал тогда, когда просил уволить его от командования каперским судном, а именно, что его совесть мешает ему продолжать эту деятельность. И вот то, что ты тогда, под свежим впечатлением его самоотверженного чувства, не счел за оскорбление, потому что после того еще более приблизил его к себе, теперь ты считаешь оскорблением! Не вижу я также и неблагодарности с его стороны: ты сделал ему предложение, все материальное значение которого он не мог оценить, но он отклонил его по причинам, тебе известным, и, как ты сам говоришь, отклонил во вполне почтительной форме, доказав этим, что он готов пожертвовать своими материальными выгодами ради своих убеждений. Когда мне мистер Эльрингтон сказал, что ты уволил его, я была так уверена в том, что он позволил себе что-нибудь возмутительное по отношению к тебе, что не поверила ему. Я как дочь не могла поверить, чтобы мой отец мог поступать так предосудительно и так несогласно с его обычным образом действий во всех случаях жизни. Теперь я сознаю, что была очень несправедлива к этому молодому человеку и держала себя по отношению к нему так нехорошо, что теперь горько сожалею о том и надеюсь каким-нибудь образом выразить ему мое сожаление…

— Эми! Эми! — строго остановил ее отец. — Ты совершенно ослеплена чувством уважения к этому молодому человеку, раз становишься на его сторону против родного отца. Что я должен из этого заключить? Уж не то ли, что ты, не спросясь меня, отдала ему свое сердце?

— Нет, отец, — возразила мисс Треваннион, — я, действительно, уважаю и ценю мистера Эльрингтона и не могу поступать и чувствовать иначе, зная многие его хорошие качества и его преданность тебе. Но если ты спросишь, люблю ли я его, — я скажу чистосердечно, что такая мысль еще не приходила мне в голову. Не зная, ни кто он, ни кто его семья, не имея на то твоего согласия, отец, я никогда не отдала бы своего сердца так поспешно и так необдуманно. Кроме того, я должна тебе сказать, что и сам мистер Эльрингтон никогда не добивался у меня подобного чувства. Успокаивая тебя на этот счет, дорогой мой, я не могу не сказать, что в данном случае и ты, и я поступили с ним крайне несправедливо и жестоко!

— Ни слова больше! — сказал мистер Треваннион. В этот момент в коридоре раздались шаги. Я хотел уйти в свою комнату, но так как вошедший не имел в руках свечи и не мог меня увидеть, я остался. Это был наш конторский сторож. Он постучал в дверь гостиной, и ему сказали войти.

— Вот, ваша милость, — заговорил сторож, — мистер Эльрингтон ушел куда-то и приказал мне запереть контору. — Я нашел на столе в задней комнате вот этот конверт, адресованный на ваше имя, и этот мешок с деньгами, который вы, вероятно, позабыли спрятать, уходя из конторы!

— Хорошо, Хемпфрей, — сказал мистер Треваннион, — положите все это здесь на стол и идите с Богом!

Сторож повернулся и пошел. И опять он прошел мимо меня впотьмах, ничего не заметив.

— Он не взял этих денег, — заметил мистер Треваннион, когда сторож удалился, — а между тем, мог бы их взять, так как это следовало ему за службу.

— Я полагаю, отец, что его чувства были слишком уязвлены тем, что произошло между вами, чтобы думать о вознаграждении; кроме того, — добавила мисс Треваннион, — бывают услуги и обязательства, которые не оплачиваются золотом.

— А это, как вижу, ключи от несгораемого шкафа и его стола, — продолжал мистер Треваннион, не возражая ни слова дочери. — Я не думал, что он уедет от нас сегодня же вечером…

Наступило молчание. Я счел необходимым как можно скорее уйти из передней проходной комнаты, где и так уж слишком долго задержался. Неумышленно подслушанный разговор дочери с отцом очень ободрил меня. Соблюдая всякую осторожность, чтобы не выдать как-нибудь своего присутствия, я поспешил в свою комнату и стал собирать вещи, решив покинуть этот дом ранним утром, когда все еще будут спать. Впотьмах я добрался по длинному коридору до своей комнаты и зажег свечу, при свете которой стал собирать свои вещи. Я только что запер свой чемодан, когда заметил свет в дальнем конце коридора. Полагая, что это мистер Треваннион, и не желая вступать с ним еще раз в разговор, я поспешил загасить свою свечу и сам ушел в смежную с моей комнатой маленькую уборную, где хотел переждать, пока он пройдет. Эта маленькая уборная сообщалась с большой моей комнатой легкой стеклянной дверью, через которую я свободно мог видеть все, что делалось в большой комнате. Свет в коридоре приближался к дверям моей комнаты, и наконец я увидел, что кто-то со свечой в руке вошел в оставшуюся открытой дверь. Это была мисс Треваннион; остановившись посредине комнаты, она оглядела ее кругом, сверху донизу, печальным, грустным взглядом. Затем заметила мой чемодан и долго смотрела на него, как бы с сожалением, а потом подошла к моему туалетному столику и, поставив на него свечу, опустилась на табурет, стоявший перед ним, склонила свою хорошенькую головку на руки и заплакала. Некоторое время она плакала тихо и беззвучно — слезы медленно скатывались по тонким пальцам и падали на платье, затем губы ее стали шептать какие-то слова. Она подняла голову и проговорила: «Как я была несправедлива к нему! Бедняжка, что он должен был чувствовать, когда я так жестоко отнеслась к нему! Если бы я только могла попросить у него прощение, мне было бы легче на душе. Ах, отец, отец! Как могла я думать, что ты мог быть так несправедлив, и к кому же?.. И что я сказала сейчас отцу, что я не питаю к этому благородному молодому человеку никакого чувства! Но разве это так?.. Да, мне казалось так тогда, но теперь я не уверена, что это правда… хотя он… Ну, да, быть может, это к лучшему, что он уехал так… при таких ужасных условиях. Как он должен был изменить свое мнение обо мне! И вот это-то особенно огорчает меня», — и девушка снова печально опустила голову на стол и опять стала тихо плакать.

Спустя минуту она встала, взяла в руки свечу и намеревалась уйти, но вдруг заметила на столике маленькое золотое колечко, оставленное мной; во время уборки я снял его с пальца и не успел положить в футляр. Она взяла кольцо, долго рассматривала его, затем поставила свечу на стол и надела кольцо себе на палец.

«Я буду носить его, пока не увижусь с ним», — прошептала она и, взяв со стола свечу, медленно пошла вон из комнаты.

То, что я узнал благодаря этому неумышленному подслушиванию, дало мне повод к долгим размышлениям. Я бросился на кровать не раздеваясь и пролежал так вплоть до тех пор, когда стало уже светать. Что я оставлял по себе добрую память у мисс Треваннион и что ее мнение обо мне не изменилось к худшему, в этом я был теперь уверен, и те горечь и обида, какие я испытал во время нашего последнего разговора с ней, теперь совершенно изгладились последними впечатлениями от случайно услышанных мною слов. Конечно, теперь я сознавал, что она не могла допустить мысли, что отец ее был не прав и действовал без достаточного основания до тех пор, пока не получила доказательства противного. Она знала отца своего многие годы, меня же лишь короткое время, и никогда до этого момента не могла обвинить его в несправедливости. Да, все это так, но затем ее поведение, ее слова в моей комнате. Неужели она действительно была расположена ко мне, более серьезно расположена, чем утверждала в разговоре с отцом? А то, что она взяла мое кольцо, что это могло значить?

ГЛАВА XIV

Заговор, оканчивающийся благополучно для всех. — Каперство прекращается, и капитан Левин и Филипп поступают на королевскую службу.

Вся ночь прошла в старании анализировать истинные чувства мисс Треваннион ко мне и мои чувства к ней; и теперь, когда я должен был расстаться с этой девушкой, то увидел, что мое будущее благополучие зависело в огромной мере от моих чувств к ней, или, иначе говоря, что я был серьезно влюблен в нее. Но теперь, какую цену могло иметь для меня или для нее это открытие? Какая в нем была польза, если не та, как сказала мисс Треваннион, что лучше мне было уехать, чем оставаться здесь?..

В своих мыслях я не раз возвращался к слышанному мной разговору, и слова мисс Треваннион относительно моего неизвестного происхождения и неизвестной семьи припоминались мне не без удовольствия — это, по-видимому, было главным возражением против меня с ее стороны, а между тем мне было так легко уничтожить это возражение, так как я стоял несравненно выше по рождению, чем она. Но следовало ли мне сообщить ей об этом? Каким образом? Мог ли я это сделать теперь? Да и к чему, если мы, вероятно, никогда больше с ней не увидимся? Все это и еще много других мыслей проходило у меня в голове в течение этой ночи, а также еще и другой вопрос, более насущный, тревожил меня, а именно: куда я пойду и что я буду делать теперь? На это я не мог ничего ответить, но решил во всяком случае пробыть еще дня два-три в Ливерпуле и на это время поселиться на своей прежней квартире, где мы жили вместе с капитаном Левин.

Когда рассвело, я поднялся с кровати, взял свой чемодан и осторожно спустился с лестницы; весь дом еще спал. Со всевозможными предосторожностями я отворил выходную дверь, вышел на улицу и тщательно запер ее за собой. На улице я никого не встретил, так как было еще рано, и когда я прибыл к дверям своей прежней квартиры, то мне стоило большого труда добиться, чтобы меня впустили; но наконец наша старушка-хозяйка отворила мне дверь в совершенном дезабилье.

— Ах, это вы, капитан Эльрингтон! — воскликнула она. — Возможно ли? И так рано… Уж не случилось ли чего?

— Ничего особенного не случилось, милая хозяюшка, — сказал я. — Только я хочу опять на несколько дней поселиться у вас.

— Добро пожаловать, сэр, — сказала она, — потрудитесь подняться наверх, пока я приведу себя в более приличный вид. Ведь я была в постели и спала крепким сном, когда вы застучали у двери. Мне как раз снился мой хороший приятель, ваш добрый друг, капитан Левин.

Я поднялся наверх и опустился на старую, знакомую мне оттоманку, и, сам не знаю как, заснул, как убитый. Сколько времени я так проспал, сказать не могу, но проснулся я от громкого говора и смеха, и едва я раскрыл глаза, как очутился одновременно в объятиях брата Филиппа и капитана Левин. «Стрела» пришла в порт на рассвете и час тому назад стала на якорь, после чего капитан Левин и Филипп отправились на берег. Я, конечно, был особенно рад видеть их, как всякий человек бывает рад встрече с друзьями, когда он в горе или в беде. Я им вкратце сообщил, каким образом случилось, что они нашли меня здесь, а когда мы сели за завтрак, то передал им в подробностях, что произошло между мной и нашим судовладельцем, затем между судовладельцем и его дочерью, не обмолвившись, конечно, ни словом о том, что мисс Треваннион заходила в мою комнату.

— Вы, конечно, знаете, дорогой Эльрингтон, — сказал капитан Левин, — что я не питаю к каперству тех предубеждений, какие имеете вы, но я уважаю требования совести других людей. Поведение мистера Треванниона по отношению к вам положительно не имеет оправданий, и мне невольно приходит на ум, не кроются ли здесь еще какие-нибудь причины? Скажите, вы ухаживали за его дочерью, или, что, в сущности, выходит на одно, она не делала вам каких-нибудь авансов?

— Что вы, Левин? Во-первых, я не осмелился бы, а она — видно, вы ее не знаете, если можете предположить, что она способна на что-нибудь подобное!

— Но если бы она даже и сделала это, то что же в этом дурного? — сказал Левин. — Но я не стану больше говорить об этом, раз вы смотрите на это дело так серьезно. Теперь мы с Филиппом отправимся к мистеру Треванниону, и пока я буду отвлекать отца, Филипп зайдет сбоку к дочке, и мы таким образом с точностью определим свое положение и увидим, где искать берег. Мало того, скажу вам откровенно, Эльрингтон, хотя я не имею ничего против командования каперским судном, все же считаю, что быть командиром королевского судна несравненно благовиднее. И если бы я мог устроить так, чтобы моя «Стрела» была арендована для государственной службы, при условии, что я останусь ее командиром, то я предпочел бы подобный порядок вещей настоящему. Во всяком случае, я встану на вашу сторону, и это принудит, быть может, нашего старика сдаться. Ну, пойдем, Филипп! Часа через два мы вернемся и донесем вам о результатах нашего похода!

С этими словами капитан Левин вышел в сопровождении брата Филиппа, и я на время остался один.

Прошло три часа прежде, чем они вернулись, и тогда я услышал следующее:

— Ну, Филипп, — сказал капитан Левин, садясь в кресло подле меня, — прежде всего мы выслушаем ваш рассказ! Начинайте вы!

— Да мне немного придется рассказывать, — заметил Филипп. — Я, видите ли, заранее решил, что мне делать, но не сказал об этом ни слова капитану Левин. Когда мы увидели мистера Треванниона в задней комнате, примыкающей к конторе, он показался мне чрезвычайно взволнованным; он пожал руку капитану Левин и затем протянул ее мне, но я не взял ее, сказав: «Я только что виделся с моим братом, мистер Треваннион, и должен вам сказать, что ничто в мире не принудит меня остаться на службе у вас после этого, а потому я буду вам очень благодарен, если вы разрешите мне получить причитающееся мне за это плавание жалование, какое вам благоугодно будет мне назначить, и позволите мне удалиться!»

— Э, да вы, молодой человек, позволяете себе принимать совершенно неподобающий вам тон! — воскликнул он. — Превосходно, вы получите свой расчет, за этим дело не станет, я могу обойтись и без таких оборвышей-бродяг.

— Мы не бродяги и не оборвыши, мистер Треваннион, и я должен вам сказать, что мы гораздо родовитее вас и всех ваших родственников; это мы оказывали вам честь, служа у вас, имейте это в виду!

— Ты это сказал ему, Филипп? Напрасно!

— Почему? Ведь я же сказал правду!

— Да, но тем не менее тебе не следовало ему этого говорить; мы служили у него, и потому…

— Да мы вовсе не бродяги, — запротестовал Филипп, — и он сам вызвал меня на такой ответ.

— Вы должны согласиться, что он был вызван на это, Эльрингтон! — заметил капитан Левин.

— Ну, хорошо, продолжай, Филипп!

— «В самом деле? — сказал на это мистер Треваннион, сильно раздосадованный. — Ну, в таком случае, я скоро избавлю себя от этого одолжения. Зайдите сегодня после полудня, мастер Филипп, и вы получите свое жалованье, а теперь вы можете уйти отсюда!»

Я так и сделал, и нарочно, чтобы позлить, лихо надвинул на ухо свою шапочку еще прежде, чем выйти за дверь.

— До сих пор все, что он говорит, совершенная правда, — подтвердил капитан Левин. — Ну, а теперь продолжайте дальше.

— Так вот, вместо того, чтобы выйти из дома, я вошел в него в другие двери и прошел в гостиную молодой барышни. Я тихонько отворил дверь, так что она меня не слышала, и застал ее сидящей у стола, подперев голову рукой, с лицом печальным и грустным, как будто у нее было большое горе на душе.

— Ах, мастер Филипп, вы испугали меня, я не ожидала вас увидеть, но я очень рада вам! Когда вы пришли в порт?

— Сегодня утром, мисс Треваннион?

— Ну, так присядьте и побеседуем вместе. Скажите, вы уже видели вашего брата?

— Да, мисс, я его видел, — сказал я, продолжая стоять у стола, — и видел также и вашего отца, и теперь пришел проститься с вами. Я ушел с капера и никогда больше не возвращусь на него. Быть может, я никогда больше не увижу и вас, мисс Треваннион, о чем, поверьте, очень сожалею. Тогда она прикрыла рукой глаза, и я видел, что на стол упала слеза, но она тотчас же овладела собой и сказала:

— Это такая неприятная, такая печальная история, мастер Филипп, и она чрезвычайно огорчает меня. Надеюсь, что ваш брат не думает, что я его порицаю или обвиняю в чем-нибудь! Скажите ему, что я нисколько не виню его ни в чем и прошу его забыть мои слова в тот вечер, когда мы простились. Я была несправедлива к нему и теперь прошу его меня простить! Так и скажите ему, Филипп!

— Она сказала тебе это, именно в таких словах?

— Да, слово в слово! Я обещал ей непременно передать тебе все, что она мне поручила, и сказал, что мне пора уходить, чтобы мистер Треваннион не застал меня у нее, так как он приказал мне оставить его дом!

— Неужели? — воскликнула она. — Я не понимаю, что такое случилось с моим отцом.

— Да как же, мисс Треваннион, он был очень рассержен и, в сущности, был прав: я был очень дерзок и непочтителен; это правда, я должен в этом сознаться!

— Почему так, Филипп, что вы сказали ему?

— О, я и сам теперь не знаю, — ответил я, — я знаю только, что сказал гораздо больше, чем следовало; и это потому, что я тоже был очень зол за брата. Ну, прощайте, мисс Треваннион, желаю вам всякого счастья!

— Я видел, что мисс Треваннион снимала с пальца кольцо, когда я стал с ней прощаться, и подумал, что она хочет дать его мне на память; но после минутного колебания она снова надела его на палец, затем протянула мне руку со словами: «Прощайте, мастер Филипп, расстанемся с вами без злобы, без неприязни». Я пожал ее ручку, поклонился и направился к двери. У порога я обернулся и увидел, что она закрыла лицо руками, и мне показалось, что она плакала. Я вышел на улицу и стал дожидаться капитана Левин. Вот и все!

— Ну, а теперь я вам расскажу свою эпопею, Эльрингтон, — сказал Левин. — Как только Филипп вышел за дверь, мистер Треваннион обратился ко мне со словами: «Какой дерзкий мальчишка! Я очень рад, что он убрался. Вам, вероятно, известно, что его брат ушел от меня, а также и причина нашего разрыва?»

— Да, сэр, — ответил я сухо, — мне известно все в подробности!

— Слыхали ли вы что-нибудь подобное? Что за глупые щепетильности!

— Да, сэр, я слышал их уже раньше, точно так же, как и вы, когда Эльрингтон отказался от командования своим шунером на основании тех же причин, и я отнесся к ним с уважением, потому что знал, что мистер Эльрингтон действовал согласно своим убеждениям. Кроме того, его взгляды на этот предмет безусловно справедливы, и я придаю им большой вес; настолько большой, что я стал думать о поступлении на государственную службу, т. е. в королевский флот, при первой к тому возможности.

— Я хотел бы, чтобы вы могли видеть лицо и взгляд мистера Треванниона, когда я говорил ему это; он был положительно поражен. Как! Я, капитан Левин, командовавший его судами столько времени, я, образец лихого и беззастенчивого каперского офицера и командира, смельчака и сорви-головы, тоже заговорил о щепетильности и вопросах совести — нет, это уже было слишком! «И ты, Брут!» — мог бы он воскликнуть, но не был в состоянии. Некоторое время он глядел на меня молча, широко раскрытым, изумленным взглядом и наконец сказал: «Что это? Наступил что ли золотой век, или это просто заговор против меня?»

— Ни то, ни другое, сэр! Я каперствовал потому, что не могу найти лучшего занятия, но если я найду что-нибудь лучшее, то с удовольствием брошу его.

— Быть может, вы желаете теперь же сдать командование судном? В таком случае прошу вас не стесняться!

— Я не желал ставить вас в затруднительное положение, мистер Треваннион, — отвечал я, — но так как вы столь добры, что просите меня не стесняться, то воспользуюсь вашим предложением и сдам командование «Стрелой» сегодня же.

— Однако, Левин, вы, наверное, не сказали ему этого!

— Нет, сказал, и именно этими словами, — подтвердил капитан, — и сделал это, во-первых, из дружбы к вам, Эльрингтон, а во-вторых, потому что желаю служить в королевском флоте, а единственным средством достигнуть этого было поступить так, как я это сделал!

— Каким образом это может послужить вам для достижения вашей цели?

— А вот как: экипаж «Стрелы», а их полтораста человек, так давно плавает постоянно со мной, что эти люди не захотят идти в море ни с кем, кроме меня, особенно, если я скажу им, чтобы они это сделали. Тогда мистер Треваннион очутится в самом неловком положении, и мне думается, мы сумеем его принудить предложить правительству арендовать у него его «Стрелу», на что правительство с радостью согласится, потому что такое судно, как «Стрела», может быть ему очень пригодно в настоящее время, когда у него не хватает своих судов.

— Этому я охотно верю, уже хотя бы из-за одной ее репутации! — заметил я. — Во всяком случае, Левин, я искренне благодарю вас за это новое доказательство вашей дружбы ко мне. Как вижу, заговор зреет, и через несколько дней вопрос должен будет решиться.

— Совершенно верно, но прежде дайте мне докончить вам мою историю: «Я боюсь, — сказал мистер Треваннион явно саркастическим тоном, — что не найду никого, чтобы заместить вас в этот высокоморальный век; во всяком случае, я постараюсь. „Сэр, — сказал я, — позвольте мне ответить вам сарказмом на сарказм; мне думается, что невежественным матросам простительно поступать на каперские суда и браться за каперское ремесло, потому что они безучастно относятся к пролитой крови, к резне, так как чувства их притуплены и их прельщает возможность легкой наживы. Есть, пожалуй, некоторое извинение и для такого опустившегося джентльмена, как я, потому что, как вам известно, я прирожденный джентльмен, который волею судеб пустился на это дело, чтобы без особого труда добывать себе средства к существованию, рискуя ради этого своей жизнью и проливая свою кровь; но, мне думается, нет оправдания людям, имеющим больше богатств, чем они даже могли бы желать, неизмеримо больше, чем им надо: вкладывать свои капиталы и снаряжать суда этого рода с целью разорения и уничтожения других людей только ради наживы! Вот вам нравоучение, сэр, от капитана с каперского судна, знающего все это дело слишком хорошо и слишком близко, а затем честь имею кланяться, сэр!“ Я встал и, почтительно поклонившись, вышел из комнаты прежде, чем мистер Треваннион успел мне что-нибудь ответить, и как вы видите, я здесь. Теперь все, что нам остается делать, это выжидать терпеливо, что из всего этого выйдет. Но прежде всего я отправлюсь на „Стрелу“ и оповещу экипаж о том, что я поссорился с судовладельцем. Люди не слишком-то довольны своей малой удачей за эти последние два плавания, и потому надо очень немного, чтобы это недовольство перешло в открытый бунт. Ну-ка, Филипп, поедем со мной, ты мне можешь понадобиться там. К обеду мы вернемся, Эльрингтон, ждите нас!

И они ушли.

Когда я опять остался один, то имел достаточно времени, чтобы разобраться во всем случившемся. Всего дольше я останавливался, конечно, на свидании Филиппа с мисс Треваннион, на том, что она поручила передать мне, на ее колебаниях относительно кольца и, наконец, на том, что она оставила это кольцо у себя. Из всего этого я не мог не сделать столь желанного для меня вывода, что по всем вероятиям мое чувство не осталось без взаимности, и эта мысль приводила меня в неописуемый восторг, вознаграждая за все, что мне пришлось выстрадать за это последнее время. Кроме того, я почти был уверен, что поспешное заявление Филиппа ее отцу, что мы с ним гораздо родовитее, чем он и вся его родня, будет передано ей отцом и, несомненно, произведет на нее известное впечатление. Далее являлся уже вопрос, уступит ли мистер Треваннион общему мнению всех своих приближенных или будет упорствовать, и мне думалось, что скорее он не уступит или, по крайней мере, не без борьбы. Эти мысли занимали меня вплоть до самого возвращения капитана Левин и Филиппа. Оказалось, что они там на капере прекрасно устроили свои дела. Весь экипаж «Стрелы» единогласно решил, что не пойдет в море ни с каким другим капитаном, кроме капитана Левин; и если он отчисляется от командования судном, то и они все до единого, как только получат жалованье и свою долю призовых денег, тотчас же спишутся и поступят все на королевские суда.

После полудня, в этот же день, мистер Треваннион послал за старшим офицером лугера «Стрела», но в тот момент, когда старший офицер сходил по трапу, чтобы сесть на шлюпку, команда, полагая, что судохозяин пригласил его, чтобы передать ему командование судном, заявила, что она не станет служить ни с кем, кроме капитана Левин, и просила его передать это ее заявление судовладельцу. Это было уже окончательным ударом, нанесенным мистеру Треванниону. Когда ему передали это, он прямо пришел в бешенство, видя себя припертым со всех сторон. Как я впоследствии узнал, он немедленно после того прошел к своей дочери, сообщил ей о всем происшедшем и дал волю своему возмущению, упрекая ее в том, что и она участница в этом заговоре. Но это было последнее, что он мог сделать; однако это волнение не прошло для него даром, и после обеда он почувствовал себя так плохо, что принужден был лечь в постель.

На следующее утро у него был сильный жар и временами бред. Жар был настолько силен, что приглашенные врачи не без большого труда добились, наконец, понижения температуры. В продолжение десяти дней мистер Треваннион был очень опасен; врачи не смели поручиться за его жизнь; на одиннадцатые сутки жар спал, но слабость была столь велика, что больной временами терял сознание; кроме того, он был так истощен, что на быстрое выздоровление его трудно было рассчитывать. Хемпфрей, конторский сторож, принес нам все эти известия; так как теперь в конторе не оставалось никого, кто мог заведовать всеми делами, кроме младших клерков, не бывших в курсе дела, то бедняга-сторож, старый служащий дома, не знал, что ему делать и как быть со всеми делами. Тогда я приказал ему обратиться за указаниями к мисс Треваннион и поручил ему сказать, что хотя я не переступлю за порог их дома, тем не менее готов, если она того желает, заняться важнейшими и неотложными делами, которые нельзя было запускать. Мисс Треваннион ухаживала неотлучно за отцом и прислала мне сказать, что она просит меня оказать ей лично громадную услугу и заняться всеми делами, насколько я это найду нужным и возможным, и выручить ее из беды.

Тогда я приказал принести мне все книги, стал отдавать указания, делать распоряжения, как я делал это раньше до моего ухода со службы у мистера Треванниона.

Прошло около пяти недель, прежде чем мистер Треваннион настолько оправился, что ему нужно было упомянуть о делах, и тогда только он узнал от дочери, что во все время его болезни я вел за него все его дела, и что все шло таким же порядком, как если бы он заведовал ими. Хотя мисс Треваннион и не выразила желания, чтобы мы или, вернее, я явился к ним в дом, тем не менее она прислала Хемпфрея известить нас об опасном состоянии ее отца и просила Филиппа зайти, чтобы передать ему о болезни отца. С этого дня Филипп стал ежедневно заходить к ним и передавать мне самые последние известия о состоянии здоровья больного. Когда отцу ее стало лучше, мисс Треваннион сказала Филиппу, что больной сильно осуждает свое поведение по отношению ко мне и признал, что я был прав в своих убеждениях, что он теперь сам удивляется, как это он раньше не смотрел на каперство с той же точки зрения, как и я. Кроме того, мисс Треваннион поручила передать мне, что ее отец очень благодарен мне за мое прекрасное отношение к нему во время его болезни и за ведение его дел в продолжение всего этого времени, и что как только он достаточно оправится, сейчас же посетит меня и поблагодарит за все и испросит у меня прощение за свое поведение по отношению ко мне. Далее мисс Треваннион передавала брату, что отец ее намеревался предложить свои каперские суда правительству, а в случае, если бы оно не пожелало законтрактовать их в свою пользу, найти им иное применение. Это было очень желанное для всех нас известие, которое послужило поводом к разговорам между капитаном Левин и мной.

Недели две спустя мистер Треваннион, который все еще был очень слаб и не выходил из своей комнаты, прислал мне записку, в которой говорил, что он сильно опасается, что его страстное желание увидеть меня и невозможность, с другой стороны, двинуться с места только еще более затягиваю его выздоровление, и потому он очень просит меня принять его самые искренние извинения, изложенные здесь письменно, и оказать ему большую милость — согласиться посетить его в самом непродолжительном времени. Я, конечно, согласился и в тот же день явился к нему в дом.

Я застал его в его спальне, сидящим в халате в большом кресле и сильно изменившимся.

— Мистер Эльрингтон, — обратился он ко мне, — я взываю к вашему благородному сердцу, чтобы испросить себе прощение за мое непозволительное и не имеющее никаких оправданий поведение по отношению к вам. Мне теперь стыдно за себя, больше я ничего сказать не могу!

— Прошу вас, мистер Треваннион, не будем больше говорить об этом; я с радостью встречаю момент, в который вы снова одарили меня своей дружбой и расположением, и весьма сожалею, что вы были так больны.

— А я не сожалею нисколько, мой милый Эльрингтон, мне кажется, что нам полезно испытание и страдание время от времени; эта болезнь заставила меня раскрыть глаза и сделала меня лучшим человеком, чем я был до сих пор. Позвольте мне попросить вас об одной милости!

— Сделайте одолжение, сэр, я весь к вашим услугам! — отозвался я.

— Так вот, видите ли, я хотел просить вас исполнить мое поручение, а именно — съездить за меня в Лондон, побывать там в морском министерстве и предложить правительству законтрактовать мою «Стрелу» Вам хорошо известны все достоинства этого судна, так что вы в состоянии представить им все необходимые сведения. Я желал бы, чтобы и капитан Левин отправился вместе с вами и был бы оставлен командиром «Стрелы», с зачислением его на королевскую службу; таково было, кажется, его желание!

— Я с радостью принимаю это поручение, мистер Треваннион, и постараюсь исполнить его как можно лучше!

— Благодарю, но это еще не все; я должен просить вас еще об одной милости, мистер Эльрингтон! — продолжал больной. — Когда вы оставляли этот дом вследствие моего непростительного поведения с вами, вы оставили на столе вот этот самый мешок денег, принадлежавших вам по праву за вашу службу. И вот я смею надеяться, что теперь вы не обидите меня вторичным отказом принять их, не то я должен буду думать, что вы не простили меня.

Я сделал утвердительный знак головой.

— Благодарю вас, мистер Эльрингтон, от всей души благодарю; теперь я чувствую, что начну поправляться.

Завтра вы, может быть, будете столь добры еще раз навестить меня, и тогда мы поговорим с вами о всем подробнее; сейчас же я чувствую себя очень утомленным. Передайте мой привет Филиппу… и пока до свидания! — сказал мистер Треваннион, протягивая мне свою исхудалую руку. — Да благословит вас Бог!

Я пожал его руку и вышел из комнаты, тихонько заперев за собою дверь. Мистер Треваннион был совершенно один в то время, как я находился у него; сторож Хемпфрей проводил меня к нему и затем больше не показывался.

Как ни хотелось мне видеть мисс Треваннион, но я не осмелился зайти к ней в гостиную и, пройдя мимо дверей, стал спускаться по лестнице. Когда я выходил уже на улицу, меня нагнал Хемпфрей и сказал, что мисс Треваннион желает меня видеть. Я вернулся с сильно бьющимся сердцем, чего я раньше никогда не испытывал в ее присутствии. Она стояла у стола, когда я вошел.

— Мистер Эльрингтон, — сказала она в то время, как я почтительно раскланивался перед нею, — я никак не думала, что ваше чувство обиды так сильно, что могло заставить вас покинуть этот дом, не пожелав видеть меня! Но даже если вы не желали меня видеть, я чувствую себя обязанной перед самой собою повидать вас хотя бы всего одну минуту, чтобы испросить ваше прощение за мое поведение по отношению к вам в тот вечер. С тех пор я много страдала! Не сердитесь же на меня!

— Мне нечего прощать вас, мисс Треваннион, — сказал я, — я не позволил себе обеспокоить вас своим появлением только потому, что, не состоя более в числе домашних в этом доме и расставшись с вами не вполне по-дружески, считал себя не в праве зайти сюда.

— Вы очень великодушны и деликатны, мистер Эльрингтон, — промолвила девушка, — дайте мне вашу руку и вот вам моя; я обещаю впредь никогда не быть столь поспешной в своих суждениях!

Я взял протянутую мне руку и почтительно поднес ее к своим губам. Никогда раньше я не позволял себе этого, но мисс Треваннион не выказала при этом ни малейшего неудовольствия и даже не пыталась отнять У меня свою руку.

— Скажите, говорил вам мой отец?..

— Вы, вероятно, хотели спросить, не было ли говорено чего-нибудь относительно дальнейших предположений?

Мисс Треваннион утвердительно кивнула головкой.

— Я могу только сказать, что ваш отец просил меня исполнить одно его поручение, и я еду в Лондон в сопровождении капитана Левин, вероятно, на этих днях.

— Чтобы развязаться с этими злополучными каперскими судами? Да?

— Да, именно, и завтра я должен прийти окончательно переговорить обо всем с вашим отцом, а теперь полагаю, что вам пора идти к вашему батюшке, и потому не смею вас дольше задерживать. Честь имею кланяться, мисс Треваннион!

— Вы очень заботливы и внимательны, мистер Эльрингтон, — заметила девушка, — мне, действительно, надо идти наверх к отцу! Так прощайте пока, мистер Эльрингтон!

С этими словами мисс Треваннион поспешила наверх к отцу, а я вышел из дома и возвратился к себе на квартиру. Здесь я рассказал капитану Левин и Филиппу о всем происшедшем между мной и мистером Треваннионом.

— Ну, что же, я весьма доволен! — проговорил капитан Левин, — теперь будем собираться в дорогу!

Но тут возникло недоразумение, удобно ли мне сохранять фамилию Эльрингтон, с которою связано столько неприятных воспоминаний из-за политического процесса, и я решил переменить ее на Месгрев, не говоря капитану Левин, что это — наша настоящая с Филиппом фамилия.

Впрочем, перед мисс Треваннион у меня не хватило духу скрывать истину, и я сознался, что Месгрев — не псевдоним.

На другой день я снова отправился к мистеру Треванниону, как это было нами условлено; старик принял меня чрезвычайно ласково, и мы решили, что я отправлюсь в Лондон через три дня, которые были необходимы на приведение в порядок всех бумаг и документов «Стрелы», на получение полномочий и приготовление к дороге.

На путевые расходы и на расходы во время нашего пребывания в Лондоне мистер Треваннион вручил мне большую сумму денег, сказав при этом, что он желает, чтобы мы ни в чем не стеснялись в Лондоне и не жалели денег на представительство. Я сказал ему, что принял теперь имя Месгрев, так как мое прежнее имя Эльрингтон могло вызвать не совсем приятные воспоминания, и он одобрил мою предусмотрительность.

Спустя три дня наши сборы в дорогу были окончены, и простившись с мисс Треваннион и ее отцом, которому теперь было лучше, так что он мог принять к себе не только меня, но и капитана Левин и Филиппа, с которыми также состоялось примирение, мы все трое вскочили на коней, ждавших нас у подъезда, и в сопровождении тех же двух матросов из команды капитана Левин, которые уже сопровождали нас в первой поездке в Лондон, весело тронулись в путь.

На этот раз у нас не было никаких особенных приключений в пути, и мы прибыли в столицу в добром здравии и сразу поселились у тех же знакомых нам квартирохозяев, не заезжая предварительно в гостиницу.

На другой же день я побывал в морском министерстве, повидал кого надо и сообщил о причине моего приезда в Лондон. Благодаря моей предосторожности, дело уладилось гораздо быстрее, нежели я ожидал. У меня не только приняли «Стрелу» в аренду по цене мистера Треванниона, но и назначили на нее капитана Левин, да и брат Филипп был принят офицером в королевский флот.

Когда я передал капитану Левин об удачных результатах моих хлопот и вручил им обоим патенты на звание офицеров флота, они едва верили своим глазам. Тогда, взяв с них слово, что они сохранят все это в тайне, я признался им, каким путем добился столь быстрого и столь полного успеха в своих делах. Они оба от души благодарили меня, а после обеда мы пошли все вместе заказывать соответствующую их новому положению и чинам форму, вечером же все втроем отправились на петушиный бой, приводивший Филиппа в особенный восторг. Так как теперь ничто более не удерживало нас в Лондоне, то мы решили вернуться в Ливерпул.

ГЛАВА XV

Мы возвращаемся в Ливерпул. — У меня происходит свидание с мисс

Треваннион. — Плутон вмешивается в дела Купидона, и я вновь отплываю к берегам Африки.

Мы благополучно прибыли в Ливерпул, поздно вечером, на шестой день пути, и явились прямо к себе на квартиру. На другой день я отправился к мистеру Треванниону и узнал от Хемпфрея, что его господин заметно поправился за это время и чувствует себя почти совсем хорошо. Я попросил Хемпфрея доложить о моем приходе и был тотчас же принят мистером Треваннионом, хотя он еще не вставал с постели.

— Я боюсь, что вы потерпели неудачу, — встретил меня мистер Треваннион, протягивая руку.

— Напротив, сэр, мне посчастливилось решительно во всем, — возразил я и рассказал ему подробно все, как было.

— Ну, что же, я рад, что все это так хорошо устроилось, — сказал старик, — а расходы, конечно, принимаю на себя: ведь если бы вы не согласились принять их на себя, мое судно, вероятно, не было бы законтрактовано. А теперь я желаю с вами посоветоваться еще об одном деле. Вот письмо от капитана Ирвинга с «Эми», которое привезла сюда «Честер-Ласс». (Это были два судна, принадлежавшие мистеру Треванниону и ведшие торговлю на Золотом Берегу Африки).

— Прочтите это письмо и скажите мне ваше мнение!

В письме капитан Ирвинг писал, что он вошел со своими двумя судами в устье маленькой береговой речки, которой раньше не знал, и здесь столкнулся с одним чернокожим племенем, которое до сего времени никогда не вело торговли с англичанами, а только с испанцами — живым товаром. Английские товары являлись для этих дикарей совершенной новостью, а потому ему удалось весьма выгодно сбыть туземцам свои товары и нагрузить одно из своих судов слоновой костью, воском и золотым песком на сумму свыше 1 000 фунтов стерлингов. Далее он писал, что отослал «Честер-Ласс» со всем этим драгоценным грузом, а сам остался на месте продолжать свою торговлю, пока это золотое дно еще не стало известно другим судам, торгующим по этому побережью, что, вероятно, случится в самом скором времени. Затем сообщал, что у него не хватает некоторых товаров, на которые здесь особенно большой спрос, и просил мистера Треванниона немедленно отправить ему судно с различными товарами, которые он подробно перечислял в своем письме; тогда он будет иметь возможность нагрузить и свое судно, и присланное ему из Ливерпуля слоновой костью, золотом и другими местными продуктами. Далее он говорил, что устье реки находится в таком месте, что его с моря трудно заметить, а потому он приложил к письму подробное очертание берега и карту местности, что должно облегчить посланному судну разыскать его, но что присылка судна должна быть очень спешная, так как надвигается неблагоприятное для этих местностей время года, и что в это время климат здесь крайне нездоровый.

Дочитав, я сложил письмо, и в тот момент, когда передавал его мистеру Треванниону, он сказал мне:

— А вот и накладная, и отдельные фактуры всего груза, присланного капитаном Ирвингом с «Честер-Ласс». Я считаю, что тут будет всего не меньше, чем на 7 000 фунтов.

Я проглядел фактуры и накладную и согласился, что этот груз представлял собою, несомненно, вышеупомянутую ценность, если только не более того.

— Как вы сами видите, Месгрев, весьма важно воспользоваться счастливым случаем. Тут можно сделать блестящие дела! Но прежде чем входить в дальнейшее обсуждение этого вопроса, я надеюсь, что теперь, когда единственное препятствие устранено, вы не откажетесь стать моим компаньоном. Молчание — знак согласия! — добавил мистер Треваннион, видя, что я не сразу ответил на его предложение.

— Простите, мистер Треваннион, — но я так поражен; я так не ожидал возобновления прежнего предложения, что не нашелся сразу, что вам сказать.

— Так пусть же это будет решено; не станем более говорить об этом! — проговорил старик, взяв меня за руку и с чувством пожимая ее. — Ну, а теперь вернемся к делу. Я полагаю послать туда «Ястреба», как самое быстроходное из моих судов; как каперское судно оно, конечно, отжило свой век, а так как правительство желает, чтобы экипаж «Стрелы» был пополнен, то мы ничего лучше не можем придумать, как пополнить его людьми с «Ястреба», оставив из них человек двадцать пять на «Ястребе» и отправив его как можно скорее к берегам Африки с указанными капитаном Ирвингом товарами.

— Я с вами вполне согласен, сэр!

— Но кого мы пошлем на «Ястребе»? — вот вопрос; капитан Поль с «Честер-Ласс» серьезно болен и едва ли скоро поправится, да даже, если бы он поправился, мне кажется, для этого дела он не совсем подходящий человек. Если, как пишет капитан Ирвинг, он может нагрузить до верха свою «Эми», то ее груз будет представлять стоимость, по меньшей мере, в три раза превышающую ценность груза «Честер-Ласса». Понятно, что место назначения «Ястреба» должно оставаться в секрете, и я положительно не знаю, кому поручить его. Нам необходим человек, на которого можно было бы вполне положиться!

— Совершенно верно, — согласился я, — и я поеду сам, и чем скорее, тем лучше; я только не знаю, успеем ли мы собрать все необходимые товары в этот короткий срок. Самое позднее, недель через десять я буду обратно.

— Так как теперь это и ваш личный интерес, то я, право, думаю, что это будет самое лучшее! Что же касается товаров, то дней в пять-шесть мы соберем все необходимое, — добавил мистер Треваннион. — Я сейчас же отправлю Хемпфрея запросить всех оптовых торговцев.

— На всякий случай, я должен присмотреть за этим сам; кроме того, у меня немало дела, а потому я теперь прощусь с вами, мистер Треваннион, а вечерком я опять зайду к вам — сообщить обо всем, что мне удастся сделать.

— Так, так! — согласился старик, и я ушел.

Я, конечно, был чрезвычайно удивлен и обрадован великодушным предложением мистера Треванниона. Теперь я мог в близком будущем стать человеком обеспеченным и вполне независимым. И если мистер Треваннион был слишком поспешен и несправедлив ко мне тогда, то теперь с лихвою вознаградил меня за все.

Прежде всего, я отправился к себе на квартиру и рассказал капитану Левин и Филиппу обо всем, что произошло. Они сердечно поздравляли меня с привалившим мне благополучием и предложили отправиться вместе со мной на «Ястреб», где мне необходимо было всем распорядиться, а им нужно было уговорить некоторых из людей экипажа перейти на «Стрелу». Прежде я отобрал тех, которых желал оставить у себя, а затем предоставил капитану Левин и Филиппу уговаривать остальных, которые в тот же вечер отправились на берег за получением причитающегося им жалования, а на другое утро перешли на «Стрелу», потому что капитан Левин спешил ко времени прийти в Нор. На другой день, после того как часть моих людей перешла на «Стрелу», последняя ушла из порта, чему я отчасти был рад, так как отъезд капитана Левин и брата позволял мне полнее отдаться моим приготовлениям к отплытию и моим личным делам. Филипп обещал мне регулярно писать обо всем, и я простился с ним и капитаном Левин, как всегда, тепло и сердечно.

Вечером, согласно своему обещанию, я зашел еще раз к мистеру Треванниону, и он вручил мне все бумаги и документы, утверждающие меня компаньоном в его деле и помеченные тем числом, когда он впервые сделал мне это предложение. Но мисс Треваннион я в тот вечер не видел, и, к великому моему сожалению, ее отец сказал мне, что она нездорова.

Торговые дела и нагрузка «Ястреба» до того поглощали все мое время, что прошло три дня с тех пор, как я вернулся из своей командировки в Ливерпуль, и за все эти три дня я ни разу не видал мисс Треваннион, хотя каждый день по несколько раз бывал у ее отца. Чувство мое к ней было теперь сильнее прежнего, мысль о ней ни на минуту не покидала меня, и я положительно не знаю, каким образом я мог так удачно справляться со всеми своими делами.

Но в этот третий вечер я решил непременно повидаться с ней и, если возможно, узнать от нее, почему она как будто избегает меня все это время. И потому, придя в дом мистера Треванниона, я не приказал докладывать ему обо мне, а попросил Хемпфрея пойти узнать, где находится мисс Треваннион, и сказать ей, что желал бы поговорить с ней. Хемпфрей возвратился с ответом, что мисс Треваннион находится у себя в маленькой гостиной, куда и просит меня прийти.

— Я боюсь, мисс Треваннион, что я чем-нибудь ненамеренно вызвал ваше неудовольствие, — сказал я, входя в комнату, — потому что вы, как мне показалось, избегали встречи со мной со времени моего возвращения из Ливерпуля.

— Право, нет, мистер Месгрев, — отвечала девушка, — я, напротив, очень желала вас видеть и думала, что с вашей стороны крайне неуважительно, бывая каждый день в доме, ни разу не зайти ко мне.

— Я, действительно, бывал здесь по несколько раз на дню у вашего отца, но ни разу не имел счастья встретить вас, а когда осведомился о вас, то ваш батюшка сказал мне, что вы нездоровы, тогда как Хемпфрей всего за каких-нибудь пять минут до того на мой вопрос о вас ответил, что вы веселы и здоровы.

— Хемпфрей сказал вам правду, и мой отец также. Я, действительно, была и здорова, и весела, а спустя пять минут чувствовала себя больной и несчастной.

— Надеюсь, что я не был тому причиной?

— Вы были тому причиной, но не главным виновником: им был мой отец. Он сказал мне, что сделал вас своим компаньоном, как того и требовала справедливость, и еще сказал мне, что в самом непродолжительном времени вы отправитесь к берегам Африки на «Ястребе».

— Все это совершенно верно, мисс Треваннион, но в чем же тут обида для вас? В чем тут вина со стороны вашего отца?

— Вина в том, что не успел отец вам воздать должное, как ему тотчас же понадобилось еще больше слоновой кости и золота, которых у него и так больше, чем нужно ему или мне или нам обоим вместе; я и сказала ему, что это ничем не лучше каперства, так как и в том, и в другом случае он посылает людей на смерть ради своей наживы. Я положительно не могу выносить долее этой безрассудной погони за богатством.

— После всего того, что сделал для меня ваш отец, я не мог поступить иначе, мисс Треваннион, как приняв это предложение.

— Вы поступили бы несравненно разумнее и справедливее по отношению к самому себе, если бы отказались, мистер Месгрев. Я обыкновенно читаю отцу письма, когда они получаются, и вы знаете, что пишет капитан Ирвинг относительно местного климата. Вы были все время лучшим другом моего отца, и он не должен был посылать вас туда!

— Я никогда не придавал особенной цены своей жизни, мисс Треваннион, — проговорил я, — но, право, ваше внимание ко мне заставляет меня думать, что и моя жизнь может иметь какую-нибудь цену. Такому человеку, как я, который до сего времени был постоянным игралищем судьбы, который никогда не знал искреннего доброго чувства к себе со стороны других, — это большое счастье!..

Действительно, я так был взволнован выпавшим на меня счастьем, что не мог удержаться и признался в любви.

Милая девушка долго молчала на мое признание, потом склонила мне на грудь свою голову.

— Ради Бога, не сердитесь на меня! — растерянно проговорил я.

— А разве похоже, что я на вас сержусь? — спросила она, подняв головку.

— Нет, но мне не верится, чтобы я мог быть так счастлив… Это не действительность, это — сон!

— А что такое жизнь, как не сон? — печально промолвила она. — Ах, этот берег Африки, как я его боюсь!

И, признаюсь, с этого момента стал его бояться и я; у меня было какое-то предчувствие, что что-нибудь непременно должно случиться, и я никак не мог отделаться от этого чувства.

Я не стану далее распространяться о том, что было дальше в этот счастливейший в моей жизни вечер. Достаточно будет сказать, что мы дали друг другу клятву быть верными друг другу и стать мужем и женой, затем еще долго говорили о своих чувствах, планах и мечтах, а когда расставались, то губы наши слились в первый долгий поцелуй. Я, шатаясь, как пьяный, вернулся домой и тотчас же лег в постель, чтобы дать полную волю своим мыслям.

Долго я не мог заснуть, а когда заснул наконец, то видел во сне все то же, что мне грезилось наяву. На другой день, как только было возможно, я поспешил к своей нареченной невесте, которая приняла меня радостно и приветливо, и мы долго беседовали с моей дорогой Эми, прежде чем я пошел к ее отцу. Между прочим я успокаивал ее относительно ее опасений ввиду моего предстоящего плавания, уверяя, что при столь непродолжительном пребывании на африканском побережье я почти ничем не рискую. Я охотно бы отказался от этой поездки, но мистер Треваннион так на это рассчитывал, что мне никак нельзя было отказаться теперь, в чем я и убедил Эми.

Теперь явился вопрос, сообщать ли о нашей помолвке мистеру Треванниону теперь же или же сохранить ее на время в тайне; после продолжительного обсуждения мы решили пока ничего ему не говорить. Несмотря на то, что он был ко мне очень расположен, все же он еще не свыкся с мыслью видеть меня своим зятем, и потому Эми решила отложить это сообщение.

Спустя три дня после этого свидания судно было готово к отплытию, и на следующее утро я должен был уйти в море.

В эти последние дни мистер Треваннион имел столько поручений, столько распоряжений и столько же указаний преподать мне, что у меня почти не оставалось времени повидаться с его дочерью. Но мы все-таки успели с ней уговориться, что накануне этого дня, когда я должен был с рассветом уйти в море, она повидается со мной после того, как ее отец отпустит меня и сам ляжет спать. Свидание это состоялось у нее в маленькой гостиной и было для обоих нас в высшей степени отрадное; было уже за полночь, когда я наконец оторвался от моей ненаглядной подруги. Старик Хемпфрей посмотрел на меня очень многозначительно, когда выпускал на улицу.

Я сунул ему червонец в руку и простился с ним. Выйдя за дверь, я направился прямо на пристань, сел в ожидавшую меня шлюпку и поехал на «Ястреб». Здесь, приказав разбудить себя перед рассветом, я сошел в свою каюту и вместо того, чтобы повалиться на койку и заснуть, сел к столу и стал думать об Эми до тех пор, пока мой помощник не пришел будить меня, застав сидящим у стола и совершенно одетым. За всю ночь я ни на минуту не прилег, не сомкнул глаз и даже не шевельнулся с места.

Я поспешил вслед за моим помощником на палубу и присутствовал при поднятии якоря. Все шло как нельзя лучше, хотя наша команда была сравнительно малочисленна. С берега дул легкий ветерок, и так как мы были несильно нагружены, то наше маленькое судно, как птица, помчалось по волнам; вскоре Ливерпул скрылся из глаз, и мы мчались по водам Ирландского канала.

— Теперь он ходко идет, наш «Ястреб», — заметил я своему младшему помощнику, человеку очень неглупому и несравненно более воспитанному, чем большинство наших моряков.

— Да, сэр, — сказал Оливарец, — оно идет превосходно, так как сидит теперь не очень глубоко. Какое бы из него вышло превосходное невольничье судно!

Дело в том что это был не англичанин, а бразильский португалец по рождению, хотя и давно уже покинувший свою родину.

Установив курс судна, я спустился вниз, чтобы на свободе отдаться моим мечтам. Между тем ветер усиливался; но так как он дул с севера и был нам попутным, то мы были ему рады. Весьма скоро мы миновали Бискайский залив и очутились в более южных широтах, а спустя четыре недели были в тех местах, которые были означены нам на карте, как место устья той реки, где стояла на якоре наша «Эми». Здесь я повернул к берегу, который в этих местах был чрезвычайно низменный и требовал большой осторожности и осмотрительности. Перед закатом мы успели разглядеть на берегу несколько высоких пальм, затем легли в дрейф на ночь. Наутро мы снова подняли паруса и, определив в полдень с точностью наше положение, увидели, что находимся не более как в четырех милях к северу от устья нужной нам реки.

Мы направили свой курс, и спустя два часа я различил все приметы, указанные капитаном Ирвингом; удостоверившись в том, что мы не ошибаемся, я прямо пошел к устью реки. Капитан Ирвинг был прав, когда писал, что найти устье этой реки чрезвычайно трудно, потому что лишь на расстоянии одной мили я мог заметить вход в реку. Почти одновременно с устьем реки мы увидели и мачты двух судов, стоявших на реке в некотором расстоянии вверх по течению. Мы вошли в реку, и, к величайшему моему удивлению, в ней не оказалось порогов, как в большинстве рек по этому побережью. Час спустя мы стали на якорь между «Эми» и превосходным шунером под английским флагом. Капитан Ирвинг сразу узнал «Ястреба» и тотчас же явился ко мне на борт. После обычных приветствий он сообщил, что его судно уже до половины нагружено слоновой костью и золотым песком, и он только ждал присылки необходимых ему товаров, чтобы нагрузить свое судно до верха. На это я сказал, что согласно его желанию доставил ему эти товары, и он может получить их, как только пришлет за ними свои баркасы. Тогда он прибавил, что особенно рад моему прибытию, так как река эта очень нездоровая и становится с каждым днем все опаснее для здоровья, что свирепствующие здесь лихорадки положительно беспощадны, и что из двенадцати человек его команды четверо уже больны лихорадкой.

Я спросил, что это за судно стоит за нами, и узнал, что это невольничье судно из Ливерпуля, капитан которого, по-видимому, очень хороший человек, совершенно не пьющий и не ругатель, что являлось большой редкостью среди капитанов невольничьих судов.

Спустя несколько минут и сам капитан невольничьего судна приехал ко мне засвидетельствовать мне свое почтение. Я пригласил его вниз в каюту и угостил пивом и сыром, двумя величайшими деликатесами в тех широтах. Как и говорил капитан Ирвинг, он показался мне очень приличным и благовоспитанным человеком, весьма серьезным и степенным, что меня немало удивило.

Когда мы с ним вышли на палубу, то я заметил, что на палубе его судна, стоявшего очень близко к нашему, были два громадных пса, которые при виде капитана принялись бешено лаять. Капитан сказал, что это два дога с острова Кубы, без которых он никогда не съезжал на берег, так как эти сильные верные псы, по его мнению, стоят десяти вооруженных конвойных.

Немного погодя и капитан Ирвинг и капитан невольничьего судна простились со мной и вернулись на свои суда, и так как до заката оставалось еще несколько часов времени, то капитан Ирвинг прислал свои баркасы и шлюпки за товаром. Управившись с отправкой тюков и ящиков, я сошел вниз, так как начинало вечереть, а капитан Ирвинг настоятельно рекомендовал мне ни под каким видом не оставаться на палубе после захода солнца.

На другой день с раннего утра капитан Ирвинг отправился на берег со своим товаром и торговал чрезвычайно успешно и, как оказалось впоследствии, выменял больше слоновой кости и золота, чем могло вместить его судно.

На следующий день я отправился вместе с капитаном Ирвингом к местному королю, как он себя величал. Этот полунагой негр, облаченный в одну только полуразодранную рубаху и ничего более, что придавало ему весьма забавный вид, сидел перед хижиной из пальмовых листьев и встретил нас с важностью, но довольно любезно. Побеседовав с ним некоторое время, я удалился, но, узнав, что невольничье судно принимает свой груз в расстоянии каких-нибудь ста метров от этого места, вверх по реке, прошел туда. Невольников пригоняли сюда партиями приблизительно по двадцать человек, привязанных каждый за шею к длинной бамбуковой жерди, сдерживавшей их всех вместе. Одна партия только что подошла к берегу и была размещена в лодке, когда другая стояла на берегу, ожидая своей очереди. Я окинул взглядом эту вереницу несчастных, внутренне скорбя об их печальной участи, и вдруг увидел среди них женщину наружность которой мне показалась знакомой. Я взглянул на нее повнимательнее и что же? — узнал Уину возлюбленную царицу, у которой я был рабом, и которая была так добра ко мне все время моего плена. Я подошел к ней и коснулся ее плеча; она обернулась, насколько ей это позволяла привязь, и узнав меня, слабо вскрикнула. Недолго думая, я достал из кармана нож, освободил ее и повел ее за собой. Чернокожий надсмотрщик, отвечавший за целость доставки невольников, кинулся ко мне с криком и замахнулся на меня своей палкой, но капитан шунера, наблюдавший за посадкой невольников, отшвырнул его здоровым пинком ноги в живот.

В нескольких словах я объяснил ему, в чем дело, и просил назначить мне цену за эту невольницу, выразив готовность тотчас уплатить то, что он с меня потребует.

Но капитан только рассмеялся, проговорив:

— Не стоит даже говорить об этом: какая цена женщине! Да она здесь не дороже комка земли! Возьмите ее, если хотите, и дело с концом.

— Нет сэр, — сказал я, — я желаю уплатить за нее следуемый выкуп.

— Ну, уж если вы непременно так хотите, то, признаюсь вам откровенно, я сильно нуждаюсь в телескопе, и если у вас найдется лишний и вы уступите его мне, то этим с лихвою уплатите за эту невольницу!

— Очень рад служить вам, капитан, телескоп вы получите, а пока примите мою сердечную благодарность.

Между тем Уина упала к моим ногам и целовала их. Я поднял ее и отвел в шлюпку с «Эми», и когда к нам подошел капитан Ирвинг, мы все трое вернулись к нему на судно. С большим трудом удалось мне припомнить кое-какие слова их наречия. Насколько я мог понять из ее слов, воины их племени восстали против короля за его жестокости и изрубили в куски, а его жен, слуг и прислужниц продали в неволю, в том числе и ее. Тогда я успокоил ее, обещав ей, что она не будет никому продана в рабство, что ее отвезут на мою родину и там будут заботиться о ней и беречь ее.

Она стала целовать мои руки, и когда она улыбнулась в знак благодарности, то напомнила мне прежнюю Уину. Я, однако, не счел возможным оставить ее на моем шунере, а попросил капитана Ирвинга принять ее на свое попечение, сказав ему, что намерен отвезти ее в Англию и желал бы, чтобы этот переезд ее совершился на его судне. Он охотно согласился, после чего я приказал себе подать шлюпку с «Ястреба» и вышел на палубу. Уина последовала за мной, но я сказал ей, что я должен вернуться на то судно, что стоит там, а ей всего лучше сойти вниз и лечь спать. Так как она, вероятно, думала, что «Эми» мое судно и что я еду только в гости, то беспрекословно последовала моему совету и сошла вниз вместе с капитаном Ирвингом, который проводил ее в свободную каюту.

Как только я вернулся на свой шунер, то сейчас же отправил капитану невольничьего судна телескоп, который обещал за Уину. Последняя, видя, что я освободил ее, сказала мне: «Я теперь буду вашей рабой»; очевидно, она думала, что останется со мной, но я не мог на это согласиться. Мисс Треваннион слышала о моих приключениях и о моей неволе, и потому я не мог позволить Уине остаться на моем судне. На другой день ко мне на судно опять приехал капитан Ирвинг и сообщил, что у него захворали еще двое из его людей; он просил меня дать ему часть моих людей, чтобы помочь ему покончить скорее с загрузкой судна. Я, конечно, охотно согласился дать ему людей, и к вечеру «Эми» была нагружена до верха, а на берегу оставалось еще весьма значительное количество слоновой кости и золотой пыли в складочных амбарах. Тогда я решил, видя, что экипаж капитана Ирвинга быстро заболевает, немедленно отправить его домой, сказав, что оставшуюся слоновую кость и золотую пыль я нагружу на свое судно и уйду вслед за ним, чтобы не задерживать его ни часа дольше; я назначил ему место встречи, где он должен был подождать меня, чтобы мы могли отправиться домой вместе. В эту ночь заболело трое из моих людей.

Я находился на борту «Эми» и разговаривал с Уиной, которая хотела знать, почему я не ночую на судне. Я объяснил ей, что судно, на котором она находится, хотя и принадлежит отчасти мне, но что я состою начальником того другого судна, на котором и живу; далее я объяснил, что не могу жить на этом судне, но что то и другое судно идут отсюда прямо в Англию, на мою родину.

На рассвете капитан Ирвинг поднял якорь и час спустя был уже в открытом море, а так как и я желал как можно скорее покинуть столь вредную для здоровья местность, то тотчас же снарядил свои баркасы и шлюпки и отправился на берег за слоновой костью и золотом. С первого же взгляда я убедился, что на погрузку всего этого потребуется во всяком случае целый день, и что только при усиленной работе нам удастся управиться к вечеру. Я успел уже отправить пять баркасов на судно, а с шестым, так как время близилось к полудню, отправился сам, чтобы пообедать у себя на судне, оставив младшего помощника на берегу присматривать за рабочими, а старшего помощника, столовавшегося вместе со мной, прихватил с собой. В тот момент, когда мы были посредине реки, наш баркас ударился, как мне казалось, о затонувший ствол дерева, причем пробило такую громадную дыру в киле, что сразу стал наполняться водой. Я тотчас же распорядился грести к ближайшему берегу, т. е. на противоположную сторону реки, где мы рассчитывали вытащить баркас на берег, чтобы не дать ему затонуть. Мой старший помощник, человек чрезвычайно деятельный и распорядительный, видя, что наваленные в баркасе слоновые клыки мешали ему добраться до носовой части, где была пробоина, взял багор, чтобы измерить глубину на том месте, где мы находились, и убедившись, что воды не более трех футов, недолго думая прыгнул в реку, чтобы снаружи заткнуть дыру, но едва он погрузился в воду, как мы услышали его крик и в тот же момент увидели, как огромная акула перекусила его пополам. Этот ужасный случай внушил матросам такой страх, что они стали грести изо всех сил к берегу, между тем как двое из них, не покладая рук, вычерпывали воду, чтобы дать возможность баркасу добраться до берега, так как теперь все мы знали, какая участь ожидает нас в случае, если баркас затонет в реке.

Наконец с большими усилиями нам удалось загнать баркас в камыши, которые так густо росли на берегу реки, что между ними почти невозможно было пробраться. Мы вылезли по колено в тину и, выкидав на берег слоновые клыки, запрокинули баркас и увидели, что то была не просто пробоина, как первоначально думали, и не было никакой возможности его починить. Мало того, густой лес камышей скрывал нас от наших товарищей, которые могли бы придти к нам на помощь, если бы знали, что мы в ней нуждаемся, но у нас не было никаких средств дать им знать о себе.

Наконец мне пришло в голову, что если мне удастся проложить себе дорогу между камышей, то я, идя вдоль берега, подойду к тому месту реки, где на противоположном берегу работают наши люди, и тогда сумею крикнуть им или подать какой-нибудь сигнал и призвать их на помощь. Приказав людям оставаться на берегу у баркаса, я отправился вдоль по берегу. Сначала я подвигался довольно легко, так как между камышами были проложены узкие тропы, как я полагал, туземцами, и хотя местами я увязал по колено в трясине, все-таки продолжал подвигаться вперед довольно быстро. Но вскоре заросль тростников стала до того густа, что я с трудом мог пробиться между частым лесом стеблей, преграждавших мне дорогу.

Приходилось прибегать к самым невероятным усилиям, но я не унывал и продолжал пробираться вперед, ожидая каждую минуту выйти на открытое место берега; но чем дальше, тем становилось хуже, покуда я совсем не выбился из сил и в голове у меня, стало мутиться. Тогда я вздумал было вернуться, но и это было не легче; совершенно обессилев, я опустился на землю, одолеваемый самыми безотрадными мыслями. Я рассчитал, что шел два часа и теперь, вероятно, был одинаково далеко и от баркаса, и от людей, грузящих слоновые клыки, и горько сожалел о своем поспешном решении. Но было уже поздно.

Отдохнув немного, я снова принялся пробираться назад к оставленным мною людям и после доброго часа этой страшной работы снова был принужден опуститься на землю или, вернее, на черную трясину, по которой я брел. После непродолжительного отдыха я опять встал и пошел вперед, но куда шел, где было надлежащее направление, совершенно невозможно было разобраться, и когда после часа упорной беспрерывной работы я все же не видел вокруг себя ничего, кроме беспросветного леса камышей, то понял, что заблудился и безвозвратно погиб.

День быстро клонился к вечеру; я видел, что свет над моей головой стал заметно уступать место сумеркам, и знал, что ночь, проведенная среди этих насыщенных миазмами трясин, была верной смертью. Между тем становилось все темнее и темнее; через какой-нибудь час, не больше, должна была наступить ночь, страшная, черная, тропическая ночь. Я решился еще раз напрячь все свои силы и сделать еще одну, последнюю попытку поискать спасения, и хотя с меня лил пот, и я почти падал от изнеможения, заставил себя подняться и идти вперед сквозь чащу камышей; вдруг я услышал протяжный рев и, всмотревшись в том направлении, откуда шел этот звук, увидел в десяти саженях от себя громадную пантеру. Она также пробиралась сквозь камыши, как и я, и, очевидно, заметила меня; я стал отступать, как только мог быстрее, но мои силы начинали мне изменять, и я видел, что животное понемногу приближается ко мне. Мне казалось, что в отдалении я слышу еще какие-то звуки, которые мало-помалу становились все явственнее и явственнее, но я не мог отдать себе отчета в них. Я не спускал глаз с пантеры и теперь готов был возблагодарить Бога за то, что камыши были так густы, так непроходимы даже и для этого ловкого хищника. Тем не менее она была теперь всего на расстоянии каких-нибудь двух — двух с половиною саженей от меня и на открытом месте одним прыжком очутилась бы подле меня. Но здесь ей приходилось продираться шаг за шагом сквозь камыши, которые она ломала и рвала зубами, чтобы открыть себе дорогу.

Между тем звуки становились все ближе и ближе, и я теперь мог распознать, что то был вой других животных; затем один момент лишь показалось, что я слышу собачий лай, и мне пришло в голову, что я совсем близко от места, где стоит на якоре мой шунер, и что до меня доносится лай догов капитана с невольничьего судна. Но вот все у меня в мозгу смешалось, все поплыло перед глазами, ноги подкосились, и я почувствовал, что теряю сознание, и повалился на землю, не будучи в силах удержаться на ногах. Далее я смутно помню треск камышей, дикий рев, визг, рычание и свирепую борьбу тут, совсем близко, почти надо мной, затем уже ничего более не помнил.

Теперь я должен сообщить читателю, что приблизительно час спустя после того, как я оставил своих людей у баркаса, капитан невольничьего судна ехал куда-то вверх по реке; мои люди, увидев его, стали звать к себе на помощь. Увидя их на противоположном берегу реки, в совершенно пустынном месте, и сразу сообразив, что им нужна помощь, капитан приказал грести к ним. Они рассказали тому обо всем случившемся, а также сказали, что с час тому назад я отправился по берегу, прокладывая себе дорогу сквозь чащу камышей, и что с того времени они ничего не знают обо мне.

— Какое безумие! — воскликнул на это капитан. — Ведь он непременно погибнет! Подождите меня здесь, пока я не вернусь к вам с моего шунера.

И он поехал обратно на свое судно, где захватил двух негров из своего экипажа и своих двух догов и вернулся вместе с ними к тому месту, где находился наш баркас. Едва он вышел на берег, как повел своих псов по моему следу и послал вместе с ними негров. Собаки проследили меня всюду, где я плутал, и нашли меня как раз в тот момент, когда я упал на землю, теряя сознание, а пантера уже подкрадывалась ко мне. Доги прежде всего набросились на пантеру, и между ними завязалась жестокая борьба; это был тот шум, вой, лай и рев, которые я еще слышал смутно. Собаки, наконец, справились с пантерой, а тем временем подошли и негры, набрели на меня, подняли и отнесли в бессознательном состоянии на шлюпку капитана невольничьего судна, которая доставила меня прямо на «Ястреб». Бывшие со мной люди также благополучно вернулись на судно благодаря распорядительности капитана невольничьего судна; я же схватил местную злокачественную лихорадку и лишь спустя три недели пришел в сознание и тогда только узнал все то, что я только что сообщил читателю, и еще многое другое, что я дальше сообщу все по порядку.

Когда ко мне, наконец, вернулось сознание, я увидел себя в своей каюте на «Ястребе». В продолжение нескольких часов я не мог собрать своих мыслей, не мог дать себе ясного отчета, что со мной, и временами опять впадал в беспамятство.

Затем мало-помалу я стал узнавать обстановку каюты, но так как был еще очень слаб, то не мог повернуть головы и продолжал лежать на спине, пока не заснул. Сколько времени я проспал, сказать не могу, но, вероятно, очень долго; проснувшись, я почувствовал себя уже гораздо бодрее.

Теперь я мог уже без посторонней помощи повернуться на бок, и когда повернулся, то увидел, что в каюте я был не один, подле меня находился молодой мальчик по имени Инграм, который задремал, сидя на кресле подле моей койки. Я потихоньку окликнул его и сам удивился, до чего был слаб мой голос, но юноша тотчас же вскочил на ноги.

— Я был очень болен? Да? — спросил я.

— Да, сэр, вы были так больны, что мы не смели даже надеяться на ваше выздоровление.

— Я старался припомнить, как все это случилось, но не могу! — продолжал я.

— Не стоит утруждать себя, сэр, после я расскажу вам все, как было, не тревожьте себя напрасными мыслями. Не прикажете ли вы выпить чего-нибудь?

— Нет, я не хочу пить!

— В таком случае вам лучше всего опять заснуть.

— Не могу, — возразил я, — мне хочется встать и выйти наверх. Где мистер Томпсон? Мне надо его видеть!

— Мистер Томпсон, сэр… разве вы не помните?..

— Не помню? Чего?

— Да ведь его на ваших глазах схватила акула.

— Акула! — это слово разом воскресило все в моей памяти. — Да, да… теперь я помню… все помню! — воскликнул я, — и заросли камышей, и пантеру. Каким образом удалось меня спасти, Инграм?

— Доги капитана невольничьего судна отыскали вас и загрызли пантеру, а сопровождавшие их негры подняли вас в камышах в бесчувственном состоянии и доставили сюда; с тех пор вы все время были в бреду и ни на минуту не приходили в сознание.

— Да, вероятно, так, — сказал я собираясь с мыслями, — вероятно, все именно так и было. А долго я был болен?

— Сегодня двадцать одни сутки.

— Двадцать одни сутки! — воскликнул я. — Возможно ли? Столько времени! А из людей никто не заболел?

— Нет сэр, люди все здоровы, даже и те, кто заболел при вас еще.

— Но я слышу, как волна ударяется в шпангоуты.

Разве мы не стоим еще на якоре?

— Нет сэр, младший помощник поднял якорь и вышел в море, видя, что вы так серьезно больны.

— Да, да… это хорошо. И я проболел уже двадцать одни сутки!.. В таком случае мы должны уже быть близко к дому.

— Мы рассчитываем подойти к берегу через несколько дней, сэр! — проговорил Инграм.

— Да будет благословен Бог! — воскликнул я. — А я не думал уже, что увижу когда-нибудь свою Старую Англию. Но что здесь за тяжелый воздух? Отчего это?

— Надо полагать, что это вода в трюме застоялась, — произнес Инграм. — Больные и слабые люди часто болезненно ощущают этот запах, сэр; но я полагаю, что вам хорошо было бы скушать что-нибудь, ну, хоть кашицы; а затем постараться заснуть; сон всего лучше укрепляет.

— Да, я чувствую, что я еще очень слаб, Инграм, и этот продолжительный разговор утомил меня… вы правы, я, пожалуй, съем немного кашицы…

— Я пойду и прикажу ее приготовить, а вы пока отдохните!

— Да, да… идите и скажите мистеру Оливарецу, моему младшему помощнику, что я желаю говорить с ним!

— Хорошо, сэр, скажу! — отозвался Инграм и вышел из каюты.

Некоторое время я ждал и прислушивался, не идет ли мой младший помощник, а затем мне стало казаться, что я слышу какой-то странный шум в трюме за перегородкой моей каюты, но я был еще слишком слаб, и голова у меня начинала кружиться, мысли путались, и я впадал в дремотное состояние. Немного погодя, вернулся Инграм с латкой кашицы, в которую он всыпал сахара и влил ложечку рома, чтобы придать ей вкуса, как он сказал. Затем он стал уговаривать меня скушать это блюдо; я послушно исполнил его желание, потому что почувствовал теперь аппетит. Но потому ли, что я был очень слаб, или же Инграм влил в мою кашицу больше рома, чем он уверял, но едва я отдал ему латочку, из которой ел кашу, как тотчас же повернулся лицом к стене и заснул.

Инграм был милый, симпатичный юноша, который сначала был аптекарским учеником по желанию своих родителей, а когда те умерли, поступил на судно, страстно любя море. Он получил приличное образование и вообще был очень благовоспитанный и славный юноша, всегда веселый, добродушный; я приблизил его к себе и часто пользовался его услугами, как хорошего моряка и человека деятельного и смышленого.

Когда я опять проснулся, то был уверен, что проспал весь предыдущий вечер и всю ночь; теперь был ясный день, и в каюте было совершенно светло. Инграма не было подле меня, а колокольчика или звонка в каюте тоже не оказалось, и потому мне оставалось только терпеливо ждать, пока Инграм сам придет. Я чувствовал себя гораздо крепче и бодрее, чем накануне, и решил непременно встать с постели, как только придет Инграм и принесет мне мое платье. Теперь я вспомнил, что вчера мой младший помощник не приходил ко мне, а в трюме я ясно слышал шум и как будто голоса, как и накануне; это меня крайне удивляло, и я с нетерпением ожидал прихода Инграма. Наконец он пришел, и я сказал ему, что уже с час, как я проснулся.

— Ну, как вы себя чувствуете, сэр? — спросил он.

— Прекрасно; у меня заметно прибавилось сил за эту ночь, и я хочу встать и одеться; может быть я буду в состоянии выйти на палубу на четверть часа; морской воздух освежит меня; я в том уверен!

— Я думаю, сэр, что вам бы лучше подождать немного и выслушать то, что я имею сказать вам! Я ничего не сказал вам вчера, так как вы были еще слишком слабы, но теперь, когда вам действительно значительно лучше, я должен сказать вам обо всем. У нас тут произошло много такого, что вам, вероятно, покажется странным!

— В самом деле! — воскликнул я. — Да, кстати, отчего мистер Оливарец не пришел ко мне вчера? Надеюсь, вы не забыли сказать ему, что я его требовал?

— Я сейчас объясню вам все, сэр, если вы мне обещаете лежать смирно и выслушать все совершенно спокойно.

— Хорошо, хорошо, Инграм, обещаю вам! Ну, начинайте!

— Вас привез на «Ястреб» капитан невольничьего судна, как я уже говорил; вы были в бессознательном состоянии, и когда он внес вас на палубу, то сказал, что вы ни в каком случае живы не будете. Все мы были того же мнения, и вас отнесли вниз, в каюту, с полной уверенностью, что вы скоро отдадите Богу душу. Весь экипаж был страшно опечален этой мыслью, потому что все они любят и уважают вас. Между тем жар и бред усиливались с каждым часом, и все с минуты на минуту ждали вашей кончины. Спустя два дня невольничье судно ушло, и мы остались одни. Тогда Оливарец, который, естественно, принял команду над судном, обратился и сказал команде, что вы все равно живы не будете, и он полагает, что данный момент не следует упускать, и предложил экипажу обменять оставшиеся на берегу и еще не погруженные слоновую кость и золотую пыль на невольников, на что по его словам, туземцы охотно согласятся, затем идти с этим живым грузом прямо в Бразилию, где на этот товар всегда большой спрос. Далее он сказал, что оставаться еще долее в этой вредной местности и бесполезно, и опасно, что все мы до последнего должны будем умереть, как вы, если простоим еще неделю на якоре в этой реке; кроме того, он как командующий в настоящее время шунером, конечно, лучше знает, что будет приятно судовладельцу, который долгое время вел торговлю рабами и потому щедро вознаградит всех, если они хорошо и прибыльно сбудут свой груз. Кроме того, это обстоятельство, т. е. необходимость скорее сбыть невольников, будет служить им оправданием в том, что они снялись с якоря и ушли в море, тогда как иначе им придется стоять здесь, пока не выздоровеет или не умрет командир, а до тех пор перемрет, пожалуй, большая половина людей. Понимаете, сэр?

— Да, я все прекрасно понимаю, Инграм, продолжайте!

— Люди экипажа не подозревали, к чему он клонит дело, и сказали только, что лишь бы им уйти из этой проклятой реки, а все остальное его дело; и что лучше нагрузить судно невольниками, чем возвращаться совсем без груза; да кроме того, так как Оливарец являлся теперь их командиром, то они обязаны все равно ему повиноваться. Я не возражал, да ко мне лично Оливарец и не обращался вовсе ни с каким вопросом. И вот оставшуюся слоновую кость и золотую пыль обменяли на невольников, невольников приняли на шунер, их запах и беспокоил вас; это — их ропот и стоны вы слышите здесь. Их всего 140 человек. Забрав, кроме того, достаточное количество припасов и питьевой воды, мы пустились в путь и теперь идем в Бразилию.

— Так, но как мог Оливарец принять на себя такую ответственность? Он мог сняться с якоря и идти в Англию, это имело бы еще некоторое оправдание, если принять во внимание вредный климат этого побережья, но предпринимать на свой страх торговые операции, на которые он никем не был уполномочен, идти в Бразилию, когда это не было предписано судовладельцем, — за такое самоуправство он должен будет ответить.

— Подождите, сэр, — прервал меня Инграм. — Я еще не все рассказал вам, это еще только начало. Спустя трое суток после того, как мы вышли в море, Оливарец, который за это время совещался секретно с каждым отдельным матросом, кроме меня только, созвал, наконец, всех на палубу и заявил, что им представляется редкий случай без всяких хлопот завладеть превосходнейшим судном, что другого такого случая у них никогда не будет, что судно теперь в их руках, и судовладелец никогда не узнает про его судьбу, что следует воспользоваться этим судном для регулярной торговли невольниками, а все прибыли от этой торговли делить между собою поровну. При такой быстроходности ни одно судно не может ни преследовать, ни абордировать «Ястреба», а потому им не грозит никакая опасность. Затем он сказал, что половину всей прибыли они будут отдавать ему, а другую половину делить между собой. По его расчету, каждый рейс даст им приблизительно по сто фунтов на человека, за покрытием всех расходов. Экипаж, конечно, единогласно согласился на такие условия, за исключением только меня. Когда Оливарец обратился, наконец, и ко мне с вопросом, то я сказал ему, что ни на что не могу согласиться, до тех пор, пока вы еще живы. Это я сказал потому, что боялся, что они или прикончат меня тут же или выкинут за борт, и тогда в каком положении остались бы вы, не зная ничего о случившемся?

— Продолжайте, Инграм, продолжайте, прошу вас, мне надо узнать все, и лучше всего теперь же.

— Если так, — сказал Оливарец, — то вы скоро будете выведены из затруднения.

— Это еще неизвестно, сэр, — сказал я, — возможно, что мистер Месгрев еще поправится.

— В самом деле? Вы думаете? — отозвался Оливарец. — Ну, в таком случае, тем хуже для него!

Но когда он это сказал, то весь экипаж, как один человек, надо отдать им эту справедливость, возмутился и запротестовал; все закричали, что они не хотят, не допустят убийства, а если что либо подобное случится, то они не только отказываются от всей этой затеи, но и донесут об этом, кому следует, в первом порту, куда придет судно. Все они говорили, что вы всегда были для них добрым и справедливым командиром, и что вы слишком мужественный и честный человек, чтобы умереть такой смертью.

— Да что вы, ребята, — заговорил Оливарец, — у меня никогда ничего подобного и в мыслях не было! Я только говорил, что он едва ли останется жив; но если он выживет, то я обещаю, что никакого убийства не будет; я просто высажу его на берег в первом порту, в какой мы придем, однако, так, чтобы обеспечить за собой полную безнаказанность; это вы, надеюсь, и сами понимаете!

Тогда команда согласилась и решила быть с Оливарецом заодно.

— А вы, Инграм? — спросил меня Оливарец. — Отчего вы ничего не говорите?

— Я могу повторить только то же, что сказал раньше, сэр, что пока мистер Месгрев жив, я не войду ни в какое соглашение.

— Прекрасно, — сказал он, пожав плечами, — вы, в сущности, только отсрочиваете свое решение. Я уверен, что вы присоединитесь к нам. Ну, а теперь, ребята, так как мы все согласны, и все у нас решено, то мы можем с легким сердцем идти обедать!

— Этот негодяй заплатит мне за это! — воскликнул я.

— Шш, сэр! Бога ради, чтобы вас не услыхали… — остановил меня Инграм, — не говорите ничего; посмотрите, что будет дальше. Ведь мы еще не пришли в Рио, а когда мы туда придем, то, быть может, и можно будет что-нибудь сделать; но теперь же все будет зависеть от вашего спокойствия: ведь если только экипаж встревожится, то его можно будет уговорить покончить с вами ради личной их безопасности. А вы знаете, что Оливарец постарается убедить их в этом.

— Вы правы, — сказал я, — оставьте меня теперь одного на полчаса, мой милый Инграм. Мне надо собраться с мыслями и обсудить свое положение.

Можно себе представить, насколько меня взволновало все, что сейчас пришлось услышать. Я, думавший, что через несколько дней буду в Ливерпуле, где меня радостно встретит моя ненаглядная Эми, очутился в руках пиратов, на невольничьем судне, в нескольких днях пути от Бразилии. И кто же эти пираты? Кто их атаман? Это мой верный экипаж! Мой младший помощник! Мы шли в Рио, почему? Ведь Оливарец мог бы найти гораздо лучший рынок для своего живого товара? Но он избрал Рио, так как здесь его не станут искать. Каково должно быть беспокойство Эми и ее отца, если обо мне не будет никаких вестей? Они, вероятно, будут думать, что судно погибло, пошло ко дну в бурю, вместе со всем экипажем. Возмущенный и взволнованный до крайности, я все-таки сознавал, что Инграм прав, и что единственное средство спасения — оставаться спокойным и тем самым не только сохранить свою жизнь, но и вернуться со временем на родину. Когда Инграм вернулся, я спросил его, знает ли Оливарец, что мне лучше, и что я пришел в сознание? Он отвечал, что Оливарец это знает, но что он, Инграм, сказал ему, что я так слаб, что едва ли поправлюсь.

— Это хорошо, пусть он так думает как можно дольше! — сказал я.

Инграм предложил мне кашицы и, мне думается, всыпал в нее немного опия, потому что, едва я только успел съесть ее, как почувствовал сильную дремоту и вскоре заснул крепким сном. На этот раз я проспал не так долго, как в первый раз, и когда пробудился, то была еще ночь; но наверху, на палубе, я услышал голос Оливареца. Сколько я мог понять из отрывков, доносившихся до меня слов, мы были в виду берега; и я слышал, как он отдал приказание лечь в дрейф. Поутру ко мне в каюту пришел Инграм и поставил передо мной легкий утренний завтрак, который я уничтожил с жадностью, потому что чувствовал постоянно голод с того времени, как начал поправляться; когда я кончил есть, то сказал ему:

— Берег уже в виду, Инграм?

— Да, сэр, — подтвердил он, — но мы еще очень далеко от него, к северу от Рио, как утверждает Оливарец, а он этот берег прекрасно знает. Сегодня мы ни в коем случае не придем в Рио, разве что завтра!

— У меня теперь очень прибавилось сил, — сказал я, — и я хочу встать хоть на короткое время!

— Что же, сэр, попробуйте! — проговорил Инграм. — Но только, если вы услышите, что кто-нибудь спускается по лестнице, то поспешите лечь в постель.

Это будет лучше.

Инграм принес мне мое платье, и с его помощью я оделся и вышел в смежную кают-компанию; я шатался так сильно, что ежеминутно боялся упасть и хватался за стены и за мебель, но когда мне пахнул в лицо свежий воздух из открытого кормового иллюминатора, я сразу почувствовал как бы приток сил.

— Вы ничего не слыхали, Инграм? — спросил я.

— Сегодня Оливарец спросил меня, как вы себя чувствуете, и я отвечал, что вы быстро начинаете поправляться.

— Прекрасно, — сказал он мне на это, — раз вы так хорошо ухаживали за ним, то и разделите с ним его участь, какова бы она ни была. Во всяком случае, я сумею избавиться от вас обоих.

Я ничего не возразил, так как знал, что это ни к чему не поведет и только еще более раздражит его.

— Вы хорошо сделали, Инграм; а через несколько дней наша судьба будет решена так или иначе. Я не думаю, что он решится убить нас!

— Да, я думаю, что он даже и не думает этого, если только сумеет отделаться от нас так, чтобы мы не могли стать ему опасны! — сказал Инграм.

Прошло еще два дня; на третий Инграм сообщил мне, что мы всего в нескольких милях от города и вскоре станем на якорь.

— Проберитесь туда наверх осторожно и затем придите мне сказать, что там делается!

Он пошел, и я слышал, как он поднялся по лестнице, но тотчас же вернулся назад и сказал, что мы заперты.

Это обстоятельство сильно раздосадовало меня, но делать было нечего, нам оставалось только терпеливо ждать, что будет дальше. Тем не менее, я должен сознаться, что находился в страшно тревожном состоянии. Мы слышали, как отдавали якорь, и как к судну подходили лодки, затем все стихло, потому что наступила ночь. Как только рассвело, мы услышали, как раскрыли все трапы и выгнали невольников на палубу; в продолжение всего дня их свозили на берег, а о нас как будто совершенно забыли. Я был страшно голоден и спрашивал себя, неужели Оливарец решил уморить нас голодом. Инграм поднялся по лестнице, рассчитывая крикнуть кому-нибудь из проходящих, чтобы нам дали есть, но на верхней ступеньке лестницы увидел приготовленный для нас двоих большой котел питьевой воды и достаточное количество варева и консервов, чтобы нам всего этого могло хватить на несколько дней. Вероятно, все это было принесено и поставлено там еще с ночи. Прошел еще день, и никто не показывался к нам, никто не проходил даже близко; у меня явилась было мысль вылезть из кормового иллюминатора и вплавь добраться до берега, но Инграм, высунувшись из иллюминатора, насколько только было возможно, сказал, что мы, по-видимому, далеко от берега, и что под кормой у нас резвятся акулы, как это почти всегда бывает у судов, нагруженных невольниками: акулы всегда чуют их запах и ждут добычи.

Однако на следующее утро наступил конец нашей мучительной неизвестности. Дверь кают-компании отперли, и в нее вошел Оливарец в сопровождении четырех португальцев. Он сказал им несколько слов по-португальски, после чего самым бесцеремонным образом схватили Инграма и меня за шиворот и потащили нас вверх по лестнице, на палубу. Я хотел запротестовать против подобного обращения, но меня не понимали. Тогда Оливарец сказал мне:

— Всякое сопротивление будет совершенно бесполезно, мистер Месгрев; вам остается покорно следовать за этими людьми; как только шунер уйдет отсюда, вы будете свободны.

— Это, конечно, возможно, Оливарец, но попомните мои слова: эта шутка не пройдет вам даром! Вы пожалеете о ней, и я еще увижу вас на виселице!

— Надеюсь, что она про меня еще не припасена, — отозвался он, — но мне некогда больше разговаривать с вами; у меня есть другое дело! — и он обратился снова к португальцам, которые, судя по виду, были какие-то правительственные служащие. Они вывели нас наверх, затем усадили на шлюпку и стали грести к берегу.

— Куда это они нас везут? — обратился я к Инграму.

— А кто их знает, сэр; вскоре и мы это узнаем!

Я пытался было заговорить с нашими провожатыми, но они крикнули грозно «Silentio!» И я понял, что это значило «молчать!» Видя, что они не желают меня слушать, я не стал более заговаривать с ними. Мы пристали к молу, затем нас провели по улицам города к большому скверу, по одну сторону которого громоздилось массивное здание весьма неприглядного вида, куда мы и направились. Дверь отворилась, и мы вошли в какой-то коридор. Здесь наши провожатые предъявили какие-то бумаги или документы встретившему нас человеку; тот снял с них тут же копию в большую шнуровую книгу, после чего наши провожатые удалились, а мы остались с теми людьми, которым они сдали нас с рук на руки, и которых я по виду принял за тюремных сторожей.

— В каком же преступлении обвиняют меня? — спросил я.

Но никто мне ничего не ответил, а только двое из служащих взяли и повели нас к темной тяжелой двери, которую они открыли, отодвинув засовы, и втолкнули нас в просторный двор, переполненный людьми всевозможных рас и типов.

— Ну, — сказал я, когда дверь заперлась за нами, — мы, как вижу, в заключении в какой-нибудь тюрьме; любопытно было бы знать, выпустят ли нас отсюда, когда шунер уйдет, как сказал Оливарец, или нет?

— Трудно сказать, — отозвался Инграм, — весь вопрос в том, что здесь держат людей; вот если бы мы нашли здесь кого-нибудь, говорящего по-английски, то сразу бы узнали это.

Между тем, многие из толпы подошли к нам и стали нас разглядывать, затем они отходили и подходили другие, в числе них подошел к нам один негр и, уловив наш разговор, обратился к нам по-английски:

— Масса желает кого-нибудь говорящего по-английски? Я говорю по-английски, был долгое время на английских судах и готов вам служить!

— В таком случае, приятель, скажите нам, если можете, что это за тюрьма, куда мы попали, — спросил я, — и за что в нее сажают людей?

— Эй, масса, да это всякий знает, кто бывал в Рио! Это тюрьма для тех, кого отправляют в каторжные работы, на алмазные копи!

— Что вы хотите сказать?

— Как, что хочу сказать? Да то, что здесь содержатся люди, обреченные на пожизненные каторжные работы; преимущественно отсюда отправляют на алмазные копи, а пока не соберется таких людей целый транспорт, их временно содержат здесь. Затем их, как стадо, гонят к копям и там заставляют работать в копях и промывать алмазы. Если вам случится напасть на очень крупный алмаз, вас освобождают, а если нет, то вы умрете там, в копях.

— Боже Милосердный! — воскликнул я. — Нас продали в неволю, в каторжные работы!

— Да, — сказал со вздохом Инграм, — но все же это лучше, чем работать в рудниках; здесь мы, по крайней мере, будем дышать свежим, вольным воздухом.

— Свежим воздухом! Вольным воздухом, но в неволе! — воскликнул я, всплеснув руками.

— Полноте, сэр, не надо отчаиваться; ведь наша судьба еще неизвестна; быть может, нам вернут свободу, когда шунер уйдет.

Но я только отрицательно покачал головой, зная, что этого не будет.

ГЛАВА XVI

Алмазные копи. — То, что произошло там. — Я теряю своего друга Инграма и другого знакомого, но оба они оставляют мне ценные наследства.

Пробыв около двух часов во дворе, мы услыхали шум запоров у дверей, и, так как начало уже темнеть и надвигалась ночь, то явившиеся сторожа загнали нас в большой сарай или подвал, — не знаю, как более точно назвать это помещение без окон, с неимоверно толстыми каменными стенами, каменным плиточным полом и низкими давящими сводами над головой. Промышлять о бегстве из такого места не представлялось никакой возможности. Таких ужасов тесноты, зловония, убожества и грязи я никогда еще не видел в своей жизни.

Во всем этом громадном помещении, переполненном донельзя, не было ни одного крошечного местечка, где бы можно было не замараться так или иначе; и эта масса негров с присущим им запахом едкого пота, эта теснота и мрак, при полном отсутствии вентиляции, создавали здесь атмосферу, во сто раз худшую, чем в любом трюме невольничьего судна. Я прислонился спиной к стене и никогда во всю свою жизнь не чувствовал себя столь пришибленным, столь глубоко несчастным, как теперь. Я думал об Эми, о всех моих радужных надеждах на будущее, теперь безвозвратно погибших; я думал о капитане Левин и о брате Филиппе, которые теперь несутся по волнам, вольные, как ветер; я думал о бедной Уине, о ее горе и отчаянии, видя, что я не возвращаюсь в Англию, и что она одна в этой чужой, незнакомой ей стране. Я измышлял сотни планов, как бы дать знать друзьям о моем положении, о постигшей меня участи, но все эти планы при ближайшем рассмотрении оказывались непригодными. Еще не вполне оправившись после болезни, я был слишком слаб для таких испытаний и я чувствовал, что не вынесу долго этой зараженной атмосферы; не будучи в состоянии совладать со своими надорванными нервами, я расплакался, как ребенок. Наконец, рассвело; тогда сторожа распахнули тяжелые, обитые железом двери и выпустили нас опять во двор; все кинулись к большим бакам с водою, и вскоре эти баки оказались пусты; возмутительные сцены ругани, ссор и драки происходили около каждого бака; все хотели раньше других дорваться до воды, всех мучила и томила жажда.

Час спустя нам стали раздавать пищу, самую грубую и самую скудную пищу, какою обыкновенно наделяют в тюрьмах и других местах заключения. Затем нам заявили, что нас сейчас же будут отправлять в копи, и эта весть была встречена всеми с восторгом, даже и мной. Радоваться отправлению на вечную каторгу кажется странным, не правда ли? Но всякое несчастье условно, и я вполне сознавал это, предпочитая лучше все, лишь бы мне не пришлось провести еще одну ночь в этой ужасной, зловонной черной дыре.

Через какой-нибудь час явился отряд грязного вида неряшливых солдат, и всех нас стали приковывать за руку по двое к длинной цепи, с промежутками приблизительно в два фута между парами; когда на цепи было, таким образом, нанизано определенное число пар, в числе которых был и я, нас вывели в сквер, где мы должны были ожидать остальных.

Мой внешний вид, выдававший во мне англичанина, и мое платье изящного покроя привлекали ко мне внимание или, вернее, любопытство прохожих; они указывали друг другу на меня и делали замечания по моему адресу. До сего времени мы не видели никого из властей или высшего начальства этой ужасной пересыльной тюрьмы, так что я не имел возможности потребовать объяснений; впрочем, если бы я имел эту возможность, едва ли это к чему-нибудь привело бы. В сквере мы прождали более часа, пока всех остальных приковали к их цепям. Всех цепей оказалось пять, и на каждой из них по 40 человек образовали живые грозди. По бокам нас обступили шпалерами человек 30 солдат, вооруженных ружьями с примкнутыми штыками, которые они держали наперевес, на расстоянии нескольких футов от нас, и мы тронулись в путь. Спустя час мы были уже вне черты города и шли по дороге, обсаженной дикими грушами и разновидным мелким кустарником.

К великому моему удивлению, спутники мои были все весьма весело настроены: они разговаривали, шутили и смеялись и между собой и с конвойными солдатами и, по-видимому, мало думали о своей судьбе. Что же касается меня, то я был оскорблен, унижен и пришиблен возмутительным поступком Оливареца. Сердце мое было полно обиды и горечи, и я хотел лечь на землю и умереть, чтобы не подвергаться всему этому и предстоящему мне далее унижению; тем не менее где-то в глубине души во мне еще тлела слабая искра надежды, что мне, быть может, представится случай дать знать о моем положении и вернуть себе свободу.

Я не стану останавливаться на подробностях пути — чрезвычайно однообразного; в полдень ровно мы останавливались и получали для утоления голода плоды, маис и воду, но ни днем, ни ночью нас не освобождали от наших наручников и не размыкали цепи. В самое непродолжительное время меня постигла та же участь, как и всех остальных: мы все были облеплены паразитами и дорожной пылью. Я сам был себе противен и отвратителен; так шли мы недель пять или шесть, пока, наконец, не достигли места своего назначения в округе Теджюко; местность, где находились сами копи, называлась Сиерра-де-Эспинхоко.

Эта сиерра, или горы представляли собою хребет неприступных скал, пропастей и обрывов по обе стороны узенькой долины, по которой протекала небольшая речка, носившая название «Текветинхонха». В этой узкой долине реки и находились алмазные копи, на которых нам надлежало работать до скончания дней наших.

Когда мы вступили в это первое ущелье, я увидел, что бегство отсюда совершенно невозможно даже в том случае, если бы человек хорошо запомнил весь путь и не рисковал заблудиться. На протяжении десятков миль дорога представляла собою узкую тропу, по которой можно было едва идти двум человекам в ряд. Тропа эта была высечена на всем протяжении в скате скал на весьма значительной высоте; под нею открывались зияющая пропасть с одной стороны и отвесная неприступная скала — с другой. Мало того, эта узкая тропа была преграждена на расстоянии каждых двух миль блокгаузом с небольшим гарнизоном солдат; чтобы следовать дальше по этой тропе, приходилось каждый раз проходить через спускную решетку каждого такого блокгауза.

Кроме того, надо не забывать, что мы здесь находились на тысячи миль от цивилизованных стран, от ближайшего городка или селения, в самом сердце ненаселенной страны, где встречались лишь случайные отряды бродячих индейцев-кочевников.

Наконец, миновав спускную решетку последнего блокгауза, мы вступили в более широкую часть долины, пестревшей мелкими зданиями. Нас привели к дому директора копей, и здесь письмоводитель занес в книгу наши имена, приметы и национальность. Когда пришла моя очередь, меня спросили по-португальски, кто я такой. Я покачал отрицательно головой и сказал: «Инглезе», т. е. англичанин. Тогда призвали переводчика, и я сказал ему мое имя, мое социальное положение, мое звание и просил, чтобы управляющий меня выслушал. Но главноуправляющий отрицательно закачал головой на мою просьбу, и после того как письмоводитель записал мои приметы, мне приказали уйти.

— Почему вы не захотели передать мои объяснения главноуправляющему? — спросил я после того переводчика.

— Потому, что он знаком головы дал мне понять, что не желает слушать; если бы он стал слушать, то каждый из прикованных к цепи стал бы доказывать, что он сослан сюда по ошибке, безвинно. Со временем вам, вероятно, представится случай говорить с ним, когда вы научитесь объясняться по-португальски и пробудете здесь год или два; но какая вам от того будет польза? Ведь он ничего сделать для вас не может.

В продолжение всего пути я был разлучен с Инграмом и вот теперь впервые мог пожать ему руки с самого момента выступления из стен тюремного двора. Трудно сказать, как я был счастлив при виде моего доброго друга, моего товарища по несчастью; единственное, чего мы оба теперь опасались, чтобы нас опять не разлучили. Однако наши опасения были напрасны; здесь были выстроены общие бараки для каторжан; так как считалось, что бежать отсюда нет никакой возможности, то всякому, желающему поставить свой собственный домик или избушечку, это не возбранялось. Рабочее время было строго распределено по часам; нас разбивали на партии, которым отводился определенный участок реки или береговой полосы, на котором данная партия должна была работать; работать нам приходилось с рассвета и до заката, с перерывом всего только в один час, во время самого сильного зноя, когда все мы поголовно предавались сиесте. Над каждой партией в двадцать человек был поставлен надсмотрщик, следивший за ними. Над этими надсмотрщиками было еще высшее начальство, контролирующее, в свою очередь, действия и поступки надсмотрщиков; это были инспектора, имевшие наблюдение над четырьмя или пятью партиями и их надсмотрщиками и относившие главному инспектору каждый вечер по окончании работ все, что было добыто подведомственными им партиями в течение всего дня.

Работа была простая и очень несложная: песок и наносная почва на берегу реки лопатами кидались в небольшие корытца, дно которых представляло собою мелкое сито; через сито высыпался чистый мелкий песок, тогда как более крупные» камешки и комочки оставались в корытце и промывались речной водой, после чего их тщательно осматривали; и каждый найденный здесь алмаз тотчас же отбирался и передавался надсмотрщику. Надзиратели относили эти алмазы к себе домой, у них были особые, построенные для них самим правительством дома, в которых они жили, а вечером каждый инспектор нес все добытые за день алмазы директору или главноуправляющему копями.

По прошествии некоторого времени я узнал, что надсмотрщиком и даже инспектором мог стать каждый из каторжан, зарекомендовавший себя хорошим поведением и добросовестным отношением к своему делу, и что все наши надсмотрщики и надзиратели или инспектора были такие же бессрочно-каторжные, как и все мы. Меня первое время очень удивляло, каким образом можно было прокормить в такой отдаленной и пустынной местности такое множество людей, так как в общей сложности нас было свыше 700 человек, но впоследствии я узнал, что правительство имело специально для этой цели большие фермы и многочисленные стада скота на расстоянии нескольких миль от копей, обрабатываемые такими же пожизненными каторжанами и вольнонаемными индейцами и поставлявшие нам все наше продовольствие.

Наш рацион был довольно скудный и однообразный, но нам разрешалось, по желанию, возделать лично для себя любой клочок земли на бесплодном склоне скалистых гор и развести на нем сад или огород. И многие из каторжан, которые находились здесь уже не первый год, достигли того, что с течением времени у них образовались небольшие клочки плодородной земли, на которой они разводили и выращивали всевозможные овощи, плоды и даже цветы.

К великому моему удивлению, здесь оказалось не менее двадцати человек англичан среди каторжников; один или два из них были инспекторами и чуть не десять надсмотрщиками, что, без сомнения, говорило в пользу моих соотечественников. Их добрые советы смягчали для меня тягость моего настоящего положения, но, с другой стороны, я узнал от них, что всякая надежда когда-нибудь вырваться отсюда есть безумие, и что все мы, сколько нас ни есть, сложим свои кости здесь, под скатом гор. Нечего и говорить, что Инграм и я были всегда неразлучны; мы работали всегда в одной партии и в скором времени построили себе отдельный домик, в котором и поселились, а Инграм тотчас же стал разводить сад. Это было дело нелегкое здесь; ему приходилось сдвигать тяжелые камни, иногда целые глыбы, чтобы наскрести хоть горсточку земли и мшистой почвы и разровнять небольшое местечко на скате горы подле нашего домика. Он радовался, как дитя, когда ему случалось насобирать полный платок земли; но это случалось нечасто; однако он утешался тем, что лучше мало, чем ничего. Он бил ящериц, чтобы они служили ему удобрением, собирал, где мог, опавшие листья и клочки травы в горах и делал маленькие кучки удобрения, которые поливал водой для усиления процесса разложения; мало-помалу ему удалось приготовить таким образом грядку в пять-шесть квадратных аршин, которые он тотчас же засадил. Отбросы его посадки ушли на удобрение и с примесью наносной почвы, получавшейся после промывки алмазов, смешанной с пометом, он по прошествии нескольких месяцев неустанного труда и заботы создал достаточное количество производительной почвы, чтобы развести весьма приличный огород. Семена мы достали и стали выращивать для себя овощи, как и некоторые другие; эти овощи приятно разнообразили нашу казенную пищу.

Мои мысли и думы были, однако, далеко отсюда; Эми Треваннион постоянно жила в моем сердце, ее милый образ ни на минуту не покидал меня, и я незаметно впал в глубокую меланхолию. Я работал с чрезвычайным усердием, и мне посчастливилось найти несколько довольно ценных алмазов даже в течение первого года моего пребывания в копях. Изучив за это время португальский язык, я вскоре получил повышение и был назначен надсмотрщиком; теперь я уже не работал, а только надзирал за другими с длинной тростью в руке, чтобы наказывать ею тех, кто зевал по сторонам, ленился или вообще не исполнял своих обязанностей. Но не скажу, чтобы меня радовала эта перемена моего положения; мне было легко, когда я сам работал, но и эту новую возложенную на меня обязанность я исполнял старательно и добросовестно. Инграм был в моей партии, а также один старичок-англичанин, лет семидесяти; он рассказал мне, что служил матросом на английском торговом судне; под пьяную руку, в драке был убит какой-то португалец, и он и еще двое его товарищей были приговорены за это к пожизненной каторге; но товарищи его уже давно умерли, и он остался один доживать здесь свой век. Спустя какой-нибудь месяц после того, как я был назначен надсмотрщиком, этот старичок, к которому я относился с величайшим снисхождением ввиду его преклонного возраста, не требуя с него больше работы, чем сколько он был в состоянии сделать, вдруг заболел, и Инграм, который был весьма сведущ в медицине, сказал мне, что он должен умереть. За несколько часов до своей смерти старичок прислал за мной, и когда я пришел в его домик, прежде всего стал благодарить меня за мою доброту к нему, за мое человечное и ласковое обращение с ним, затем сказал, что он желает оставить мне все свое имущество (что разрешается правительством и начальством). Это значило — его сад, лучший на всей сиерре, его дом, также один из самых лучших и по местоположению, и по постройке; наконец, он засунул руку под свою подушку и вытащил из-под нее старую засаленную, со следами пальцев книгу; сказав, что это Библия, он подал ее мне.

— Первое время я читал ее для того только, чтобы скоротать скучные часы, но в последние годы, мне кажется, я читал ее с большей пользой для себя!

Я поблагодарил старика от всей души за этот столь ценный здесь подарок и простился с ним. Через несколько часов он умер; мы с Инграмом похоронили его под горой, где хоронили всех умерших на копях. Вскоре после него совершенно неожиданно умер наш инспектор, и я был назначен на его место, к превеликому моему изумлению и недоумению всех остальных надсмотрщиков. Я положительно не мог понять, почему я так быстро двигался по службе, постоянно получая повышения, но впоследствии узнал, что я был обязан этим расположению ко мне старшей дочери директора, которую видел лишь мельком.

Теперь у меня стало еще меньше дела, чем прежде, но мне постоянно приходилось сноситься с директором, приходить к нему каждый вечер с дневным отчетом и иногда приходилось даже разговаривать с ним о посторонних вещах. Раз как-то я рассказал ему, каким образом я попал сюда. На это он ответил, что верит мне, но при всем желании сделать ничего не может, после чего я, конечно, никогда более не возвращался к этому вопросу. Имея много свободного времени, я опять принялся за Библию, подаренную мне покойным старичком-англичанином, и в тихом уединении моего домика мог спокойно предаваться чтению и размышлению.

Месяца три после того, как я был назначен инспектором, Инграм вдруг заболел; первоначально он жаловался на расстройство желудка, а по прошествии нескольких дней появилось воспаление, перешедшее в гангрену. До начала гангренозного процесса он ужасно страдал, но затем наступило как бы омертвение тканей, и он почувствовал облегчение.

— Милый мой мистер Месгрев, — сказал он, когда я наклоняясь над ним, стоял подле его кровати, — через несколько часов я покину эти копи навсегда и перестану быть каторжником. Я знаю, что пойду за нашим добрым старичком, завещавшим вам все, что он имел; и я тоже хочу завещать вам все, что имею; но так как у нас здесь нет письменных принадлежностей, чтобы писать завещание, то уж позвольте сделать мне его устно.

— Неужели, Инграм, вы и в такой момент не можете быть более серьезны? — сказал я.

— Почему вы думаете, что я не серьезен? Я говорю совершенно серьезно, поверьте; я вполне сознаю, что через несколько часов меня уже не будет в живых, и потому-то, мистер Месгрев, должен сообщить вам мою тайну. Знаете ли, что явилось причиной моей смерти? Я, промывая алмазы, нашел один алмаз совершенно необычайной величины. Камень этот, несомненно, представлял собою громадную ценность, и мне не хотелось, чтобы король португальский получил такой огромный вклад в свою сокровищницу от меня. Чтобы скрыть этот алмаз, я сунул его в рот, не зная еще, как быть дальше с этой драгоценностью. Я стоял и обдумывал, как мне поступить, когда проходивший мимо инспектор соседней партии, тот грубый, угрюмый португалец, которого вы знаете, видя, что я не работаю и стою, глубоко задумавшись, так ловко ударил меня своей длинной тростью по спине, что не только вывел меня разом из задумчивости, но и заставил мой алмаз проскочить в горло, чего без его содействия я, конечно, не смог сделать. Вот причина моей смерти, Месгрев! Алмаз застрял у меня в желудке и произвел закупорку канала, отчего явилось воспаление и, наконец, гангрена. Я и сейчас ощущаю здесь этот алмаз; дайте сюда ваш палец; вы можете его ощупать, да? Ну так вот, когда я умру, взрежьте вашим карманным ножом вот это место, достаньте алмаз и закопайте его где-нибудь. Говорю вам, — а вы знаете, что умирающие часто обладают даром предвидения, — что вы будете освобождены и вернетесь с копей, и тогда этот алмаз пригодится вам. Прошу вас, сделайте, что я вам говорю, обещайте исполнить мою последнюю волю, и я умру спокойно; если же вы не дадите мне этого обещания, то я умирая буду очень несчастлив, поверьте мне!

Мне ничего более не оставалось, как обещать ему исполнение его воли.

Менее чем через час бедного Инграма не стало. Я был страшно опечален потерей этого неоцененного, доброго друга, который за свою преданность мне должен был разделить мою ужасную участь и идти на вечную каторгу. Когда он скончался, я вышел из его хижины и направился в мой дом, обдумывая по дороге этот странный случай и мысленно спрашивая себя, на что мне этот алмаз? У меня нет никаких шансов, ни малейшей возможности выбраться когда-нибудь отсюда; впрочем, как знать? Инграм пророчил мне перед смертью… во всяком случае я должен сдержать данное ему обещание!

Доложив директору о его кончине, я опять отправился в хижину моего усопшего друга. Он лежал спокойный, улыбающийся, и я долго смотрел на него, мысленно спрашивая себя, не счастливее ли он меня в настоящее время, и не лучше ли ему там, за пределами жизни, чем мне здесь, на земле. Но решиться исполнить его желание я никак не мог! Мне вовсе не нужен был этот алмаз, я не хотел его, и хотя я в молодости не задумываясь крошил и резал в бою живых людей, теперь содрогался при одной мысли о том, что надо сделать разрез в мертвом теле, в безжизненном трупе. Однако нельзя было терять времени; согласно обычаю, всех умерших здесь хоронят после заката, т. е. по прекращении работ, а время уже клонилось к закату. Я взял бамбуковую палочку, согнул ее наподобие щипцов для сахара, затем, ощупав пальцами то место желудка, где находился алмаз, быстро, почти не глядя, даже отвернувшись, сделал глубокий надрез своим большим карманным ножом и, взяв бамбуковый пинцет, извлек им после двух неудачных попыток злополучный алмаз. Не разглядывая, я кинул его в лоханку с водой, стоявшую подле кровати усопшего, и прикрыв тело, как подобало, тут же сделал яму в полу хижины и зарыл в нее свой нож, так как после этого, конечно, никогда не мог бы больше пользоваться им.

Выглянув после этого из хижины, я увидел двух каторжан, на обязанности которых лежало погребать умерших, направлявшихся к хижине Инграма, чтобы унести тело. Я приказал им нести его завернутым в простыню и одеяло и пошел за ними следом. Когда могильщики ушли, я еще долго молился на его могиле и плакал над своим верным другом, затем вернулся в его хижину, взял лохань с водой, где лежал алмаз, и пошел к себе. Я положительно не был в состоянии дотронуться до этого драгоценного камня, но, с другой стороны, боялся оставить его в лоханке и потому, слив воду, выкатил алмаз на пол, который, как и во всех здешних домах и хижинах, был глинобитный. С первого же взгляда я увидел, что это алмаз громадной ценности, весящий не менее 40 граммов, и превосходной, чистейшей воды. Он имел форму октаэдра, т. е. восьмигранника, совершенно прозрачного. Затем я поспешно выбил в углу кусок глины пола и, закатив в эту выбоину алмаз, заделал ее размятой и смоченной глиной. «Здесь ты можешь лежать до страшного суда или до тех пор, пока кто-нибудь другой не найдет тебя! Мне ты не нужен!» — говорил я. Мой взгляд случайно упал на мою потрепанную и засаленную старую Библию, и я подумал: «Ты мне более ценна, чем все алмазы в мире!», и в этом я был искренне убежден.

Долгое время я оплакивал своего друга Инграма, но совершенно забыл думать о роковом алмазе, завещанном им мне.

Прошло еще три месяца; в общей сложности я находился уже полтора года на алмазных копях, когда к нам явились вдруг посетители, — и кто же? Один из главарей иезуитского ордена с несколькими португальскими сановниками, составлявшими, так сказать, его свиту. Иезуит этот был командирован к нам самим португальским королем для инспекторской ревизии, как это называлось, а в сущности для того, чтобы вникнуть в самую суть положения дела и изучить, каким образом собираются доходы короля, и нет ли каких тайных злоупотреблений, которых нельзя обнаружить по донесениям и отчетам. За последнее время, как говорили, было столько хищения со стороны различных правительственных чиновников, что нашли нужным произвести самую тщательную ревизию и обнаружить сложную махинацию этого хищения.

С год тому назад был командирован с подобным же поручением высокопоставленный португальский сановник, но он умер вскоре по прибытии в эти края. Было основание думать, что он был отравлен в расчете избежать ревизии и допросов. Теперь вместо него явился этот иезуит, вероятно, ввиду того, что португальцы, соглашающиеся, не задумываясь, отравить или заколоть мирянина, если он им мешает, не решатся поднять руку на столь священную особу, как высокое духовное лицо. Имея полномочия, он бегло ревизовал различные правительственные учреждения и департаменты, затем явился к нам в копи, чтобы удостовериться, насколько доставляемое в королевскую казну количество алмазов соответствует количеству сбора их здесь в копях, т. е. количеству добываемых здесь алмазов. Эти копи доставляли ежегодно от миллиона до полутора миллионов дохода, и этот источник считался в Португалии весьма важным. Наш директор чрезвычайно взволновался, когда услышал о приезде этого лица от посланного с первого блокгауза. Хотя его известили немедленно, но у него оставалось не более часа времени на все приготовления до приезда иезуита и его свиты, состоявшей приблизительно из 20 человек и 50 или 60 мулов и запасных верховых лошадей. Мы все были вызваны для встречи Его Преподобия, т. е. все инспектора; я явился на парад, как и все остальные, с полнейшим равнодушием, но вскоре во мне проснулись совсем иные чувства: в сановном иезуите я с первого же взгляда узнал того самого католического патера, который навещал меня в Тауере и благодаря которому я был освобожден из него. Отвечая на поклон директора и всех остальных, иезуит пристально вглядывался во всех, и вот, наконец, его взгляд остановился на мне. Он тотчас же узнал меня и обратился ко мне со словами:

— Вас ли я вижу, сын мой? Здесь? Какими судьбами?

— Благодарю небо, Ваше Преподобие, что оно послало вас сюда! Ваш приезд даст мне возможность оправдать себя и доказать мою полную невинность!

— Да, да, конечно, расскажите мне все…

В нескольких словах я рассказал ему всю свою печальную историю.

— И вас бросили в пересыльную тюрьму, не дав вам возможности оправдать себя?

— Да, святой отец, я даже не видел никого, кроме простых сторожей; никто не допрашивал меня, никто не обвинял ни в чем, и после одной ночи, проведенной в тюрьме, меня и моего товарища на другой же день отправили на каторгу.

— Отчего же вы не заявили о своем положении директору этих копей?

— Я это сделал, как только мне представилась к тому возможность, но он сказал, что верит и жалеет меня, но сделать не может ничего.

— Так ли это, г. директор? — строго обратился к нему иезуит.

— Да, Ваше Преподобие, — отвечал директор, — все это совершенно верно, и я не раз уже докладывал губернатору о подобных случаях, казавшихся мне возмутительными и ужасными по своей несправедливости; на это мне было сказано, что я чересчур назойлив и вступаюсь в то, что меня не касается; что вообще не может быть и речи об изменении приговора. Все это я могу подтвердить Вашему Преподобию своими исходящими журналами, а также и полученными мною ответами!

— Позвольте мне, с моей стороны, прибавить, святой отец, что доброта, ласка и справедливость директора ко всем находящимся здесь на каторге в значительной мере смягчают безотрадную и ужасную участь несчастных, и потому можно смело сказать, что это великое счастье, что такой человек поставлен правительством во главе управления копями! — продолжал я.

— Весьма рад услышать от вас подобный отзыв, мистер Эльрингтон, — сказал Его Преподобие. — Г. директор, этот джентльмен — мой близкий друг; прикажите немедленно, чтобы он был вычеркнут из списков каторжан и предоставьте ему полную свободу. С этого момента он — ваш гость, как и я, и моя свита. Мои приказания и распоряжения, как вам, вероятно, уже известно, не могут быть оспариваемы даже и самим вице-королем, согласно воле Его Величества короля Португалии.

С этими словами Его Преподобие обнял меня дружески и сказал, что я совершенно свободен и вернусь вместе с ними в Рио. Можете себе представить мою неописуемую радость и мою глубокую благодарность. Я кинулся на колени перед моим спасителем и целовал его руки, а он преподал мне свое пастырское благословение и поднял меня с колен.

— А где же ваш товарищ по несчастью? — спросил он.

— Увы, Ваше Преподобие, он умер! — сказал я.

На это иезуит покачал головой и добавил:

— Я расследую это дело основательно, как только мы вернемся в Рио!

Затем он проследовал вместе с директором в контору, где пожелал ознакомиться с книгами и отчетами, и пригласил с собой своего секретаря, остальных же слуг и свиту оставил во дворе. Все инспектора, мои сотоварищи и другие присутствующие стали подходить ко мне с поздравлениями, а я, как только смог уйти от них, поспешил в свой домик и здесь, пав на колени, горячо, искренне благодарил Бога за свое неожиданное спасение и освобождение. Затем я предался самым сладким мечтам о возможном будущем и снова возносил благодарность небу.

Вечером, после того как Его Преподобие отпустил его от себя, наш директор прислал за мной, и когда я явился к нему, сказал:

— Прежде всего позвольте мне поблагодарить вас за хороший отзыв обо мне; вы этим оказали мне поистине большую услугу, и я вам чрезвычайно признателен!

— Напрасно вы меня благодарите, — возразил я, — ведь я, в сущности, только воздал вам должное, г. директор.

— Да, но многим ли воздают должное на этом свете?! — сказал он. — Его Преподобие поручил мне сказать вам, что он желает, чтобы вы помещались вместе с лицами его свиты; и так как этикет не дозволяет ему допускать кого бы то ни было к столу, то он желает, чтоб вы кушали вместе с остальными господами; что же касается меня, то позвольте мне услужить вам, чем могу, а именно: предложить вам более соответствующее вашему званию платье, что я могу сделать, совершенно не обижая себя.

Взяв меня под руку, директор провел меня в свою гардеробную, раскрыл большой платяной шкаф, где было много хорошего, дорогого платья, и выбрав два красивейших костюма, шпагу и шляпу, просил меня принять все это от него в знак моего к нему расположения. Затем он позвал своего слугу, приказал все это уложить в небольшой чемодан и отнести в мое помещение.

— Если я могу еще что-нибудь сделать для вас, скажите прямо, буду душевно рад служить вам! — сказал директор, пожимая мне руку на прощание.

— Нет, г. директор, — отозвался я, — я приму это платье от вас, потому что, как вы знаете, здесь ничего достать не могу, а оставаться в одежде каторжника мне тоже неудобно; но по приезде в Рио я сумею приобрести все, что мне нужно. Поэтому позвольте мне поблагодарить вас за это платье и пожелать вам всего лучшего!

— Я пришлю к вам моего лакея; он подовьет и причешет ваши волосы, как подобает джентльмену, поможет вам одеться; прошу вас располагать им, как вашим личным слугою, все время, пока Его Преподобие пробудет здесь.

— А вы полагаете, что он пробудет здесь несколько дней? — спросил я.

— Да, я в этом уверен! Дело в том, скажу вам по секрету, что Его Преподобие при первом беглом просмотре моих книг и отчетов и полученных мною расписок увидел огромную разницу между количеством ценностей, препровожденным мною в Рио, и количеством, показанным в Рио португальскому правительству; судя по всему, это будет дело серьезное. Там, в Рио, никто не ожидал, что Его Преподобие решится предпринять столь трудное и утомительное путешествие и отправится лично на копи; там все теперь в ужасной тревоге. Однако вам пора идти к себе и заняться вашим туалетом, а то вас будут ждать к обеду!

Поблагодарив его еще раз, я пошел в свое помещение, где застал его слугу, приставленного ко мне на время моего пребывания здесь. Он вполне прилично причесал меня, даже слегка напудрил мои волосы, после чего я надел один из красивых костюмов, подаренных мне директором, который оказался мне вполне впору, так что даже не пришлось перешивать, — и вот я снова преобразился в джентльмена, вопреки моим ожиданиям.

Окончив свой туалет, я отправился в помещение, отведенное свите Его Преподобия, и эти господа, увидя меня в ином наряде, стали относиться ко мне, как к равному, стали поздравлять меня с счастливым исходом моего несчастья и радушно пригласили меня разделить с ними только что приготовленную для них трапезу.

ГЛАВА XVII

Его Преподобие. — Прибытие в Рио. — Оливарец. — Возмездие. — Отъезд из Рио. — На коралловом острове. — Во власти разбойника. — Спасаемся от индейцев. — Счастливая находка.

На другой день Его Преподобие прислал за мной и, пригласив сесть, попросил рассказать ему подробно все, что произошло со мной с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз. Я исполнил его желание, и это заняло у нас чуть не все время от обеда до ужина.

— Да, — сказал мой благодетель, — ваша жизнь была до сих пор полна приключений, но я надеюсь, что теперь они окончатся, вы вернетесь к своим друзьям и заживете мирно и спокойно. Услуга, оказанная вами нашему делу, никогда не забудется.

После таких ласковых слов я осмелился спросить своего собеседника, каким образом он теперь находится на службе у португальского короля, и он на это сказал мне следующее:

— Я родом из Ирландии, сын мой, и получил образование в С.-Омере. Затем по окончании мною курса наук я был послан в Испанию, по распоряжению нашего ордена. Я был тогда еще очень молод и после того побывал везде: меня посылали во все концы света. У нас не должно быть ни родной, ни чужой страны; все мы служим святой церкви и отправляемся туда, куда нас посылают. Если бы вы были католик, сын мой, я мог бы двинуть вас так быстро, что вы и представить себе не можете. Впрочем, вы собираетесь вступить в брак, и этим все сказано!

Полагая, что Его Преподобие утомился за день и своими ревизионными работами, и моим долгим повествованием, я просил разрешения откланяться.

Спустя три дня Его Преподобие сказал мне, что думает возвратиться в Рио, и я, вспомнив о своем схороненном алмазе, решил увезти его с собой. Мне нечего было опасаться, что меня станут обыскивать, так как я находился под особым покровительством Его Преподобия, и я пошел в свой домик, вырыл замазанный в глину алмаз и, обмыв его, теперь впервые отнесся к нему с надлежащим вниманием. Это был, несомненно, камень громадной ценности, но какой именно, это я едва ли мог определить с известной точностью. Судя по тому, что мне удалось узнать от директора, который имел обыкновение постоянно оценивать приблизительно каждый сколько-нибудь крупный камень, принесенный ему по окончании работ на копях, я считал, что камень этот по меньшей мере должен стоить 20 000 фунтов на наши деньги. Я, конечно, имел осторожность не сунуть его просто в карман платья, а тщательно зашил в подкладку.

На следующее утро, когда отдано было распоряжение садиться на коней и трогаться в путь, я был необычайно счастлив; мой чемодан был уложен, моя старая Библия не была забыта, и накануне еще, ложась спать, я от всей души возблагодарил Бога за то, что провожу здесь последнюю ночь.

На рассвете Его Преподобие простился со всеми, и мы благополучно миновали одну за другой спускные решетки блокгаузов, на что я даже не надеялся до сих пор. К полудню мы расстались с Сиеррой, и я вздохнул полною грудью, впивая в себя вольный воздух равнины. Слуги и часть вьючных мулов несколько опередили нас, чтобы успеть все приготовить для Его Преподобия на месте привала, заранее намеченном.

Погода стояла чрезвычайно жаркая, и солнце пекло нестерпимо. Ровно в полдень мы сделали привал, где нас ждал обед и обычная в этих странах «сиеста», т. е. полуденный отдых. Когда мы прибыли к месту привала, слуги успели уже разбить большой походный шатер для Его Преподобия, и все было готово для обеда. Сойдя со своего мула, иезуит расположился в шатре, где, наконец, нашел защиту от палящих лучей солнца, и пригласил всех нас последовать его примеру; мы уселись также в шатре, но на почтительном расстоянии от Его Преподобия.

Чтобы вполне насладиться приятной прохладой, св. отец снял с себя верхнюю черную рясу, какие обыкновенно носят иезуиты, и положил ее подле себя на земле. Нам подали обед; и несмотря на томительную жару, все были веселы и довольны. После обеда все расположились на отдых, кто где мог, пользуясь каждым клочочком тени от шатра или сложенных на земле вьюков, и предались сиесте на целых два часа. По прошествии этого времени Его Преподобие проснулся, встал и подал знак отправляться в путь. Нам подвели коней, а иезуиту — мула; тогда один из его слуг поднял с земли его рясу и помог ему надеть ее.

Когда Его Преподобие одевал рясу, я заметил, что из бокового кармана ее, в который иезуит клал свой молитвенник и носовой платок, высовывается голова змеи. Змея эта мне была хорошо знакома; работая в копях в Сиерре-де-Эспинхако, мы часто находили этих змей, и двое или трое из работавших вместе со мной каторжан поплатились жизнью за свое неосторожное обращение с этими гадами. Укус этих змей всегда смертелен, и яд их так силен, что через пять минут человек умирает в страшных мучениях, и никто не может спасти его.

Его Преподобие держал платок в руках и, конечно, прежде чем сесть в седло, положил бы его в карман, причем, несомненно, был бы укушен змеей; и вот в тот момент, когда Его Преподобие застегивал ворот своей рясы, я кинулся к нему, сорвал с него рясу и, бросив на землю, стал топтать ее ногами, зная, что это единственное средство убить змею, не дав ей возможности причинить вреда. Присутствующие были в недоумении; никто не видал змеи; некоторые думали, что я помешался; другие же, возмущенные подобным обращением с рясой столь высокочтимого духовного лица, не удержались и воскликнули: «Heretico malaetto!»[7]. Ощупав под ногами змею, очень короткую, но толстую, с головой, напоминающей жабу, я несколько раз сильно ударил ее каблуком по голове, после чего почувствовал, как она еще шевелилась у меня под ногой, затем перестала шевелиться. Тогда я поднял с земли рясу и, взяв ее за подол, вытряхнул из нее убитую мною змею, которая черным клубком упала к моих ногам.

— Благодарю тебя, Господи, Которого все мы чтим и Которому все мы поклоняемся! Благодарю Тебя, что ты позволил мне быть орудием спасения Его Преподобия от ужасной смерти! — воскликнул я, став на колени, и Его Преподобие, видя ту опасность, которой ему удалось избежать, сделал то же самое и возблагодарил Бога. Его примеру последовали и все остальные и все вместе вознесли свои молитвы к Богу.

— Да, братья, — сказал Его Преподобие, подымаясь с колен, — дал бы Бог нам увидеть, как все христиане, каких бы ни было вероисповеданий, соединились воедино, чтобы дружными усилиями попереть главу невидимого змея, ищущего смерти душ наших.

Затем он обратился лично ко мне:

— Сын мой, благодарю тебя за то, что ты сделал для меня, да вознаградит тебя Бог!

Тогда я объяснил ему мой странный, по-видимому, образ действий; я сказал, что, зная смертельное действие укуса этой змеи и опасаясь, что Его Преподобие, желая положить платок, опустит руку в карман прежде, чем я успею его предупредить, не нашел другого средства предупредить несчастье, как сорвав с него рясу, в чем я почтительно извиняюсь теперь перед ним.

— Нет надобности в извинениях, сын мой, когда спасаешь жизнь человека, — улыбаясь возразил он. — Ну, а теперь на коней, пора и в путь!

Едва ли надо говорить, что на возвращение мое в Рио при данных условиях потребовалось менее половины того времени, какое было нужно нам, чтобы пройти от Рио до алмазных копей. По прибытии в Рио мы поселились в роскошном дворце, отведенном Его Преподобию на время его пребывания в этом городе, и мое помещение было чисто княжеское по роскоши и богатству убранства. В продолжение нескольких дней, в течение которых Его Преподобие часто виделся с вице-королем, я не видал своего покровителя, но в один прекрасный день меня позвали к нему.

— Сын мой, — сказал он, — я не тратил даром времени и сразу же приступил к расследованию вашего дела. Все, что вы мне сказали, правда. К стыду местного правительства и начальства, из допросов видно, что этот негодяй Оливарец по прибытии в здешний порт отправился к секретарю суда, где разбираются такие преступления, и заявил, что у него на судне содержатся двое англичан-зачинщиков, пытавшихся взбунтовать его экипаж и захватить судно, причем они ранили опасно нескольких из его людей и чуть не убили его самого. На основании всего этого он желает предать их в руки правосудия, но это задержало бы его судно, которое должно быть к определенному сроку в известном порту. Так как в качестве свидетелей должны быть вызваны люди его экипажа, и дела этого рода часто тянутся очень долго, а каждый просроченный день может принести ему серьезные убытки, то он просил наказать этих людей без вызова команды. Он предложил даже уплатить довольно крупную сумму, лишь бы только избежать задержки. Секретарь, по-видимому, прекрасно понял, в чем дело, и получив 500 крузадо (cruzado), признал показания Оливареца, подтвержденные присягой, достаточно убедительными доказательствами виновности обвиняемых, на основании которых вы и ваш товарищ были приговорены судом к пожизненной каторге. Не так-то легко добыть все эти сведения, — продолжал иезуит, — но допрос производился тщательно, и в конце концов все раскрылось, Подкупленный Оливарецом секретарь уже поплатился за свой возмутительный поступок и сослан на ваше место в копи, на пожизненную каторгу; что касается самого Оливареца, то я сейчас сообщу вам по порядку всю его эпопею. По прибытии сюда он, по-видимому, выгодно сбыл свой живой товар и, получив деньги, выделил из них по небольшой доле каждому из своих людей, которые тотчас же отправились на берег и по обыкновению всех английских моряков, особенно матросов, все перепились. Тогда Оливарец сговорился с местной полицией, чтобы их всех перехватали и рассадили по тюрьмам за буйство и бесчинство, а на другой день отправился к ним, стал уверять каждого из них, что он серьезно скомпрометировал себя в пьяном виде и что требуется очень крупная сумма денег, чтобы вызволить их из беды. Затем он уверил, что внес за них эту сумму, и приобретя новый груз для своего судна, забрал всех своих матросов на судно и снова пошел к берегам Африки.

Через три месяца он снова возвратился сюда с живым грузом и опять продал его с большой выгодой для себя. Здесь он разыскал свою мать и купил прекрасное поместье, приблизительно в семи милях от Рио. Здесь он поселил свою мать и оставил при ней достаточное количество рабов, чтобы держать в порядке усадьбу и возделывать поля. Экипаж свой он обсчитывал и обманывал, как только мог, и прежде чем снова отправиться на африканское побережье, женился на прекрасной и милой девушке, дочери своего соседа по имению. Затем он сходил еще и еще раз к берегам Африки, все с одинаковым материальным успехом; но в продолжение этого времени он всячески старался незаметным образом отделаться от своего экипажа, особенно от тех нескольких человек, которые начали понимать его игру и становились для него неудобными. С этой целью он взял к себе на судно нескольких португальцев, а этих англичан оставил на берегу как бы случайно. Перед четвертым рейсом к берегам Африки он, по-видимому, удовлетворил оставшихся у него в экипаже англичан, выдав им несколько сот долларов перед уходом из порта. Вместе с тем он пополнил экипаж новыми матросами-португальцами, не являвшимися уже пайщиками предприятия, а просто вольнонаемными матросами, по отношению к которым он не имел никакого рода обязательств. По прибытии в Африку часть англичан его экипажа умерла, своей ли смертью, от лихорадки или же от отравления каким-нибудь ядом, трудно сказать; остальных же он высадил на берег, и все их достояние, в том числе и те несколько сот долларов, которыми он удовлетворил претензии своих бывших пайщиков, присвоил себе. Вернувшись из своей четвертой поездки к берегам Африки и освободившись окончательно от своих соучастников, нажив весьма порядочный капитал, Оливарец решил совсем поселиться в Рио и жить в своем богатом поместье с матерью и женой, и шунер свой стал посылать к берегам Африки под командою молодого капитана-португальца, которому было поручено продолжать торговлю рабами. При этих новых условиях шунер совершил уже два рейса и теперь со дня на день ожидается обратно в Рио. Вот история злодеяний этого человека, — сказал в заключение Его Преподобие, — а вот и принятое им за них возмездие. Если бы его накрыли в самом начале его преступной карьеры, наказание, которое ему пришлось бы понести, было бы сущим пустяком по сравнению с тем, что обрушилось теперь на его голову. Тогда у него не было никакой собственности, никаких семейных уз, т. е. почти ничего, о чем бы он мог сожалеть, а теперь у него жена, ребенок, богатое поместье, капиталы, приятная и роскошная жизнь. Теперь, когда он, так сказать, достиг вершины благополучия житейского, когда вернулся на родину и стал уважаемым гражданином, как почти каждый зажиточный человек, — его схватили, арестовали, засадили в тюрьму, подвергли бесчисленным допросам и ввергли в безнадежное отчаяние. Теперь он тоскует в тюрьме, ожидая своего смертного приговора, и приговор этот уже произнесен, только еще не сообщен ему. У него нет даже утешения, что он оставляет своих близких и дорогих, обеспеченных от нужды, так как все его имущество, по закону, как нажитое незаконным путем, путем пользования чужой собственностью, переходит к вам, как законному владельцу и пострадавшему лицу. Потому все оно теперь конфисковано в вашу пользу, и как только все будет реализовано, деньги будут выплачены вам полностью. Из всего этого вы видели, сын мой, — закончил свою речь иезуит, — что мне удалось, наконец, добиться правосудия для вас.

Я, конечно, стал всячески благодарить своего благодетеля, но он прервал меня, сказав:

— Я, сын мой, прислан сюда именно для того, чтобы блюсти здесь правосудие и требовать его от властей и судей по отношению к каждому человеку. Но это задача нелегкая в стране, где все помышляют только о накоплении богатств, совершенно не считаясь с тем, какими путями они их приобретают!

Затем Его Преподобие обратился ко мне с несколькими вопросами относительно моих родственников, моей семьи и связей, и я отвечал ему всю правду, ничего не скрывая, сказал ему, кто я и почему покинул в ранние годы родительский дом; после того он еще долго расспрашивал меня и, после двухчасовой дружеской беседы, отпустил меня, сказав на прощание:

— Знайте, сын мой, что вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, покровительство и на мою благодарность, как за ваше общее дело, так и за себя лично!

Прежде, чем я успел уйти, Его Преподобие сказал мне, что отправляет депеши в Лиссабон, и если я желаю уведомить моих друзей о предстоящем возвращении в Англию, то могу написать им, и он ручается, что они будут непременно доставлены в Англию. Понятно, я с радостью воспользовался этим предложением и попросил бы позволение самому отправиться с этим пакетботом, если бы не был задержан в Рио делами; мне предстояло еще получить деньги, вырученные от продажи конфискованного имущества Оливареца, которые я считал собственностью мистера Треванниона, и это получение денег задержало меня еще на шесть недель, в продолжение которых Оливарец был казнен через повешение на городской площади Рио.

Сумма, вырученная от продажи его имущества, равнялась 28 000 крузадо; не зная, что мне делать с этими деньгами, я обратился за советом к Его Преподобию, и он выдал мне чеки на Государственное Казначейство в Лиссабоне. Один из этих чеков я в скором времени отправил мистеру Треванниону с письмом и дубликатом первого моего письма к нему и другим письмом ему и Эми, сообщая о моем намерении вернуться в Ливерпуль при первой же возможности. Все это я отправил с португальским фрегатом, отправлявшимся в Европу не прямым путем, а с заходом во многие порты; я не хотел отправиться с этим судном, так как оно могло подолгу задерживаться в попутных портах. Но вскоре я стал рваться в Англию всей душой и решил ехать с первым отходящим в Европу судном. 1000 крузадо я на всякий случай оставил себе на путевые расходы, но за время моего пребывания в Рио в ожидании судна деньги эти постепенно расходовались. Наконец иезуит уведомил меня, что посылает срочные депеши в Лиссабон, и что если я желаю, то могу отправиться с этим маленьким, но чрезвычайно быстроходным судном. Я сердечно поблагодарил его, с радостью ухватился за его предложение и безотлагательно поспешил в свою комнату — собирать и укладывать свои вещи. Я сказал, что буду готов, и вручил капитану шебеки небольшую сумму, чтобы он приобрел на эти деньги все, что он сочтет нужным для меня в пути или необходимым для моего удобства. По его уходу я пошел проститься с Его Преподобием, с которым мы простились очень дружески, сердечно, затем я уже с вечера отправился на шебеку.

При легком ветре это маленькое судно было чрезвычайно быстроходно, но оно было слишком мелко для того, чтобы плавать в Атлантическом океане. Тем не менее, как утверждал ее капитан, эта шебека уже несколько раз переплывала океан, и он надеялся, что и это еще далеко не последний ее рейс.

Обыкновенно капитан шебеки избирал такой путь: он шел прямо к северу до Антильских островов, затем оттуда к Багамским островам, а оттуда уже прямо в Лиссабон. Экипаж состоял всего из восьми человек, не считая капитана, но так как судно имело не более 30 тонн водоизмещения, то и этого экипажа было достаточно. Мы шли ходко и благополучно, пока не достигли 24-го градуса северной широты; но когда мы пошли к востоку, чтобы перерезать Атлантический океан, нас настигла сильная буря, продолжавшаяся несколько дней.

К концу второй ночи я стоял на палубе, следя за бешеными порывами огромных зеленых волн, между которыми, словно птица, быстро неслось и ныряло наше маленькое судно.

Вдруг я увидел, что море впереди нас представляет собою одну сплошную массу белой пены, и в тот момент, когда нас подняло на гребень волны, я видел, что нас кинет непременно на эту пену; так оно и случилось. Крутясь и вертясь в этой клокочущей, как в кипящем котле, пене, покуда вал не миновал нас, мы затем были подхвачены новым набежавшим на нас сзади валом и брошены вперед с такой силой, что мне показалось, будто шебека разлетелась в щепки, когда она ударилась со всего маху о скалу и засела на ней. К счастью, это был мягкий коралловый утес, иначе мы бы все погибли. Следующая волна снова подняла нас и кинула еще дальше вперед, а когда она отхлынула, наша маленькая шебека засела высоко на сухом месте, сильно накренившись на бок и выставив наружу свою подводную часть.

Волны набегали и убегали, ревели и пенились вокруг нас, но уже не подымали больше шебеку и не смывали нас с палубы, потому что все мы повисли на снастях и держались за них. На наше счастье, нашу короткую толстую мачту, на которой был укреплен косой парус, не снесло, и мы провисели на снастях до утра, цепляясь за ванты и не обменявшись ни словом друг с другом.

По мере того как ночь близилась к концу, буря стихала и волны улеглись. Вода мало-помалу начинала отступать и уходить, и в промежутки, когда она отходила, мы могли бы пешком дойти до берега, но мы оставались на судне до полудня и за это время успели убедиться, что судно было переброшено через коралловые рифы, образовавшие в этом месте положительно неприступное заграждение и уходившие на одну или две мили протяжения в открытое море. Наши люди, совершенно измучившиеся за ночь и изнемогающие от столь продолжительного напряжения, теперь, видя себя в безопасности и пригретые теплыми лучами солнца, стали мало-помалу оживать и приходить в себя. Тогда мы собрались все вместе и стали совещаться, что нам теперь делать. Никакой возможности сняться с мели не было; мы даже не могли сказать точно, где мы находимся; капитан и я были того мнения, что нас выкинуло на один из мелких островков Багамского архипелага, и как оказалось потом, предположение наше было верно. Собравшимся матросам мы объявили, что, по всем вероятиям, нам не скоро представится возможность покинуть этот остров, и потому мы все должны дружно приняться за работу, соорудить большой навес из парусов и свезти на берег наши припасы.

Люди наши, смирные и приличные ребята, не похожие на английских матросов, не пьяницы и не буяны, охотно согласились на наши предложения; решено было с завтрашнего утра приняться за работу.

Это несчастье с шебекой было для меня большим горем; ведь я уже предвкушал радость близкого свидания с Эми и отлично понимал, как мало у нас было надежды быть замеченными каким-нибудь проходящим судном; во всяком случае, много месяцев пройдет прежде, чем это случится. Но у меня был в жизни большой опыт, я знал, что Богу все возможно, и потому с полным упованием говорил: «Господи, да будет воля Твоя!»

Эту ночь мы еще провели на судне; на другое утро буря совсем утихла; море отступило настолько, что, к нашему великому удивлению, мы очутились на расстоянии не менее 30 саж. от воды.

Прежде всего мы поспешили осмотреть остров и убедиться, имеется ли на нем пресная вода. Так как остров этот имел не более двух миль в окружности, то это заняло у нас немного времени. К счастью, почти в самой середине острова мы нашли глубокую яму, род колодца, вырытого в мягком коралловом утесе какими-нибудь другими несчастными, раньше нас потерпевшими крушение на этом острове; в этом колодце была вода, хотя и несколько черноватая, но все же пресная.

Весь остров был окружен кольцом коралловых рифов, между которыми там и сям стояли озера или протекали каналы морской воды. Разные рыбы тысячами плескались в этих тихих глубоких озерах или реках, особенно после бури последних дней. Но на всем острове не было ни деревца, ни кустика, ни малейшего признака растительности. Однако мы вскоре убедились, что на острове водятся кайры, или дикие горлицы, так как мы стали находить их яйца, недавно зарытые в песке.

После осмотра мы вернулись на судно и с помощью кольев и парусов соорудили большой навес на высшей точке островка, на высоте 10 — 15 футов над уровнем моря. Под этим шатром могли бы поместиться человек 50, а потому нам было очень просторно; мы перенесли сюда наши постели, сундучки и кухню, а в некотором расстоянии от шатра соорудили печь с помощью небольшого камбуза, т. е. переносной печи, какие устанавливаются на небольших торговых судах. Один из людей принес воды из колодца, и наш кок стал готовить обед. Вечером все отправились охотиться за горлицами. Мы свернули шеи троим и решили, что этого пока вполне достаточно и что прежде, чем продолжать охотиться на них, нам следует соорудить для них садок, куда их сажать. У нас на судне было не более как на два месяца провианта, а одному Богу было известно, сколько времени нам придется пробыть здесь.

Экипаж вел себя прекрасно и, по-видимому, старался устроиться как можно комфортабельнее на этом островке. На другой день с утра мы вооружились удочками и поймали несколько больших рыб, затем отправились разыскивать подходящее место для постройки садка. В одном месте мы нашли большое отверстие в рифе, которое сочли особенно удобным для данной цели, так как нам оставалось достроить всего только одну стенку. Мы тотчас же принялись отбивать кирками куски рифа, носить их к месту постройки и складывать стенку; словом, всем нашлась работа; мы поработали над этой постройкой целый день. На другой день мы окончили свою постройку и снова отправились на охоту. На этот раз мы наткнулись на черепаху и, обрадовавшись этой находке, тут же убили ее и изготовили из нее род похлебки, весьма вкусной и питательной. Желая сберечь свою соленую провизию, мы почти исключительно питались свежими продуктами острова.

Мы с капитаном часто подолгу совещались, что нам делать и как нам выбраться с этого острова. Построить шлюпку было совершенно невозможно, так как среди нас не было ни одного настоящего плотника и никаких металлических частей и приборов. У нас были, конечно, кое-какие инструменты, обычно употребляемые на судах, и несколько фунтов громадных гвоздей, непригодных для постройки шлюпки. Я предложил осмотреть киль нашей шебеки и исследовать, какие повреждения она потерпела. При тщательном осмотре оказалось, что первая доска, прибиваемая к килю, была расщеплена надвое, что шпунтовый пояс был пробит в одном месте. Починить это было нетрудно, а во всем остальном маленькое судно было невредимо. Тогда я предложил переделать его в баркас. Это был бы тяжелый баркас, правда, но зато при незначительном водоизмещении мы будем в состоянии переправить его через рифы, а, главное, сможем спустить баркас на воду посредством тали, тогда как шебеку мы не могли бы спустить таким образом. Капитан одобрил мою идею, и мы решили попытать счастья. Покончив с постройкой садка и сделав запас провианта на целую неделю, мы решили приступить к работам. Но наши люди, имея теперь вдоволь пищи, стали проявлять известную леность и не особенно-то охотно принимались за работу. Они ели и спали, спали и ели, или даже просто валялись на своих матрацах в приятной тени шатра, или же отправлялись удить рыбу. Заставить их работать над судном нам с капитаном удавалось лишь с трудом. Проработав час или полтора, они кидали свои топоры и ломы и уходили в шатер; так как табаку у них было довольно, то они полдня курили, потом обедали, ужинали и спали без конца.

Но так как капитан и я, мы работали оба очень усердно, то работа все-таки подвигалась.

Дней десять спустя после начала работ мирное житие наше было нарушено внезапно вспыхнувшей среди матросов ссорой, и двое из них поплатились жизнью; остальных мы с капитаном едва уняли и обезоружили.

Впрочем, нет худа без добра: зато четверо уцелевших после того молча принялись за работу и работали упорно и старательно. Мы решили построить палубное судно, и теперь работа подвинулась уже настолько, что неделю спустя и палуба была уже настлана. Но нам оставалось еще много дел; нам пришлось укоротить и мачту, и реи до надлежащего размера, изменить всю оснастку, сделать небольшой руль, изготовить тали, чтобы спустить баркас на воду.

На все это, при убыли числа рабочих рук, нам потребовалось очень много времени, чуть ли не целый месяц.

По вечерам мы охотились на горлиц и черепах и поддерживали постоянно свои запасы.

Теперь у нас была новая забота отыскать достаточно широкий канал между рифами, по которому можно было бы вывести в открытое море наш баркас; мы нашли, по-видимому, подходящий, но основательно исследовать его на всем протяжении не было возможности из опасения акул, которых здесь кругом было великое множество. Однако мы не без некоторого основания полагали, что этот канал, если он был достаточно глубок у самого берега, дальше едва ли может стать мелок. Наконец, мы поставили свой баркас на роллингсы. К тому времени, когда все у нас было готово, прошло уже целых два месяца со времени нашей высадки на этот берег.

Как ни стремился я всей душой в Англию, но все же не могу сказать, чтобы я чувствовал себя несчастным во время пребывания моего на этом острове. Здесь постоянно дул свежий, приятный ветерок, умерявший зной и позволявший нам работать без особого изнеможения. За исключением злополучной распри, все мы жили мирно и дружно. По окончании работы я обыкновенно брался за Библию и читал ее по целым часам.

Наконец мы спустили свой баркас на воду; оказалось, что он был гораздо легче и плавучее, чем ожидали. Как только мы стали на якорь на расстоянии десяти футов или немногим больше от отмели, мы тотчас же настлали мостки, по которым можно было сообщаться с берегом. Затем мы стали грузить на баркас все свои судовые припасы, пресную воду и свежее мясо, какое только могли захватить с собой. Два дня у нас пошло на погрузку, затем мы установили мачту, приладили парус и, приспособив весла, решили выйти в море на другой день.

Так как баркас был очень мало нагружен, то мы решили, на всякий случай, забрать с собой как можно больше черепах и, нагрузив весь наш запас, отправились провести еще одну, последнюю ночь на берегу.

Забрать с собой все наши сундучки не представлялось возможности за отсутствием места, и потому мы решили, что каждый из нас свяжет в узелок все, что ему представляется наиболее ценным в его имуществе. Это привело мне на память мой алмаз, о котором я совершенно было забыл. Вынув его из своего сундучка я решил упаковать его так, чтобы мне было удобнее носить его при себе. Когда все остальные занялись разборкой и складыванием своих вещей или же завалились спать, я обвалял свой алмаз в смоле, затем обернул его в кусок кожи от старой толстой перчатки так, чтобы на случай, если его отымут у меня или я его утеряю, никто не признал бы в этом комочке алмаз. К кожаной оболочке я пришил тоненький, но крепкий ремешок, на котором можно бы было носить алмаз на шее. Сделав это и не обратив на себя ничьего внимания, я взял моток тоненьких бечевок и оплел ими от нечего делать мой алмаз, наподобие найтова на штанге, особым морским плетеньем, так что, когда я кончил, то моя ладанка с алмазом приняла вид миниатюрного якорного буйка. Окончив эту причудливую работу, я надел ремешок с этой своеобразной ладанкой на шею, под рубашку, так что ее нельзя было заметить, затем собрал остававшиеся у меня червонцы, всего числом около 500 штук, и лучшее свое платье, а также мою старую Библию, завязал все это в узелок и лег спать.

Было превосходное тихое утро, когда мы подняли якорь, взялись за весла и вышли глубоким каналом в открытое море; капитан стоял на носу и указывал путь, а я сидел на руле и правил им. Наш баркас шел легко и слушался руля превосходно; теперь оставалось еще посмотреть, как он будет идти под парусами. После двух часов хода на веслах мы, наконец, оставили за собой коралловые рифы и вышли в открытое море. Очутись на широком просторе, мы убрали весла и стали устанавливать парус по ветру, который на этот раз дул с юга.

При установке паруса, в тот момент, как я травил шкот, этот шкот, оказавшийся перегнившим, лопнул, и я, потеряв равновесие, упал правым коленом на гвоздь, который глубоко всадился мне в ногу, причинив нестерпимую боль. Я был принужден растянуться на корме.

Между тем парус был установлен, и баркас прекрасно шел под парусами; это было для всех нас большой радостью. Но колено мое так разбаливалось и так вспухало, что я положительно не мог шевельнуться. Достав из своего узелка одну из своих рубашек, я изорвал ее на бинты, которые наложил на свое больное колено. Мы решили идти к острову Нью-Провиданс, самому значительному из Багамских, где, как нам было известно, был город Нассау, оттуда мы могли рассчитывать захватить какое-нибудь судно, идущее в Европу.

В продолжение нескольких часов наш баркас весело несся по волнам, но к вечеру ветер переменился, и погода начинала становиться угрожающей. Мы даже не знали, в каком направлении нам следует держать путь, и теперь, когда ветер повернул нам в лицо, поневоле должны были повернуть на левый галс и идти на северо-восток. Когда солнце зашло, ветер усилился; по морю заходили высокие волны.

Наш баркас хорошо держался на волнах до тех пор, пока его не стало заливать, но затем нам пришлось беспрерывно вычерпывать воду, чтобы не затонуть. Мы убрали свои паруса, сделали все, что только было возможно, но буря все усиливалась, и баркас заливало так сильно, что мы решили облегчить его и выкинули за борт весь наш запас черепах.

Между тем, стало светать, но день не предвещал ничего хорошего. Море расходилось и бушевало кругом нас, свирепея с каждой минутой; оно пенилось и ревело со всех сторон; бороться с такой бурей было явно не по силам такому маленькому судну, как наше. Около полудня мы вдруг заметили судно, идущее по ветру с подветренной стороны, и это обстоятельство вызвало у нас большую радость. Мы стали держаться прямо на него. Вскоре мы увидели, что это двухмачтовый бриг, у которого взяты все рифы. Мы подошли под корму и окликнули. Несколько человек стояло и смотрело на нас, очевидно, принимая нас за разбойников, так как у всех у них были мушкеты или какое-либо другое оружие в руках. Мы крикнули им, что мы потерпели крушение, и что наш баркас заливает, что мы можем затонуть каждую минуту, затем повернули и зашли с подветренной стороны фрегата, где оставались в продолжение четырех или пяти часов. За это время и ветер, и волнение стали быстро спадать, и теперь баркас уже не заливало водой. Но мы так натерпелись от грозившей нам опасности, так измучились, что теперь уже не решались продолжать наше плавание на этом судне, и так как полагали, что теперь можем с полной безопасностью идти с бригом борт о борт, то снова стали окликать бриг и просить разрешения вступить на палубу.

После некоторых переговоров нам, наконец, кинули канат, к которому мы тотчас же привязали свой баркас и спустили свой парус, держась все же на значительном расстоянии от борта фрегата, так как волнение все еще было довольно сильное. Тогда с брига вступили с нами в переговоры. Я сообщил им все, как было, и осведомился, куда идет бриг.

Мне ответили, что он идет в Джемстоун, в Виргинию. Тогда я спросил их, не могут ли они принять нас в качестве пассажиров до их места назначения, так как мы не имели более мужества продолжать наше плавание на баркасе, если же нет, то не согласятся ли они доставить нас хотя бы только на Нью-Провиданс.

Тогда к борту подошел сам капитан. Это был чрезвычайно смуглый, смуглый, как мулат, человек, с маленькими, темными блестящими глазами и острым, пронизывающим взглядом, с ястребиным носом и белыми сверкающими зубами. Я никогда еще не видал более отталкивающей, неприятной наружности.

Не прибегая к обычным вежливостям, этот человек сказал, что не может заходить в Нью-Провиданс; это ему не по пути, и что мы можем добраться туда и сами, если хотим.

На это я возразил, что наш баркас слишком мал и непригоден для морского плавания, что мы уже чуть было не пошли ко дну, и что в случае другой бури мы, наверное, должны потонуть, а потому я еще раз прошу его принять нас на его судно.

— А есть у вас деньги, чтобы заплатить за проезд? — спросил он.

— Как? Да общий долг человеколюбия и сочувствие каждого моряка к людям, потерпевшим крушение, сами по себе должны побудить вас принять нас и не дать нам погибнуть в море! Но если вам непременно нужны деньги, то у нас их более чем достаточно, чтобы удовлетворить вас!

— Сколько? — спросил он отрывисто.

— Скажите, сколько? — крикнул мальчуган лет четырнадцати, стоявший подле капитана, вылитый портрет его, только в миниатюре.

Но я ничего не ответил на этот вопрос. Тогда капитан снова спросил у меня:

— А что вы думаете делать с баркасом?

— Пустить его по течению, на произвол судьбы, что же больше?

— А что у вас за груз? — спросил капитан.

Я перечислил, насколько помнил, все, что у нас было с собой.

— Хорошо, — сказал черномазый человек, — я подожду, пока волнение несколько успокоится, и тогда мы выгрузим ваш баркас и примем вас на бриг!

После этих слов он сошел со шкафута, на котором стоял до сих пор, и отошел в сторону, а мы продолжали идти на буксире у брига.

— Не нравится мне этот человек, — сказал я своему приятелю-капитану, — он делает вид, как будто принимает нас за пиратов, но он сам гораздо больше похож на пирата!

— Он похож на самого черта! — отозвался португалец. — Требовать плату от потерпевших крушение, да это чудовище, а не моряк! Слава Богу, что у каждого из нас есть по несколько дублонов и найдется, чем ему заплатить за проезд.

Спустя час, когда волнение почти совершенно улеглось, капитан брига приказал нам подойти борт о борт, и чтобы четверо из нас поднялись на бриг; остальные же остались бы на баркасе до тех пор, пока его не выгрузят окончательно.

— Я полагаю, что будет лучше, если вы пойдете, — сказал я нашему капитану, — потому что при такой сутолоке я никогда не буду в состоянии подняться с моей больной ногой.

Мы подошли борт о борт, и капитан и трое из наших матросов взошли на палубу брига. Затем я видел, как они прошли на корму и спустились вниз, вслед за капитаном брига, но после того я больше не видел их на палубе, к великому моему недоумению. Прошло более получаса, прежде чем нас снова окликнули с брига, и снова приказали подойти борт к борту. За это время меня очень мучила мысль, что не все благополучно с нашими товарищами; то, что я не видел на палубе ни нашего капитана, ни одного из наших людей, меня ужасно смущало, и я забрал себе в голову, что этот бриг — пират. Если так, то нас немедленно ограбят, если не убьют. Из предосторожности я разбинтовал свое колено и, сняв с шеи ладанку, заключавшую алмаз, положил его в изгиб под коленом, где он прекрасно уместился, затем снова забинтовал ногу поверх ладанки, полагая, что они едва ли снимут бинт с больной ноги, чтобы убедиться, не спрятано ли что-либо под бинтом. С большим трудом добрался я до палубы брига, и едва только я вступил на нее, как мне было приказано идти вниз в каюту. Идя на корму, я оглядывался по сторонам, надеясь увидеть где-нибудь нашего капитана или кого-нибудь из наших людей, но никого из них не было видно. С невероятным трудом я спустился, наконец, в каюту, и, как только я переступил за ее порог, меня схватили за руки двое матросов, а другие двое связали меня бензелями.

Так как при этом молча присутствовал капитан брига, то я обратился к нему с вопросом, что должно означать подобное насилие и подобное оскорбление. На это он ответил, что мы — шайка пиратов, которые хотели захватить его судно и сделали бы это, если б он не был достаточно предусмотрителен и смышлен. Я возразил, что все это ложь, и я могу доказать ему противное. С нами были еще депеши, порученные нам Его Преподобием и адресованные португальскому правительству, но что я добьюсь справедливости, как только мы придем в Джемстоун, если он не зарежет нас всех еще до того. Он отвечал, что его не обманешь; он арестует нас и препроводит к властям, как только мы придем в порт. Тогда я сказал, что в таком случае ему придется сознаться в своей ошибке и пожалеть о ней, если эта ошибка не умышленная; что поведение его постыдно, что он сам похож на разбойника, и я считаю его за такового.

— Аа… вы называете меня разбойником! — крикнул он, подымая пистолет на уровень моей головы.

— Вы называете нас разбойниками?! — крикнул точно так же из-за его спины мальчик, о котором я уже раньше упоминал, и который, несомненно, был сыном капитана брига; он тоже взял со стола второй пистолет и точно так же навел его на меня.

— Застрелить его, отец?

— Нет, Пелег, погоди еще! Мы их всех перестреляем, когда придем в порт! Уведите его и наденьте кандалы, как и остальным, — приказал капитан, и меня протащили через дверь, проделанную в переборке каюты, в междупалубное помещение, где я увидел и нашего капитана, и троих наших матросов, закованных в кандалы.

— Не правда ли, какое милое обращение? — обратился ко мне капитан.

— Да, действительно! — согласился я. — Но за это я сделаю его шелковым, когда мы прибудем на место!

— А вы думаете, что мы когда-нибудь прибудем туда? — усомнился капитан, плотно сжав губы и многозначительно посмотрев на меня.

— Скажи мне, любезный, — обратился я к матросу, стоявшему над нами с пистолетом и тесаком. — Кто вы такие? Скажи правду, вы пираты?

— Я еще никогда в жизни не был пиратом, — отозвался матрос, — да и не намерен им быть; но наш шкипер говорит, что вы — пираты, он признал вас сейчас же, как вы только подошли к бригу. Вот все, что я могу сказать!

— Но если мы, действительно, пираты, и он сразу признал нас, то, значит, он сам водил дружбу с пиратами! Ведь это, кажется, ясно!

— Что ж, может оно и так, почем я знаю, — заметил матрос, — но только он наш капитан, и мы обязаны ему повиноваться!

В этот момент к нам ввели остальных трех наших людей; они сказали, что баркас совершенно очистили и все из него вынесли, провиант, запасы, паруса, словом, все решительно; затем самый баркас перевернули дном вверх и пустили на произвол волне. Все наши узелки находились теперь в капитанской каюте, его сынишка перерыл один за другим и все деньги, какие нашел там, передавал отцу. Всех их тщательно обыскали, и они слышали, как капитан сказал, что и остальных надо вызвать одного за другим наверх и обыскать точно так же. И, действительно, первым потащили меня, выворотили все карманы, — и маленький негодяй обшарил меня; когда меня отвели обратно, то потребовали для обыска нашего капитана-португальца и наших трех матросов и поступили с ними точно так же. Тогда мы стали опрашивать наших людей, сколько у них было денег в их узелках и при себе. Оказалось, что у каждого было по четыре дублона, полученных ими в Рио в счет жалования; у капитана было около 40 дублонов, а у меня — 50 золотых червонцев, так что в общей сложности нас ограбили на сумму приблизительно в 400 фунтов стерлингов, не считая нашего платья и остального имущества, которое имело также свою цену для нас: во всяком случае мое платье представляло собою несомненную ценность. Матросы, сторожившие нас и сменявшиеся каждую вахту, были вовсе не злонамеренны по отношению к нам. Одного из них я спросил, как он думает, намерен ли капитан лишить нас жизни.

— Нет, — ответил он, — мы этого не допустим. Может быть, вы и пираты, как он уверяет, хотя мы и не думаем, что это так: это на вас не похоже; но даже, если и так, все же вы останетесь живы; это мы решили; с вами будет поступлено по закону: мы не допустим, чтобы вас сперва повесили, а потом судили!

Я долго беседовал с этим человеком, который был весьма общителен. От него я узнал, что судно их называется «Трансендант», что оно идет из Виргинии в Вест-Индию, а иногда заходит и в Англию. Капитан вместе с тем и владелец этого судна, но откуда он родом и кем он был раньше, никто из них не знает; они полагают, что он из Виргинии, где у него находятся табачные плантации, которыми управляет его старший сын. Самого капитана этот матрос называл алчным негодяем, который готов пожертвовать чьей угодно человеческой жизнью, чтобы сберечь один шиллинг, и что в Джемстоуне о нем ходят странные толки.

Беседой с словоохотливым матросом я остался очень доволен, хотя бы потому, что получал уверенность в сохранении жизни, а относительно результатов дознания, по прибытии в Джемстоун я нимало не сомневался: как я упоминал раньше, у мистера Треванниона были суда, заходившие в этот порт, и я отлично помнил имена тех лиц, кому отправлялись наши грузы и с кем наша фирма поддерживала торговые сношения.

На другой день капитан брига в сопровождении своего безобразного сына подошел к нам и остановился перед нами, глядя на нас в упор. Тогда я обратился к нему.

— Вы позволили себе, милостивый государь, заковать нас в цепи, когда мы просили вас оказать нам помощь; вы ограбили нас на сумму около 400 фунтов стерлингов, когда мы соглашались уплатить вам за проезд, и захватили все остальное наше имущество. Я требую, чтобы мы все были немедленно освобождены; на мое предложение доказать вам, что я то самое лицо, за какое я себя выдаю, вы отказались выслушать мои доказательства; но я должен сказать, что я состою компаньоном торговой фирмы Треваннион в Ливерпуле, и что наши суда ведут торговлю с Джемстоуном. Мы издавна поддерживаем торговлю с фирмой Феррозер и Вилькокс, и по прибытии в Джемстоун я сумею вам это доказать и заставлю не только вернуть нам нашу собственность, но и поплатиться за ваше обхождение с нами, можете быть уверены в этом.

— Феррозер и Вилькокс! — прошептал капитан брига. — Черт бы его побрал!.. О, — добавил он, обращаясь ко мне, — вы узнали о существовании этой фирмы на одном из торговых судов, которое вы грабили; это штука нехитрая, знаем мы вас!

— Я думаю, вы сами были пиратом, если и теперь еще не пират, — крикнул я, — во всяком случае, вы — вор и негодяй; но наше время еще придет!

— Да, придет, — сказал капитан шебеки, — и помните, если вам удастся вырваться из наших рук и подкупить судей, то не удастся уйти от семи португальских ножей, знайте это!

— Да, знайте это! — поддержали в один голос своего капитана и все наши матросы-португальцы. — Мы вам этой проделки не простим!

— Я тебе говорю, отец, тут бедой пахнет, — проговорил юноша, подающий большие надежды, — лучше ты их повесь, если не хочешь, чтобы они нас закололи, как свиней. Право, на то похоже, что они не задумаются это сделать.

Я никогда не забуду дьявольского выражения лица капитана брига, после того как наши матросы произнесли свою угрозу. У него за поясом был большой пистолет, который он выхватил сгоряча.

— Так, так, отец, пристрели их! — крикнул паренек. — Сам ты всегда говорил, что «мертвецы лишнего не болтают!»

— Нет, нет! — остановил его стоявший на страже матрос, протянув вперед свой тесак. — Ни расстреливать, ни вешать мы не допустим; мы в этом все поклялись друг другу. И если они в самом деле пираты, так на то есть закон, чтобы их карать, а если нет, если они не пираты, то по какому же праву вы можете казнить их?

При этих словах капитан взглянул на матроса так, как будто хотел уложить его на месте, если бы только посмел, затем круто повернулся на каблуках и, сердито топая ногами, ушел в свою каюту. Его достойный отпрыск молча последовал за ним.

Семь дней мы провели в кандалах, когда, наконец, услышали, что марсовый матрос возвестил сверху берег, и бриг повернул в направлении берега. На ночь мы легли в дрейф, а поутру снова пошли к берегу. Перед закатом спустили якорь. Мы спросили у сторожевого матроса: «Что это, Джемстоун?» Но нам отвечали: «Нет, мы просто в устье какой-то реки; но никто не знает, почему капитан вздумал бросить здесь якорь. Хотя матросы видели на реке несколько индейских лодок, но никакого европейского поселения не видно нигде поблизости».

Все это было крайне таинственно, но поутру стало понятно. С кормы спустили крошечную шлюпку, которая едва могла вместить восемь человек, и причалили ее к борту брига, затем вывели нас одного за другим и, раздев до штанов, не оставив даже рубашки, приказали нам спуститься в шлюпку. Как только все мы оказались на шлюпке, и тяжестью наших тел шлюпка погрузилась в воду до шкафута, нам подали пару весел, и капитан крикнул сверху:

— Ну, а теперь прощайте, негодные пираты, которых я мог перевешать всех до последнего, — я ведь видел вас, когда вы грабили «Эмизу» под Порто-Рико; но если я передам вас властям в Джемстоуне, то мне придется стоять там два или три месяца, пока будут длиться заседания суда, а я вовсе не намерен задерживаться из-за таких негодяев! Так вот, гребите теперь к берегу и пробивайтесь, как знаете! Отчаливайте сейчас же, не то я всажу вам пулю в лоб!

— Держитесь, ребята! — крикнул я. — Пусть стреляет, если посмеет! Эй, вы, матросы «Транссенданта», беру вас в свидетели его бесчеловечного поступка! Ваш капитан ограбил нас на очень большую сумму, а теперь заставляет плыть на шлюпке, куда глаза глядят, без провианта, без одежды, вынуждая нас пристать к берегу, заселенному дикарями, которые, вероятно, не задумаются лишить нас жизни. Обращаюсь к вам, неужели вы допустите такую жестокость?

Матросы вступили в пререкания со своим капитаном, и, вероятно, последнему пришлось бы уступить, но пока шли переговоры, сынишка капитана, перегнувшись за борт брига, перерезал своим ножом причал, удерживавший нашу шлюпку, и так как прилив был очень силен, то нас подхватило и понесло к берегу прямо в устье реки, вверх по течению.

Мы схватились за весла и пытались было грести к бригу, зная, что матросы были на нашей стороне, но наши усилия были напрасны: прилив был настолько силен, что нас несло со скоростью нескольких миль в час, и через минуту-другую, несмотря на все наши старания, нас отнесло чуть не на четверть мили от брига; кроме того, наша шлюпка была настолько тесна, что мы едва смели пошевельнуться в ней из боязни, чтобы она не перевернулась. Нам не оставалось ничего более, как выйти на берег и посмотреть, как быть дальше. Но затем, немного поразмыслив, я решил, что нам лучше не спешить высаживаться: матросы на бриге говорили, что видели индейцев, а потому я подал совет предоставить шлюпке плыть по течению вверх под напором прилива, а при отливе плыть назад, вниз по течению, держась все время посредине реки до тех пор, пока не стемнеет, а тогда можно будет высадиться и укрыться в лесу. Совет мой был принят, и мы плыли по воле судеб, сидя смирно в своей крошечной шлюпке; но так как на нас не было даже и рубашки, то солнце жгло нас нещадно до самого полудня, а за это время мы успели подняться вверх по реке, по моему расчету, миль на двадцать. Река эта была широка, как морской рукав или пролив; когда начался отлив, мы повернули свою шлюпку, и нас понесло вниз по течению, пока мы не очутились снова вблизи моря.

Тем временем отлив кончился, и нам пришлось взяться за весла. Все время мы высматривали, не видно ли где индейцев, но до сих пор не видали ни одного. Я предложил выйти в устье, так чтобы индейцы, которые, быть может, видели нас, хотя мы не видели их, подумали, что мы подымались вверх по реке только с целью рекогносцировки; мы видели теперь, что бриг, хотя и снялся с якоря и поднял паруса, но по отсутствию ветра принужден был бросить снова якорь всего в четырех милях расстояния от устья реки, и потому индейцы могли предположить, что мы теперь возвращаемся обратно на судно.

Мы продолжали грести и выйдя в море, до тех пор, пока не стемнело совершенно. На расстоянии всего каких-нибудь двух миль от судна мы повернули обратно к берегу и пошли снова вверх по реке, насколько могли выше, прежде чем высадиться на берег. Все это время мы жестоко страдали от жажды и голода, и члены наши онемели от столь долгого пребывания неизменно в одном и том же положении, так как нам нельзя было шевельнуться. Колено мое почти совершенно зажило, и я теперь свободно мог снять бинт, а алмаз, зашитый в ладанку, снова повесил на шею.

Когда вечерний прилив кончился, около полуночи, мы высадились на берег и начали совещаться, держаться ли нам всем вместе или разделиться; решено было разойтись по двое, и я избрал себе в товарищи капитана Шебеки. Первым долгом мы столкнули шлюпку в реку, чтобы ее унесло течением, затем пожав друг другу руки и простившись, быть может, навсегда, разошлись по разным направлениям. Некоторое время мы с капитаном шли лесом молча, пока нас не остановил глубокий и бурный поток с высокими, обрывистыми берегами, через который мы в ночной темноте не знали, как переправиться. Сначала мы пошли вдоль этого потока, рассчитывая найти где-нибудь переправу, и таким образом вдруг снова вышли к реке; тут же в нескольких шагах от нас была и наша шлюпка, которая пристала к берегу неподалеку от того места, откуда мы столкнули ее в воду. Мы попробовали воду в ручье, она оказалась вкусной и холодной, тогда как в реке была горько-соленая от постоянного прилива с моря, чрезвычайно сильного в этой местности. Напившись досыта воды из потока, мы присели на бережку отдохнуть; хотя мы в общей сложности не прошли и полумили, но пробираться сквозь густую лесную чащу было крайне утомительно.

— Боюсь, что эта шлюпка выдаст нас, — сказал я, — не лучше ли нам снова завладеть ею? На двоих она достаточно просторна, и, мне думается, на шлюпке мы можем подвигаться не хуже, если не лучше, чем пешком, лесом, без компаса, не зная, чем руководствоваться.

— Я с вами согласен, — сказал капитан, — но что мы будем делать?

— А вот что; сядем опять в шлюпку, поплывем вниз до самого устья, затем выйдем в море и станем грести вдоль берега; может быть, мы и доберемся до какого-нибудь европейского поселения, если не подохнем с голода раньше!

— Вы правы; это, пожалуй, будет всего лучше! Днем мы будем скрываться и отдыхать, а ночью грести вдоль берега.

Мы спустились к реке, влезли по колена в воду, сели в шлюпку и принялись грести. Теперь, когда нас было только двое, шлюпка шла легко и быстро, и к рассвету мы вышли из устья и подошли к маленькому островку, расположенному вблизи устья. Здесь мы решили пристать и попытаться раздобыть себе пищи, а также укрыться от туземцев в продолжение дня.

Вытянув лодку на берег, мы спрятали ее в кустах, росших на самом краю берега у воды. Прежде всего мы хорошенько осмотрелись, но нигде ничего подозрительного не увидели; тогда отправились на поиски чего-нибудь, чем бы можно было утолить голод. Прежде всего мы нашли дикие сливы, которые с жадностью стали уничтожать; затем, спустившись к берегу в том месте, где он был скалист, набрали ракушек, скорлупу которых разбивали камнями, и угостились ими на славу. Утолив голод, мы растянулись в тени своей шлюпки и крепко заснули. Мы были до того измучены и утомлены, что проспали до самого вечера. Когда мы проснулись, было уже почти темно, и мы решили снова сесть в шлюпку и грести вдоль берега по направлению к северу. Но едва мы стали сталкивать свою шлюпку в воду, как заметили индейскую лодку, вышедшую из устья реки и направлявшуюся к нашему островку. Это остановило нас, и мы решили притаиться в своем прикрытии. Индейцы гребли к тому самому месту острова, где мы находились, и мы думали, что они выследили нас. На самом деле оказалось не так; они пристали к берегу в двадцати саженях от нас и, вытащив свою лодку на берег, направились в глубь острова. Их было четверо, но ничего более различить не представлялось возможности, так как было почти совсем темно. С четверть часа мы оставались неподвижны, затем я предложил сесть в шлюпку и грести к берегу.

— Случалось вам когда-нибудь управляться с их челнами? — спросил меня капитан.

— В Африке мне часто приходилось пользоваться ими, — сказал я.

— Так вот, мне думается, что самое лучшее было бы завладеть их челном; на нем нам легче будет пробираться; ведь наша шлюпка будет постоянно привлекать внимание и выдавать наше присутствие, тогда как этот челн не возбудит никакого подозрения. Кроме того, этот обмен помешает нашим индейцам проследить нас, так как они, вероятно, плохо управляются с веслами.

— Не могу не согласиться с вами, капитан, — заметил я, — но как мы это сделаем?

— А вот так: вы сейчас столкнете в воду нашу шлюпку и идя рядом с нею по берегу доведете ее до того места, где находится их челн, а я тем временем доползу до него и столкну его на воду. Тогда мы не теряя времени станем улепетывать на шлюпке, волоча за собой на буксире челн, а когда пересядем в челн на порядочном расстоянии от острова, то пустим шлюпку на произвол волн; пусть ее несет течением, куда угодно.

Все это мы проделали очень спокойно и не торопясь, Добрались до того места, где лежал на берегу челн индейцев, спустили его на воду, привязали причалом к своей шлюпке и принялись грести, что было сил, уходя от острова.

Не успели мы отойти на сто метров, как метко пущенная стрела просвистела в воздухе над нашими головами. Несомненно, индейцы заметили нас. Еще две-три стрелы были пущены нам в погоню, но мы успели уже настолько отойти от острова, что они уже не долетали до нас. Мы продолжали грести до тех пор, пока не отошли на полмили, и только тогда убрали весла. Звезды горели ярко, и молодой месяц позволял нам достаточно хорошо видеть ближайшие к нам предметы. Гребки индейцев лежали на дне челна; нам из своей шлюпки нечего было взять, кроме причала да двух маленьких весел, которые мы на всякий случай забрали с собой, перебравшись в челн индейцев, после чего пустили свою шлюпку на произвол волн, а сами принялись грести, что было силы.

Оказалось, что капитан куда лучше управлялся с гребком, чем я, а потому и принял на себя роль кормчего.

Море было спокойно, как зеркало, и мы подвигались быстро. В течение всей ночи мы не переставали работать веслами, разве только на несколько минут, чтобы передохнуть. Когда стало светать, мы уже едва могли различить на горизонте тот островок, с которого пустились в путь, и находились на расстоянии приблизительно пяти миль от материка. Теперь мы без помехи могли освидетельствовать содержание нашего челна, и оказалось, могли себя поздравить с этим приобретением. В нем оказались три медвежьи шкуры, несколько фунтов вареного и сырого иньяма, две большие тыквенные фляги питьевой воды, два лука и пучки стрел, три длинных и крепких копья, один топор, три лесы с крючками и несколько маленьких фляжек с черной, красной и белой краской, и, что нам было особенно ценно, ремень и большой ржавый гвоздь и гнилушки, могущие заменить нам трут.

— Нам привалило счастье, — проговорил капитан, — но прежде, чем грести к берегу, нам следует размалеваться наподобие индейцев; вам, во всяком случае, следует придать темный цвет вашей коже: вы ведь без рубашки; я сделаю то же самое, хотя мне это не столь необходимо, я гораздо смуглее вас.

— Хорошо, — согласился я, — но прежде всего давайте поедим и попьем, а затем уже займемся и туалетом.

ГЛАВА XVIII

Мои приключения с индейцами. — То, что случилось с моим товарищем капитаном, португальцем.

Поев сушеного мяса и напившись воды, капитан измазал меня слегка черной краской, затем провел несколько белых и красных линий по лицу и по плечам. Я сделал то же самое с ним самим, после чего мы снова взялись за свои гребки и направились к берегу. Теперь прилив шел против нас, и мы с трудом могли справляться с ним. Находясь в это время как раз против совершенно голого берега, мы решили поискать на нем большой камень, который мог бы нам служить за якорь. Вскоре мы нашли такой и, забрав его с собой, отъехали сажен на двести и, привязав камень к причалу, спустили его в воду и стали на якорь. Когда это было сделано, мы принялись ловить рыбу на кусочки сырого мяса, насаженные вместо приманки на крючки. В этом нам также посчастливилось; в самое короткое время мы выудили несколько крупных рыб, после чего мы перестали делать насадку, но продолжали делать вид, будто удим, до тех пор, пока не прекратился отлив, а затем подняли якорь и снова принялись грести в северном направлении.

На ночь мы пристали к скале у самого берега, предварительно сделав основательную рекогносцировку с целью убедиться, что нигде поблизости нет индейских челноков и самих индейцев на берегу. Так мы прожили пять суток; и это время мы миновали устья двух или трех рек и сделали, вероятно, около 150 миль вдоль берега, следуя его изгибам. Дважды мы принуждены были приставать к берегу, чтобы возобновлять наши запасы пресной воды, и делали это среди белого дня, но приняв предварительно предосторожность — вымазав темной краской не только лицо, плечи и руки, но и ноги, и все тело и сняв даже штаны. Мясо, имевшееся у нас в запасе, было уже все съедено, и мы питались последнее время почти исключительно одной рыбой. Но чтобы варить ее, требовался огонь, и сбор дров являлся для нас весьма рискованным делом, так как нам в таких случаях приходилось приставать не в открытом месте, а где-нибудь поблизости от леса; однако до сих пор все обходилось благополучно. На шестой день мы впервые подверглись опасности: огибая мысок, мы вдруг встретились с другим челноком, где находилось человек шесть или семь индейцев. Когда мы увидели их впервые, они встали в своем челне, посмотрели на нас пристально и, вероятно, убедившись, что мы не их племени, принялись грести прямо на нас. Мы тотчас повернули и стали уходить; оказывается, они удили рыбу, и потому двое из них тянули свои лесы, в то время как остальные гребли. Это несколько задерживало их, но у них было три весла, а у нас только два. Они кричали и налегали на весла изо всех сил, но это мало помогало им; их было всех семеро, пятеро мужчин и две женщины, и челн их был слишком перегружен и сидел глубоко. Они медленно нагоняли нас, несмотря на все наши старания уйти от них. Видя это, капитан сказал мне:

— У них нет оружия, иначе они пустили бы его в дело! Умеете вы стрелять из лука?

— Да, умел когда-то, даже недурно, — сказал я.

— Если так, то я буду продолжать грести, а вы натяните-ка лук да наложите стрелу и на всякий случай хоть припугните их.

Я так и сделал: встал в каноте и прицелился в преследующих нас индейцев, как бы готовясь пустить стрелу. Видя это, они немедленно перестали грести, повернули свой челн и не спеша направились к берегу. Мы же продолжали грести что было силы и через каких-нибудь полчаса уже не могли видеть наших преследователей.

После того мы продолжали свой путь и в течение трех дней не имели никаких приключений. На четвертый же день около полудня небо обложилось тучами, и все кругом стало предвещать дурную погоду. Еще до наступления ночи поднялся сильный ветер, и море стало высоко вздыматься, так что следовать вдоль берега стало невозможно.

Нам не оставалось ничего более, как высадиться на берег и втащить челн, так как нигде не было ни малейшей бухточки, где бы можно было укрыться. Было уже совершенно темно, когда мы провели свой челн между волнами прибоя к берегу и высадились на него, затем мы вытащили свой челн на берег как можно дальше от воды, а сами укрылись за выступом большой скалы. Ветер выл и свирепствовал кругом, к нему присоединился дождь, ливший ручьями. Мы пытались было развести костер и обогреться, но это не удалось, и мы расположились бок о бок на одной медвежьей шкуре, а другою накрылись и стали с нетерпением дожидаться рассвета. Но когда стало рассветать, то погода еще более ухудшилась; мы стали искать лучшего места, где бы нам укрыться, а также укрыть свой челн.

На расстоянии приблизительно пятидесяти ярдов мы нашли узкое ущелье между двумя высокими скалами, род пещеры, достаточно большой, чтобы в ней можно было поместить наш челн и поместиться самим. Мало того, здесь мы имели возможность развести огонь и изжарить на угольях имевшуюся у нас рыбу. В этой пещере или, вернее, расщелине скал мы провели двое суток; погода тем временем постепенно улучшилась, но море еще продолжало волноваться настолько, что мы не могли решиться спустить свой челн на воду. Мы решили провести еще одни сутки в пещере, тем более, что все наши пищевые и питьевые запасы за это время истощились.

Вдруг, к нашему удивлению, мы услышали где-то поблизости выстрел, — несомненно ружейный выстрел. Из этого мы заключили, что, вероятно, недалеко отсюда расположено какое-нибудь английское селение, потому что только индейцы, жившие по соседству с английскими поселенцами, имели возможность добыть огнестрельное оружие. Но был ли то индеец или европеец, выстрел которого донесся до нас, этого мы не знали. Мне вспомнилось, что в последних полученных нами известиях из Джемстоуна нам сообщили о жестокой вражде, возникшей между туземцами-индейцами и английскими поселенцами, плантации которых опустошили индейцы. Но, конечно, это было два года тому назад, а в каком положении были теперь отношения соседей, сказать трудно. Второй выстрел из ружья, раздавшийся еще ближе, заставил меня выползти из пещеры и, укрываясь за скалою, посмотреть, что за человек стреляет; к моему ужасу, я увидел пятерых индейцев, вооруженных ружьями, на расстоянии всего каких-нибудь ста шагов от меня. Я отступил, как я полагал, незамеченный, но зоркий глаз одного молодого индейца все-таки уловил мое движение, и в тот момент, когда я рассказывал португальцу-капитану, что я видел, все скоро накрыли нас. Мы не имели ни времени, ни возможности сопротивляться, даже если бы захотели, а потому остались сидеть неподвижно на своих местах при их появлении. Они подошли совсем близко и смотрели на нас. Мокрая погода и сырость наполовину смыли с нас краски, особенно на плечах и на спине. Один из индейцев дотронулся до моего плеча и сказал:

— Угх! Белый человек, а раскрашен, как краснокожий!

После того они внимательно обследовали наш челн и, переговорив между собой, вероятно о нем, затем надели по кожаной петле каждому из нас на руку и повели за собой; мы послушно последовали за ними.

— Мы сделали все, что могли, — сказал португалец, — и больше нам ничего не остается; я чувствую, что пришел мой конец, и я скоро успокоюсь на лоне Авраама.

Я на это ничего не ответил.

Мы шли лесом, который, казалось, не имел конца края, шли до тех пор, пока не наступила ночь. Тогда индейцы сделали привал, и в то время, как один из них остался стеречь нас, остальные отправились собирать топливо для костра. У них были кое-какие припасы, но нам они не дали из них ничего. Час спустя все они растянулись подле костра, поместив нас двоих как можно ближе к огню и расположившись вокруг нас. Вскоре все они, по-видимому, крепко заснули; тогда я сказал капитану: «Нож у вас при себе?.. Если они будут спать, — продолжал я, — то выждем часок, и тогда перережьте ремень, за который индеец держит вас, потом, выждав удобный момент, бегите, и я сделаю то же самое!»

— Нож у меня при себе, но мой индеец не спит, — отозвался капитан, — надо подождать, когда он заснет.

— Каким знаком дадим мы друг другу знать, что нам удалось освободиться от ременной петли? — спросил я.

— Когда вы перережете ремень, подымите вверх руку, и я буду знать, что вы уже свободны. А когда и я буду свободен, я сделаю то же самое. Ну, а теперь будем молчать и лежать смирно, наш разговор и так уже должен был возбудить их подозрение.

Мы расположились как бы заснуть, и больше часа пролежали, не пошевельнувшись и не проронив ни слова; за это время мы убедились, что наши индейцы заснули. Тогда я достал нож и осторожно перерезал ремень у себя на руке, не разбудив своего индейца, державшего в своей руке другой конец ремня. С четверть часа я пролежал еще неподвижно и вот увидел, что мой португалец поднял кверху руку в знак того, что и он свободен. Я внимательно и чутко прислушался и, удостоверившись, что индейцы спят, тоже поднял руку.

Португалец осторожно поднялся с земли и, бесшумно ступая через тела растянувшихся на земле и крепко спавших индейцев, благополучно миновал их. Я сделал то же самое, при этом указал ему на оставленные индейцами в траве ружья; он взял одно из них, я — другое, и мы отступили под прикрытие стоявших поблизости деревьев.

— Надо нам захватить и остальные ружья, — сказал я, — останьтесь здесь, я попытаюсь.

Осторожно подкравшись к тому месту, где лежали ружья, я захватил остальные три и собирался отступить, унося их с собой, когда один из индейцев повернулся, как бы пробудившись. Тогда я кинулся бежать мимо капитана, сделав ему знак следовать за мной; таким образом оба мы отбежали немного в глубь чащи леса и стали оттуда наблюдать за индейцами, которые не могли нас видеть. Капитан знаком пригласил меня бежать дальше, но я удержал его и был прав: индеец поднялся, сел и осмотрелся кругом. Заметив, что мы бежали, он разбудил остальных. Все они вскочили на ноги и, осмотревшись кругом, увидели, что их ружья исчезли, и стали совещаться. Наконец, они, по-видимому, решили преследовать нас и снова изловить, если возможно, и направились опять к морю.

— Ну, теперь нам следует припрятать три ружья, а по одному оставим себе для самозащиты!

Осмотрев ружья, мы убедились, что все они заряжены, и португалец сказал мне:

— Их пятеро, и если мы повстречаем их, то выстрелим из двух ружей; но если мы убьем двоих, все же их еще останется трое против нас двоих, и мы будем безоружны. Лучше унести с собой все пять ружей; возьмите вы два, а остальные три возьму я.

Думая, что он прав, я согласился, и мы стали пробираться к морю тем же самым путем, каким шли индейцы, преследуя нас. Мы шли быстро, зная, что индейцы бежали бегом.

Пробираться лесом было нелегко, но мы не щадили своих сил и еще до рассвета увидели море сквозь деревья.

Как только мы достигли берега или, вернее, отмели, простиравшейся на 500 ярдов, мы стали вглядываться, не видно ли где индейцев, но их нигде не было видно.

— Давайте обойдем, пока еще не рассвело, кругом и зайдем с той стороны скал! Если они в пещере, то мы накроем их невзначай! — сказал португалец.

Продолжая скрываться под деревьями опушки леса, мы прошли еще около полумили к югу, и затем, едва взошло солнце, мы вышли из леса и направились прямо к скалам. Подойдя к пещере, или ущелью, мы тщательно осмотрели все кругом и, убедившись, что там никого не было, вошли; челнок наш был на месте и совершенно не тронут.

— Их здесь нет и не было, — сказал я, — где же они могут быть?

— Вероятно, где-нибудь недалеко отсюда, — сказал мой товарищ-португалец. — Я полагаю, что они притаились где-нибудь и рассчитывают захватить нас в тот момент, когда мы станем спускать на воду наш челн!

— Кажется, вы правы! Так выждем здесь поблизости, пока совершенно рассветет, тогда мы будем в безопасности от их неожиданного нападения.

Мы так и сделали; и когда солнце взошло, сколько мы ни смотрели во все стороны, наших индейцев нигде не было видно.

Тогда мы решили войти в самое ущелье и готовились уже сложить на землю наше оружие и заняться канотом, когда я вдруг заметил, что сверху сорвался маленький осколок камня. Это сразу возбудило во мне подозрение, и я стал звать капитана, чтобы он вышел из ущелья вместе со мной, что он и поспешил сделать; и тогда я сказал ему, что, вероятно, индейцы взобрались на вершину ущелья и залегли там на скалах, скрытые от наших глаз, и подстерегали нас, готовые ежеминутно наброситься.

— Без сомнения, они там! — заметил капитан, когда я рассказал ему о сорвавшемся сверху осколке камня. — Давайте обойдем кругом ущелья и посмотрим, не увидим ли мы их там на вершине.

Мы так и сделали; но индейцы слишком хорошо укрылись в скалах, так что мы никого не видели.

— Ну, что нам теперь делать? — спросил мой приятель. — Бесполезно взбираться на скалы к ним туда, да еще с ружьями в руках: это совершенно невозможно!

— Конечно, — согласился я, — это невозможно, а если мы станем выводить канот из ущелья, то они воспользуются этим временем и нападут на нас!

— Да, но я думаю, что если мы осторожно проберемся» в ущелье с тем только, чтобы ухватить причал, затем выйдем вновь и станем тащить наш челн за этот причал, тогда они ничего не могут сделать нам, а когда челн выйдет из ущелья, то они будут лишены возможности пошевелиться там наверху, не будучи замечены нами.

— Во всяком случае попытаться надо; вы постойте здесь и покараульте, а я схвачу причал и вынесу конец его сюда.

Индейцы, очевидно, не ожидали подобного маневра с нашей стороны; не выпуская ружей из рук, мы стали тащить челн за причал; с невероятными усилиями нам удалось вытащить его на несколько ярдов из ущелья; и тогда мы с минутку передохнули, чтобы собраться с новыми силами, но все время не сводили глаз с вершины скал. Отдохнув, мы опять принялись тащить за причал и проволокли челн еще по меньшей мере на сто ярдов дальше; теперь только я заметил, что наши луки и стрелы были унесены индейцами.

Я сообщил об этом капитану.

— Значит, нам необходимо еще дальше оттащить челн, чтобы не быть на расстоянии полета стрелы, не то они этим воспользуются; давайте положим наши запасные ружья в челн и будем тащить его как можно скорее!

Мы схватились за причал и протащили свой челн еще ярдов на сто вперед; в этот момент в воздухе просвистела стрела и упала на песок почти у наших ног.

— Тащите скорее! — крикнул португалец. — Видите, мы еще на расстоянии выстрела!

Снова мы понатужились, что есть мочи, и стали тащить изо всех сил; индейцы пустили в нас еще две стрелы, причем одна из них вонзилась в левую руку капитана повыше локтя, но так как она не задела кости, а прошла только сквозь мякотную часть, то это не лишило его возможности владеть рукой. Третья пущенная в нас стрела уже не долетела до нас, и мы теперь знали, что Мы в безопасности от их стрел.

— Отломите пернатую часть стрелы и вытяните ее с другого конца! — сказал мне капитан.

— Не сейчас, — возразил я, — они могут увидеть и подумать, что вы выбыли, так сказать, из строя, и могут напасть на нас, предполагая, что им придется иметь дело со мной одним.

— Ну, да эта стрела мне и не мешает, — надо нам теперь поскорее дотащить челн до берега и спустить на воду, если только они дадут нам это сделать. Мы до сих пор перехитрили их!

Мы повернули челн носом к воде и стали тащить его по песчаной отмели, все время не спуская глаз с индейцев и опасаясь неожиданного нападения. Но они не шевелились. Они, вероятно, поняли, что не могли ничего сделать с нами, у которых было огнестрельное оружие, а совершенно открытая песчаная отмель не позволяла им незаметно подкрасться к нам. Таким образом мы без помехи спустили свой челн на воду и спустя несколько минут, держась на почтительном расстоянии от берега, миновали ущелье и скалы, на которых залегли индейцы, держа путь на север. Когда мы отошли мили на две от этих скал, то увидели, что индейцы спускались с них и затем пошли по направлению к лесу.

— Возблагодарим Господа за столь чудесное спасение! — сказал я.

— Да, возблагодарим Его, в особенности за то, что Он уберег меня от смерти, — отозвался португалец, — но на душе у меня все еще тяжело: я чувствую, что мы избежали одной беды, чтобы попасть в другую, горшую. Я не увижу больше Лиссабона, в этом я уверен!

Я всячески старался успокоить его, но все было напрасно: он уверял, что предчувствие в нем слишком сильно, что никакие аргументы не в силах переубедить его. В самом деле, мне начало казаться, что он в такой мере допустил эту мысль завладеть его душой, что разум его не мог совладеть с ней и как будто несколько помутился. Зная, что индейцы нередко сжигают своих пленников, он стал говорить о мученичестве, о смерти на костре и о радости ангелов на небесах, о блаженном состоянии святых и т. п.

— Что за польза в том, что мы напрягаем силы, работая веслами? — говорил он. — Почему не высадиться теперь же на берег и не принять мученический венец?

Я готов; я жажду своего смертного часа и встречу его с радостью.

На это я стал возражать все, что мог, но все было бесполезно, и сколько я ни говорил, он все-таки постепенно стал приближаться к берегу, своим рулевым веслом направляя челн в эту сторону.

Я вытащил древко стрелы из его руки, и он, по-видимому, не ощущал никакой боли и работал преисправно веслом; я стал было выговаривать ему, зачем он старается держаться так близко к берегу, но он ничего не возражал, а только таинственно улыбался.

Течение нам было противно, и потому мы подвигались очень мало, и я был очень огорчен тем, что мой португалец как бы умышленно говорил очень громко: индейцы, наверное, могли слышать его голос и, как я боялся, следовали за нами вдоль берега. Но заставить его замолчать не было никакой возможности; он принялся перебирать всех святых мучеников, рассказывая мне мученическую смерть каждого из них, кто был распят, кто перепилен пилою надвое, кто защипан до смерти, с кого была с живого содрана кожа, кто сожжен на медленном огне, и все это он повествовал мне в продолжение целого дня.

Я отчасти приписывал его странное состояние болезненному раздражению от боли, причиняемой ему раной, хотя он работал больной рукой с удвоенной силой и вовсе не жаловался на боль.

Когда стемнело, я стал просить его замолчать, но напрасно, и теперь у меня явилась уверенность, что он совершенно лишился рассудка. А он все продолжал говорить громко и возбужденно, как бы в бреду, и мне казалось, что на этот раз судьба наша решена. При том у нас не было ни капли воды, никакого провианта; я предложил лечь в дрейф и наудить рыбы на ужин, причем заметил капитану, что если он будет продолжать говорить, то мы ничего не поймаем, так как он распугивает всю рыбу.

Это заставило его смолкнуть на время; но едва мы только изловили пять-шесть рыбин, как он снова принялся за перечисление славных мученических подвигов различных страстотерпцев. Я просил его помолчать хоть немного, и минут пять это ему удавалось, но затем У него вдруг вырывалось какое-нибудь восклицание, и слова лились вновь неудержимым потоком. Накенец, за неимением воды у него совершенно пересохло в горле, и он уже был не в силах говорить больше. Губы у нас слипались, в груди жгло; тем не менее мы продолжали грести еще в продолжение двух часов, пока я, наконец, не услышал по скрипу под килем, что мы наехали на отмель. Нам нечего было делать, мы высадились и пошли искать питьевую воду, которую нашли в полумили расстояния от того места, где остался наш челн на мели.

Мы напились вволю, наполнили свои тыквенные фляги про запас и пошли обратно к нашему челноку, как вдруг мой португалец опять заговорил громче прежнего. Я зажал ему рот рукой и стал молить его замолчать. Но в этот момент несколько рук схватило нас с разных сторон, и мы увидели себя во власти индейцев. — Я это знал! — воскликнул португалец. — Я это знал! Я готов! А вы разве не готовы, мой добрый друг? — обратился он ко мне.

Я ничего не ответил. Я видел только, что в своем безумии он пожертвовал своею жизнью, а также и моею; но такова была, видно, воля Неба. Индейцы, оставив двоих караулить нас, отправились к челну за ружьями. Вскоре я сообразил, что это были те самые индейцы, от которых мы бежали в прошлую ночь, и тот из них, который знал несколько слов по-английски, теперь снова подошел ко мне со словами;

— Белый человек, выкрашенный, как краснокожий, украл ружья, угх!

Когда остальные трое индейцев вернулись, нас опять потащили за собой наши индейцы, по-прежнему навязав ремни петлей нам на руку. Капитан опять принялся говорить безостановочно, благо индейцы не препятствовали ему, из чего я заключил, что мы теперь находимся на их земле.

После четырехчасовой ходьбы мы остановились; индейцы развели огонь и расположились на отдых; но на этот раз они озаботились отнять у нас ножи и связали нам ноги так туго, что это причиняло нам нестерпимое мучение. Я не протестовал, однако, зная, что это будет бесполезно; но мой товарищ-португалец, по-видимому, был даже доволен, что ремень врезался ему в мясо, и с спокойным, радостным лицом сказал:

— Слава и благодарение Богу, мученичество мое уже началось!

— Увы! — подумал я, но ничего не сказал.

Мы шли в продолжение четырех суток; ежедневно нам давали по горсточке печеного маиса, ровно столько, сколько нужно для поддержания существования. На четвертый день поутру наши индейцы вдруг принялись издавать какой-то странный, резкий звук, который, как оказалось впоследствии, был их военный клич. На эти звуки отвечали издалека точно такими же звуками, и четверть часа спустя мы подошли к их селению, состоящему из порядочного числа хижин, и тотчас же были окружены многочисленной толпой мужчин, женщин и детей.

Нас отвели в большую, просторную хижину, где мы увидели нескольких индейцев весьма внушительного и благообразного вида. Того индейца, что говорил несколько слов по-английски, потребовали сюда как переводчика. Он спросил нас, откуда мы плыли на своем челне. Я отвечал, что мы плыли с юга, что мы потерпели крушение на большом бриге, и что челн этот мы нашли на отмели и воспользовались им. После этого они ни о чем больше не спрашивали и вывели нас из большой хижины, а час спустя говорящий по-английски индеец пришел к нам с двумя другими индейцами и сказал: «Белые люди любят краску. Черная краска очень приятна», и они вымазали нас с ног до головы в черный цвет.

Я не знал тогда, что это означало смертный приговор. С нас сняли штаны, единственное одеяние, какое было на нас, и оставили нас совершенно нагими. Но, к великому моему удивлению, они не сняли с меня алмаз, висевший у меня на шее на ремешке. Оказалось, что все индейцы, будучи чрезвычайно суеверны, сами носят на себе множество различных талисманов и ладанок и потому благоговейно относятся к этого рода вещам и у других, боясь коснуться их, чтобы они не навлекли на них какую-нибудь беду.

Весь этот день мы провели в небольшой, отведенной для нас хижине, под стражей, а на другой день поутру нас вывели на волю, развязали руки и ноги, и мы увидели, что все население этой деревни выстроилось шпалерами в два ряда, и каждый из них был вооружен палицей, прутом или дубиной. Нас подвели к самому концу шпалер; затем сделали какие-то знаки, которых мы не поняли, и в то время как мы стояли в нерешительности, что нам делать, одна безобразная старуха, которая все время делала угрожающие жесты по моему адресу, скаля свой беззубый рот, вдруг ткнула меня соломинкой в глаз, причинив мне этим страшную боль. Это до того взбесило меня, что я не удержался и наградил ее таким здоровым пинком ноги в живот, что она тут же повалилась на землю, охая и катаясь по траве, как раненый зверь. Я думал, что меня тут же прирежут за такой поступок; но не тут-то было; индейцы громко и весело рассмеялись, а женщины поспешили оттащить старуху в сторону.

Тут явился переводчик, и от него мы узнали, что нам предстоит быть прогнанными сквозь строй. Как только мы добежим до большой хижины, где мы были допрошены, то никто уже больше нас не тронет; бежать надо, что есть мочи. Затем португальца, который продолжал безумствовать по-прежнему, толкнули вперед, но он не захотел бежать, а шел медленным, размеренным шагом, молча принимая на себя все сыпавшиеся на него удары. Но при этом он задерживал меня, мешал мне бежать, пока я не изловчился и не обогнал его. Мне порядком-таки досталось, и я был положительно взбешен, когда вдруг заметил, что впереди меня поджидает рослый, тощий индеец с тяжелейшей дубиной. Не думая о последствиях, я промчался мимо него и, выкинув вперед свой кулак, с размаха на ходу нанес ему такой сильный удар под правое ухо, что он без чувств грохнулся на землю и, по-видимому, уже больше не встал, так как я убил его наповал. Минуту спустя я добежал до «залы света», т. е. до большой хижины, а немного спустя прибыл туда же и мой товарищ-португалец, обливавшийся кровью и весь избитый до неузнаваемости.

После этого нас отвели к двум столбам, врытым в землю на расстоянии двадцати ярдов один от другого, и привязали к ним за шею, оставив нас в таком положении на всю ночь.

Португалец провел всю ночь в пении молитв и славословий, я же молился молча, стараясь примириться с Богом и с совестью, насколько это было возможно. Я был уверен, что нам предстоит умереть, и боялся только одного, чтобы они не сожгли меня на костре, так как слышал, что это в обычае у индейцев. Я мысленно прощался с Эми и готовился умереть.

Рано поутру на другой день индейцы стали наносить к нашим столбам дрова и валежник, раскладывая их кольцом вокруг нас на расстоянии приблизительно четырнадцати или пятнадцати ярдов от центра, затем подошли к португальцу, связали руки за спину и заменили веревку, которой он был привязан к столбу другою, более крепкой и надежной, причем одним концом ее привязали руки, а другим шею к столбу. Так как со мной они ничего не делали, то я решил, что бедняга португалец должен пострадать и умереть первый, а я после него. Немного погодя они зажгли огонь вокруг столба, но огонь этот был слишком далек от осужденного, чтобы причинить ему вред, и я никак не мог себе представить, что эти индейцы намеревались сделать, и находился все время в самом мучительном волнении. Я был уверен, что, какова бы ни была участь моего несчастного товарища, моя собственная должна быть таковою же.

Во все время этих возмутительных приготовлений португалец, по-видимому, чувствовал себя прекрасно.

— Теперь вы увидите, дорогой друг мой, — говорил он, — как я могу пострадать за нашу святую веру. Даже еретик, как вы, умилится душой и примет нашу веру, будучи обращен моим примером, и я вознесусь на небо, держа вас в своих объятиях. Ну же, подходите, неверные! Подходите, язычники, посмотрите, как умеет умирать христианин!

Как ни сочувственно относился я к его судьбе, как ни сожалел о своей собственной участи, тем не менее, я был почти рад за португальца, что он лишился рассудка: при таких условиях он, несомненно, должен был меньше страдать, чем я.

Но его слова заглушили резкие, пронзительные крики индейцев, которые, точно лавина нахлынули на него разом со всех сторон.

С минуту или две я ничего не мог разобрать: они облепили его такой густой толпой, что нельзя было видеть, что они делают, но когда они рассыпались в разные стороны, я увидел своего несчастного товарища, обливающегося кровью; его нос и уши были отрезаны, а сквозь обе щеки был продет железный прут. Затем разыгралась сцена, при одном воспоминании о которой У меня и сейчас еще стынет кровь в жилах. Некоторые из толпы хватали горящие головни и прижигали ими изуродованные места, так что мясо шипело от прикосновения огня; другие втыкали в его тело щепки и сучья и зажигали их. Индейцы-воины стреляли в него из ружей, заряженных одним порохом, причиняя повсюду страшные ожоги. Женщины брали пригоршни горячих углей и осыпали ими несчастного так, что вскоре вся земля вокруг столба, вокруг которого его все время гоняли палачи, обратилась в сплошную массу угольев, по которым он все время ступал.

Затем принесли раскаленное докрасна железо и стали прикладывать его ко всем частям его тела, причем мучители старались выискать наиболее чувствительные, наиболее болезненные места. Наконец, один из них догадался поднести свое орудия пытки к его глазам и выжег ему оба глаза. Представьте себе, что испытывал я в эти ужасные минуты, все время сознавая, что такая же участь ждет и меня, но, что было всего удивительнее, мой товарищ не только не уклонялся от всех этих пыток, не только не роптал и не жаловался, а наоборот, прославлял Бога и благодарил Его за Его неизреченную к нему милость, что он позволил ему так пострадать за святую веру; он сам весело подбодрял своих мучителей, и те, видя его поведение, оставались им, как видно, очень довольны.

Чуть не два часа продолжалась эта страшная забава над моим безумным товарищем; все его тело, обуглившееся, с запекшеюся повсюду кровью, было положительно одной сплошной раной, и отвратительный запах паленого мяса душил меня, отравляя кругом воздух. К этому времени он, однако, до того обессилел, что стал почти совершенно нечувствителен к пыткам. Он продолжал ходить вокруг столба, как бы по инерции, ступая все время по раскаленным угольям, но как будто не сознавая, подвергают ли его еще новым пыткам или нет. Он чуть слышно пел молитвы и славословия, но голос его чрезвычайно ослаб и часто совсем обрывался. Вскоре он зашатался и упал лицом вперед, прямо на горячие уголья; но даже и пекшееся на угольях лицо его было не чувствительно к боли. Тогда один из индейцев подошел и ловким движением снял с него скальп, обнажив окровавленный череп; и когда он это сделал, та самая старуха, которую я наградил таким здоровым пинком несколько часов тому назад, забрала в свои руки большую пригоршню горячих углей и наложила их на обнаженный кровавый череп несчастного.

Это как будто привело его в чувство. Он сперва поднял голову, но лица его нельзя уже было различить; оно все обуглилось и превратилось в одну страшную язву. «Святые Угодники, примите меня!» — произнес он и, к великому моему удивлению, поднялся на ноги и стал опять обходить вокруг столба, спотыкаясь, но не останавливаясь в продолжение нескольких минут, все ускоряя шаг, словно его толкала какая-то невидимая сила; наконец он покачнулся и упал спиной к столбу. Тогда один из индейцев подскочил и с размаха раскроил ему череп своим топором.

Так окончил свою жизнь несчастный капитан шебеки и мой товарищ по несчастью; а теперь была очередь за мной.

— Ну, что ж, — подумал я, — ведь это, в сущности, всего только два часа страданий, а там я уже буду вне их власти. Боже, милостив буди мне грешному!

Теперь приступили к тем же приготовлениям и для меня. Меня тоже привязали крепкой веревкой к столбу и связали руки за спиной; дрова, разложенные кольцом вокруг меня, подожгли, и один из вождей, по-видимому, стал говорить.

Когда он кончил, раздался тихий, но пронзительный крик. Тут вдруг та самая старуха, которая получила от меня такой здоровый пинок в живот, подбежала ко мне и, крикнув что-то, чего я не мог понять, положила на меня свою костлявую руку.

При этом все индейцы, готовившиеся устремиться на меня лавиной, вдруг отступили назад с выражением явного разочарования и смущения на темных, свирепых лицах. Затем я видел, что вожди удалились в «хижину совета», оставив меня привязанным у столба, между тем как огонь кругом меня разгорался, а вся густая толпа воинов-индейцев и все остальное население деревни оставались неподвижно на своих местах, в ожидании решения вождей. Спустя несколько времени трое индейцев, из коих один был как раз переводчик, подошли ко мне и, раскидав в стороны горящие головни кольцеобразного костра, перерезали веревки, которыми я был привязан к столбу.

Тогда я спросил переводчика, что они будут делать со мной; мне ответили:

— Ты убил нашего брата вот так, — и мне показали на то место, в которое я ударил индейца, — ты убил его до смерти, теперь у женщины нет супруга; ей нужен другой супруг; она берет тебя вместо него!

Меня взяли, повели в «хижину совета» и поставили перед лицом вождей. Старуха тоже была там. Согласно местному обычаю, она имела право потребовать меня, убийцу ее супруга, в супруги себе; вожди удовлетворили ее требование и теперь передавали меня ей, а она принимала меня из их рук, причисляя таким образом меня к своему племени.

Странный это обычай, чтобы вдова убитого брала себе в мужья убийцу ее мужа, но благодаря ему я избавился от пыток и мученической смерти, которых ждал для себя.

Старейший из вождей обратился ко мне с речью, которую переводчик перевел для меня на английский язык, и в которой благообразный старец объявил, что я теперь супруг Монуу и один из них, один из сынов их племени, что я должен быть силен и смел на войне и ловок на охоте, должен добывать и доставлять мясо своей семье.

После того с меня смыли черную краску и после новых речей и новых обрядов я был предоставлен старой карге, у которой все еще болтались на шее в виде украшения отрезанные уши моего несчастного товарища.

Сказать, что я предпочел бы этой супруге пытку, было бы, пожалуй, неправдой, но что эта тварь мне была омерзительна, это было, несомненно, верно. Тем не менее я без возражений позволил ей взять меня за руку и отвести меня в ее хижину.

ГЛАВА XIX

Среди массовемиков. — Неожиданная встреча. — Заимка. — Госпожа. — В кандалах. — В осаде. — Спасен. — Бегство.

Едва мы вошли в хижину, как она тотчас же принесла мне мяса, маису и питья, словом, принялась ублажать меня. Я ел жадно, так как в течение 36 часов не имел ни маковой росинки во рту. Когда я перестал есть, моя новая супруга принесла мне подобие кожаных башмаков, какие носят здесь туземцы, и еще другие принадлежности туалета, вероятно, принадлежавшие ее покойному супругу. Все это я надел на себя и был рад прикрыть хоть чем-нибудь свою наготу. Измученный и истощенный, я прежде всего возблагодарил Бога за свое чудесное спасение, затем растянулся на звериных шкурах, лежавших в углу, и крепко заснул.

Проснулся я лишь на другой день и увидел, что старая карга втирала масло в глубокие раны, образовавшиеся у меня на руке и плече от ремней, которыми я был привязан. Увидав, что я проснулся, она опять принесла мне мяса, и я поел с удовольствием, но ее, мою супругу, не мог видеть без отвращения, и когда она вздумала приласкать меня, отвернулся от нее и с чувством гадливости плюнул, после чего она отошла от меня, сердито ворча себе под нос. Теперь я имел время обдумать свое положение: мне снова припомнилась ужасная сцена, которой я был свидетелем, и я снова возблагодарил Бога за Его великую милость ко мне.

Однако я все-таки оказался теперь мужем отвратительной старухи и обречен на жизнь среди дикарей. Но я утешал себя тем, что милосердное Небо, столь часто уже избавлявшее меня от всяких бед, и на этот раз не оставит меня. Между тем моя супруга, подойдя ко мне, предложила раскрасить меня на манер воинов ее племени, и я принял ее предложение, мысленно говоря себе: «Чем скорее я приобщусь ко всем их обычаям и усвою себе все их привычки, тем скорее мне представится случай и возможность бежать от них».

Когда она окончила мой туалет, я вышел из хижины, чтобы осмотреться кругом и показаться моим новым соплеменникам. Индейцы, бродившие по деревне, встречали меня дружелюбным «угх»!, очевидно, их излюбленным и общеупотребительным словечком; встретив переводчика, я тотчас же вступил с ним в разговор. Прежде всего я полюбопытствовал узнать, к какому племени принадлежу, и он сказал мне, что это племя массовомиков; на мой же вопрос, велико ли протяжение их земель, он мне наговорил очень много совершенно непонятных Для меня слов, из которых я сообразил только, что, вероятно, это очень многочисленное и могущественное племя.

Я, конечно, остерегся обмолвиться хотя бы одним словом об англичанах или иных европейских поселениях, несмотря на то, что очень желал знать, где эти поселения и далеко ли отсюда. Чтобы выведать от него хоть что-нибудь я спросил его, ведут ли они сейчас войну с кем-нибудь из соседей, на что получил отрицательный ответ: «Раньше мы воевали с соседними племенами, — говорил мне мой собеседник; — но теперь все они примирились между собой, чтобы общими силами вести войну против белых людей, которые захватили их землю».

— Я теперь краснокожий, — сказал я, чтобы задобрить своего собеседника.

— Да, и ты должен забыть белых людей! Теперь у тебя красная кровь в жилах; ты взял себе в жены нашу сестру и стал таким же, как и мы все!

Тогда я обратился к нему с таким вопросом:

— А у вас воины бьют своих жен, когда они говорят слишком много?

— Да, — сказал он, — если она много говорит, ее много бьют!

— Ну, а если моя жена будет говорит слишком много, и я побью ее, что на это скажут другие?

— Скажут: «Хорошо! Так и надо!». А если жена стара, ты можешь взять себе две, одну помоложе!

Я остался чрезвычайно доволен этим разговором; не то чтобы я желал взять себе вторую жену, помоложе, но к этой своей жене я питал такое непреодолимое отвращение, что решил в случае надобности доказать, что я ее господин, так как был уверен, что в противном случае она стала бы помыкать мной. Так оно и оказалось.

На третий день нашего супружества старуха взяла лук и стрелы, подала их мне и знаком пригласила меня выйти из хижины и постараться принести из леса дичины. Так как я знал, что в доме не было больше мяса, то нашел ее требование резонным и без возражений вышел на деревенскую площадь, где увидел нескольких молодых индейцев, отправлявшихся на охоту. Я присоединился к ним, и мы шли в продолжение шести часов, прежде чем пришли на их охотничьи участки. Когда лань промчалась мимо меня, я вспомнил мою прекрасную госпожу Уину и наши охоты с ней в африканских лесах. Мне посчастливилось, и я убил двух ланей, к великому удивлению и радости моих товарищей-индейцев, которые были уверены, что белый человек не умеет владеть луком и стрелами; это очень возвысило меня в их мнении и приобрело мне их расположение. Дичину вечером освежевали, разбили на куски и то, что мы не могли унести с собой, развесили по деревьям.

Впрочем, мы в этот вечер еще не вернулись домой, а расположились у большого костра и ужинали на славу. На другое утро мы понесли домой свою добычу, причем моя доля была не меньше, если не больше, чем добыча моих товарищей. В пути я тоже не отставал от них, так как издавна был привычен к ходьбе да от природы был здоров и силен, а за последнее время, работая на россыпях, притерпелся к усталости.

Когда мы пришли в деревню, жены и мужчины, остававшиеся дома, вышли нам навстречу, и мы отправили их за остальной, оставленной нами добычей, которую не могли унести. С этого дня я ежедневно уходил в лес и практиковался в стрельбе из лука. Ружья у меня не было, но зато был большой охотничий нож и топор. Мало-помалу я стал усваивать себе отдельные слова и с помощью переводчика вскоре научился изъясняться на наречии этого племени. Не прошло и трех месяцев со времени моего вступления в ряды сыновей племени массовомиков, как я уже научился свободно владеть языком и приобрел их полное доверие и уважение. Они признали меня ловким и способным снискивать пропитание себе и своей семье и умеющим покорить своей воле жену, что они также весьма оценили. Когда моя старуха увидела, что я не желаю покоряться ее ласкам, то разгневалась и разбушевалась, но я повалил ее на землю и беспощадно отколотил. Это заставило ее опомниться; после того я относился к ней, как к рабыне, с большой строгостью, и так как она была известна всему племени, как злая и сварливая женщина, то индейцы за это более уважали меня.

Мало-помалу я вполне свыкся с жизнью индейцев. Тем не менее меня не покидала надежда снова увидеть мою дорогую Эми.

И Небо еще раз смиловалось надо мной.

Однажды я шел по следу оленя, который завел меня далеко в сторону от моих товарищей-индейцев, охотившихся вместе со мной. Животное было ранено мной, но уходило от меня с такой быстротой, что я едва успевал идти по его следу, временами нагоняя его, временами теряя совершенно из вида. Индейцы видели, как я гнался за оленем, и подбодряли меня загнать его в конец.

Я гнался за ним в продолжение нескольких часов и вдруг услышал оружейный выстрел, как раз в том месте, где я только что видел своего оленя.

В первую минуту я подумал, что кто-нибудь из индейцев пристрелил моего оленя, и на всякий случай стал осторожно подвигаться вперед, скрываясь за деревьями, как вдруг увидел белого человека, стоявшего над убитым животным. Я приостановился на минуту, не зная, кого вижу перед собой, друга или врага. Но я знал, что он еще не успел перезарядить своего ружья, поспешил окликнуть его, прячась в то же время за дерево.

— Это вы, Эвенс? — отозвался европеец.

— Нет, — отвечал я, — но я тоже англичанин!

— Ну, так покажитесь сюда!

— Я в наряде индейца, потому что жил до сих пор среди них, после того как они захватили меня и отвели к себе!

— Прекрасно, подойдите поближе! — сказал человек в костюме моряка.

Я выступил из-за дерева, и когда он увидел меня, то быстро взвел курок своего ружья.

— Не бойтесь! — сказал я.

— Не бояться? — засмеялся он. — Хотел бы я знать, чего бы мог бояться; я только хочу, на всякий случай, быть настороже.

— Ладно! — отозвался я и, подойдя ближе, рассказал, как я попал к индейцам, и что теперь я бежал от них и хотел бы более не возвращаться,

— Ну, что же! Я здесь на небольшом шунере, что стоит на якоре, там, в низовьях этой речонки. Несколько человек из наших высадились здесь на берег, чтобы добыть свежего мяса; я отбился от товарищей… Я никак не думал, что индейцы здесь так близко от английских поселков и заимок.

— А разве эти поселки и заимки близко отсюда? — спросил я. — Я совершенно не знаю, где нахожусь; впрочем, эти места вовсе не наши обычные охотничьи участки; меня завел сюда вот этот самый олень, которого вы убили. Мы теперь очень далеко от нашей индейской деревни.

— Я так и думал; я уже не раз бывал здесь на берегу и никогда не встречал ни одного индейца. Но вы спрашиваете, далеко ли мы от английских поселений;

я не могу сказать вам этого в точности; ведь поселки или, вернее, заимки рассыпаны на громадном протяжении, но вы здесь приблизительно в 50-ти или 60-ти милях от Джемстоуна.

— А в какой реке стоит на якоре ваш шунер?

— Я не знаю названия этой реки, да, всего вероятнее, она и не имеет никакого названия. Мы заходим сюда за топливом и водой: здесь нет населения, а потому нечего опасаться любопытных расспросов.

— Кто же вы такие, что избегаете расспросов?

— Как бы вам сказать? Говоря по правде, мы то, что называется «веселые бродяги», и если вам придет охота присоединиться к нам, то у нас на судне найдется для вас койка.

— Очень вам благодарен, — сказал я, — но я не достаточно люблю море и был бы совершенно непригоден для вас. (Я понял, что «веселые бродяги» означало не что иное, как «пираты»).

— Это как вам будет угодно, — сказал он, — я не хотел вас обидеть!

— Нет, нет… — поспешил я его успокоить. — Я весьма благодарен вам за ваше любезное предложение, но дело в том, что я не могу долго оставаться на судне. А вот если бы вы указали мне дорогу к ближайшей английской плантации, я был бы вам глубоко признателен.

— Да вот, прямо в этом направлении их несколько; если вы пройдете каких-нибудь пять или шесть миль, то непременно набредете на одну из них. Идите в этом направлении, держа нос по ветру!

— Большое вам спасибо, — сказал я, — но, быть может, я повстречаюсь с вашими товарищами, они примут меня за индейца…

— Нет, в этом направлении вы их не встретите, — возразил моряк, — они остались далеко позади меня.

— В таком случае, прощайте! И еще раз благодарю вас.

— Прощайте, приятель, и чем скорее вы смоете с себя эту мазню, тем скорее станете похожи на англичанина! Добрый путь!

«А ведь совет отделаться поскорее от краски, пожалуй, недурен, подумал я, решив теперь во что бы то ни стало не возвращаться к индейцам, а добраться до ближайшей английской заимки. Но я смою с себя краску не раньше, чем увижу перед собой строения английских поселенцев, так как до тех пор я еще могу повстречаться с индейцами».

И я зашагал как можно скорее в указанном направлении; в несколько минут я оставил своего «веселого бродягу» так далеко позади себя, что совершенно потерял его из вида. Я продолжал шагать до тех пор, пока совершенно стемнело, после чего стал подвигаться осторожно вперед и вдруг услышал вдали лай собаки; я знал, что это английская собака, так как индейские собаки не лают, и пошел на этот лай.

Через четверть часа я пришел к расчищенному участку, обнесенному изгородью.

— Благодарение Богу! — воскликнул я. — Наконец-то, я среди своих соотечественников!

Но тем не менее я считал неосторожным показаться, особенно в моем индейском наряде и краске, в такое позднее время и потому решил расположиться за стволом дерева и дождаться рассвета. Затем я стал осматриваться и искать воду; поблизости я увидел быстрый ручеек и направился к нему, чтобы смыть с себя краску. Смыв ее, я стал тем, чем был на самом деле, т. е. белым человеком в одеянии краснокожего. Тогда я стал высматривать жилье, которое вскоре увидел на небольшом холме, приблизительно шагах в четырехстах от того места, где я стоял. Кругом, шагов на триста, все деревья были вырублены; самое строение, построенное из толстых бревен, врубленных одно в другое, имело всего только одно окно, и то очень небольшое. Дверь, тяжелая, дубовая с железными скрепами и петлями, была еще затворена, когда я приблизился к дому и постучался в запертую дверь.

— Кто там? — спросил грубый голос.

— Англичанин, никому здесь незнакомый, — ответил я, — я только что бежал от индейцев, захвативших меня!

— Хорошо, мы сейчас увидим, что вы за птица! — отозвался изнутри тот же голос. — Джемс, дай мне сюда мое ружье!

Минуту спустя дверь раскрылась, и я увидел перед собой женщину, свыше шести футов ростом, сухощавую, мускулистую, необычайно крупную по своим размерам. Никогда еще во всей своей жизни я не видал такой мужественной особы, не слыхал у женщины такого низкого, грубого голоса, такого, можно сказать, свирепого, строгого взгляда. Двое мужчин сидели у очага и с любопытством смотрели на меня.

— Кто вы такой? — спросила она, держа ружье наготове.

Я сказал ей все в нескольких словах.

— Покажите мне вашу ладонь. Ну, живо! Оберните ее ко мне!

Я сделал, как она говорила, хотя не понимал ее требования. Но впоследствии я узнал, что она хотела удостовериться, не принадлежал ли я к числу тех ссыльных, которых правительство переселяет сюда для казенных тяжелых работ в фортах и колониях; таких ссыльных клеймят буквою R на ладони.

— А, так вы не висельник, не каторжный! Можете войти, но этот лук и стрелы вы должны отдать мне!

— Сделайте одолжение, возьмите, если желаете.

— Хм, знаете ли, береженого Бог бережет! Нужно всегда быть настороже здесь, в этих лесах; хотя вы смотрите весьма мирным и добрым человеком, несмотря на ваш индейский наряд, тем не менее я знавала столь же приятных и приличных на вид людей, которые на деле оказывались весьма опасными субъектами. Ну, входите и рассказывайте нам о себе. Жейкелль, поди притащи еще дров!

Один из мужчин встал и отправился исполнять приказание великанши, другой остался сидеть у очага, держа между коленами ружье. По приглашению хозяйки, я тоже сел у очага, а она поместилась рядом с мужчиной и вторично просила меня рассказать мою историю; я рассказал ей вкратце все свои приключения с того момента, как покинул Рио.

— Что и говорить, — заметила женщина, когда я кончил, — нам не часто приходится слышать такие истории, как ваша! Это словно из книги вычитано. А скажите, пожалуйста, что это у вас тут на шее висит? — и она указала на мой алмаз в его затейливой оболочке. — Об этом вы ничего не упомянули в вашем рассказе!

— Это просто талисман, ладанка с приворотным корешком, — сказал я, — его мне дала одна индейская женщина, как средство против всякого дикого зверя: ни пантера, ни волк, ни медведь никогда не тронут меня, пока я буду носить на шее этот талисман.

— Что ж! — засмеялась женщина. — Если он, действительно, обладает силой отгонять от вас всякого зверя, то я могу сказать, что это неплохо в наших местах: зверей здесь, в лесах, много, а зимой они по целым ночам вокруг дома бродят, но я не верю никаким талисманам, никакому колдовству. Во всяком случае, если от этого нет пользы, то нет и вреда! Носите его с Богом!..

— А не можете ли вы мне сказать, далеко ли отсюда до Джемстоуна?

— Что? Уж вы собрались в Джемстоун? Вы, как видно, думаете поспеть туда сегодня к вечеру?

— Не совсем так, добрая женщина, — сказал я, — я должен злоупотребить немного вашей добротой и попросить вас дать мне поесть чего-нибудь, я очень отощал.

— Добрая женщина! — воскликнула негодующим тоном моя собеседница. — Баа! Да как вы смеете называть меня «добрая женщина»! Вы должны называть меня не иначе, как «госпожа»! Слышите?!

— Прошу извинить меня, госпожа, если вы непременно того хотите; так могу я надеяться, что вы дадите мне поесть?

— Да, поесть я дам! Джемс, поди, принеси хлеба и соленой свинины и накорми его, пока я пригоню коров из леса.

После этого госпожа, как я впредь буду называть ее, поставила в угол свое ружье и вышла за дверь. В ее отсутствие я вступил в разговор с человеком, которого она называла Джемсом, так как другой его товарищ как ушел, так и не возвращался. На мой вопрос, далеко ли отсюда до Джемстоуна, он сказал, что, право, не может мне этого сказать, что его сюда выслали как арестанта и продали в неволю на десять лет покойному мужу госпожи.

Муж ее умер два года тому назад; он имел небольшое судно, на котором он отправлялся в Джемстоун морем, и на этом самом судне, он, т. е. Джемс, был привезен сюда покойным господином. По его расчетам, расстояние морем до Джемстоуна было около полутораста миль, сухим же путем — вдвое ближе; но дороги он туда не знает, да и вообще настоящей дороги туда, насколько ему известно, отсюда вовсе нет: эта плантация лежит совсем особняком, в стороне от всех остальных плантаций, в лесной глуши. До ближайшей плантации никак не меньше двадцати миль, и дороги туда отсюда тоже нет; здесь никто не ходит и не ездит иначе, как только водой.

— Но скажите, разве поселенцы не находятся теперь в войне с соседними индейцами?

— Да, и уже года три или четыре; индейцы причинили очень много вреда плантациям и перебили очень много народа, но и поселенцы жестоко отомстили им!

— Каким же образом могло случиться, что эта плантация, расположенная так далеко от других, так одиноко лежащая среди леса, не подвергалась разгрому?

— Это случилось потому, что муж госпожи был другом местным индейцам; как говорят, он привозил им целые грузы оружия, снарядов и пороху из Джемстоуна на своем судне, несмотря на строжайший запрет со стороны правительства. Но если он водил с индейцами дружбу, то госпожа этим не может похвастать. Она поссорилась с их главнейшим вождем, и я не буду удивлен, если не сегодня-завтра на нас нападут индейцы и всех нас лишат наших скальпов.

— Ну, а что говорит на это госпожа?

— О, ей решительно все равно, она и ухом не ведет; она одна выйдет хоть против сотни индейцев или белых. Я никогда еще не видывал такого человека; она ни Бога, ни черта не боится!

— А кто тот, другой мужчина, что раньше был здесь?

— О, он то же, что и я! Нас раньше было трое, но один потонул, упав за борт шлюпа!

— Да, да, но какими судьбами я теперь доберусь до Джемстоуна?

— Этого я вам никак сказать не могу; но думается, что вы никогда туда не доберетесь, если только госпожа того не пожелает!

— Не будет же она меня удерживать силой!

— Вы думаете, не будет? Вы ее не знаете… Да она целую армию остановит! — сказал мой собеседник. — Я не думаю, что она вас отпустит; я знаю, ей нужен еще работник!

— Что? Вы думаете, что она заставит меня работать на себя?

— Видите ли, согласно законам на поселениях, она имеет право задержать вас. Каждого человека, которого застанут бродящим около поселений, и который не сумеет дать удовлетворительных объяснений относительно своей личности и общественного положения, можно задержать на плантации до тех пор, пока не получатся о нем требуемые сведения; возможно, что он беглый каторжник или беглый работник, что здесь почти одно и то же. А она всегда может сказать, что ваши объяснения кажутся ей неудовлетворительными. А если вы не станете работать, то она не станет вас кормить; так поневоле придется вам покориться, как видите.

— Хорошо, мы еще посмотрим, способна ли она на это.

— Способна ли она, т. е. хватит ли у нее силы вас заставить что-нибудь сделать? Да она вас одной рукой, как котенка, за шиворот подымет. Решимости и строгости у нее не меньше, чем силы. Я предпочел бы иметь дело с тремя мужчинами, чем с одной этой бабой, вот что! И это правда!

— Что такое правда, Джемс? — крикнула госпожа, входя в двор. — Ну-ка, послушаем твою правду; это будет нечто новенькое, правда из твоих уст.

— Я говорил, что был сослан сюда за то, что нашел бумажник, вот и все!

— Да, ты только не сказал, где его нашел, этот бумажник! На дне кармана одного джентльмена, если вам угодно знать, вот где! Как видишь, ты можешь говорить всего только одну половину твоей правды! — злобно добавила она.

Желая убедиться, насколько правильны предположения Джемса, я обратился к ней со словами:

— У меня в Джемстоуне есть добрые друзья; и если я буду там, то буду иметь и денег, и всего, что мне понадобится, сколько угодно.

— Превосходно, — отозвалась она, — весьма возможно, что это так. Но я боюсь, что почта туда сегодня не идет. Мне кажется, что после всех ваших скитаний и мытарств вы должны быть рады-радешеньки отдохнуть немного и посидеть спокойно здесь, а потому мы с вами поговорим о Джемстоуне как-нибудь будущей весной.

— Право, госпожа, я надеюсь, вы не станете удерживать меня здесь. Я могу щедро уплатить вам за все, за все причиненные вам хлопоты и беспокойства тотчас по прибытии моем в Джемстоун, могу вас в том уверить.

— Уплатить мне! Да разве мне нужны ваши деньги? Здесь нет лавок с ситцами и лентами, коленкором и кисеей, а если бы и были, так я не франтиха какая-нибудь! На что мне деньги? У меня нет детей, кому оставлять, нет мужа, который бы мог тратить их на меня. У меня целые мешки долларов, молодой человек, целые мешки, знайте это; мой супруг накопил их, а они мне так же нужны, как и ему теперь!

— Я весьма рад, госпожа, что вы так богаты, и вам не нужны ваши деньги; но если вы не хотите денег, то я-то очень хочу вернуться к моим друзьям, которые считают меня умершим и оплакивают меня!

— Превосходно, если они оплакивали вас, то значит, теперь их горе утихло, а потому ваше дальнейшее отсутствие не может огорчить их. Во всяком случае, я могу прямо вам сказать, что вы никуда отсюда не уйдете, так уж лучше примиритесь сразу с этой мыслью, и вам от этого будет нисколько не хуже!

Все это было сказано таким решительным, не допускающим возражений тоном, что я счел за лучшее не распространяться более на эту тему, мысленно решив сбежать отсюда при первой возможности, как сбежал от индейцев, если она будет продолжать удерживать меня силой. Однако я понимал, что бежать, не имея при себе огнестрельного оружия и достаточного количества патронов, безумие, а добыть все это я не мог, пока не приобрету полного ее доверия, а потому я счел нужным ответить ей так:

— Ну, раз вы решили не отпускать меня до будущей весны, то мне остается только покориться и ждать вашего доброго желания доставить мне возможность добраться до Джемстоуна, а пока позвольте мне быть вам полезным, чем могу: я не хочу даром есть хлеб.

— Вы, как вижу, очень разумный и рассудительный молодой человек, — сказала она, — и теперь я вам дам рубашку, которую вы можете надеть!

С этими словами, она прошла в заднюю комнату, которая была ее спальней; весь дом состоял из двух комнат и просторных пристроек и навесов. Когда она выходила, я не мог не удивиться этой женщине, столь непохожей на всех других женщин. Приглядевшись поближе, я убедился, что она ростом выше шести футов; в плечах она была очень широка, а мощная, широкая грудь ее была почти совершенно лишена грудей; сильные мускулистые руки ее походили на руки мужчины, здорового работника или гребца; словом, это был крупный, здоровый мужчина в женском платье, — и я невольно усомнился в ее поле. Черты ее лица не были безобразны, а даже довольно правильны, но они были слишком крупны даже для ее роста; нос был слишком велик; глаза, темные и большие, были скрыты под чересчур густыми, широкими бровями; рот довольно красивой формы, с двойным рядом ровных белых зубов был бы красив, но это был рот людоеда, а не женщины. Походка у нее была твердая, решительная и властная; каждое движение дышало энергией и смелостью и проявляло большую, мускульную силу, а из разговора, приведенного мной, было несомненно ясно, что и склад ума ее был совершенно мужской. Это, в сущности, было красивое чудовище.

Через минуту она вернулась и подала мне хорошую клетчатую рубашку и пару парусиновых панталон.

— У меня этого добра еще много для тех, кто мне нравится, — проговорила небрежно великанша. — Когда вы все это оденете, выходите ко мне на крыльцо; я покажу вам плантацию!

Минуты через две я присоединился к ней, и она повела меня кругом по табачным полям, затем по полям маиса, указывая на все особенности, объясняя и рассказывая все, относящееся к ее хозяйству. Она показала мне также своих коров, свиней и свою домашнюю птицу, а я, желая понравиться, о всем расспрашивал ее, делая вид, что всем интересуюсь. Это, по-видимому, было ей весьма приятно, и раз или два она улыбнулась. Но что это была за улыбка!.. Пробродив часа полтора, мы вернулись в дом и застали обоих работников за делом: один из них шелушил кукурузу на кухне, другой развешивал для сушки табак под табачным навесом. Я стал расспрашивать ее о табаке: сколько тюков или папуш она собирает ежегодно, куда сбывает и т. п.

— Вероятно, доставка отсюда в Джемстоун чрезвычайно затруднительна? — заметил я.

— Да, действительно, если бы я вздумала отправлять свой табак сухим путем, то, вероятно, он никогда не дошел бы до Джемстоуна. Но у меня там на реке есть небольшой шлюп, на котором товар доставляется к месту.

— А в какое время вы производите сбор табака и затем отправляете его для продажи? — спросил я.

— О, теперь уже это время близко: ведь все, что вы видите здесь под сушильными навесами, сбор нынешнего года; недельки через три-четыре все будет убрано, и тогда мы приступаем к упаковке. А месяца через два шлюп увезет весь наш табак в Джемстоун!

— Но разве не дорого содержать шлюп специально для этой цели и людей, которые бы содержали его в порядке и управляли им? — спросил я, желая услышать ее ответ.

— Мой шлюп стоит на якоре, и на нем нет ни души, — сказала она, — это совершенно лишнее, так как никто никогда не заходит в эту реку. Я думаю, один только капитан Смит, который создал эту заимку, однажды случайно зашел в нее. Милях в двадцати отсюда есть другая такая же речонка, куда по временам заглядывают буканьеры, т. е. пираты, как мне говорили, да я и сама это знаю; мой покойный супруг имел с ними дела, что едва ли пошло на пользу его душе; в нашу же речонку никто никогда не заглядывает!

— Так, значит, ваши слуги отводят шлюп в Джемстоун и приводят его обратно сюда?

— Да, я обыкновенно одного оставляю здесь, а двоих беру с собой!

— Но, ведь, у вас их всего двое!

— Нет, перед тем, как вы сюда пришли, умер один, но теперь у меня опять трое! — и она улыбнулась, взглянув на меня.

Я не стал более говорить с ней об этом, и она позвала Жейкелля, который был занят развешиванием табака, и приказала ему зарезать двух цыплят и принести их на кухню. Затем мы с ней прошли в дом. Хозяйка сказала мне:

— Без сомнения, вы устали от всех ваших странствований по лесу; вы выглядите утомленным, пойдите и засните на одной из их кроватей; а к ночи вам будет своя кровать!

Я поблагодарил ее и действительно был очень рад прилечь, так как чувствовал себя совершенно разбитым после бессонной ночи и громадного перехода, совершенного мной накануне. Я лег и сразу заснул, как убитый, и не просыпался до тех пор, пока она не позвала меня обедать. Я тотчас же вскочил и пошел к столу; обедали мы за столом только двое, она да я, а оба работника ели где-то особо. Ела она сообразно своим размерам, т. е. иначе говоря, весьма жадно и весьма много. После обеда она оставила меня одного и отправилась по своим хозяйственным делам вместе с обоими работниками, я же, оставшись один, долгое время обдумывал все, что со мной случилось. Я понял, что нахожусь всецело в ее власти, и что только добившись ее расположения, могу надеяться выбраться отсюда как-нибудь; согласно этому, я стал действовать,

К ночи мне была приготовлена удобная и опрятная постель в тех просторных сенях, где спали ссыльные. Постель являлась для меня теперь роскошью, которой я давно не испытывал; в продолжение нескольких дней я держался спокойно и казался, по-видимому, довольным своей судьбой. Моя госпожа не обременяла меня тяжелой работой, а, главным образом, давала мне различные пустяшные поручения или брала меня с собой на поля или по хозяйству. Во всяком случае, она относилась ко мне совершенно иначе, чем к своим ссыльным слугам; в сущности, она скорее обращалась со мной, как с гостем или со знакомым, а не как со слугой, и если бы я не мечтал о скорейшем возвращении в Англию, то мне не на что было бы жаловаться.

Однажды проходя мимо навеса, под которым развешивался табак, я услышал свое имя, упоминаемое в разговоре двух наших ссыльных; я остановился и услышал следующее:

— Будь уверен, она только этого и добивается, Жейкелль; и хочет он или не хочет, а придется ему быть нашим господином!

— Что ж, меня это ничуть не удивляет; я и сам вижу, как она прямо-таки ухаживает за ним.

— Ну, конечно! Только что все у нее жестокое, даже и любовь; уж она иначе не может; и он это почувствует, если ее любовь не придется ему по вкусу!

— Да… Не завидую я ему! Что касается меня, то я скорее соглашусь прослужить еще другие десять лет у нее же, лишь бы только она не влюбилась в меня!

— А я тебе скажу, что если бы мне предоставили выбор стать ее супругом или же быть повешенным, я предпочел бы веревку!

— Право, мне от души жаль его! Он — славный юноша, откровенный, бесхитростный, ласковый и на беду красивый; я уверен, что он даже и не подозревает своего положения, бедняга!

Действительно, я ничего подобного не подозревал! «Милосердный Боже, — подумал я, — неужели это возможно?!» И когда я после того стал припоминать ее отношение ко мне, и наши разговоры, когда мы оставались наедине, я вдруг увидел, что ссыльные не только были правы в своих предположениях, но что я, с своей стороны, желая приобрести ее расположение, сам способствовал тому, что случилось.

Еще в этот самый день, за обедом, она сказала мне:

— Я вышла замуж очень рано, мне было всего четырнадцать лет тогда; с мужем я прожила девять лет, и теперь уже два года, как вдовею…

— Вы еще молодая женщина, — сказал я ей, — и вам следует подумать о новом супруге.

Она, по-видимому, осталась довольна моим замечанием и продолжала:

— Если я когда-нибудь выйду опять замуж, то уж во всяком случае не за человека, который был клеймен; нет, нет! Мой супруг должен раскрыть обе ладони и показать их хоть целому свету!

— Вы, конечно, правы, желая назвать своим мужем человека вполне порядочного; я тоже на вашем месте не унизил бы себя браком с ссыльнокаторжным! — сказал я.

И теперь, когда я припоминал весь этот разговор и многие другие, ему подобные, я начинал думать, что наши ссыльные были правы, и я глубоко возмущался своей глупой слепотой и непредусмотрительностью.

«Во всяком случае, — подумал я после долгого и мучительного обсуждения этого вопроса, — если она хочет выйти за меня замуж, то ей придется ехать в Джемстоун для этого: ведь где же она иначе возьмет священника. А если я только попаду в Джемстоун, то уже сумею сбежать и отделаться от этого брака. Тем не менее я чувствовал, что попал в большую беду. В этой женщине было что-то наводящее страх и ужас, и я предвидел, что ее мщение должно было быть ужасно. Старая индианка, моя супруга, несомненно была отвратительная фурия, но эта „госпожа“ была во сто крат хуже, опаснее и страшнее ее. Боже мой, — подумал я, — что за странная моя судьба; постоянно мне приходится поневоле брать себе в жены женщин, которые мне ненавистны, а с той единственной, которую я хотел бы назвать своей женой, меня постоянно разлучают!»

Долго, долго обдумывал я этот вопрос и, наконец, решил не изменять своего поведения по отношению к ней, а в случае, если сама «госпожа» вздумает поднять его, поставив ребром, я просто сбегу в лес, не побоявшись диких зверей и индейцев.

Когда я вернулся в дом, то застал ее одну.

— Александр, — обратилась она ко мне (она уже на первых порах спросила о моем имени и потом всегда звала меня по имени), говорят, что вдовы ухаживают за мужчинами и имеют на то привилегию! Правда это? (Я побледнел, и сердце во мне упало: я никак не думал, что она так скоро приступит к этому вопросу). Так или нет, я, во всяком случае, понимаю, что женщина в моем положении не может ожидать, чтобы молодой человек в вашем положении первый отважился на что-нибудь серьезное, не будучи к тому поощряем. И вот, Александр, я давно угадала ваши чувства и желания и могу сказать, что и мои вполне солидарны с вашими, так что вам остается только высказать их и получить то, что вы желаете!

Я положительно онемел от ужаса и отчаяния и не знал, что ответить.

— Отчего вы ничего не отвечаете мне, Александр? Или вы считаете меня слишком смелой?

— Нет, — пролепетал я растерянно, — вы очень добры, но это так неожиданно, так непредвиденно… что я совершенно ошеломлен! Мне хотелось бы посоветоваться с друзьями! — добавил я.

— Посоветоваться с друзьями? — повторила она, гневно хмуря брови. — С кем вам еще там советоваться? Пустяки! Кто у вас там есть советчик такой? Надеюсь, Александр, — добавила она, стиснув свои огромные белые зубы, — что вы не шутите со мной!

— Могу вас уверить, что я никогда не посмел бы шутить с вами, госпожа, — поспешил я успокоить ее. — Я вам весьма благодарен за высказанное мне вами предпочтение!

— Я думаю, — надменно уронила она, — итак, я жду теперь вашего ответа, Александр!

— Вы сами понимаете, — проговорил я, — мне нужно это обсудить, и если вы позволите, то мы вернемся к этому вопросу завтра утром. Тогда я вам чистосердечно изложу свое положение, и если вы после этого не откажетесь от вашего предложения, то я буду счастлив стать вашим мужем, как только мы с вами отправимся в Джемстоун, чтобы обвенчаться!

— Если вы хотите дать мне понять, Александр, что у вас в Англии есть уже жена, то это не имеет здесь никакого значения; все, кто здесь живет, освобождаются от всяких уз, заключенных в Англии или какой-либо другой части света. Что касается поездки в Джемстоун, то в этом нет никакой надобности; если бы живущие на заимках или поселениях стали дожидаться для совершения брака священников, то они, вероятно, никогда не дождались бы возможности вступить в брак. Здесь это делается гораздо проще: мы просто-напросто напишем брачное условие на бумаге, подпишем его и дадим его засвидетельствовать; этого вполне достаточно. Но так как я вижу, что вы смущены, то я согласна подождать вашего ответа до завтра!

С этими словами «госпожа» поднялась со своего места и прошла в свою комнату, захлопнув за собою дверь несколько более выразительно, чем бы я этого желал в данном моем нервном состоянии.

Как только она ушла, я вышел на открытый воздух, чтобы немного успокоиться, собраться с мыслями и решить, что мне делать. Жениться на ней, об этом я не думал, конечно, ни минуты. Но как избежать этой женитьбы? Вот в чем заключался главный вопрос. Ее предложение, в сущности, походило на нападение разбойника на большой дороге, который, схватив вас за горло, говорит: «Кошелек или жизнь!» В данном случае эта женщина ставила мне точно такой же вопрос: «брак со мной или жизнь!» Оставалось только одно — бежать еще сегодня ночью и скрыться в лесу; так я и решил сделать.

Я не возвращался в дом до тех пор, пока не стемнело. «Госпожа» не выходила из своей комнаты, а слуги оба сидели у очага. Я присел к ним, но почти не говорил или, если говорил, то только шепотом, причем сказал, что их «госпожа» нездорова, и что лучше нам всем трем уйти и лечь спать, а не разговаривать тут у самых ее дверей. Они воззрились на меня с недоумением, до того невероятной показалась им мысль, что их «госпожа» может быть нездорова. Однако встали и ушли в пристройку, где и улеглись на своих постелях; я сделал то же, но только не раздеваясь. Затем я, не спуская глаз, стал следить за щелью в дверях ее комнаты, дожидаясь, когда там потухнет огонь. Через каких-нибудь полчаса едва заметная струйка света, исходившая из щели в дверях комнаты «госпожи», наконец, исчезла; судя по этому я решил, что она легла спать. Я прождал еще два часа, не смея шелохнуться; оба ссыльных, наработавшись до устали за день, громко храпели и спали, как убитые. Их громкий храп покрывал легкие звуки, какие я случайно мог произвести, двигаясь по сеням и пристройке. Прежде всего я прошел в кладовую и забрал там, сколько мог, вяленого мяса, затем снял одно ружье и патронташ с патронами; накинув последний на плечо и взяв в руку ружье, я осторожно прокрался к выходной двери. Здесь было главное затруднение; стоило мне выйти за дверь и отбежать хотя бы всего только пять шагов, и я был бы спасен. Тяжелый деревянный засов я снял без малейшего шума; теперь оставались только одни железные болты и задвижка; болты я тоже снял и, наложив пальцы на , задвижку, осторожно стал отодвигать и ее, как вдруг чьи-то сильные цепкие руки схватили меня за горло, и прежде чем я успел сообразить, в чем дело, та же невидимая сила бросила меня на пол с такой силой, что я на время совершенно потерял сознание. Когда я пришел в себя, то почувствовал страшную тяжесть, давившую мне грудь и мешавшую мне дышать; раскрыв глаза, я увидел, что «госпожа» сидит на мне и отдает какие-то приказания ссыльным; один из них успел уже зажечь лампу, и потому я мог теперь видеть, что происходило вокруг.

— Бога ради, сойдите с меня: я задыхаюсь! — взмолился я угасающим голосом.

— Да, да, сойду, но только не сейчас, — отозвалась «госпожа». — Ну-ка, Джемс, подай их мне сюда!

Джемс подал ей какие-то железные цепи, и «госпожа», обернувшись назад, ловко и проворно надела мне ножные кандалы. Кандалы эти замыкались какой-то пружиной, и раскрыть их можно было не иначе, как с помощью особого ключа. Когда это было сделано, она, наконец, поднялась, и я мог свободно вздохнуть. Тогда она обратилась к обоим ссыльным:

— Идите вы оба под табачный навес и оставайтесь там до тех пор, пока я не позову вас. Если я вас увижу хоть на аршин ближе к нам, то заживо сдеру с вас кожу!

Ссыльные почти бегом удалились из пристройки; когда они были уже далеко, «госпожа» обратилась ко мне:

— Так вы хотели бежать, сударь? Не так ли? Вы желали избежать брака со мной, и вот вы теперь навлекли на себя иную участь, о какой даже не думали!

— Я полагал, что бежать было самое разумное, что я мог сделать! — проговорил я. — Раз уже я должен сказать вам все, то говорю вам, что я давно помолвлен с одной молодой особой, и даже для вас я не мог решиться изменить данному ей слову. Я хотел сказать вам об этом завтра утром, но затем подумал, что это могло быть вам неприятно, и потому решил уйти, не дав вам никакого ответа.

— Прекрасно, сударь; я предлагала вам стать вашей женой, что сделало бы вас моим господином и повелителем. Но вы отказались от этого, и теперь я делаю вас своим рабом. Слышите? Я предоставляю вам выбор — или вы станете моим мужем, или останетесь в цепях и будете работать, как невольник. Во всякое время, когда вы передумаете и захотите принять мое предложение, я верну вам свободу и я как жена буду вам послушна!

— Это вы только говорите, — сказал я, — но допустим, что я вас чем-либо рассержу или прогневаю, вы поступите со мной точно так же, как сейчас, Но от этих цепей я еще, быть может, смогу когда-нибудь избавиться, а раз женившись на вас, навсегда должен буду остаться вашим рабом.

— Вскоре, вы, вероятно, перемените ваше мнение на этот счет! — сказала она. — А пока вы можете выйти на двор и прохладиться.

И повернувшись, она ушла в свою комнату.

Я поднялся с пола и решил, по ее совету, выйти на улицу и прохладиться, но когда встал на ноги, то почувствовал, что другой конец цепи, очень тяжелый, достигавший длины приблизительно двух ярдов, был прикован к большому чугунному ядру, весом около пуда, так что я не мог идти иначе, как неся это ядро в руках. Итак, подняв с пола это ядро, я вышел из дома. Теперь я уже не боялся этой женщины, я был чересчур взбешен, чтобы бояться чего бы то ни было. Несколько успокоившись, я стал обсуждать свое положение и пришел к заключению, что оно безвыходно… Прошло уже более двадцати месяцев со времени моего отплытия из Ливерпуля, и мне начинало казаться, что надежда когда-либо свидеться с той, которую я так любил, становилась теперь совершенно неосуществимой.

Я мог провести долгие годы в цепях или умереть от истязаний и бесчеловечного обращения; я прекрасно сознавал, на что должен был рассчитывать от этой женщины. Тем не менее я решил бесповоротно не уступать ей. Я усердно помолился Богу, чтобы Он поддержал меня в эти трудные для меня минуты испытания, и почувствовал себя как бы примирительным. Всю ночь я не возвращался в дом и следил за восходом солнца, когда оно стало появляться на горизонте. Оба ссыльных вышли и отправились на работу; проходя мимо меня, они окинули меня сочувственным взглядом, пожали плечами, но не посмели заговорить со мной.

Вскоре вышла и «госпожа». Она начала с того, что принялась издеваться надо мной, но я не возражал ей ни словом, не раскрывал рта и не издал ни единого звука. Тогда она попробовала заговорить со мной ласково, примирительно, но я упорно оставался нем. Наконец, она пришла в бешенство, принялась бить, колотить меня, свирепствуя, как разъяренная тигрица, до тех пор, пока я не упал в изнеможении на землю. Тогда она наступила своей тяжелой ногой мне на шею и, победоносно озираясь кругом, с минуту молчала, затем принялась осыпать меня самыми возмутительными словами; и вдруг, без всякого перехода, упала на колени и стала целовать мои руки и просить прощения, называя меня самыми нежными именами, уверяя меня в своей безграничной любви, умоляя меня согласиться исполнить ее желание. Никогда еще не видывал свет такой влюбленной тигрицы, как эта страшная, невероятная женщина.

— Знайте, что пока я буду в кандалах, я никогда не дам вам никакого ответа ни на какие ваши просьбы; в этом я клянусь вам! — сказал я.

Тогда она поднялась с колен и молча ушла в свою комнату.

Трудно описать, что я испытал за шесть недель от этой ужасной женщины. Все эти шесть недель я ходил в кандалах, как преступник, и все время она то молила и ласкала меня, то била и истязала до потери сознания. Я не знал ни минуты покоя; жизнь начинала становиться мне в тягость, и я нередко молил ее положить конец моим страданиям, лишить меня жизни. Но на меня также находили минуты безумного бешенства, и тогда я проклинал ее, плевал на нее, всеми средствами выражал ей, как она ненавистна мне, как глубоко я презираю ее, или же я упорно молчал по целым дням, — и это всего более злило и раздражало ее. Она терпеливо сносила мои упреки, брань, оскорбления, все, что угодно, пока я выражал все это в словах, пока она могла слышать мой голос, но когда я молчал, то ею весьма скоро овладевало бешенство, она готова была убить и меня, и себя.

Шла седьмая неделя моего кандального существования; я измучился и истомился в конец; я лежал под табачным навесом.

На рассвете, едва только забрезжило, я заметил между деревьями, росшими на расстоянии приблизительно трехсот шагов от дома, двух индейцев в их военном вооружении и военной татуировке, что являлось знаком их недружелюбных намерений. Я не шевелился и всячески старался, чтобы они не могли заметить меня, и продолжал наблюдать за ними. Наши ссыльные не раз говорили мне, что индейцы непременно нападут на нас, что они только выжидают удобного момента, желая отомстить за оскорбление, нанесенное «госпожой» одному из их главнейших вождей, с которым покойный супруг ее водил дружбу. И когда Джемс рассказал мне, в чем заключалась обида, то и я не стал долее сомневаться в том, что индейцы при первой же возможности жестоко отомстить ей. Ни разу до этого момента я не видел индейцев, бродивших по соседству; «госпожа», которой я во время наших прежних дружеских бесед не раз упоминал об индейцах и их мстительных чувствах, всегда только смеялась при мысли, что они могут атаковать ее жилище. «Пусть приходят, если им нравится, — говорила она, — я их встречу, как подобает!»

У нее все было готово к отражению нападения: наверху под самой крышей у нее были понаделаны бойницы, до поры до времени заткнутые сухим мхом. Из этих бойниц можно было стрелять по нападающим до тех пор, пока они не подойдут на расстояние всего каких-нибудь четырех шагов до дома; кроме того, были еще другие бойницы внизу из которых можно было стрелять чуть не в упор. Окно и дверь дома были совершенно неприступны, и если допустить, что мы все запремся в доме и будем стрелять, то не подлежало сомнению, что мы могли оказать очень упорное и весьма производительное сопротивление.

Что индейцы в данном случае производили рекогносцировку, было несомненно. Спустя некоторое время, за которое я успел насчитать шесть человек краснокожих, появлявшихся с разных сторон, все они незаметно и бесследно скрылись в чаще леса и больше не показывались. В этот момент ко мне подошла наша дворовая собака, и, вероятно, увидав ее, индейцы поспешили удалиться, опасаясь, чтобы она не выдала их присутствия. Я дождался, когда ссыльные поели и вышли на работу, и тогда вошел в дом. Хозяйка возилась с чем-то у очага.

Я сообщил ей о своих наблюдениях.

Неустрашимая женщина только пожала плечами.

— Пускай приходят, я сумею встретить их!

Я не стал больше разговаривать с нею, молча взял в руки свое чугунное ядро и вышел за дверь. Весь день я провел на дворе и потому не знал, принимала ли «госпожа» какие-нибудь меры против нападения индейцев или нет, но счел нужным предупредить о предстоящем нападении и обоих ссыльных, посоветовав им не удаляться слишком от жилья. Они расспросили, где я видел индейцев, и я указал им место, после чего они ушли каждый по своим делам. Я был уверен что индейцы явятся сюда непременно в эту ночь, тем более, что луна всходила лишь за три часа до восхода солнца, и так как ночи в это время были очень темные, то ни мало не сомневался, что они атакуют в самом начале ночи. Я заранее решил, что буду делать; ни в коем случае я не стану отстаивать дома, пока буду в кандалах. Если же мне вернут свободу, я решил биться до последней крайности и быть убитым на месте, но не отдаться в руки живым.

Весь день я не отлучался от дома, и, к великому моему удивлению, за весь этот день «госпожа» ни разу не побила меня и не издевалась надо мной. Когда стало темнеть, она позвала ссыльных, но те не явились и не отозвались: тогда она вышла из дома и отправилась разыскивать их, а затем вернулась и спросила меня, не видал ли я их. Я сказал ей, что уже часа два, как я их не видел, и думал, что они заняты чем-нибудь в доме.

— А вы говорили им об индейцах?

— Да, говорил! Я высказал им свое предположение, что индейцы, вероятно, сегодня же ночью нападут на заимку, и потому советовал не отходить далеко от дома!

— Так значит эти негодяи сбежали в лес и оставили нас одних защищаться, как знаем!

— Я не стану защищаться, — сказал я самым решительным тоном, — я останусь, где стою, и буду ждать смерти: я ничего не сделаю, чтобы избежать ее: я жажду ее, как освобождения.

— Идите в дом! — отрывисто приказала она.

— Нет, не пойду!

— Не хотите?! Не пойдете?! — крикнула она и подхватив одной рукой и цепь и чугунный шар, другой рукой обхватила меня за талию и силой втащила меня в дом.

— Ну, что же! — проговорил я. — Это только маленькая отсрочка; все равно они ворвутся сюда в конце концов и убьют меня здесь.

— Подождите, пока они еще придут, — насмешливо уронила «госпожа», — но неужели вы осмеливаетесь сказать мне, что не намерены отстаивать дом?

— Не намерен — и не буду, — сказал я, — если я раб и в кандалах, то зачем мне защищать моих угнетателей?

«Госпожа» ничего на это не ответила, но занялась баррикадой двери и окна; затем она придвинула стол и стулья таким образом к стене, чтобы можно было, встав на них, стрелять через верхние бойницы, откуда она теперь вытащила мох, которым они были заткнуты. После этого она принесла ружья, которых всего было шесть; осмотрела курки и затворы тех, что были заряжены, и зарядила остальные. Когда это было сделано, она принесла запасный порох и пули, чтобы они были тут же под рукою, на столе. Кроме того, она положила тут же топоры на случай рукопашной схватки, и все это делала так же спокойно и не торопясь, как если бы приготовляла обед. После того она озаботилась осмотреть ведра и кадки с водой, желая удостовериться, что работники, согласно ее приказанию, наполнили их водою на случай пожара; когда все было готово для встречи неприятеля, она взяла со стола лампу и унесла ее в заднюю комнату, совершенно не имевшую окон, оставив ту горницу, где находились мы с ней, в полной темноте, чтобы индейцы, заглянув в щели или нижние бойницы, не могли видеть, где мы. Невольно я удивлялся этой женщине, ее смелости и самообладанию.

— Нужно ли еще что-нибудь сделать, Александр? — обратилась она ко мне ласково.

— Где собака? — спросил я вместо ответа.

— Она привязана под табачным навесом, — сказала она.

— В таком случае делать больше нечего; собака даст вам знать об их приближении, они наверное раньше всего займут именно табачный навес, как ближайший аванпост.

— Александр, обещаете мне не бежать, если я освобожу вас?

— Конечно, нет! — возразил я. — Ведь вы возвращаете мне свободу не ради меня, а ради ваших личных расчетов: вам нужна моя помощь, мое содействие для защиты вашего имущества; кроме того, я знаю, что если нам удастся отбить индейцев, то вы снова закуете меня в кандалы.

— Нет, нет! Клянусь вам своею жизнью, я не думала об этом! — запротестовала она. — Я подумала только, что в случае, если мы будем вынуждены покинуть дом, вы не в состоянии будете скрыться от них, будучи в оковах, и я не в состоянии буду спасти вас, хотя бы я дала разрубить себя на части прежде, чем бы они коснулись вас.

— Ответьте мне по совести, — сказал я, — в такое опасное время, как это, считали ли бы вы себя в праве держать в кандалах даже ограбившего вас каторжника? А если нет, то на каком основании поступаете вы так с человеком, которого вы уверяете в своей любви? Посудите сами, пусть это будет делом вашей совести!

Она молчала некоторое время; но вдруг залаяла собака, и она очнулась.

— Право, я думаю, что я безумна! — прошептала она, откинув со лба свои темные густые волосы, затем достала из кармана ключ и отомкнула им мои кандалы.

— Александр! — промолвила она, но я остановил ее.

— Шш! Молчание! — прошептал я, закрыв ей рот рукой; — теперь не время говорить, нас могут услышать… Я слышу, они уже бродят вокруг дома!

Я взобрался на один из стульев и выглянул через одну из верхних бойниц.

На дворе было страшно темно, но индейцы стояли на холме, на фоне довольно светлого неба, и я мог наблюдать за их движениями в то время, как они, по-видимому, выслушивали распоряжения своего вождя; далее я видел, как вооруженные топорами индейцы двинулись к дому. «Госпожа» взобралась на стол одновременно со мной; теперь мы оба, не говоря ни слова, сошли вниз и взяли в руки по заряженному ружью.

— Не стреляйте раньше, чем я выстрелю, — шепнул я.

Она утвердительно кивнула головой в знак согласия.

Индейцы подошли к самой двери, и один из них, постучавшись, попросил по-английски, чтобы его впустили. Но никто ничего не ответил ему, и тогда они принялись рубить дверь своими топорами.

Как только они открыли против нас свои враждебные действия, я хорошенько прицелился в их вождя, продолжавшего все стоять на холме, и выстрелил; вождь упал. Тогда я соскочил со своего стула и схватил другое ружье. «Госпожа» выстрелила вслед за мной и тоже взяла другое ружье; мы оба встали у нижних бойниц. Все это время индейцы не переставали осыпать дверь ударами своих топоров; дверь дрожала и стонала, но не поддавалась; она была вся из двойного дуба, с тяжелыми железными коваными скрепами, и прорубить ее было нелегко.

Прошло некоторое время прежде, чем нам удалось снова выстрелить в кого-нибудь из индейцев; наконец, мне это удалось, и в тот момент, когда его товарищи стали убирать его тело, «госпожа», изловчившись, убила наповал еще одного и ранила другого. Она стреляла метко и уверенно, не хуже любого мужчины. После этого удары топоров в дверь прекратились, и мы поняли, что индейцы отступили. Тогда я прошел в заднюю комнату и загасил там лампу, чтобы индейцы, заглянув в бойницы, не могли увидеть, где мы. Погасив лампу, я вернулся к столу и ощупью зарядил снова разряженные ружья; «госпожа» делала то же самое.

Когда я положил последнее ружье на стол, «госпожа» спросила меня:

— Вы думаете, они опять вернутся?

— Непременно, — ответил я. — Но если вы желаете говорить, нам всего лучше отойти к очагу; там нас не хватит ни один выстрел!

И мы отошли к очагу и сели на золу; здесь было места ровно на двоих; и «госпожа» воспользовалась этим обстоятельством, чтобы обнять меня и, прижавшись ко мне, сказала:

— Дорогой Александр! Если бы у меня были тысячи жизней, я отдала бы их все за вас!

— У каждого из нас только одна жизнь, — сказал я, — и эту я готов отдать на защиту вас; но больше сделать не могу!

— В кого вы стреляли первый раз? — спросила она.

— Я думаю, это был их вождь, так как он стоял на холме и отдавал приказания; я видел, как он упал.

— В таком случае вы можете быть уверены, что они отступят!

— Не думаю; они захотят отомстить, если возможно, за смерть своего вождя, и мы должны рассчитывать на жестокий бой.

— Но что же они могут сделать? Им никогда не удастся пробиться сквозь эту дверь или сквозь эти стены! А когда рассветет, мы будем иметь возможность убивать их десятками.

— Едва ли это будет так; они, всего вернее, постараются выкурить нас отсюда из нашей засады огнем: ветер довольно сильный, и это им на руку, конечно; я подозреваю, что они теперь отступили только для того, чтобы набрать валежнику и с его помощью поджечь нас.

— Ну, а если они, действительно, подожгут дом, что нам тогда делать? Я об этом даже не подумала!

— Мы должны оставаться в доме, насколько возможно дольше, затем вырваться наружу и биться до конца. Но, понятно, все будет зависеть от обстоятельств; положитесь на меня; если я могу, то спасу вас.

— Положиться на вас! — повторила она, и в голосе ее был и восторг, и недоумение.

— Да, — сказал я, — ведь теперь я уже не в цепях, а вы, хотя и обладаете смелостью мужчины, все же не так привычны к войне и военным действиям, как я. Я издавна привык командовать и распоряжаться в боях и сражениях, и опасные минуты, как эта, для меня не новость.

— Вы, действительно, сильный и смелый человек; я даже и не подозревала, какого льва посадила на цепь. Но что ж, я только еще сильнее люблю вас за это и готова слушаться вас! Слышите? Что это?

— Это то, что я вам говорил, — сказал я. — Они обкладывают бревенчатые стены этого дома хворостом и валежником с подветренной стороны[8]. Теперь нам надо постараться пристрелить еще некоторых из них. Перенесите стулья к этой стене, мы должны будем стрелять из верхних бойниц.

Некоторое время мы простояли, не видя ни одного индейца; очевидно, они снова ушли в лес собирать сучья. И, действительно, немного погодя, мы увидели, как они возвращались с громаднейшими ношами из леса; их было по меньшей мере двадцать человек.

— Ну, теперь цельтесь хорошенько, — сказал я.

Мы выстрелили почти одновременно, и трое индейцев упали.

— Спуститесь вниз и дайте мне другое ружье, — сказал я своей госпоже; она передала мне заряженное ружье и, взяв другое себе, снова влезла на стул. После того мы оба еще несколько раз стреляли, иногда удачно, иногда нет. Индейцы еще дважды уходили в лес прежде, чем, наконец, наносили достаточное, по их мнению, количество горючего материала для поджога дома. Навалив его до самой крыши, они закрыли им наши бойницы; тогда мы перешли на другую сторону, где находилась дверь, чтобы посмотреть, нет ли и тут индейцев, но ничего не могли видеть. Мы высматривали так минут пять, когда услышали треск горящих сучьев; удушливый дым начал пробиваться в комнату сквозь щели между бревен в стенах дома. Вскоре ветер, раздувая пламя, разжег костер с такой силой, что длинные, тонкие языки пламени стали всюду врываться во все щели и бойницы, освещая всю комнату ярким, изжелта-красным светом.

— Надо скорее укрыться в камине очага, — заметил я, — не то они сейчас же подстрелят нас! Живее!

— Почему же? — спросила госпожа, исполняя в то же время мое приказание.

— Потому что они теперь могут заглянуть сюда, в нижние бойницы, и так как здесь теперь светло, то сразу увидят нас, пока еще комната не наполнилась дымом, что, вероятно, случится очень скоро.

— Скажите скорее, что мы должны делать дальше: я чувствую, что когда этот дым сгуститься, мы не будем более в состоянии говорить!

Это она сказала после того, как мы с ней простояли минут пять в камине, подняв вверх головы , чтобы свободнее дышать, так как в трубе все-таки была тяга.

— Быть может, действительно, лучше сказать все это теперь же, — согласился я. — Ветер сейчас несколько относит в сторону дым, но когда разгорится крыша, тогда нахлынет сюда наибольшее количество дыма. Сейчас огонь сильно пылает с наветренной стороны, но мы должны дождаться, когда дом загорится и с надветра, и тогда дыму будет еще больше. Вся наша цель заключается теперь в том, чтобы уловить настоящий момент, когда открыть дверь и выбежать под прикрытием облака густого дыма. Если мы слишком поторопимся, нас увидят и пристрелят или изловят на месте. Если же запоздаем, крыша обрушится на нас и мы будем убиты или сгорим заживо. Вот почему я думаю, нам лучше всего теперь же выйти отсюда и быть наготове у дверей. Наилучшим для нас оружием на случай, если нам силой придется прокладывать себе дорогу, будут топоры. Возьмем каждый по топору, затем проберемся к двери и приложим наши рты к одной из бойниц, чтобы легче было дышать, и в то же время станем понемногу отодвигать засов и болты на двери, чтобы в любой момент ее можно было свободно распахнуть. Согласны ли вы с моим планом?

— Да, вы правы. Все же вы мужчина, а я женщина.

Мы выбрались из камина и, ощупью найдя лежавшие на столе топоры, взяли их и бегом направились к двери, где приложили свои рты к нижним бойницам, по соседству с дверью. Таким образом мы имели возможность свободно дышать, так как дым проходил верхом, а не стлался так низко по земле. Выглядывая через бойницу, я увидел, что густой дым заволакивал все кругом и повсюду густыми клубами стлался по земле, кроме только одной наветренной стороны и то всего на расстоянии каких-нибудь шести шагов. Стоило нам только пробежать эти шесть шагов, и дым совершенно скроет нас от посторонних глаз. Я осторожно снял болты и, отодвинув засовы, держался за скобку, чтобы в нужный момент разом распахнуть дверь. Еще минуту, и дом, и крыша запылали со всех сторон. Дотронувшись до плеча госпожи, я взял ее за руку и выжидал минуты, — и вот, когда жар и духота стали уже почти совсем невыносимы, внезапный порыв ветра прибил громадное облако дыма к самым дверям, так что все разом потемнело; я распахнул дверь и, волоча за собой госпожу, выбежал вместе с ней, окутанный густым облаком дыма, совершенно скрывшим нас от врагов. Рука об руку мы продолжали бежать все время в густом дыму, пока не отбежали по меньшей мере шагов на сто от горевшего строения, и индейцы не только не заметили нас, но даже не имели представления о том, что мы бежали, и полагали, что мы все еще находимся в доме. По мере того как мы удалялись, дым становился менее едок и густ, и тогда я сказал своей спутнице, чтобы она бежала, что есть силы, так как с минуты на минуту индейцы заметят, что дверь дома стоит настежь, и тогда устроят за нами погоню. Так и вышло: мы не успели еще добежать до леса, как услышали пронзительный возглас, возвестивший нам, что бегство наше обнаружено, и за нами гонятся. Когда мы добежали до леса, я обернулся назад и увидел человек сорок, если не пятьдесят индейцев, на полном бегу, причем передние были всего на расстоянии каких-нибудь двухсот шагов позади нас.

— Ну, теперь, госпожа, надо бежать, куда глаза глядят, и держаться за руки больше нельзя: бежать придется лесом. Вперед! Нам нельзя терять ни минуты!

С этими словами я выдернул у нее свою руку и пустился бежать. Она бежала за мной, стараясь поспевать, и, очевидно, более опасаясь моего бегства от нее, чем думая о своем бегстве от индейцев. Пробежав шагов сто по густой лесной чаще, я круто свернул вправо и пустился бежать, что было мочи, в этом новом направлении, надеясь таким путем обмануть индейцев и, кроме того, еще и потому, что мне легче было бежать там, где лес был не так густ. Госпожа следовала за мной по пятам; она наверное окликнула бы меня, но не смела этого сделать из боязни, что ее могут услышать индейцы, которых она таким образом наведет на мой след; кроме того, у нее уже не хватало дыхания. Я, оказывается, был легче на ноги, чем она; ее, быть может, стесняло женское платье, или она вообще была менее привычна к бегу, чем я, но я слышал, как она с трудом дышала, стараясь не отставать от меня. Я легко мог бы оставить ее позади и совсем уйти, но опасался, что она станет звать меня, и нарочно несколько замедлял шаг, чтобы позволить ей следовать за мной на расстоянии приблизительно десяти-пятнадцати шагов.

Когда мы пробежали таким образом мили три, я был уверен, что она не в состоянии долее следовать за мной. Она не могла выговорить ни одного слова и вся задыхалась, а я бежал, не оглядываясь, так что она не могла сделать мне знака. Я продолжал бежать несколько менее быстро еще с милю, чтобы дать ей возможность потерять меня из виду и самому несколько передохнуть, прежде чем пуститься наутек от нее по-настоящему. Индейцев давно уже не было слышно, и я был вполне уверен, что они не напали на наш след, и потому я знал, что даже если бы она стала кричать теперь, индейцы не могли ее услышать; и я стал постепенно ускорять свой бег, с каждой минутой увеличивая расстояние, пока ее порывистое дыхание не стало больше доноситься до меня. Тогда я пустился бежать вовсю и спустя несколько услыхал за собой ее голос, звавший меня по имени. «Да», — подумал я про себя, — «да, теперь ты меня молишь и зовешь, но я не забыл твоих кандалов»!

Пробежав еще некоторое расстояние, я на минуту остановился, чтобы перевести дух, но ждал недолго; я боялся, что госпожа успеет отдышаться и нагонит меня, и потому снова пустился бежать. Мысль о пытках, каким меня подвергли бы индейцы, или о заключении в плену у госпожи придавала мне невероятную силу и выносливость, какой я даже не подозревал в себе. До рассвета я, по моему расчету, пробежал по меньшей мере, миль двадцать, если не больше, и, наконец, почувствовал себя усталым и, совершенно выбившись из сил, должен был остановиться.

ГЛАВА XX

Индейцы. — Вилав. — Старый знакомый. — Португальцы с шебеки. — Среди пиратов. — Капитан Топлифт. — Нежданная встреча. — Достойный сын. — Опасность. — В зареве пожара. — Бой. — На королевском корвете. — Допрос.

Обливаясь потом и едва имея силы волочить ногу за ногу, перед самым рассветом я, наконец, кинулся на траву и выронил из рук топор, который все это время, сам того не замечая, нес с собой. Более получаса я пролежал так без движения, мучимый жаждой, но не будучи в состоянии двинуться. Наконец, я несколько оправился, и так как прекрасно знал, что индейцы, наверное, разобьются на мелкие отряды в три-четыре человека и обыщут весь лес во всех направлениях и что, как только рассветет, они, наверное, нападут где-нибудь на мой след, я поднялся и хотел бежать дальше, но прежде чем пуститься вперед, я огляделся кругом и увидел, что я нахожусь на том самом месте, где я тогда встретился с «Веселым Бродягой», как себя назвал неизвестный моряк, указавший мне путь к заимке госпожи. Обернувшись, я увидел реку и, припомнив, что, по словам незнакомца, индейцы никогда не появлялись у этой реки, решил бежать к ней, так как там я, по крайней мере, мог утолить свою жажду и наесться хотя бы ракушек. Через каких-нибудь полчаса я вышел на опушку леса, в том месте, где до реки оставалось никак не более 400 или 500 шагов; кругом не было ни деревьев, ни кустов на весьма большом расстоянии. Я спустился к самой реке, которая бежала не особенно быстро, и, нагнувшись к воде, стал пить до устали, затем поднялся на ноги и пошел вдоль реки по направлению к устью, мысленно обдумывая, как мне быть и что теперь делать. Добраться до Джемстоуна мне казалось совершенно невозможно иначе, как только морским путем, а здесь я едва ли мог встретить какое-либо другое судно, кроме пиратского. Решиться ли мне воспользоваться для этой цели хотя бы и пиратским судном? Это было, несомненно, единственное средство, и я должен был считать себя счастливым, если найду такое судно, думал я.

Размышляя таким образом, я достиг самого устья реки и, взглянув вперед, в сторону моря, к неописанной моей радости увидел шунер, стоявший на якоре в каких-нибудь трех милях расстояния от берега. Что это было пиратское судно, в этом я почти не сомневался. Но как добраться до него? Шлюпки его были на местах, и, по-видимому, шунер только что вышел из реки и готовился к отплытию, выжидая первого дуновения ветерка, так как в настоящий момент было полнейшее затишье. Течение реки в этом месте было быстрое, и я подумал, что, быть может, с помощью этого течения мне как-нибудь удастся доплыть до судна. Тем не менее я раздумывал и выжидал: может быть, с шунера вышлют шлюпку за чем-нибудь, и тогда я без хлопот воспользуюсь ею. Так я провел на берегу около двух часов, все раздумывая, на что мне решиться, как вдруг, обернувшись, увидел трех индейцев, бежавших прямо на меня. Теперь я уже не стал долее раздумывать, а прямо кинулся в воду; течение подхватило меня и в несколько секунд вынесло далеко в море; прежде чем индейцы успели добежать до берега, меня отнесло по меньшей мере сажень на двести. Я продолжал плыть изо всех сил по направлению к шунеру, и течение было так сильно, что с его помощью я менее чем в полчаса подплыл к самому судну. Ухватившись за канат и вися на нем, я стал громко звать людей. Несколько человек перегнулись за борт, кинули мне спасательный канат и втащили меня наверх.

Прежде всего меня стащили на корму, где я должен был дать требуемые объяснения, и я заявил, что меня преследовали индейцы, от которых мне удалось бежать; спасаясь от них, я вплавь добрался до этого судна.

— Уж не встречались ли мы с вами раньше? — раздался грубоватый голос за моей спиной.

Я обернулся и увидел Веселого Бродягу, с которым когда-то встретился в лесу.

— Да, — сказал я, — я бежал тогда от индейцев, когда мы встретились с вами на охоте, и вы указали мне путь к плантациям.

— Так, так, это верно! — подтвердил мой старый знакомый. — Так эти индейцы, которых мы сейчас отсюда видели на берегу, гнались за вами?

— Да.

И я рассказал ему, как они напали на нашу заимку, сожгли дом, и как мы бежали от них.

— Превосходно! — проговорил мой новый знакомец. — Итак, вы, в довершение ко всему, проплыли три мили от берега до шунера. Прекрасно! Значит ни огонь, ни вода не властны над вами; такого-то человека нам и нужно! А это что у вас тут за балаболка на шее болтается? — спросил он, взяв в руку кожаную ладанку, где находился алмаз.

— Это? — сказал я, и вдруг меня осенила счастливая мысль. — Это моя родильная сорочка; я родился в сорочке и всю жизнь ношу ее на себе, так как этот талисман предохраняет человека от возможности утонуть!

— А, так что же тут удивительного, если вы с таким талисманом проплыли три мили! — засмеялся он.

В народе, особенно среди моряков, существует поверье, что родившийся в сорочке, т. е. с родильной плевой, человек никогда не утонет, особенно, если он будет носить при себе эту сорочку, или плеву. Все моряки суеверны вообще, а потому к моей родильной сорочке отнеслись здесь на шунере с таким же уважением, как индейцы к талисману или приворотному корню, и никто не помышлял даже покуситься на нее.

— Ну, сударь, раз вы столько видели огня и воды и столько времени бежали лесом без оглядки, то, полагаю, теперь будете не прочь увидеть перед собой пару сухарей и стакан доброго грога, а затем растянуться и заснуть. Завтра мы с вами побеседуем обо всем.

Я спустился вниз весьма довольный любезным предложением добродушного Веселого Бродяги и в то время, как подкреплял свои силы закуской и грогом, как вы думаете, кого вдруг увидел перед собой? Двоих португальцев из числа потерпевших вместе со мной крушение на шебеке и вместе со мной высадившихся на берег после того, как нас бросил на произвол судьбы капитан «Транссенданта». Я был очень рад увидеть их. Они рассказали мне, что, натерпевшись всяких мук и нужды, изнемогающие и изголодавшиеся, они, наконец, добрались до этой реки и здесь были приняты на это пиратское судно, где они и оставались с тех пор. Кроме того, они сказали, что очень хотели выбраться отсюда, но им все не представлялось случая. Я просил их не говорить никому, кто я такой, а сказать просто, что я некогда был их товарищем по судну, что мы раньше плавали вместе. Они обещали, а я, чувствуя себя до крайности усталым и разбитым, лег на койку и крепко заснул. Я проснулся только на другое утро и тогда увидел, что мы шли на всех парусах к югу. Выйдя на палубу, я увидел Веселого Бродягу, как он себя именовал; настоящее же или вымышленное его имя, я, право, не знаю, было Топлифт; он сидел на одном из орудий на корме и, увидав меня, подозвал к себе и сказал:

— Ну, что, хорошо вы выспались, приятель?

Я поблагодарил его, затем осведомился, он ли капитан этого судна.

— Да, я, — ответил он, — за неимением лучшего. Я уже тогда, помните, сказал вам, что мы за люди, так что теперь нет надобности еще раз говорить вам об этом. Но вы должны сказать мне, намерены ли стать одним из наших!

— Я хочу быть с вами вполне откровенным, — сказал я. — Меня загнала к вам на судно погоня, как вам известно. Я искал здесь спасения, не зная, в сущности, что это за судно. Теперь скажите откровенно, капитан, согласились ли бы вы, если бы вы могли жить в Англии на берегу, в полном довольстве, среди близких и друзей, тратя сколько угодно и на что угодно, согласились ли бы вы при таких условиях оставаться здесь?

— Нет! Конечно, нет!

— Ну, так видите ли, я именно в таком положении. Раз очутившись в Англии, я — богатый человек. Меня ждут открытые объятия друзей и все радости жизни; поэтому вы понимаете, что я прежде всего хочу вернуться в Англию, а не рисковать ежечасно своей шеей здесь, на пиратском судне!

— Это весьма понятно, — согласился капитан, — но дело в том, что тут надо еще принять кое-что в соображение. Мои люди не захотят иметь на судне человека, который не даст им клятвы верности и единомыслия с ними, а если вы не согласитесь этого сделать, то я не в состоянии буду защитить вас от них, даже если бы я и хотел; они не послушают меня и бросят вас за борт. Мы не возим пассажиров!

— Это так, — согласился я, — и я готов дать им клятву, что никогда, ни при каких обстоятельствах жизни, даже для собственного своего спасения, не выдам их и не выступлю свидетелем не против одного из них. Это я сделал бы, конечно, и без всякой клятвы, из одного чувства благодарности, и пока я буду находиться здесь на судне, я готов нести какие угодно обязанности и делать все, что мне прикажут!

— Ну, а допустим, что нам придется вступить в бой? — спросил капитан.

— Да, в этом есть некоторое затруднение, — согласился я, — во всяком случае, против англичан я биться не стану!

— Ну, а если бы нам пришлось иметь дело с какой-нибудь другой нацией и нас бы начали одолевать, что весьма возможно?

— Что же, в таком случае, если вас одолеют, и мне все равно придется быть повешенным вместе с остальными, то я вправе делать все для спасения вашего судна и своей собственной жизни в то же время. Но ни при каких условиях, слышите ли, я не сделаю ни одного выстрела и не выну из ножен своего тесака против своих соотечественников !

— Во всяком случае, я не могу сказать, что вы не правы!

— Я полагаю, это все, что вы можете от меня требовать, тем более, что я ни за что не войду в долю дележа призовых денег, хотя бы поплатился в бою рукой или ногой!

— Хорошо, я переговорю об этом с командой и посмотрю, что они на это скажут, но прежде всего ответьте мне на один вопрос: разве вы не моряк?

— Я готов сказать вам всю правду на любой вопрос, какой вы зададите мне! Да, я моряк и долгое время командовал каперским судном и бывал во многих боях!

— Я так и думал, — сказал он, — а теперь скажите, не вы это сыграли злую шутку с одним французским командиром каперского судна в Бордо несколько лет тому назад?

— Да, это сделал я. А вы как узнали об этом?

— Я в то время был помощником на торговом судне, захваченном этим самым французским капером, и видел вас раза три или четыре, когда вы проходили мимо того судна, на котором я находился; теперь мне казалось, что я узнал вас и, как видите, не ошибся!

— Что же, я ничего не хочу скрывать от вас!

— В самом деле! Но вот что я вам скажу по совести: если мои люди узнают об этом, то они ни за что не согласятся отпустить вас. Если вы пожелаете, они сделают вас своим капитаном, так как я, в сущности, не гожусь им; наш капитан, — ведь я был здесь только офицером, — был убит шесть месяцев тому назад в бою, а я, по правде говоря, вовсе не гожусь на эту должность: сердце у меня слишком мягкое. Какой я пират! Люди это видят и ропщут; я знаю, что они недовольны мной!

— Я бы не сказал, что вы слишком мягкосердечны!

— По наружности трудно судить, — сказал капитан, подавляя вздох, — но на деле это так!.. Люди говорят, что их всех перевешают из-за меня, в случае, если наш шунер будет взят: я не позволяю избивать или прирезывать экипаж тех судов, которые мы захватываем и грабим. Они говорят, что все эти оставшиеся в живых побежденные неприятели будут свидетелями против них на суде, и, ведь, пожалуй, правы, но я не могу решиться на хладнокровное убийство десятков людей! Я, конечно, дурной человек, граблю в открытом море, убиваю людей в бою, потому что без этого нельзя; но я не в состоянии резать людей, как овец, ни на море, ни на берегу! Если бы только нашелся человек, который сумел бы вести судно и управлять им, то они немедленно сменили бы меня!

— Я весьма рад слышать то, что вы мне сказали, капитан Топлифт! Это делает меня менее недовольным тем, что я попал сюда. Теперь я сказал вам все, что имел сказать, и мне остается только положиться на вас, что вы устроите мое дело с вашей командой.

— Это будет дело не легкое! — сказал он хмурясь.

— А вы скажите им, что я некогда командовал таким же судном, — ведь, в сущности, между, капером и пиратом уж не столь большая разница, — и что я теперь не могу быть под началом у другого капитана!

— Если только они услышат об этом, то сейчас же провозгласят вас своим капитаном!

— Я откажусь от этой чести и представлю им свои резоны.

— Хорошо, делайте, как знаете, я им скажу, что вы желаете, а там уже обделывайте с ними ваше дело, как хотите! Но, — добавил он шепотом, — среди них есть несколько отчаянных негодяев и мерзавцев!

— Это само собой разумеется, — проговорил я, — на это я, конечно, рассчитывал. Так теперь я предоставляю вам поговорить с ними! — с этими словами я ушел г ВНИЗ.

Капитан сделал, как я ему говорил; он сообщил экипажу, что я пиратский капитан, потерявший свое судно и выброшенный на берег, но что я отказываюсь причисляться к какому бы то ни было судну — иначе, как только опять же капитаном и командиром, что я не согласен служить даже старшим помощником и вообще не намерен никому повиноваться. Затем он сообщил, что знавал меня уже раньше и рассказал им мою историю в Бордо, в бытность мою командиром капера, расхвалив меня превыше всякой меры, как я узнал впоследствии.

Выслушав все, что их капитан имел им сказать, люди удалились на носовую часть судна и после довольно продолжительных совещаний заявили Топлифту, что они требуют, чтобы я принял присягу.

На это Топлифт сказал им, что он требовал этого от меня, но я отказался наотрез.

— Впрочем, — добавил он, — вам всего лучше самим переговорить с ним! Созовите всех наверх и выслушайте, что он имеет сказать вам!

Люди все собрались наверху и затем послали за мной.

— Я сказал им, сэр, что вы желали, чтобы я им передал… извините, я не знаю вашего имени!..

— У меня нет имени, меня зовут капитан и никак больше!

Дело в том что я решил взять смелостью, зная, что это лучшее средство импонировать таким людям, как эти.

— Так вот, капитан, я передал им, что вы отказываетесь принять присягу!

— Принять присягу! — гневно повторил я. — Я заставлю других принимать присягу, но сам никакой присяги не принимаю и не приму. Они должны мне клясться быть верными до смерти, а не я. Таков был всегда мой порядок, и от него я не отступлю!

— Но не допустите же вы, капитан Топлифт, чтобы он остался здесь на нашем судне, не приняв присяги! — заявил недоброго вида угрюмый парень.

— Капитан Топлифт, — сказал я невозмутимо спокойно, — неужели вы позволяете вашим людям так говорить с вами? Будь я капитаном здесь на судне, я бы не задумываясь пустил ему пулю в лоб, сию же минуту. Вы, как вижу, не знаете, как надо обращаться с такими молодцами, а я знаю!

Капитан Топлифт, который, по-видимому, был весьма доволен оказанной мной ему поддержкой (как это ни странно, что один безоружный и беззащитный человек, которого эти люди могли в любую минуту швырнуть за борт, в несколько секунд приобрел над ними такое влияние, что они молча подались назад при моем окрике, тем не менее это было так), видя, что люди отступили и молчат, сказал мне: «Капитан, вы дали мне хороший урок, которым я воспользуюсь! Ребята, схватить его и заковать в кандалы! — крикнул капитан, указав взглядом на дерзкого парня.

— Хаа! — закричал тот, видя, что никто не трогается с места. — Посмотрим, кто изловит меня! Попробуйте! — и он выхватил свой тесак.

— Я, — сказал я, выступая вперед. — Если желаете, капитан Топлифт, я с ним управлюсь.

И приблизившись к буяну, я строго и холодно сказал: «Полно, друг, этим ты ничего не возьмешь! Я умею справляться с такими господчиками, как ты, да еще и почище тебя видывал в своей жизни!»

И прежде чем тот успел что-либо сообразить, я одним взмахом руки выбил тесак у него из рук и, обхватив его, повалил на палубу и наступил ногой на горло.

— Ну, а теперь, — приказал я голосом, требующим беспрекословного повиновения, — давайте сюда кандалы сейчас! Наденьте ему наручники, живо! Посмейте только не послушаться, я вам всем покажу! Эй, вы двое, возьмите его! — крикнул я, обращаясь к португальцам, которые тотчас же подошли и взяли его; вслед за ними к ним на помощь подоспели и другие, и буяна повели вниз.

— Есть тут еще бунтари? — спросил я. — Если есть, пусть выступят вперед, я с ними поговорю по-своему!

Никто не тронулся с места.

— Ребята, — обратился я тогда к присутствующим, — я действительно отказываюсь принять присягу, отказываюсь потому, что присягу должен принимать не тот, кто командует, а тот, кто должен повиноваться; но во всяком случае, я не такой человек, который мог бы предать вас. Вам известно, кто я такой; подумайте сами, возможно ли предательство с моей стороны!

— Нет, конечно, нет! — отозвались голоса.

— Сэр, — сказал один из людей, державший себя до сих пор весьма вызывающе, — согласны вы быть нашим капитаном? Скажите только слово! Вы именно такой человек, какой нам нужен!

— У вас уже есть капитан, а я через несколько недель буду командовать своим собственным судном. Вот почему я не могу принять вашего предложения, но пока я буду здесь, у вас на судне, я буду делать все, что могу, чтобы помочь капитану Топлифту! А теперь, ребята, как старый моряк я могу дать вам только еще один совет: идите и принимайтесь каждый за свое дело и знайте, что на таком судне, как это, все зависит, главным образом, от повиновения. Вам, капитан Топлифт, я также могу дать добрый совет: без рассуждений стрелять в голову каждого, который позволит себе вести себя так, как тот негодяй, которого сейчас увели. Боцман, дать свисток, все вниз!

Я не знал, будет ли это мое приказание исполнено или нет, или, если боцман исполнит его, послушаются ли его свистка люди; но, к великому моему удивлению, боцман повиновался команде, и люди смирно стали расходиться по своим местам.

— Вот, видите, капитан Топлифт, я ничем не повредил вам — и свое дело обладил! — заметил я, дружелюбно хлопнув по плечу Веселого Бродягу.

— Да, действительно, — согласился он, — пойдемте и мы вниз, в каюту, и там побеседуем на свободе.

— Вы обезоружили и укротили самого буйного и отчаянного негодяя всего экипажа, — сказал капитан Топлифт, когда мы с ним вошли в каюту, — и этим сильно подняли свой авторитет в глазах остальных. Они вполне уверовали, судя по вашему поведению, что вы капитан пиратского судна, и теперь я уверен, что имея вас подле себя, несравненно лучше будут управляться с этими молодцами, чем до сего времени. Чтобы поддержать ваш престиж в их глазах, вы, конечно, будете столоваться вместе со мной в каюте, а не в казарменном помещении, и я могу приказать поставить вам здесь койку и снабдить вас приличным вашему званию платьем, не моим, а покойного капитана; оно придется вам как раз.

Я с полной готовностью согласился на все его предложения и тотчас переоделся в предложенное мне платье, после чего вскоре вышел вместе с капитаном на палубу, и люди экипажа относились ко мне, все без исключения, с величайшим почтением. С этого времени я поселился вместе с капитаном Топлифтом в его каюте; капитан был добродушный, хотя и грубоватый с вида человек, конечно, совершенно непригодный для командования такими соколами и таким судном, как этот шунер, промышлявший исключительно разбоем.

Капитан Топлифт рассказал мне, что три года тому назад он был захвачен пиратами, и те, узнав, что он может вести судно и знаком с навигацией, силой удержали его; а впоследствии он мало-помалу свыкся со своим положением.

На мой вопрос, куда они теперь намерены идти, капитан Топлифт ответил, что он идет к испанским владениям.

— Но, — возразил я, — ведь теперь с Испанией мир!

— Я об этом даже не знал, — сказал мой собеседник, — хотя это для нас не составляет разницы: мы все равно берем все, что попало. Но вы хотите знать, почему я лично выбрал этот район; скажу откровенно: я выбрал этот рейс главным образом потому, что не желал встречаться с английскими судами. В сущности, я бы всей душой желал покинуть навсегда этот шунер, но куда я денусь? А жить надо!

— Без сомнения, вы искренен, капитан Топлифт, — заметил я, — и если так, то почему бы вам не зайти в одну из бухт Ямайки? Люди не будут знать, где мы находимся; мы сядем в шлюпку, которая отвезет нас на берег, и больше не вернемся на шунер. Я берусь позаботиться о вас и предоставить вам честный заработок.

— Да благословит вас Бог, сэр, — отозвался капитан, — я постараюсь сделать все, что могу; но нам придется еще поговорить об этом; если экипаж что-нибудь заподозрит, то наша песенка будет спета!

Мы продолжали некоторое время идти, затем изменили курс и пошли в Ямайку. Обыкновенно старший и младший помощники получали приказания от капитана Топлифта и передавали их экипажу. И в случае, если экипаж не одобрял образа действий капитана, то заявлял ему об этом, и капитану приходилось до известной степени считаться с этим, так как здесь на судне каждый пользовался правом голоса.

Хотя все эти люди не были мореходами, но все же достаточно смыслили в деле, чтобы разобраться в карте и заметить, что курс изменен; следовательно, на то должны быть какие-нибудь причины, и они пожелали узнать эти причины.

На это Топлифт ответил, что, по моему совету, он решил зайти с задней стороны острова Ямайки, где, согласно моему уверению, мы, несомненно, встретим богатую поживу, какое-нибудь испанское судно с ценным грузом, если только мы притаимся там на некоторое время где-нибудь в одинокой бухте; теперь как раз время, когда испанские суда идут с юга к гавани, где берут конвоиров.

Этот ответ показался экипажу удовлетворительным, и весь экипаж был весел и в полном повиновении. Мы шли на Ямайку, и когда подошли совсем близко, то убавили паруса и легли в дрейф. Дня три или четыре мы провели в открытом море, чтобы не возбудить подозрения слишком поспешным оставлением судна. Спустя это время капитан Топлифт сказал, что я предлагаю бросить якорь в одной из небольших бухт и послать кого-нибудь на берег, где с возвышенности холма можно будет, наверное, высмотреть какое-нибудь испанское судно и подкараулить его. Экипаж на это согласился, и мы двинулись вдоль берега, отыскивая подходящее для нас якорное место.

В то время, как мы шли параллельно берегу, какое-то судно легло в дрейф неподалеку от берега; мы немедленно подняли паруса и пошли на него. Но так как это судно, по-видимому, не пыталось уйти от нас, то мы изменили несколько курс, чтобы разглядеть его. Когда мы были уже совсем близко, то на нем подняли желтый флаг: это был двухснастный бриг. Странное поведение его нас удивило, но мы стали подходить к нему с бока и заметили, что бриг этот, кроме прекрасной оснастки, во всем остальном смотрел грязным, жалким судном. По мере того как мы к нему приближались, и видя, вероятно, что мы не отвечаем на его сигналы и что, следовательно, мы не то судно, за какое они нас приняли, бриг вдруг разом взял курс по ветру и, подняв все паруса, стал уходить от нас. Мы тотчас же пустились за ним в погоню и быстро стали нагонять. Тогда я взял подзорную трубу из рук помощника и вдруг увидел, что этот бриг тот самый «Транссендант», капитан которого ограбил нас и так бесчеловечно высадил нас на пустынный берег. Для большей уверенности я подозвал португальцев и приказал им посмотреть на бриг в подзорную трубу, не знакомо ли им это судно. И оба подтвердили мое предположение.

— Дайте нам только изловить этого негодяя, — сказал я, — мы рассчитаемся с ним по-свойски! — и недолго думая, я распорядился лучше распределить паруса, отдавал приказания, словом, делал все, чтобы нагнать уходивший от нас бриг.

Команда шунера была чрезвычайно довольна тем рвением, какое я выказал, желая нагнать ненавистное судно, и, судя по тому, с какой радостью они спешили исполнить каждое мое приказание, я мог убедиться, до какой степени они желали, чтобы я был их командиром. Два часа спустя мы были уже на расстоянии пушечного выстрела и пустили ему вдогонку выстрел из одного из наших носовых орудий. Видя, что бесполезно пытаться далее уйти от нас, бриг лег в дрейф, и когда мы подошли к нему, на нем все было готово, чтобы спустить шлюпки. Когда капитан брига явился на наш шунер, я на первых порах держался в стороне, чтобы он не мог меня видеть, так как желал слышать, что он будет говорить. Вместе с ним поднялся к нам на борт и его достойный сын; капитан Топлифт принял его на палубе; оглядевшись кругом, капитан брига сказал:

— Я полагаю, что не ошибся; я опасался сначала, что сделал еще больший промах, чем в действительности. Ведь вы только — торгующее судно, не так ли?

— Да, — сказал Топлифт, — вы не ошиблись!

— Ну, да, я так и думал! Я рассчитывал встретить здесь другой шунер, весьма похожий на ваш, который тоже занимается вольной торговлей, и подал ему сигнал; в тех случаях, когда на шунере есть товар, от которого ему желательно было бы отделаться, я скупаю у него этот товар; быть может, у вас есть что-нибудь такое, что не вполне удобно показать, например, церковная утварь или что-нибудь в этом роде? Я всегда плачу чистые деньги — это мое твердое правило! — добавил он в заключение.

Как оказалось впоследствии, этот негодяй сам много лет вел вольную торговлю, т. е. негласную торговлю, или, иначе говоря, был просто пиратом, но затем ухитрился сбежать с большою суммою денег, принадлежавшей пиратам его экипажа. На эти деньги он приобрел свою землю в Виргинии и этот бриг, которым теперь командовал. Хотя он теперь и не занимался более явным пиратством и негласной торговлей, но зато вошел в сношение с одним капитаном пиратского судна, с которым встретился у Порт-Рояля и условился встретиться здесь, за островом, чтобы скупать у него опасный товар. Но вместо выгодной сделки, он попал теперь льву в пасть: здесь были налицо не только я и двое португальцев, которые могли засвидетельствовать, что он разбойник, но, что еще хуже, среди экипажа нашего шунера находились трое из пиратов экипажа того пиратского судна, имущество которых он себе присвоил, и эти люди тоже сейчас же признали его.

Так как капитану Топлифту было известно об его поведении по отношению ко мне и людям с португальской шебеки, то он счел нужным устроить очную ставку между ним и мной, и потому на его вопрос, не имеет ли что сбыть ему, он ответил:

— Вы должны спросить об этом капитана, вот он! Обернувшись на эти слова, он вдруг увидел меня и пораженный этой неожиданной встречей не находил слов, а мальчуган его громко воскликнул: «Это он, отец! Я тебе говорю, что это он!..»

— Ах ты, сатанинское отродье, ты меня узнал, не так ли? — крикнул я. — Да, ты прав, это я! Послать сюда всех! — приказал я, и весь экипаж тотчас же поспешил на зов, так как они только того и ждали, когда их позовут.

— Ну, ребята, — сказал я, — этот негодяй тот самый, которого мы повстречали, когда были в несчастье. Вместо того, чтобы исполнить долг каждого моряка по отношению к людям, потерпевшим крушение, он ограбил нас, заковал в цепи и, наконец, голыми высадил на необитаемом пустынном берегу, где появлялись бродячие индейцы. Из всех остались в живых только я и эти два португальца, ваши товарищи, которых вы приняли в свою среду четыре месяца тому назад. Все остальные погибли жестокой смертью, а тот, что был со мной, капитан шебеки, был на моих глазах сожжен живым и умер в страшных пытках в плену у индейцев; меня самого чуть было не постигла та же участь. Теперь, ребята, предоставляю вам решить, чего заслуживает этот негодяй.

— Да это еще не все, капитан, — выступили вперед трое или четверо, которые составляли часть ограбленного им пиратского экипажа. — Он присвоил себе наши деньги, сумму, достигавшую 25 000 долларов, представлявших нашу собственность, собственность экипажа того судна, на котором он был только командиром!

— Что вы на это скажете? — спросил я его.

— Скажу, что я был непростительный дурак, что так попался в ловушку, вот что я скажу!

— Капитан Топлифт, — обратился я к своему приятелю, — так как не я командую этим судном, то предоставляю вам решить судьбу этого негодяя! — с этими словами я повернулся и стал спускаться вниз в каюту, когда меня нагнал сын капитана «Транссенданта».

— Мне надо говорить с вами, сэр, когда вы будете одни! — тихо заметил он.

— Что ты там еще выдумал, Пелег? — крикнул ему отец.

— Я постараюсь спасти тебе жизнь, отец, если смогу! — отозвался мальчуган.

— Ты будешь ловок, парень, если это тебе удастся! — сердито пробурчал негодяй.

Я позволил мальчугану последовать за мной в каюту, затем спросил, что он имеет сказать.

— Я имею сказать нечто такое, что стоит жизни более сотни таких мальчуганов, как я!

— Таких мальчуганов, как ты? Да ведь ты последовал за мной сюда, чтобы спасти, если можно, жизнь твоего отца!

— Баа… пусть его повесят! Он был рожден для петли! Я пришел сюда, чтобы спасти мою собственную жизнь, а ему сказал это только для того, чтобы обморочить его!

— Ты подаешь большие надежды, юноша, — заметил я, — так что же ты можешь сообщить мне такого, что может спасти твою собственную шею от петли?

— То, что может, по всем вероятиям, спасти от того же и вашу шею! Услуга за услугу, это, во всяком случае, справедливо!

— Прекрасно, послушаем! — сказал я.

— Нет, сэр, пока вы мне не обещаете пощадить мою жизнь, я не скажу ничего! Я, конечно, могу быть вздернут, как и батька, но предпочел бы, чтобы этого не случилось: я ведь знаю, где скрыты все его деньги, все знаю!

— Ничего обещать я не могу и не хочу! — возразил я.

— В таком случае, я ничего не скажу. Значит, я теперь могу идти на палубу и заявить отцу, что мне не удалось?!

— Стой! — крикнул я. — Так ты говоришь, что то, что ты имеешь мне сказать, является для меня лично чрезвычайно важным!

— Да, и с каждой проходящей минутой становится все более и более важным! — подтвердил он. — Я скажу вам все, открою тайну отца; мне, в сущности, наплевать на отца… он того только и стоит.

— Ну, так вот! Если то, что ты имеешь сообщить мне, окажется действительно важным, я обещаю сделать все, что могу, чтобы спасти тебе жизнь, и не сомневаюсь, что мне это удастся!

— Я также не сомневаюсь в этом! — заметил мальчуган. — Иначе я не обратился бы к вам. Так вот, мой отец пришел сюда, чтобы обделать здесь маленькое дельце с одним пиратским шунером, как он сказал сейчас, но он не сказал вам, что когда мы были в Порт-Рояле, то отец мой имел свидание с капитаном королевского судна, стоявшего там и посланного туда для уничтожения пиратов, и предложил этому капитану за известную сумму передать в его руки нашего приятеля-пирата, с которым мы вели торговлю и обмен товарами.

— Что? Он предлагал предать своего приятеля-пирата? Быть не может!

— Да, отец условился с капитаном королевского судна, что он придет сюда, за этот остров, и когда на условное место придет пиратский шунер, он начнет вести с ним торговые переговоры и задержит его здесь до тех пор, пока не придет королевское судно и не накроет его в этом заливе с поличным! Таково было намерение отца, но вы его изловили; через два часа здесь будет королевское судно, и если оно застанет вас здесь, то все вы будете повешены; это так же верно, как то, что я сейчас еще не повешен. Ну, скажите теперь, разве это не важное сообщение и разве оно не стоит того, что я требовал от вас взамен его?

— Без сомнения, сообщение это весьма важное, если только оно, действительно, верно, — сказал я.

— О, насчет этого не беспокойтесь! Я могу это доказать; я всегда неотлучно состою при отце, и он доверял мне все; я своими глазами видел подписанную бумагу; королевское судно, о котором я говорю, — «Весталка», а капитан ее, подписавший уговор, — Филипп Месгрев, еще совсем молодой человек!

— Б самом деле! — промолвил я отвернувшись, так как не желал, чтобы этот мальчуган видел, насколько меня взволновало его сообщение. Вскоре, овладев собой, я продолжал:

— Я сдержу свое обещание по отношению к тебе, мальчуган; оставайся здесь, а я пойду наверх и постараюсь отстоять твою жизнь!

— Нельзя ли и мне выйти на палубу хоть на минуту? — попросил он.

— Для того, чтобы проститься с отцом? Нет, нет! Лучше будет для вас обоих, если вы избежите этой тяжелой минуты прощания!

— Нет, я не за тем прошу, чтобы проститься с ним; нет, я подожду, когда все будет кончено, только видите ли: я никогда еще не видел, как вешают человека, и мне любопытно взглянуть, как это происходит!

— Прочь, маленькое чудовище! — крикнул я и выбежал на палубу, так как полученное мною от мальчугана сообщение было слишком важно для того, чтобы поспешить тотчас же воспользоваться им.

— Что же, капитан, удалось мальчику спасти жизнь своего отца? — обратился ко мне Топлифт, как только я показался на палубе.

— Нет! — ответил я громко и решительно.

— Так вздернуть его! — крикнули матросы. Петля уже была накинута на шею негодяю; и все было готово; люди ждали только моего возвращения.

В одну секунду капитан «Транссенданта» был вздернут на мачту и повис в воздухе; и если был на свете негодяй, заслуживший вполне свою смерть, то это был именно этот человек. Когда я обернулся, то увидел юношу, подававшего столь большие надежды; он смотрел, как раскачивалось в воздухе тело его отца. Напрасно я искал слез или хотя бы малейшего облачка печали в его глазах; в них не было ничего, кроме простого любопытства; и когда он встретил мой суровый, неодобрительный взгляд, тотчас же поспешил вниз.

— Ребята, — сказал я, обращаясь к экипажу, собравшемуся на палубе, — я получил предупреждение столь большой важности, что предлагаю вам немедленно перерубить якорный канат и уходить на всех парусах, не теряя ни минуты!

— Как, не разграбив судна, не поживившись добычей? — закричали люди, глядя на «Транссендант».

— Не думайте лучше об этом, если вы можете быть разумны! — возразил я.

— Нет, нет, этого не будет! Овладеть судном и бросить его, ничем не поживившись; да виданное ли это дело? — кричали они в один голос и добавляли, что, в сущности, я не их капитан и запретить им грабежа не могу, и многое другое в этом роде, из чего ясно можно было видеть, как легко утратить популярность на борту пиратского судна.

— Я только сказал вам, ребята, то, что должен был вам сказать, и если вы желаете меня выслушать, почему я вам советую все бросить и уходить, я скажу!

— Нет, нет, мы ничего не хотим слушать, скорей на шлюпки! — кричали все и разом кинулись спускать шлюпки; море было совершенно спокойно, и они решили подтянуть шунер к «Транссенданту», чтобы поставить их бок о бок.

— Это все равно, что говорить ветру, что им, когда дело идет о грабеже! — заметил капитан Топлифт, обращаясь ко мне вполголоса.

— Пойдемте вниз, — сказал я ему, — и я расскажу вам, что узнал!

— Что, они будут теперь грабить бриг? — обратился к нам юный Пелег, когда мы вошли в каюту. — Я знаю, где у отца деньги! — С этими словами он кинулся наверх.

Я сказал несколько слов относительно развращенности этого мальчишки и затем сообщил капитану о всем, что мне стало известно.

— Поверьте, — сказал он, — что если бы вы даже сказали им об этом, то они не обратили бы на это внимания; экипаж со шлюпки брига, приехавшей с этим негодяем капитаном, сообщил им, что на бриге есть деньги, и все наши ребята точно очумели!

— Но, я думаю, мальчуган не соврал.

— Да, и в таком случае, что вы намерены делать? — спросил меня Топлифт.

— Я намерен спокойно оставаться внизу, если мне это будет позволено!

— Но я не могу этого сделать: они бросят меня за борт!

— В таком случае бейтесь как можно хуже!

— О, об этом не беспокойтесь! Кроме того, со столь превосходящей нас силой королевского судна мы все равно долго продержаться бы не могли. Однако я должен сказать вам, где следует быть во время боя.

— Где? — осведомился я.

— У входа в пороховой магазин: я готов поручиться чем угодно, что они, наверное, захотят скорее взорвать шунер, чем отдаться живыми неприятелю. Я не скажу, чтобы все, но несколько человек из них, наверное, решат поступить так и всячески постараются привести свой замысел в исполнение. Мои пистолеты здесь. Вам стоит только отворить эту дверь, и вы очутитесь в проходе, ведущем к пороховому складу; смотрите, вот здесь люк, через который подают наверх порох; не допускайте никого к нему.

— Будьте спокойны, капитан, я буду настороже, и в случае, если шунер будет взят и я останусь жив, вам нечего будет бояться за себя.

— Ну, а теперь пойдемте наверх!

— Идите, я следую за вами! — сказал я.

— Наконец-то я один! — воскликнул я, когда капитан Топлифт вышел. — Боже мой, в каком я положении! Мой родной брат здесь! Чего только не произойдет здесь, прежде чем пройдут всего одни только сутки! Филипп теперь, быть может, всего в каких-нибудь десяти милях от меня, командует судном, которое с минуты на минуту должно атаковать то судно, где нахожусь я; что они возьмут нас, в этом я нимало не сомневаюсь, но чем рискую я при этом? Быть убитым в бою, когда они возьмут нас на абордаж, или же быть повешенным, как все без исключения на этом судне? Хотел бы я знать, что именно ждет меня! Во всяком случае, меня давно уже считают мертвым, и, вероятно, мой труп не будет опознан в числе других трупов; быть может, это и лучше!

Я пошел в склад, достал оттуда мои парусинные штаны и клетчатую рубашку и нарядился в них, предпочитая быть убитым в этом наряде, чтобы меня выкинули за борт, как простого матроса. Переодевшись, я вышел на палубу; я слышал трение одного судна о другое и поэтому знал, что суда стояли теперь уже борт о борт. На борту «Транссенданта» все было в волнении: шум, крик, гам и ругань, а на борту пиратского шунера не было ни души, кроме капитана Топлифта и меня.

Я не могу сказать, что никогда не видал подобных сцен; я их видел немало служа на каперских судах: пираты и матросы каперских судов и даже солдаты регулярных войск, раз только дело доходит до разграбления неприятельского судна или города, становятся одинаковыми маньяками. В какие-нибудь полчаса они раскрыли все хранилища, перерезали весь экипаж и отыскали сокровища капитана, на которые им указал сам юный Пелег, который хотел во что бы то ни стало получить свою долю, но вместо того получил здоровый удар тесака, отрубивший ему правое ухо и нанесший жестокую рану в плечо. Однако, несмотря на эту рану, правая рука его не утратила способности действовать, и в то время, как ранивший его человек нагнулся над кучей червонцев и стал загребать их обеими руками, маленький дьяволенок всадил ему нож в бок так глубоко, что его обидчик упал, смертельно раненный, и тут же испустил дух. Все с такой жадностью накинулись на груду червонцев, что на Пелега в общей свалке никто не обратил внимания, и он тихонько выбрался из давки и перебрался на шунер. Мы видели, как он шел, обливаясь кровью, но не стали его расспрашивать, и он прошел вниз по носовой лестнице.

— Что он там делал, этот мальчик? — заметил Топлифт.

— Я думаю, он ссорился там с нашими людьми из-за дележа добычи!

Грабя судно, наши люди не преминули, конечно, добраться и до спирта, и не прошло часа времени, как три четверти людей были уже пьяны. Кроме всего остального, они нашли целые запасы хорошего и дорогого платья и щеголяли теперь в расшитых золотом и галунами камзолах поверх своих грязных рваных рубах или курток. Шум и гам возрастал с каждой минутой, когда Топлифт, не спускавший глаз с горизонта, вдруг воскликнул:

— Видит Бог! Это оно и есть, королевское судно! Я выхватил подзорную трубу у него из рук и вскоре убедился, что он был прав. Это было большое, красивое судно, несшее 18 или двадцать орудий; оно как раз показалось из-за мыса и находилось сейчас на расстоянии не более семи миль от нас. У нас кругом был полный штиль, а его еще гнало ветром с моря, а потому уйти от него казалось совершенно невозможным.

— Ну, что же мы станем делать? — спросил капитан Топлифт. — Позволить ли королевскому судну подойти к нам на пушечный выстрел, не сказав ни слова нашим людям, или же указать им на грозящую всем опасность и уговорить возвратиться на шунер, чтобы приготовиться к бою?

— В данном случае вы должны поступить, как знаете, — сказал я, — мне безразлично, как бы вы ни поступили. Через час будет уже совершенно темно, а королевское судно не успеет еще подойти к тому времени. Я бы предпочел избежать боя и, если возможно, просто уйти от него без всякого шума; но боюсь, что это будет невозможно!

— Во всяком случае, я должен пойти к ним на бриг и предупредить их: если они узнают, что мы знали об опасности и ничего не сказали, то не станут с нами церемониться и без рассуждений выкинут за борт!

Капитан Топлифт отправился на бриг и, созвав тех людей, которые были еще трезвы, сказал им, что на нас идет королевское судно, что оно уже всего в семи милях от нас, и что если мы будем взяты, то никому не сносить своей головы. Эти слова разом положили конец общему беспорядку, шуму и гаму среди не совсем еще опившихся людей. Большинство их поспешило вернуться на свое судно, но тех, кто был безмерно пьян, с трудом удалось уговорить покинуть бриг. Наконец, все перебрались на шунер, и, отойдя от брига, наше судно стало готовиться к бою.

Капитану Топлифту пришлось несколько переместить людей: все те, кто должен был подавать снаряды и порох для орудий, были пьяны. К тому времени, когда наше судно было приведено в боевую готовность, и до нас дошел легкий ветер, королевский корвет был уже на расстоянии не более трех миль от нас. К счастью, было совершенно темно, так как в этих широтах не бывает сумерек. Посоветовавшись, какой нам избрать курс, чтобы, если возможно, избежать корвета, мы решили держаться у самого берега и постараться пройти мимо королевского судна незамеченными. Мы знали, что если нас заметят, то мы, без сомнения, будем вынуждены вступить в бой; но если нам удастся пройти незамеченными, то мы могли рассчитывать совершенно уйти.

Мы повернули руль и шли наперерез, рассчитывая пройти под носом у корвета, как вдруг заметили, что «Транссендант» охвачен пожаром; пьяные, вероятно, заронили там огонь прежде, чем вернуться на свое судно. Вскоре зарево пожара осветило залив на громадном пространстве, и мы увидели королевский корвет так же ясно, как днем. Из этого мы заключили, что и на корвете, в свою очередь, также увидели нас. Корвет тотчас же изменил свой курс и пошел прямо на нас. Нам оставалось только принять бой, и экипаж, наполовину пьяный, заявил, что они будут биться, пока шунер не пойдет вместе с ними ко дну.

Через четверть часа корвет подошел к нам совершенно близко, и мы открыли по нему огонь, метя в его мачты и снасти. Я, переодетый, во все время боя продолжал оставаться спокойно в каюте. Спустя несколько минут и корвет открыл по нас огонь. Крики пьяных и стоны раненых сливались наверху в один общий гул, но наш экипаж не прекращал огня и сражался молодецки, несмотря на столь неравные силы.

Спустя некоторое время несколько человек ворвались в каюту; я стоял у двери, ведущей к пороховому складу, и был занят тем, что подавал наверх порох и снаряды, так как это позволяло мне оставаться незамеченным, и люди думали, что я один из них, приставленный сюда для этой работы.

Ворвавшиеся матросы громко кричали:

— Где капитан? Он нам нужен, чтобы руководить боем! Топлифт просто баба; он ничего не смыслит в этом деле!

Я ничего не отвечал, но, повернувшись к ним спиной, продолжал молча подавать наверх порох. В этом платье они не узнали меня и, не найдя в каюте капитана, снова выбежали на палубу. Теперь корвет был уже борт о борт с нашим шунером; он беспощадно посылал в него выстрел за выстрелом, причиняя ему каждый раз серьезные повреждения и пробивая его насквозь во всех направлениях, так что внизу становилось теперь не менее опасно, чем наверху, на палубе. Становилось ясно, что шунер продержится недолго; тем не менее наши люди продолжали стрелять по королевскому судну с большой решимостью и, отрезвленные грозящей им опасностью, теперь как будто остепенились. Но к этому времени чуть не половина экипажа была уже или убита, или ранена, и орудия наши были завалены трупами. Я услыхал в тот момент, когда страшный бортовой огонь неприятеля заставил трещать наше бедное судно, как наверху крикнули: «Подожди стрелять минуту, надо очистить палубу!»

Покидав за борт тела убитых и перерезав снасти, обрушившиеся на палубу и мешавшие движению, пираты снова принялись отвечать неприятелю, хотя бой был, очевидно, совершенно безнадежен. Я не мог не восхищаться мужеством и стойкостью этой жалкой горсточки людей, выказывающих столько мужества. Хотя дальнейшее сопротивление было совершенно бесполезно, они все же предпочитали умереть у своих орудий, чем быть повешенными.

Однако, как-никак, крики наших неутомимых борцов и грохот выстрелов из орудий постепенно начали ослабевать. Неприятельский огонь сметал людей и портил одно за другим наши орудия. Борт шунера был пробит в десятках мест, и вода проникала в него так быстро, что начинала уже подступать к пороховому складу.

В этот момент я услышал крик абордажа и скрип двух судов, тершихся друг о друга, а минуту спустя люди устремились вниз, и один из них побежал прямо к пороховому складу. Это был тот самый рыжий детина, которого я приказал заковать в кандалы в первый день моего пребывания на шунере.

— Идите сюда! — крикнул он остальным. — Мы взорвем и себя, и корвет на воздух! Отправим и их, и себя одновременно к черту на побывку! Эй, ты там, прочь с дороги!

— Назад! — крикнул я.

— Назад? — повторил он и направил свой пистолет на дверь порохового склада.

Одним движением я вскинул вверх его руку, и пистолет, вылетев из его руки, ударился о скрепы потолка каюты в противоположном ее конце.

— Чтоб тебя разорвало! — крикнул он. — Впрочем, у меня есть еще другой! — И он стал вытаскивать из-за пояса другой пистолет, но прежде, чем успел это сделать, я прострелил ему череп выстрелом из пистолета, который держал наготове с взведенным на всякий случай курком.

При этом его товарищи подались назад, а я навел свой второй пистолет на них и сказал:

— Кто сделает шаг вперед, тот мертв, уходите отсюда!

В этот момент экипаж корвета, очистивший от неприятеля палубу, устремился вниз, и пираты выбежали из каюты, запрятавшись, где могли. Видя входящих людей с королевского судна, я сказал им:

— Поставьте охрану к дверям порохового склада, они уже пытались взорвать судна!

— Кто вы такой? — спросил меня офицер.

— Пленник! — ответил я.

— Так отведите его наверх и останьтесь двое при нем; закройте пороховой люк и охраняйте склад!

— Благодарение Богу, — подумал я, — что все это теперь уже кончено!

Повинуясь приказанию своего офицера, один матрос схватил меня за шиворот и потащил на палубу, где передал меня другим своим товарищам, которые тотчас же отвели меня на корвет.

Всех нас, оставшихся в живых из экипажа шунера, отвели вниз; всего человек 18, не более, и я был рад, что увидел в числе других капитана Топлифта, хотя и серьезно раненного, но все же живого. Здесь мы пробыли, сбившись в кучу, под охраной десяти человек матросов, более часа, и в это время узнали из доносившихся до нас сверху голосов, говоривших на палубе, что шунер пошел ко дну. После этого орудия на корвете были накрыты чехлами, и людям была произведена раздача спирта, затем была произведена перекличка, расставлены часовые, и все стихло до утра,

Я спросил у часового, сторожившего нас, кто командир этого судна, на что мне этот человек довольно грубо ответил:

— А тебе что до того, висельник?

— На вежливый вопрос следует дать такой же вежливый ответ! — наставительно заметил я.

— Да, всякому другому, но тебе я говорю, что если ты не хочешь, чтобы я заткнул тебе глотку своим платком, то лучше не разевай рта!

Но мне и не нужно было повторять ему свой вопрос, так как на палубе один из офицеров в этот самый момент довольно громко произнес: «Это распоряжение капитана Месгрева».

И этого было с меня довольно. Я прилег вместе с остальными пленными на подстилке, кинутой нам на голые доски пола, и стал дожидаться рассвета. Все кругом крепко спали. Странно, что все эти люди, которые прекрасно знали, что через несколько дней, а может быть даже на следующее утро, они будут повешены, могли спать так крепко и безмятежно, тогда как я, который теперь мог надеяться, что всем моим мучениям наступил конец, за всю эту ночь ни на минуту не мог сомкнуть глаз. Однако я был вполне счастлив своими мечтами в продолжение этой ночи и не менее счастлив, когда настал день.

После обеда приказано было привести всех пленных наверх. Нас под конвоем вывели на палубу и выстроили всех в ряд. Я стал смотреть по сторонам, надеясь увидеть брата, но его не было на палубе. Здесь был его старший помощник, лейтенант и несколько младших офицеров да еще письмоводитель с бумагой, пером и чернилами, который должен был записывать имена и показания пленных.

— Кто был капитан затонувшего шунера? — спросил старший лейтенант.

— Я, сэр, — сказал Топлифт, — хотя и был им против воли!

— О, конечно! Каждый из вас был на этом судне против своей воли! Как ваше имя? Запишите, мистер Пирсон! Жив еще кто-нибудь из офицеров?

— Нет, сэр! — ответил Топлифт.

Затем стали опрашивать имена всех по порядку и всех записывали; случилось так, что я оказался последним; желая поскорее увидеть брата, я вышел на палубу первым, но нас начали опрашивать с другого конца шеренги.

— Ваше имя? — спросили, наконец, меня.

— Я не принадлежал к экипажу шунера! — сказал я.

— Ну, конечно, нет! Вы попали на него прямо с облаков!

— Нет, сэр, не с облаков, я подплыл к нему вплавь, спасая свою жизнь!

— В таком случае, вы из огня кинулись в полымя, могу вас уверить, потому что теперь вам все равно придется проститься с жизнью, приятель!

— Я думаю, что нет, — сказал я, — напротив, я чувствую себя теперь в полной безопасности!

— Не угощайте нас своими баснями, милейший, а назовите нам просто свое имя, и этого будет вполне достаточно!

— Прекрасно, сэр, я готов! Мое имя — Александр Месгрев, сэр! Я — старший брат вашего капитана Филиппа Месгрева и буду вам очень признателен, если вы спуститесь к нему в каюту и уведомите его о том, что я здесь!

И старший лейтенант, и офицеры с недоумением посмотрели на меня, точно так же, как капитан Топлифт и пираты. Старший лейтенант, по-видимому, не знал, как ему отнестись к моим словам, принять ли их за пустую похвальбу или отнестись с доверием, и не знал, что ему делать, когда капитан Топлифт сказал:

— Я, конечно, не знаю, то ли именно лицо этот джентльмен, каким он себя называет, но, несомненно, верно, что он приплыл к нашему шунеру, спасаясь от преследовавших его индейцев, что вам могут подтвердить все мои люди, а также и то, что он никогда не был одним из нас! Экипаж предлагал ему сделаться их капитаном вместо меня, но он отказался наотрез!

— Да! — подтвердили пираты. — Это правда!

— Прекрасно, сэр, в таком случае я передам капитану то, что вы мне поручили сказать ему!

— Для большей уверенности, — заметил я, — я напишу на клочке бумаги мое имя, и вы отнесете эту записку моему брату; он знает мой почерк и мою подпись.

Мне подали бумагу и перо, я написал свое имя, и старший лейтенант понес этот листок бумаги в каюту капитана. Спустя минуту он вернулся и пригласил меня следовать за ним.

ГЛАВА XXI

В объятиях брата, — Доброе слово в защиту капитана Топлифта и двух португальцев. — Моя повесть. — Повесть брата Филиппа. — Что сталось с У иной. — Мой алмаз. — Нежданное наследство.

Спустя минуту после того, как я покинул палубу «Весты» и спустился вслед за офицером вниз, я был уже в объятиях брата. Некоторое время ни он, ни я не могли произнести ни слова. Наконец Филипп заговорил первый:

— Как мне благодарить Бога за то, что я вижу тебя живым и здоровым! Я считал тебя умершим, как и другие, и никак не мог ожидать, что найду на борту пиратского судна, на борту судна, которое я расстреливал без пощады, тогда как каждый выстрел мог причинить тебе смерть! Какое счастье, что я ничего не знал о том, что ты находишься на этом шунере, иначе я не мог бы исполнить свой долг. Я не стану тебя расспрашивать, как ты попал на него; это, вероятно, должно быть концом твоего повествования, а ты должен рассказать мне все от начала до конца с того момента, как ты покинул Рио, а затем и все остальное с того времени, как ты отплыл от берегов Африки.

— Значит, они получили мои письма из Рио?

— Да, после того как они долгое время считали тебя умершим, и эти письма несказанно обрадовали их; но я не хочу торопиться и заглядывать вперед; довольно того, что я вижу тебя живым и здоровым, мой милый Александр, и опять могу прижать тебя к своей груди!

— Но позволь мне задать тебе один вопрос!

— Я уже знаю, какой, — засмеялся Филипп. — Она была здорова, когда я в последний раз видел ее, но очень страдала; ведь от тебя не было никаких известий. И отец ее, и друзья старались уговорить ее примириться с мыслью, что тебя нет уже в живых, так как шебека, на которой ты находился, пропала без вести, но она упорно держится того мнения, что ты жив, и не хочет расстаться с надеждой свидеться с тобой. Но эта самая упорная надежда, упорно не осуществляющаяся, измучила, истомила ее. А теперь, когда ты это знаешь, пройдем в кают-компанию, и позволь мне переодеть тебя, чтобы я мог тебя в приличном виде представить всем как моего брата. Мне думается, что мое платье как раз придется по тебе!

— Благодарю, Филипп! Я не прочь переодеться, но прежде, чем заботиться о моей внешности, я хотел бы позаботиться о моем желудке: я почти целые сутки ничего не ел, а потому, если ты прежде всего распорядишься накормить меня чем-нибудь, то я с удовольствием поем, пока ты будешь выбирать для меня платье.

Филипп позвонил и приказал подать в каюту завтрак и вино. Покушав всласть и подкрепив свои силы, я добрых четверть часа отмывался от грязи и копоти последнего боя, после чего оделся и вышел наверх, уже совершенно не похожий на пирата.

Филипп тотчас же потащил меня наверх знакомить с его офицерами; старший лейтенант рассыпался передо мной в извинениях за свое грубое обхождение, но я сказал ему, что по моему внешнему виду он, конечно, мог принять меня за пирата и как с таковым не особенно церемониться.

— Кстати, Филипп, — сказал я, обращаясь к брату, — раз мы заговорили о пиратах! В числе их есть человек, который хотя и вынужден был нести обязанности капитана на пиратском шунере, но, в сущности, он не пират; я его знаю лично и просил бы тебя отнестись к нему доброжелательно. Я впоследствии объясню тебе его поведение, и ты убедишься, что он не заслуживает участи пирата, равно как и двое португальцев, попавших сюда почти так же, как и я! Это мои бывшие сотоварищи по несчастью, люди из экипажа погибшей шебеки!

— Раз ты говоришь, брат, то твоего слова для меня довольно! Будь спокоен за них! Пусть этих трех людей отпустят на свободу и позаботятся о них! — приказал Филипп тотчас же старшему лейтенанту.

Пробыв минут десять на палубе, я вернулся вместе с братом в каюту.

— Что это за предмет, который ты забыл на моем туалетном столике? — спросил Филипп, разглядывая мою кожаную ладанку, заключавшую в себе мой алмаз.

— Это, Филипп, является частью моей повести и может в настоящее время оказаться при случае чрезвычайно важным для меня! Сейчас я не думаю, что могу подарить тебе эту вещицу!

— Не похоже на то, чтобы она представляла из себя большую ценность! — заметил он.

— Во всяком случае прошу тебя спрятать ее в самое надежное место и запереть как можно тщательнее под замок!

— Если ты этого хочешь непременно, то будь спокоен: я сделаю, как ты желаешь, но теперь расскажи мне обо всем по порядку!

Я рассказал все, что уже известно читателю; обед прервал мое повествование, а после обеда, за чашкой кофе и хорошей сигарой, я продолжал. Когда я кончил, Филипп высказал свое удивление по поводу столько кратного чудесного спасения от самых многообразных бед и задал мне целый ряд вопросов, между прочим спросив меня:

— А этот маленький негодяй Пелег, сын капитана «Транссенданта», здесь, с другими пленными?

Я отвечал, что не видал его и думаю, что, ослабев от потери крови, он, вероятно, остался на шунере и вместе с ним пошел ко дну. Так оно и оказалось на самом деле.

— Странные вещи пришлось мне слышать от тебя, брат, — сказал Филипп, — у тебя, как вижу, заколдованная жизнь! И Бог сохранил ее тебе именно для того, чтобы доказать, что Эми права в своем убеждении, что ты жив и должен вернуться. Ну, а теперь твоя очередь слушать, а моя говорить. Когда я расстался с тобой, то был лейтенантом у капитана Левин на его шунере; вскоре по выходе в море у нас завязалось дело с одним испанским судном, несравненно большей силы, чем наше, вооруженным тридцатью крупными орудиями. Видя, что мы ничего не сделаем с ним вследствие превосходства его вооружения, мы прямо абордировали его, и непривычные к рукопашным схваткам испанцы вскоре подались и дали нам возможность очистить от них палубу, загнав всех вниз. Когда капитан Левин привел свой приз, то был немедленно назначен командиром фрегата с 36-ю орудиями; я последовал за ним в качестве старшего лейтенанта. В следующее плавание нам снова пришлось выдержать бой с судном, равным нам по силе, и мы опять же вышли из него победителями, и я был отправлен отвести приз. При этом капитан Левин послал прекрасное отношение обо мне, вследствие которого, вероятно, и был назначен командиром небольшого брига. Но прежде дозволь мне досказать о капитане Левин. В мое отсутствие он захватил большой галион, давший ему целое состояние, после чего он окончательно отказался от службы на море и поселился на берегу, а мне писал, что до сих пор он только растрачивал деньги, а теперь, получив разом такой куш, намерен сохранить их. На них он купил большое поместье, занялся хозяйством, женился и, кажется, очень счастлив.

— Чего он вполне заслуживает, — добавил я, — и дай ему Бог долгие годы наслаждаться этим заслуженным счастьем.

— Итак, — продолжал Филипп, — в качестве командира брига я был послан сюда стационером и, получив извещение, что судно, на котором ты сейчас находишься, стояло на якоре в заливе близ Гаваны, пошел туда и встретился с ним. Они подняли испанский флаг, я также; вдруг наступил штиль, и я принужден был остаться на месте в четырех милях расстояния от берега. Вследствие этого меня приняли за другое испанское судно, и тогда капитан этого судна или, вернее, испанский капитан испанского брига сел на шлюпку и приехал ко мне и до тех пор не спохватился о своей ошибке, пока не очутился у меня на борту. Я задержал его и экипаж с его шлюпки. Штиль продолжался до самого вечера, а когда, наконец, поднялся ветерок, то я пошел прямо к берегу, как бы намереваясь бросить якорь. Но так как ветер был слабый, то стемнело прежде, чем я подошел и стал борт о борт с судном моего гостя. Там были страшно удивлены, так как полагали, что их капитан обедает со мной, со своим старым приятелем, капитаном испанского брига, и никто не подозревал, что мы не испанцы; поэтому никто не готовился к сопротивлению. Мы ворвались на палубу и завладели ею прежде, чем испанцы успели схватиться за оружие, и я увел это судно за собой. Когда я вернулся с ним в свой порт, то адмирал дал мне командование им, и я командую им теперь вот уже девять месяцев; однако судно это имеет большие недостатки, и меня призывают обратно в порт. Я шел бы теперь обратно в Англию, если б негодяй, капитан «Транссенданта», не уведомил меня о присутствии в здешних водах пиратских судов, что принудило меня идти сюда, за остров. И мог ли я ожидать, какое счастье ждало меня здесь! Ты не думай, пожалуйста, что я такой эгоист, так как говорю только о себе; я это делаю, так сказать для того, чтобы расчистить поле более интересным для тебя сведениям. Итак, «Эми» прибыла благополучно в Ливерпул со своим ценным грузом, и капитан ее донес, что он оставался на назначенном тобою месте встречи до тех пор, пока налетевший ураган не унес его; когда он после того очутился очень далеко от условного места, то счел себя не в праве оставаться еще дольше в открытом море, имея у себя на борту столь ценный груз, и решил идти как можно скорее в Ливерпул. Он, действительно, был прав, и его образ действий был одобрен мистером Треваннионом, который со дня на день ожидал твоего возвращения. Но вот прошла неделя, а тебя нигде не было видно; в доме все стали очень тревожиться за твою жизнь. За неделями стали проходить месяцы, и все стали высказывать предположение, что твое судно погибло во время того самого урагана, который загнал «Эми» так далеко от ее условного места. Бедняжку Уину, как ты можешь думать, очень ласково и сердечно приняли в свой дом мистер и мисс Треваннион, и вскоре все в доме полюбили это милое, кроткое существо.

Но бедняжка ждала твоего возвращения, тосковала по тебе, томилась ожиданием, а когда ей сказали, что ты погиб, это совсем ее сразило, и она не могла больше оправиться после этого удара. Климат тоже, конечно, отозвался на ее здоровье; зимой она стала кашлять, но мне казалось, что всего более она страдала от того, что утратила тебя. Пробыв года полтора в Англии, она впала в чахотку и умерла.

— Бедная Уина! — сказал я, тяжело вздохнув, — милое, славное существо!

— А знаешь, Александр, я думаю, что это случилось к лучшему! Бедняжка так сильно любила тебя, и если бы она была еще жива и жила в семье мистера Треванниона, и ты, вернувшись, стал бы мужем мисс Треваннион, это сделало бы ее глубоко несчастной, я в том уверен. Хотя самая мысль быть соперницей мисс Треваннион может нам с тобой показаться нелепой, тем не менее она питала к тебе то же чувство, что и твоя невеста, и должна была бы страдать так же, как и всякая другая женщина на ее месте, будь она белолицая или чернокожая, без различия. Вот почему я думаю, что ее преждевременная смерть была счастьем и для нее, и для вас. Я видел мистера Треванниона и его дочь всего только один раз до получения ими твоего письма из Рио, в котором ты их извещал о своих несчастиях и благополучном избавлении от пожизненной каторги. Тогда оба они были очень пришиблены и убиты, и мистер Треваннион говорил о ликвидации всех своих дел и о желании поселиться в своем поместье близ Ливерпуля. Но так как я регулярно переписывался все время с Эми, то узнал, что ее отец поступил именно так, как он мне тогда говорил, и только что прикончил свои дела, когда пришло твое письмо из Рио с крупным переводом на Португальский Государственный банк. Надо ли тебе говорить, как велика была при этом радость Эми. Она быстро стала поправляться, а отец ее пожалел, что поторопился ликвидировать свои дела, так как желал перевести их все на тебя. Деньги, присланные тобою из Рио, он считал твоими; кроме того, все это время он откладывал из всех доходов и барышей причитающуюся тебе долю. Он, конечно, не знал, что ты носишь на себе алмаз такой невероятной ценности на виду у всех, и в среде дикарей индейцев, и у английских поселенцев, и даже у пиратов. Что я был не менее рад, чем они, когда узнал содержание твоего письма из Рио, в этом ты не можешь сомневаться, и хотя я должен был как раз в ту пору отплыть в Вест-Индию, все-таки со дня на день ждал получить письмо с извещением о твоем благополучном прибытии в Англию. Представь же себе мое огорчение, когда я, наконец, получил письмо, в котором мне сообщали, что ты не только еще не вернулся в Ливерпул, но вот уже три месяца, как ничего о тебе не слышно. А затем месяц за месяцем я получал все такие же отчаянные, неутешительные письма, в которых мистер Треваннион прямо уже говорил, что шебека, в которой ты отплыл, утонула, и что только одна Эми упорно держится за свою надежду, что ты еще жив. Признаюсь, я тоже считал тебя мертвым, и потому можешь себе представить мою радость, мой неописуемый восторг, когда я увидел на клочке бумаги твою подпись, доказавшую мне, что ты не только жив, но и здесь, на одном со мной судне.

Таков был рассказ брата Филиппа; когда он его докончил, было уже поздно, и все кругом давно спали. Как горячо помолился я в эту ночь Богу за его неизреченное милосердие ко мне!

Когда я проснулся на другой день поутру, Филипп был уже наверху, на палубе, и я пошел туда же.

— Мы скоро будем в Порт-Рояле, — сказал он, — и я надеюсь еще застать там нашего адмирала!

Затем я поговорил немного с офицерами и пошел вниз навестить Топлифта, который не вставал с постели, потому что рана его заставляла сильно страдать. Впрочем, доктор уверял, что он скоро поправится.

— Топлифт, — сказал я — вы не должны ни о чем тревожиться; брат мой обещал, что вы не будете подвергнуты допросу наравне с остальными, и он уверен, что после того, как он объяснит все дело адмиралу, вы получите благодарность за оказанные услуги.

— Благодарность! Вы смеетесь, сэр! Я буду счастлив, если меня не повесят!

— Этого вы не бойтесь, Топлифт, — возразил я, — будьте совершенно спокойны и поправляйтесь скорее!

— Ах, сэр, вы положительно спасли мне жизнь! Ведь если бы вы не приплыли к нам на судно, не было бы никого, кто бы мог сказать хоть одно слово в мое оправдание; никто никогда не поверил бы, что я, в сущности, вовсе не пират, как все остальные на моем судне, кроме разве только тех двух португальцев!

— Если потребуется, они оба будут свидетельствовать за вас, но я не думаю, что потребуется еще чье-либо свидетельство, кроме моего, которым адмирал, вероятно, удовольствуется. Кроме того, я обещал, что впредь вы не будете нуждаться в средствах к существованию, и сдержу свое обещание!

— Благодарю вас, сэр — проговорил Топлифт, — я никогда не забуду вашей доброты ко мне!

Я пожал ему руку и пошел завтракать с братом в каюту.

На другой день мы уже бросили якорь в Порт-Рояле; мой брат отправился с донесением, и адмирал прислал баркас за нашими пленными, кроме Топлифта, которому было дозволено оставаться на свободе и в качестве бесплатного пассажира возвратиться в Англию на судне брата, если он того желает.

Нужно ли говорить, что Топлифт с радостью воспользовался этим разрешением и остался с нами на судне?! Оба португальца также были отпущены на свободу.

Простояв три дня на рейде, мы отплыли в Англию и после благополучного плавания, продолжавшегося пять или шесть недель, бросили якорь в Спитхеде. Брат не мог оставить своего судна, и потому я просил его написать в Ливерпул о том, что он имеет сведения обо мне, что я потерпел крушение и попал в руки индейцев близ английских поселений в Виргинии, но что мне удалось бежать и что я в данное время нахожусь в Джемстоуне. Я считал более благоразумным подготовить таким образом моих друзей к моему возвращению, опасаясь, чтобы слишком внезапная весть о моем прибытии не повлияла пагубно на слабое здоровье моей бедной, исстрадавшейся Эми.

Я пробыл с братом в Портсмуте до того времени, когда пришел из Ливерпуля ответ на его письмо. Писал мистер Треваннион, и, как он уверял, письмо Филиппа положительно возвратило жизнь его бедной дочери, которая, по его словам, находилась в последнее время на краю могилы; она впала в глубокую меланхолию, которую ничем нельзя было рассеять.

Сговорившись с братом относительно того, как ему следует действовать дальше, я отправился в Лондон, где приобрел все для себя необходимое из платья, белья и других обиходных предметов, разыскал известного еврея-торговца драгоценными камнями и предложил ему осмотреть и оценить мой алмаз. Он был положительно поражен, увидя такой величины и такой необычайной красоты камень, и оценил его в сумму 47 тысяч фунтов. Тогда я предложил ему купить его, и мы сошлись на 38 тыс. фунтов.

На другой день все было оформлено и покончено; я получил деньги и чеки и написал тотчас же Филиппу о том, как распорядился своим алмазом.

Филипп ответил на мое письмо поздравлением с удачной продажей и, кроме того, писал, что получил из Ливерпуля письмо с весьма утешительными сведениями относительно состояния здоровья Эми и советовал немедленно ехать в Ливерпул, так как продолжительное тревожное ожидание моего приезда могло пагубно отразиться на здоровье Эми.

Согласно этому я тотчас же принялся готовиться к отъезду из Лондона, приобрел четыре крепких и выносливых коней, раздобыл трех здоровенных и хорошо вооруженных парней, которые должны были сопровождать меня в пути, и отправил с нарочным письмо, в котором назначал день своего приезда в усадьбу мистера Треванниона в окрестностях Ливерпуля.

Мне пришлось пробыть в Лондоне еще два дня, чтобы уладить все свои дела и дать время нарочному приехать раньше меня, так как я рассчитывал ехать чрезвычайно быстро. За эти два дня моего пребывания в Лондоне мне пришлось сделать удивительное и совершенно неожиданное открытие. Я сидел в одном кафе на площади Св. Павла, беседуя с одним бывшим офицером капитана Левин, с которым я случайно познакомился. Когда мой собеседник назвал меня по имени «мистер Месгрев», общипанного вида господин, одетый с ног до головы в черное, стоявший у окна, вдруг круто обернулся и, подойдя ко мне, сказал:

— Я должен извиниться, что позволил себе обеспокоить вас, сэр, но услыхав, что ваш собеседник назвал вас мистер Месгрев, не могу удержаться от желания спросить вас, не родственник ли вы сэру Ричарду Месгреву, баронету, жившему в своем поместье в Кумберланде?

— Жившему, говорите вы? А разве он умер?

— Да, сэр! Он умер вот уже более семи месяцев, и мы теперь разыскиваем его наследника, но нигде не можем его найти!

— Я знал хорошо эту семью, — сказал я, — так как состою с ней в родстве. Наследником покойного баронета должен, конечно, быть его старший сын Ричард, так как все имение майоратное и переходит вместе с титулом старшему в роде.

— Да, но старший сын его, сэр, умер уже несколько лет тому назад; у нас имеются подлинные документы, свидетельствующие об его смерти; кроме того, и второй сын баронета, Чарльз, тоже умер. Он вернулся на родину совершенно больным и вскоре умер, но не в доме своего отца, а у одного из его арендаторов, у которого поселился. Теперь наследником всего — и титула, и земель, и всего имущества является третий сын баронета Александр Месгрев, которого мы повсюду разыскиваем и нигде найти не можем. Мы слышали, что какой-то капитан Месгрев только что пришел со своим судном из Вест — Индии; это, как мы думаем, четвертый сын баронета; но раньше, чем мы не узнаем достоверно, что сталось с Александром Месгревом, до тех пор мы ничего не можем сделать. Я сегодня написал капитану Месгреву, прося у него каких-нибудь сведений о брате, но еще не имею ответа. Полагаю, что вас бесполезно будет просить о том же; едва ли вы что-нибудь знаете о наследнике. А, впрочем…

— Да, я могу вам сказать, сэр, что я и есть тот самый Александр Месгрев, которого вы разыскиваете!

— В самом деле, сэр? А какие вы можете представить доказательства этого?

— Свидетельство моего брата Филиппа, на судне которого я только что прибыл из Вест-Индии, что вам и подтвердит его ответ на ваше письмо. Кроме того, вот его письмо, адресованное ко мне, в котором, как вы сами видите, он обращается ко мне — «Дорогой Александр» и которое он кончает словами «Любящий тебя брат твой Филипп Месгрев».

— Это, действительно, весьма удовлетворительное доказательство, сэр, — проговорил незнакомец, — и мне теперь остается только дождаться письма вашего брата, чтобы привести все в ясность. Позвольте мне поздравить вас, сэр, с унаследованием титула и одного из богатейших поместий в Кумберланде. Надеюсь, что вы не замедлите, как только все необходимые сведения и доказательства будут собраны мной, отправиться вместе со мной в Кумберланд, где, без сомнения, многие признают вас, после чего вы будете утверждены в правах наследства.

— Что я там буду узнан многими, в этом нимало не сомневаюсь, — сказал я, — но сейчас я никоим образом не могу отправиться вместе с вами в Кумберланд; послезавтра я уезжаю из Лондона в Ливерпул по важному делу: меня там ждут, и я не могу обмануть их ожиданий.

— Что же, сэр! Вероятно, это должно быть очень важное дело, если оно может помешать человеку вступить во владение титулом и состоянием, дающим 4000 фунтов ежегодного дохода, — заметил мой собеседник. — Но вот мой адрес, сэр; надеюсь, я услышу о вас в самом непродолжительном времени. Мне, видите ли, придется оставаться в Лондоне до тех пор, пока я не буду иметь возможность привезти наследника самолично в Кумберланд!

Человек в черном как будто начинал теперь сомневаться в моей личности: он не мог понять, что я могу пренебречь вступлением в наследство ради какого-нибудь дела, и потому мои слова казались ему странными. Видя это, я сказал:

— Сэр, я очень долгое время был в отсутствии; мои друзья считали меня умершим. Между тем, у меня в Ливерпуле есть невеста, которая ждала меня все эти годы, и теперь я послал сказать ей, что буду у нее в такой-то день! Я не могу обмануть ее ожиданий; мало того, я должен вам сказать, что без нее и титул, и состояние, и поместья потеряют для меня всякую цену.

— Сэр, — сказал человек в черном, низко кланяясь, — я вполне уважаю ваши чувства и потому хотел бы только надеяться, что вы не слишком долго пробудете в Ливерпуле, так как мне придется ожидать вас в Лондоне, а жизнь здесь дорога, и я тоже желал бы поскорее возвратиться в Кумберланд.

После этого я пожелал этому джентльмену всего лучшего и, распростившись с офицером, возвратился к себе на квартиру. Перед тем как уйти, я оставил этому господину на всякий случай мой адрес, чтобы он мог разыскать меня, если бы я ему понадобился еще до моего отъезда в Ливерпул.

ГЛАВА XXII

Мистер Кампбелль. — Вести о домашних. — Свидание. — Свадьба. — Давнее прошлое. — В Лондоне. — В родовом поместье.

На другой день я получил письмо от Филиппа, в которое он вложил письмо, полученное им от мистера Кампбелля, так звали того присяжного поверенного, который вел дело о моем наследстве. Филипп писал, что он ответил на это письмо, и поздравлял меня с унаследованным мною титулом; час спустя ко мне явился и мистер Кампбелль с письмом брата Филиппа в руках. Он объявил мне, что эти доказательства вполне достаточны и будут признаны таковыми законом, а потому дело пойдет теперь своим обычным порядком.

— Теперь позвольте мне, однако, задать вам несколько вопросов, сэр, — закончил он свою речь.

— Прекрасно, я буду отвечать! Только раньше ответьте вы мне на некоторые мои вопросы, мистер Кампбелль. Мне кажется, что в детстве я слышал ваше имя в родительском доме, хотя не помню, чтобы я видел вас когда-нибудь!

— Я был доверенным лицом и частным поверенным вашего отца одно время, но в последние годы всякие сношения между нами были прерваны вплоть до того времени, когда отец ваш был уже почти при смерти и искренне раскаивался в своем безумном поступке и в своей несправедливости по отношению ко мне. Тогда он послал за мной, к величайшему неудовольствию супруги его леди Месгрев, которая не хотела впускать меня в дом; но, на мое счастье, слуги не исполнили ее приказания и пропустили меня к своему господину.

— Ну, а сестры мои, Жанет и Мабель?

— Они обе здоровы, обе уже совершенно взрослые и красивые девушки. Перед смертью ваш отец уничтожил завещание, по которому он оставлял жене пожизненно значительную часть из доходов с поместья, и теперь она всецело находится в зависимости от вас и от того, сколько вы пожелаете дать ей для ее существования. Но когда вы думаете вернуться в Лондон, сэр?

— Право, не могу вам сказать этого с точностью, во всяком случае как только можно будет.

— Прекрасно, мои личные дела задержат меня в Лондоне еще на месяц. А за это время, хотя я и желал бы отправиться с вами в Фаристон-Холл и сразу ввести вас во владение всем вашим наследием, в крайнем случае, все может пока оставаться в том же положении, как сейчас: там все решительно опечатано, дом замер, а леди Месгрев была вынуждена выехать тотчас же после похорон. Поэтому можно будет отложить ввод во владение до того времени, когда вы сами того пожелаете, и когда это будет вам удобно. На всякий случай, я напишу туда, что вы разысканы и вскоре прибудете туда, чтобы вступить во владение титулом и поместьями вашего отца.

Затем мистер Кампбелль задал мне еще несколько вопросов, на которые я ему отвечал вполне удовлетворительно; тогда он впервые обратился ко мне, именуя меня полным моим титулом, сказав:

— Сэр Александр, позвольте мне теперь откланяться!

На следующий день поутру я выехал из Лондона и мчался с такой быстротой, с какой нас только могли нести наши кони. На пятый день мы уже прибыли в поместье мистера Треванниона, приблизительно в девяти милях расстояния от Ливерпуля. Въезжая в густолиственную каштановую аллею, ведущую к дому, я увидел в окне верхнего этажа женскую фигуру, которая вскоре скрылась. У крыльца я соскочил с коня и очутился в объятиях вышедшего ко мне навстречу мистера Треванниона, который приветствовал меня, как родного сына, со слезами на глазах, затем повел меня в комнату, где меня ожидала моя ненаглядная Эми. Она кинулась в мои объятия и залилась слезами. Но это были слезы радости, и когда она подняла голову и взглянула на меня, то глаза ее светились радостью, а губы улыбались очаровательной улыбкой. Я прижал ее к своей груди и почувствовал, что я с лихвою вознагражден за все, что перенес и выстрадал за все эти годы.

Мы не сразу были в состоянии вступить в разговор; все мы были слишком потрясены и взволнованы; наконец, Эми спросила, что приключилось со мной после отъезда из Рио, что могло так долго задержать меня? Тогда мы все трое уселись на софу, Эми по одну сторону, ее отец по другую, а я между ними; и я стал им рассказывать все по порядку.

— Итак, вы женились после того, как мы с вами расстались? — улыбаясь сказала Эми, когда я кончил свою исповедь.

— Да, — отозвался я, — я был женат и был весьма дурным мужем для своей жены, но надеюсь, что по отношению к своей второй жене буду лучшим!

— Надеюсь! — подхватила Эми. — Только сильно опасаюсь, чтобы ваша «госпожа» с виргинских поселений не явилась сюда вслед за вами и не потребовала вас, как свою собственность!

— Едва ли, — возразил я, — из того, что индейцы выследили меня и нагнали на самом берегу моря, я прихожу к заключению, что они выследили и ее еще раньше меня, и она умерла, геройски обороняясь от них своим топором до последнего своего издыхания. Это всего более вероятно по отношению к этой женщине!

Вечером я долго беседовал с мистером Треваннионом. Он сообщил, как распорядился присланными мною из Рио деньгами, которые он считал принадлежащими мне; а я вручил ему на хранение всю сумму, вырученную мною от продажи моего алмаза, после чего заговорил с ним о нашем браке с Эми и просил его не откладывать свадьбы.

Решено было, что венчание состоится ровно через неделю, в самом тесном семейном кругу, без всякого торжества и церемоний. В назначенный день состоялся брачный обряд в той самой гостиной, где я так часто беседовал с Эми, когда не смел еще даже и мечтать о браке с ней, в присутствии одного только старика Хемпфрея и еще двух старых доверенных слуг дома в качестве свидетелей.

Когда обряд был окончен, священник попросил меня пройти с ним в смежную комнату, где он должен был изготовить и вручить мне брачное свидетельство, которое должно быть занесено в церковные книги местного прихода. Он отозвал меня сюда, в эту комнату, для того, чтобы я назвал ему мое полное настоящее имя.

— Мое имя — Александр Месгрев, как вам это известно, и как вам это сказал мой тесть.

— Да, да, я знаю!.. Но мне необходимо узнать еще некоторые подробности. Разве у вас нет другого имени? Под этим ли именем вы будете и впредь известны знакомым вам и знающим вас людям?

— Не совсем! — сказал я. — До сих пор это было мое полное имя, но в самом непродолжительном времени меня будут звать сэр Александр Месгрев, баронет Фаристон-Холла из Кумберланда!

— Благодарю, — сказал священник, — вот это именно то, что мне нужно было знать; а миледи, ваша супруга, имеет какое-либо другое имя, кроме Эми?

— Нет, не думаю!

После этого священник принялся составлять наше брачное свидетельство, подписал его, скрепил церковной печатью и занес в церковную книгу; затем мы с ним вернулись в гостиную.

— Вот брачное свидетельство, — проговорил священник, подходя к Эми, — оно должно храниться у супруги, а потому, миледи, вручаю его вам!

— Миледи вам очень признательна за вашу любезность, — сказала улыбаясь Эми, полагая, вероятно, что сельский священник титулует ее из любезности.

Некоторое время она держала в руке свидетельство сложенное, в том виде, как оно ей было вручено, затем из любезности или просто от нечего делать развернула его и стала читать.

Я в это время разговаривал со священником, которому вручил приличную моему званию благодарность за его беспокойство, но заметив, что Эми стала читать брачное свидетельство, стал издали наблюдать за ней. Она, видимо, радостно удивилась и направилась с раскрытой бумагой в руке к отцу, предложив ему прочесть.

Старик вооружился очками, и забавно было видеть, какими глазами он посмотрел на свою дочь, как только кончил чтение документа. Затем он подошел ко мне и указывая на текст брачного свидетельства сказал:

— Скажите, пожалуйста, как должен я впредь называть мою дочь?

— Эми, я думаю, как и до сих пор, кроме разве только тех случаев, когда вы будете иметь основание бранить ее; тогда вы должны будете обращаться к ней, как к леди Месгрев: я, как вы видите из этого документа, являюсь в настоящее время сэром Александром Месгревом, баронетом Фаристон-Холла и владельцем довольно крупного состояния, унаследованного мной от отца. До моего возвращения в Англию мне ничего не было известно об этом, и если я умолчал об этом до настоящего момента, то только для того, чтобы моя дорогая Эми имела удовлетворение доказать, что она вышла за меня под влиянии вполне бескорыстной любви ко мне, а не из желания получить титул и высокое положение в обществе.

— Это было чрезвычайно мило с твоей стороны, Александр, — сказала она, — и я искренне благодарна тебе.

— Теперь, моя милая Эми, ты понимаешь, почему я звал тебя с собой в Кумберланд. Я хотел, чтобы ты сразу вступила во владение своим будущим поместьем и резиденцией и заняла подобающее тебе положение в обществе. Надеюсь, сэр, — обратился я к ее отцу, — что вы не захотите расстаться с нами, и мы всегда будем жить под одним кровом, пока Бог продлит нам жизнь!

— Да благословит вас Бог обоих, — проговорил мистер Треваннион, — я, действительно, не могу расстаться с вами и должен последовать за моими детьми.

Полчаса спустя мы опять уже сидели втроем на софе, и я снова рассказывал моей жене и ее отцу о себе: я должен был объяснить им, каким образом очутился в том положении, в котором они меня видели раньше, и причины, побудившие меня, а затем и моего брата Филиппа, покинуть родительский дом и решиться самим пробивать себе дорогу в жизни. Случилось это так:

«Сэр Ричард Месгрев, мой отец, женат был на девушке из высшего круга, с большими связями, мисс Арабелле Джонстон, и жил с нею, как я имею основание полагать, счастливо почти двадцать пять лет, когда Богу было угодно отозвать ее к себе. Я прекрасно помню свою мать, — продолжал я. — Хотя я с братом жил у воспитателя в шести милях от родового поместья, но мы постоянно бывали дома, и она скончалась, когда мне было уже шестнадцать лет. Могу только сказать, что более элегантной, изящной и добродетельной женщины, вероятно, никогда не существовало. От этого брака у отца было четыре сына и две дочери; старший сын — Ричард, второй — Чарльз, третий — я и четвертый — мой брат Филипп; сестры, Жанет и Мабель, были обе значительно моложе нас. В ту пору, когда скончалась моя мать, мой старший брат служил в королевских войсках, куда поступил по призванию к военной службе, хотя как наследник титула и поместья, дающего чистого дохода 4000 фунтов ежегодно, не имел надобности избирать себе какую-либо профессию. Второй брат мой, Чарльз, имевший страсть к путешествиям, уехал в Восточную Индию, где ему предложено было весьма высокое положение. Я и брат Филипп по молодости лет еще жили дома, как и обе наши сестры. Я не стану говорить о своем горе, когда мы потеряли мать, а перейду главным образом к моему отцу, о котором я имею много сказать. Это был добрый, но слабохарактерный человек, легко подчинявшийся всякому влиянию. При жизни матушки это не приводило ни к чему дурному, и все в доме шло надлежащим образом; но после ее смерти стало совсем другое. С год он тосковал по жене и оставался спокойно в своем родовом поместье, довольствуясь присмотром за хозяйством, и так как он стал за последнее время хворым, то совершенно забросил охоту и всякий другой деревенский спорт. Скотоводство было всегда его излюбленной страстью, и он иногда целые часы проводил на скотном дворе, преимущественно в коровнике и молочной. Здесь в числе других работниц находилась дочь одного местного крестьянина-землепашца, девушка весьма красивая и привлекательная на взгляд; черты лица были мелки и правильны, глаза быстрые, фигура стройная и миниатюрная, нимало не напоминавшая грубого сложения большинства крестьянских девушек. Ей было лет семнадцать или немного больше. Она казалась красива, мила и скромна, но на деле была вовсе не тем, чем казалась; это была чрезвычайно хитрая, скрытная и, как оказалось впоследствии, честолюбивая превыше всякой меры женщина. Мой отец, по природе очень влюбчивый, невольно прельстился этой девушкой и скоро стал проводить почти все время в молочной; внимание, каким он удостаивал хорошенькую работницу, было до такой степени явным, что ее товарки, другие скотницы и коровницы, стали в шутку называть ее миледи. Спустя несколько месяцев мой отец впервые заболел сильным приступом подагры; но болезнь недолго удержала его, и спустя шесть недель он был уже снова на ногах и продолжал свои ухаживания за молоденькой коровницей.

Мы с братом Филиппом жили у своего воспитателя; приходя домой, слышали о том, что здесь происходило, и постоянно издевались и подшучивали над фавориткой, всячески стараясь досадить ей или причинить какую-нибудь неприятность. Когда мы, наконец, вернулись домой, отец вторично заболел сильным приступом подагры, которая приковала его к постели и он потребовал, чтобы послали за этой девушкой, и она ухаживала за ним. Не могу вам сказать в точности, что тут произошло, только несчастная страсть отца к этой молодой крестьянке достигла таких размеров, а пропорционально с ней возрастало и честолюбие девушки, что в конце концов, приблизительно месяцев шесть спустя, эта дочь простого поденщика, работница с нашего скотного двора возвысилась до положения леди Месгрев; ей было в ту пору лет 18, а моему отцу — под семьдесят.

Когда этот неподходящий брак стал известен в графстве, все местное дворянство и высшее общество, не говоря уже об аристократах, перестали бывать в доме моего отца и отказались поддерживать с ним прежние отношения. В самое короткое время новая супруга моего отца успела приобрести над ним такое неограниченное влияние, что он стал смотреть только ее глазами и не знал никакой иной воли, кроме ее. Ее отец и вся семья переселились из своей деревни в маленькую усадьбу по соседству и стали разыгрывать из себя дворян и помещиков. Затем наш старый преданный слуга, бывший долгие годы нашим домоправителем, вдруг без всякой причины был рассчитан и удален из дома, и его место занял отец новой леди Месгрев. Человек он был безграмотный, невыдержанный, безо всяких манер и обхождения и совершенно не годился для этой должности. Никакими расходами эта женщина не стеснялась; новые ливреи, новые выезды и экипажи, бесчисленные туалеты и наряды, жемчуга и бриллианты она заводила не стесняясь, тратя даже больше, чем это было возможно при наличных средствах отца. Но он ни в чем не противоречил ей.

Теперь она показала себя в своем настоящем виде; мстительная, злопамятная, тираническая натура ее проявлялась во всем; всех старых слуг она сменяла, всех, знавших ее в ее прежнем положении, буквально ненавидела, всех, кого она могла, притесняла и вымещала на них то, что ей когда-то приходилось сносить от других. Но бедный отец мой не видел в ней недостатков; в его глазах эта женщина была совершенством. Мы поселились вновь в родительском доме спустя четыре месяца после того, как наш отец вступил во второй брак. Мачеха не забыла нашего насмешливого отношения и наших мальчишеских выходок по отношению к ней, когда она была еще на скотном дворе, и теперь нещадно мстила нам за это. Она настояла на том, чтобы мы не обедали и не завтракали за одним столом с отцом, приказала давать нам самую простую и грубую пищу, старалась не допускать нас к отцу, и когда мы жаловались ему, то она нагло отрицала все, что мы говорили, и восстанавливала отца против нас. Мы же, видя, что не можем убедить отца выслушать нас и придать веру нашим словам, избрали другую тактику, а именно: стали досаждать ей, чем только могли, травить, дразнить и изводить ее всеми средствами, поминутно напоминая ей об ее низком происхождении и ее недавнем прошлом. Мы травили ее, забывая, что тем самым губили себя, потому что после непродолжительной и бесполезной борьбы отец наш должен был уступить ее настоятельным требованиям; он послал за мной и сказал, что я в такой мере невыносим в доме, что он не хочет больше признавать меня своим сыном и, бросив мне кошелек с деньгами, добавил, что это все, что я могу ожидать от него, что я должен немедленно покинуть его дом и никогда более не переступать его порога.

На это я ответил без особого почтения, подобавшего ему как моему отцу, что действительно давно пора сыну дворянина и родовитой леди покинуть дом, когда столь низкого происхождения баба, как бывшая скотница, вступила в него как хозяйка! Взбешенный отец пустил в меня свой костыль, и я вышел из комнаты.

У двери я столкнулся с виновницей моего изгнания из родительского дома; она, очевидно, подслушивала и была, видимо, довольна тем, что ей пришлось услышать.

— Теперь на вашей улице праздник, чертова баба! — крикнул я ей в порыве бешенства. — Но подождите, когда отец умрет, тогда на нашей улице будет торжество, и тогда вам снова придется доить коров!

Я, конечно, не думаю оправдывать своего поведения, которое было возмутительно в данном случае, но мне было тогда всего семнадцать лет, и это может служить мне некоторым извинением. Тогда я не мог даже думать о том, что ей действительно придется смотреть из моих рук и просить у меня подаяния. Но вышло так. Как мне сообщил мистер Кампбелль, покойный отец перед смертью уничтожил то завещание, в котором обеспечивал за ней весьма значительную часть доходов с имения, и теперь ее дальнейшая судьба всецело в моих руках.

Наши домашние обстоятельства были прекрасно известны всей округе и всем нашим родным, но никто не бывал у отца с самой его свадьбы. Наконец к нему приехала моя тетка, и после долгих переговоров отец должен был согласиться — отпустить моих сестер из своего дома и отдать их на воспитание тетке, которая бралась заменить им мать. Злой и горячий нрав мачехи, ее надменность, ее властный и непокорный характер стали теперь проявляться и по отношению к отцу, и в связи с тем, что ему сказала тетка, отец стал иными глазами смотреть на свою жену. Он увидел себя вдруг совершенно одиноким; никого из его детей или из его близких не осталось теперь при нем; друзья и знакомые отшатнулись от него; он увидел, что его молодая жена преследовала исключительно только свои цели и ничуть не думала и не заботилась о нем.

Понятно, что я очень желал бы поехать в Кумберланд хотя бы только для того, чтобы исправить все зло, причиненное этой скверной женщиной, и вознаградить тех, кто пострадал по ее милости. Я не чувствую по отношению к этой женщине ни малейшего чувства мести, но не могу не сознавать, что постигшая ее судьба есть торжество высшей справедливости, и что я избран орудием этой справедливости».

— И я с радостью поеду с тобой, дорогой Александр, чтобы помочь тебе в этом деле, — проговорила Эми, — а также и для того, чтобы увидеть, как эта женщина будет теперь держать себя с человеком, которого она так жестоко, так беспощадно преследовала, но которого судьба возвела в вершители ее судьбы!

— Знаешь что, Эми? Я не доверяю себе в решении вопроса, как поступить с этой женщиной, а потому ты решишь это за меня; что ты решишь, то и будет.

— Я ценю твое ко мне доверие, дорогой супруг мой, но предпочла бы, чтобы этот вопрос был решен на общем совете, в котором мы пригласим участвовать моего отца.

На этом и порешили пока.

Вскоре после свадьбы мы отправились в Лондон, где решили пробыть некоторое время прежде, чем следовать далее в Кумберланд. Как раз в это время тетка моя была в Лондоне, где она состояла при Высочайшем Дворе, о чем я узнал только теперь, наведя о ней справки. С нею были и обе мои сестры, Мабель и Жанет, которых я не видел много лет. Когда я явился к ним, сестры встретили меня очень сердечно, и когда я сообщил, что женился и намерен поселиться в нашем родовом поместье, они обещали по окончании сезона приехать в Кумберланд и поселиться со мной. Они, а также и тетка моя были в восхищении от Эми; впрочем, это впечатление разделяли все, кто только имел случай видеть Эми или познакомиться с ней. Тетка отнеслась к нам в высшей степени сочувственно и доставила нам случай представиться Их Величествам, которые отнеслись чрезвычайно милостиво как ко мне, так и к молодой леди Месгрев. Вскоре приехал в Лондон и брат Филипп, получивший довольно продолжительный отпуск, и присоединился к нам.

На другой день, беседуя с ним, я сказал ему:

— Теперь из нас, братьев, осталось только двое, ты да я! У меня теперь большое состояние и свое, и отцовское. Помнишь, ты спрашивал меня об алмазе, и я ответил тебе тогда, что боюсь, что не могу, пожалуй, подарить его тебе. Я сказал так потому, что так думал, но теперь знаю, что я могу тебе сделать этот подарок, и просил мистера Треванниона поместить вырученную мною от продажи этого алмаза сумму в 38, 000 фунтов, всю полностью, под хороший процент на твое имя. Теперь и ты будешь состоятельный и вполне обеспеченный человек. Ты не можешь колебаться принять от меня этот дар, зная, что я теперь в состоянии это сделать.

— Я и не колеблюсь, Александр, потому что на твоем месте я поступил бы точно так же, и ты, наверное, не отказался бы принять от меня то, что ты предлагаешь мне. Во всяком случае, искренне благодарю тебя за твою заботу обо мне и за твое великодушие!

Филипп отправился вместе с нами в Кумберланд; путешествие это было весьма утомительное: дороги были плохие; но зато красота местности заставляла мириться с неудобствами пути. После шести дней пути мы прибыли в Фаристон-Холл, куда мистер Кампбелль, с которым я виделся тотчас по приезде в Лондон, выехал вперед, чтобы все приготовить для нашей встречи. Последняя оказалась превыше всякой меры торжественной и радостной. Затем у нас перебывали все соседи, и все были восхищены новой хозяйкой Фаристон-Холла.

Когда первые хлопоты и суета несколько улеглись, я засел с мистером Кампбеллем за дела, чтобы привести все в надлежащий порядок.

Удовлетворив все справедливые претензии, требования и прошения, вернув на службу всех несправедливо отставленных слуг, обещав аренду и фермы всем бывшим фермерам и арендаторам отца, словом, порешив все неотложное, мы решили заняться вопросом относительно судьбы вдовствующей леди Месгрев. Как я узнал, эта женщина, как только ей стало известно, что отец своими руками уничтожил завещание в ее пользу, положительно пришла в бешенство и тотчас же поспешила забрать все фамильные бриллианты и все драгоценности, какие только могла захватить. Но мистер Кампбелль, сразу сообразивший, что она задумала, поспел вовремя, чтобы помешать ей. Он тотчас же наложил печати, оставив все на ответственности надежных сторожей, которых расставил во всех комнатах усадьбы. Миледи тотчас же после смерти мужа отправилась в дом своего отца, где по сие время и находилась. Вскоре по моем прибытии она прислала мне письмо, в котором умоляла быть милосердным по отношению к ней, причем напоминала мне, что, каковы бы ни были ее вина и заблуждения, все же она и сейчас еще законная жена моего отца; она выражала уверенность, что из уважения к его памяти я назначу ей приличное содержание, которое позволило бы ей существовать безбедно, как приличествует леди Месгрев. Мы созвали совещание, как предлагала Эми, на которое пригласили также и мистера Кампбелля, и с общего согласия решили, что при условии, если она уедет куда-нибудь в дальнюю часть графства, не ближе ста миль расстояния от Фаристон-Холла, ей будет выдаваться пенсия в 300 фунтов в год до того момента, пока она не вступит вторично в брак и будет вести себя прилично своему званию. По желанию покойного отца, мистер Кампбелль удалил отца леди Месгрев от должности управляющего и передал ее прежнему нашему слуге, человеку преданному и знающему свое дело. При этом обнаружилась довольно крупная растрата, которую мистер Кампбелль заставил пополнить, не доводя даже до моего сведения.

Вот и вся моя повесть, полная приключений; мне остается только добавить, что после всего мною пережитого я был вознагражден самым безоблачным счастьем. Обе сестры мои прекрасно вышли замуж, а я состою отцом троих прелестных деток.

Таковы были перипетии жизни каперского офицера сто лет назад, и я изложил их с полной добросовестностью и теперь скрепляю своей подписью.

Ваш покорный слуга Александр Месгрев.

Примечания

1

«Отмщение»

2

Капер — частное судно, которое, с разрешения своего правительства, имеет право вооруженного нападения на неприятельские суда. Каперство не исчезло и теперь, хотя большая часть держав подписали декларацию о невыдаче ими каперских свидетельств. (Прим. перев.)

3

род свирепого шквала

4

вероятно, несколько измененное — Леви

5

так зовут капитанов частных, торговых судов

6

старинная английская золотая монета с изображением короля Якова I, равноценная луидору

7

«Проклятый еретик!»

8

т. е. со стороны, противоположной входной двери

Content

Фредерик Марриет
Сто лет назад

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

Примечания