Марчик Георгий

Наваждение

Георгий Марчик

Наваждение

Как собака уползает умирать подальше от чужих глаз, так и я хотел забиться в какую-нибудь щель, спрятаться, остаться наедине со своей бедой.

Обманула. Все-таки обманула…

Мне сказала об этом ее подруга — Мила — высокая, с плоской, нескладной фигурой, широкими плечами, крупным удлиненным мужским лицом. Сказала как-то вскользь, мимоходом, словно бы о каком-то мимолетном пустяке, житейской мелочи. Вроде того — спички, мол, на полке, или — по телевизору идет новый фильм.

Она подошла к окну, потрогала похожими на столбики пал ьц ами стекло, будто проверяя — крепко ли оно держится, и негромко произнесла:

— Лера тебе изменяет….

Я сразу все понял. До меня мгновенно дошел страшный смысл этих тихих громоподобно прозвучавших слов, но я еще цеплялся за что-то в последней отчаянной надежде, что я ослышался, что это не так, что мой самый близкий, самый любимый человек все еще жив для меня, что все это просто ошибка. И я с недоверчивой, восковой улыбкой переспросил:

— Что ты сказала?

— Лера тебе изменяет, — также негромко повторила Мила и посмотрела на меня с некоторым участием, но больше с непосредственным детским любопытством, как смотрит ребенок на только — что раздавленное насекомое, которое еще конвульсивно шевелит лапками.

Я хотел спросить: «С кем?» и не мог — ловил перекошенным ртом воздух. Наверное, у меня был очень смешной вид — Мила улыбнулась:

—А ты не знал?

Нет, я не знал. Я панически боялся этого. И вот, пожалуйста…

Мне захотелось в отчаянии упасть на землю, кататься по ней и по-звериному выть. Обманула….

— Давно? — прохрипел я, тщетно стараясь казаться спокойным, и вытер платком вспотевший лоб.

— С нового года, — сказала Мила.

Все стало на свои места. Все концы связались в один тугой узел. Осталось только разрубить его.

Почему Мила решила сказать об этом? Месть? Обида? Что это меняет? Какая разница? Я узнал, и все в один миг изменилось. Мир померк, потерял свои сочные краски, боль приглушила все звуки, одела все вокруг в серый пепельный больничный цвет. Я не мог унять в себе отчаяния, оно рвалось наружу. Я стиснул зубы, удерживая стон.

— Мила, зачем ты сказала мне это? — спросил я насмешливо, но голос мой предательски вздрагивал, а взгляд наливался тоской.

— Сама не знаю, — сказала Мила, пожимая плечами. — Просто стало жаль тебя. Вот н вырвалось. Я считаю, что ты должен знать правду. Ты был такой счастливый.

Моей первой мыслью было как можно скорей найти Леру, объясниться. Услышать, что все это выдумка, ложь. Я едва не бросился бежать к ней на работу, но удержался. Все уже свершилось и никаким чудом, никакими усилиями ума и воли, никаким лукавством вернуться в прошлое и избежать этого невозможно.

Почему? За что? — с горечью думал я. — Ведь мы были так счастливы. Я делал для нее все, что мог, и даже больше.

Надо взять себя в руки, спокойно все обдумать. Меня трясло как в лихорадке. Я готов был расплакаться. Случайно глянул на себя в зеркало и отшатнулся. Видик был еще тот. Молящий, испуганный взгляд разом постаревшего и без того уже немолодого человека. Словно у дезертира перед расстрелом. Почему так устроен мир, что кто-то совершает подлость, а расплачиваться должен другой. Набрякшие, покрытые легким белым налетом губы дрожали. Испуганный, растерянный взгляд под изломом бровей. Глубокие шрамы морщин, пересекшие лицо. За что? Почему? — прыгала мысль. — За что? Почему? Морщины не болят. Но сердце сжалось в тугой комок, как после Удара Неужели это конец? Неужели ничего больше не будет? Зачем она это сделала? Неужели ей мало было моей любви?

Я метался по комнате, неистово ждал ее. Мне не терпелось поскорее спросить: правда ли это? Я все еще надеялся на чудо. Посмотреть в ее чистые голубые глаза, которые всегда излучали для меня счастливый и радостный свет, и спросить, нет, в бешенстве закричать: — Неужели это правда? Подлая дрянь!

Я был в смятении. Не знал, как быть, что делать. Я чувствовал, что у меня просто не хватает сил расстаться с ней. Я был внутренне не готов к этому. Она еще слишком дорога мне. Я не выдержу разрыва, умру, покончу с собой. Если я только заикнусь об измене — последует тяжелейшая сцена и — разрыв. Значит — молчать.

Я решил ничего не спрашивать — я знал, был уверен — Мила сказала правду. Все равно она будет отпираться и даже под пыткой не признается ни в чем. Все эти разговоры бессмысленны и бесполезны. Зачем травить себя? Я буду молчать, чего бы это не стоило. Надо попытаться воздействовать на нее, чтобы она прекратила обманывать меня. С ней, с этим диким, с трудом прирученным зверьком, можно только по-хорошему. Иначе — конец…. Значит, остается стиснуть зубы, набраться терпения и ждать, пока угаснет и умрет чувство. Чтобы не было этой страшной муки — когда режут по-живому. И так уже сколько у меня было бессонных ночей в командировках (о, эти ужасные командировки!). Когда болезненно сжималось сердце — оно уже давно все знало.

Лера прибежала с работы возбужденная, радостная — у кого-то из сотрудниц отмечали день рождения, пили шампанское, закусывали тортом и шоколадом. У нее блестели глаза, вся она была такой праздничной, чистой и свежей, что я не мог даже в эти минуты не любоваться ею. Она чмокнула меня в губы, потерлась щекой о мою щеку, стала переодеваться. Я смотрел на ее прекрасное тело — выпуклые, словно налитые соком жизни груди, колыхавшиеся при каждом ее движении, мягкий изгиб бедер, стройные ноги и с ужасом думал, что не только я один владею этим богатством. Что ее нежные губы так же, как меня, а может еще более страстно, целуют другого, ее мягкие руки обвивают и прижимают к себе чужое тело. И кто-то с хозяйской властностью берет ее, подчиняет себе. Мне стало дурно — все поплыло перед глазами, к горлу подкатила тошнота.

— Что с тобой? — участливо спросила Лера. — У тебя какое-то странное лицо. Тебе плохо?

— Извини, я сейчас, — пробормотал я и, прикрывая рот рукой, неуверенной походкой направился в ванную. Я боялся, что сейчас не сдержусь и разрыдаюсь прямо в комнате.

Я долго не решался посмотреть ей в глаза. Словно не я ее, а она могла уличить меня в чем-то бесчестном. А когда все-таки набрался духу и посмотрел, то был поражен, какой у нее чистый, невинный взгляд. Всю волю я сосредоточил на том, чтобы не сорваться, не выдать себя. Она была в отменном настроении, шутила, часто смеялась, при этом на ее овальном полудетском личике появилось то самое озорное выражение, которое я больше всего люблю. Вернее любил — теперь оно стало для меня выражением вероломства. Лера быстро, со сноровкой хорошей хозяйки накрыла стол, приготовила ужин.

— Открой минеральную воду, — попросила она.

Я достал из холодильника ледяную, запотевшую, цвета зеленой сливы бутылку и поспешно открыл, о ц а р апав при этом палец о металлический зубчик крышки. Посмотрел на выступившую капельку крови и слизнул ее.

— Будь осторожен, — сказала Лера.

Я сел на стул, она подошла, уселась мне на колени, обвила мою шею своими гибкими, теплыми руками, нежнее которых нет, наверное, на всем свете, участливо посмотрела мне в глаза, ласково поцеловала в губы и, отстранившись, спросила:

— Почему ты сегодня такой грустный, милый? Что-нибудь случилось?

— Нет, все в порядке, — сказал я, мягко высвобождаясь из ее объятий. — Я не совсем здоров. Побаливает голова, ночью у меня была бессонница.

— Ляг, поспи, — заботливо сказала Лера. — Хочешь, я постелю?

О, боже, сколько коварства может быть в человеке. Каким же я был счастливым болваном. А ведь первые, едва уловимые струйки дыма уже давно предупреждали об опасности пожара. Но оглушенный собственной любовью я ничего не замечал, не видел, не слышал. Казалось невозможным, просто невероятным, что она может быть с другим. Это начисто исключалось, Осторожный и наблюдательный человек давно бы обратил внимание на опасные симптомы. Вор уже крался к моему счастью.

Я лег одетый на кровать, подложил руки под голову и стал думать: как трудно будет убить эту любовь. Я знал это точно. Растоптанная, окровавленная, измученная, она будет вновь и вновь подниматься и заполнять меня. И каждый удар, каждый пинок в нее будет пинком по моему собственному, бедному, изболевшемуся сердцу.

С ревностью покончено. Исчез предмет ревности. Отныне некого будет больше ревновать. Птичка улетела. Не устерег. Плохой у нее оказался караульщик.

— Милый, ты будешь ужинать? — Лера села рядом со мной на тахту и осторожными, вкрадчивыми пальчиками погладила мне лоб, волосы. Что-то она учуяла своим аккуратным, чуть вздернутым носиком. Нет, слишком она самоуверенна и слишком уверена во мне, в моих чувствах. А ее трон уже шатался. Его раскачивали изо всех сил мое унижение, обида, злость, скоро к ним присоединятся ненависть и месть — угодливые слуги оскорбленного рогоносца. Тогда дело пойдет живее.

Я все также молча лежал на спине, подложив сцепленные руки под голову, стиснув зубы и чувствовал как чернота разливается по моему лицу, как оно все больше каменеет.

Теперь я не могу понять — почему тогда я сдержался, не сказал ей, что все знаю, не заорал, не оскорбил, не ушел, хлопнув дверью. Не знаю. Мне казалось, что есть какой-то смысл в том, что я молчу. Она была уверена, что я ничего не знаю, ни о чем не догадываюсь и вела себя как принцесса с подданным, жалко выпрашивающим ее подачку. Я еще выжидал чего-то, а пока играл….

Но, увы, это еще не было концом. Я еще не знал этого. Это было только началом, преддверием конца. Конец скоро последует. А пока вернемся к истокам этой истории.

Я лежал лицом кверху, подложив кулаки под голову, а Лера ходила по комнате. Плавные, неторопливые движения, горделивая осанка, чуть намеченная в уголках губ улыбка. Она играла заботливую, честную жену, гордую своей верностью. И все равно в ее наигранно-ласковом голосе, ртутно поблескивающем взгляде, этой змеящейся в губах улыбке просвечивали скрытое торжество, превосходство и насмешка: «Он лучше, сильнее, красивее, а ты пигмей, ничтожество. Я только терплю тебя, а его люблю. Ты опутал меня, купил, привязал деньгами, сделал своей рабыней, я завишу от тебя. Меня ты покупаешь, мнешь руками как вещь и стережешь как пес, чтобы самому, жадно сопя, обгладывать, словно лакомую кость. А ему я отдаюсь сама и только с ним, с ним я свободна, с ним, только с ним я чувствую себя счастливой».

Однажды в командировке я разговорился с молодым, лет тридцати, шофером автобуса. Он был худенький, русый, белозубый, с приятной улыбкой на интеллигентном лице. Оказалось, год назад он развелся и переехал в этот город. «Почему развелся?» — скорее машинально, чем из настоящего интереса спросил я. «Да так, не ладил с ее родителями». Я сразу все понял. «Ты очень любил ее?» — спросил я. Он неохотно ответил: «Да….» «Она изменяла?» — напрямик спросил я. Он был слишком хорош, чтобы не изменить ему. Шофер в одну секунду не просто побледнел, а побелел. Очевидно, ему стоило труда сдержаться. Он лишь неопределенно пожал плечами.

Я не стал продолжать разговор. Рана была глубокой и еще кровоточила. Я умею вскрывать людей как консервные банки, но что он мог еще рассказать о себе — о своих муках, о горьких, сухих слезах, которые проложили глубокие борозды в его сердце. Он нашел в себе силы обуздать свою страсть и уйти. Смогу ли я? Умом понимаешь, что надо, а сердце не хочет подчиняться. Оно живет по своим, неведомым разуму законам. Прав был поэт — если женщина не любит, ты с нею лишь — натерпишься стыда. Надо уйти, понимаешь это, а хоть плачь — не можешь — не хватает воли сделать последний шаг. Все парализовано страхом потерять ее….

— О, я совсем забыла, — весело сказала Лера, — у меня есть пригласительный на два лица в Дом кино. Новый французский фильм. Пойдем?

Я кивнул. Все лучше, чем сидеть дома. Можно на некоторое время забыться, спрятаться от самого себя. Мы быстро собрались, взяли такси и спустя короткое время были на месте. У Дома кино, как обычно, стояла толпа страждущих: «Нет лишнего билетика?» Лера гордой походкой с гримаской превосходства, нарядная, молодая, красивая, благоухающая дорогими духами, проследовала внутрь. Я как побитая собака покорно шел рядом. Сейчас на моем лице не было обычного самодовольного выражения превосходства, хозяина этой красоты.

Фильм я не воспринимал. На экране двигались словно тени, говорили, что-то делали какие-то мужчины и женщины, но я был слишком далек от всего этого.

Мы возвращались пешком, Лере захотелось прогуляться. Она была в восторге от фильма, от чужой светской жизни, прекрасных туалетов женщин, красивых мужчин, роскошных лимузинов, дорогих ресторанов….

Я вяло поддакивал. У меня было чувство, будто я, спотыкаясь и ничего не соображая, бреду с собственных похорон. На душе было пусто и омертвело, как на кладбище. Я был банкротом, Узнавшим, что все его состояние вылетело в трубу.

Все последующие дни подтвердили: да, Мила права. Надо было быть только чуточку внимательней. Верно говорят — последним об измене узнает муж. Но я был слишком ослеплен собственным счастьем. Даже перед демонстрацией фильма в Доме кино она ухитрилась оставить меня на десяток минут под предлогом, что ей надо срочно позвонить подруге. Подруге….

Раньше я обычно не обращал на это внимания. Сколько существует таких мелких уловок для простаков вроде меня.

Кто же оказался моим счастливым соперником. Смешно сказать. Двадцатидвухлетний, модненько одетый, с пушком на румяных щеках Шустрик. Она не понимала, что он ее не принимает всерьез, что он только развлекается с ее красивым телом, что этот франтик ничем не поступится ради нее. Впрочем, возможно, она, это маленькое чувственное животное, не задумывалась над этим. Для всего остального у нее есть я. Потому и вышла за меня замуж. Вернее продала себя замуж. Иногда, дурачась, она напевала: «Старый муж, грозный муж…» Я тихо млел, был на грани сладкого помешательства и не упускал ни одного удобного момента, чтобы обнять и поцеловать ее. Она игриво отбивалась: «Перестань!»

Все-таки она оказалась расчетливой и неглупой женщиной — изменой уравновешивала разницу в нашем положении в возрасте. Ей 22, мне на тридцать лет больше. Итак, праздник самообмана кончился. Что будет дальше? Пока я решил молчать. Стиснуть зубы и молчать. Надо получше во всем разобраться. Ради этой пустой и жестокой девочки, я сделал несчастными жену и дочь, потерял дом, покой, самоуважение…

* * *

Катю — свою жену — кареглазую шатенку, сохранившую хорошую, хотя и полноватую фигуру, с круглым, добрым, по-бабьи привлекательным русским лицом я никогда ни на минуту не переставал любить. Люблю ее и сейчас. О дочери — Гале — я не говорю. Спросите, как это можно одновременно любить двух женщин. Отвечаю: можно. Катя родной мне человек. Она часть меня самого, а может быть вернее будет сказать — я часть, причем, наверное, не лучшая ее.

Я любил ее даже тогда, когда она попыталась убить меня.

Неожиданно приехав с работы на дачу, она застала нас с Лерой в тот самый пикантный момент в постели. Это была ужасная сцена. Описывать ее у меня нет ни сил, ни желания. Катя воочию убедилась в том, в чем давно подозревала. Пожалуй, наибольшее самообладание сохранила Лера. Катя потрясение смотрела на нас. Растерянная улыбка побежала по ее лицу как круги по воде. Потом, резко повернувшись, устремилась прочь, ломая каблуки. Спустя несколько минут вернулась — мы уже поспешно одевались. Сквозь душившие ее рыдания, с немым ужасом в глазах она выкрикнула, обращаясь ко мне: «Ты! Ты! Ты!» Но больше ничего не могла произнести и вновь убежала…

Это был для нее тяжелый удар. Мне было стыдно, но не больше. Я был слишком поглощен своей страстью, чтобы всерьез, глубоко воспринимать чужие переживания. Это же и подвело меня — я забыл об осторожности.

Вечером я приехал в нашу городскую квартиру. Несколько раз днем я звонил домой, но Катя, услышав мой голос, бросала трубку.

Когда я пришел, она была уже в постели, что-то читала, или делала вид, что читает. Я неловко пытался что-то объяснить, но она оборвала меня: «Я не желаю слушать тебя. Мы разводимся». У нее было несчастное, измученное, но полное решимости лицо. Под глазами темные круги. Я понял, что разговаривать сейчас бесполезно и ушел на кухню. Там я обнаружил на столе под чистой белой салфеткой свой ужин. Это-то и усыпило мою бдительность. Я с аппетитом поел. Настроение мое поднялось. Кто же, собираясь разводиться, готовит мужу ужин. Спать я пошел в свой кабинет.

Дверь, как обычно, не закрыл. Мне и в голову не пришло, что мне угрожает опасность. Спал я крепко и спокойно. На рассвете словно от какого-то внутреннего толчка я неожиданно проснулся. У моей кровати стояла Катя с занесенным надо мною длинным поблескивающим синевой кухонным ножом. Я не испугался. Честное слово. Пожалуй, даже не удивился. Я засмеялся. Мне действительно стало смешно. Такая сцена достойна театра. Но, возможно, именно это и спасло меня — мой дурацкий смех поколебал решимость Кати нанести роковой Удар.

— Что за глупости? — сказал я, нелепо улыбаясь и не делая попытки встать или защититься. — Неужели ты хочешь убить меня?

— Да, — с горьким презрением сказала Катя, разжав пальцы. Нож, ударившись об пол, коротко продребезжал. — Я хотела. Еще секунда и все было бы кончено. Ты вовремя проснулся. Ты очень везучий, негодяй.

Спустя сутки я успел вытащить ее из петли. Все-таки она любила меня, моя Катя. На следующий день я был в институте на заседании своей кафедры. Вдруг какая-то смутная тревога овладела мной — я тихонько вышел на носочках и из деканата позвонил домой. Телефон не отвечал — я забеспокоился. В это время Катя должна быть уже дома. Дочь неделей раньше мы отправили в пионерский лагерь. Я выходил звонить еще раз. Все с таким же успехом. Когда я в третий раз вернулся в кабинет, где проходило заседание кафедры — профессор Василий Иванович Никитов всмотрелся в меня и обеспокоено спросил:

— Что-нибудь случилось, Владимир Андреевич? — и, не ожидая ответа, добавил: — Если надо, вы можете уйти.

— Благодарю! — сказал я. И быстро собрав свои бумаги — ушел. О, милый, добрый Василий Иванович. От какого несчастья вы нас уберегли. Я поймал такси и помчался домой на Пролетарский проспект. Откровенно говоря, я слегка досадовал. На этот вечер у меня были совсем другие планы. Под видом кафедры я собирался посетить с Лерой какой-нибудь ресторанчик — надо было как-то отметить свое воскрешение из мертвых. «Быстрей! — подгонял я шофера. — Еще быстрей, голубчик!» Надо верить своему сердцу — оно никогда не обманет. Оно наш самый надежный друг.

Я успел. Это похоже на чудо, но я успел. Единым духом я взбежал по лестнице на четвертый этаж — я был не в состоянии ждать пока спустится лифт. Поспешно открыл дверь своим ключом. Пробежал по комнатам, заглянул на кухню — везде было пусто. Толкнул дверь в туалет. Она была там. Уже висела без сознания. Висела на зеленом брезентовом ремне, каким стягивают чемоданы — очевидно, он не очень плотно обхватил шею и потому она сразу не погибла. Я обмер, но действовал быстро, с холодным расчетом. Обрезал ремень, отнес и уложил ее на ковер, стал делать искусственное дыхание. Сравнительно быстро — через две-три минуты она пришла в себя — попыталась подняться. Ее лицо было серым, как штукатурка. Я хотел перенести ее на кровать, она оттолкнула меня слабой рукой, кое-как сама села, некоторое время смотрела перед собой непонимающими глазами, поднялась и, пошатываясь, побрела в ванную. Она закрылась и довольно долго не выходила оттуда. До меня доносился лишь шум бегущей воды. Я в полной растерянности толокся у двери в ванную, не зная, как быть. На мой стук и голос она не отвечала. Наконец, спустя примерно час, она вышла. У нее был отрешенный вид, тусклые глаза.

— Собирай свои вещи и уходи, — сказала она безжизненным голосом. — Здесь ты не останешься.

— Завтра, — сказал я, пытаясь выгадать время.

— Сегодня, — непреклонно сказала Катя. — Если ты сейчас же не уйдешь, я убью себя или тебя.

— Подумай о Гале, — сказал я.

— А ты подумал о нас? — спросила Катя.

Я собрал чемодан и уехал к Лере. А что мне оставалось делать?

* * *

A теперь несколько слов о любви. Мне кажется, никто толком не знает, что это такое. Всяк толкует о ней по-своему. Сейчас, когда так бесславно и банально кончается мой роман с Лерой, я, конечно, буду судить о ней не так, как в его начале. Вот и разберись, где истина. Ситуация похожа на то, как если бы на меня неожиданно напал неизвестный и с ходу всадил в меня по самую рукоятку длинный нож. Но еще не вытащил его. В эту секунду я еще дышу, глаза мои открыты. Они еще видят, мозг еще работает, сердце еще бьется. Может быть в своем последнем отчаянном толчке. Я еще жив. Я еще люблю. Это, очевидно, последние мгновения моей любви. Но я еще успею что-то подумать, успею сказать о ней.

Нашу связь нельзя назвать светлым праздником для двоих. Моя любовь была, если разобраться, глухой, темной, всепоглощающей страстью с буйными протуберанцами безграничного, ослепительного счастья. Но они стоили всей моей жизни, так мне казалось. Только ради них стоило жить и умереть. Темной же и глухой она была из-за моей ревности. С ней я прошел все семь кругов ада. И ревность сделала меня пленником моей любви. И сторожем одновременно. Не знаю, что хуже — муки ревности, или муки безответной любви. А теперь все по порядку.

Я познакомился с Лерой два с лишним года назад в Сочи. Она работала раздатчицей в столовой санатория, куда я приехал на отдых в начале марта. Познакомился с ней так. На второй или третий день после ужина я решил побродить по вечернему городу. Санаторий мой находился на южной окраине Сочи за огромным корпусом интуристской гостиницы «Жемчужина». До центра я доехал на автобусе. Прогулялся по безлюдному парку и пошел мимо морского вокзала в сторону набережной. Обратно я решил идти пешком. Стояла довольно прохладная погода — накрапывал дождь, со стороны моря порывами дул ветер. Я посильнее надвинул на голову шляпу, застегнул плащ на все пуговицы и неторопливо побрел по пустынной набережной, глубоко погрузившись в свои мысли.

О берег тяжело бились темные волны, увенчанные белыми кружевными гребешками. Изредка навстречу мне попадались парочки или одинокие вроде меня люди. Неподалеку от морского вокзала я заметил у фотокиоска девушку, которая что-то рассматривала на застекленной боковой поверхности. Из мимолетного любопытства я тоже подошел к витрине, которая оказалась сплошь залепленной моментальными фотографиями.

— Себя ищете или выбираете жениха? — вежливо пошутил я. Девушка улыбнулась. У нее было очень юное хорошенькое личико, и я даже подосадовал, что она так молода. На вид ей было лет 16-17. Мне просто было приятно с ней болтать. Ничего больше у меня и в мыслях не было. И не могло быть. Я всегда был добропорядочным семьянином, человеком с устойчивыми моральными взглядами.

— Родители отпускают вас одну в такое позднее время? — спросил я.

Она доверчиво улыбнулась.

— Разве это позднее время? Еще нет и девяти часов.

На ней было длинное песочного цвета сшитое колоколом пальто. Из-под желтой вязанной шапочки торчали две короткие русые косички перехваченные золотисто-желтыми ленточками. Она показалась мне школьницей. Ученицей 9 или 10 класса. Теперь я могу сказать, что она с первого же мгновения неудержимо повлекла к себе. С первых же минут меня стало затягивать в этот сладостно-таинственный омут, именуемый любовью. Я не чувствовал опасности и в счастливом неведении младенца зашагал по пути, который вел к пропасти.

Я предложил прогуляться по набережной — она согласилась. Еще несколько минут назад сосредоточенно-хмурый, с лицом, уставшим от бестолковой столичной суеты, от своих дипломников и студентов я как по мановению волшебной палочки вдруг расцвел, разговорился, сыпал шутками и остротами, помолодел по крайней мере на 20 лет. Куда только делись мои серьезность и степенность. Чтобы не напугать ее громкими званиями, я не сказал, что я профессор и доктор наук, а представился журналистом. Эта профессия как бы предполагает и извиняет некоторую легкость и свободу в поведении. Оказалось, Лере 20 лет. После школы уже три года работает. Где — она пока не сказала. Я и не настаивал. Мы обменялись мнениями о книгах и о фильмах. Этот разговор было легко поддерживать обоим. Так мы гуляли часа два, и я проводил ее до угла квартала, где она живет. Здесь она попросила меня уйти: «Я понимаю», — с готовностью кивнул я и, превозмогая робость, предложил встретиться завтра вечером на том же самом месте. Она согласилась.

Мы договорились встретиться в 20.30 у цирка. «Раньше не могу»» — улыбнувшись, объяснила она, с какой-то детской лукавинкой глянув на меня.

Весь следующий день я нетерпеливо посматривал на часы. Как именинник-мальчишка в ожидании желанного подарка. Вечером задолго до условленного времени я был на месте. В волнении ходил туда-сюда, напряженно всматриваясь в проходящих девушек, едва не бежал вслед любой, когда она казалась мне чем-то похожей на Леру, то подходил к троллейбусной остановке, то вновь поспешно возвращался к цирку. Увы… Лера не пришла.

В полном смятении (вот как глубоко она забрала меня после первой же встречи) я отправился в санаторий. Может, я чего-то не понял и не там ждал? — огорченно думал я. — Или ошибся со временем? Не могла же она так обмануть меня. Очевидно, в телячьем восторге я чего-то напутал, решил я, и готов был растерзать сам себя за беспечную неосмотрительность, за то, что не договорился как следует.

Прошел еще один день — я тщетно рыскал по всему городу. И вот, возвращаясь вечером в санатории после бесплодных поисков, уже почти смирившись с неудачей, на одной из остановок я совершенно машинально глянул в окно троллейбуса и увидел промелькнувшую мимо окна ее голову — сомнений быть не могло — это была она. Ее горделиво посаженная головка с двумя маленькими торчащими в разные стороны косичками и такой неповторимый профиль с аккуратным вздернутым носиком. Она только мелькнула и тут же исчезла, но и этого было достаточно, чтобы узнать ее — одну из многих миллионов. Единственную на всем белом свете.

В этот же самый миг двери захлопнулись и троллейбус тронулся.

— Стой! — закричал я, срываясь с места. — Стой! — (еще немного и я снова упущу ее). В моем диком голосе было столько отчаяния, что водитель сразу же остановил троллейбус, а я, протопав по чужим ногам, выскочил наружу и быстро догнал ее.

Наверное, у меня был совершенно дурацкий, ошеломленно-радостный вид, потому что она, увидев меня, рассмеялась.

— Какая неожиданная и приятная встреча, — с искренним чувством сказал я. Мы шли рядом по направлению к центру города. Лера была в плотно облегающих ее красивые ноги коричневых брюках и красной курточке. Она казалась значительно выше, чем в день знакомства.

— Это из-за длинного пальто, — просто объяснила она. — Я его еще в школе носила.

— Я очень боялся, что больше не увижу вас, — признался я.

— Напрасно боялись, — со своей характерной лукавинкой ответила она. — Мы не могли бы не встретиться. Я работаю в вашем санатории. — И с некоторым усилием добавила, пожав плечами: —на раздаточной. Между прочим, я вас уже видела в столовой.

— Значит, судьба, — выдохнул я, еще не смея до конца поверить своей удаче. Ведь простыми, обычными словами можно сказать значительно больше, чем они означают.

— Может быть, — согласилась она.

Вот так мы в первый раз объяснились. Этот вечер мы закончили в кафе — на последнем этаже гостиницы «Сочи». Я вернулся в свою молодость — говорил, говорил и не мог выговориться, не мог насытиться обществом своей юной дамы, налюбоваться ее лицом, детской доверчивой улыбкой, ласковым светом синих глаз.

Лера работала через день. В дни ее дежурства я старательно высматривал ее в проеме раздаточной. Увидев меня, она улыбалась и кивала мне. Это было в порядке вещей, не привлекало внимания. Мы встречались теперь каждый День. Когда она была свободна — сразу после обеда, или после дежурства гуляли то по приморскому парку, то у самой кромки моря, стремящегося лизнуть пенным языком наши туфли. Весенний Сочи как принаряженная невеста. В пенное бело-розовое кипенье оделись кусты и деревья, цвели вишни и яблони, миндаль, небо, казалось, сверкало глубокой пронзительной синевой. Над искрящейся тысячами ослепительных зайчиков умиротворенной гладью моря с гортанными криками носились, то круто взносясь вверх, то камнем падая вниз, чайки. Мир был молод и прекрасен.

Вечерами мы ходили в кино, на концерты, в кафе, рестораны. Понемногу я узнавал ее. Она оказалась немногословной, в чем-то не очень развитой, но неглупой и наблюдательной девушкой с доброй, отзывчивой душой, с обостренным интересом к жизни, особенно к ее современным формам. Желание идти в ногу с веком, не отстать от других — особенно в том, что касается «моды», престижной и денежной профессии. Она не стыдилась этого, поскольку в ее представлении это было в порядке вещей.

И еще одну черточку характера, которая со временем обернется против меня, я подметил в ней — это любопытство в отношении лиц мужского пола. Заметив на себе чей-то внимательный взгляд, она тотчас, встрепенувшись, отвечала на него, начинала словно бы охорашиваться и украдкой, очень осторожно вести игру взглядами. Я относил это за счет прирожденного женского кокетства и вполне естественного в этом возрасте желания проверить свои чары.

За время отпуска и лечения (мне был предписан курс лечения водами Мацесты) я планировал написать большую статью об актуальных проблемах нравственности в современной литературе. Но я даже не начал работать над статьей. Какие там проблемы, когда я по уши, как мальчишка влюбился. Да, я полюбил Леру и вскоре понял, что жить без нее не смогу. Судите меня, граждане.

Имел ли я право на эту любовь? И зачем я сделал первый, а потом второй и остальные шага, когда стало уже поздно отступать.

Очевидно, не имел. Но это оказалось сильнее меня. Я вырос в добропорядочной интеллигентной семье с твердыми нравственными устоями. Мой отец до дня своей смерти преподавал в университете биологию, мать — ныне пенсионерка, была нотариусом. Они любили и уважали друг друга. Сколько-нибудь крупных ссор между ними не было. Мой старший брат — Гера — полковник военвед недавно вышел в отставку и работает на заводе. У него хорошая дружная семья. Все праздники мы отмечаем, вернее отмечали раньше вместе. Я сам женился в возрасте 30 лет по любви, уже будучи кандидатом наук.

Это был вполне осознанный и тоже нелегкий шаг. В ту пору я любил ездить в тихий уютный пансионат «Снегири» под Москвой — двухэтажное деревянное здание с большой общей кухней, заполненной всевозможной кухонной утварью, двумя небольшими столовыми и с чистыми светлыми комнатами на втором этаже. Приезжающие готовили еду себе сами — и именно это мне нравилось, т. к. не надо было «по звонку» обедать или ужинать. Здесь я впервые и встретил Катю. Она была со своим мужем — рослым, рыжебородым, уверенным в себе, несколько флегматичным художником и маленькой дочкой — Светочкой

Сейчас она уже замужем и живет отдельно от нас.

Вечером я зашел на кухню, там была Катя — мы оба остолбенело уставились друг на друга, как будто увидели нечто сверхъестественное. Это и на самом деле было так. Каждый из вас увидел свою судьбу. Долго, наверное, и не к чему Рассказывать о том, как мы, пройдя через разные ухищрения и скандалы (художник оказался на редкость упрямым, а Катя совестливым существом) наконец стали мужем и женой и обрели свое семейное счастье. Через шесть лет после этого родилась Галочка. Так спокойно мы прожили 18 лет. До того самого момента, как я встретил Леру. Я ни разу не изменял Кате — мне это просто в голову не приходило, да в этом и не было никакой необходимости. Мне с ней было хорошо. Чего же еще желать? Ведь от добра добра не ищут. И вдруг эта поездка в санаторий. На ней, кстати, настояла Катя: поезжай, да поезжай, тебе надо полечиться. Я и поехал.

Спустя неделю после нашего знакомства я пригласил Леру к себе в гости. Это было, конечно, не очень удобно. Работникам санатория не рекомендуется без служебной надобности навещать отдыхающих, да что поделаешь. Лера пришла в свободный от дежурства день после обеда во время «тихого часа». Так безопасней — меньше шансов нарваться на кого-нибудь. Я пытался что-то читать и с замиранием сердца прислушивался к шагам в коридоре. И все же не уловил момента, когда она подошла к моей двери. Она тихонько постучала, я вздрогнул от неожиданности, подскочил и не успел сказать «войдите», как она уже проскользнула в комнату. Она была в скромненьком синем платьице (ресницы накрашены, щеки подрумянены) и явно смущена. Чтобы скрыть смущение, быстро-быстро стала говорить о том, как она незаметно вошла в мой корпус, никого не встретила внизу, ни в лифте, ни у меня на этаже. Я тоже был очень смущен. Сердце мое билось сильными короткими толчками, я ощущал каждый его удар о грудную клетку. Лера села на стул и продолжала что-то говорить, а я, ничего не понимая, смотрел на нее и чувствовал, как что-то огромное, горячее, необычное входит в меня, заполняет все мое существо.

— Иди ко мне, — позвал я сдавленным голосом с кровати, на которой сидел. Лера поднялась со стула, оглянулась на стол, уставленный бутылками и всякой снедью, растерянно спросила: «Может, потом?» Я покачал головой. Она протянула ко мне свои руки, наши ищущие губы сомкнулись.

В постели, трепетно обнимая и целуя меня, она прижалась ко мне и пылко шепнула: «Милый, любимый». Те слова и сейчас живут в моем сердце. Она пахла морем, солнцем и счастьем. Это был самый неповторимый, самый прекрасный миг моей жизни.

Так мы стали любовниками. Но разве это универсальное слово может передать глубину, суть и дух наших отношений, то, как мы вместе ощущали радость солнечного дня, расцвета и ликования жизни, то волнение, с которым я наблюдал отсвет утренней зари в глазах любимой, пылкость, взаимную нежность, лихорадочный, сумасшедший блеск в ее глазах.

Мучила ли меня совесть? Думал ли я о Кате, о своем долге супруга и гражданина? Нет, я ни о чем не думал и совесть меня не мучила. Все исчезло, все нравственные категории, о которых я так мастерски любил вещать с видом первооткрывателя прописных истин, растворились, превратились во что-то маленькое, микроскопическое. До них ли было мне захваченному невиданным ураганом. Это сейчас я могу спокойно и деловито подсчитать все пробоины и потери.

Лера очень любила дальние прогулки по горам. Я со временем оценил артистизм ее натуры, ее тонкое, поэтическое восприятие мира. Это проявлялось всегда неожиданно. Однажды мы (вопреки объявлению о запрете) пошли в горы. Нам удалось пройти незамеченными лесниками через заповедник. Места там очень красивые. Мы, не торопясь, поднимались все выше и выше. И чем выше мы поднимались, тем более царственной открывалась перед нами красота. На вершине, захваченные расстилающимся перед нами прекрасным видом, мы молча стояли, держась за руки, затем Лера вдруг порывисто повернулась ко мне, она как-то растерянно улыбалась, но на глазах у нее были слезы: «Я так счастлива. Спасибо тебе. Это ты подарил мне все это».

Короче, небо было безоблачным. Все было прекрасно. Неприятности были впереди.

Увы… Все проходит. Никому не дано остановить мгновения. Неумолимо приближалось время моего отъезда. Я мрачнел и все чаще задумывался, что же делать. Расстаться с ней я, разумеется, не мог. Знал бы я с самого начала, в какой полный превратности, опасный путь я пускаюсь. Нет, даже сейчас, оглядываясь назад, я могу сказать, положа руку на сердце: я нисколько не сожалею ни о чем, что связано с Лерой. Какой там жалею — я счастлив, что на мою долю выпало все это, что небо послало мне ее такую, какая она есть.

Чем ближе был день расставанья, тем больше мне казалось, что приближается час моей казни. Я нисколько не преувеличиваю — расстаться с ней для меня было равносильно смерти. Ко мне снова вернулась застарелая бессонница. Я мучительно искал выход из тупика, из которого, казалось, не было спасения. Выход был закрыт — замурован, и я снова и снова кружил в своих мыслях по бесконечным лабиринтам замкнутого пространства.

Вы, молодые пятидесятилетние отцы семейств и даже деды с горячими юношескими сердцами, попадавшие в сходную ситуацию, поймете меня… Разве я мог оставить Катю и Галю, бросить их на произвол судьбы, растоптать их любовь? Это исключалось. А как с Лерой? Разлука с ней была для меня непереносима. Меня врасплох застал ураган, закрутил как песчинку, поднял высоко над бытием, способный и бесконечно долго держать на своих крепких крыльях и мгновенно со страшной силой шмякнуть о землю. Больше всего я боялся потерять Леру. Я понимал, что ее красивая курортная любовь сразу потускнеет и потеряет свою силу, едва оборвется живая связь со мной. Я не то, чтобы совсем не доверял Лере, но понимал всю неустойчивость романтических чувств, которые я сумел разбудить в ней.

Сама она не хотела ничего взваливать на свои точеные плечики. «Что же будем делать?» — озабоченно спрашивал я. «Не знаю, — безмятежно улыбаясь, отвечала она… — Как ты хочешь, так и сделаем». «Поедешь со мной в Москву?» «Поеду хоть на край света».

Она не лукавила, она говорила правду. Она действительно поехала бы со мной на край света, если бы там были все условия для красивой жизни. А Москва, согласитесь, тоже не так уж плохо для провинциальной девочки.

Однажды Лера, нежно обняв меня за шею, смущаясь, шепнула мне в ухо, что очень хотела бы иметь от меня ребенка. «Он стал бы живым воплощением нашей любви. А когда мы расстанемся — всегда бы напоминал о тебе». «А ты не побоялась бы одна воспитать его?» — спросил я. «Нисколько», — решительно ответила она и покраснела. Еще раньше я уже объяснил ей, что мы не можем жениться — слишком велика возрастная пропасть между нами. Зачем сознательно идти в эту ловушку, которая впоследствии закончится трагедией. Лера сказала, что она «ни о чем таком и не думала».

Согласитесь, что желание иметь от вас ребенка, у женщины, в которую вы по уши влюблены, говорит о неподдельности и глубине ее чувств. Оно, конечно, по своему польстило моему мужскому самолюбию. Но… Вечно это ужасные «но» вонзаются в нас, как занозы. «Это было бы, конечно, прекрасно, — воскликнул я, чувствуя, однако, что не испытываю искренней радости, — но сейчас еще не время для этого. Прежде надо решить ряд житейских проблем. Прописать тебя, снять комнату, найти работу. Все так не просто…». «Я понимаю, — сказала Лера. — Это я не всерьез. А так. Как о мечте».

В последние перед расставанием дни меня словно в весеннем многоцветии кружила любовь. В условленный час мы встречались с Лерой и оба не могли сдержать улыбок радости. Я снова был молод, твердо и уверенно шагал по земле, сердце мое пылало отвагой и я, как в юности, способен был на подвиг в честь своей избранницы.

Я уезжал поздно вечером следующего после окончания срока путевки дня — только бы еще лишний день провести с Лерой. Мы стояли на плохо освещенном пустынном перроне. Было прохладно. Ветер трепал наши волосы. Лера уткнула лицо в мою грудь. Я расстегнул плащ и прикрыл ее его полами, крепко обняв девушку. Сердце мое было переполнено нежностью и печалью. Поезд тронулся и через несколько секунд я потерял ее из виду — тонкую фигурку с поднятой рукой и белым пятнышком лица.

Мы условились, что она подаст заявление об уходе с работы и через два месяца приедет в Москву. За это время я подыщу ей комнату и работу по лимиту с временной пропиской в общежитии.

* * *

А теперь несколько слов о себе. Иначе не все будет ясно в моем рассказе. Кто я, что за человек, почему поступаю так, а не иначе. Принять какое-либо определенное решение мне бывает мучительно трудно, но так же трудно изменить его, если оно уже принято. Мне кажется — у меня скорее женский, чем мужской характер, и я просто в силу необходимости вот уже много лет играю роль сильного, уверенного, знающего чего он хочет мужчины. Я могу уступить нажиму, грубой силе или обстоятельствам. При этом я постараюсь убедить себя, что поступаю правильно, принципиально, что у меня не было иного выбора. Я не люблю конфликтных ситуаций, избегаю их, поэтому частенько веду себя осторожно, уклончиво, никогда первым не иду в бой. А если уж иду, то вместе со всеми и то только тогда, когда абсолютно уверен в успехе.

Как это ни странно такая манера вести себя снискала мне репутацию воспитанного, сдержанного, лояльного работника. Я Действительно веду себя как очень приличный, Добропорядочный человек, на которого вполне можно положиться. Я не сплетничаю, никого не подсиживаю, не делаю подлостей, не подставляю ножку, то есть никому не мешаю жить. И добавлю — устраивать свои дела. При условии, если лично меня не трогают и мне не мешают. Но я, не моргнув глазом и, как писал поэт, чувств никаких не изведав, могу нанести удар — лучше всего, конечно, из-за спины или ниже пояса — если только со мною обошлись не по-джентльменски. Что поделаешь — в этом мире надо уметь и защищаться. Кстати, при этом я даже не буду менять внешне приятельских отношений с пострадавшим индивидуумом. Зачем? Пусть он пребывает в приятном неведении о том, благодаря кому у него возникли неприятности.

Мне нравится совершать откровенно благородные поступки. Таким образом я утверждаю себя как личность. Например, помочь кому-либо из попавших в беду родственников, знакомых или просто сотрудников института, уступить на лето часть своей дачи, написать диссертацию (я отличный редактор) или выбить путевку в санаторий, устроить в хороший жилой кооператив и тэ дэ и тэ пэ. Все видят, как много хорошего я делаю, но мотивы моих деяний скрыты от чужих глаз. А они, увы, не всегда чисты и благовидны, безгрешны и бескорыстны. Скажем прямо — я уверен, многие мои коллеги ведут себя точно так же. Да, возможно, я конформист, земной, обычный человек. Не вижу в этом ничего зазорного. Не всем же ходить в героях.

Почему я так откровенен — ведь это противоречит моим принципам. Ответ предельно прост — я аноним. Никто никогда не узнает моего настоящего имени и фамилии. Моя откровенность мне ничем не угрожает. А своей исповедью я хочу облегчить себе душу. В ней, к слову, заключен и нравственный урок для других. Кроме того, согласитесь, есть что-то сладостное в подобном саморазоблачении. Смотрите, дескать, вот я какой в натуральном, так сказать, виде. Впрочем не такое я уж чудовище. Бывают и хуже.

Может быть, я слишком строг к себе? Ведь сужу я себя лишь за некоторые помыслы, а не за поступки. Мало ли кто из нас чего не подумает?! Что уж мне, специалисту, лукавить, когда ребенку ясно — у честного человека мысли и дела неразделимы. Нет, я не считаю себя монстром, или просто безнравственным человеком. Любой из нас хочет казаться лучше, чем он есть. В этом нет ничего плохого. Я казню себя за каждый свой скверный поступок, за дурные мысли, невольное лицемерие, искренне переживаю чужую беду. Моя маска, «игра», мое притворство лишь защитная реакция. И не больше. Они — не моя суть. А это главное. При всех моих очевидных недостатках зло не стало нормой моего сознания и поведения.

Но были и поступки, которых я стыжусь. Пусть их не так ужас много, но были.

Ту невысокую, пухленькую, всю такую круглую, мягонькую девушку звали Ида. И характер у нее был под стать внешности — доброе, безобидное существо.

Я тоже был студентом, но старшего курса. Она мне нравилась, но не больше. И все же я смело перешел известную грань, стал ее любовником. Но не чувствовал перед ней никакой ответственности. Мне казалось, что мы оба на равных беспечно и весело участвуем в любовной игре, а потом, когда это надоело мне, нимало не смущаясь, порвал с Идой. Помню ее растерянное лицо, глаза, полные слез, жалкий лепет: «Если ты так хочешь — конечно. Я, правда, считала, что мы будем вместе». Бравируя (в душе любуясь собой) я сказал: «Не печалься, детка. Вечной любви не бывает. Найдешь другого и с ним быстро утешишься». Я гусарил, казалось себе остроумным, она плакала, мне стало тоскливо, как в пустынном осеннем парке и я, напоследок чмокнув ее в мокрую щечку, попросту сбежал. Совесть меня не мучила, Я считал, что ничем не связан с ней и вправе поступать, как захочу.

И еще. По масштабам жизни совсем пустячок. Он застрял во мне крохотной, беспокоящей совесть занозой. Случай этот никому до сих пор не ведом. Я мог бы, конечно, промолчать о нем. Однако это было бы не по правилам. Если уж взялся, надо рассказывать все.

В ту пору я заканчивал аспирантуру — до защиты кандидатской оставалось рукой подать, и я уже примеривал к себе манеры остепененного научного работника. Однажды в букинистическом отделе книжного магазина я узрел двухтомную «Охотничью энциклопедию». Каждый рубль в ту пору был для меня значительный суммой. Я долго с вожделением вертел в руках каждый том, тихонько вздыхал, прикидывая — от каких благ мне ради этой покупки придется отказаться в ближайшие Дни. И наконец решился — спросил молоденькую продавщицу, сколько с меня за двухтомник. Она мельком глянула на цену и сказала: — «Пять рублей», завернула покупку в бумагу, перевязала шпагатиком и протянула мне. Я дал ей десятку, получил сдачу и пошел к выходу.

Честно признаюсь, я не сразу сообразил, что произошло, и с зажатой в руке пятеркой вышел на улицу. Вначале даже обрадовался. Однако дома убедился, что ошиблась продавщица, она приняла штампик номера магазина на внутренней стороне обложки за цену двухтомника, цена которого на самом деле была что-то около 10 рублей.

Первым движением моим было поехать в магазин и вернуть разницу. Затем мной овладела нерешительность, какое-то подобие душевной вялости. Чем больше я размышлял, тем меньше мне хотелось ехать в книжный магазин. Во-первых, продавщица была не очень любезна. Во-вторых — почему я должен терять время, то есть расплачиваться за ее ошибку. В-третьих, у меня и так мало денег. В-четвертых — очевидно в магазине существует какой-то фонд для возмещения пропавших или испорченных книг. Так думал я и не поехал. Я всячески себя успокаивал и оправдывал, пытался внушить себе, что это не более как маленькая удача — вроде выигрыша в лотерею или случайность, шалость. Но, увы, в душе-то я понимал, что это была не шалость и не случайность. Это была проба совести на чистоту. И я элементарно не выдержал ее. Я, который по идее должен быть апостолом, толкователем совести.

* * *

Много лет был у меня друг — Сергей Яковлевич Николаев. Невысокий, ладненько скроенный шатен с маленьким бледным, словно у больного ребенка, лицом. Он был язвителен и беспощадно насмешлив. Не скрою, мне нравилась в нем эта черта. Он не щадил никого. За глаза, разумеется. Я лишь посмеивался про себя, когда он прохаживался на чей-нибудь счет. Мне казалось это признаком ума и независимости. Меня он никогда не трогал.

А однажды он как-то по-особенному внимательно, словно бы в первый раз увидел, посмотрел на меня, покачал небольшой аккуратно подстриженной головкой и со своей обычной кривой улыбочкой с едкой иронией сказал:

— Эх ты, тихоня!

Повернулся я зашагал прочь. А я остался с отвисшей челюстью и немым вопросом в затосковавших глазах: «За что?»

Я никак не мог успокоиться. Его слова и особенно их тон больно ранили меня. Потом меня осенило — в приватной беседе с завкафедрой я не очень лестно отозвался о его работе. Это само сорвалось с языка — может быть потому, что я на миг забыл о нашей дружбе или потому; что «хоть ты мне и друг, но истина дороже». Завкафедрой неожиданно проявил особый интерес к моим словам. Сам с пристрастием прочитал диссертацию Сержа. И на неопределенное время отложил ее защиту.

Спустя какое-то время через третьи услужливые руки Сергей узнал, кому этим обязан — и вот. Я высказался откровенно и объективно, без цели нанести ему какой-либо ущерб. Он действительно слишком спешил, работа была сыровата, не доведена до кондиции. Мне и в голову не приходило, что все так обернется. Но он прав — я действительно поступил не лучшим образом. Если бы я высказал свое мнение лично ему — он бы, разумеется, обиделся, но хотя бы не усомнился в моей порядочности, преданности нашей дружбе. Но я промолчал, у меня не хватило духу огорчить его. Я отлично знаю, что в нашей среде существуют определенные исписанные правила «игры». Вольно или невольно — это не так важно — я их нарушил. Пустяковое обстоятельство, мелкая ошибка могут роковым образом подвести нас. И вот результат — я потерял друга, да еще вдобавок с трудом сохранил репутацию порядочного человека — он тоже в долгу не остался.

Бывший друг еще сыграет зловещую роль в моей истории. Как я мог упустить из виду свойство его характера, которое знал достаточно хорошо. Концентрированно его суть можно сформулировать : отступить, чтобы ударить. Он не долго дулся, первый с примирительной улыбкой подошел ко мне; протянул руку. Я искренне обрадовался, с жаром потряс его руку, едва даже не обнял его. Внешне отношения были восстановлены. Я по-прежнему целиком доверял Сергею. Но сейчас это был уже не друг, а злобный, затаившийся, жаждущий мести враг.

Мы знали друг о друге все. Вместе росли, учились в одном классе, ходили в один я тот же радиокружок районного Дома пионеров, занимались в секции баскетбола, читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы. И первый раз в жизни, храбрясь и робея, вместе пошли на свидание с одной очаровашкой, похожей на куколку. Мы делились самым заветным, не стыдясь открывали друг другу тайны своих сердец, и находили высшее счастье в том, что у каждого из нас есть настоящий друг. Что может быть прекрасней первого совместного открытия мира, его переменчивой красоты и вечных ценностей, я чистой, верной юношеской дружбы. Я пылко любил Сережу, беззаветно верил ему, готов был за него пойти в огонь и воду. Он отвечал мне тем же.

Вполне естественно, что мы после школы решили пойти на философский факультет университета — посвятить себя науке. И когда у Сережи случилась осечка — он не прошел в очную аспирантуру — я как только мог поддерживал его, чтобы он мог заочно закончить ее. Не стоит говорить, как я выкладывался, помогая ему подготовить диссертацию. Первые шаги в науке давались ему несравненно труднее, чем мне. Я не знаю, просто не заметил, когда в его душе родилась ревность к моим успехам — я был чуть-чуть удачливее и может быть чуть-чуть умнее его, — которая затем переродилась в раковую опухоль зависти. Он всегда был откровенен и ласков со мной, обращался то за советом, то с просьбой. С величайшей готовностью давал ему советы (в науке это не только время, но и ваш ум, знания и опыт, добытые и кровью и потом), безотказно, с удовольствием выполнял его просьбы. Долг дружбы. А если в минуты своего триумфа или на веселых вечеринках замечал странные красноватые высверки в его глазах, то как-то не обращал на них внимания.

Как только я стал заведующим лабораторией — тотчас без колебаний взял его к себе сначала младшим, а затем, разумеется, и старшим научным сотрудником. Я предлагал ему для разработки самые выгодные с точки зрения конъюнктуры темы, проталкивал его труды в «сборники», рекомендовал для участия во всевозможных научных симпозиумах, конференциях и коллоквиумах. И он стал медленно, но неуклонно, с каким-то корневым мужицким упорством расти. Мои благодеяния и покровительство он принимал как плату за дружбу, нечто само собой разумеющееся, не требующее никакой отдачи.

Между тем дела мои складывались как нельзя лучше. Я с блеском защитил докторскую диссертацию. Для полного счастья не хватало только Леры. И вот она, наконец, приехала.

Чисто выбритый, в новом темно-сером костюме с французским галстуком я поминутно поглядывал на наручные часы. Наконец, из-за поворота вынырнуло длинное изгибающееся зеленое тело поезда, плавно подкатило к перрону. Седьмой вагон проехал мимо, и я побежал следом за ним. Она вышла из вагона, растерянно оглядываясь по сторонам, увидела меня, заулыбалась своей неповторимой улыбкой, поставила чемодан на землю, пылко обняла меня. Я целовал ее мокрые от слез глаза, и сам готов был расплакаться от переполнявших меня чувств.

Это была радость вновь обретенной жизни.

Как, какими словами описать ее, когда любовь уже мертва, и я поникший стою над грудой черных углей и серого пепла от сгоревшего костра. Вчера это были еще живые, зеленые ветки с пышными гроздьями цветов — а сегодня это сломанный, безмолвный, равнодушный ко всему тлен.

Мы взяли такси и поехали к многоэтажному кирпичному дому на Беговой, где я снял для Леры комнату у одной вдовы — хозяйки двухкомнатной квартиры. В большой комнате жила она сама со взрослой дочерью, во второй комнате поменьше — скромно, но вполне прилично обставленной, поселилась Лера. Мне удалось устроить ее оператором в вычислительный центр, что дало ей право на временную прописку в общежитии… Так все устроилось. Отныне мне предстояло постоянно разрываться между двумя домами. Кто это испытал — поймет меня.

Всеми правдами и неправдами я старался как можно больше времени проводить с Лерой. Катя, конечно, не могла не обратить внимания на то, что меня слишком часто и подолгу нет дома. Очевидно, она стала догадываться, в чем дело, но липших вопросов не задавала, а только с немым укором смотрела на меня. Иногда я замечал, что у нее мутные, усталые от бессонницы, или запл ак а нны е глаза, но у меня словно бы ослепла и оглохла душа, я стал равнодушен ко всему, что не касалось Леры.

Не буду лукавить — хотя это и было похоже на сомнамбулизм — я был счастлив. Каждая моя жилочка, каждый нерв, клетка мозга, сердце — все было заполнено одной ею, жило, пульсировало, дышало и не могло надышаться Лерой. Сказать я любил ее — мало, я боготворил ее.

Спрашиваете, почему же я не женился на ней? Не знаю. Возможно потому, что по натуре я очень нерешительный человек. Но скорей всего потому, что считал, что не имею на это права. Я не был уверен, что наш «роман» с Лерой продлится долго — она слишком молода. Я стар для нее. Я вполне искренне не хотел ломать ей жизнь. Зачем? Пройдет год-два и мы расстанемся — я помогу ей твердо стать на ноги, получить прописку, купить кооперативную квартиру, поступить учиться. Таким образом я отблагодарю ее и выполню свой моральный долг, а сам как блудный сын вернусь к своей семье, которую ни при каких обстоятельствах не переставал считать своей семьей. Так я думал. Но судьбе было угодно распорядиться по-другому.

* * *

Да, фортуне было угодно распорядиться по другому.

Каждый вечер допоздна я проводил с Лерой. Мы ужинали иногда с бутылкой хорошего вина. Играли в карты — чаще всего в бридж. Примерно один раз в неделю ходили в кино и один-два раза в месяц — ресторан. От души танцевали. Она нежно обвивала своими ласковыми руками мою шею, прижималась к моей груди и мы под убаюкивающие звуки танго, покачиваясь, плыли куда-то в запредельный мир.

Когда любишь — лицо любимой кажется самым прекрасным на свете. Мне доставляло радость просто сидеть и смотреть на него, любовался ее улыбкой, гримасками, которые приводили меня в восторг.

Я заряжался ее юностью и иногда по-настоящему чувствовал и вел себя как мальчишка. Я понимал — Лера вернула мне молодость. И это делало меня вдвойне благодарным ей.

Время от времени Лера, посмеиваясь, рассказывала мне о знакомых девушках, которым повезло значительно больше. В ответ я лишь пожимал плечами и, как теперь мне кажется, пошло улыбался.

— Представляешь, папочка (так Лера называла меня наедине), Нина — наша сотрудница уезжает в Италию.

— В туристскую поездку? — спросил я, не чувствуя подвоха.

— Нет, вышла замуж за итальянца. Такая же лимитчица, как и я. И довольно страшненькая. И ей, между прочим, уже под тридцать. (Это звучало как прямой укор). Теперь у нее будет квартира из пяти комнат. С мраморными полами.

— Ей повезло, — сказал я. — Особенно с полами.

— Лично я согласилась бы даже на одну, но свою комнату даже с линолеумом.

— И зря. Меньше чем на квартиру с паркетом не соглашайся. — Я бодро улыбаюсь и пытаюсь увести разговор от опасной темы. — А как ей удалось заарканить этого поклонника спагетти?

— Однажды ей позвонила знакомая и сказала, что ужинает в ресторане с тремя итальянцами, обслуживавшими выставку легкой промышленности, н пригласила ее поддержать компанию. Она тут же, не будь дурой, взяла такси и приехала. Один из итальянцев, очень тихий, застенчивый парень, после ужина проводил ее и, робея, спросил, согласилась бы она стать его женой. Она решила, что он шутит. Но он не шутил. Через неделю они уезжают.

— Не завидуй, — сказал я. — Ты забыла о ностальгии. Твоя знакомая обрекла себя на добровольное изгнание.

— Не знаю, на что она себя обрекла, а вот ты, папочка, обрек меня на какое-то жалкое полулегальное существование. Она его законная жена, а кто я?

— Моя любовь….

— О, да, любовь! — с иронией воскликнула она. В этот момент я открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она поспешно продолжала: — Только, бога ради, ничего не обещай. Умоляю •тебя. Правда, у тебя это здорово получается, но я все знаю наперед. Лучше сделай.

— О’кей, — сказал я. — Покупаю тебе….

— Шубу из натурального меха, — быстро сказала она.

— Из натурального меха, — покорно повторил я. И, подавляя вздох, подумал: — «Однако….!» Лера умела воспользоваться моментом. Чаще всего она его создавала сама.

Раньше она была другой — веселой и игривой, как котенок.

Дерзкой н насмешливой она стала спустя два месяца после приезда в Москву.

Я был слепым от счастья — ничего не замечал. Однажды, когда я пришел к ней после работы — она была особенно нежной, ластилась, то и дело обнимала, искательно смотрела мне в глаза.

— Тебе что-нибудь нужно, детка? — спросил я преисполненный мужского величия.

— О, да! — живо воскликнула она, и глаза ее загорелись еще не виданным божественно лучезарным светом. — Только дай слово, что ты выполнишь мою просьбу.

— Даю два слова. Для крепости. — Я поцеловал ее в мягкие податливые губки и провел рукой по розовеющей шелковистой щеке.

— Я хочу иметь от тебя ребенка, — стыдливо молвила она и, едва дыша, стала ждать ответа.

Я, признаться, опешил и немного подосадовал «Опять!»

— Я согласен! — бодро сказал я. — Только, ради бога, не сейчас. Пойми меня правильно — сейчас не время. В самом разгаре работа над монографией. Как только закончу — обсудим. Договорились?

— Хорошо, — сказала она поникшим голосом и, повернувшись, пошла из комнаты.

— Ты куда?

— Поставлю для тебя чай.

Спустя два дня она исчезла. О нашем разговоре я, Разумеется, уже забыл, так как не придал ему серьезного значения. Леры не было три дня. Я едва не сошел с ума. Повсюду искал ее. Меня немного успокоило, что она позвонила откуда-то на свою работу и предупредила, что заболела.

Наконец, она вернулась домой. В это время я был у нее в общежитии. Сидел, уже отчаявшись увидеть ее. Дверь тихо отворилась и вошла она — очень бледная, без кровинки в лице, с отчетливо синими кругами под глазами. В руке у нее был букет крупных кроваво-красных тюльпанов. Она поставила их в вазу. Ее тонкие желтоватые пальчики вздрагивали, взгляд был неподвижным.

— Мне захотелось купить тюльпаны, — сказала она каким-то не своим, а словно бы обесточенным голосом. Я вскочил на ноги, но почему-то не смел приблизиться к ней.

— Лера, что с тобой? — растерянно спросил я, чувствуя, что случилось что-то, но еще не понимая что.

— Я сделала аборт. — Все так же отрешенно сказала она. — И потеряла много крови. У меня плохая свертываемость.

Я рванулся к ней, но она предостерегающе протянула руку. — Не подходи ко мне.

На следующий день я принес ей золотую цепочку. Она раскрыла длинную черную полированную коробочку, надела на шею цепочку, окинула себя в зеркале оценивающим взглядом, сняла цепочку, подержала, взвешивая на ладони, посмотрела на этикетку и негромко сказала: — Две тысячи рублей за убийство. Не слишком много.

— Лера, не говори так, — возмутился я. — Зачем ты это сделала?

— Ни о чем не спрашивай, — сказала она. — Если не хочешь, чтобы было хуже.

* * *

Очевидно, потрясение было сильным. Лера долго не могла прийти в себя. И день ото дня вела себя все более дерзко. Она открыто вызывала меня на скандал и разрыв. Я терпеливо нес свой крест — не отвечал на грубый тон, упреки, истерику. Понемногу она стала успокаиваться. Но в глазах ее так и остался недоверчивый холодок и настороженность.

Однажды она предъявила ультиматум. Да, она зависит от меня и не хочет этого больше терпеть. — Не хочет ждать несколько лет, пока заработает постоянную прописку. За это время я, де, могу расстаться с ней, и она останется на бобах. А потому — московская прописка или разрыв. Если я не гарантирую этого в течение одного-двух месяцев — она уедет в Сочи. Я попытался возразить, убедить, что это слишком короткий срок, но Лера оборвала меня:

— А мне наплевать. Ты твердишь, что любишь меня — вот и докажи это делом.

Было от чего прийти в отчаяние. Как прописать ее? И тут на мой сметенный ум пришла мысль посоветоваться с Сержем.

Лучше бы я решил советоваться с ядовитой коброй. По крайней мере, я бы знал, что мне угрожает. Но, увы, ближе его, как я полагал тогда, никого из друзей у меня не было.

Провести вечер в дорогом ресторане за мой счет, разумеется, он с радостью согласился.

— Серж, — с легким волнением начал я, когда мы, удобно устроившись за столом, накрытым белоснежной скатертью, выпили по первой рюмке коньяка, — я влюбился.

Услышав это, он даже привстал:

— Неужели? Это прекрасно!

Сколько лицемерия может уместиться в одном человеке. Его с избытком хватило бы и на троих.

Я в общих чертах поведал ему историю своей любви. Лицо Сержа светилось восторгом.

— Я отлично понимаю тебя, дружище, — пылко воскликнул он, когда я закончил свой рассказ. Поздравляю. И позволь мне от души поднять тост за тебя. Это еще одно свидетельство твоей гармоничной натуры, алмазных кладовых твоей души. (О, друг мой Аркадий, не говори красиво!).

Он рассыпался в комплиментах моему характеру, уму, организаторским способностям, научным успехам, то есть говорил о чем угодно только не о деле. А ведь я недвусмысленно дал ему понять, что хочу от него услышать. Я сказал, что мне нужно прописать Леру, но я не знаю, как это сделать. Он все, конечно, с лету схватил, все понял, не такой он наивный простак, чтобы не уяснить какой совет, какая помощь мне нужны от него.

Он сделал вид, что он просто сочувствует мне и не заметил моего прозрачного намека, не догадывается, чего я от него жду. А мерзкая кошачья гримаса все явственнее просвечивала сквозь сочувственную и заинтересованную улыбку. Он важничал как вновь избранный академик. Рисовался как популярная актриса в телевизионном интервью.

— За любовь надо платить, — он состроил страдальческую гримасу. — Увы, такова жизнь. Устрой ее к нам в институт. Пусть учится. Это даст тебе отсрочку на целых пять лет. А за пять лет мало ли что случится…

— Это не выход, — вздохнув, сказал я. — Ей нужна постоянная прописка. Серж, что делать? Выручай, дружище. Сегодня ты меня, завтра я тебя.

Я наконец сказал те слова, которые он хотел услышать. Сергей встрепенулся, глаза его засветились любовным светом. Казалось, он нежно гладит меня взглядом.

— Знаешь, — поджав губы, многозначительно заговорил он. — Есть один выход.

— Какой? — дрогнувшим голосом спросил я. Серж заговорщицки наклонился к моему уху:

— Мне не хотелось бы здесь говорить об этом. Пойдем, выйдем.

Мы поднялись и, слегка пошатываясь, пошли через зал, натыкаясь на закончивших танец пары. Серж привел меня в туалет, где хотя все блестело белым кафелем, все же ощутимо попахивало хлоркой. Мы молча постояли каждый лицом к стене, прислушиваясь к мирному журчанию воды в писсуарах, затем Серж задернул молнию на брюках, огляделся по сторонам, убедившись, что никого, кроме нас там нет, значительным, приподнятым тоном сказал:

— Тебе крупно повезло, старик, что у тебя есть такой друг, как я. Фиктивный брак — вот самый простой и надежный путь.

Мы подошли к умывальникам.

— Но, — начал было я, но он перебил, пренебрежительно махнув при этом рукой. — Пустяки. Абсолютно безопасно. Можешь не беспокоиться. Стопроцентная гарантия тайны и успеха. Я сам займусь этим делом.

В порыве благодарности я с чувством пожал его руку.

* * *

— Да, я отчетливо понимаю, что не имел права делать этого. Все так. А имеет ли право алкоголик пить? Курильщик курить? Наркоман колоться? А ревнивец ревновать?

Попробуем следовать строгим юридическим нормам. Как я должен был поступить? Разорвать себя пополам я не мог (хотя и пытался сделать это), чтобы одна половина была дома, вторая — с Лерой. Развестись с Катей, зарегистрироваться с Лерой и жить с ней на законных основаниях? Да, я мог бы на это пойти, по крайней мере, лет 10-15 назад. Но сейчас? Нет. Отпустить ее? Пусть уезжает в свои распрекрасные Сочи? О, милые моралисты! Как мне нравятся ваши глубокомудрые и трезвые головы, где рождаются чистые и светлые, подобные полярным снегам мысли. Вы можете гордо указать пальцем на выход из любого тупика, самого запутанного лабиринта. Вы все знаете, обо всем легко беретесь судить. И тем охотнее, чем меньше это касается вас. Вы всегда и во всем правы, и я заранее согласен с любым вашим приговором. Лишь с одной оговоркой — вы, здоровые, будете судить больного, считая его здоровым. Ведь любовь — это тоже помутнение рассудка, тоже род душевной болезни. А теперь судите.

* * *

Серж начал действовать сразу же. Перво-наперво он принес мне свою рукопись для нашего сборника, которая незадолго до того была возвращена ему с тем, чтобы он доработал и вдвое сократил ее.

— Я тут кое-что сделал, — деловито пробормотал он, вглядываясь в мое лицо. (Я лишний раз убедился, что у нахалов совесть рудиментарна или вовсе отсутствует). Но сократить вдвое, ты сам понимаешь — это погубить весь труд, выхолостить его научную сердцевину. — Он пылко негодовал и обращался ко мне за поддержкой. Я (редактор сборника) посмотрел на него, вздохнул, молча взял ручку и размашисто завизировал рукопись.

Чтобы больше не отвлекаться, замечу, что мой друг оказался в сложившийся ситуации удивительно сноровистым. Он выговорил себе заграничную командировку, мою активную поддержку на право вступления в жилкооператив для его незамужней дочери, заполучил рекомендации кафедры издать его монографию и, наконец, возможность на год раньше защитить докторскую диссертацию. Никогда прежде я не допустил бы этого. Но теперь, скрипя зубами, я шел на компромисс за компромиссом. Вот так и рождается цепочка зла. Стоит один раз уступить, а дальше само пойдет. Что меня особенно коробило, так это какая-то развязная, вульгарная фамильярность, с которой он стал ко мне обращаться. «Спасибо, дорогуша, ты поступаешь, как истинный друг! Другого я и не ждал от тебя! Возрадуйся! Есть новость, дорогуша. Я нашел жениха!»

Но я не возрадовался. Впору было схватиться за голову. Женихом оказался тот самый молодой человек по имени Кирилл, за которого Серж уже однажды хлопотал, когда тот провалил экзамены в аспирантуру. Это был довольно смазливый тип с девичьим румянцем на пухлых щеках с бахромой ресничек вокруг зеленых, как у кота, глаз и с развязно-нагловатыми манерами. Единственный сынок обеспеченных родителей. А в общем балбес балбесом. Этакий кобелек, уже научившийся шустрить. Когда его привел ко мне Серж, меня покоробил его самоуверенный вид, заговорщицкий взгляд — он чуть ли не подмигнул мне, — держался со мной на равных и совсем уже верх бесстыдства — протянул мне руку. Я едва не плюнул в нее, едва не закричал: «Пошел вон, сукин сын!», — но сдержался. Увы. И даже вяло пожал протянутую мне ладонь. В нем нуждались, он уже считал себя моим сообщником. О, темпора, о морес!

— Ваши условия? — сухо обратился я к нему, когда Кирилл сел в кресло напротив меня. Как я ни нуждался в нем, он с самого начала был глубоко противен мне, и я не мог даже из вежливости скрыть это.

— Мы уже обо всем договорились! — торопливо сказал Серж. — Вам осталось только познакомиться. Кирилл очень способный человек и мечтает поступить в аспирантуру. Со своей стороны он готов пойти нам на встречу.

Я вопросительно посмотрел на этого прохвоста. Он с готовностью кивнул. На его пошлой, хорошенькой рожице откормленного кабанчика играла двусмысленная улыбочка.

— Разумеется, со временем мы поможем ему выбрать диссертабельную тему и защититься.

— Я от всей души благодарен вам, — проникновенно сказал молодой прохвост. — Честное слово, для меня будет большой честью работать под вашим научным руководством.

Ого, куда он метит, — подумал я, а вслух сухо сказал, поднимаясь со стула:

— Поживем — увидим. Ну что ж, будем считать, что договорились. — И я первый, поморщившись, протянул Кириллу свою руку. Он почтительно пожал ее. Очевидно, он заметил промелькнувшую на моем лице брезгливую гримасу — мне показалось, что в его глазах блеснула насмешка.

В ловких руках Сержа быстро все сладилось. Мне не пришлось долго уговаривать Леру. Когда я сказал ей о фиктивном браке, она кивнула:

— Согласна обвенчаться хоть с чертом! Слава богу, я смогу выбрать работу по вкусу.

Из загса Серж в своей машине повез нас в ресторан. Как же было не отметить такое замечательное событие! Я вначале почему-то все время нервничал и как воришка беспокойно оглядывался по сторонам. Лера, напротив, была сверх меры оживлена, то и дело пересматривалась с «мужем» и фыркала. Кирилл держался с подчеркнутой любезностью. Он вполне серьезно исполнял сначала роль жениха, затем мужа — хоть это меня немного успокаивало — церемонно вел под руку Леру, усаживал за стол, наливал шампанское, подавал закуски. Оказывается, он умел вполне сносно поддерживать «светский» разговор. Со стороны было немного забавно наблюдать за тем, как пыжится этот молодой прохвост, стремясь не уронить свое достоинство и пытаясь держаться со мной и Сержем «на равных». Мы с приятелем чуть-чуть подыгрывали ему — пусть потешится.

Впервые за многие дни у Леры было такое хорошее настроение — она напропалую кокетничала с «мужем», Сержем и даже со мной, то и дело смеялась. Не пропускала ни одного танца — по очереди вытаскивая каждого из нас из-за стола. Мы и не сопротивлялись. Общая атмосфера веселья, музыка, шампанское сделали свое дело — «свадьба» удалась на славу.

Вскоре после регистрации брака Кирилл прописал Леру к себе — в двадцатиметровую комнату. Вторую комнату этой двухкомнатной квартиры занимал какой-то пожилой пенс с женой. У нее было раскрашенное как у клоуна лицо — обрамленное свисающими с головы кудельками огненно-красного цвета. Ходила она прихрамывая — колени ее всегда были перебинтованы и похожи на диванные валики. Говорила скрипучим голосом и была чрезвычайно любопытна, хотя постоянно повторяла: «Меня ничего не касается».

«Соседи не опасны, — уверенно сказал мне Кирилл, — оба поклонники Бахуса. От них всегда можно откупиться бутылкой».

И все-таки мы решили, что хотя бы один раз в неделю Лера должна появляться у Кирилла — пусть соседи видят ее. Дескать, пока она временно живет у больной тетки, которая нуждается в уходе.

Сразу же после регистрации брака с Кириллом Лера ушла с работы и поступила на вечерние подготовительные курсы в полиграфический институт. Занятия там проводились три раза в неделю.

Таким образом все устроилось. Лера стала заметно лучше относиться ко мне… Хотя нет-нет в ее обращении со мной появлялся холодок, исчезавший после моего очередного подарка. И все же меня не покидало смутное, едва не сказал беспричинное беспокойство и тревога.

Скорей всего меня втайне мучила совесть, которую я пытался успокоить всякими доводами и отговорками. Ведь я лучше, чем кто-нибудь другой понимал, насколько чудовищна моя сделка, что она не только и не просто аморальна, но и противозаконна. Почему же я пошел на нее? Ведь я знал, что это плохо, что делать этого ни под каким видом нельзя. И все равно иначе поступить не мог. Я был как завороженный. Мной руководила, меня вела чужая воля.

* * *

А теперь настала пора поговорить о ревности. Можно, конечно, ее обругать, назвать ядовитой гадиной, незаметно вползающей в сердце и отравляющей жизнь. Можно назвать ее раковой опухолью любви, исподволь разрушающей самое себя. Все это так и не так. Ревность — верный страж любви, ее преданнейший сторожевой пес. Ревность — это страх потерять любимого человека. И неуверенность в нем. И отчаяние. И боль, боль, боль… Уже после того, как я переселился к Лере и стал жить с ней, как фактический муж, был короткий и яркий, как вспышка, миг счастья. Лера преобразилась — она стала прежней, такой, какой была вначале — веселой, беззаботной, счастливой, ласковой. Она то и дело нежно обнимала меня, садилась на колени, разглаживала своими мягкими пальчиками морщинки на моем лице, целовала меня в губы, глаза, нос….

Но это продолжалось недолго. На нее вновь и вновь накатывало плохое настроение. У нее было недовольное лицо, сердито поджатые губы, насупленный взгляд. Развеселить ее стоило большого труда. Она стала напропалую кокетничать с мужчинами, нарочито задирать моих приятелей, всячески, словно плохая провинциальная актриса привлекать к себе их внимание. Я терпеливо сносил все это. Особенно неприятен мне был ее флирт с Сержем. Они словно сообщники с насмешливым вызовом поглядывали на меня. А то вдруг, как по команде, поднимались и уходили на лестничную площадку или на кухню покурить. При моем появлении оба сразу замолкали. О чем они там шушукались. один бог знает. Спросить я не мог — это вызвало бы у нее приступ гнева. «Ты опутал меня с ног до головы — сделал своей рабыней, вещью, собственностью, ты и так контролируешь каждый мой шаг. Ты хочешь, чтобы я еще отчитывалась в каждом своем слове?» — зло сказала она мне, когда я довольно робко, стараясь говорить шутливо, поинтересовался, о чем они секретничают с Сержем.

Примерно раз в неделю — в субботу или воскресенье — она ходила к «мужу». Мне было запрещено там появляться. По ее словам, они с Кириллом обычно пили чай, играли в карты и трепались. Эти визиты не вызывали у меня подозрений. О нем она отзывалась пренебрежительно: «Пустой малый», «Нарцисс», «Босяк», «Хлюст». Иногда я даже заступался за него.

Три вечера в неделю Лера проводила на подготовительных курсах. Она относилась к занятиям очень серьезно — конспектировала лекции, аккуратно выполняла домашние занятия, писала контрольные, сочинения.

И все-таки меня не покидала странная неуверенность и беспокойство. Особенно стала тревожить меня ее крепнущая дружба с дочкой хозяйки квартиры — Эллой — высокой, красивой блондинкой, двигающейся с замедленной грацией, с очень изящной фигурой, красивым бюстом, с «загадочными» меланхоличными темно-серыми глазами. Элла любила выпить, и я боялся, что она заразит Леру этой пагубной, опустошающей душу страстью. Однажды в минуты откровения ее мать под строжайшим секретом рассказала о страшной драме, которая несколько лет назад разыгралась в их доме.

— Чье-то проклятие довлеет над нами, — грустно сказала она, вытирая белым платочком глаза. — Мы уже никогда не будем счастливы.

Об этой печальной истории я коротко расскажу. Мне кажется, она должна была стать для меня самого знаком беды, предупреждением. Но не стала. Меня мучила бессонница, дурные предчувствия.

Их дружба началась с невинного, казалось бы, увлечения яркими заграничными журналами мод, которые во множестве приносила Элла — она работала где-то художником-модельером. Вначале меня даже радовала эта дружба. Элла производила впечатление вполне серьезной, добропорядочной женщины. Она была разведена — ее маленькая дочь жила у родителей бывшего мужа. Однажды, когда я пришел из института, я застал Эллу и Леру на кухне весело болтающих, с разгоряченными лицами и блестевшими глазами. На столе стояла бутылка вина, пустая сковородка, две тарелки с огрызками мяса и пепельница, полная окурков. А надо заметить — я органически не выношу табачного дыма. Я поморщился и довольно кисло поинтересовался, по какому поводу пиршество.

— По поводу царства божьего внутри нас, — рассмеявшись, сказала низким хрипловатым голосом Элла. Лера переводила взгляд с Эллы на меня.

— То есть? — поморщив лоб, спросил я.

— Я собрала в нашем сквере шампиньоны, — с вызовом сказала Лера. — Мы пожарили их и решили отметить событие. Чем ты не доволен?

— Я всем доволен, — сухо сказал я и направился в нашу комнату.

Спустя какое-то время туда пришла Лера. Вид у нее был решительный.

— Вот что, — сказала она, прохаживаясь по комнате. Глаза ее сузились, кулачки были сжаты. — Мне это до чертиков надоело. Давай расстанемся.

— Лера, что с тобой?! Успокойся!

— Хватит! С меня довольно! — выкрикнула она — Еще немного и ты будешь как тряпкой вытирать мной ноги. Не думай, что ты меня купил. Слишком дешево это тебе стоило. Я перестаю уважать себя.

Честное слово, я искренне считал, что она права, было жаль ее, и в то же время я безумно любил ее такую — независимую, дерзкую, грубую.

В конце концов у нее началась истерика. Я приписал все это действию алкоголя.

— Ты привез меня сюда, вырвал из моей среды, сделал послушной игрушкой, вернее своей постельной принадлежностью, удобно, дешево и сердито!

В этих словах я вдруг уловил интонации Сержа, вспылил, не смог сдержаться — с силой ударил ее по щеке. Она завизжала на весь дом, как будто ее резали. В комнату тотчас ворвалась Элла и закричала мне:

— Прекратите издеваться над ней, иначе я сейчас же вызову милицию.

Лера продолжала визжать. Ее высокий, резкий голос сверлил мне уши, был просто невыносим. Если бы в комнате не было Эллы — я бы заставил Леру замолчать — зажал бы ей рот ладонью или повалил на тахту и накрыл ее голову подушкой. К счастью, этого не пришлось делать. Я поспешил уйти.

Вернулся я спустя два или три часа с тонким золотым колечком с симпатичным голубым камешком. Лера по-царски небрежно приняла мою взятку и на короткое время успокоилась. На следующее утро она безо всякого повода рассмеялась, ее негромкий смех прошелестел, будто прочирикала стайка воробьев.

Они с Эллой все чаще стали устраивать «посиделки» то на кухне, то у нас в комнате, то у Эллы — режим работы у нее был свободный, и большую часть дня она находилась дома. Не обходилось, разумеется, и без бутылки, которую, как я заметил, при моем появлении они стали прятать. От Леры все чаще попахивало вином. Я понимал, что криком и угрозами ее не проймёшь. Нужен другой подход. Купил ее любимую крымскую мадеру, хорошей баранины, фруктов, овощей, устроил маленькую пирушку. Это Лера любила. Когда Лера вошла в настроение, я осторожно завел разговор о дружбе с Эллой.

— Что тебя все-таки в ней привлекает? — спросил я. — Мне казалось, что у вас разные интересы, разные взгляды на жизнь.

— А ты против? — в упор спросила Лера, нахмурившись. — Если против — купи для меня клетку.

— Нет, конечно, — поспешно сказал я. — Ради бога, дружи с ней. Твое право — выбирать друзей по вкусу.

— Она несчастна, — пожав плечами, сказала Лера — Этим мы с ней похожи.

— Она не производит впечатления несчастной женщины, — заметил я.

— О, да! Конечно! — с иронией согласилась Лера — Она улыбается, неплохо зарабатывает, имеет любовника Даже двоих, — выразительно глянув на меня, добавила она — Что же еще надо? Верно? Ты посмотри на ее голову — ей еще нет тридцати, а она уже почти вся седая. А загляни в ее душу — она сплошная рана, вся кровоточит. — На глазах Леры показались слезы. — Пожалуйста, ничего не говори о ней плохого. Как вы, мужчины, бесчувственны, как совершенно не понимаете нас, — Лера расплакалась. Вот тебе и душевный разговор за стопкой вина

Я сидел истукан истуканом и не знал, что говорить, что делать, боялся липшим словом и движением окончательно все испортить. Однако Лера быстро успокоилась — как небо после короткой летней грозы вновь становится солнечным и ясным. Она тоже поведала о драме, разыгравшейся несколько лет назад в этой квартире. История эта оказалась действительно трагической и, возможно, заслуживает отдельного подробного рассказа. Я же сейчас ограничусь лишь кратким изложением фактов.

Мать Эллы — Алина Петровна вышла замуж, когда ей не было и восемнадцати лет. Родилась Элла. Но брак вскоре распался. Алина Петровна пылко влюбилась в молодого конструктора — Валентина, который и стал ее вторым отцом. Эта была вполне счастливая семья. Эллочка с малых лет привыкла относится к дяде Вале, как к родному отцу. Она по-детски любила его, садилась ему на колени, обнимала, целовала Он баловал ее и в общем тоже относился к ней как к родной дочери. Но никогда не знаешь, с какой стороны подкараулит беда Сегодняшнее счастье завтра в один миг вдруг обернется несчастьем.

В 16 лет Элла была уже вполне сформировавшейся прелестной девушкой, красивой, брызжущей здоровьем. Но странное дело — ее не интересовали мальчики. Она ни с кем не хотела ни знакомиться, ни дружить. «Мне с ними просто не интересно», — объясняла она. Стоило ей показаться на улице, как тотчас же за ней увязывался «хвост». «Я не могу ходить по улице — то и дело пристают какие-то типы, — со смехом сетовала она дома. — Чего только они не предлагают. Поехать в Ялту, и в Ленинград, и в Прибалтику. Даже за границу. А послушали бы какие подарки обещают. Неужели ко всем девушкам так липнут?»

Она по-прежнему по-детски ласкалась к отчиму, любила вспрыгнуть ему на колени, потереться о его щеку своей нежной шелковистой щечкой. Но странное дело, дядя Валя — такой веселый, родной и близкий — сторонился и даже чуждался ее. В ее присутствии у него становилось замкнутым, а то и сердитым лицом, он спешил ретироваться. Может быть, это объяснялось тем, что теперь он стал главным конструктором крупного проектного института. Они купили машину, дачу, обставили квартиру дорогой мебелью.

Так прошло еще два года, Элла все больше хорошела и была похожа, да простит нас читатель за такое избитое сравнение, на цветущую бело-розовую яблоньку. Она поступила учиться на художника-модельера. Все складывалось как нельзя лучше. Однажды, когда мамы не было дома, Элла приняла душ, вышла из ванной в махровом белом халатике и обратилась с каким-то пустячным вопросом к отчиму, он что-то буркнул в ответ. Элла в самом благодушном, приподнятом настроении подошла к нему, обвила его шею руками, безотчетно прижалась к нему своим молодым, горячим, непроизвольно вздрагивающим телом и капризно протянула:

— Дядя Валя, ну почему вы всегда так грубо говорите со мной? Чем я перед вами провинилась? — И тогда он, не отстраняя ее от себя, не снимая ее рук со своей шеи, в упор глядя в ее такие близкие сверкающие глаза своим затуманенным взглядом, глухо, прерывисто сказал:

— Я больше не могу с собой бороться, Элла. Я люблю тебя.

Она явственно ощущала, как в каждом произнесенном им слове билось его сердце.

Вместо ответа она порывисто притянула к себе его голову и сама поцеловала в губы долгим, неожиданно страстным поцелуем. То, что должно было свершиться, свершилось.

«Я сама не знаю, почему я это сделала, — объяснила она Лере. — Я не отдавала себе отчета в том, что делаю. Я ведь тоже его любила как женщина. Только не понимала».

С этого все и началось. Им удавалось скрывать свои отношения довольно продолжительное время — что-то около трех лет. А затем все неожиданно открылось. Рассказывать подробности бессмысленно. Счастье стало горем. Ситуация казалась запутанной, безвыходной, а сами они были настолько потрясены, что уже не могли контролировать ни своих, ни чужих действий.

Короче, Валентин в отчаянии выбросился из окна девятого этажа. Он успел оставить записку: «Я благодарен судьбе за то, что она мне дала. Большего мне не надо. Не вижу другого выхода. Простите меня». Им удалось скрыть от родных и знакомых причину гибели Валентина. Придумали какой-то другой, довольно нелепый повод, связанный с неприятностями на работе. Вот такая неординарная история. Признаться, она произвела и на меня сильное впечатление, и я от души посочувствовал Элле и ее матери. Надо же было такому случиться именно с ними.

Однако же и на меня самого уже надвигалась черная туча, хотя еще ничто не предвещало ненастья. Небо было безоблачным, Лера хоть и капризничала, но любила меня.

Как я ошибался! Очевидно, Элла все-таки оказала свое скрытое влияние на неокрепшую душу Леры, может быть, невольно заразила ее своим цинизмом. В поведении Леры, вернее, в ее отношении ко мне проявлялась скрытая враждебность — я мирился с ней, так как считал ее обидой и понимал, чем она вызвана. Но затем вдруг Лера стала заметно мягче, и я бы даже сказал корректней обращаться со мной. В то же время в ее поведении появилась какая-то торопливость, даже суетливость. И озабоченность. Она рассеяно слушала меня, невпопад отвечала, забывала свои вещи — то перчатки, то зонтик, то тетради. И взгляд у нее стал несколько другим — не прямым и открытым, как всегда, а несколько затаенным, уклончивым.

Она тщательно одевалась, готовясь ехать на занятия, красила губы и ресницы. Однажды я даже пошутил, что так старательно готовятся только к свиданию. Лера, сердито посмотрев на меня, сдержанно заметила: «Женщина должна следить за собой. Или ты так не считаешь?..»

С занятий она возвращалась, как правило, уставшей и раздраженной. Стоило мне приблизиться и попытаться ласково обнять ее, как следовал окрик: «Не подходи ко мне. Я устала». Она молча ходила по комнате, рассеяно переставляя предметы, потом с сердито надутым личиком ложилась на тахту и враждебно смотрела на меня. Я уже знал, что до следующего дня лучше не трогать ее.

Изредка к нам на правах друга и посредника заходил Серж. Я не мог запретить ему появляться, хотя это и было мне неприятно. Он так и вертелся вокруг Леры. Похихикивая и потирая руки, словно бы безо всякой задней мысли, а так, от нечего делать он интересовался нашими отношениями. Иногда мне хотелось выгнать его, вытолкать в три шеи, да еще вдобавок дать хорошего пинка, но я сдержался. Зато Лера охотно болтала с Сержем и находила его интересным и приличным человеком.

Поневоле мне приходилось скрывать свою неприязнь к нему, хотя тогда еще я не знал, что это самый мелкий человечишка и самый крупный сукин сын, которого я только встречал в своей жизни.

….В ресторане или на людях Лера любила «выставляться». Она становилась веселой, напропалую кокетничала, я любовался ею и любил ее неистовой мальчишеской любовью. Летом мы ездили на море. Лера любила купаться и вошла во вкус горных прогулок. Мы выбирали живописное ущелье и с утра пораньше на весь день уходили вверх вдоль горной речки. Не преувеличивая, скажу, что три наши поездки на море были словно медовые месяцы у самых счастливых молодоженов. Я молодел душой и телом, загорал, мышцы становились упругими и аж звенели. «Ты совсем как мальчик!» — говорила Лера, и это было лучшим мне комплиментом.

Прошел год нашей совместной жизни. В один прекрасный день Серж напомнил, что по условиям договора с Кириллом я должен передать ему гонорар за фиктивный брак в размере трех тысяч рублей. (У меня было туговато с деньгами, и я попросил небольшой отсрочки, но Кирилл не согласился ждать — тогда я занял нужную сумму и передал деньги через Сержа). Я не хотел пачкать себе руки. Однако же потребовал принести расписку. С волками жить — по-волчьи выть. Серж принес расписку.

Спустя неделю мама прислала Лере довольно крупную сумму денег. Лера забегала по магазинам. Это было укором и мне за то, что я до сих пор должным образом не позаботился о ней.

Догадывался ли я об измене? Нет. Разве мог я предположить, что Лера пойдет на это. Я верил ей. Подчас я наталкивался на следы измены, но так как я не допускал и мысли об этом, я вполне удовлетворялся любым объяснением Леры. О, самонадеянность старого осла.

Лера купила кучу вещей. Она примчалась из магазина счастливая, сияющая, надела обновы и грациозно, покачиваясь, подражая манекенщицам, стала прохаживаться по комнате.

— Ну, как я выгляжу, папочка? — кокетливо спросила она.

— Хоть сегодня под венец, — в тон ей ответил я.

— Кстати о венце, — все так же кокетливо продолжала она, любуясь собой в зеркале. — Сколько еще будет продолжаться такое существование?

— Какое? — сделав вид, что не понимаю, спросил я.

— Такое, какое у нас с тобой, папуля. Ни то, ни се. Я не хочу быть твоей любовницей, ни сожительницей. Мне это неприятно. Когда ты идешь со мной по улице, то пугливо озираешься, словно боишься, что нас увидят вместе. К тому же у меня нет никаких законных прав на тебя. Кстати, точно так же, как у тебя на меня. — Она подмигнула мне.

— Что меняет, если в наших паспортах будут стоять фиолетовые штампы о браке? — спросил я. Разговор неожиданно приобретал неприятный характер, и я поспешно обдумывал, как убедить Леру не придавать слишком большего значения такой формальности, как регистрация брака.

— Если бы я была твоей женой — ты бы относился ко мне иначе.

— Нисколько! — живо подался я к ней. — Поверь, для меня это не имеет решительно никакого значения. Нас связывает нечто более глубокое и серьезное, чем штампы в паспорте.

— А для меня это имеет значение, — все так же ласково-иронически (откуда у нее этот тон?) возразила Лера. — Тебе не приходит в голову, что и я как жена относилась бы к тебе по-другому….

— Я вполне доволен твоим отношением, — промямлил я. — Но если ты считаешь, что это нужно, пожалуйста, давай зарегистрируемся. Но прежде тебе и мне надо разойтись. Ты же знаешь, почему я этого не делал. Я не хотел откреплять Катю от поликлиники — она нуждается в лечении. К тому же все эти досужие разговоры. Алименты….

— Размен квартиры… — насмешливо добавила Лера. — О, боже, где еще ты найдешь такую дуру, как я. Чтобы развесила уши и спокойно слушала все это. Алименты. Досужие разговоры. Он согласен со мной зарегистрироваться. Скажите, какой несчастный. Какое самопожертвование.

— Лера, прекрати! — сказал я. — Ты вынуждаешь меня… Я терплю все это потому, что пока еще люблю тебя. Но ведь всякому терпению приходит конец. Подумай об этом.

Она стояла вполоборота ко мне, а при этих словах резко повернулась в мою сторону — лицо .было некрасиво искажено гневом — и с яростью крикнула:

— Я согласна расстаться с тобой. Слышишь? Расстаться! И чем быстрее, тем лучше.

Я поспешно, путаясь пальцами в застежках, переоделся и ушел на улицу. Голова моя гудела, в висках громко стучало, сердце болезненно сжималось. Как я удержался, чтобы не ударить ее — сам не знаю. Я был в отчаянии, понимал, что Лера права. Но мне хотелось, чтобы и волки были сыты и овцы целы. Я разрывался между ней и семьей.

Почему я не согласился тогда с ее предложением расстаться? Запоздалое сожаление — почему я сделал так, а не иначе. Если бы можно было повернуть время вспять. Я физически не мог пойти на разрыв с Лерой. Мне легче было бы убить себя.

Меня ввела в заблуждение собственная логика. Я считал предложение Леры актом отчаяния, проявлением гордости слабого беззащитного человека. У нее же были надежные тылы. Это я отчаянно и неумело защищал последние бастионы своей любви.

Если б я только знал, на что я ее толкну своим безрассудным стремлением к компромиссу, стремлением примирить непримиримое.

Я не хотел расставаться с Лерой, потому ничего не предпринимал — пусть, де, все идет своим чередом. Я надеялся на что-то сверхъестественное, тянул время. К слову сказать —так поступают и многие другие. Слабое утешение. Но это неотвратимо и грозно, как лавина в горах, надвигалось на меня. Как я ни тянул — нужно было принимать какое-то решение. Его приняла Лера. Смешно сказать — крупный специалист по проблемам морали не смог разобраться в такой простой ситуации.

Когда Мила сообщила мне о неверности Леры, моей первой шальной мыслью было, что ее любовник — Серж. Сам не знаю, почему я так подумал. Раньше это никогда не приходило мне в голову. Почему же сейчас я первым делом подумал об этом?

Нет, это был не Серж. Это был Кирилл. Фиктивный муж стал всамделишным любовником своей фиктивной жены. Ну, не смешно ли?

Узнав об этом, я снова ничего не предпринимал, снова тянул, тянул неизвестно ради чего.

Я понял, что вместо подготовительных курсов Лера с некоторых пор стала ходить к Кириллу. Уму непостижимо, чем он ее привлек. Разве что смазливым личиком. Впрочем это уже немало, если учесть ее возраст и незрелый ум. Я стал бояться наступления ночи — моментами мне хотелось задушить Леру в своих объятиях, а иногда просто задушить.

Меня одолевала бессонница. Тяжелая, тягучая, беспросветная, засасывающая как липкое болото дрема. Я поднимался с тупой головной болью, вялый, разбитый, быстро уставал, стал раздражителен. Приближалось время объявления конкурса на заведование моей кафедрой. Серьезных конкурентов у меня не было, но все же. Приходилось думать и об этом. Мой моральный, общественный и научный престиж был достаточно высок, но его следовало поддерживать. А меня охватила апатия, безволие. Я весь разладился, словно внутри меня, как у часов сломалась пружина. Просто снять трубку и позвонить по пустячному делу стоило мне больших усилий. Я понимал, что так больше продолжаться не может. Надо было что-то решать. В первую очередь, очевидно, следовало откровенно поговорить с Лерой. Но я панически боялся затевать с ней разговор — боялся беззастенчивой лжи и нагло округленных глаз, но еще больше боялся открытой правды. Я не мог вырвать ее из своего сердца. Она вросла в него с корнями.

Это только кажется, что мы все знаем о себе. Опасное заблуждение. Слабый человек живет иллюзиями, ему не хватает решимости и воли оценить реальность. Я считал себя человеком чести, человеком с твердыми нравственными принципами. И вот, пожалуйста… Наша жизнь — тайна. И все отпущенное нам время мы постигаем ее. Но так и умрем, не постигнув. Разве мог я предположить, что окажусь таким размазней.

Я панически боялся конца, как боятся катастрофы очень впечатлительные люди, впервые летящие в самолете. Мне казалось, что без нее для меня померкнет свет жизни, все потеряет смысл, обескровится. Я отчаянно, из последних сил цеплялся за нее, зная, что сражение уже проиграно и что никакими силами и никакими средствами вернуть ее невозможно. Как нельзя оживить камень или сгоревшее дерево.

И все-таки я еще не хотел признать своего поражения, еще надеялся на что-то, слабый человек. На чудо? Но чудес, как известно, на свете не бывает.

Я решил посоветоваться с Сержем. Шаг за шагом я сам подвигал дело к своему позору. Он весь аж трепетал, слушая меня. С каким неподдельным лицемерием он цокал языком, изображая сочувствие, какая гамма злорадных чувств то и дело, словно блики по воде, пробегала по его лицу.

Выслушав меня, состроил озабоченно-деловую физиономию и стал думать. Он всегда был туговат по части новых мыслей и частенько, словно бы между прочим, одалживался у меня идеями. Жадно слушал, запоминал, а затем, махнув рукой, небрежно изрекал: «Ну да, ну да, я сам уже думал об этом, у меня есть соответствующие наметки». И преисполненный чванливой важности, словно надутый пузырь удалялся. Я понимал, что он хитрит, но был снисходителен. Бери, пользуйся — у меня идей навалом — делай вид, что ты сам додумался до этого, ведь мы друзья детства.

— Ты должен бороться за нее, — наконец решительно изрек он.

— Но как? — я в недоумении таращился на него.

— Очень просто. Провести против Кирилла психологическую атаку. У нее временное увлечение. Дань любопытству. Оно скоро пройдет. Его надо дискредитировать в ее глазах. Высмеивать недостатки, обнажать слабости. Действовать по контрасту. В молодости люди очень впечатлительны. Он скуп — будь щедрым. Он груб — будь ласков. Надо доказать ей, что он глуп и смешон. Да мало ли что можно в нем высмеять. Я сам подключусь. Мы зароним семена скепсиса в ее душу. Мы будем день за днем подтачивать дерево, и в конце концов оно рухнет.

Серж преданно смотрел в мои глаза. В его искренности не приходилось сомневаться. Он действительно не хотел, чтобы я расстался с Лерой! Еще бы! Так ему легче было держать меня в руках.

— А если я все-таки поговорю с ней, — неуверенно, в раздумье спросил я. — Во-первых, скажу, что я все знаю, а, во-вторых, поставлю вопрос ребром — или-или.

— Ни в коем разе! — горячо возразил Серж. — Сейчас она выберет его, и ты останешься ни с чем. Наоборот сделай вид, что ты ничего не знаешь, ни о чем не догадываешься, будь ласков и терпелив, потакай ее капризам, не давай для ссор повода. У каждой женщины, особенно молодой, бывают минуты ослепления. Надо переждать, и она прозреет. Ты ей нужен, и она будет с тобой. Лера из тех женщин: с кем спит, того и любит.

Когда-то в юности я недолго плавал на речном пароходике. У нашего капитана Владимира Ильича Глушко была поговорка: «Влево не ходи, вправо не ложись, зелена мать, дерьмо!» И того не делай, и этого. А как быть, если я не могу ничего не делать. Я в полном смятении — я должен дать выход своим оскорбленным чувствам.

И я, наконец, решился. Я написал письмо в ректорат и партком института с просьбой освободить меня от заведования кафедрой, так как по своим моральным качествам не могу более занимать этот пост. Чтобы избежать ненужных расспросов и кривотолков, я написал все, как есть. О том, как я без памяти влюбился в юную девушку, привез ее в Москву, бросил семью, стал с ней жить и с целью получения постоянной прописки фиктивно выдал ее замуж, уплатив за это три тысячи рублей.

В институте пытались замять скандал. Меня вызвал к себе заместитель ректора по научной части Василий Петрович Сутягин и по-дружески предложил переписать заявление. Голубчик, — сказал он. — У нас работает комиссия Министерства. Не создавайте нам дополнительных проблем. В конце концов, мы можем освободить вас от кафедры. Но к чему фиктивный брак, взятка? Это же уголовное дело, неужели вы не понимаете?" «Хорошо, — согласился я. — Я перепишу заявление».

В тот же день я сказал Лере, что все знаю, и потребовал объяснений. Она немного растерялась вначале, но быстро овладела собой и разговаривала со мной на редкость хладнокровно.

— Ну и что? — с вызовом спросила она. — У тебя нет никаких прав на меня и мою верность. Я всего лишь твоя сожительница. За что я должна быть верной тебе? Ты бы мог что-то требовать, если бы мы стали мужем и женой, но ты сам не захотел этого.

— Я хочу, чтобы ты рассталась с Кириллом, — сказал я, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать, не ударить это прекрасное, чужое, холодное лицо.

— Нет, — сказала твердо Лера.

— Тогда я заявлю в милицию, что вы состоите с ним в фиктивном браке.

— Дурак, — усмехнувшись, сказала она. — Это уже не фиктивный брак. Он не раз просил меня жить с ним по-настоящему. Я просто жалела тебя. И зря, конечно. Сейчас я заберу свои вещи и уеду к нему. Вот и докажи, что у нас фиктивный брак.

— Но деньги, которые он взял за это? Три тысячи рублей….

— Какие деньги? — смерив меня с ног до головы презрительным взглядом, процедила Лера. — Верно ,я и в самом деле был жалок. Взъерошенный, растрепанный, бледный. — Ты мне больше остался должен. Но так и быть, я прощаю тебе этот долг. Посмотри на себя. Какой ты старый, вредный, скупой. Разве можно любить такого?

Я поражался — какое у нее было жестокое лицо, как хищно оскалены зубы, какой испепеляющей ненавистью горят глаза. А ведь еще вчера она говорила, что любит. Какая метаморфоза.

Вот и все. Светлого праздника не получилось. Когда наступает прозрение, там, где вчера сверкала, переливаясь всеми немыслимыми цветами, яркая радуга, сегодня видишь лишь грязные пятна.

Content

Марчик Георгий Наваждение

Георгий Марчик Наваждение