Гейл Линдс

Мозаика

Приключение по своей сути — полезная вещь. Смелость — это цена, которую жизнь требует за обретение покоя.

Амелия Эрхарт

Посвящается дочери Джулии Стоун, замечательной, прекрасной и дорогой моему сердцу

Пролог

Дневник свидетеля

Самое время внести ясность и честно рассказать о том, что произошло...

* * *

ПОНЕДЕЛЬНИК, 30 ОКТЯБРЯ

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

В два часа пополудни солнце добралось до его окна. Старик чувствовал слабость после укола. Эти уколы! Запутать его, отнять последние силы — вот чего они все добиваются. Особенно его раздражали их медицинские дипломы — отличная маскировка, скрывающая настоящие цели. Провести их всех и вырваться к чертовой матери из этой тюрьмы. Он чувствовал, что дольше откладывать нельзя.

Вся надежда на молодого санитара. Жадный, а старик всегда считал жадность полезным свойством.

— Настоящий? — шепотом спросил санитар, толкая больничное кресло старика по коридору навстречу октябрьскому солнцу. — Целый карат.

— Конечно, настоящий, — пробормотал он. — Стал бы я тратить время на фальшивый?

— Что? — склонился к нему санитар.

— Ничего.

Санитар выкатил его кресло в некое подобие парка — жалкая попытка смягчить чувство вины тех, кто мог позволить себе сбагрить превратившихся в обузу родственников и запихнуть их в это Богом забытое место. Летом на опрятных клумбах, окаймлявших извилистые тропинки платного приюта для престарелых, ярко цвели петунии и анютины глазки. Но сейчас конец октября, и клумбы уже опустели в ожидании первой вьюги. Этот тщательно ухоженный уголок, окруженный лесными зарослями, принадлежал сыновьям старика и был куплен ради того, чтобы надежно оградить его от семьи и всего мира.

Санитар остановил коляску под высоким платаном. Большая часть листьев уже опала, ветви стали похожи на шатер из костей. Отсюда, с пригорка перед деревом, хорошо были видны окрестности.

Старик вдохнул холодный воздух, почти поймав давнее приятное воспоминание. Он помотал головой. Воспоминание ушло, как уйдет и он, если не выберется отсюда. Он перевел взгляд на санитара. Плотный молодой человек с тяжелой челюстью и простодушным взглядом. Не совсем чисто выбрит, но многие нынче не любят бриться. Вчера парнишка вел себя как наглый хулиган но сегодня присмирел, почувствовав возможность заработать еще один бриллиант.

— Что ты сделал с бриллиантом? — спросил старик.

— Как вы сказали, я пошел в банк в Армонке, получил персональный сейф и положил туда камень. Я не стану продавать его в течение шести месяцев, пока не поеду в отпуск.

Старик внимательно посмотрел на юношу:

— Продай его подальше отсюда, в каком-нибудь большом городе, где никто тебя не знает. А затем как можно быстрее уезжай. Послушай меня. Будь осторожным. Ты же не хочешь, чтобы полиция задержала тебя и стала задавать вопросы.

Парнишке стоило бы бояться кое-чего похуже полиции, но старик не собирался ему об этом рассказывать.

— Когда я получу другой бриллиант?

Он улыбнулся. Жадность — отличный союзник.

— Как только ты пошлешь это.

Он внимательно осмотрелся вокруг и из внутреннего кармана теплого пальто, надетого поверх больничной одежды, извлек два пакета. Это были сложенные листы чертежной бумаги, плотно упакованные и заклеенные скотчем. Он дал парнишке нужные распоряжения.

Один пакет был адресован в Альберт-холл, лондонский концертный зал, а другой — в Центральное разведывательное управление, в Лэнгли, штат Вирджиния.

Кроме бриллиантов и некоторого количества янтаря, которые ему удалось пронести в этот чертов приют, у него не было ничего. Он вынужден был воровать письменные принадлежности из студии. Последний год он записывал свои воспоминания и еще не закончил этого занятия.

Парнишка забрал оба пакета и сунул их во внутренний карман своей короткой белой куртки.

— Я закончу работу через полчаса, поеду в Армонк и отправлю их.

— Хорошо. — Старик прищурился. — Будь осторожен. Сделаешь все как надо, и будут тебе еще бриллианты. У меня есть для тебя и другие поручения. Это только начало.

— Еще бриллианты?

Санитар оглядел все вокруг, словно его вдруг охватило беспокойство.

— Где вы храните их? — Парень попытался изобразить заботу о безопасности старика. — Может быть, найти им местечко получше и понадежнее?

Старик засмеялся. Его послали сюда умирать, но он до сих пор дурачил их. Он знал гораздо больше, чем они могли себе представить. Смех разрастался, пока не захватил его полностью. Он хохотал во все горло. Его просто трясло от смеха. Пришлось вытирать глаза. Он махнул рукой, когда санитар попытался утихомирить его. И засмеялся еще сильнее. Он с радостным нетерпением предвкушал то, что произойдет, когда пакеты прибудут в Лэнгли и в Лондон.

Но он не подозревал, что в коре огромного дерева за его спиной было скрыто записывающее устройство. И эти записи будут прослушаны уже через час.

* * *

ПРАГА (ЧЕХИЯ)

Время близилось к полуночи, и далее теплое пальто не спасало Иржи от порывов холодного ветра с Влтавы, мрачно катившей свои черные воды. Вздрогнув всем телом, он поспешил через Карлов мост к шпилям, островерхим крышам и величественным башням Старого Мяста. Еда и тихий закуток в прокуренной пивной — это все, о чем он сейчас мечтал.

Ему было страшно.

Люди, с которыми ему случайно пришлось иметь дело, приказали идти этим маршрутом и держать под мышкой толстый пакет украденных фотографий и скопированных документов. Вот расплата за опрометчивое решение. Согласившись единожды на их помощь и обещание защиты, он навсегда лишил себя возможности повернуть назад. Иржи. Настоящее его имя было другим.

Нужно сделать все в точности так, как ему было сказано.

Нервно оглядываясь через плечо, он поспешил мимо последней из скульптур святых на мосту прямо к Карловой улице. Лунный свет отбрасывал длинные, мрачные тени от барочных и готических зданий. От страха желудок, казалось, подступал к горлу.

Наконец он услышал мелодию простонародной песенки, тихо доносящуюся из близлежащей аллеи. Он остановился с колотящимся сердцем, прислонился спиной к средневековой каменной стене и достал пачку «Мальборо». Наклонился, делая вид, что дрожащими руками пытается зажечь сигарету.

К нему обратились по-чешски:

— Позвольте, я помогу.

Из темной аллеи появился незнакомец в толстом клетчатом пальто и с концертино в руках. Широкие поля шляпы закрывали его лицо.

Трясущимися руками Иржи вновь поднес сигарету ко рту. Мимо проехала «Шкода», и ее фары высветили темную, пустую улицу. Музыкант проводил машину взглядом, пока она не исчезла за углом, затем щелкнул зажигалкой. Иржи прикурил.

— Спасибо.

Иржи немного успокоился и уже не так крепко прижимал к себе конверт.

— Не стоит. Спокойной ночи.

Шагнув в сторону, музыкант слегка толкнул Иржи. Извиняясь за свою неловкость, он быстро заменил конверт Иржи на такой же, который до этого держал между пальто и инструментом.

Оглянувшись по сторонам, незнакомец рассмеялся деланным пьяным смехом.

— Zivijo. Живите долго.

Дрожь снова охватила Иржи. Он прошептал:

— Надеюсь, я отдал вам все, что вы хотели.

— Если нет, мы свяжемся с вами.

Слова музыканта прозвучали угрожающе. Затем он поднял голову, погладил концертино и зашагал прочь, играя и весело распевая: «Богемская девчонка, золотое пиво...»

Иржи бросился в противоположном направлении, стараясь держаться в тени. Теперь ему нужно было побеспокоиться о завтрашнем дне и о том, обнаружит ли кражу его хозяин, крупный промышленник. Он думал об этих скопированных и украденных материалах, еще раз вспомнил все свои действия, проанализировал, не оставил ли он где-нибудь какой-то след.

И чуть не потерял сознание от восторга, когда его поразила одна мысль. Теперь они должны взяться за его работодателя. Вот что означают все эти документы и фотографии. За его работодателя. Он улыбнулся, но его улыбка скорее напоминала волчий оскал. Это была единственная возможность получить свободу. Тут не может быть ошибки — им нужен его хозяин.

Конечно, он был прав...

* * *

МОНАКО

Узнав, что женщина сняла на три недели номер в легендарном «Отель-де-Пари» и нежится в его роскоши, Жан-Клод понял — он должен быть там, рядом с ней.

Еще там, в ночном клубе «Джиммиз», он обратил внимание на прекрасную незнакомку, которая устроилась за столиком у самой воды. Она была tres belle. Magnifique[1]. Женщина пила шампанское по сорок долларов за бокал и, откидывая свои длинные золотые волосы за плечи, величественно заказывала его для сидящих за соседними столиками. Ее медовая кожа блестела в свете лампы, стоявшей на столе. Когда она смеялась, алые губы выгибались большой дутой, обнажая ровные белые зубы.

— Шампанское — это национальный напиток Монако! — воскликнула она по-французски с американским акцентом, когда он посмотрел на нее с другого конца зала.

Она смело и широко улыбнулась:

— Выпейте со мной!

Он сел за ее столик.

Ее первый муж коллекционировал картины Джексона Поллока и Джаспера Джонса, у второго мужа была нефть в Луизиане. Много-много нефти. Сейчас она в разводе, ей тридцать лет. У нее было совершенное тело — гибкое и соблазнительное. Весь вечер он наблюдал, как она танцевала с мальчиками из местной элиты, но всегда возвращалась за столик к нему.

Он был полицейским инспектором, и его сексуальный аппетит не могла до сих пор удовлетворить ни одна женщина. В конце концов, это Монако, где все богаты и красивы, куда толпой валят и знаменитые, и никому не известные, чтобы укрыть свои состояния от налогов и подобно павлинам выставить их напоказ друг перед другом. Здесь самое невероятное излишество было de rigueur[2],a amour[3] не просто допускалась — весь воздух был напоен ею. Конечно, он был осторожен, но и не ограничивал себя. C'est la vie[4]. Он мужчина, и у него мужские потребности. К тому же он питал исключительную слабость к американкам и к их безрассудной энергии, особенно если они были богаты и красивы.

Он думал о ней всю неделю и наконец пошел взглянуть на нее. Он нашел ее у другого бара, при этом она вела себя так, будто он — ее давно потерянный лучший друг. Они пили. Они слушали музыку. На ней были бриллианты и золото, а также очень короткое платье исключительного покроя, больше открывающее, чем прикрывающее бедра. Они договорились встретиться на следующий день за час до полуночи.

Это продолжалось четыре дня. Сексуальное напряжение между ними росло, пока не стало подобно вулкану, опасному вулкану, как он и предполагал.

Сегодня вечером они вернулись в «Джиммиз». На ней было легкое белое платье в обтяжку. Он ощутил волнение внизу живота.

Как только заиграла музыка, она выскочила на сцену. Под грохот музыки ее бедра извивались и подергивались, а округлые груди подпрыгивали, растягивая тонкую ткань. Подняв руки высоко над головой и закрыв глаза, она танцевала. Ее энергия и сексуальность били через край.

Он стоял у бара и взволнованно дышал, затем пригладил усы, поправил пояс брюк. Не было сил оторвать от нее взгляд. Ему нужна была погоня, азарт преследования. Когда она облизала губы, открыла глаза и в упор посмотрела на него через весь заполненный толпой зал, он знал, что сможет овладеть ею.

Музыка закончилась. Он вернулся и сел за столик.

— Тебе понравился мой танец, топ ami?[5]

Его лицо оказалось на уровне ее живота. Он вдохнул волнующий запах ее тела, подчеркнутый духами. Он мог бы уже попробовать ее.

Он резко встал.

— А теперь мы пойдем.

Она подняла голову.

— Да?

— Oui.

Он взял ее за руку и вывел прямо в туманную средиземноморскую ночь.

— Я поведу машину.

Он вынул ключи из ее сумочки, посадил на пассажирское сиденье ее же «Феррари», сам сел за руль и вырвался из шеренги «Бентли», «Роллс-Ройсов» и «Мерседесов», припаркованных у фешенебельного ночного клуба.

Она рассмеялась громко, маняще.

Возбуждение накатывало волнами. Они отправились прямо в ее отель. Как только они вошли в роскошный номер, она капризно надула губы. Он потянулся к ней.

Она с недовольным видом отшатнулась:

— Вы, французы...

— Не французы, а монегаски. Иди ко мне, Стейси. Уже пора.

— Ах, Жан-Клод, — она потянулась к молнии на платье с глубоким вырезом, — не хочешь ли посмотреть на то, что тебе достается?

Он зачарованно остановился, и она расстегнула молнию. Ее медового цвета тело, казалось, жаждало вырваться из одежды, оно было блестящим, готовым к поцелуям и более смелым ласкам. И... она выбрила лобок.

У него как будто бы что-то разорвалось в голове. Сила собственного возбуждения оглушила его. Американки не делали этого, но европейки обожали такие штучки, и сочетание американской необузданности и старого европейского изыска воспламенило его.

Он тихо подошел к ней. Она вырвалась из своего платья и бросила его в Жана-Клода. Он поймал его.

— Стейси!

И в тот же миг она оказалась на нем, ее медовая плоть уже терлась о его одежду. Его руки блуждали по горячей коже, а рот пытался поглотить ее всю. Он сходил с ума от желания.

Она расстегнула молнию на его брюках и схватила его пульсирующую плоть. Он застонал.

Она прошептала ему в ухо:

— Ты хочешь меня, Жан-Клод?

Он обнял ее, пытаясь подвинуть так, чтобы войти в нее и быстрее кончить. После передышки он еще раз трахнет ее. И еще раз. И будет трахать до тех пор, пока она не забудет всех, кто когда-либо занимался с ней этим до него. До тех пор, пока ей не станет больно и тяжко, но так хорошо, что она сама будет просить еще. И ночь за ночью он будет вытряхивать из нее это ковбойское безумство, пока она не станет покорной, и тогда сможет бросить ее навсегда.

Он должен овладеть ею. Сейчас же.

Она завела его член между своими пылающими и влажными бедрами и зажала его там, устроив ему западню в момент экстаза.

— Нет, Жан-Клод. Не все так сразу. Мне кое-что потребуется...

* * *

Как только восход раскрасил зимнюю Ривьеру розовыми и лимонными полосами, полицейский инспектор выбрался из отеля, вымотанный, но все еще возбужденный. Ему надо было ехать домой, чтобы принять душ и переодеться к рабочему дню.

Наверху, оставаясь в постели, «Стейси» позвонила по служебному номеру в Джорджтаун в Вашингтоне. Там была полночь.

— Я обо всем позаботилась, — сказала она своему хозяину на другой стороне Атлантики. — Он вел себя именно так, как я ожидала. Он сегодня принесет мне досье из полиции и все относящиеся к делу документы. Если же не принесет, то не увидит меня сегодня вечером. А он позарез хочет видеть меня и сегодня, и завтра, и...

Мужской голос в телефонной трубке звучал твердо и властно. Он перебил ее, и она услышала нотки приказа в его тоне.

— Заставь его сделать исправления прямо сейчас. Измененные документы должны быть в Берлине сегодня после полудня. Затем убедись, что ему понятна связь между молчанием и его жизнью. После этого лети в Лондон. Я все подготовлю. Твое следующее задание — это похищение. Оно очень важно...

Пока хозяин излагал подробности, она сняла с головы светлый парик. Она запустила пальцы в свои короткие черные волосы и сосредоточилась на новом задании — похищении в Лондоне.

Часть первая

Джулия Остриан

1

19.58. ПЯТНИЦА, 3 НОЯБРЯ

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Джулия Остриан потеряла зрение несколько лет назад. Это случилось после концерта, ночью, пока она спала. Словно чья-то могущественная рука (Бога? Или Сатаны?) выключила свет в ее глазах. Никаких физических причин доктора не нашли. Подсознательное самовнушение — вот как они это назвали. Страх перед слушателями, перед этим многоликим чудищем, взиравшим на нее из зрительного зала.

Джулия так и не свыклась со своей слепотой. Воспоминание о зрении, как воспоминание о волшебном сне, не покидало ее. Она страстно желала вернуть себе способность видеть. И поэтому лгала. Она уверяла в своих интервью, что слепота дает пианисту преимущество. Родным она говорила, что недуг позволяет ей сосредоточиться на карьере. Трое мужчин, которых она любила, слышали от нее, что секс вслепую гораздо лучше — сохраняется чистота эмоций и физического контакта.

В этой лжи была доля правды.

Она много гастролировала по Штатам. Европе и Азии. Мать была ее менеджером и ее глазами, вместе они путешествовали по миру музыки — от огромных концертных залов до камерного исполнения для узкого круга друзей, от роскошных дворцов в стиле рококо до концертов под открытым небом в глубинке. Критики восторгались мощью ее игры, красотой стиля, полным владением инструментом и ее темпераментом — этим неуловимым качеством, которое, казалось, одушевляло каждую ноту. Клан Острианов считал не совсем разумным выбор такой профессии, но слушатели любили ее повсюду. Странный поворот судьбы — она питала душу слушателей, а они питали ее, но именно из-за них она и ослепла.

Мать, Маргерит Остриан, защищала дочь от всего. Джулия была ее единственным ребенком, и у них выработались те необычайно близкие отношения, какие бывают между взрослыми людьми одной крови. Они разделяли любовь, понимание и острое чувство незащищенности, коренившееся в семейной трагедии. С матерью она могла позволить себе быть слабой, сентиментальной. Джулия понимала, что заботы о ней заставили Маргерит отказаться от легкой и красивой жизни, какую сулило богатство семьи.

В конце концов, Джулия могла бы нанять кого-то, чтобы вести ее дела. Она не стеснялась пользоваться деньгами семьи, когда в этом была нужда. Но мать была больше чем менеджер, никто не мог бы ей дать такую моральную поддержку. Быть зрячим компаньоном своей дочери — это все, чего желала Маргерит.

Все в ее жизни вело к музыке. Отец, который распознал в ней талант и послал учиться в Джульярдскую школу[6]. Мать, которая умела превращать в цветы тернии на пути становления музыканта. Упражнения, концерты, мужчины, гастроли, постоянные тренировки с поднятием тяжестей и пробежки, укрепившие ее мышцы настолько, что она могла играть так же мощно, как музыкант-мужчина. С годами уверенность Джулии в себе росла. Теперь она чувствовала, что ей все по плечу.

В эту пятницу они готовились к вечернему концерту в лондонском Ройял-Альберт-холле. Би-би-си должно было транслировать его в прямом эфире. В зале царила атмосфера возбуждения и предвкушения, остро приправленная ароматом дорогих духов. Ей не терпелось начать играть. Еле доносившийся до нее шепот рабочих сцены за кулисами стих. В зале переговаривались и рассаживались слушатели, беспокойные, как только что укрощенный зверь. Джулия ожидала выхода, музыка пульсировала в мозгу. Пальцы истосковались по клавиатуре.

Она улыбнулась. Пора.

— Давай, дорогая.

Джулия отпустила руку матери и двинулась вперед. Перед концертом она заучивала на память путь к своему роялю и могла пройти его в одиночку без чьей-то помощи. За несколько лет она выработала внутреннее чувство направления, как это бывает у слепых. Слепота ослабляет одни возможности, но многократно усиливает другие.

Но сейчас ее чуткость уснула, утонув в парящих нотах и сложных темах этюдов, которые она собиралась играть. Поглощенная зовом своего «Стейнвея», она шла вдоль кулис.

И упала.

Внезапно и грубо вырванная из мира, где царила музыка, она налетела на что-то, споткнулась и с грохотом упала, полностью потеряв ориентацию. Правое бедро и кисти рук заныли от ушиба. Она с трудом вдохнула воздух.

Раздался звук шагов, спешащих к ней.

— Джулия!

Мать уже была рядом и подхватила ее под мышки.

— Кто оставил здесь этот табурет? Ведь всех предупредили, чтобы сюда ничего не ставить. Уберите его отсюда! Джулия, ты цела?

Мать помогла ей встать на ноги. Страх пронзил Джулию. Обычно ее лицо как бы видело низко висящую ветку впереди, предупреждало о мягком стуле или табурете на ее пути. И теперь она была потрясена не столько падением, сколько исчезновением своего внутреннего зрения. На лбу выступил пот. Когда живешь в море черноты, без этой обостренной чувствительности все выворачивается наизнанку, и голова трещит от хаоса.

Теперь нить исчезла.

Она должна взять себя в руки.

Запястья болели. Должно быть, она приземлилась на руки резче, чем ей показалось. Страх опять охватил ее.

Руки.

Ей никак нельзя повредить руки. Это было бы концом музыки, а значит, и жизни.

— Ты ушиблась! — Шепот матери набатом бил ей в уши.

— Вроде все цело.

Она с облегчением вздохнула и сказала громко, чтобы ее слышали рабочие сцены и служители зала, которые толпились вокруг (доносились их тихие, озабоченные голоса):

— Все в порядке. Спасибо. Все в полном порядке.

Кисти рук болели. Похоже, она сильно ушибла их.

Но ее наполняла решимость играть, несмотря ни на что, не менять ничего в намеченных планах.

— Что у нас завтра? — тихо спросила она у Маргерит.

— Мы летим в Вену. Два дня никаких концертов. Почему ты так спокойна? Ведь речь идет о твоих руках. Ты сильно ушиблась, Джулия? — Голос матери звучал сдержанно, но в нем чувствовалось беспокойство.

— Кисти немного болят. Все обойдется. Отыграю сегодня, а потом несколько дней отдохну.

— Может быть, сразу обратиться к доктору? Сделать рентген?

— Нет, не надо, мама. У тебя в сумочке не найдется аспирина? Это на случай воспаления и отека.

Как только мать ушла, Джулия вслушалась в напряженную тишину вокруг. Ничего страшного не случилось, говорила она себе. Она просто отвлеклась из-за музыки. Раньше, в начале слепоты, она постоянно натыкалась на стены, дверные косяки и дорожные знаки. То, что зрячие люди воспринимали как должное, могло стать для нее источником опасности.

Она вполне может упасть в открытый люк и сломать себе шею. Она может шагнуть с балкона и пролететь восемьдесят этажей.

Опасность появилась одновременно со слепотой, с ней же пришли травмы тела и самолюбия. Но сейчас ею владел больший страх. Она попыталась отогнать его, но он был похож на огромное облако тревоги, давившее ей на плечи. Страх лишиться возможности играть.

Пот градом катился по лицу. Дыхание превратилось в череду испуганных вздохов. Тишина вокруг ждала, волновалась, смущалась. Нельзя позволить запугать себя этому запаху унижения, обволакивающему ее.

Кто-то случайно оставил табурет у нее на пути. Ничего более.

— Вы можете играть? — возник рядом голос Марши Барр, ее антрепренера.

— Думаю, ей не следует играть сегодня, — вмешалась мать. Она вложила Джулии две таблетки аспирина в одну руку и стакан воды — в другую.

— Конечно, могу, — сказала Джулия, проглотила аспирин и запила водой.

— Джулия!

— У меня правда все нормально. — Она не могла разочаровать своих зрителей.

— Как руки? — настойчиво спрашивала мать.

— Немного болят, — Джулия криво улыбнулась. — Но думаю, ампутировать их не стоит.

Шум голосов вокруг вдруг затих, потом все облегченно засмеялись ее мрачноватой шутке.

Марша Барр тоже смеялась и похлопывала Джулию по руке.

— Да, похоже, все будет нормально. — Она собралась уходить. — Надо пойти сказать залу о задержке на пятнадцать минут.

Как только она ушла, мать Джулии сказала:

— Да уж, ампутация — это несколько слишком. Представь себе — ведь это был бы срыв гастролей.

Она усмехнулась, но под покровом шутливого тона Джулия услышала мучительную материнскую тревогу.

Кроме внутреннего зрения, Джулия обладала способностью слышать и ощущать движение. Все это было возможно благодаря мышечным рецепторам — крошечным датчикам, которые находятся в мышцах, сухожилиях и в подкожных тканях у всех людей. У зрячих они работают в контакте со зрительными сигналами, но у слепых их функции значительно шире. За несколько лет она научилась ощущать перемены в воздухе при любом движении и слышать самые незначительные звуки: шаги по ковру, скрип суставов проходящего мимо человека. Джулия чувствовала тепло приближающегося живого существа.

В этот вечер что-то очень мешало внутреннему зрению, и она врезалась в табурет. Что-то дало сбой. Это внушило страх, что она может потерять свои обостренные ощущения подобно тому, как она потеряла зрение...

Она попыталась успокоиться и сосредоточиться. Вдруг снова ощутила движение воздуха, неожиданно быстро распознав его. Сердце забилось быстрее от возбуждения, когда она почувствовала, что загадочная сила, которую она никогда не могла понять, снова обволакивает ее. Она ощутила, как мать потянулась к ее рукам.

С вспыхнувшей радостью Джулия протянула их ей навстречу.

— Джулия! Каждый раз, когда ты предугадываешь мои действия, ты пугаешь меня! — Мать возмутилась, но в ее голосе слышалось облегчение.

Джулия улыбнулась:

— Это всего лишь мои проприоцепторы.

Мать придирчиво ощупала ее пальцы, кисти и запястья.

— Думаю, что ничего серьезного, но все-таки надо бы обратиться к врачу, — сказала Маргерит.

Другими словами, мать подтвердила ее собственный вывод.

Теперь Джулия хотела остаться наедине с собой, чтобы вновь подготовиться к выступлению. Стать спокойнее, сдержаннее, уйти в себя. Она быстро сказала:

— Ничего не сломано, доктор мама. Ты и сама поставила этот диагноз. Утром, если не станет лучше, ты можешь позвать кого-нибудь из своих коллег.

— Ты — храбрая девочка.

Ощутив еще один прилив радости, Джулия подставила щеку.

— Черт возьми, Джулия! — Мать еще только собиралась поцеловать ее, но внутреннее зрение Джулии поведало ей об этом раньше.

— Я люблю тебя, мама, — с улыбкой сказала она.

— Знаю, дорогая. — Мать вздохнула и нежно поцеловала ее в подставленную щеку. — И я люблю тебя.

— Я готова играть. Отведи меня на то место, с которого мы начали, чтобы я могла сосчитать шаги и повторить.

— Ты уверена?

— Табурет убрали? — спросила Джулия.

— Да.

— Тогда я уверена. Совершенно уверена. Полный вперед.

* * *

Джулия решительно шла сквозь абсолютную тьму. Длинное платье от Версаче шелестело вокруг ног. Еще раз этюды Листа наполнили ее своей потрясающей красотой.

Вступив на сцену, она как будто ощутила вдалеке неожиданное тепло света и океана людей. Ее встретили восторженные аплодисменты, словно раскаты грома. Рояль, ее «Стейнвей» ожидал на сцене в десяти шагах. Она вынуждена была возить его с собой на каждый концерт. Его поставили в центре сцены, настроили и отрегулировали в соответствии с ее указаниями. В этот день она уже репетировала и знала, что инструмент настроен, быстр, звук как всегда мощный и богатый. Одно удовольствие играть.

Восемь шагов. Сегодня она представит слушателям кое-что европейское — «Трансцендентные этюды» Листа. Этюды различались между собой по технике и стилистике, а вместе все двенадцать составляли памятник эпохе романтизма. Первый этюд «Прелюдия» отзывался резонансом во всем теле, звал начать этот замечательный цикл.

Шесть шагов. Она была слепа уже десять лет, всю свою профессиональную жизнь со времени дебюта в восемнадцать лет на сцене Карнеги-холла. Как быстро прошли эти годы! Ее мир не был мрачен и безнадежен — он блистал, как и раньше, но теперь запахами, контурами, вкусами, текстурами. И, самое главное, звуком — музыкой.

Четыре шага. Кожу стало покалывать от напряжения, сердце заколотилось.

Два шага. Она уже почти на месте. Она знала, что рояль рядом.

Один шаг. Она глубоко вдохнула. Она превратилась в музыку, которая только и имела смысл.

И тут в абсолютной темноте она увидела луч света.

Шок поразил ее, как удар молнии. Она чуть не споткнулась. Свет? Опять? Два вечера тому назад, в Варшаве, свет на мгновение появился, когда она только собралась играть. Но тот свет был подобен мысли — пришел и ушел слишком быстро, чтобы его можно было заметить. Потом она даже усомнилась, видела ли его на самом деле.

Сегодняшний же свет не исчезал. Глаза ощутили тепло. Можно ли поверить в это? Глазное дно пронзила боль, на которую она так страстно надеялась.

Да, это правда. Она быстро заморгала. Стены холодной черной пещеры, в которой она так долго жила, вдруг стали отступать. Сердце зашлось от восторга.

Свет был прекрасен. Он горел, он был бледен, как кожа ребенка. Потрясенная, она замерла.

Нарастая, свет вызвал пульс жизни в ее глазах. Мир становился нарядным, сверкающим, а предметы обретали очертания. Ее глаза ощущали радость и...

Она может видеть!

С ясностью, от которой зашлось сердце, она в тот же миг увидела свой «Стейнвей». Его красота завораживала — прекрасный строй черных и белых клавиш, похожая на арфу крышка, открытая, как сундук с сокровищами. Пока зрители, затихнув от предвкушения, ждали, она скользнула на свое место и провела пальцами по обольстительной клавиатуре. Она так долго дожидалась этого. Целую вечность.

Неизмеримо счастливая, она впитывала образ сложного, красивого инструмента, ставшего ее жизнью.

Трепет прошел. Она знала, что должна начать играть, но...

Она жаждала увидеть больше и посмотрела на кулисы. Техники с удивлением наблюдали, не понимая причины задержки. Она смаковала выражение их лиц, неожиданную массивность фигур, тускло-коричневый цвет их спецодежды, который, как подсказывала ей память, на самом деле был в данном зале зеленым. Но в тот момент на темной, неопределенного цвета сцене блекло-зеленый казался самым ярким, самым привлекательным цветом из всех виденных ею.

Она снова видит. Неужели это правда?

Она повернулась к залу, к этому тысячеглазому существу, которое она одновременно любила и боялась. Она заметила блеск бриллиантов и золота, шелк и атлас с богатой отделкой, гладко выбритых мужчин в вечерних костюмах и женщин с дорогой косметикой и тщательно уложенными волосами. Она осторожно любовалась восторженным выражением их лиц. Они пришли сюда послушать ее.

Зал начинал волноваться. Она слишком долго не начинала. Она чувствовала, что готова радостно засмеяться. Они думают, что она все еще слепа! Откуда им знать...

Она готова была смотреть во все глаза, смотреть... доказывая себе, что зрение вернулось... наслаждаясь самыми мельчайшими подробностями этого прекрасного мира, который казался навсегда потерянным.

Но она призвала на помощь самодисциплину. Настало время вернуть все, чего ей недоставало, говорила она себе. Теперь зрение вернулось к ней.

А здесь был амфитеатр, полный людей, томящихся в ожидании. В приподнятом настроении она подняла руки и сделала паузу достаточно длинную, чтобы ощутить свой восторг от этого великого момента. Затем начала играть, и жизнь потекла дальше.

В тот вечер торжество и радость поддерживали Джулию Остриан. Радость обретенного зрения придавала ей силу, и эта сила широкой и глубокой рекой изливалась в этюдах Листа. Для нее творить музыку означало многое, но сегодня это был еще и способ выразить восторг сбывшейся надежды.

Опускавшиеся на клавиши пальцы были сильными, как первые крупные капли дождя, и нежными, как крылья бабочки. Она заставляла звуки танцевать, парить, кричать, плакать, смеяться. В четвертом этюде, «Мазепа», где музыка изображала казака, привязанного к дикому жеребцу, когда сумасшедшие ноты Листа требовали колоссальной нагрузки рук и запястий, она забыла о прошлом и будущем, о зрении и слепоте, о боли и одиночестве.

Взмокшая, напряженная, она ушла в тот возвышенный мир, где ее уже нельзя было отделить от музыки. Она превратилась во все ее неотразимые эмоции, во всю ее величественную поэзию, во все ее мифы. И уже не имело значения, удался ли концерт или провалился.

Ее игра обретала собственную жизнь. Мышцы, которые она так трудолюбиво укрепляла, которые были тяжко доставшимся призом за годы упражнений и поднятия тяжестей, дали ей упругость силы, позволявшую играть на уровне величайших маэстро. Дойдя до последнего этюда, «Метель», она где-то в глубине души поняла, что дала просто захватывающее представление.

Но ее заботила утонченность, с которой нужно было играть сейчас, чтобы иметь возможность уравновесить мелодию и тремолирующий аккомпанемент. Она вложила все сердце в величайший этюд Листа, в его рвущее душу отчаяние. Она видела, как снежинки падают повсюду, окутывая мир белизной, засыпая людей, диких зверей и памятники Богу, воздвигнутые природой, слышала, как вздыхает и стонет ветер.

Когда она играла последние ноты, музыка почти ощутимо висела в воздухе. Как призрак.

Далее последовала приглушенная пауза. Затем — полная тишина.

Зрители вскочили с мест. Овации.

Они хлопали, они звали, они кричали. Шум не стихал.

Она кланялась, играла на бис, вновь кланялась и еще раз играла на бис. Еще и еще. И наконец, стояла на этой сцене, смирившись, склонив голову перед таким оглушительным признанием, почти забыв о том, что она больше не слепая.

2

22.32. ПЯТНИЦА

— Viva! Viva Julia Austrian![7] — это по-испански.

— Браво, Джулия! Дивный концерт! — тоже иностранец, хотя акцент она не сумела распознать.

Полная радости, Джулия наконец покинула сцену Альберт-холла, а вокруг не прекращался гул поздравлений и восторгов, который сопровождает любой артистический успех. Ее слушатели были возбуждены, да и она тоже. Но это было не просто удачное выступление. Важнее всего то, что вернулось зрение.

Но навсегда ли? Так хочется верить!

Хотя все может исчезнуть в одно мгновение, как в Варшаве.

Пусть лучше никто не знает, что она прозрела. Столько горя она вынесла за эти десять лет, с того злосчастного дня, когда поняла, что ослепла и узнала, что умер отец. Маргерит не сломалась, спасение дочери стало для нее главным делом жизни. Она звонила нужным людям, водила ее по врачам, чтобы определить причину, вызвавшую столь внезапную слепоту. Бесконечные обследования — офтальмоскопия, тонометрия, опыты со щелевой лампой, периетрия, флюоресцентная ангиография. У нее выработалось личное отношение к аппаратуре — томографам, магнитно-резонансной и ультразвуковой технике. Но признаки каких-либо физических нарушений отсутствовали.

Когда ее дядя Крейтон Редмонд порекомендовал одного из лучших в мире психиатров, она отказалась, а Маргерит была вне себя от самой идеи, что причину слепоты Джулии нужно искать в эмоциональной сфере.

Но время шло, всех сводила с ума неизвестность, и великодушное предложение Крейтона осталось единственным вариантом. Тем психиатром оказался д-р Уолтер Дюпюи, известный не только в Соединенных Штатах, но и в Европе, где он открыл новую клинику в Париже. Стоимость консультации была такой же внушительной, как его репутация, но семья Остриан без труда могла позволить себе эти расходы. И вот Джулия отправилась к нему. Д-р Дюпюи терпеливо задавал вопросы и слушал, пока наконец не поставил диагноз. Он назвал ее слепоту конверсионным нарушением. И это было официальным диагнозом Ассоциации американских психиатров.

Джулия всегда боялась своих зрителей, иногда даже испытывала ужас от их взрывного восторга. В вечер ее дебюта море ожидающих и нетерпеливых лиц пронизывало ее молниями страха. Боязнь сцены, нервное возбуждение и даже тошнота перед каждым концертом были нередки среди исполнителей, но, по мнению д-ра Дюпюи, у нее состояние тревоги зашло на шаг дальше. В тот вечер боязнь того, что это чудовище, состоящее из лиц и голосов, будет преследовать ее всю жизнь, привело к защитной реакции психики, к бегству от монстра. Во мрак слепоты.

Видя, что его слова вызывают шок и недоверие, д-р Дюпюи прочитал официальное клиническое объяснение, приведенное в диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам: «... реакция... пациента представляет собой символическое разрешение подсознательного психологического конфликта, уменьшающее страх и служащее для вывода этого конфликта из сознания... Симптомы возникают непреднамеренно...»

Она «конвертировала» свой страх перед аудиторией в слепоту. В ту ночь Джулия отправилась спать и проснулась с уже решенной проблемой. Она сделала это неумышленно, затронув лишь зрение. Осталась тем же человеком, с теми же талантами и с тем же интеллектом, могла выполнять любые физические действия по своему выбору. Не могла лишь видеть.

Д-р Дюпюи понимал все их сомнения. Он отправил мать и дочь к двум своим коллегам — в Вену и Лос-Анджелес. Оба обследовали ее, и, несмотря на то что каждый пытался найти ошибку, подтвердили диагноз Дюпюи. После этого Джулия стала часто посещать д-ра Дюпюи, ее встречи с ним приурочивались к концертам. Но после многих лет разговоров, лекарств и отсутствия прогресса она решила, что лучше дать времени шанс исцелить ее. Доктор говорил, что, поскольку какие-либо физические изменения отсутствуют, возможно спонтанное возвращение зрения.

Теперь, после всего случившегося, Джулия не могла давать матери ложную надежду. Поэтому она пока держала свою радость в тайне, храня, как сокровище, все, что видела.

Улыбаясь и не снимая темных очков, она приветствовала поклонников, столпившихся в ее гардеробной. Она была окружена восторженными разговорами, ароматом тонких духов и дорогих сигар. Пока она разговаривала с каждым, хранимое в тайне зрение с упоением впитывало цвета, формы, контуры.

Лица. Движения.

Небрежный поцелуй в подставленную щеку.

Улыбка, излучающая понимание.

Джулия не видела ничего более десяти лет. И красота всего того, на что она бросала взгляд, была настоящим чудом.

И тут ее пронзила боль. Она вспомнила, как быстро и как легко зрение исчезло в Варшаве.

Один миг, и она вновь может ослепнуть.

Джулия позволила матери увести ее от восторженной толчеи Альберт-холла на обычный прием, который устраивается после концерта. Многие исполнители недолюбливали эти приемы, но они являлись важной частью международной музыкальной жизни, местом, где любители музыки имели возможность встретиться с артистом, а продюсеры — поискать спонсоров для организации будущих концертов. Джулия приучила себя к этим приемам, но ее вновь обретенное чудом зрение придавало особенный характер сегодняшней вечеринке.

Парад представителей высшего общества, промышленников и профессионалов, пришедших поздравить ее...

Женщина, источавшая запах духов «Уайт-Даймондс»:

— Какая музыка! Вы подписали контракт с Люцифером? Если да, то он держит слово!

Веселый адвокат из Кента:

— Мисс Остриан, знаете ли вы, чем отличается «Тойота» от рояля? — Когда она призналась, что не знает, он весело рассмеялся: — Сыграть на рояле под силу многим, а вы могли бы извлечь дивные звуки даже из «Тойоты»!

Засмеявшись, Джулия увидела, как Маргерит направилась к прибывшему посыльному забрать доставленный пакет. В благодушном настроении она расписалась в получении и сунула пакет в свою большую сумку от Луи Вюиттона. Как только посыльный ушел, она снова окунулась в водоворот вечеринки.

Жадно вглядываясь в лицо матери, Джулия молча ждала ее приближения, скрывая свои зрячие глаза за темными стеклами очков. Она вдруг увидела, как сильно изменилась мать за годы ее слепоты. Когда-то это была элегантная, изысканная женщина с упрямым подбородком, красивыми скулами и уверенным взором, который не опускался ни в споре, ни при ошибке. Теперь то, что было холодным и твердым, смягчилось и утратило однозначность. Сочувствие сплавилось с железной силой. Прибавились годы, мудрость и многое другое. Красота. Чувственность. Человечность.

Джулия улыбнулась в глубине души.

— Странно, — сказала ей Маргерит, — я только что получила пакет, кажется, от своего отца.

Она похлопала по своей сумке и улыбнулась. Многие годы она держалась на расстоянии от своей семьи, избегая постоянного контроля, но испытывала глубокую привязанность к отцу, который теперь пребывал в интернате для престарелых.

— Имени отправителя или адреса нет, но по штемпелю можно определить, что пакет пришел из Армонка. Почерк неустойчивый, что на отца похоже. Мы откроем его в гостинице. Может быть, ему стало лучше.

Она сделала паузу, ощущая вину за то, что в заботах о Джулии не сразу заметила превращение отца из сильного и здравого мужчины в немощного слобоумного старика.

— Тебе здесь хорошо, дорогая?

Джулия усмехнулась, будучи не в состоянии сдерживать свою радость. Иметь возможность говорить с матерью и при этом видеть ее — это было чудесно.

— Все прекрасно, мама.

— Ну и хорошо. — Глаза Маргерит цвета лазурита сузились. — Как твои руки?

Джулия подняла их:

— Обе на месте, и я рада сообщить, что они чувствуют себя нормально. Уже не болят. Должно быть, помогло упражнение на клавиатуре.

Маргерит улыбнулась. Это именно то, что она надеялась услышать. Она не была музыкантом, но достаточно хорошо знала, что ни один пианист не смог бы сыграть двенадцать этюдов Листа из-за сильной боли, если бы воспалилось хоть одно сухожилие. Перелом кости или ушиб мышцы быстро остановили бы концерт. Этюды Листа — нешуточная нагрузка.

Глядя на дочь, Маргерит вдруг испытала ностальгическое чувство. Оглядываясь назад, она без восторга думала об ушедших годах. Тем не менее ей нравилась такая жизнь. Если бы можно было выбрать только одно чудо, она бы хотела возвращения Джонатана. Каждой клеточкой своего существа она желала, чтобы он услышал сегодняшнюю игру дочери.

Она часто ощущала утрату, ей не хватало его по ночам, и он все еще мерещился ей в темных уголках их квартиры. Поговорить с ним всласть и по душам было бы счастьем, о котором она тосковала. Жизнь не была бы пустой, если бы в ней был Джонатан, несущий радость в большом и малом.

У нее были родственники в Нью-Йорке — Редмонды, большая ирландская католическая семья, — яркие, своевольные, горячие люди, беззаботно распоряжающиеся своим огромным богатством. Она уже давно стала держаться от семьи на расстоянии — единственный ребенок, Джулия, стала всей ее жизнью. Но она готова уступить свое место рядом с Джулией, если та найдет хорошего человека, которого сможет полюбить. Маргерит желала ей радости и счастья, которые были у нее с Джонатаном. Каждый заслуживал этого.

Приглядываясь к своей дочери — длинные каштановые волосы, отливающие золотом, голубые, глубоко посаженные глаза, цвет которых был такой же, как у нее, овальное лицо, тронутое печалью гораздо сильнее, чем следовало бы, — она часто думала о будущем и молилась, чтобы Джулия смогла победить злого духа, поразившего ее слепотой.

Она улыбнулась:

— Мне понравилось твое падение, дорогая. Наверно, одно из самых грациозных.

— Спасибо. Благодаря тренировкам.

Маргерит громко засмеялась, довольная тем, что дочь в хорошем расположении духа.

Стоя с матерью вдвоем, на мгновение отгородившись от бушевавшего вокруг них веселья, Джулия впитывала облик Маргерит — мягкие линии, изящный наклон головы и масса темных волос, высоко поднятых прической сзади. Ее маяк в ночи. А затем с ледяным ознобом она вспомнила...

Один миг, и ее зрение может исчезнуть так же быстро, как оно вернулось, а мать вновь растворится во мраке.

* * *

Учтивый итальянец в дорогом вечернем костюме низко склонился над рукой Джулии. У него были горящие шоколадно-карие глаза, и он был богат, судя по ухоженной внешности и тщательно подобранным драгоценностям. Он оценил ее с той беззаботной похотью, которая порой бывает очаровательной, но чаще вызывает у женщины непреодолимое желание долго мыться в горячем душе с большим количеством мыла.

Но этот был добродушным, а у нее теперь имелось преимущество зрения. Ловелас решил приударить за ней. Темные горящие глаза раздевали ее. Он полагал, что она ни о чем не догадывается, и явно получал от этого удовольствие.

— Замечательно, синьорина! — восторгался он. — Даже Тосканини был бы рад видеть вас на своей сцене.

Щедрый комплимент, и ее жизнерадостный потенциальный соблазнитель понимал что говорит. Тосканини был требовательным человеком, сурово обращающимся со своими музыкантами. Он умер со словами на устах, что никогда не слышал пяти минут настоящего исполнения музыки.

— Grazie[8],— вежливо ответила она. — Ваши слова — это честь для меня.

Она собралась уйти.

— Но, синьорина... — Он пошел за ней, взял за руку, повернул лицом к себе. От него пахло хорошим одеколоном. — Может быть, вы выпьете со мной бокал вина? Или рюмку отличного коньяка? Delizioso[9]. Я знаю, что у вас был триумфальный концерт в Варшаве. Мы могли бы поговорить. Вы такая прекрасная. Такая талантливая. Sensazionale![10]

Она замерла. Весь вечер она наслаждалась всем, относившимся к музыке и своему зрению. Прошлое и будущее вряд ли существовали для нее. Но когда этот красивый чужак стал упрашивать, она не могла оторваться от его ненасытного взгляда. Он сжимал ее обнаженную руку, прикосновение обжигало кожу. У нее появилось острое ощущение, что с нее снимают одежду. И это все потому, что она могла видеть его.

Он, вероятно, ничем не привлек бы ее еще вчера. Но зрение показало, что его заигрывание слишком значительно, интимно, оно испытывает ее характер.

И явилось воспоминание...

Эван. Ее приятель в Джульярде — скрипач с сильным телом, полный энергии. Магнетическая притягательность его блестящего таланта и огромной жизненной силы. Эван любил ее, и она тянулась к нему, как молодое животное к солнцу. Она наслаждалась его восхищением. Его бесконечными разговорами о музыке и будущем. О великих концертах. Его руками, блуждающими по всему ее телу.

Она попыталась отбросить воспоминания... но именно сейчас, в эту самую минуту, пришло ощущение его гибких пальцев под одеждой, воспламеняющих одним своим, прикосновением.

Эван.

Дыхание ее участилось. Она любила его. Всякий раз, когда уезжали родители, она украдкой проводила его мимо служанок прямо к себе в постель. Прохладные простыни и его горячее тело.

Секс, подобный взрыву...

Как колотится сердце!

Не нужно думать о нем. Она прогнала его, когда ослепла...

Потому что в жалости нет места для любви или уважения. Она не вынесла бы его жалости.

Эван нашел другую возлюбленную и женился на ней. Переехал с ней в Чикаго и был до крайности счастлив, как с усмешкой сообщил ей общий знакомый.

И она нашла другого мужчину — человека с прекрасной, доброй душой, который влюбился в ее музыку, а не в нее. Он стал последним мужчиной, который хотел превратить ее в явление национального масштаба с появлениями на телеэкранах, плакатами, футболками и со съемками в кино. «Великая слепая пианистка».

Это вызывало у нее спазмы в желудке, и она избавилась от него. Мужчины в жизни ей были не нужны.

Она решительно сняла руку итальянца со своего локтя:

— Синьор, вы хотите другую женщину. Не меня.

Алчущие темные глаза сверлили ее насквозь, тянули к себе, уже страстно целовали ее. Он облизнул губы, и всякий намек на добродушие исчез.

— Здесь никто не может сравниться с вами, Джулия. Могу я называть вас «Джулия»? Вы очаровательны, желанны и сладостны...

Она отвернулась:

— Возьмите фотографию. С ней это будет длиться дольше.

Она двинулась к группе коллег-музыкантов, стирая из своей памяти потрясение, отразившееся на его лице. Это был человек, привыкший получать все, что хотел, и любую, которую желал.

Она не будет одной из них. С облегчением она улыбнулась. Затем вспомнила.

Один миг, и, будь она слепа, сверхсексуальный напор вполне мог бы пленить ее. Улыбка исчезла с лица.

* * *

Самое время. До сих пор она не осмеливалась смотреть на стекла или в зеркала, но теперь это необходимо. Особенно сейчас. Особенно после итальянца. Прошлое обволакивало ее слишком плотно.

Пот выступил на лбу. Она должна посмотреть на себя.

Знакомство с собственным лицом — не просто с костями и плотью, унаследованными от родителей, а с тем, как сформировали его время и жизнь. Зрячие люди воспринимают многое как должное, наблюдая каждодневные перемены в зеркалах, и не замечают своего счастья. Десятилетие за десятилетием лица всегда с ними, находясь не дальше биения сердца.

Но ее лицо может принадлежать незнакомому человеку. После стольких лет будет ли оно похоже на нее? Узнает ли она себя?

* * *

Оставшись в туалете одна, Джулия подбежала к обрамленному золотом зеркалу. Сердце глухо билось в груди. Она сняла очки, наклонилась вперед и посмотрела.

Вначале ее ничего не удивило. Белая кожа, глубоко посаженные голубые глаза лазуритового оттенка.

Она потрогала губы, обратив внимание на их полноту и округлость. Нос прямой и тонкий, он придает чертам совершенную симметрию, которой она не помнила. Ее волосы, медово-каштанового цвета, густые и блестящие, вьются по плечам. Она смотрела, потрясенная. Это лицо вполне подошло бы для фотографии на обложку журнала «Космополитен». Большие голубые глаза, тонкий нос, полные и эротичные губы, точеные скулы. На мгновение показалось, что это не она, что эта красивая женщина не может быть Джулией.

Но имелось и еще кое-что... В восемнадцать лет, когда она ослепла, Джулия еще не сформировалась, холст еще ожидал последних прикосновений кисти художника. Теперь, в двадцать восемь, она, как на полотне да Винчи, была полна потаенного знания. Это сквозило в высоких скулах и чистой линии лба, в чуть полуоткрытых губах и обманчиво широко открытых глазах.

Собственное лицо удивило. Она увидела в нем больше боли, чем, как она помнила, ей когда-либо пришлось испытать. Как она стала обладательницей болезненных тайн, о которых ей не известно? Озноб прошел по коже. Воспоминания, казалось, мерцали на периферии ее зрения, они словно обладали странным и сильным запахом. И этот запах был знаком ей. Она вздрогнула и вновь стала изучать себя. Неожиданно она испугалась. Но чего?

* * *

0.01. СУББОТА

Когда прием окончился, мать вывела Джулию в чистую и холодную лондонскую ночь к похожему на таракана такси, которое должно было отвезти их в гостиницу в Белгравии[11]. Задрав голову. Джулия смотрела на черный свод, усыпанный мерцающими звездами. Она упивалась этим великолепием. Потом стала разглядывать улицу, исполосованную огнями движущихся автомобилей. Тени, как эльфы, метались вдоль бордюров, среди деревьев, кустов и пешеходов.

Сейчас, купаясь в великолепии этого замечательного вечера, она дала себе клятву всегда помнить о хрупкости жизни, наслаждаться, пока это ей даровано, закатами и восходами, улыбающимися лицами и всем остальным, чего ей так долго недоставало. Сердце переполняла благодарность.

Но как только они подошли к такси, на Джулию обрушилось чувство вины. Уже четыре часа, как к ней вернулось зрение. Она больше не могла убеждать себя, что это была счастливая случайность или злая шутка судьбы. Она должна рассказать матери.

— Мама...

— Осторожно, дамы, здесь ступеньки. — Таксист открыл настежь дверь и коснулся пальцами фуражки.

Джулия погрузилась в кожаный аромат салона, мать села рядом. Водитель поднял стеклянную перегородку между передним и задним сиденьями. Они были одни.

— Мама, дай мне посмотреть на тебя.

Маргерит Остриан не поняла смысла слов Джулии.

Она повернулась с легкой улыбкой на губах:

— Это опять был просто божественный концерт. Замечательно, Джулия. Что-то в тебе переменилось. Пожалей меня. Я старая и невежественная. Поделись со мной своей тайной.

— Какая же ты старая и невежественная? — ухмыльнулась Джулия. — Я же вижу.

— Что? — В полумраке было видно смятение на лице матери. — Что ты имеешь в виду?

— Я могу видеть,— засмеялась от избытка чувств Джулия. — Вначале это произошло в Варшаве, в тот вечер, когда я играла сонату Бартока. И сегодня снова, перед тем как я начала играть этюды. Не знаю, в чем тут дело. Но ведь именно об этом говорил психиатр, помнишь? Если зрение вернется, это может случиться неожиданно. Точно так же, как явилась слепота. Первый раз, в Варшаве, оно тут же исчезло. А сегодня нет. Я все еще вижу!

Маргерит была поражена. Это был единственный дар, который она пыталась купить дочери, но не смогла. Пока такси дергалось в поисках промежутка между движущимися машинами, а затем вливалось в их поток, эмоции ураганом проносились в ее душе — шок, недоверие, беспокойство. Она давным-давно перестала верить в чудеса. И все-таки...

— Ох, Джулия! — Она трепетала от надежды. — В это трудно поверить...

Джулия сдвинула на лоб темные очки:

— На тебе серебристое платье и изумрудные сережки, подарок дедушки Остриана. Твоя губная помада стерлась, но остальной макияж выглядит потрясающе. Прямо от Шанель. Впрочем, дай-ка мне взглянуть, который час.

Пока Маргерит смотрела в изумлении, пытаясь переварить все это, Джулия повернула ее запястье и поглядела на часы:

— Что-то я таких не помню.

Это были часы от Картье.

Голос Маргерит звучал слабо, бессвязно в попытке понять и поверить:

— Они у меня пять или шесть лет. Ты никак не могла видеть их.

Прядь волос выбилась на лоб.

— Ну, уже за полночь. Я устала. А ты? — Джулия спрятала повисшую прядь в мягкий пучок на затылке матери. Пальцы на мгновение застыли. Ее взволновала мысль о том, что она могла теперь оказать матери столь элементарную услугу — поправить прическу.

Глаза Маргерит становились все больше. Пришло осознание случившегося.

— Боже мой, дочка. Как поверить в это!

Она охватила лицо Джулии теплыми ладонями. Ее глаза сияли.

— Ведь это настоящее чудо, не так ли? — прошептала Джулия.

— Не плачь, дорогая. А то я тоже расплачусь.

Пока такси неслось по Пимлико-роуд, они сидели, обнявшись. Затем отпустили друг друга и улыбнулись, словно деля между собой тайну.

Слеза сползла по щеке Маргерит. За ней другая.

Джулия проглотила комок в горле, взяла руку матери и сжала ее.

— Ты видела весь вечер? — Мать нашла платок в сумке и промокнула глаза. Она засмеялась: — Не могу поверить, что ты уже несколько часов можешь видеть. Какую радость ты, должно быть, испытывала!

— Я ничего не хотела говорить, пока не убедилась, что это надолго.

— Конечно, надолго. — Мать схватила дочь за плечи, в ее взгляде читалась решительность.

Джулии показалось, что она смотрит в собственные глаза, в ту же синеву драгоценного камня. То же твердое желание идти вперед несмотря ни на что... но теперь в них была радость от исполнения долгожданной, невозможной мечты.

К ней вернулось зрение!

— Джулия, как несправедливо, что все эти годы ты не могла видеть, — упорно твердила мать. — И ведь ни одна косточка твоего тела не изменилась.

При этих словах Маргерит Джулия заметила за окном такси какое-то резкое движение. Они стояли перед светофором в Белгравии.

Прежде чем кто-либо в такси смог понять, что происходит, раздался выстрел, направленный в замок двери рядом с Маргерит. Пуля пролетела через машину и вылетела со стороны Джулии, пробив металл и разорвав ткань. Зловоние горячего металла наполнило воздух, дверь распахнулась настежь.

Все в такси замерли от страха. Сердце Джулии колотилось. Она схватила руку Маргерит и потянула ближе к себе, потому что пистолет теперь был направлен на них. Одетый в черное человек, чье лицо было скрыто лыжной маской, переводил свое оружие с них на таксиста и обратно, тем самым безмолвно предостерегая от лишних движений. Глаза таксиста были полны ужаса.

Человек с пистолетом один раз кивнул, одобряя их повиновение. Затем схватил вюиттоновскую сумку Маргерит, резко открыл ее одной рукой и вывалил содержимое прямо на асфальт. Из нее выпал пакет в оберточной бумаге, полученный Маргерит в театре.

Человек снял с нее кольца, сорвал часы, подобрал пакет и бросил все в сумку.

Потянулся к изумрудным серьгам.

Маргерит вдруг пришла в себя.

— Нет! — воскликнула она. Гневный румянец вспыхнул на ее щеках. — Только не серьги!

Взгляд Джулии за темными стеклами застыл от ужаса.

— Мама, отдай их!

Перепуганный водитель прохрипел с переднего сиденья:

— Не сопротивляйтесь, мэм.

Но на лице Маргерит была та решимость, которую Джулия помнила с детства. Мать не отдаст эти серьги — драгоценный подарок тестя Даниэла Остриана в день ее свадьбы.

Человек схватился за левую серьгу.

— Я сказала — нет! — Маргерит вцепилась в его запястье.

Джулия сделала быстрое движение, чтобы сдержать ее:

— Мама! Делай, как он говорит!

Человек с пистолетом ударом отбросил Джулию назад. Боль пронзила плечо.

Неожиданно Маргерит схватилась за его маску. Внезапным движением грабитель оттолкнул ее. Маска осталась в руках Маргерит.

Джулия замерла. Человек с пистолетом оказался женщиной. Она не пользовалась губной помадой и косметикой, чтобы кто-нибудь не заметил их в прорезях маски. У нее были короткие черные волосы и черные глаза, которые прищурились, просчитали и приняли решение...

И она выстрелила прямо в грудь Маргерит.

3

В тихой лондонской ночи раздался крик Джулии: «Мама!» Грабительница ловко, как на шарнирах, повернулась и выстрелила в лоб водителю. Кровь забрызгала потолок, сиденья, Джулию, убийцу, жертв. Крови было так много, что она залила все, включая лампу на потолке, придав всему вокруг отвратительный бледно-розовый цвет.

Потеряв голову, Джулия рванулась к грабительнице. Она схватила женщину руками за горло и ощутила такую ярость, что поняла, что сможет убить.

Но грабительница оказалась быстрой и необычно сильной. Она ударила пистолетом Джулию снизу в челюсть. Боль пронзила голову Джулии раскаленной ослепительно-белой молнией. Оглушенная, она упала на спину. Она не могла двигаться. Обезумев, она смотрела, как кровь потоком выливается из груди матери и заливает серебристое платье ужасным ало-красным цветом. Водитель упал на переднем сиденье, и, судя по тому, что затылок был снесен пулей, был мертв.

— Мама! — умоляла Джулия. — Держись!

Убийца выбросила сумочку Джулии на улицу, схватила ее правую руку и сорвала кольцо с александритом, которое дед подарил ей в день дебюта. Ярко-зеленый камень выпорхнул из такси, как перепуганный светлячок.

Взгляд Джулии сосредоточился на кольце.

Слабость овладела ею. Она яростно заморгала, пытаясь сдержать тошноту. Она должна запомнить лицо этого чудовища — дугообразные брови, впалые щеки, короткие, черные как смоль волосы, холодные глаза...

Головокружение выбило ее из колеи. Она ловила ртом воздух, стремясь прийти в себя.

Но с ужасающей быстротой холодное, чернильно-черное море обрушилось на нее со всех сторон, стирая свет вслед за собой. Джулия ощутила в мозгу странный, почти тошнотворный запах. Тот самый, который она почувствовала в туалетной комнате, когда, наконец, посмотрела на собственное лицо...

Мучительный стон вырвался из ее груди. Она понимала, что происходит, и сжала кулаки, пытаясь остановить это.

Один миг, и она ослепла. Свет — жизнь — исчез.

* * *

Все это заняло какие-то секунды. Мать тяжело дышала. Пыталась говорить, но только задыхалась от этого.

— Мама!

Как только шаги грабительницы затихли в ночи, Джулия быстро зашевелилась. Она нащупала рукав пальто матери. Затем ее лицо. Гладкую кожу...

И горячую, липкую жидкость.

Ее пальцы неистово обследовали щеки, рот, подбородок и шею матери. Кровь сочилась изо рта Маргерит и стекала по шее к плечам. Она захлебывалась собственной кровью.

— Мама! Нет!

Она притянула мать ближе к себе и стала убаюкивать, как ребенка.

— Помогите! Помогите кто-нибудь! — кричала она в ночь. — Позвоните девять-один-один! Помогите!

Горло матери пульсировало и сжималось, словно внутри бился маленький зверек.

Мама не должна умереть. Это невозможно. Сама мысль об этом невыносима.

После этого волшебного вечера, когда вернулось зрение, и она через много лет смогла увидеть мать, порадоваться переменам, произошедшим с ней, со всей любовью наглядеться на нее, подумать о будущем, захотеть будущего, увидеть, как глаза матери сияют от мысли о том, что долгое сражение окончилось, и они победили...

И теперь мать может умереть?

— Нет, — простонала она в забрызганные кровью волосы матери, — нет.

Она подняла голову и еще раз выкрикнула призыв о помощи.

* * *

Мать теряла силы. Джулия баюкала ее на сиденье такси...

Она вспомнила, как еще ребенком, завернутая в мягкое одеяло, лежала у матери на руках, так близко, что слышала биение ее сердца. Она помнила, как прижималась ухом к груди матери, а та читала вслух. Слова звучали ритмично и музыкально, словно шли из какого-то расположенного внутри матери рояля, голос тек по рекам ее вен и изливался из причудливого ландшафта пор ее кожи.

Она вспомнила приготовление банановых сплитов[12], радость рождественских покупок в магазине «Сакс» на Пятой авеню и восторг от беготни в купальниках сквозь брызги дождевальной установки в долгие летние дни в Коннектикуте. Мать обожала сшитые на заказ костюмы, дорогие ювелирные украшения и циннии — за то, что их шероховатые лепестки могут по количеству оттенков перещеголять все другие цветы.

Это заставило Джулию вспомнить и отца. Его гибель не смогла разрушить эту любовь. Однажды она слышала, как мать говорила подруге: «Зачем мне новый брак? Я любила Джонатана так сильно, что не смогу полюбить кого-то другого. Зачем мне довольствоваться меньшим, когда у меня было так много?»

Она вспомнила об отце... об их еженедельных увеселительных поездках в Центральный парк, о катании на коньках в Рокфеллеровском центре, о каникулах на островах Си-Айлендс и о его терпеливой помощи в выполнении домашних заданий. Он любил печенье с шоколадной стружкой, теннис и свою семью. Худой и добродушный, он был музыкантом-любителем, который так же, как и она, тосковал без музыки. Почти каждую субботу вечером он брал ее в Метрополитен-опера. Благодаря его поддержке она попала в Джульярд, а его неожиданная гибель разделила ее земное существование пополам.

Если в жизни предсказуемость и безопасность стали привычными, одно неожиданное бедствие создает хаос. Сразу две беды опустошают и разрушают. Смерть отца в тот вечер, когда она ослепла, сделали именно это. Прошлое превратилось в коллекцию фотоальбомов, которые она не может увидеть. Настоящее было темным тоннелем. А будущее делало сомнительной любую попытку идти вперед. Но, несмотря на ужас и одиночество, они с матерью создали новую жизнь. Вместе.

* * *

Джулия слышала, как какая-то машина проехала через перекресток. И снова тихо. Мать слабо боролась за жизнь. Ее дыхание стало хриплым. Грудь тяжело вздымалась. Тело сотрясалось от боли, отчаянно борясь за кислород.

— Мама, я люблю тебя. Прошу тебя, постарайся выдержать. Помощь уже близко. Осталось уже недолго. Держись.

Вдруг руки Маргерит оказались на глазах Джулии, словно она поняла, что та вновь ослепла.

— Не беспокойся. — Джулия еле сдерживала слезы. — Я вижу тебя, — солгала она. — Все будет хорошо. Я везу тебя в больницу. Я отлично все вижу. Не бросай меня. Ты должна держаться, мама.

Она опять кричала в темноту. Кричала и требовала помощи.

И мысленно проклинала себя за слепоту, за неспособность просто добежать до ближайшего дома и попросить телефон, доехать до улицы с оживленным движением, найти телефонную будку, включить уличный сигнал пожарной тревоги... сделать что-нибудь, что-то более существенное, чем беспомощно умолять и произносить пустые слова, не зная, ответит ли окружающая пустота.

Мать стала вздрагивать. Слабые руки упали с лица Джулии.

В неистовстве и смятении она гладила ее спутанные волосы, целовала лоб. Опять звала на помощь. В горле стало першить, а секунды казались часами. Вечностью.

Наконец она услышала. Голоса. Крики.

— Помощь близко, мама! Уже скоро!

Надежда заставила ее воспрять духом. Теперь она сможет доставить мать в больницу. Доктор наверняка спасет ее. Там обязательно должен быть специалист с ловкими руками и с огромным опытом в неотложной помощи, который сумеет спасти ей жизнь.

— Быстрее, быстрее! — прокричала она на звук бегущих шагов.

Маргерит сжала руку Джулии. Сквозь море боли она пыталась выплыть наверх к дочери. Рука у Джулии сильная. Она подумала о Джонатане и решила, что, если умрет, встретится с ним. Маргерит родилась в католической семье, но до сих пор не была убеждена в существовании рая. И вдруг подумала о том, чем обернется для Джулии еще одно несчастье. В ту ночь, когда дочь ослепла, Джонатан погиб в огне автокатастрофы. Одна трагедия вслед за другой. И теперь она чувствовала, что Джулия вновь потеряла зрение. Это было очевидно по уже знакомым движениям рук, ощупывающих, восполняющих то, на что не способны глаза.

Вдруг новая боль пронзила мозг Маргерит. Мысли исчезли. Внутри нее что-то рвалось и раскалывалось, как ствол дерева под ударом молнии...

Джулия почувствовала укол страха. Она потрогала потную щеку матери и почувствовала, что у той начинается агония. Затем услышала тихий и зловещий отрывистый звук.

Она быстро передвинула пальцы ко рту матери, и на них извергся кровавый гейзер. Горячая и вязкая, кровь вырвалась наружу, склеивая все, на что проливалась. Запах свежей крови не был похож ни на что — металлический, жесткий, мощный запах рождения и... смерти. Мать истекала кровью.

— Быстрее! — вне себя кричала Джулия. — Быстрее!

Рука Маргерит ослабла и упала. Полный мрак охватил ее. Как ни странно, боль исчезла. В момент полной ясности она поняла, что ее жизнь заканчивается. Она разозлилась. Ведь столько еще осталось несделанного. И ей еще раз хотелось сказать Джулии, что она ее любит. Она с усилием попыталась заставить губы двигаться, донести слова из сердца до слуха Джулии, но...

Вместе с кровью из нее ушла жизнь.

С трудом дыша, Джулия пыталась почувствовать биение сердца матери, но не услышала ни одного толчка. Это было немыслимо.

— Говори, мама! — рыдала Джулия. — Мама, скажи мне что-нибудь. Мама!

В ответ лишь тишина.

Джулия поцеловала окровавленный лоб матери. Рыдая, она пыталась разгладить ее спутанные волосы. Привести их в порядок, чтобы она была красивой, когда подоспеет помощь. Она понимала, что это глупо, но не могла ничего с собой поделать, потому что, казалось, она на самом деле видит лицо матери... ту доброту и любовь, которую она излучала. Слышит ее смех.

На мгновение ей показалось, что они едут на следующий концерт и она поправляет матери прическу. Теперь она может видеть, и у них столько планов...

Потому что мать жива...

Она проглотила комок в горле. Ведь это, конечно, неправда? Все умерли.

Что-то тонкое разбилось внутри нее. Дрожа, она прижалась щекой к мягким волосам матери:

— Никогда не забывай, что я люблю тебя.

Один миг. Она слепа.

Ее мать умерла.

Она никогда ее больше не увидит.

4

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Вы думали, что скроетесь. Но я знаю, где вы находитесь. Я следую за вами повсюду, так же, как Остриан и Редмонд следовали за стариком Маасом. Богатство оказалось огромным, о таком они и мечтать не могли. Но у Мааса были свои планы на него. Всю дорогу он оглядывался назад, но они его настигли.

Сокровища Мааса создали вас, мои воспоминания погубят.

* * *

РАНЕЕ — 12.14. ПЯТНИЦА

В ВОЗДУХЕ НАД ВОСТОЧНОЙ ЧАСТЬЮ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

Солнце оранжевым шаром висело над Адирондакскими горами, когда самолет устремился к международному аэропорту имени Кеннеди после пяти насыщенных дней безостановочной предвыборной кампании. Кандидата в президенты вырвал из сна виброзвонок мобильного телефона. Веки его слипались, а тело отчаянно протестовало, но он тут же проснулся и достал телефон из внутреннего кармашка пиджака. Привычное гудение двигателей самолета почти не доходило до сознания. Усилием воли он прогнал остатки сна и сосредоточился. Он ждал отчета и надеялся, что все благополучно.

Его звали Крейтон Редмонд, и он недавно ушел в отставку с поста члена Верховного суда Соединенных Штатов.

Редмонд научился прекрасно разбираться во всех хитросплетениях американского законодательства, сражаясь с лучшими, наиболее подготовленными и хитрыми адвокатами мира, и выигрывал столь часто, что одного этого было достаточно для создания репутации. Весь этот опыт — контакты, победы, редкое, но всегда точное применение силы — теперь приносил плоды. Он сражался в битве за дело всей жизни. До выборов оставалось лишь четыре дня, а его отставание было все еще слишком велико. Но у него был некий план...

Он слушал отчет сына. Слава богу, все в порядке.

— А как насчет двух почтовых отправлений? — спросил он.

Порядки в приюте под Армонком были нестрогими, и наглый старик одурачил их, послав по двум адресам выдержки из своих записей. Подобное не должно повториться.

Из далекого Лэнгли Винс Редмонд ответил:

— Его бандероли прибыли по назначению. Мы заберем их сегодня же, пока они не причинили вреда.

Компьютерные системы слежения — обоюдоострое оружие. С одной стороны, они облегчали сопровождение почты. С другой стороны, незаметно изъять ее из системы было трудно. Бандероли в Лондон и Лэнгли ожидают получателя. Это рискованно, но все пока под контролем.

— Что с санитаром? — спросил кандидат в президенты.

— Нам удалось организовать все так, что его убийство восприняли как результат сорвавшейся сделки по продаже наркотиков. — Далекий голос равнодушно хмыкнул.

Как только ответственный за безопасность интерната прослушал запись разговора старика с санитаром, были посланы двое караульных, чтобы перехватить его. Они опоздали. Парень успел отправить пакеты. Именно тогда был дан приказ уничтожить его как свидетеля — никто не должен знать о существовании записей старика.

— Рядом с телом оказались следы наркотиков. Шериф счастлив; теперь на его счету раскрытие такого важного дела. Это доказывает его нюх на преступления и ответственный подход к работе. Ему в этом году предстоит переизбираться.

Крейтон Редмонд облегченно вздохнул и подавил зевок. После короткого сна энергия уже бурлила в нем. Только четыре дня до выборов. Время подгоняло, и это накладывало отпечаток на все, что он говорил и делал.

— А полицейские протоколы, которые наша женщина добыла в Монако?

— Сегодня утром они были доставлены нашему человеку в Лондоне. Он связался с репортером из «Санди таймс». Ты его помнишь — это тот алкоголик, которого мы нашли.

Из-за пьянства репортер был на грани увольнения.

— Его это устроило?

— Можно уверенно сказать, что да, — он чуть ли не на колени упал и исходил слюной. Новость настолько сенсационная, что купит ему, по крайней мере, еще полгода работы.

— А твой человек в Компании? Тот, к которому по ошибке попали копии измененных данных, полученных от Иржи? Ты уверен, что он не встрянет в это дело? Мы не можем выдать эту информацию, пока не настанет время!

Голос в далекой Вирджинии вдруг стал решительным.

— Килайн под контролем. О нем не стоит беспокоиться. И я послал зашифрованное сообщение в Берлин — если художница опять продублирует информацию по неверному адресу, с ней будет покончено.

— Великолепно, — кивнул Крейтон Редмонд. — Она уже достаточно давно в этом деле, чтобы сориентироваться.

Оба они, отец и сын, обладали властью и мыслили трезво. Бывало, что отношения между ними становились натянутыми. Но не сегодня. Оба тихонько посмеивались, предвкушая будущее. Всему миру казалось, что они проиграли. Но весь мир ошибался.

* * *

13.14. ПЯТНИЦА

ВАШИНГТОН

В современном офисном здании на окраине столицы тридцать молодых соискателей слушали наставления сотрудника ЦРУ, проводившего собеседование по поводу приема на работу. Здание было очищено от «жучков» и полностью защищено от электронного шпионажа. Молодые люди оказались здесь разными путями: одни — потому что подали заявки на работу в качестве разведчиков прямо в Компанию, другие были взяты на заметку вербовщиками в университетах.

За этим следовало тяжкое испытание — заполнение шестнадцати страниц анкеты. Сотрудники Компании, ведавшие отбором, провели месяцы, стараясь оценить их, найти в их биографиях что-то предосудительное, например столкновения с законом, финансовые проблемы или какие-либо намеки на то, что кандидат мог оказаться иностранным агентом.

Сегодня с утра соискатели провели три утомительных часа, выполняя тесты на сообразительность. Теперь они проходили собеседование.

Старший ведущий аналитик Сэм Килайн раздраженно наблюдал через прозрачные с одной стороны зеркала и слушал, как серьезные выпускники колледжей борются за право на жизнь, которую многие ошибочно считают романтическим приключением.

— Готовы ли вы к жизни в стране с длительным сезоном дождей? С долгой и суровой зимой?

Соискатель должен уметь приспосабливаться к невзгодам нелегальной работы.

— Спокойно ли вы спите ночью?

Для страдающих бессонницей работа разведчика может оказаться слишком большим стрессом.

— Опишите ваших родителей.

Избалованные дети, как правило, вырастают в своевольных взрослых, которые открыто не повинуются начальству или меняют работу как перчатки.

На самом деле Компания выясняла: насколько аккуратен этот кандидат, как быстро он или она соображает. Шпионаж похож на блиц-сражение — мгновения ужаса в море скуки. Сможет ли этот человек не только бороться с ней, но и преуспеть?

Сэм шагал по коридору, наблюдая и слушая. Он больше любил думать и не любил действовать. Сэмьюэл Килайн, доктор философии. И все-таки... честно говоря, он ощущал странный трепет, вспоминая свои первые годы в Компании, когда сам был полевым агентом — шпионом.

Он вошел в комнату отдыха персонала, втиснул два доллара в автомат и подхватил сэндвич с тунцом еще до того, как тот упал в приемный лоток. Потом разорвал упаковку и отхватил зубами приличный кусок.

— Чем-то недоволен? — Это был голос Пинка. Сэм повернулся:

— Ты подлый тип. Я не слышал, как ты открыл дверь.

— Конечно, не слышал. Такая у нас работа. Вот почему вы, умники, называете нас призраками.

Честер Пинкертон по прозвищу Пинк с ухмылкой до ушей стоял в дверях, заполняя собой дверной проем.

— Какого черта ты делаешь здесь? Только не говори мне, что хочешь получить эту работу!

Пинк покачал массивной головой. Он был крупным человеком — два метра роста и больше центнера мышц. Такие габариты не годились для тайного агента — его легко можно было запомнить, и ему было трудно скрыться в толпе. У него были другие таланты. Он располагал к себе, быстро заводил друзей и очаровывал клерков, секретарей и больших шишек, заставляя их разглашать тайны, о которых они уже и забыли. Нелюдим из романа Роберта Ладлэма — это не единственный тип шпиона, который нужен Компании.

Пинк сказал:

— Редмонд сообщил мне о твоем переводе сюда для руководства этим «детским садом». Я удивлюсь, если через три дня тебя не доведут до белого каления.

Сэм числился сотрудником разведки по России и Евразии, а Пинк был местным агентом за рубежом, и в данный момент одна миссия у него закончилась, а другая не началась. Ходили слухи, что Пинк сделал что-то не по правилам, и ему больше никогда не доверят работу полевого агента. Причина, по которой Сэм находился здесь, заключалась в ссоре с боссом. Тот приказал изменить — «подогнать», как любил говорить босс — самый последний тщательно, любовно, одержимо точно произведенный Сэмом анализ, касавшийся известного в Праге секс-антрепренера, чьи щупальца прочно захватили новую восточноевропейскую криминальную сцену. Наиболее ценные фотографии и документы прислал один из низших подчиненных этого антрепренера, которому также тайно платила Компания. Этого типа звали Иржи.

Сэм пригляделся к одной из фотографий. На ней был изображен лидер президентской кампании США Дуглас Пауэрс, садящийся в лимузин с антрепренером и одной из его секс-бомб, а группа маленьких мальчиков наблюдала за этим с тротуара. Там были также копии страниц из досье, на которых имя кандидата стояло напротив дат, сумм выплат и имен проституток. Но начальник Сэма решил не включать эти страницы из досье и фотографии в отчет, потому что его отец — Крейтон Редмонд — был другим кандидатом в президенты, и могла произойти утечка сведений. Если бы это попало в газеты, то легко можно было бы сказать, что сын предоставляет сведения, которые могут помочь его отцу выиграть выборы.

Сэма беспокоило, что эти факты станут опасным орудием в руках врагов президента, если лидер гонки, Дуг Пауэрс, будет избран. Когда-нибудь в будущем шантаж против президента может поднять свою гнусную голову. С другой стороны, у Сэма было какое-то внутреннее чувство, что эти данные могут быть подделкой, о чем он без всяких обиняков сказал начальнику.

Так что у Сэма остался неприятный осадок — не только его анализ был «подогнан» и смягчен, но и данные, требовавшие расследования, были положены на полку.

Пару раз уже случалось подобное, и это сильно тревожило Сэма. Управление по разведке было первостепенным источником информации для президента, конгресса и сотен правительственных служащих. Если аналитические выводы Компании будут неверны, то политика США может пойти по ложному пути.

Без особой дипломатии Сэм объяснил все это своему начальнику Винсу Редмонду, заместителю директора по разведке, или ЗДР. Тут-то Редмонд и вышел из себя. Он отправил Сэма сюда, в отдел, который Компания любовно называла «отпуском в аду».

Сэм мерил шагами комнату для отдыха, наблюдая за своим другом Пинком. При большом росте Сэм был сильным и мускулистым, не зря же по выходным дням он отдавал столько сил и времени тренировкам. К тому же он давно решил про себя, что хорошая спортивная форма — напоминание о тех временах, когда он сам был агентом. Когда тебе приходится шастать по темным закоулкам и притонам всего мира, приходится постоянно быть начеку.

— Ерунда все это. А чем ты здесь на самом деле занимаешься? — проворчал Сэм.

Пинк взял чашку кофе — своего любимого, почти белого от сливок и пенистого, вероятно, от избытка сахара.

Он пил, а Сэм наблюдал.

— Ладно, ты меня поймал. Просто чтобы продемонстрировать, как я тобой восхищаюсь, расскажу правду. Предполагается, что я уговорю тебя вернуться в Лэнгли и хорошо себя вести. Редмонд меняет свои решения. Он чувствует, что вы оба поступили опрометчиво. Ничего не обещает, но если ты послушный сынок, делай что тебе говорят, и не порти все своими химерами. Тогда сможешь сохранить свою кабинетную работу, хотя бог тебя знает, почему ты так за нее держишься.

— Смогу сохранить?

Пинк пожал плечами, и его широкая грудь колыхнулась.

— Долг платежом красен, Сэм. Никаких обещаний. Редмонд делает тебе навстречу один шаг и ожидает от тебя два. Это называется отношениями начальника с подчиненным.

Сэм сверкнул глазами:

— Это вопрос принципа, черт подери.

— Ну что ж, — Пинк почесал голову, — поскольку я не знаю подробностей, то не могу и судить об этом. Но мне сдается, что если ты с ним повздорил, то выиграет он. Еще одна привилегия начальника. Слушай, ребята хотят, чтоб ты вернулся. То, что он послал меня вернуть тебя обратно, — одна из форм извинения. Огромный комплимент, но все потому, что ты — одна из его звезд. Не будь таким болваном, Сэм. Дай бедному парню отдохнуть.

Сэм еще раз подумал о том, что произошло между ним и Винсом Редмондом. Его голос стал холоднее.

— Нет, за этим кроется что-то еще.

Пинк был по-настоящему озадачен, его широкое и красивое лицо поморщилось от удивления.

— Не знаю, о чем ты.

Сэм наклонился вперед, и рыжеватые волосы упали ему на глаза. Указательным пальцем он ткнул Пинка в грудь и повысил голос:

— Редмонд знал, что я никогда не соглашусь на постоянную работу в этом «детском саду». Почему же он послал меня? Это не было вызвано всего лишь одной стычкой. Нет, он хотел, чтобы я испробовал на себе чистилище. Теперь он рассчитывает на то, что я буду послушным, — перестану докапываться, буду соблюдать хорошие манеры и пахать без передышки. Он послал тебя, чтобы ты дал мне под зад в случае, если я этого не пойму.

— Звучит остроумно. Не пойму, что тебя беспокоит?

Сэм откусил огромный кусок от сэндвича и отступил назад:

— Вся проблема в том, что этот гад не сказал мне все напрямик. После того как я тринадцать лет из кожи вон лез ради Компании, жил впроголодь в квартире без мебели, играл в баскетбол или бейсбол по выходным с кем придется и в конце концов получил отдых от всех этих чудаков шпионажа, которые населяют наш мир... Он думает, что должен хитростью добиться от меня выполнения того, что, может быть, будет хорошо для меня и для Компании.

При этом Сэм подумал, но не сказал, что Редмонд не любил никого увольнять, поскольку рассерженные изгнанные работники могут разболтать секреты. «Детсадовская» работа идеально выводила Сэма из информационного потока, но давала ему высокую зарплату. А со временем пройдет и злость.

— Сэм, я бы больше сочувствовал тебе, если бы не знал обо всех твоих женщинах. Они, наверно, служили тебе неким утешением.

Пинк никогда не упоминал подругу из Восточного Берлина. Никто не упоминал. После того как ее убили, Сэма перевели с работы полевым агентом на аналитическую службу в Лэнгли. Это было очень плохо. Он мог бы стать великим агентом.

— Не в этом дело...

— Правильно. Я просто пытаюсь сделать все, чтобы оставаться честным.

Пинк одарил Сэма одной из своих грандиозных обаятельных улыбок, которые обнажают около шестидесяти сверкающих белых зубов и разоружают граждан иностранных государств, заставляя их выдавать секреты. При условии, что это их стремление подмазывается зелеными купюрами. Он усмехнулся:

— Сэм, дорогой друг, твои видавшие виды серые клеточки, как всегда, крайне проницательны. Уверен, что ты прав насчет Редмонда. Жаль, что я сам об этом не подумал. Впрочем, думать — это твоя специальность. По крайней мере об этом заявляют все эти дипломы в твоем кабинете. Однако я все-таки считаю, что тебе надо принять предложение Редмонда.

Сэм моргнул, а потом вздохнул:

— Может быть, я так и сделаю.

Пинк широко и победно улыбнулся:

— Он сказал, что ты должен начать работу на старом месте в понедельник, но ты можешь удивить его. Тебя, наверно, разозлила эта стычка. Действуй, Сэм. Иди скорее. Блудный сын возвращается в гнездо. Он примет тебя если не с распростертыми объятиями, то, по крайней мере, с чем-то вроде «сейчас самое время». Это же лучше, чем вообще ничего. Я здесь прикрою тебя.

Сэм засунул остатки сэндвича в рот:

— Конечно, почему бы и нет?

— Твой энтузиазм исцеляет шрамы на моем старом и измученном сердце.

Впервые Сэм улыбнулся. Он зашагал к двери, поражаясь самому себе. Винс Редмонд был хитер, и он в совершенстве просчитал Сэма.

— Ах, Пинк, — сказал Сэм, — ты такой же нехороший, как я сам. Мы слишком долго были в Компании, чтобы заниматься чем-то другим. Я, может быть, не прыгаю от радости по поводу такого возвращения, но, черт возьми, Компания все еще наш дом. И никакие мои самоуверенные выпады не изменят этого. И ты прав — Винс Редмонд знает об этом. Он тоже достаточно хитер, чтобы этим воспользоваться. Он получил от меня то, чего добивался, — уступчивость. По крайней мере до следующего раза.

* * *

ЛЭНГЛИ (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм, насвистывая, возвращался обратно в свой кабинет в комплексе ЦРУ, находившемся всего в тринадцати километрах от Белого дома. Он остановился только, чтобы купить пакетик конфет «M&M's» в продовольственном магазине и открыть его. Он обожал голубые шарики, в пакетике их было необычно много.

Сэм направился в свой кабинет, запуская то и дело руку в пакетик с драже. Мальчик, развозящий почту, толкал тележку в зале, Сэм подхватил пачку своих писем и двинулся к кабинету. Он насвистывал «Знамя, усеянное звездами», что казалось весьма уместным в данных обстоятельствах. На ходу он просмотрел свою почту. Это была обычная корреспонденция, брошюры и журналы от университетских преподавателей и других людей по своей специальности — российские и восточноевропейские дела.

Плюс маленький пакет.

Он был упакован в оберточную бумагу и заклеен скотчем. Сэм заинтересовался, и он стал рассматривать адрес. Почерк был неразборчивый — будто написано пьяным или руки у человека дрожали. Обратного адреса не было, но согласно штемпелю пакет был отправлен из Армонка, что в штате Нью-Йорк. Первоначально он был адресован так:

Д-ру Сэмьюэлу Килайну

Центральное разведывательное управление

Лэнгли (Вирджиния)

Никакого почтового индекса. Сэм заметил, что «Лэнгли (Вирджиния)» было зачеркнуто и другими чернилами и твердым почерком вписано «Вашингтон (округ Колумбия), 20505». Не иначе, постаралось почтовое ведомство США.

Но это означало, что пакет, возможно, был задержан или на время потерян, поскольку скромное местечко, известное как Лэнгли, не имело своей почты. Сэм прикинул, что он вначале мог быть отправлен в близлежащий Маклин, но, так как отделение в Маклине было слишком маленьким для обработки почтовых отправлений ЦРУ, его послали в Вашингтон, где всю почту ЦРУ проверяли рентгеновскими лучами. Затем его на грузовике привезли в приемное отделение Лэнгли, где вновь просветили рентгеном уже под руководством сотрудника ЦРУ, отвечающего за безопасность.

Сэм открыл его, и на ладонь выпал маленький желтый камешек. Он нахмурился и поднял его повыше к лампе дневного света. Камень был полупрозрачным с теплым золотистым отблеском. Сэм в задумчивости попробовал его на вес. Потом вновь посмотрел на просвет. Он был отполирован до зеркального блеска.

Как только он понял, что это янтарь, его бросило в жар. Он прочитал:

Уважаемый д-р Килайн!

Вы меня не знаете, но захотите узнать. Нас объединяет кое-что важное — Янтарная комната. Возможно, Вам захочется узнать, где она находится...

Сердце Сэма забилось от восторга. Во рту пересохло. Легендарная Янтарная комната! Он-то думал, что она навсегда исчезла из его жизни. Она была уникальным и бесценным сокровищем искусства — сверкающая комната, выложенная таким количеством редкой окаменевшей смолы, что стоимость одного лишь янтаря невозможно оценить. Все это исчезло более чем полвека тому назад, заинтриговав целые народы и приведя к появлению в России и Восточной Европе глупых историй о «тайне Янтарной комнаты».

Он дошел до своего кабинета и открыл дверь, думая только о том, чтобы быстрее прочитать остальное.

— Господи боже, Килайн, ты открыл его! — прогремел чей-то голос.

Его крохотный кабинет был завален бумагами, книгами, газетами, журналами, магнитофонными кассетами, фотографиями и длинными рулонами снимков со спутников, которые занимали все свободное место. С полок все переливалось, как водопад Виктория, прямо на пол, именно так, как ему нравилось. Он знал, что где находится и к чему относится.

Только теперь посреди всего этого сидел пятидесятилетний Дик Урбански, весьма осведомленный помощник Винса Редмонда.

— Я возьму его. — Урбански перегнулся через стол и схватил пакет. — Что ты здесь делаешь? Ты должен быть в «отпуске в аду». Боже мой, Килайн, ты опять играешь не по правилам, но я не буду принимать на себя удар, слышишь?

— Постой-ка. — Сэм начал терять самообладание. — Что это ты делаешь в моем кабинете? С каких это пор Редмонд посылает людей перехватывать мою почту?

— Не твою почту, а только этот пакет.

— Зачем?

— Откуда я знаю? — Урбански, худой человек с большим носом и озабоченным выражением на лице, встал и направился к двери. — Я собираюсь доставить пакет Редмонду.

— Не ты. Мы. Вот что, приятель. Я пойду с тобой.

5

Сэм был вне себя. Он шагал по холлу за Диком Урбански, который нес пакет, прижав его к себе. Лишь огромным усилием воли Сэм заставил себя отдать кусочек янтаря и не выхватил у него пакет, чтобы прочитать остальное. Он хотел знать все, что там содержится. Любую догадку, ложь, слух и сомнительную истину. Может быть, там и реальные факты. При мысли о подобной возможности Сэм беззвучно застонал. Он должен забрать пакет у начальника.

Встречая аналитиков, агентов, научных сотрудников, техников и секретарш, спешивших по широкому коридору, он мог думать только о Янтарной комнате. Она проплывала перед его глазами, мерцая как сон. У него дома была старая книга, которую ему подарил дед, там была напечатана единственная сохранившаяся цветная фотография этой комнаты, представлявшей собой настоящую шкатулку с драгоценностями. Более сотни свечей освещали помещение, свет отражался в золотистой поверхности множества кусочков янтаря и переливался в зеркалах, позолоте и мозаиках.

Дед говорил ему, что в лучах заходящего солнца необычная комната горела каким-то тайным внутренним светом. Сэму всегда хотелось увидеть это.

Почти два столетия она была венцом красоты Екатерининского дворца под Санкт-Петербургом. Многие прославляли ее как восьмое чудо света. Но во время Второй мировой войны, в 1941 году, нацисты украли ее. Они разобрали ее и отправили по частям далеко в свой тыл, в крепость Кенигсберг — нынешний Калининград, — где всего четыре года спустя, в хаосе конца войны, она исчезла. Очевидно, навсегда.

Сэм впервые услышал историю Янтарной комнаты от своего деда, которого в детстве, еще до русской революции, не раз водили в Екатерининский дворец — теперь музей. Мальчика заворожили красочные рассказы старика о давно ушедших днях, когда знаменитости толпами съезжались со всего света, чтобы посетить бесценную комнату. С тех пор ему не давала покоя мысль о дальнейшей судьбе сокровища. Вероятно, это было впечатляющее зрелище, потому что панели пятиметровой высоты вместе весили около пяти с половиной тонн.

Для перевозки нужны были огромные грузовики.

Сэм покачал головой. Большая часть его карьеры прошла в исследованиях, он несколько раз серьезно пытался искать Янтарную комнату. Хотелось восстановить справедливость. Он был уверен, что Янтарная комната до сих пор существует. Если он прав, то мир должен увидеть ее. Но ему ни разу не удавалось и близко подойти к находке. Теперь эта возможность чудом представилась ему Но она, похоже, исчезала на глазах.

* * *

Сэм, опередив взмокшего Дика, вошел в просторный кабинет Винса Редмонда. Из широких окон открывались виды как на сельскую местность Вирджинии, так и на серо-голубую ленту реки Потомак. Панорама голых деревьев, бурой земли и пожухлой травы, унылая и пустынная. Внутри кабинета атмосфера редко бывала теплее. На опрятном столе Редмонда бумаги и папки разложены в стопки с армейской аккуратностью. На безукоризненно белых стенах фотографии в подобранных по цвету рамках ни на дюйм не различались по размерам. В воздухе витал слабый запах дорогих сигар, усиливая аромат власти и силы, который, сам того не осознавая, источал Редмонд.

— Я принес пакет, сэр, — объявил Урбански.

— И именно поэтому я здесь. — Сэм спокойно посмотрел на начальника. — Он адресован мне.

Они стояли перед столом Редмонда, но Винс Редмонд смотрел только на Сэма, и его брови мгновенно вздернулись от удивления. Он быстро вернул их на место.

— Вижу, что Пинкертон поговорил с вами, Килайн. Рад, что вы решили снова быть с нами.

Эти приятные слова были сказаны тоном, который напомнил Сэму, что его возвращение в Лэнгли было молчаливым признанием того, что он соглашается соблюдать субординацию.

Затем Редмонд снял очки для чтения и улыбнулся:

— Прошлое забыто. Начнем все заново, а?

— Хотелось бы, сэр, — искренне ответил Сэм. Он все еще был раздражен тем, что его почта была изъята без разрешения, и он все еще определенно хотел получить сведения, содержавшиеся в пакете. Но в данной ситуации лучше все-таки предпочесть дипломатию.

Поэтому его голос прозвучал бесстрастно:

— Однако речь идет о моей почте.

Взгляд Редмонда переместился на Урбански.

— Это тот самый пакет? Дайте его мне.

Редмонд обладал крепким телосложением и резкими чертами лица. Подобно своему предшественнику Роберту Гейтсу Редмонд занял пост замдиректора по разведке в достаточно молодом возрасте, всего лишь тридцати трех лет от роду. У него были бледно-голубые глаза, а кожа такая гладкая, как будто он только что побрился. Костюмы, сшитые на заказ, были бы слишком дороги для его правительственной зарплаты, но он происходил из богатой семьи. Каждый раз, когда Сэм забывал об этом, ему было достаточно взглянуть на стены кабинета. Взятые в рамочки фотографии Редмонда с бывшими президентами и прочими высокопоставленными личностями висели повсюду, включая снимок, помещавшийся прямо за большим столом, на котором он, его отец и бывший президент Буш[13] стояли на ступенях обшитого деревом сельского дома.

Нарочито простое строение напоминало всем о простых отцах-основателях, предках Редмонда. Люди, стоявшие перед ним, демонстрировали власть этого семейства.

Урбански скривился и передал пакет.

В Компании сдержанность высказываний была нормой, а способность скрывать свои эмоции являлась своего рода искусством, так что Винс Редмонд просто воззрился на взятый им пакет. Руки у него при этом не дрожали, и на его отполированных щеках не выступил гневный румянец. Но Сэм чувствовал, что ярость так и выплескивается из него, как жар из печи.

И все-таки, когда Редмонд поднял взор, его лицо не выражало ничего. Гранит.

— Он был открыт. Я особо оговаривал, что мне нужен невскрытый пакет, Урбански. Вы знаете, что такое служебный приказ? Это непростительно.

Урбански сглотнул:

— Извините, сэр. Но это сделал не я, а Килайн. Я ждал почту в его кабинете, но он взял ее у рассыльного в коридоре. Вы сказали, что Килайн был в «отпуске в аду». Как я мог предположить...

Он не договорил, потому что внимание Редмонда уже переключилось. Он изучал Сэма пристальным взглядом бледных, проницательных глаз.

— Я жду объяснений.

— Пинк застал меня в «отпуске в аду», и я смог вернуться на работу. А теперь скажите мне, зачем вы перехватываете мою почту?

Редмонд проигнорировал вопрос.

— Как много вы успели прочитать?

— Пару предложений. Достаточно для того, чтобы узнать, что пакет адресован мне, и...

Редмонд, казалось, чуть-чуть расслабился.

— Выкиньте их из головы. Вы слышали, как я сказал Урбански, что это — служебный приказ. Даже я не могу читать это. Теперь пакет пойдет прямо самому ДГР.

ДГР означало — директор главной разведки, император всей разведки США.

— Вы даете слово, что это все, что вы прочитали?

Его взгляд так глубоко пробуравил Сэма, что и впрямь заставил ощутить некий привкус вины за желание прочитать больше.

— Да, даю, — угрюмо сказал Сэм, стараясь скрыть бешенство.

Редмонд посмотрел на Урбански. Тот кивнул лысой головой. Ему не терпелось убраться из кабинета Редмонда.

— Я не представляю, как Килайн до нашей встречи мог прочесть больше пары предложений.

— Хорошо. Я принимаю ваши объяснения. Хочу, чтобы вы оба забыли о случившемся. Забудьте и наш разговор. Забудьте, что когда-либо видели этот пакет и слышали о нем. Уяснили? Отлично. До свидания.

Урбански с облегчением исчез за дверью, как хорошо дрессированный пес.

Сэм закрыл дверь и сел напротив Редмонда:

— Нам нужно поговорить.

На Редмонде как на заместителе директора по разведке, лежала тяжкая обязанность контролировать сбор, оценку и сведение воедино необработанной информации из всех открытых и тайных источников и готовить ежедневные отчеты Компании об исследовательской и разведывательной работе, а также ежедневный краткосрочный и долгосрочный анализы ситуации для президента. Редмонд был переведен на этот высокий пост из Оперативного управления и занимал его всего год, но успел создать широкую базу поддержки, предоставляя информацию в срок и без жалоб.

Сэму было трудно с Редмондом не из-за количества информации, а в связи с ее качеством. Но Редмонд был непрост. Он знал, что в любой бюрократической машине плавно вращающиеся колеса придают всему благопристойный вид, даже если результат будет не самого высшего качества. Поэтому он выдавал оценки и отчеты точно в нужные сроки, словно старался выиграть кубок мира. Как следствие, его сотрудники постоянно получали похвалы как перворазрядные, одержимые своей работой государственные служащие, на которых можно рассчитывать, что нечасто встречается в коридорах власти. А если в их отчетах обнаружатся погрешности, что ж, они вернутся к своим столам и придумают что-нибудь еще. И снова точно в срок.

У Сэма никогда не было проблем с предшественниками Редмонда. По-видимому, они высоко его ценили, поддерживали, давали полную свободу и возможность следовать своей интуиции. Вот почему он сейчас возглавлял всю разведку в России и Евразии. Вот почему он работал дольше и усерднее, чем большинство. И вот почему женщины в его жизни играли важную, но весьма эпизодическую роль.

С приходом Винса Редмонда все изменилось. Философия Редмонда заключалась в придании управлению новой формы, и он, казалось, находил себе друзей повсюду — от самого ДГР и ниже, тогда как Сэму приходилось пробивать одну кирпичную стену за другой.

Для Сэма работа во многом потеряла интерес и перестала приносить удовлетворение. Но сейчас, несмотря на бешенство, ему приходилось смотреть в будущее. Он все еще не хотел покидать Компанию.

Нужно быть тактичным.

— Приказ о моем пакете пришел от самого ДГР?

— Да, — спокойно ответил Редмонд. Но затем он выдал что-то новенькое. Он смягчился: — Рад видеть вас, Килайн. Надеюсь, наши разногласия позади. Мы оба не хотим ничего иного, кроме наилучшей работы для Компании и страны. Мы здесь работаем как одна команда, и я доволен, что вы еще с нами, надеюсь, что могу рассчитывать на вас. А вы можете рассчитывать на меня.

Сэм боролся сам с собой. Он хотел получить сведения о Янтарной комнате. Лишь с очень большим усилием он усвоил урок, который Редмонд хотел преподать ему отправкой в «отпуск в аду», — он не может бороться с Винсом Редмондом и победить.

Поэтому он как можно равнодушнее спросил:

— И вы совсем не знаете, что такого в этом пакете? Кому он на самом деле нужен?

Редмонд сохранял дружелюбие.

— Строго между нами, я думаю, что приказ пришел из самого Белого дома. Вероятно, какой-то скандал, подробности которого мы никогда не узнаем. Если бы это зависело только от меня, я бы дал вам взглянуть.

«Правильно, — подумал Сэм. — Конечно, всего три дня назад ты не дал мне проверить те сведения о проститутках и лидере президентской гонки Дуге Пауэрсе».

— Но почему пакет был адресован мне? И почему сейчас? Во что это меня втянули?

Улыбка Редмонда стала угасать по краям.

— Хватит об этом, Килайн. Кто-то взял ваше имя с потолка, и теперь все вышло из-под нашего контроля. Я не стану запрашивать ДГР и уж точно не собираюсь допытываться в Белом доме, чтобы удовлетворить ваше любопытство. А сейчас мне надо идти. ДГР ждет пакет, и я сказал, что принесу его ему лично. Вас ждет работа.

Он встал и обошел вокруг стола. Крепкое тело двигалось с тяжеловатой грацией. Он открыл дверь, Сэм не вставал с места. Ему хотелось вырвать пакет из рук Редмонда, но он не смог бы сохранить его у себя. Тогда у него с Редмондом будет столько проблем, что работа в «детском саду» покажется отдыхом.

— Да. — Сэм встал. — Хорошая мысль. Вернуться к работе.

Направляясь к выходу, он вдруг усомнился, что отправитель взял его имя с потолка. Слишком многие знали о его интересе к Янтарной комнате. Пославший пакет, вероятно, знал о его прошлых расследованиях. Сэм сомневался, что Редмонд тоже верит в эту историю со случайным выбором имени. Плюс удачно подвернувшаяся Редмонду перепалка с ним по поводу анализа и ссылка в «отпуск в аду», которая давала Редмонду прекрасную возможность спокойно получить пакет. Вот только пакет был неверно адресован и задержался, а Сэм чуть раньше вернулся в Лэнгли.

Все это может быть совпадением. Намерения Винса Редмонда могли и не быть коварными, и все, что он сказал о пакете, могло быть правдой. Но Сэм должен знать наверняка.

* * *

Раздумывая над странным поворотом событий, Сэм вернулся в свой кабинет и вытащил из стола пакетик «M&M's». Он сел, сдвинул гору бумаг на одну сторону, вывалил конфеты на стол и разделил их по цветам — красные, зеленые, желтые, коричневые и голубые.

Потянулся.

Он съел все красные «M&M's», а затем взялся за зеленые, что тут же навело его на мысль о деньгах. Здесь он был в пролете. Достал бумажник и разложил наличность, как любил, — двадцатки внизу, затем десятки, пятерки и однодолларовые купюры сверху. Он сложил их так, чтобы все деньги смотрели темно-зеленой стороной вверх, а макушки портретов были на одной стороне, слева от него. У него возникло желание разложить купюры еще и по номерам, но потом прошло. Наваждение зашло бы слишком далеко. Теперь он успокоился.

Он убрал бумажник и съел коричневые и желтые драже. Затем сгреб кучку голубых в ладонь, задрал ноги на стол и откинулся назад. Одну за одной он отправлял свои любимые голубые в рот и, пока шоколад таял, вновь обращался мыслями к Янтарной комнате.

Появится ли она когда-нибудь вновь? Почему все-таки у него изъяли пакет?

Он посмотрел на свою спортивную куртку, брошенную на стол. Придется исчезнуть на несколько дней, чтобы смотаться в Армонк, где, очевидно был запечатан пакет или, по крайней мере, откуда он был отправлен.

Кто послал его?

Он подумал о Винсе Редмонде. Редмонд хотел, чтобы Сэм был в Компании, но он уже доказал, что хотел этого не очень сильно, не желая бесконечно терпеть советы и споры Сэма. Сэм не знал, что сделал бы Редмонд, если бы он, Сэм, нарушил прямой приказ, но был уверен, что это было бы что-то нехорошее. Может быть, похуже отправки в «отпуск в аду». Может быть, Редмонд уволил бы его.

Но он просто не в состоянии был забыть о Янтарной комнате. Несколько десятилетий он ждал подобного поворота событий. Хотелось вернуть эту комнату на достойное место в ряду мировых шедевров. Подобно утонченной «Моне Лизе», великим египетским пирамидам, замечательной статуе Давида работы Микеланджело или незабываемому американскому Великому каньону. Янтарная комната должна быть доступна всем мужчинам, женщинам и детям, которые смогли бы насладиться ее красотой и досконально осмотреть каждый дюйм великолепной резьбы по янтарю. Сэм был убежден, что шедевры подобно воздуху, которым мы дышим, должны принадлежать всем.

Он поджал губы, размышляя над этим.

Нужно придумать, как обойти Редмонда. Сэм хотел остаться в Компании.

Он съел последнюю голубую конфетку.

И вдруг понял, что должен делать. Редмонд очень любит, чтобы приказы выполнялись, и Сэм станет исполнительным подчиненным. Он не будет даже думать об этом священном пакете. Он притворится, что никогда его не видел и не слышал о нем. Вместо этого он обратится к началу — к Дэниэлу Остриану. Интересно, как теперь поживает бывший посол?

Радостное возбуждение охватило его. Он спустил ноги на пол, наклонился и взял телефонную трубку. Усмехнулся. Умение найти обходной путь явно принадлежало к его лучшим качествам.

6

20.05. ПЯТНИЦА

ОЙСТЕР-БЭЙ (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Кандидат в президенты Крейтон Редмонд ожидал телефонного звонка. Утром он проводил кампанию в Чикаго, затем побывал в Денвере и, наконец, в Сиэтле. Теперь, вконец вымотанный, он находился дома, и нервы его были на пределе. Время, казалось, хотело выйти из-под контроля. Всего лишь четыре дня до выборов. Все-таки он заставил себя поработать с бумагами, лежавшими на столе. Затем стал ходить взад-вперед перед огромным камином, откуда вырывались высокие языки пламени. Уютно пахло горящими сосновыми поленьями.

Ему нужно было принять решение. Но слишком многое зависит от ситуации в Лондоне. Все, чему он посвятил жизнь. Он был человеком огромного таланта и ума, разумным и образованным, мыслящим реально.

Иногда необходимо прибегнуть к насилию.

Он был «на волоске от президентства», от обретения всего, о чем мечтал. Ничто не должно помешать этому.

Когда зазвонил телефон на его частной, защищенной линии, он схватил трубку.

— Пакет у тебя?

— Да, — ответила женщина из Лондона. — Но есть одно затруднение...

Редмонд слушал. Ярость подкатывала к горлу.

— Ты убила ее? Кретинка! Как ты могла это сделать?

Его охватило чувство вины.

— Она видела мое лицо. Его видел и таксист. — Женский голос звучал спокойно, совершенно профессионально. — Так как вы сказали мне, что молодая женщина слепа, устранять ее не было необходимости.

Потрясенный, Редмонд сделал паузу, чтобы подумать о возможных вариантах. Маргерит убита! Но менять решение бесполезно. Эта женщина была с ним многие годы и всегда оправдывала ожидания. Она выудила нужную ему информацию у полицейского инспектора в Монако, а теперь забрала пакет у Маргерит в Лондоне. Она выполнила свою работу. И выполнила хорошо.

Он уже не мог возвратить Маргерит к жизни.

Один, не видимый никем, Редмонд пожал плечами. Да, это большое несчастье. Но что случилось, того уже не изменишь. С Маргерит всегда были проблемы, и теперь она поплатилась за свой характер.

— Это было в Белгравии, как и планировалось? — спросил он.

— Конечно.

— Отлично. Я сделаю так, чтоб там все и закончилось.

— Вы это можете?

— У меня есть способы. Я жду пакет здесь завтра.

— Ваша воля. — В ее голосе появился новый оттенок.

В трубке зазвучали гудки. Он посидел и немного подумал. Смерть Маргерит ничего не изменила, и, какие бы угрызения совести он ни испытывал, это была просто трата энергии. Теперь он должен сделать так, чтобы убийств больше не было. Он повесил трубку и посмотрел на часы. Здесь было чуть больше восьми часов, а значит, в Лондоне суббота, час с небольшим пополуночи. Если повезет, им хватит часа, а то и меньше, чтобы сделать нужные звонки и прислать сведения по факсу. Он позвонил в Лэнгли.

* * *

1.05. СУББОТА

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Полиция записала первые показания Джулии Остриан, затем ее увезли. Она все время плакала, не могла остановиться. Слезы, казалось, вытекали из бездонного колодца скорби и боли. Джулия все еще видела окровавленную грудь матери с ужасной смертельной раной. У нее в мозгу отпечаталось лицо Маргерит, исказившееся от боли, когда пуля поразила ее в грудь, и предсмертный хрип жестокого удушья.

Но было кое-что еще. Ее вина. Которая вонзалась в сердце и перехватывала горло. Если бы она не потеряла зрение, то смогла бы выскочить из такси, смогла бы найти телефонную будку и вызвать помощь. Если бы врачи подоспели быстро, мать была бы спасена.

Она пыталась не думать об этом, но не могла.

* * *

2.10. СУББОТА

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Звонок телефона пробудил главного суперинтенданта Джеффри Стаффилда от крепкого сна. Было два часа ночи. Стараясь не проснуться окончательно, рассчитывая, что это обычный срочный полицейский вызов, он отодвинулся от жены и схватил трубку:

— Стаффилд слушает.

Он лежал с открытыми глазами и слушал. Проведя тридцать лет в Скотланд-Ярде, для таких атак среди ночи он научился использовать только часть мозга. В удачном случае проблема легко решалась, и он мог вернуться ко сну.

Но тут он широко раскрыл глаза:

— Что вы сказали? Кто это? Вы что, рассчитываете, что я...

Голос в телефоне — спокойный, интеллигентный и твердый. Он уловил американский акцент. Восточное побережье.

— Я говорю, что вы в большой опасности, Стаффилд. У вашей двери лежит конверт, который убедит вас действовать быстрее. Изучите содержимое и, если вам дорога ваша репутация, ваш брак, ваши дети и ваша карьера, наберите номер, указанный на конверте. А потом уничтожьте все. Уверяю вас, вы очень этого захотите.

Затем гудки.

Стаффилд сел и отбросил одеяло. В бешенстве он пошел по полу босиком. За его спиной проснувшаяся жена пожаловалась, что он не накрыл ее одеялом.

— Прости, девочка, — но не вернулся. Причиной гнева было мрачное предчувствие.

Он открыл входную дверь. Большой конверт из оберточной бумаги был прислонен к косяку. Он взял его и по пути открыл, выдернув один лист.

Его лицо побледнело.

— Черт подери!

Он вывалил остальное на стол. Это были факсы документов, написанных на английском, французском и чешском языках. Там были факсы проклятых фотографий. Все было здесь в словах и в картинках. Все, что он так старался скрыть. Все, что могло погубить его. Подробность за подробностью настолько частной, настолько тайной стороны его жизни, что ни его жена, ни кто-либо во всей Англии — и уж точно в Новом Скотланд-Ярде — ни капли не знал о ней. Монако! Прага! Намеки на другие места, где он бывал в командировках за последние двадцать с лишним лет.

Стаффилд медленно опустился на стул. Кожаная обивка неприятно холодила, но он этого не заметил. Его взгляд блуждал по старинным стенным панелям и по свинцовым переплетам окон особняка, построенного еще во времена Уолсингэма, первого великого шпиона и полицейского страны.

Был только один выход — он должен найти способ остановить все это, защитить себя. Все эти годы он не смог бы удержаться, если бы проявил мягкость. Он не поднялся бы до поста главного суперинтенданта, если бы бросался наутек при первом признаке опасности. Многое зависело от того, кто послал конверт, чего они хотят и зачем.

Он снял трубку и набрал номер:

— Турков, будь наготове. У меня тут заваривается препротивная каша...

* * *

В новом полицейском участке в Белгравии полиция допрашивала Джулию, и она, запинаясь, повторила описание событий в такси. Доктор осмотрел ее челюсть, куда убийца ударила ее пистолетом, а медсестра смыла кровь с лица, шеи и рук. Испачканные кровью вечернее платье и пальто оставались на ней.

Доктор сделал укол и прописал противовоспалительное лекарство и мышечный релаксант. Он сказал, что челюсть еще поболит, но повреждение незначительно.

Его слова глубоко проникли в душу. Дело было не в челюсти. Какая нелепость: «Незначительное повреждение».

* * *

Борясь с холодом, беспокойством и злостью, главный суперинтендант Джеффри Стаффилд прибыл в полицейский участок Белгравии, чтобы принять дело о двух недавних убийствах — лондонского таксиста и матери знаменитой американской пианистки.

Пианистка, слепая женщина, осталась в живых.

— Что, мы не обсудили еще какие-то тонкости ситуации? — спросил дежурный старший инспектор, когда Стаффилд вошел. Он не пытался скрыть свое раздражение тем, что его дело забрал старший по званию.

— Всемирно известная американская пианистка и два убийства, — безучастно ответил Стаффилд. — Мы с помощником комиссара сходимся во мнении, что это несколько выбивается из ряда уличных нападений. Мы должны изобразить высшую степень озабоченности, не так ли? Ты занимайся делом, а я прикрою уязвимый угол.

Стаффилду было под шестьдесят, несмотря на дородность он был энергичен и подвижен. Его высоко ценили. Он был известен своей добротой к детям. Главный суперинтендант сунул в рот ментоловую таблетку, мечтая о сигаретах «Плейерс». Он прочитал отчет о нападении в Белгравии. Дочитав до конца, поднял удивленно брови. Тот, кто шантажировал его, испытает неприятное потрясение...

Как, черт возьми, слепая женщина могла видеть нападавшего?

Он взял коробку с матерчатыми салфетками и направился в комнату для пострадавших, уют которой придавали мягкие стулья и низкий столик. Там, конечно же, была обычная записывающая аппаратура, с которой управлялась скромная женщина в штатском.

В первый момент Стаффилд с трудом узнал Джулию Остриан. Сегодня она уже не была той красивой молодой пианисткой, выступление которой он видел пару лет назад. Сейчас ее лицо отекло от слез, а глаза распухли и покраснели. Она постоянно сцепляла и расцепляла дрожащие пальцы, как будто пытаясь осознать случившееся.

— Я хочу описать внешний вид убийцы, — таковы были ее первые слова. — Я хочу, чтобы вы ее поймали. Кажется, в вашей стране нет смертной казни?

— Нет, мисс. Мы считаем, что она бесполезна в качестве сдерживающего средства. К тому же это варварство.

— Очень жаль. — В ее голосе прозвучала ярость.

Стаффилд часто наблюдал подобное. Самые мягкие люди могли стать хладнокровными мстителями после убийства любимых людей. В большинстве случаев злоба и ненависть проходили. Лично он был не против, чтобы все эти сволочи-убийцы подрыгали ногами в воздухе, но добрая старая общественность предпочитала выглядеть благородно и очень даже цивилизованно.

Стаффилд сохранял беспристрастность.

— У нас есть ваше описание убийцы, мисс Остриан. Говорили ли вам, что modus operandi[14] кражи указывает на ее сходство с серией подобных преступлений, совершенных в Лондоне в последние три месяца?

— Да. Другие офицеры упоминали об этом, что весьма неутешительно.

— Конечно. Я понимаю. Но вы добавили деталь, которая наверняка может нам помочь, — наш серийный вор оказался женщиной. Спасибо. И ваше описание очень точное, но как вы можете объяснить, что смогли ее вообще увидеть? Ведь вы же... слепая?

— Сейчас да. — Ее руки сжались, словно при rigor mortis[15]. — Опять.

— Вы можете пояснить?

— У меня конверсивное нарушение. Мой психиатр объяснил, что это иногда происходит с людьми, у которых имел место внутренний конфликт, не получивший разрешения. Или они получили травму, от последствий которой не могут избавиться. У некоторых людей такое нарушение принимает форму глухоты, паралича или хронического головокружения. В моем случае это слепота. Этот симптом — в данном случае моя слепота — становится символическим разрешением ситуации. Он уменьшает страх и защищает человека от настоящего конфликта.

— А у вас был конфликт или травма?

Стаффилд заметил, что на ее лице появился испуг, словно ее впервые об этом спросили. В этом выражении было что-то тревожное.

Вопрос удивил Джулию, и она тут же подумала о кольце с александритом, которое украла убийца. Это был камень зеленого, как трава, цвета с прожилками красного. С одного края кольца крошечные багетки бриллиантов и сапфиров были расположены так, что создавали впечатление блестящих колокольчиков, растущих на сочном зеленом лугу. Кольцо было необычное, исключительное, настоящее произведение искусства. Она любила его за красоту, но также, и более всего, потому, что любила своего деда. Непроизвольно в ее памяти ожил тот давний вечер дебюта, когда он подарил ей это кольцо... огромное, шумное множество зрителей... какофония аплодисментов, сотрясавших крышу Карнеги-холла и захлестнувших сцену, на которой она стояла в оцепенении и неподвижности.

Она сделала глубокий вдох.

— Психиатр сказал, что это вызвано моим страхом перед аудиторией. В вечер моего дебюта толпа просто сошла с ума. Она казалась мне каким-то чудовищем. Неуправляемым и огромным. И в ту ночь во сне я ослепла.

— Думаю, что я понял. Когда вы ослепли, вы больше не могли видеть зрителей и уже на следующем концерте имели возможность сдерживать свой страх.

— Так сказал мой психиатр.

— Но сегодня вечером зрение самопроизвольно вернулось к вам?

— Да. Не знаю почему. Доктор сказал, что это может произойти, но после десяти лет слепоты я уже не надеялась. И затем оно так же быстро исчезло.

Она вновь представила сцену в такси. Грабительница срывает у нее с пальца кольцо с александритом и...

— Мой мозг инстинктивно переключился на вечер дебюта и на эту ужасную толпу.

Чувство горечи пронизывало ее. Джулия не могла избавиться от мысли, что в какой-то степени это была ее вина... Если бы она сохранила зрение, она могла бы спасти мать.

— Г-м-м-м. И сейчас вы совсем ничего не видите?

Она сделала над собой усилие, чтобы голос прозвучал твердо.

— Нет.

— Очень жаль. У нас есть художники, которые могли бы воссоздать лицо убийцы.

На самом деле не жаль, подумал он. Если она сможет опознать убийцу, шантажист, которого он не видел, захочет заставить ее замолчать. Собравшись с силами, он спросил:

— Как я понял, убийца не сказала ни слова, так что вы не слышали ее голоса?

— Нет.

Ее руки, стиснувшие темные очки, лежали на коленях, а воспаленные глаза были обращены прямо вперед.

— Она забрала ваши с матерью сумочки и драгоценности?

— Да.

— Вы хотите, чтобы я зачитал список вещей, который вы продиктовали ранее?

— Нет. Мне нечего добавить.

— Можете ли вы вспомнить что-нибудь еще, что может помочь найти ее? Запах. Духи, например?

— Я не уловила. Я очень хорошо чувствую запахи. Человек, обращающий на это внимание и имеющий здоровое обоняние, может различить до десяти тысяч запахов. Например, я могу уловить ваш запах ментола. И вы курите, или курит кто-то рядом с вами. Это пахнет ваша одежда.

Стаффилд поднял брови:

— Вы правы. Я простудился и, перед тем как войти, положил в рот ментоловую таблетку. Но я не курил в течение двадцати четырех часов.

Он бросил в рот еще одну таблетку. Хорошо. Она не может опознать убийцу по виду, голосу или запаху.

— Подтвердите, что я правильно понимаю очередность событий. Грабительница выстрелила в вашу мать после того, как та сорвала с нее лыжную маску?

Она с трудом сдерживалась. Ее плечи резко опустились. Он догадался, что она опять вспомнила об убийстве. Слезы вдруг вновь полились по ее лицу. Он вздохнул и вложил ей в руки салфетку.

Он терпеливо ждал, скрывая раздражение. Когда наконец она высморкалась, голос прозвучал слабо, но решительно:

— Мне нельзя терять голову. Я должна взять себя в руки.

Она обратила свой невидящий взгляд в его сторону. Глаза пылали голубым огнем, разжигаемым изнутри каким-то бесом. Она прочистила горло:

— Так о чем вы спрашивали?

— О последовательности событий...

— Да. После того как убийца выстрелила в маму, она застрелила водителя. Но не меня. Почему? Вы думаете, она узнала меня и, зная о моей слепоте, решила, что я не опознаю ее?

Стаффилд мысленно кивнул. Несмотря на горе, голова у Джулии Остриан хорошо работала. Стаффилд знал от шантажиста, что ее догадка была правильной, и ему нужно было удержать ее от слишком пристального внимания к тому, что это могло бы значить.

— Мы уверены в этом, — солгал он. — Мы имеем дело с преступницей, которая, похоже, знает кое-что о пианистах и читает музыкальные колонки газет. Сейчас мы просматриваем все уличные кражи, совершенные таким же способом, чтобы проверить, не выбраны ли остальные жертвы из расписаний концертов.

Он увидел перемену на ее лице. Она перестала слушать и возбужденно сказала:

— Если убийца узнает, что я на самом деле видела ее, то мне может угрожать опасность, да?

— Боюсь что да. Именно поэтому мы должны уберечь вас от нее.

— А что если мы не будем?

— Если мы не будем что? — Стаффилд вздрогнул. Неужели она считает?..

— Уберегать меня от опасности! — Ее слепые глаза вспыхнули. — Что если мы расскажем прессе о том, как зрение возвратилось ко мне, и о том, что я видела убийцу? Расскажем всему миру! Пусть убийца знает, что я видела ее, и мы скажем, что зрение не исчезло. Что я могу опознать ее и опознаю!

Встревоженный Стаффилд чуть не выронил ручку. На самом деле он с трудом сдерживал свои эмоции, чего Остриан не могла заметить, но он совсем не хотел, чтобы женщина, которая записывает разговор, заметила что-либо необычное. Потому что Остриан действительно говорила о том, чего он боялся. То, что она видела убийцу, теперь было несущественно, поскольку она вновь ослепла. Но кое-кто может узнать подробное описание, опубликованное в бульварных газетах и журналах, а этого меньше всего хотел бы шантажист. Эта свинья захочет устранить слепую пианистку, и Стаффилд должен будет решить, насколько далеко он может зайти, чтобы сохранить ей жизнь.

Он должен убедить эту молодую женщину, что молчание было бы лучшим выходом. Но она уже закусила удила, и все ее тело, казалось, было наэлектризовано открывающимися возможностями.

— Она придет за мной! Она не может не прийти. А когда придет, вы поймаете ее! Стоит рискнуть! Всем чем угодно, чтобы найти мамину убийцу!

Стаффилду говорили, что она очень тихая, деликатная, с ней легко иметь дело. Вместо этого перед ним сидела смелая до безрассудства женщина.

— Я не могу вам это позволить, мисс Остриан. Это было бы ужасной ошибкой. Никто другой не видел ее. Если что-нибудь случится с вами, наши шансы арестовать ее сведутся к минимуму, не говоря уж о возможности вынести ей приговор. Она будет безнаказанно убивать дальше. Я думаю, неосведомленность убийцы в том, что вы видели ее, дает нам огромное преимущество. Она совершит ошибку, считая себя в безопасности. И тогда-то мы поймаем ее. Мы не хотим говорить никому, что вы дали нам описание убийцы.

— Но как же вы собираетесь взять ее? — сердито настаивала она.

— Дорогая моя, доверьтесь нам хоть немного. Ведь мы занимаемся этим уже почти два столетия, не так ли? Мы будем искать ваши драгоценности в ломбардах и в других подобных местах. Я полагаю, вы сможете опознать какие-то из них на ощупь?

— Да, мое кольцо. И мамины серьги. Они ведь единственные в своем роде.

— Хорошо. Таким образом мы получим свидетельство, которое приведет нас к убийце. Мы пошлем наших людей, чтобы они проверили все двери по соседству с местом преступления. Убийца ведь как-то скрылась... пешком, на велосипеде или машине. Мы разыщем всех, кто мог оказаться в тот час поблизости. Англия очень маленькая страна и, осмелюсь сказать, очень защищенная, совсем не то, что ваши Штаты. Поверьте мне, отсюда дьявольски трудно скрыться. Нет-нет. Мы поймаем ее, и тогда ваше опознание станет очень важным.

Она молчала, обдумывая его слова, но все еще сомневаясь.

Он чувствовал, что близок к успеху. Теперь нужно окончательно закрепить его. Он заставил свой голос звучать серьезно и искренне:

— Если вы заставите нас тратить свои силы на то, чтобы охранять вашу жизнь, пока будем устраивать ловушку, вы замедлите расследование и, может быть, дадите убийце возможность скрыться.

— А вашим способом вы будете заниматься этим вечно и вряд ли добьетесь чего-то.

— Это наш самый надежный способ. Вы хотите добиться результата. Того же хотим и мы.

Она подумала и вздохнула.

— Хорошо. Полагаю, ваши аргументы разумны. Но я хочу объявить о награде. Как вы думаете, пятисот тысяч долларов хватит?

— Более чем. Отличная идея.

Он облегченно выдохнул.

Она была в своем мире.

— Если вы ее быстро не поймаете, я вернусь и мы сделаем по-моему. Я найму людей, которые будут охранять меня, если вас действительно беспокоит этот вопрос. Я могу все устроить. Могу купить что угодно. Кроме маминой жизни.

7

За дверями полицейского участка в Белгравии Марша Барр с беспокойством дожидалась Джулию Остриан. Затхлый ночной воздух пробирал до костей. Марша как антрепренер славилась своей способностью все организовывать. Сегодня перед ней стояла гнетущая задача — разобраться с личной трагедией одной из ее артисток. Иногда случается какое-то происшествие, из-за которого человек не может выступать. Тяжелая болезнь или старческая слабость. Случалась и смерть исполнителя или близкого ему человека.

В данном случае человек был близок и ей. Она работала с Маргерит Остриан много лет, любила и уважала ее. Маргерит как львица оберегала свое дитя, но вместе с тем была умной деловой женщиной. Марша восхищалась обоими качествами, хотя про себя думала, что Маргерит зашла слишком далеко, принося личную жизнь в жертву карьере дочери.

Она переступила с ноги на ногу. Вздохнула. В груди кольнула резкая боль. Она ненавидела слезы и надеялась, что этой ночью не заплачет. Завтра, когда будет светить солнце и она сможет сесть за стол, работать с телефоном, вести бизнес, ей станет лучше. Или, по крайней мере, терпимо.

— Мисс Барр? Спасибо, что пришли. Я главный суперинтендант Джеффри Стаффилд.

Дородный и энергичный человек, и с ним Джулия.

— Здравствуй, Марша. — Кожа Джулии была бела как мел, лицо опухло от слез. Голубое вечернее платье от Версаче, пальто и туфли были покрыты кровавыми пятнами цвета ржавчины, недвусмысленными и ужасными. — Тебе уже сказали... о маме?

Марша сглотнула, борясь со слезами:

— Мне так жаль, Джулия. Очень жаль.

Джулия просто кивнула. Она была без темных очков, и покрасневшие глаза, казалось, излучали какое-то неземное сияние. Нет уже той восхитительной живости, которая обычно окрыляла ее. Но теперь явно добавилось нечто новое — решительность, которой Марша раньше никогда за Джулией не замечала.

Главный суперинтендант вложил ладонь Джулии в руку Марше:

— Ее дядя устроил так, что она полетит завтра на «Конкорде» в Нью-Йорк. Он хочет, чтобы она прекратила гастроли. Как только будут выполнены необходимые формальности, мы известим его, и он организует доставку тела на родину для погребения. Еще раз спасибо за вашу помощь.

Марша кивнула и посмотрела на Джулию:

— Мы поедем в отель и соберем твои вещи. А затем ко мне домой. Сегодня ты не можешь быть одна.

У Джулии было другое мнение.

— Сначала нам надо сделать одну остановку.

* * *

Главный суперинтендант вернулся в свой кабинет и включил верхний свет. На стене рядом с картотеками висели фотографии в рамках, изображавшие его с королевой, с премьер-министрами — Тэтчер, Мэйджором и Блэйром, с несколькими лорд-мэрами Лондона, с комиссарами полиции, с семьей и с молодежными группами. Уверенный в себе мужчина с чувством собственного достоинства. Популярный шеф полиции.

Он запер дверь и в холодной тишине набрал номер. Шантажист уверил его, что отслеживание телефонных звонков покажет соединение с номером на Багамских островах. Электронная дезинформация была преимуществом его нового хозяина, кем бы он ни был. Каждый раз набор этого номера включал современные компьютерные системы, которые перенаправляли звонки с номера на номер и шифровали разговоры так, что никто не мог засечь другого собеседника или прослушать его.

Когда на том конце взяли трубку, он не стал терять времени:

— Джулия Остриан видела вашу женщину. Киллера.

Пауза, вызванная шоком, доставила Стаффилду определенное удовольствие, особенно в связи с тем, что он придержал хорошие новости.

Голос был тот же, что и раньше, — образованный, культурный. Он принадлежал человеку, привыкшему добиваться своего.

— Это невозможно. Она слепа!

— Это я уже слышал. Но вы не правы. Есть, правда, и хорошая новость — зрение вновь покинуло ее.

Он повторил рассказ Джулии.

— Она возбуждена, — заключил он. — Плачет легко и много. Она отчаянно хочет, чтобы мы поймали убийцу. Ясно, что она была очень близка с матерью, и убийство страшно потрясло ее. Она в гневе и ощущает вину. Я бы назвал это виной выжившего. Она предлагает награду в пятьсот тысяч долларов. Сюда придут все дураки и мошенники, которые вылезут из всех щелей, и замедлят расследование. Кроме того, она добровольно вызвалась быть приманкой. Но мне удалось убедить ее не говорить никому, что она является единственным свидетелем.

Нет нужды объяснять, что эта проклятая Остриан оказалась намного крепче, чем казалось. Личная трагедия может погубить, сделать ни на что не способными одних людей, но другие ожесточаются и находят в себе внутренние силы, о существовании которых и не подозревали. Ему показалось, что Джулию Остриан можно было отнести к последней категории. Только время покажет, а этот чертов шантажист уж больно хорошо все просчитал.

— Хорошо, — холодно сказал голос. — Полагаю, вы сделали все, чтобы она завтра оказалась на борту «Конкорда»?

— Да. Я сказал ей, что позвоню, когда она нам понадобится.

— Но она не понадобится.

Это был приказ.

Рискованно было менять направление официального расследования, но, если он не может замедлить его или просто закрыть, придется сделать это. Он мог бы снять своих людей с опроса всех возможных свидетелей и перебросить их на обычные разговоры со служащими ломбардов. Если это нужно, он мог бы проследить, чтобы бумаги попали не по назначению. А то и были бы уничтожены.

Одна часть его сознания жаждала использовать Туркова, чтобы тот свернул шею этой американской обезьяне, но другая, более опытная и менее импульсивная, призывала к благоразумию. Пока можно и посотрудничать.

— В самом деле, — заверил он собеседника, — я не могу представить, что полиции вновь могли бы понадобиться услуги Джулии Остриан. Но ее неожиданно проявившееся зрение прибавляет мне работы, намного больше, чем я ожидал. И с ней оказалось гораздо труднее иметь дело...

Далекий голос был подобен кнуту, бившему на расстоянии многих миль в цель с пугающей точностью.

— Не мельтешите, Стаффилд. Если вы хотите, чтобы ваши грязные мелкие тайны не выплыли наружу, просто выполняйте приказы. Запомните, что я делаю вам одолжение.

Стаффилд вытер верхнюю губу:

— Верно. Я больше не буду вам звонить.

— Неверно, главный суперинтендант. Совершенно неверно. — В голосе неожиданно прозвучала жестокость. Его обладатель пользовался своей властью намного более, чем следовало. — Вы еще понадобитесь. Я ожидаю, что вы останетесь во главе расследования сегодня вечером, а затем вам нужно будет совершить путешествие. Постарайтесь освободиться на эти выходные. Вы полетите в Нью-Йорк...

— Послушайте, я согласился на это, поскольку это не слишком противоречило исполнению моих обязанностей. Но я говорил вам, что я не стану заходить слишком далеко!

На мгновение в голосе Стаффилда прозвучала угроза. Он имел достаточно жизненного опыта, чтобы сейчас не превратиться в жертву.

— Вы поняли это? Будьте осторожны, — сказал он твердым голосом.

— ...А за это я положу для вас один миллион долларов США на номерной счет в Уругвае. Он будет в вашем распоряжении, когда ваши услуги нам больше не будут нужны.

Стаффилд беззвучно свистнул. Ну вот и морковка появилась рядом с плеткой, подумал он с мрачной улыбкой. Сколько раз он сам применял эту древнюю тактику? И она всегда срабатывала — близость богатства усиливала способность человека быть жестоким, предавать и рисковать.

Стаффилд любил деньги, но холодно сказал в трубку:

— Я не сделаю ничего, что подвергло бы опасности мою работу и семью. Ничего.

В голосе собеседника послышалась властность и холодная решимость, не оставлявшая места несогласию или недоверию:

— Нет, Стаффилд. Вы не понимаете. Вы добились успеха. Вы помешали Джулии Остриан и отправляете ее домой. Вы не позволите выйти на след киллера. Меня это устраивает, потому что вполне достаточно в нынешней ситуации. Но у нас с вами есть еще одно дело. Вы получите инструкции. Следуйте им. Не проявляйте небрежности или излишнего любопытства. Иначе вы не только останетесь бедным, но и умрете.

Телефон отключился.

* * *

Джулия настояла, чтобы Марша Барр отвезла ее снова в Альберт-холл. Охранники не хотели пускать женщин, особенно когда увидели засохшую кровь на одежде Джулии. Она убедила их пойти посмотреть программу прошедшего вечера, на обложке которой была ее фотография.

Ей нужно было войти внутрь, она хотела вернуть зрение.

Двое охранников исчезли внутри, а Джулия и Марша остались ждать их в морозной ночи. В воздухе витал запах приближающегося снегопада. Джулия почувствовала, как холод щиплет ей щеки и обжигает нос. На мгновение она задалась вопросом, видны ли сейчас звезды во всей их красоте. Как жаль, что она не видит их. И как жаль, что она больше не увидит мать...

События этой ночи вновь пролетели перед ней с отвратительной ясностью. Жестокое убийство повторялось в ее незрячем мире... лицо матери... тщетные вдохи... страшная боль... отчаянная борьба матери за жизнь... и неспособность Джулии спасти ее.

Слезы обожгли ей глаза. Мозг хотел постичь главное. Она сделала над собой усилие, чтобы сосредоточиться. У нее была цель — когда Скотланд-Ярд поймает убийцу, она должна иметь возможность опознать ее. Если же Скотланд-Ярд не сможет этого сделать, она возьмет дело в свои руки.

До сегодняшнего дня она просто хотела видеть. Теперь она должна видеть. Но она не могла никому сказать, что видела убийцу. Она дала обещание главному суперинтенданту.

— Не понимаю, что мы здесь делаем. — Марша от холода стучала зубами.

— Извини, Марша. Я знаю, что это не имеет смысла. Но мы с тобой проработали много лет, поэтому я прошу тебя об огромном одолжении. Пожалуйста, помоги мне с этим. Не спрашивай почему.

Зубы Марши, казалось, застучали еще громче. Джулия смогла уловить смирение в ее голосе:

— Как я могу отказать, когда ты так ставишь вопрос?

Охранники вернулись, опознали Джулию и впустили обеих женщин внутрь. Марша шла впереди, а Джулия, как обычно, сзади держала ее за руку, чуть повыше локтя.

— Ты хоть знаешь, что делаешь? — озабоченно спросила Марша.

— Я должна попытаться. Приведи меня туда, где мы с мамой стояли за кулисами перед тем, как я пошла на сцену.

— Я не уверена, что точно помню это место.

— Знаю. Приведи как можно ближе.

Оказавшись на месте, Джулия услышала, как Марша отошла назад.

— Что-нибудь еще? — Голос Марши, казалось, отзывался эхом в огромной пустоте амфитеатра.

— Я собираюсь восстановить все, как было сегодня вечером перед тем, как я начала играть. Мне нужна тишина.

— Как хочешь.

Как только Марша замолчала, Джулия закрыла глаза и уронила свою трость. Без всякого усилия в ее мозгу внезапно ожили потрясающие этюды Листа. Музыка, казалось, росла внутри нее, порождая всепоглощающее нетерпение. Она пошла, считая каждый шаг. Представила себе свой «Стейнвей», вызвала в воображении восторженный шорох зрительного зала, смогла услышать музыкальное крещендо. Ее обнаженные нервы затрепетали от нетерпения, а пальцы потребовали прикосновения к клавиатуре.

Восемь, семь. Она слышала, как зрители затихли от напряжения.

Шесть, пять. Огромный инструмент дожидается ее, живой, как любое дышащее существо.

Четыре, три. Ужас сдавил горло.

Два... один. Она не увидела света.

Ее плечи упали. Слезы наполнили глаза. Ничего. Все та же темнота, хотя теперь и не бархатная. Холодная, как Антарктида, и оттого неприступная и черная.

Я не могу — не должна — жить так. Я обязана опознать убийцу матери, когда ее поймают.

Она сдержала стон разочарования и неистово протянула руку туда, где, как она ожидала, должен стоять рояль. Его там не было. Застигнутая врасплох, она, пошатываясь, двинулась вперед.

Она вытянула другую руку и споткнулась. Едва устояла. В безумии руки хватали пустоту в поисках ее друга, ее опоры — ее рояля. Вновь она нерешительно двинулась вперед. Но нашла только холодный, пустой воздух. Слезы закапали на пол.

Ничего-ничего-ничего-ничего.

Она не может найти свое зрение. Не может найти рояль. Не может найти убийцу...

— Джулия! Остановись. Ты сейчас упадешь!

Марша схватила ее за руку.

Отчаянным толчком Джулия отпихнула ее.

— Отведи меня обратно за кулисы, — потребовала она. — Я повторю еще раз!

— Нет. Сейчас ты отправишься со мной в мою квартиру. Тебе надо поспать. Отдохнуть. Ты сегодня получила страшный удар, потеряв мать. А завтра утром тебе предстоит долгий перелет в Нью-Йорк. Там тебя будет ждать пресса, готовая съесть заживо. Пожалуйста, Джулия. Пожалей себя. Все это совершенно бессмысленно!

Джулия взяла себя в руки. Неожиданно она поняла, что ушла далеко в сторону, полностью полагаясь на свою способность ориентироваться во тьме, как на автопилот. Но Марша, вероятно, не запомнила точного места, с которого ее отпустила мать, потому она и не смогла найти «Стейнвей». Как только ее наполняла музыка, места ни на что другое не оставалось. Вот почему она накануне натолкнулась на табурет. И вот почему она сейчас не смогла найти рояль.

Она вытерла глаза и покачала головой:

— Отведи меня обратно за кулисы. И опять направь к роялю. Только так я смогу вернуть чувство ориентации. Пожалуйста, Марша. Если ты не поможешь, я буду спотыкаться повсюду, пока не сделаю все сама.

Марша колебалась.

— Боюсь, ты покалечишься. Упадешь, как вчера. Не дай бог, сломаешь палец или кисти рук. Можешь навсегда остаться инвалидом и больше никогда не будешь играть.

Джулия почувствовала, как ужас охватывает ее. Ни отца, ни матери уже нет в живых. У нее нет ничего, кроме музыки.

Но она не могла себе позволить пугаться.

— Я не упаду. Просто укажи мне направление.

Марша вздохнула, отвела ее обратно за кулисы, затем к роялю и обратно.

Казалось, что ноги Джулии запоминают путь. На ходу она чувствовала все неровности деревянного пола. Уши слышали, как звучат шаги, — иногда чистый перестук каблуков, иногда глухой, но чаще нечто среднее. Она прислушивалась к звукам, отражающимся от близкой стены, оборудования или пустой эстрады. В одном месте звуки поглощались, значит, справа от нее толстый занавес. Равновесие тела зависело от мельчайшего поворота или неровностей пола.

Эта опытность органов чувств была сродни привычке к использованию шариковой ручки. Когда в ней много пасты, строчка гладко ложится на бумагу. Но как только паста начинает иссякать, писать становится труднее, пока голый шарик не станет царапать бумагу. Большинство людей думает, что перемены происходят мгновенно. Что паста только что исчезла. Но это не так. Переход к пустоте никогда не бывает мгновенным. Это едва уловимая череда крошечных толчков и трений, которые можно почувствовать и услышать, если вы достаточно чувствительны. То же относится и к ходьбе. Дорога только кажется ровной, и зрячие люди, полагаясь исключительно на свои глаза, не обращают внимания на подсказки, встречающиеся на пути.

После трех попыток Джулия изучила путь. Вернувшись в исходную точку, она вновь воспроизвела в голове великие этюды Листа. Они пришли, как приходит взволнованный друг, их сила и роскошная красота находили отклик во всем теле.

Марша оставила ее, и Джулия пошла одна. Погруженная в музыку, она считала шаги, отсчитывая их по два в сторону убывания.

Потом по одному.

Слезы обожгли глаза. Сердитым движением она смахнула их. Не было ни малейшего проблеска света.

Она вытянула руку и ощутила холодную, гладкую поверхность своего рояля. Наконец-то она выполнила все правильно. Но где же зрение? Боль пронзила сердце. Добрый ангел, который, вероятно, дал ей зрение в Варшаве, а затем еще раз этим вечером, покинул ее. Она не знала, почему зрение дважды возвращалось к ней. Все, что она могла «видеть» теперь, — ужасная тьма. Вечная ночь обволакивала и душила ее.

Прерывающимся голосом она сказала:

— Отведи меня обратно, Марша.

Джулия повторила путь четыре раза. Зрение не вернулось. Давясь слезами, она беззвучно признала правду — слепа. Может быть, навсегда.

— Джулия? — мягко и тревожно спросила Марша.

— Все в порядке. У меня все в порядке. Можно уходить.

Мозг Джулии лихорадочно искал разгадку. Что-то еще не так... что-то не сошлось...

Марша взяла Джулию за руку и быстро повела ее вдоль сцены.

Идя за ней, Джулия снова прокручивала в голове события этой ночи в поисках источника тревоги. О чем она вспоминала у главного суперинтенданта, когда рассказывала о том, что ей говорил психиатр о происхождении слепоты? Накануне вечером, когда зрение возвратилось, она смотрела на зрителей без страха. Она вспоминала о публике не как о великане-людоеде, а как об источнике радости. И зрение тогда не исчезло, она продолжала радостно смотреть на них.

Что же заставило ее ослепнуть вновь?

Если это не был страх перед зрителями, то, может быть, ужасная смерть матери? Она заставила себя восстановить последовательность событий, которая привела к потере зрения в такси...

Тогда ее взгляд был сосредоточен на кольце с александритом, которое грабительница снимала у нее с пальца.

И тут же в мозгу она ощутила странный запах.

Она почувствовала озноб. Кольцо с александритом, которое дед дал ей в вечер дебюта, могло стать «выключателем». Взгляд на него напомнил ей о том, что вызвало слепоту. Это не смерть матери. И не зрители. Многие годы тому назад психиатр, скорее всего, ошибся.

Когда они выходили наружу, в холодную лондонскую ночь, она дала обет довести дело до конца. Запрокинула голову, закрыла глаза и в душе поклялась, что посадит убийцу матери за решетку. Чего бы это ни стоило, куда бы ей ни пришлось поехать, что бы ни пришлось сделать, с какими бы реальными или воображаемыми опасностями ей ни пришлось столкнуться... она сделает все, чтобы остановить женщину, которая жестоко убила ее мать.

Горячая ярость подступила к горлу. Она может убить эту женщину.

Но она подавила злость. Нужно все обдумать. Спланировать...

Чтобы найти убийцу, она должна видеть. Чтобы видеть, нужно излечиться от конверсивного нарушения. У нее не было другого способа, кроме как выяснить, что же нанесло ей тяжкую травму, лишившую возможности смотреть на мир.

8

8.30. СУББОТА

ОЙСТЕР-БЭЙ (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Под холодным и синим небом обширный клан Редмондов собирался в семейном гнезде, ожидая Джулию Остриан, чтобы разделить с ней скорбь. Они приезжали в лимузинах, седанах и спортивных машинах, пробираясь сквозь строй журналистов, которые настойчиво совали микрофоны в любое открывшееся окно автомобиля. Из-за того что перед внушительными коваными железными воротами репортеров и просто любопытных собралось великое множество, дорогу пришлось частично перекрыть ограждениями. Местная полиция и полиция округа Нассо регулировали перемещения толпы.

Представители прессы все прибывали, разгружались фургоны, громоздилось оборудование. Прошлой ночью в поздний час новость об ужасном убийстве сестры кандидата в президенты Крейтона Редмонда громом разнеслась по всей стране. Пресса заранее заготовила передовицы и с нетерпением ждала пресс-конференции, запланированной на полдень. Надеялись, что она будет драматичной, со сбивчивыми речами и бурными рыданиями, может быть, и единственная дочь убитой, слепая пианистка, поделится подробностями своего горя. А может, повезет, и она грохнется в обморок.

С дороги внизу фешенебельное поместье не было видно. Его территория простиралась по склону вдоль залива Остер-бэй на престижном северном берегу острова Лонг-Айленд — ветер, солнце и вечно меняющийся вид на залив. На двадцати пяти гектарах разместился особняк в стиле средиземноморского ренессанса с двумя выдержанными в том же стиле домами для приезжих, домом для детей размером в три раза меньше, с чайным домиком в духе палладио[16], с гаражом на двенадцать машин, теннисными кортами, бассейном и посадочной площадкой для вертолетов.

Обширный комплекс демонстрировал богатство и привилегированность, безмятежность и безопасность. Он назывался Арбор-Нолл[17], поскольку на рубеже столетий, до того как известный архитектор Эддисон Мизнер построил пятидесятикомнатный особняк, весь склон был покрыт вековыми деревьями. Вскоре после Второй мировой войны основатель благосостояния семейства Редмондов, Лайл Редмонд, купил это имение с особняком из камня и мрамора. Ему требовался величественный стиль, шестиметровые потолки, огромные комнаты (одна гостиная занимала сто сорок квадратных метров), массивные камины, изысканные цветочные клумбы и бордюры, зеркальная гладь бассейна, который был бы центром внутреннего двора... все, что давало бы уют и удовольствие, но более всего демонстрировало бы миру его недавно обретенное богатство.

За последние полвека Арбор-Нолл почти не изменился, лишь иногда подвергаясь обновлению для поддержания изысканного вкуса полного благополучия. Он до сих пор охранялся частными охранниками, но теперь они подчинялись секретной службе, которая получила в свое распоряжение больший из двух гостевых домов в качестве командного пункта.

Когда кандидат в президенты находился в резиденции, около тридцати агентов прочесывали берег и леса, с трех сторон окружающие поместье. В обычной одежде и с наушниками раций агенты секретной службы также стояли на посту в будках на въезде для посетителей и у служебного входа.

Это величественное поместье с предметами роскоши и замечательной историей было живым сердцем семейства Редмондов. Данные опросов были против кандидата в президенты Крейтона Редмонда, но если бы он достиг успеха, Арбор-Нолл мог бы стать сердцем Америки.

* * *

9.30. СУББОТА

Предвыборная команда Крейтона Редмонда из десяти человек и дюжина его родственников — все влиятельные лица в юриспруденции и большом бизнесе — торжественно прошли в библиотеку главного дома. Он старался не привлекать родню к избирательной кампании, кроме, конечно, жены и детей, чтобы свести к минимуму неизбежные обвинения Редмондов в семейственности. Они поддерживали его, собирая средства и внося пожертвования. Для того чтобы собрать всех сегодня, у него была особая причина.

Библиотека была обставлена в мужском вкусе — богатая отделка из орехового дерева, мебель, обитая кожей, и огонь в большом камине. Аромат горящих поленьев наполнял воздух. Утренний свет проникал через высокие окна и отражался от переплетенных в кожу книг, к которым многие годы прикасались разве что с целью вытереть с них пыль. Дух власти заполнял комнату, и, как только предвыборный штаб и Редмонды нашли места, где сесть или встать, они глубоко вдохнули его, как можно дольше задержали в легких и с готовностью приняли важный вид, когда она потекла по их артериям.

Большая политика входит в привычку, даже когда отстаешь в предвыборной гонке.

— Вы прибавили целый пункт! — Это был специалист Крейтона по средствам массовой информации Марио Гарсиа, худой, жилистый человек с незапоминающейся внешностью и мозгами, не уступающими компьютеру. Он обратился ко всем собравшимся, но его глаза не отрывались от кандидата в президенты, ища одобрения.

Винс Редмонд, старший сын кандидата, пил коктейль «отвертка» и смотрел на отца. В тридцать с лишним лет острыми чертами лица и черными волосами он напоминал Крейтона в молодости. Он любил и боялся отца, но более всего его наполняла энергией мысль, что когда-нибудь он превзойдет нынешнего кандидата в президенты.

Занимая пост заместителя директора ЦРУ по разведке, Винс не годился для участия в отцовской кампании, поэтому он был одет неофициально — хлопчатобумажные брюки на фланелевой подкладке и простая рубашка. По той же самой причине он старался находиться на заднем плане. Джордж Буш (старший) тоже был директором ЦРУ, и, когда он шел на первый срок, горячо обсуждался вопрос о том, следует ли делать президентом бывшего шпиона. Кампания Буша успешно ответила на этот вопрос, но Крей-тон Редмонд не видел причины повторять аргументы.

Винс редко выступал на публике, но сейчас взял слово:

— Вы хотите сказать, что это вызвано убийством Маргерит?

— Совершенно верно, — ответил Марио Гарсиа с другого конца библиотеки, высоко подняв свою папку. — Ее смерть дает нам «фактор сочувствия». Это убийство освещается во всех новостях.

Он повернулся к кандидату, сидевшему за массивным ореховым столом:

— Мы начали опросы два часа назад. Предварительные результаты показывают, что вы поднялись до сорока процентов. Если повезет, мы получим еще пол-очка после пресс-конференции. Убийство в семье затрагивает чувствительные струны в душах избирателей. Это никого не оставляет равнодушным.

Лицо Крейтона Редмонда исказилось.

— Ее смерть — трагедия.

Но президентская кампания — это война, и, как только команда избавилась от шока, вызванного смертью Маргерит, они быстро стали придумывать, как использовать ее. Отеческое выражение, которое так ободряет избирателей, вернулось на его лицо. Обладая в свои пятьдесят с лишним лет средними ростом и комплекцией, в консервативном темном костюме, с начавшими седеть волосами и неиссякаемой энергией, он пользовался успехом среди электората, ориентированного на молодежь. В нем не было ничего выдающегося, пока он не вставал перед слушателями. Харизма превращала его в гиганта.

— Она делает вас обыкновенным человеком в их глазах, судья, — сказал человек из отдела массовой информации. — Убийство миссис Остриан было ударом, и мы все просто в ужасе от него. Но оно, по крайней мере, приносит хоть какую-то пользу.

— Понимаю, Марио. Спасибо вам. Вы отлично работаете.

Взгляд бывшего судьи Редмонда был решителен, и комната согревалась в лучах его непоколебимой уверенности. Он отметил успехи Марио. Это принесло удовлетворение лишь на один миг. Он выработал манеру одновременно хвалить и осуждать, высказывая похвалу, но при этом давая понять, что нужно сделать гораздо больше, чтобы ей по-настоящему соответствовать. Отличное средство для тех, кто, обладая талантом, энергией и умом, может идти до самого верха, но сомневается в себе.

— Но тебе нужно больше полутора пунктов.

Очевидная истина прозвучала из уст самого младшего брата кандидата, Брайса. В его голосе была нотка презрения. Всем известно, что его мало интересовали политика и политики.

Другой брат, Дэвид, пропустил шпильку Брайса мимо ушей.

— Правильно. Нам нужно намного больше, — выразил он озабоченность. — Дуглас Пауэрс все еще на пятнадцать пунктов опережает нас. Пятьдесят пять процентов, а до выборов всего три дня. Что у нас есть такого, что могло бы сбросить его с вершины? Мы ведь не хотим уподобиться Бобу Доулу в девяносто шестом году!

— А как насчет средств, которые вложили в платные средства информации? — спросил один из племянников. — И что пишет бесплатная пресса о вас и вашей программе?

Оплаченная реклама называлась платными средствами информации, а новости — бесплатными.

Крейтон Редмонд кивнул и повернулся к человеку, сидевшему справа от него:

— Уолт, что ты можешь ответить на это?

Главный стратег Уолт Миллер сказал:

— Мы нажимаем на все кнопки. — Усталость избороздила его лоб и щеки, забытая сигарета жгла пальцы. — Снижение налогов. Яростные протесты против раннего секса среди подростков и наркотиков. Защита прав собственности. Больше оружия для укрепления нашей роли единственной сверхдержавы в мире. Эта программа должна заинтересовать всех американцев и при этом не лишить нас базы поддержки. Она срабатывает. Но бесплатные средства информации соблюдают свой чертов нейтралитет, а мы опоздали купить эти выборы через обычные платные средства. Мы не подозревали, насколько далеко вперед ушла команда Пауэрса.

Он посмотрел на Крейтона Редмонда и выдавил из себя улыбку. Взгляд Крейтона дал разрешение на оглашение других плохих новостей. Стратег глубоко затянулся сигаретой, погасил ее, медленно выпустил облако дыма и подался вперед. Все взгляды обратились к нему. Сейчас наконец прозвучит то, чего многие боялись...

— Люди Дуга Пауэрса в течение года скупали по всей стране рекламные места на рынках среднего размера, обходя крупные города, где мы заметили бы подвох. Если бы мы увидели рекламные объявления, мы бы ответили своими. Но не только мы дали промах. Общенациональные средства массовой информации тоже не обратили на это внимания. Теперь мы знаем, что они давали объявления по телевидению и радио три-четыре раза в неделю, и их каждый раз видели и слышали около ста двадцати пяти миллионов американцев. Только представьте себе эти цифры! Они приберегали это для решающих колеблющихся штатов, причем без всякого ответа с нашей стороны. Они потратили десять миллионов долларов и создали мощный фундамент поддержки, а потом сохранили эту поддержку, продолжая промывать мозги с помощью своей рекламы.

Потрясенные, все хранили молчание.

— Жаль, что мы не догадались раньше, — пробормотал кто-то.

— Да уж. Сейчас мне только и остается, что промыть мозги, — согласился кто-то другой.

По библиотеке пронесся злой смешок.

Самый младший брат Брайс вдруг вышел из своей задумчивости и с возмущением воскликнул:

— Вы хотите сказать, что у них не было соперников? Вы не просто позади! Вы даже в игру еще не вступали!

— Я не верю, — проворчал его старший брат Дэвид. — Откуда вы знаете, что опросы точны? Они могут быть и неверными.

Дэвид был главным исполнительным директором гигантской сети «Глобал банкинг». Он построил финансовую консультационную корпорацию с нуля, начав с маленького нью-йоркского банка. Впоследствии он развил в себе такую хватку, что даже смерть мог превратить в прибыль или убыток. Цифры были его страстью.

Специалист по информации изложил Дэвиду краткие сведения об опросах и сделал вывод:

— Итак, мы опрашиваем восемьсот избирателей по всей стране. Выбираем их наугад, но пропорционально доли их штата в коллегии выборщиков. Я понимаю, что это выглядит нелепостью, но опрос всего восьмисот человек действительно в точности отражает мнения двухсот пятидесяти миллионов остальных — с погрешностью в три-четыре процента. Это было уже много раз доказано.

Брайс сделал выдох, его равнодушие к политике и усталость от хронической депрессии уступили место соревновательному инстинкту. Впервые за год он почувствовал всплеск интереса к жизни.

— Реклама Пауэрса обращалась к половине граждан страны трижды в неделю при полном отсутствии реакции с вашей стороны. Немудрено, что вы в проигрыше!

— А что если потрясти подноготную Пауэрса? — поинтересовался другой племянник. — Что-нибудь нехорошее в его прошлом наверняка найдется. Невозможно стать международным бизнесменом, а затем сенатором США и ни разу не замараться. Аферы. Проститутки. Взятки. Злоупотребление алкоголем или наркотиками. Неаккуратное присвоение чужой собственности.

— Мы ничего не нашли, — ответил им руководитель предвыборного штаба Джек Харт. — Был ранний брак и развод, но без детей. Они с бывшей женой остались друзьями. А теперь у него классическая американская семья — прелестная жена, двое малышей, собака, кошка, прицеп для семейного отдыха. В общем, мистер Непорочность.

Харт был ровесником Крейтона Редмонда и его одноклассником в Андовере и в юридической школе Гарварда. Угрюмо озираясь, он пил «кровавую Мэри».

— В любом случае я сомневаюсь, что это поможет. Многочисленные слухи о любовнице не повредили Джорджу Бушу, а претензии Полы Джонс во время выборов девяносто шестого года скатились с Билла Клинтона, как с гуся вода. Афера «Иран-контрас» не воспрепятствовала Бушу выиграть первый срок. Рассматривая все в комплексе, я не вижу ничего, что могло бы остановить Дуга Пауэрса за то время, что у нас еще осталось. — Он посмотрел на часы и уныло покачал головой: — Меньше семидесяти двух часов.

В библиотеке воцарилась тишина. Предчувствие неизбежного поражения накрыло всех словно саваном.

Руководитель штаба сделал большой глоток «кровавой Мэри» и вынес вердикт, который они уже много дней тайно обсуждали друг с другом:

— Мы проиграем.

Вспыхнули взаимные обвинения. В голосах все более слышались гнев, упреки и разочарование.

Комната, казалось, сотрясалась от эмоций, пока все вдруг не услышали странный звук. Он начался как глухой гул, а затем превратился в сдавленный смех.

Мрачные, злые, унылые, все обратили взоры на кандидата, сидевшего за большим столом. Крейтон Редмонд смеялся.

Все еще смеясь, он встал и оглядел их — штаб и семью. Они были верны ему, и многие из них несколько месяцев работали по двадцать четыре часа в сутки. И все-таки сейчас они смирились с поражением. Он знал, что их отчаяние не лишено оснований, и нужно было дать ему выход, высказать худшие и сильнейшие страхи. Ужас сковывает в темноте, но при свете дня уже не кажется таким непреодолимым.

Нарыв был вскрыт, и Крейтон должен убедить их отбросить пораженческие настроения. Перед ними стоят монументальные задачи, о которых они еще не знают. Ему нужно, чтобы они были умными, энергичными и верными. У него был план, который приведет его в Белый дом. Он навечно останется секретом, но благодаря команде он сработает.

Кандидат в президенты громко смеялся.

— Посмотрите на себя! Армагеддон еще не наступил! Мы не собираемся поднимать лапки вверх! — Он запрокинул голову и засмеялся еще громче.

Его братья Дэвид и Брайс ошарашенно наблюдали за представлением. Точно так смеялся их отец, запрокидывая голову с гривой седых волос, смеялся с таким же полным презрением к реальности.

Кулак Крейтона Редмонда обрушился на крышку стола.

— Вы не сдадитесь! Я знаю, что не сдадитесь. Посмотрите на себя, на эти вытянутые лица. Ведь вы не такие, вы — лучшие...

Брайс почти видел за этим столом старого Лайла Редмонда, слышал его страстные речи, видел суровое лицо. Все возможно, если много работать и дерзать. И все они — три брата — так и поступали.

Недоверчиво, но с восхищением Брайс смотрел, как Крейтон взывал к теням Оливера Уэнделла Холмса[18] и Авраама Линкольна, чтобы вдохновить всех на продолжение борьбы. Нахмурясь, он расхаживал вдоль стола, с силой сжимая руки за спиной. Все в комнате с ошеломлением слушали, а он напоминал о том, как его кандидатура, выдвинутая в идеально выбранное время, прошла первичные выборы и партийные собрания, вкатившись на съезд, как разогнавшаяся колесница, которую уже невозможно остановить.

Хотя и раньше некоторые члены Верховного суда подумывали над этой перспективой, но в двадцатом веке лишь один ушел в отставку, чтобы выдвигаться в президенты, — судья Чарлз Эванс Хьюз. Он совсем чуть-чуть проиграл Вудро Вильсону в 1916 году. Крейтон Редмонд со своей командой не собирался проигрывать. Не для того он покинул пожизненное место в высшем суде страны, чтобы оказаться неудачником. Избиратели изголодались по незапятнанному скандалами главе исполнительной власти, который повел бы государство в новое тысячелетие, и он был именно таким человеком.

Его голос звенел, когда он заканчивал свое выступление:

— Помните, что сказал Анвар Садат: «Нельзя быть реалистом, не веря в чудеса». Но чудеса также связаны с упорством и точным выбором времени. Мы прошли вместе долгий путь, и у нас еще есть три дня, чтобы повернуть ситуацию вспять. Никто не знает, что может произойти в эти три дня, но я верю — что-то произойдет. Если сейчас мы выйдем из гонки, у нас уже не будет возможности воспользоваться удачным моментом. Мы должны продолжать борьбу. Не останавливаться ни на минуту. Подумайте о том, что принесет победа на этих выборах стране и вашему будущему. — Он остановился, чтобы широко развести руки, как бы охватывая всех. — Будущему всех нас. Мы можем использовать наши идеи и, между прочим, извлечь из этого выгоду. Пропорциональный налог. Открытые рынки. Сокращение числа министров в правительстве. Строго конституционное толкование закона...

Волна оптимизма накрыла комнату. Люди ответили аплодисментами и приветственными выкриками. Сидевшие вскочили на ноги. Они помнили, что значили эти выборы. Значили для них... для всех них, для будущего. Плечи выпрямились. Сердца стали биться чаще. Крейтон Редмонд был их президентом. Человеком, который стоит выше других. Он хотел повести их в Белый дом, и они были с ним на каждом этапе борьбы за это.

9

Атмосфера в библиотеке была насыщена аурой победы, и Крейтон намеревался поддерживать ее в таком состоянии. Он дал возможность информационной команде изложить план последнего стремительного рекламного наступления — мощного и, с чем все согласились, потрясающе эффективного.

Секретарь Крейтона объявил программу его завтрашнего предвыборного турне по Калифорнии. Нужно максимально привлечь прессу и одновременно польстить избирателям этого важного штата. Крейтон должен был лететь на запад следующим вечером. Запланированное на целый день воскресное мероприятие будет демонстрировать приверженность семейным ценностям, при этом двое его младших детей и несколько кузенов должны будут собираться у заднего вагона на каждой остановке. Кандидат в вице-президенты Артур Фридман, находившийся в поездке по югу, должен присоединиться к Крейтону в Лос-Анджелесе к концу турне.

Наконец, ближе к окончанию утреннего собрания, Крейтон предложил руководителю своего штаба изложить переходный план, который должен был привести их к власти. Слушая его, собравшиеся улыбались. Они говорили о Белом доме с решительностью в голосе. Их страхи и сомнения улетучились — их лидер заслуживает победы. Он был лучшим. И поскольку он выбрал их, они были лучшими. Им оставалось только убедиться, что это подтвердят выборы.

Со своего места у стены Брайс Редмонд продолжал наблюдать за происходящим. Его обычная болезненная депрессия была несколько рассеяна возбуждением, царившим на встрече участников кампании, на лице появилась озадаченная улыбка. У него были редеющие рыжие волосы, умные голубые глаза и рот, который при необходимости мог выражать непреклонную решимость.

Брайс не был похож ни на одного из своих братьев с их быстро седеющими, по-ирландски черными волосами, карими глазами, ястребиными лицами и широкими плечами. Он был на пятнадцать сантиметров выше, одет в джинсы «Ливайс», голубую рабочую рубашку и серый пиджак «в елочку». На братьях — Крейтоне и Дэвиде — были дорогие костюмы и шелковые галстуки, подходящие для полуденной пресс-конференции.

Когда собрание разошлось, он остался. В глубине души Брайс был растерян. Убийство их единственной сестры Маргерит поразило его. Он был самым младшим из родственников, на два года моложе Маргерит — ему исполнилось сорок пять. Когда-то они были очень близки. Смерть сестры потрясла его не только потому, что он любил ее, — впервые смерть перестала быть чистой теорией.

Они с Маргерит были бунтарями, тогда как Крейтон и Дэвид избрали стези, которые приготовил им отец: Крейтон пошел в юриспруденцию, а Дэвид — в банковское дело. Старый Лайл решил, что каждой семье нужны юрист и банкир. С другой стороны, врачи были просто наемными работниками. Ни один врач не смог заработать приличного состояния, законно занимаясь медициной. Еще хуже дело обстояло с учителями, учеными, преподавателями и артистами всех мастей. Лайл был в этом твердо уверен.

И все-таки Брайс пошел своим путем. Двадцать пять лет назад он разглядел будущее в компьютерах. Отец и братья говорили, что он сошел с ума. Его заело, и он, опустошив свой небольшой доверительный фонд, собрал звездную команду молодых компьютерных гениев и основал программистскую фирму. Два года он вел дела с прибылью, а через пять лет образовал отделение, занимающееся компьютерным оборудованием.

Теперь его компания «Редмонд системз» конкурировала с «Майкрософт» и «Ай-би-эм», и он получал столько денег, что не знал, куда их деть. К несчастью, у него при этом пропала любовь к жизни. Фирме «Редмонд системз» теперь нужны были менеджеры, а не предприниматель. Это угнетало его. Он жаждал новой задачи, за решение которой стоило бы браться, встав утром с постели.

— Бедная Маргерит, — сдержанно покачав головой, сказал Крейтон Редмонд, выходя с сыном Винсом и Дэвидом из библиотеки. — Ужасная смерть. Такая трагедия. Нам всем ее будет недоставать. Ты идешь, Брайс?

Брайс оторвался от стены.

— "Нам ее будет недоставать"? «Такая трагедия»? И это все? Крейтон, ты чертовски бесчувственный человек. Наша единственная сестра? Умерла? Бог ты мой — убита.

— Не богохульствуй, Брайс, — шутливо пожурил его Дэвид. — Никто не знает, когда нас слушает кардинал.

Крейтон ответил, и голос его звучал искренне:

— Прости, Брайс. Я потерял контакт с Маргерит, когда она с головой погрузилась в карьеру бедной Джулии, но это не оправдание. Я не так выразился. Это все из-за напряжения последних дней. Потеря Маргерит велика, и мне действительно ее будет ужасно не хватать. И всем нам тоже. Но тебе более всего. Может, тебе не стоит идти с нами в бар?

— Мне нужно выпить.

Дэвид ослабил узел галстука:

— Поддерживаю.

Помирившись так же быстро, как поссорились, братья двинулись к дверям.

Крейтон разглядывал Брайса.

— Ты сбросил вес, братишка?

— Немного. Думаю, в самый раз.

Потерял он много — почти четырнадцать килограммов. Вес исчезал вместе с аппетитом. Брайс слышал, что это следствие депрессии.

Крейтон улыбнулся:

— Тебе скучно. И больше ничего. Поговорим об этом в баре. Сын, пойдешь с нами?

Винс почтительно слушал, но, как обычно, говорил мало.

— Я лучше свяжусь с офисом. Отец, я обойдусь без бара и встречусь с тобой, как договорились, в убежище.

— Я там буду, — кивнул Крейтон.

Винс взял сигару и вернулся обратно в библиотеку, где на столе стоял телефон и горел свет. Братья двинулись в соседний зал — двое меньших ростом в своих костюмах с Сэвил-роуд[19] и Брайс в джинсах и пиджаке «в елочку». Каждый из них источал один и тот же запах власти и своего высокого предназначения.

— Сколько еще осталось до прилета Джулии? — спросил Дэвид.

Крейтон посмотрел на свой «Ролекс».

— Ее «Конкорд» прибывает в аэропорт Кеннеди в девять двадцать. Я послал двоих агентов забрать ее. Они должны встретить ее на посадочной полосе и привезти прямо сюда. Журналисты не смогут взять у нее интервью, так как она будет надежно укрыта за тонированными стеклами одного из семейных лимузинов.

— Неудивительно, что ты любишь секретную службу, — хихикнул Дэвид. — Это так удобно.

Они проходили по коридору мимо комнат, стены которых украшали живописные полотна стоимостью в миллионы долларов. Музейные статуи и вазы стояли на столах и в сводчатых нишах. И везде были цветы — большие и маленькие букеты от множества друзей и сочувствующих.

В фойе и в длинных коридорах играли и шумели дети, а в гостиной собрались взрослые — семья, близкие друзья, а также члены местного прихода: преподобный Джером О'Коннел, отец Фехтман, сестра Мэри-Маргарет и сестра Мэри-Элис. На высоком диване в окружении родственниц сидела Алексис, жена Крейтона. Ее опрятные седые волосы были уложены в виде шлема, в руках она держала чашку кофе, в который почти наверняка была добавлена, как обычно, капля бурбона.

Алексис рассказывала о своих недавних благотворительных мероприятиях в различных фондах, школах и больницах. Она показала на свои туфли от Феррагамо:

— Эти туфельки, дорогие дамы, прошли больше миль, чем любой ваш автомобиль!

Братья миновали зал, направляясь в западное крыло, где располагался главный бар со слугой-барменом в белом пиджаке, который стоял за высокой стойкой из красного дерева, до блеска натирая и без того сияющие стаканы. Стены, потолок и пол бара были отделаны камнем, возраст которого, казалось, измерялся столетиями. Камень был искусственный, его изготовили в начале 1900-х годов. К известково-цементной смеси добавили двууглекислый натрий, чтобы получить царапины и выемки, характерные для камня почтенного возраста. Это была искусная работа, посетителям казалось, что в атмосфере витает запах английского мха и боковым зрением можно уловить блеск рыцарских доспехов.

Из окна бара было видно, что во дворе под дубом стоял агент секретной службы, внимательно оглядывая окрестности. Темные очки подчеркивали его суровую бдительность.

Брайс смотрел на него, размышляя о том, что Редмондов, при всем их благосостоянии и привилегированности, пугало присутствие среди них кандидата в президенты. Им казалось, что сама атмосфера вокруг Крейтона была какой-то разреженной. От него веяло чем-то королевским, словно горностаевая мантия окутала его будущее... и их тоже. Секретная служба была словно дворцовая стража, она проверяла во имя безопасности даже бакалею, доставлявшуюся в поместье. Когда Крейтон во время своей кампании ездил по стране, агенты опечатывали уже за неделю целые этажи в гостинице. Где бы он ни был, каждый день ему звонили из Овального кабинета так же, как и другому кандидату, чтобы держать в курсе текущих событий.

Человек, не вовлеченный в это ревностное служение, быстро начинал понимать, насколько высоко страна ценит президентскую должность. Даже мультимиллиардер не может купить ее. Власть нужно заслужить. В деяниях Крейтона было нечто, чем не мог не восхищаться даже Брайс.

Братья заказали по «кровавой Мэри». Как только выпивка была готова, Дэвид попросил бармена выйти. Предстоял деловой разговор.

— Я думал о доверительных фондах, — сказал Дэвид, когда дверь закрылась, — которые мама дала нам. Я буду настаивать, чтобы Джулия вернула нам управление фондом Маргерит. Маргерит никогда ничего с ним не делала. Ее лишь забавляла мысль, что она может что-то сделать, если захочет. Какой дрянью она все-таки порой была! — Он выпил свой коктейль и посмотрел на младшего брата: — Пойми меня правильно, Брайс. Мне будет не хватать сестры, как и всем нам. Воспоминания о детских забавах и прочее. Ты был слишком молод, чтобы знать, что у нее были недостатки.

— Пусть все поймут тебя правильно, — холодно сказал Брайс. Дэвид никогда не менялся. Все вокруг существует для Дэвида и его денег.

— Джулия не должна повредить тебе, — поспешно сказал Крейтон, упреждая очередную сердитую реплику Брайса, который, казалось, вышел из подавленного состояния, одолевавшего его столько месяцев. — Ее заботит только рояль. Видимо, она унаследовала это чудачество от Джонатана. Старый Дэн Остриан любил свою «культуру» и не дал Джонатану стать бизнесменом. Поэтому имеет смысл взять на себя управление ее деньгами. И я планирую держать ее здесь, пока она не придет в себя. Маргерит превратила ее в беспомощного младенца. Оставить ее жить одну опасно. Девчонка может упасть с каких-нибудь ступенек и сломать себе шею. И любой мошенник в городе сможет держать ее в своей власти.

— Очередная смерть может сильно снизить твою популярность, — в полушутливой манере сделал вывод Дэвид. — Слишком много несчастных случаев — и кандидат уже выглядит слабым. Кажется, что он притягивает беду.

— Спасибо, — закатил глаза Крейтон. — Это, конечно же, утешает.

— Очень рад. Луч света в темноте.

Но Крейтон знал, что Дэвид прав. Оставив Джулию здесь, он надеялся предотвратить новые проблемы, потому что, скорее всего, их, в отличие от смерти Маргерит, не обернешь себе на пользу. Братья обменялись улыбками. Они поняли друг друга.

Дэвид опустил стакан, и его голос стал жестким.

— Если, допустим, ты победишь, нужно будет сразу же провести законопроект, чтобы помочь семье. Боже мой, какие с нас будут драть налоги за имение, когда старик уйдет! Клинтоновский законопроект о землевладении лишь обозначил проблему. Это будет удар по всем нам, когда придется платить налоговой службе, по крайней мере, восемьсот миллионов долларов.

Крейтон сразу посерьезнел.

— Знаю. Это стоит во главе моей повестки дня. Сенатор Бивер готовит черновой вариант...

Брайс лениво слушал. Но теперь, когда Крейтон рассказывал о своих планах и приводил подробности других законопроектов, которые он планировал протащить, Брайс вдруг понял, что Крейтон говорил так, будто знал — действительно знал,— что выиграет. Это было видно по его уверенной манере держаться. Крейтон был прагматиком. Он доказал это в Верховном суде и на кровавых полях сражений Вьетнама...

— Крейтон?

Крейтон нахмурил брови:

— Что, Брайс? Тебе еще что-то не нравится?

Брайс возбужденно подался вперед. Он ощутил озноб, как будто снова стал ребенком, а его старшие братья просто заперли его в чулане.

— Твой специалист по опросам сказал нам, что победа на этих выборах для тебя невозможна. — Он сделал паузу, пытаясь найти правду в темных глазах брата. — Ведь твоя зажигательная речь в библиотеке, вернувшая войска в окопы, не была пустым сотрясением воздуха, так? Ты рассчитал способ, который приведет к победе. — Неожиданный прилив самолюбия охватил Брайса. — Сукин сын! Как ты собираешься вытянуть все это? Может, расскажешь?

Крейтон хихикнул:

— Есть кое-что такое, чего тебе знать не положено, братишка. Правильно, Дэвид?

Дэвид прогрохотал в ответ:

— Он и мне не расскажет, Брайс. Сукин сын, он держит весь план в секрете. Если все получится, новое столетие станет свидетелем политического переворота. — Он улыбнулся. — И я держу пари, что получится.

Беседа продолжалась; Крейтон не отступал от собственного правила не обсуждать любые свои планы. По сути дела, он вообще не признал, что у него есть в запасе какие-то ходы. Каждый раз, когда Крейтон делал паузу, Дэвид бранил старшего брата в своем циничном полушутливом тоне.

Наблюдая за их разговором, Брайс ощутил странное беспокойство. Он размышлял о братьях и удивлялся. Вместе с Маргерит, единственной сестрой, они выросли в этом поместье, бродили по его лесам и плавали в заливе. Здесь же они вырастили своих детей и внуков. Именно здесь умерла их мать после рождения Брайса. И здесь в детстве они пытались скрыться от тирании отца, а затем молча соглашались с ним и созидали себя и свои богатства.

Отец был осью, на которой вращался мир детства. Он был богом и демоном, и его влияние на них проявлялось на генетическом уровне.

Атмосфера дома или сходство Крейтона с отцом подействовали, но только Брайс вдруг почувствовал укол давнего страха за старого Лайла. Этот страх был совершенно нелогичным, и он быстро его отбросил.

В конце концов, отец больше ничем не управлял. Они взяли в свои руки его богатство и его власть. Так было нужно. Старик выжил из ума.

Перелом приближался постепенно. Вначале Лайл просто передал деревья в дар Освенциму. Затем было строительство здания для Университета Мира недалеко от Сан-Хосе в Коста-Рике, а также изрядные денежные подарки для благодетелей человечества в лице общественных организаций вроде Редмондского Фонда разрешения конфликтов. Лайл был готов подписать последние бумаги, отдающие половину их состояния — около десяти миллиардов долларов — для учреждения этого Фонда, когда один из слуг шепнул об этом на ухо Крейтону. Фонд стал бы вторым по величине в мире, пропустив вперед только Эли Лилли и Фонд Компании с ее почти двенадцатью миллиардами долларов, но оказался бы предвестником потери оставшейся части наследства — их денег.

Старик отступил от всего, во что учил их верить.

У них не оставалось выбора, и братья стали действовать. Дэвид без особого шума нашел доктора, который накачал старика наркотиками и поставил ему диагноз — болезнь Альцгеймера. Крейтон позаботился, чтобы дело попало к дружественно настроенному судье, который вынес желательный вердикт — недееспособность. Когда Маргерит ненадолго заезжала в город, они показали ей отчет врача, и, напичканный лекарствами, старик оказался невменяемым в полном соответствии с их описанием. Даже она была вынуждена согласиться. Брайс организовал покупку приюта престарелых в округе Вестчестер. И они заперли там своего отца.

Атавистический инстинкт выживания говорил Брайсу, что это было необходимо. Все, чем он был, все, во что верил, все, ради чего работал всю жизнь, оказалось бы под угрозой, поддержи он безответственное отношение отца к семейным богатствам.

Но когда он слушал братьев, сердце сжала тревога. Потом он твердо сказал себе, что никто больше не должен бояться старика и даже памяти о нем.

10

9.30. СУББОТА

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Лайл Редмонд в свои восемьдесят пять был дряхлым и немощным. Его одолевали старческие недуги. Донимал мочевой пузырь. Лежа на узкой кровати в приюте для престарелых, он слушал биение своего сердца. Оно выстукивало слова, объясняющие прошлое и смывающие его вину. Все это серое субботнее утро он слушал и слушал, зная, что его опять постигнет неудача. Зная, что ему нужно придумать какой-то иной план, чтобы остановить сыновей и завершить свой грандиозный замысел. Но что потом? Был ли во всем этом какой-то смысл?

Существовал только один выход. Он должен выбраться из этой дыры.

Проблема заключалась в том, что предыдущий план был сорван. А он никак не мог придумать другой.

С начала этой недели всякое приходило ему в голову. Начальник охраны Джон Рейли мрачно сообщил, что его любимый санитар погиб, продавая наркотики:

— Он торговал понемногу. Устроил поножовщину с одним из клиентов. Его нашли в переулке разрезанным на несколько кусков. Мертвым. Плохо. Я знаю, вы любили его.

Старик был потрясен и напуган.

— Чушь! — разбушевался он. — Вы убили мальчишку!

— Это ваши фантазии, мистер Редмонд, — вежливо сказал Рейли. — Вы просто бедный больной человек, страдающий галлюцинациями.

Его лицо было похоже на кусок непрожаренного мяса. Как и все, кто работал здесь, он был нанят сыновьями Лайла Редмонда.

Чтобы наказать старика, один из медиков сделал ему укол пентабарбитала. Как только яд стал распространяться по кровеносной системе, три человека перевернули вверх дном его комнату. Несмотря на одурманенность, он вскоре догадался: они раскопали, что мальчишка по его заданию послал пакеты дочери в Лондон и этому пронырливому типу из ЦРУ в Лэнгли. Они вытащили фотографии из рамок и отодрали все паспарту. Они порезали мебель. Повсюду валялись куски ватина. Они вывалили все ящики из письменного стола. Шкаф. Аптечка. Рылись, как свиньи, в одежде и вещах. Не было ничего, к чему бы они не прикоснулись, не проверили, не разорвали, не испачкали и не осквернили.

Он был потрясен своей реакцией. Его все еще волнуют бесполезные вещи, он ощущает вину за смерть парнишки. Значит, он действительно стар.

Когда клад — его записи и бриллианты — был найден, он застонал. Записи, над которыми он работал целый год, были единственным способом вырваться из этого паршивого приюта, а бриллианты — его последним богатством. Он спрятал их и кусок янтаря в вентиляционной шахте. Когда раздались их победные вопли, его глаза медленно наполнились влагой, а к горлу подступил комок.

Так погибло его будущее. Он почувствовал себя настолько беспомощным, что, если бы в этот самый миг Бог позвал его к себе, он умер бы с готовностью.

Но Бог не позвал. Старик продолжал жить, болезненно осознавая свою беспомощность: пентабарбитал и прошлые ошибки пригвоздили его к кровати, как Христа к кресту.

Шли дни, и медицинский персонал внимательно следил за его здоровьем. Ему казалось, что он плывет по морю нечистот. Когда сознание было ясным, чаще всего приходили мысли о дочери, Маргерит. Он любил ее всеми фибрами своей неуживчивой души. Она была единственным светлым пятном в его жизни, она даже, несмотря на то что братья обманом заставили ее поверить в его дряхлость, навещала его всякий раз, когда оказывалась в стране. Часами сидела у его кровати, когда он бредил в лекарственном безумии. Все остальное время он страдал, тоскуя по ней.

Должно быть, она уже получила пакет. Сейчас она должна сражаться против братьев за то, чтобы вытащить его отсюда. Или, может быть, человек из ЦРУ уже проверил сведения из своего пакета. Возможно, он уже едет сюда, чтобы спасти его и восстановить истину.

Но где же они? Почему не здесь?

Три дня спустя врачи перевели его на фенобарбитал. Менее опасно, но все же рискованно. Если введут слишком много, дыхание станет поверхностным, и он умрет. Он знал, что сыновья не заинтересованы в его смерти, по крайней мере сейчас. Не потому, что они ощущали какую-то привязанность к нему. Он не питал иллюзий. Согласно правилам хорошего бизнеса, которым научили их он сам и система налогообложения США, отец для них более ценен живой, чем мертвый. Поэтому они распорядились, чтобы его пичкали лекарствами до возможного предела, но не до смерти.

Вчера врачи вновь сменили лекарства, на сей раз на еще менее опасный хлорпромазин. Они начали с двадцати пяти миллиграммов, а час спустя вкололи ему еще двадцать пять. Это были маленькие дозы, слишком большие первые инъекции могут вызвать остановку сердца.

Вскоре они увеличат дозу. Но лекарства были ему знакомы. Он заставлял себя сосредоточиться, когда доктора давали предписания. Он знал, сколько ему вводят. Поэтому изобразил медикаментозное повиновение. Это успокоило проклятого доктора, и он, передумав, перешел на хлорпромазин.

Субботнее утро. За неделю, которую он провел в забытьи, кто-то покрасил, прибрал и привел в прежнее состояние его комнату — белые стены, набивные портьеры, деревянные полы, лоскутные коврики, опрятная новая мебель и огромные окна, полные уныло-серого сияния холодного ноябрьского неба. В комнате пахло лимонным воском.

Они также установили две миниатюрные камеры по углам напротив кровати. Это сказало ему больше, чем он хотел знать. Его не вывозили из приюта, и сыновья не беспокоились, что сюда явится полиция. Это также означало, что они каким-то образом перехватили пакеты. Может быть, отняли их у санитара, прежде чем он смог отправить их по адресам. Или обманом заставили Маргерит и Сэма Килайна, парня из ЦРУ, отдать их.

Робкая надежда, поддерживавшая дух старика, испарилась. Он проиграл. Закипали раздражение и гнев, но вместе с ними он ощутил такую сильную тоску, что не было сил даже двигаться. Он еще дышал, но жизнь уже кончилась.

Львиная грива седых волос обрамляла его восковое лицо, ослабевший, он лежал в постели, натянув простыни до подбородка, словно защищаясь. Когда-то это был крупный человек с мускулистыми плечами и широкой грудью, теперь под простыней он казался тонким и беспомощным, как собственная тень. Звуки включенного радио казались ему просто успокаивающим гулом. В дремотном состоянии он слушал свою любимую музыку — Гершвина и мелодии тридцатых и сороковых. Они возвращали его в то время, когда вся жизнь была еще впереди.

В новостях вдруг прозвучало имя «Маргерит Остриан». Он застыл. Пока диктор читал сообщение «Ассошиэйтед-пресс», словно удар молнии прожег его насквозь.

Маргерит убита. Застрелена в Лондоне.

Горло перехватило. Сердце, казалось, разбилось на куски. Слезы хлынули у него из глаз. Он издал стон, полный такого страдания, что Джон Рейли ворвался в комнату с половиной своих подручных.

Два часа спустя он сидел в кресле на колесах в вестибюле. Они хотели оставить его в комнате. Но он угрожал вколоть себе смертельную дозу. Он задушит сам себя, говорил он им. Повесится. В его возрасте нельзя держать его без сознания целую вечность проклятыми лекарствами, потому что рано или поздно это убьет его. Он знал, что им приказано сохранять ему жизнь.

Они обменялись обеспокоенными взглядами. Джон Рейли позволил одному из них выкатить его сюда, как он того требовал.

— Он приедет, — не переставал повторять старик, глядя через двойные стеклянные двери на вымощенную кирпичом подъездную дорогу. Возможно, один из внуков приедет утешить его, но он сильно в этом сомневался. Для них он старик в маразме. Он подумал о Джулии, дочери Маргерит, и его губы тронула легкая улыбка. Обычно она приезжала вместе с Маргерит.

В холле стояли плюшевые стулья и диваны, выдержанные в пастельных оттенках серого и розового. Он не переносил ярких цветов.

Джон Рейли пожал плечами.

— Как скажете.

Он сел на стул в холле и стал читать «Плейбой». Иногда поднимал глаза, чтобы убедиться в том, что старик еще здесь и жив. Дочитав журнал, он ушел, явно томясь от скуки.

Старик пытался остановить слезы, сочившиеся из глаз. Он не мог полностью поверить в гибель дочери, но понял, что ничего уже не изменить.

Это была его ошибка. Обратившись к Маргерит, он стал причиной ее смерти.

Он попытался проглотить в горле комок размером с бейсбольный мяч. На мгновение увидел ее девочкой, почувствовал, как она тянет его за штанину, заметил, как она подняла свои ручонки, чтобы он посадил ее на плечи. От нее всегда так приятно пахло. Словно тальком. Она любила спагетти. Она брала каждый раз по одной макаронине своими пальчиками, и, сделав торжественно-сосредоточенное лицо, засовывала ее в свой красивый ротик с алыми губками. Он не мог поверить, что этой девочки уже нет.

Это он убил ее. Скорбь и вина пронзили его.

Дрожащей рукой он вытер глаза. Заставил себя посмотреть, как снаружи один из охранников прошел мимо, делая обычный обход. Его сыновья напичкали это место охраной не столько для того, чтобы не пустить посторонних снаружи, сколько для того, чтобы удержать его внутри. Эта мысль привела его в ярость.

Гнев сопровождал его всю жизнь. Знакомый, утешающий. Он немного успокоился. Почувствовал себя моложе. Он знал, что может избавиться от слабости. Это было необходимо, потому что он ни на минуту не поверил, что Маргерит была убита в результате неудачного исхода простого ограбления. Он нутром чувствовал, кто стоял за этим.

Когда потрепанный фургон «Фольксваген» вывернул на подъездную дорогу, Лайл резко покатился в кресле к автоматическим дверям. Персонал сбежался к нему отовсюду, демонстрируя, насколько он важен и как он их раздражает. Джон Рейли возник ниоткуда. Лайл его недооценивал. Куда бы Рейли ни отошел, слежка продолжалась.

Рейли остановил движение Лайла к входной двери.

— Куда это вы направились, сэр? — Его лицо не выражало ничего.

— На тротуар, жопа. Спусти меня туда.

Начальник охраны посмотрел через стеклянную дверь на деревья и кусты с опавшими листьями, на стоящую впереди будку, в которой проверяли всякого, кто въезжал и выезжал отсюда, на дорогу, которая была пуста, если не считать приближавшегося фургона, и на стоянку направо, где персонал оставлял свои машины. Двое других обитателей этого так называемого дома отдыха были на «прогулке» в своих креслах на колесах, которые толкали служители. Кроме них и нескольких воробьев, прыгавших в пожухлой траве, движения не наблюдалось.

— Десять лет назад я бы взял тебя к себе на работу, Рейли, — съехидничал Лайл. — Я бы сделал тебя богатым за твои природные таланты. Как это получилось, что мои сыновья держат тебя в этой Богом забытой провинциальной дыре?

— Вы можете здесь подождать его. — Рейли немного выкатил кресло за дверь.

Он решил еще подшутить над Рейли.

— Все в порядке. В любом случае, он уже здесь. Но я предупреждаю тебя. Мы с ним пойдем на одну из наших прогулок. Я собираюсь выбраться отсюда. Он — единственный человек, который еще приезжает ко мне. А вы все сводите меня с ума.

Сразу после этого фургон остановился, открылась водительская дверь. Монах выпрыгнул на закругленную дорожку. На нем было длинное до земли одеяние с капюшоном, перепоясанное на талии узкой крученой веревкой. Когда он быстро шел по дороге и вверх по ступенькам, коричневые шерстяные полы хлопали его по ногам. Ему было около шестидесяти пяти лет, почти на двадцать лет меньше, чем старику. У него был двойной подбородок и мешки под глазами. Он излучал доброту и заботу.

Монах увидел Лайла и улыбнулся. Лайл был католиком-мирянином — крещеным и выросшим в вере, подобно своим родителям, детям и внукам. Несмотря на то что он редко посещал мессу и не проявлял искренности в служении Богу, о котором не мог всерьез думать больше пяти минут подряд, с тех пор как он был мальчиком, прислуживавшим в алтаре, церковь оставалась его частью, подобно руке или ноге. Он никогда не поворачивался к ней спиной. Не мог. Кроме того, что-то во всем этом было, и только идиот не стал бы подстраховываться.

Теперь, увидев знакомое лицо священника и его энергичный шаг, он понял, что может рассчитывать на дружбу отца Майкла, как он рассчитывал на дружбу очень немногих людей. Он почувствовал, как слезы благодарности подступают к глазам. Убийство Маргерит окатило его холодной волной скорби и горького сожаления. На краткий миг он подумал о собственной смерти и о том, что тогда произойдет. Ему не хотелось бы попасть в черную дыру небытия или, что более вероятно, поскольку он был католиком, в ад. Маргерит там не будет и его дорогой жены Мэри тоже.

Дверь дома для престарелых распахнулась, и монах стремительно шагнул внутрь:

— Я очень сожалею о смерти вашей дочери. Я приехал, как только услышал об этом. Вы же знали, что я приеду, не так ли, сын мой?

— Можете ставить свою задницу на кон, вы правы, — твердо ответил старик.

11

9.30. СУББОТА

МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ ИМЕНИ КЕННЕДИ

Вентиляция «Конкорда» гудела, воздух был слегка влажным. Полет из Лондона, к счастью, длился недолго, и Джулия, обессиленная рыданиями, большую его часть провела в дреме.

Ко времени, когда самолет должен был коснуться земли в аэропорту имени Кеннеди, разум начал брать верх над чувствами. Смерть матери по-прежнему отзывалась в ней острой пульсирующей болью, с нею невозможно было смириться, но Джулия понемногу успокаивалась и начинала приходить в себя. Нужно было сосредоточиться и подготовиться к тому, что может ее ждать в Арбор-Нолле.

Четкое понимание обстановки пришло, когда элегантный лайнер остановился. Стюард наклонился, чтобы сообщить ей, что они остановились на посадочной полосе и сейчас будет подан трап. Она была единственной пассажиркой, которой позволено выйти прежде, чем лайнер войдет в терминал.

— Два агента секретной службы ждут вас.

Он помог ей встать. Его голос звучал обеспокоенно, как будто Джулия могла быть гангстером или тайным убийцей.

Но она знала истинную причину внимания со стороны спецслужб и заставила себя улыбнуться:

— Это, должно быть, из-за моего дяди. Он баллотируется в президенты.

Он повел ее к открытому люку:

— Как замечательно! И кто же он?

— Крейтон Редмонд.

Джулия спускалась по трапу, и в ней нарастал гнев. День был холодный. Слабый солнечный свет едва согревал ее лицо. Ей нечасто приходилось иметь дело с семьей с тех пор, как она начала ездить на гастроли. Она особо не думала об этом, и все же власть клана Редмондов могла помочь ей в поисках убийцы.

Когда Джулия ступила на дорожку, заговорил человек справа:

— Пожалуйста, пройдите с нами, мисс Остриан. Я агент Файрстоун. Мы отвезем вас в Арбор-Нолл.

Он коснулся ее, и она взяла его за руку чуть выше локтя. Крейтон позаботился проинструктировать всех по поводу ее слепоты.

После того как она села в лимузин, агент поддерживал вежливый разговор ни о чем, она была столь же вежлива. Он и его партнер были отличными профессионалами. Она испытывала чувство благодарности за предоставленные охрану и комфорт. И все-таки...

В Редмондах многое вызывало восхищение и гордость. Они были единственной семьей, которая у нее осталась, и она любила их. Ее мать не была близка со своими братьями, она не захотела следовать семейной традиции, предписывавшей подчинение каждого общему делу. Джулия сохранила с детских лет воспоминания о жестоких конфликтах между Маргерит и братьями, причем Джонатан, отец Джулии, взирал на это с безучастным и оскорбленным видом. В результате Маргерит отдалилась от семьи, даже от отца, а они в ответ отстранились от нее.

Но сейчас все по-другому. Крейтон уже обо всем позаботился. Он был добр, однако если она уступит, то запутается в щедром, но удушающем гостеприимстве Редмондов и полностью подчиниться им. Ей нужно было использовать Редмондов, но не позволить им использовать себя. Если она была права и ее слепота происходит из-за какой-то травмы, которую она получила в вечер своего дебюта, они могли бы рассказать, что же все-таки тогда случилось. Если бы она могла видеть, шансов найти убийцу матери было бы гораздо больше. И вновь боль от воспоминания о внезапной слепоте в такси охватила ее. Если бы она тогда могла видеть...

Пока лимузин несся на северо-восток, по направлению к Остер-бэю, Джулия боролась с этой болью. На заднем сиденье она нашла сотовый телефон и начала набирать номера. Она была богата, а деньги могут решить массу проблем.

* * *

11.00. СУББОТА

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Солнце проглянуло на унылом небе, нерешительный свет пытался согреть холодный воздух. Парк приюта для престарелых посерел с наступлением осени, трава пожухла, деревья избавлялись от листьев. Монах катил кресло Лайла Редмонда по одной из дорожек. Они говорили о Маргерит. Монах пытался утешить его. Лайл всеми своими чувствами ощущал ее присутствие. Приступы боли при каждом сотрясении кресла напоминали о безжалостности ее смерти... и о его ответственности за нее.

Его глаза увлажнились; он стал направлять монаха к своему любимому месту под старым платаном. Его посетила неожиданная мысль — а вдруг в ветвях дерева скрывается подслушивающее устройство. Вероятно, с его помощью Джон Рейли и узнал о двух пакетах, за отправку которых он заплатил санитару.

— Отвезите меня туда.

Сдерживая голос, он кивнул в сторону другого места рядом с прудом. Там не было деревьев над головой, приют располагался ниже по склону и отсюда был не виден. Здесь их никто не услышит. Вода с ритмичным плеском набегала на топкий берег.

Отец Майкл остановил кресло около гранитного валуна. Одинокая дикая утка плыла по гладкому, как стекло, пруду. Монах поставил кресло на тормоза и сел на валун напротив так, чтобы оказаться лицом к лицу со стариком. Он был в лоне матери-церкви уже около сорока лет и хорошо разбирался в человеческой природе. В некотором отношении он знал Лайла Редмонда лучше, чем Лайл мог когда-либо знать себя сам. С остальной своей паствой он предпочитал в таких случаях совместную молитву, но Лайл никогда не пошел бы на нее.

— Я согрешил, — вздохнул Лайл.

— Я умею слушать, — сказал священник. — Может быть, сейчас самое время рассказать мне все.

Он говорил со слабым немецким акцентом.

Лайл разглядывал доброе лицо отца Майкла. Круглое, с пухлыми щеками, под глазами бледно-синие мешки. Нос у него был острым, а волосы редеющие и седые. В его чертах ощущалась сила, решил Лайл, как будто под тучностью скрывалась закаленная сталь. Ему нравилось, что священник не был слабоумным добряком, который ни на что, кроме сочувствия, не способен.

Он подался вперед и заговорил тихо и доверительно:

— Мой партнер Дэн Остриан двадцать лет назад ушел на покой с половиной миллиарда долларов. Он решил, что имеет достаточно денег, и настало время занять подобающее место в обществе. Он стал большим филантропом и послом. — Лайл помедлил, ощутив стыд. — Но я прикинул и решил — а на черта мне это надо? Денег никогда не бывает достаточно. И продолжал работать, пока не увеличил первоначальный капитал, равный состоянию Дэна, в сорок раз. О здоровье я никогда не думал, оно не подводило. Но в какой-то момент я вдруг понял, что уже не так силен. Ну, примерно, как если бы у старого мотора бензин кончился.

Священник понял.

— Боли и недомогания возраста.

Лайл кивнул белой головой.

— И вот я оглянулся и подумал — а что же я получил за шестьдесят лет непрерывной работы? Состояние, которое превышает то, о чем Мидас мог только мечтать, трое сыновей, которые смертельно ненавидят меня... — Он сделал паузу, сглотнул и признал правду: — И груз вины.

Монах заглянул в слезящиеся глаза старика, пытаясь представить себе, кем он себя ощущает. Никогда прежде Лайл не был настолько откровенен.

— Именно поэтому вы пытались основать свой фонд?

— Да. — Он закрыл глаза.

Может быть, сказались последствия пребывания в этом адском приюте. А может быть, дело было в ужасном убийстве Маргерит и его собственной причастности к нему. Он не мог точно сказать почему, но когда открыл глаза, то сказал всю тяжкую, тайную правду.

— Я пытался купить покой обычным способом — благотворительностью. Я видел, как теды тернеры и биллы гейтсы всего мира поступают так, и подумал — а почему бы и нет? Жертвуешь на гуманные нужды, и чем больше, тем луxше. Такой была линия моего поведения. И подобно Теду и Биллу, я никогда не планировал отказываться от всего, несмотря на то что именно этого испугались мои мальчики. Я не был настолько глуп. Посчитал, что если я внесу в фонд половину того, что у меня было, то у меня останется уйма денег на пожертвования и на то, чтобы получить от множества людей благодарность, то есть то, ради чего я работал до седьмого пота. И все это без особого ущерба для моего личного счета.

— То есть ваши деньги продолжали бы расти?

Лайл угрюмо кивнул:

— Я все равно оставался бы чертовски богатым, но при этом загладил бы свою вину. И тогда я обнаружил то, чего никак не ожидал. Мне действительно нравилось помогать людям. Я оглядывался вокруг и видел, что повсюду одна нужда. Я попытался как можно быстрее создать фонд, чтобы можно было делать что-то доброе. Но при этом я был настолько занят, что забыл основы войны и бизнеса. Упустил из виду тыл. — Он ухмыльнулся. — Мои мальчики испугались, что потеряют свои «наследства». Они провернули переворот и заставили суд признать меня невменяемым и не способным позаботиться о себе. Бум! Ушли мои деньги. Мои дома. Мои машины, семья и...

Его голос прервался.

— И потом они послали вас сюда, чтобы им было спокойно.

— Да. Они все еще боятся меня, — тихо сказал старик.

Отец Майкл разглядывал его, думая о своем прошлом. Ему не была дарована благодать легкой веры. Десять лет назад, несмотря на францисканские обеты, у него случился кризис веры, который чуть не погубил его. Он замыслил убийство. Но с помощью Божьей милости, терпения коллег-священников и неустанной молитвы он прошел через все это, вновь пылко поверив, что Бог существует и что он справедлив и милостив. Лайл Редмонд не знал этого, но у них было много общего.

В результате он пришел к тому, чтобы вновь посвятить себя делу святого Франциска Ассизского, для которого не было ничего важнее спасения душ. В конце концов, Иисус позволил убить себя на кресте ради любви ко всем душам — как добрым, так и злым. И теперь отец Майкл отыскивал самых худших и самых упорствующих грешников. С добротой Руфи и терпеливой решительностью Иова он работал, чтобы спасти их и к тому же успокоить свое сомнение в том, что он достоин такого жизненно важного дела. Лайл Редмонд был мерзким грешником, одним из наихудших из тех, с кем приходилось встречаться священнику. Вот почему он стал терпеливо посещать Лайла.

Улыбаясь, он подался вперед:

— Очень рад слышать ваш правдивый рассказ. Но мне кажется, что вы сейчас не без причины заговорили об этом.

— Вы правы. — Во взгляде Лайла мелькнула настороженность. — Давайте поговорим об аде.

Лайл был старомодным католиком, отец Майкл был старомодным священником. По этой причине Лайл решил говорить с ним прямо, чего он за собой не мог припомнить с детства.

— Я помню катехизис. Я помню, что «жизнь сладка, а смерть горька». Поэтому напомните мне, что с нами происходит после смерти.

Все это явно неспроста.

Отец Майкл разглядывал старика, венец его белых волос, широкое лицо, кожу, похожую на папиросную бумагу. Когда они впервые вышли из приюта на улицу, тело старика, казалось, утопает в тяжелом пальто и пледе, но сейчас в нем чувствовался некий намек на силу. Его обнаженные руки лежали на пледе, разминаясь, словно после пробуждения от долгого сна. Когда-то широкие плечи, казалось, вновь обретали свои очертания, а тело как будто пульсировало от новой энергии.

Это озадачивало монаха, но он не хотел упускать свой шанс.

— Почему смерть так ужасна? Да потому что душа должна оставить тело. Церковь учит, что тело и душа были сотворены друг для друга, что они накрепко связаны между собой, и всякая попытка разделить их представляется абсурдной, невозможной. И потом, тело знает, что, как только душа уйдет, оно рассыплется в прах. А душа, если она не была достаточно смелой, чтобы искать Божьей благодати и использовать те средства собственного спасения, которые предлагает Он... эта душа отправится в ад.

Старик жадно слушал. Самое лучшее в католической церкви — это то, что она дает точные ответы. Черное и белое. Никакой новомодной болтовни о душах, побывавших там и вернувшихся.

— Что происходит с душой, которая отправляется в ад? На что это похоже?

— В Евангелии от Матфея, глава двадцать пять, стих сорок один. Иисус говорит нечестивым людям: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его». — Отец Майкл доверительно понизил голос. Он любил борьбу за спасение, потому что у него была чистая цель и его ожидала вечная награда. — В своих «Откровениях» святая Бригитта[20] говорит: «Жар адского огня столь велик, что, если бы весь мир был объят пламенем, жар от такого пожара был бы ничто по сравнению с ним». И потом в Евангелии от Марка, девять, стих сорок три, Иисус говорит: «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый».

Старик кивнул. Он наклонился, закрыл лицо ладонями, как будто в сосредоточенности.

— "Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь".

— Исайя, тридцать восемь, стих первый, — пробормотал монах. — Смирение — это единственный способ обрести покой, сын мой. Вы страдаете, потому что ваша душа подвергается опасности провести вечность в аду.

Старик поднял голову:

— Скажите мне, что я должен сделать, чтобы попасть в рай?

— Вы действительно хотите попасть в рай?

— Просто я не хочу попасть в ад, — искренне признался старик. — Он меня пугает до чертиков, — он поднял глаза. — И там не будет ни Мэри, ни Маргерит.

Монах подавил улыбку.

— Полагаю, что сам Господь воспринял бы это как шаг в правильном направлении. Но я не знаю, хватит ли вам смелости сделать то, что Он требует для обретения вечности блаженства и света с ангелами.

Старик, казалось, сидел еще более выпрямившись, и вновь у монаха появилось впечатление, что он сильнее, чем хочет казаться перед людьми.

— Я сражался с тиранами Уолл-стрит, — проворчал Лайл, — с этими мелкотравчатыми императорами из Белого дома, с глупейшими из нью-йоркских бюрократов, и побеждал. Если я решу сделать что-то, вы, черт подери, можете быть вполне уверены, что я сделаю это.

— Вам нужно прекратить чертыхаться.

— Я попытаюсь. Что еще? — подмигнул старик.

— Покайтесь в ваших грехах. Искренне исповедайтесь. Ведите себя лучше. Уладьте все, что можно, из прошлого. И живите в такой чистоте, чтобы при смерти в любой момент вы могли бы предстать перед вашим Создателем с чистым духом. Вы должны хотеть избавиться от всех грехов.

Старик сглотнул.

— Вы чертовски много просите. — Он понял, что опять чертыхнулся. — Извините.

Отец Майкл выпрямился, сидя на валуне:

— Это ваше решение. Вы хотите услышать о рае?

— Я еще думаю об аде.

Старик устремил невидящий взгляд куда-то сквозь по-зимнему пустынный приютский парк. Странно, в этот холодный день кости не ныли как обычно. Он оглянулся вокруг и никого не увидел. Одна мысль стала овладевать его разумом.

— Помогите мне.

Он попытался встать.

Пораженный священник схватил его за руку и поддержал.

— Я снова стал хорошо ходить на прошлой неделе, до того, как они начали накачивать меня этими чертовыми... извините... лекарствами. Давайте посмотрим, как у меня теперь получится.

Он попробовал сделать шаг. Слабость одолевала его, но он упорно продолжал. После нескольких шагов он смог двигаться вперед уже самостоятельно.

— Пойдемте, отец Майкл. Давайте погуляем.

В сопровождении монаха Лайл пошел по ровной дорожке над прудом. Его шаги становились все увереннее.

— Я понимаю: исповедь, покаяние и избавление от пороков. Но где гарантия, что я все-таки не попаду в ад?

— Все не так просто, это же не торговая сделка, — улыбнулся монах. — Всемогущий не занимается бизнесом и не дает гарантий. Никто из нас... даже папа римский... не может быть уверен в том, что достаточно раскаялся для получения прощения. Но Бог щедр и милосерден. Он испытает ваше сердце любовью. Обратитесь к Нему в молитве.

— Но я не помню, как это делается, — признался старик.

На мгновение им овладели приятные воспоминания о тех временах, когда он был известен как великий Лайл Редмонд, Мидас недвижимости. Разве великий Лайл Редмонд склонял голову и бормотал заученные обращения к Богу, которого нельзя увидеть и в которого он не верил более чем полвека?

— Во-первых, вам нужно устранить в разуме два препятствия для молитвы — грех и тревогу, — сказал отец Майкл. — Затем вы должны не жалеть времени. Будьте терпеливы. Это диалог, но он должен быть и молитвой о свершении Божьих замыслов. Если они вам понравятся, вы возрадуетесь. Если нет, то обретете утешение.

Лайл взглянул на монаха. Что-то послышалось в его тоне.

— У вас были свои сомнения, так ведь?

Широкое лицо монаха погрустнело.

— Да. То было черное для меня время. Я страдал. В сердце моем поселилась ненависть, и я потерял Бога. Он никуда не девался, но я думал, что не смогу его найти. И действительно многие из нас вынуждены блуждать по пустыне, пока не найдут свои пути.

Он улыбнулся при виде белки, которая бежала по лужайке к дальней сосне. Ее рыжая шерстка уже стала густой в преддверии зимы. Мех блестел и переливался, как шелк, в тусклом солнечном свете.

— Мы все творения Божьи, Его слава и торжество Его благости, и при этой мысли меня охватывает огромная радость.

Раз уж сыновья сорвали его первый план побега, Лайл мучительно изыскивал иной способ. Теперь, как никогда раньше, важнее всего стало то, что Маргерит погибла. И тут еще Крейтон. Он мог стать следующим президентом. Лайл не собирался допустить это.

Будущее уходило из-под контроля. Ему пора было обратиться к своим обязанностям. Кроме того, языки пламени адского огня сверкали слишком близко.

Думая на ходу, он продолжал разглядывать монаха. Может быть, в нем были ответы на многие вопросы. В его хитром мозгу начал обретать свою форму некий план.

Отец Майкл запахнул свое коричневое одеяние. Его седые брови нахмурились.

— У вас есть что-то еще, о чем вы хотели сказать мне, сын мой? Может быть, вы уже готовы к исповеди?

И тогда Лайл Редмонд решился:

— Пока нет, отец Майкл. Но скоро. Сначала нам нужно будет сделать кое-что другое. Нам с вами. Я знаю, вы хотите помочь спасти мою душу, поэтому я могу вам довериться, — его бледное, морщинистое лицо стало суровым. — Я собираюсь бежать из этой чертовой тюрьмы. И вы мне поможете.

12

11.05. СУББОТА

ОЙСТЕР-БЭЙ, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК

У опушки леса, не видимый из особняка и других зданий в Арбор-Нолле, стоял обшитый красным деревом небольшой дом, который Лайл Редмонд построил для себя в качестве символа своей семьи. Прежде чем сюда переехали жена и дети, Лайл распорядился построить простой деревянный дом. В последующие годы он использовал это однокомнатное убежище не только для работы и размышлений, но и как постоянное напоминание семье и всему миру о гордом прошлом бедного мальчика, скромно начинавшего свою жизнь в Хеллз-Китчен[21]. И именно на ступенях этого дома Крейтон объявил о вступлении в президентскую гонку.

Идя к убежищу. Крейтон рассеянно смотрел вокруг. Подавали голос зимние птицы, а в отдалении приглушенно рокотал пенящийся залив. Но его вниманием владели отнюдь не тучи, собирающиеся на небе. В течение двух дней шторм трепал северное побережье Лонг-Айленда, и после него соленый воздух стал морозным и встревоженным, а море неспокойным. Но в это субботнее утро холодное голубое небо было ясным и солнечным.

Это было хорошо. Ему еще предстояло провести пресс-конференцию, и он хотел, чтобы она состоялась за главными воротами поместья, где его уже подстерегало большинство корреспондентов. Дождь мог загнать мероприятие под крышу, и репортеры получили бы возможность долго терзать Джулию, а этого нельзя допустить. Он шел быстро, поглощенный мыслями о своем деле. Время настойчиво подгоняло его. Всего три дня до выборов.

Крейтон кивнул агенту секретной службы, который на мгновение вышел из леса. С винтовкой наперевес, этот человек осмотрелся и вновь растворился среди деревьев. Подойдя к убежищу, Крейтон ощутил прилив гордости. Обойдя забор из кованого железа, который защищал этот рай от случайного проникновения детей, он запер ворота и поспешно вошел в домик.

В семье ходило много рассказов об этом изящном строении. В юности он слышал, как один из деловых знакомых отца сравнивал его с главарем разбойников, который, попав под иго богатства и обязанностей, создал пасторальное убежище, чтобы восстанавливать силы после жестоких вылазок в мир. Вероятно, тот человек был прав, потому что дом был личным убежищем Лайл а, куда он приходил, чтобы принять трудные решения, чтобы в покое почитать отчеты компании и посидеть в одиночестве на закате, попивая бренди, куря лучшие кубинские сигары и вслушиваясь в безмятежные звуки природы.

Президенты от Эйзенхауэра до Клинтона посещали Арбор-Нолл, и каждый из них приглашался в убежище на краю леса, чтобы выпить и поговорить без помех. Лайл всегда фотографировался вместе с ними на ступенях, иногда вместе с сыновьями и внуками. Случалось, что эти фотографии появлялись в газетах, журналах или на телевидении.

Ходили слухи, что здесь он иногда встречался с женщинами. Крейтон никогда не видел явных доказательств, но помнил, что персонал шушукался о том, как старик приезжал сюда в безупречном костюме с галстуком и несколько часов спустя уезжал в помятой одежде и с губной помадой на воротнике. Но в убежище не было кровати, а узкий диван вряд ли можно было приспособить для романтических отношений. И никто не видел, чтобы чужая женщина выходила на территорию имения.

Когда Крейтон вошел. Винс был уже здесь. Сын дожидался его в любимом кресле Лайла — мягкая кожа цвета сливочного крема, потемневшая до коричневого за те годы, что поддерживала тяжелое тело старика. Винс читал журнал «Форбс» и курил «Кэмеллайт 100». Им нужно было обсудить множество насущных дел.

Увидев отца. Винс сразу же отложил журнал:

— И что ты на самом деле думаешь о смерти Маргерит?

Крейтон закрыл дверь. На его ястребином лице появилось выражение меланхолии.

— Прискорбная ситуация, но, боюсь, это было необходимо. Она видела нашу женщину. И ты знаешь Маргарет. Она бы все перевернула, всех собак спустила, пока не нашла бы ее. — Он упал в кожаное кресло рядом с сыном. — Маргерит не знала пощады. Ее смерть мне меньше всего нравится. С другой стороны, представь, какой ущерб она смогла бы нанести, если бы прочитала содержимое пакета. Все деньги тут же ушли бы к отцу, а он их промотал бы. В том числе и твое наследство.

Винс скрестил ноги, и его летние брюки из бежевого хлопчатобумажного твида сложились модными складками. Он затянулся сигаретой. Нечто в нем радовалось этому убийству. В семье раньше не случалось ничего похожего, и ему было очень любопытно наблюдать.

— Ты прав. Я думал так же. Но когда мне позвонили сегодня утром, я был потрясен до глубины души...

— Извини, что не мог тебе позвонить. Твоя мать хотела сама сообщить тебе и другим детям. Я не мог делать исключения.

Он перешел к сути дела:

— Где пакет отца? Ты уверен, что Килайн не прочитал его? Это могло бы погубить нас.

Когда Крейтон сказал своему брату Дэвиду о наглом поступке старика, пославшего пакеты, Дэвид пришел в ярость: «Я говорил тебе, что нужно было убить эту старую сволочь. Мне совершенно наплевать, что он наш отец. Надо кончать с этим, Крейтон. Он опасен для нас. На приют для престарелых мало надежды». Но Крейтон повторил ему то, что сказал, когда они объявили Лайла невменяемым: «Если ты хочешь убить его, флаг в руки. Но тогда будешь платить налог на наследство за всех нас». Дэвид слишком любил деньги, чтобы пойти на это, так что Крейтон просто распорядился усилить охрану в приюте, а Джона Рейли и его персонал предупредили, что, если старый Лайл вновь выйдет из-под контроля, они будут уволены, а то и похуже.

Винс вытащил пакет в оберточной бумаге, который взял у Сэма Килайна, и протянул его отцу:

— Все под контролем. Килайн слишком дорожит своей работой, чтобы причинить нам серьезный вред.

— Ты уверен? Разве он не был когда-то одним из лучших агентов Компании?

— Это было давным-давно. Все кончилось, когда его подружку убили в восточном Берлине. С тех пор он похоронил себя в аналитической работе. Он боится сильно рисковать. Не стоит беспокоиться. — Винс сделал паузу. — Майя Стерн везет тебе тот пакет, который пришел к Маргерит?

— Да. Тебе надо будет договориться с ней о доставке пакета сюда во второй половине дня.

Крейтон ослабил узел галстука и расстегнул воротник. С сыном он освобождался от публичной маски. Его взгляд стал ровным и жестким.

— А как насчет новости, которую ты подбросил в лондонскую «Санди таймс»?

— Она должна появиться завтра утром.

Винс источал удовлетворенность. Он любил, когда хорошо смазанные колесики бюрократии обеспечивают исполнение задуманного в срок, ему доставлял радость хорошо реализованный план.

— Их репортер проверял источники за границей и здесь, случилась утечка. Как я понимаю. «Вашингтон пост» и «Лос-Анджелес таймс» сейчас как раз этим и занимаются, то есть американские репортеры, возможно, тоже учуяли запах. Разницы в часовых поясах вполне будет достаточно, чтобы наши газеты могли поместить новость в утренних изданиях. Америка будет полностью готова к той бомбе, которую Стаффилд взорвет утром.

Главный суперинтендант Скотланд-Ярда Стаффилд невольно оказывался стержнем, на котором держался их план завоевания президентской должности.

Крейтон усмехнулся:

— Завтра вся грязь этой кампании вылезет наружу.

— Твои телефоны раскалятся от звонков, и твои люди приведут тебя к победе. Ты их отлично подготовил. Они будут деликатными и не станут отчаянно трепать имя Дуга Пауэрса. Тебе нужно выглядеть великодушным. По-президентски. И когда международный коп калибра Стаффилда подтвердит открывшуюся информацию о Пауэрсе, ты выиграешь с огромным преимуществом.

Крейтон выглянул на улицу через окна, обращенные на запад. Он вдыхал аромат деревянных панелей. Сколько он себя помнил, ему страстно хотелось сделать это изящное строение своим, потому что отец так сильно дорожил им. В нем еще чувствовалось присутствие Лайла. Он занимал площадь около ста квадратных метров, а стены возвышались почти на шесть метров. Здание было величественно, как и старик с его честолюбивыми замыслами. Неудивительно, что оно стало символом семьи.

Крейтон оставил все без изменений — слишком большое кресло цвета сливочного крема, диван ему в пару. Простой письменный стол с ящичком для сигар, инкрустированным слоновой костью. Деревянный буфет с цветными стеклами. Полдюжины кожаных капитанских кресел — он сидел в том, которое было ближе всего к Винсу. Он мог бы настоять, чтобы его сын пересел с почетного места главы семейства, но Крейтон гордился тем, что он велико душнее отца. Кресло было всего лишь символом. Ибо только власть имела значение. Это напомнило ему о предстоящем прибытии еще одного источника возможной проблемы — Джулии.

— Мы должны оставить Джулию здесь, — сказал он сыну. — Однажды к ней уже вернулось зрение. Мы не можем допустить, чтобы это повторилось еще раз. Может быть, она ничего и не сделает с нашей женщиной, но только дурак может так рисковать.

— Ты думаешь, она сможет снова прозреть?

— Так мне сказал доктор Дюпюи. Я звонил ему в Париж. Он сказал, что это наверняка может случаться вновь и вновь, пока зрение не вернется к ней окончательно. С другой стороны, один приступ в Лондоне мог быть просто помрачением ума. Но мы не можем уповать на случайность.

Винс кивнул. Он затушил сигарету в пепельнице на столе. Он был главным доверенным лицом и советником отца. Они понимали друг друга и доверяли друг другу. Когда отец станет президентом, Винс будет назначен директором главной разведки, ДГИ, и станет одним из самых молодых в этой должности. У него есть все необходимые дипломы и нужный опыт, и он пройдет собеседование без сучка и задоринки.

В должности ДГИ у него будет более свободный доступ в Овальный кабинет, чем у Билла Кейси при Рональде Рейгане. Вместе с отцом они от имени Соединенных Штатов будут реагировать на все зарубежные выборы, технологические скачки, жестокие столкновения, убийства и войны. Они будут контролировать действия иностранных правительств, манипулировать целями всех мировых лидеров. И они смогут быстро действовать в интересах страны.

— От Джулии не должно быть никаких неприятностей. Ей нужно помочь остаться здесь.

Винс колебался. Все утро он думал о помощи, которую оказывал отцу. Прочитав содержимое пакета, который его дед послал Сэму Килайну, он едва сдержал злобу. Но резкие черты его красивого лица оставались невозмутимыми, а голос был совершенно спокоен, когда он сказал:

— Я и не знал, что у нас была Янтарная комната. Где же она теперь?

Крейтон разглядывал сына, сидевшего на троне своего деда. Винс мог одурачить кого угодно, даже свою мать, но не Крейтона. Они слишком похожи. Он чувствовал злобу и разочарование, которые Винс пытался скрыть.

— Так ты читал письмо отца? — сказал он мягко.

Винс взорвался:

— Конечно, читал! Как еще я мог узнать о Янтарной комнате? Ты мне ни слова о ней не говорил!

Крейтон подался вперед, его лицо было серьезным. Он мысленно контролировал все свои движения, следя за тем, чтобы жесты и мимика лица не выражали ничего, кроме доверия и спокойствия, источником которых была абсолютная искренность.

Он сказал:

— Сынок, до меня тоже доходили слухи о ней, когда я был в твоем возрасте. Я не знаю, что ты прочитал, но могу сказать, что если Янтарная комната еще существует, то у меня ее нет. Я не могу представить, что отец мог скрывать от меня ее местонахождение. Много лет назад я подслушал разговор между ним и Дэном Острианом. Отец никогда не проговорился бы — ты знаешь, какой он молчун, черт его дери, — но, судя по тому, что он сказал, она могла быть у Дэна Остриана. Вот и все. Больше я не слышал ни слова.

— Тогда почему старик написал, что она у него?

— Чтобы привлечь внимание. Он не хочет оставаться в приюте для престарелых. Мы оба это знаем. Он хочет, чтобы кто-нибудь «спас» его, и будет говорить все что угодно, и делать все что угодно, чтобы только выбраться оттуда. И тогда он попытается вернуть себе право распоряжаться своими деньгами.

Винс кивнул:

— Отдаст их первому страдальцу, который появится на горизонте. Он всякое может выдумать, чтобы выйти из приюта.

Крейтон улыбнулся. Винс был хорошим сыном, и он доверял ему почти во всем.

— Что-нибудь еще на повестке дня?

— Пока нет. Все время держи меня в курсе, где бы ты ни находился. Я буду делать то же самое. Вечером ты летишь в Калифорнию?

— Да. Завтра опять предвыборные речи. — Он посмотрел на свой «Ролекс». — Пойдем. Джулия должна уже быть здесь. Буду рад держать ее под нашим контролем.

13

Лицо Джулии было напряженно-строгим, когда роскошный лимузин прибыл в Арбор-Нолл. Губы были запекшимися, а глаза горели от яростного желания вновь обрести зрение. Она опустила веки и прижалась лбом к холодному стеклу. Длинные волосы упали вперед, и она заправила их за уши. Она готовила себя к встрече с Редмондами.

С момента пробуждения в Лондоне «Реквием» Моцарта звучал внутри нее, наполняя торжественной печалью каждую клеточку ее тела и болезненно напоминая о потере матери. В Джульярде она узнала, что «Реквием» играли в 1849 году на похоронах Шопена в Париже. Он скончался совсем молодым. Ее мать тоже погибла молодой.

Страстная музыка подняла ее дух, когда она выходила из лимузина в Арбор-Нолле. Здесь она надеялась найти то, что нанесло ей травму в вечер дебюта, выяснить причину своей слепоты, обрести зрение и привести убийцу матери к правосудию. Она подавляла постоянно появлявшееся желание самой убить эту женщину.

Столпившиеся вокруг члены семьи выражали сочувствие. В ее представлении все они — дяди, жены, дальние родственники — были красивым кланом. Сообщество энергичных и сильных людей с общим генетическим кодом и ощущением права на свое место в мире. Каждый из них был умным и вызывал интерес.

В то же время они могли быть эгоистичными и целеустремленными до жестокости. Но сейчас был момент, когда проявились их самые лучшие черты — осознание общей цели и истории, уверенность в том, что удар по одному является ударом по всем.

Все Редмонды собрались вместе ради нее, Джулии. Она была тронута.

— Я скорблю, — сказала одна из кузин. — Какая страшная потеря.

— Это ужасно, Джулия, — сказала другая кузина.

Один за другим они выражали свои соболезнования, пока ее вели в особняк с запахом холодного мрамора, старого дерева и ароматом печенья, доносившимся с кухни. И цветы. Она повсюду улавливала запах траурных букетов.

Джулия поблагодарила их и сказала в ответ, что тоже скорбит. Им хотелось знать подробности. Вспоминая историю убийства, она чувствовала, как злость, которую она с трудом сдерживала, вспыхивает вновь. Они также возмущались, их понимание на мгновение успокоило ее.

Подошел и представился священник. Хотя Джулия не была католичкой, ее мать принадлежала этой церкви. Комок подступил к горлу Джулии, когда он рассказывал ей о том, какой замечательной женщиной была Маргерит. Он пригласил в любое время заходить в церковь.

Жена Крейтона предложила ей поздний завтрак.

— Нет, не надо, — сказала Джулия. Она не могла есть. — Спасибо.

Она решила перейти сразу к делу.

— Вы помните вечер моего дебюта, Алексис?

— Я никогда не забуду его, дорогая, — мягко сказала Алексис и взяла Джулию за руку. — А почему ты спрашиваешь?

— Произошло ли тогда что-то необычное? Что-то, что могло бы вывести меня из равновесия?

Алексис Редмонд до сих пор говорила с легким южным акцентом, выдававшим ее происхождение из аристократических кругов Джорджии.

— Дорогая, это был великолепный вечер. Ты перед этим немножко волновалась, и потом зрители были слишком возбуждены, что было им на пользу... или тебе. Вот все, что я помню. Конечно, потом, когда мы все спали, погиб твой отец. Вплоть до этого момента вечер был очень успешным. — Она помолчала. — Думаешь, ты не выдержала, нервничая из-за зрителей? Конечно, ты дорого заплатила своей слепотой...

Разочарованная Джулия поблагодарила Алексис и направилась к своим двоюродным родственникам. Почему многие люди думают, что отсутствие физических травм должно было привести ее к смирению с недугом? Она продолжала спрашивать кузенов и кузин о вечере своего дебюта. Они вспоминали музыку и прием в Арбор-Нолле, но не могли добавить ничего нового. Некоторых этот вопрос смущал, вероятно, из-за того, что все происходило накануне смерти ее отца.

— Если я что-нибудь могу сделать, Джулия, прошу тебя, звони мне.

Это был ее кузен Мэтт. Она узнала его голос и вспомнила живого молодого человека аристократичной внешности, с ранней сединой на висках. Он был сыном Дэвида, юристом с Уолл-стрит и баллотировался в сенат США от Нью-Йорка. Мэтт пожал ей руку.

Она пробормотала слова благодарности.

Голос дяди Дэвида возник сбоку:

— Похоже, что место от Нью-Йорка уже у Мэтта в кармане, Джулия. У нас будет президент Крейтон и сенатор Мэтт. Неплохо для семьи, которая только что подалась в политику.

Он гордо захохотал. Конечно, эта семья уже давно оказывала влияние на политику штата и страны, но до сих пор делала это неофициально.

— Думаю, вас беспокоит нынешний сенатор, с которым Мэтту предстоит бороться. Он очень популярен... — сказала Джулия.

— И прекрасно сходит с дистанции, — засмеялся Дэвид. — Похоже, ему сделали предложение стать главным исполнительным директором большой фармацевтической компании в Сан-Диего. У него будет много-много привилегированных акций и контракт с огромным возмещением в случае отставки. Конечно, если он выиграет повторные выборы, такая сделка не состоится. Пытаясь решить эту дилемму, он так растерялся, что не смог провести убедительную выборную кампанию. Так что Мэтт выиграет без труда.

— Спасибо, папа. — Голос Мэтта завибрировал от удовольствия.

— Это все вы сделали. Дэвид? — спросила Джулия, хотя и знала ответ.

Семья всегда получала желаемое. Деньги — это еще не власть. Важным было то, чего они помогали добиться.

— Это все ваши связи?

Она услышала довольный ответ Дэвида:

— Недавно мы взяли на себя долг фармацевтической компании по очень выгодной для них процентной ставке. Администрация была рада выслушать мое предложение о новом исполнительном директоре, особенно с учетом компетентности сенатора.

Но Джулия знала — у Дэвида была еще масса вариантов, для того чтобы выманить сенатора подачкой, на случай если бы тот оказался «не компетентен» для фармацевтической должности. Ее всегда ошеломляло циничное использование Редмондами своей власти, но для семьи это было обычное дело.

К ним присоединился дядя Крейтон. В его голосе звучала доброта и забота.

— Ты, должно быть, устала, Джулия. Пошли в рабочий кабинет, там тихо. Нам нужно поговорить о будущем. Дэвид, хочешь с нами? Брайс уже ждет.

Он взял ее под руку и повел к дому.

В дверях Джулия остановилась. Она смогла ощутить знакомый прямоугольник света справа от себя, который подсказал ей, где она находится. Импульсивно она выпустила руку Крейтона:

— Я сама.

Подобно тому, как сталь притягивает магнит, ее влек большой «Стейнвей». Может быть, произойдет чудо...

Но нет. Мрак не рассеялся, а его покров стал болезненным. На мгновение она испугалась, что это навсегда. Подавив разочарование, она сосредоточилась на рояле. В семье больше никто не играл, но управляющий следил за тем, чтобы его регулярно настраивали.

Колено коснулось стула. Она села.

— Джулия, — спросил Крейтон. — Ты уверена, что можешь играть?

— Я ценю вашу заботу. Вы очень добры.

Она смогла уловить, как ее дяди в нерешительности уступили ее желанию. И тогда она поняла, что нужно играть. Прекрасный фрагмент. Он без слов расскажет им все о матери.

Пальцы вспорхнули над клавишами, и живое начало шопеновского ноктюрна си бемоль минор хлынуло в комнату. Тихая сила и мягкость засверкали в музыке. Вскоре она перешла к средней части с ее красочными хроматическими нотами, великолепным языком, выражающим жизнелюбие и обаятельность Маргерит. Она ясно увидела мать, ее высоко поднятый подбородок, искрящиеся глаза и естественность, с которой та создавала вокруг себя атмосферу непринужденности.

Играя, Джулия могла слышать, как люди, тихо переговариваясь, собирались в кабинете. В финале она увидела смерть. Смерть матери. Ноты взмывали ввысь от страсти, скорби, любви и неукротимости человеческого духа. Ноктюрн превращал трагедию одновременно в смерть и рождение, в инь и ян, в полноту человеческого опыта. В жизнь.

Как только руки вновь застыли на коленях, она ощутила снизошедший на нее покой.

В кабинете стояла тишина. И вновь она почувствовала тепло солнца.

— Это было прекрасно, Джулия, — сказал Крейтон. — Очень красиво.

— Да, великолепно, — добавил Брайс.

Она повернула голову и сразу поняла, что комната полна людьми. Потрясенная, она на мгновение закрыла глаза. Как? Потом она поняла, что все эти люди собрались, пока она играла.

Мысль, что она начала терять остроту восприятия и не слышала, как люди входили в комнату, испугала ее. Она больше не могла позволить себе роскоши полностью уходить в музыку. Ей нужно найти убийцу матери, а это означало, что придется использовать любое свое умение. Всегда и всюду.

Она изобразила на лице улыбку, когда семья поздравляла ее, благодарила за выступление экспромтом в этот особенный момент, когда все они собрались для скорби.

— Прекрасно. Джулия, — сказал ей Дэвид. — Но теперь возьми меня за руку. Давай сядем здесь. У нас есть что обсудить.

Когда они сели, Брайс закрыл дверь. Они спрашивали о последних днях Маргерит, о турне, о Лондоне. Она отвечала со спокойствием, которое удивляло ее саму. Даже Брайс, похоже, не понял, что ноктюрн был данью памяти Маргерит. Музыкальный язык Джулии их совершенно не тронул. С таким же успехом он мог быть греческим, сербским или марсианским.

Огорченная, она спросила их:

— Расскажите, что случилось в день моего дебюта.

— Что? — Она услышала удивление в голосе Крейтона.

— Я не уверен, что понял, — сказал Дэвид.

— Вы ведь все были здесь, не так ли? — настаивала она. — Я вышла на сцену в восемь часов. Программа закончилась в десять. Что случилось потом?

Крейтон прочистил горло. Своим судейским голосом он осторожно сказал:

— Конечно, дорогая. Ну, там были все эти люди, которые пришли за кулисы. Когда ты поприветствовала их, мы пошли к лимузинам, помнишь? Затем приехали сюда. Праздновали. Поздно поужинали. Шампанское. Никто не думал, что ты так талантлива...

— Только потому, что она никогда раньше не давала настоящего концерта, — поправил его Дэвид.

«Только потому, что никто из вас не удосужился раньше сходить на мои концерты», — подумала Джулия. Редмонды любили тех, кто побеждает по-крупному. Теперь они «любили» ее, хотя и не понимали того, что она делает, а поскольку они не видели пользы в музыке, им совсем не интересно было узнать ее ближе.

Крейтон добавил:

— Кажется, Дэниэл Остриан сделал тебе подарок. Он обычно делал подарки по таким поводам. Кольцо. Одно из колец его жены...

— С александритом, — согласился Дэвид. — Сейчас оно, наверно, стоит сто тысяч.

Крейтон продолжил:

— ...так что мы задержались. Конечно, утром мы узнали о двойной трагедии — твоей слепоте и гибели Джонатана в аварии.

Джулия кивнула. В горле першило от близких слез.

— Была ли в ту ночь ссора?

— Ссора? — Крейтон удивился, на мгновение задумался и заговорил медленно и осторожно: — Никакой ссоры не было. Все прекрасно провели время, насколько я помню. Оживленные разговоры. Как всегда, хорошая еда и выпивка.

Она почувствовала в своем старшем дяде что-то странное. Джулия давно научилась различать нюансы тональности речи говорящих, слышать паузу и тишину, обращать внимание на подбор слов. Иногда слова несли простые истины, иногда за их простотой пряталась неумышленная ложь. Сейчас ей особенно не хватало зрения, она могла бы увидеть на лице дяди что-то, что проявило бы истинный смысл его слов. Она вспомнила бабника-итальянца, чья двуличность могла бы ее обмануть, но тогда глаза помогли ей во всем разобраться.

Она услышала, как Дэвид барабанит пальцами по столу.

— Может быть, ты думаешь о смерти отца, Джулия. Помнишь, он отвез Дэниэла в Саутгемптон и один возвращался в Арбор-Нолл около четырех... или пяти часов утра, когда все это произошло. Ужас.

Дэниэл Остриан был отцом Джонатана Остриана и дедом Джулии.

Брайс быстро подтвердил:

— Да, так оно и было. Не зацикливайся на этом. У тебя и так было достаточно горя. Отбрось эти мысли.

— И тебе пока совершенно не нужно возвращаться в город, — продолжал Крейтон рассудительным тоном. — Я распорядился доставить твой «Стейнвей» сюда, чтобы ты могла заниматься на нем. Большой коттедж заняла секретная служба. Ты можешь поселиться в маленьком. Там мы и поставим тебе рояль. Или расположись в нескольких комнатах здесь, в большом доме. Можешь поселиться, где хочешь, — добавил он великодушно. — Отказов мы не принимаем.

По голосу она поняла, что он улыбается своей обаятельной улыбкой.

— Тебе ведь нужна забота. Не так ли Дэвид?

— Совершенно согласен, — подтвердил Дэвид.

— Тебе тут будет спокойно, Джулия. У тебя будет компания. И рядом люди, которые помогут тебе освоиться, — добавил Брайс.

Но никто не помог ей вспомнить, что же произошло в вечер ее дебюта, что могло вызвать ее слепоту и что могло бы восстановить ей зрение каким-то иным способом, если он существовал. Перед внутренним взором стояло лицо матери и ее искрящаяся радость. Потом она видела женщину с пистолетом, выстрел. Удар пули швырнул мать на сиденье. Жуткие фонтаны крови. Разрывающие сердце звуки удушья, когда она пыталась вдохнуть воздух, но вместо этого захлебывалась собственной кровью.

Ее мать умерла мучительной смертью, зная, что надежды нет. А Джулия не могла ей помочь, потому что ослепла. Теперь ей нужно было вернуть зрение, чтобы найти убийцу.

Она подумала о большой квартире на Парк-авеню и представила себе, как пустота будет эхом отзываться в ее комнатах. Сначала отец, потом мать. Оба погибли. Ни братьев, ни сестер, ни мужа, ни детей — она была совершенно одна, если не считать Редмондов. И Ориона Граполиса. Орион был психологом и жил в том же доме, что и она. Когда бы она или мать ни оказывались в городе, Граполис с женой заходили, чтобы выпить и неспешно побеседовать. Он ей очень нравился. Свой терапевтический метод он называл естественным гипнозом. Она решила проконсультироваться с ним по поводу конверсивного нарушения. Вначале у нее был хороший психиатр, а потом она потеряла веру во всяких докторов. Но теперь?..

Может быть, ей все же следует теперь с ним поговорить. Чем больше она думала об этом, тем привлекательнее казалась эта мысль. Орион всегда намекал, что мог бы помочь ей. Это было серьезной причиной для возвращения в квартиру.

Она в любом случае не собиралась оставаться в Арбор-Нолле. С тех пор как умер отец и пришла слепота, она никогда не чувствовала себя здесь в своей тарелке. Она и не хотела, и не могла сказать дядьям, что видела убийцу матери и что теперь главной ее целью будет восстановление зрения и справедливости.

Вместо этого она вежливо объясняла:

— Мне нужно побывать в квартире. Мне нужно научиться заботиться о себе самой. Кроме того, я изменила ваше распоряжение, Крейтон. «Стейнвей» доставят к нам... ко мне.

У богатства есть свои преимущества. Для исполнения желаний достаточно распорядиться. На секунду она ощутила глубокое удовлетворение.

Комната как бы откликнулась удивленной тишиной.

— Ты отменила мое распоряжение? — спокойно спросил Крейтон, но он с трудом сдерживал удивление и злость. — Как интересно. Это неблагоразумно, Джулия. Ты действительно должна позволить нам решать. Я уже связался с юристом по имущественным делам и попросил его поднять завещание. Он передаст его в суд по наследственным делам, так что ты сможешь получить все свое наследство. Ты могла этого не знать, но ты должна получить все. Все деньги Острианов. Каждый цент. Плюс долю Маргерит, конечно...

— И это будет немалая сумма, хотя она была бы намного большей, если бы Дэн не ушел так рано, — перебил Дэвид, едва сдерживая досаду по поводу финансовой безответственности Дэниэла Остриана. — Более пятисот миллионов долларов, если я правильно помню. И это, конечно, после того, как налоговая служба отрежет свой кусок...

Джулия ответила:

— Спасибо. Я признательна за все, что вы хотите сделать для меня. Но я беру жизнь в свои руки. Я пробуду здесь еще несколько часов. Но сегодня же уеду. Конечно же, я вернусь, чтобы принять участие в поминках и похоронах. Я просила Скотланд-Ярд позвонить мне, а не вам, когда они передадут маму службе доставки. — Она сделала паузу. — Я смогу разобраться с улицами вокруг дома, а в сложных случаях буду брать такси. Есть всякие способы. Я все их изучу, и все будет в порядке. Мне понадобится менеджер. И в конце концов я вернусь к гастролям.

У нее никогда не было другого менеджера, кроме матери.

— Хорошо, Джулия, — пробормотал Брайс. Он прекрасно понимал ее потребность в работе.

Крейтон был ошеломлен неожиданным проявлением независимости.

— Конечно, плохо, что мы потеряли Маргерит. Подумай о нас.

Он придвинул свое кресло поближе, чтобы разглядеть ее. Он не обращал внимания на черты лица, тонкий нос и привлекательные губы. Он пытался уловить, что происходит у нее в голове.

— Подумай, каково нам. Мы хотим знать, что у тебя все нормально. Если ты останешься здесь, мы будем уверены, что с тобой ничего не случится. — Он смягчил тон. — Ты не должна быть эгоистичной по отношению к нам, Джулия. Теперь, когда Маргерит нет, мы должны взять все на себя.

— Советую вновь передать мне контроль над доверительным фондом Маргерит, — добавил Дэвид. — Одной головной болью для тебя будет меньше. Маргерит все равно ничего с ним не предпринимала. Конечно, я распоряжусь и твоим наследством.

— Я подумаю, — тихо сказала Джулия. Что-то сдавило ей грудь. Приступ застарелой клаустрофобии овладел ею, как будто она была какой-то нематериальной функцией в уравнении Редмонда. Она твердо намерена сама управлять своим наследством и доверительными фондами, но эту бомбу она взорвет позже.

Крейтон все еще смотрел на Джулию. До сегодняшнего дня в те считанные разы, что он обращал на нее внимание, она казалась воплощением милой, волнующей невинности. Теперь это в прошлом. Перед ним была твердая решимость. Как всегда, она сидела очень прямо. Но на лице не было обычных темных очков, и ее голубые глаза ярко сверкали. Тонкие руки на коленях были готовы сжаться в кулаки бойца. Он неожиданно понял, что она может принести столько же неприятностей, сколько принесла ее мать. Может быть, даже больше.

— Дедушка Редмонд достаточно здоров, чтобы прийти на похороны? — спросила Джулия.

— Боюсь что нет, — ответил Крейтон. — Наоборот, ему стало хуже. Он, вероятно, узнал о смерти твоей матери, и это сильно потрясло его.

Она нахмурилась:

— Мама думала, что это он мог прислать ей пакет. Но он был в ее сумке и достался убийце вместе со всем остальным.

От удивления у Крейтона перехватило дыхание. Он спокойно задал ей вопрос так, как обычно юрист спрашивает клиента:

— Похоже, ты не вполне уверена, что пакет был от деда?

— Мама думала, что это возможно. Она говорила, что он пришел из Армонка и был надписан корявым почерком. Но на нем не было обратного адреса и имени. Ее порадовало, что он достаточно хорошо себя чувствовал, чтобы писать.

Крейтон успокоился. Он уже знал, каким должен быть ответ, но все-таки спросил:

— Она так и не распечатала его?

— Нет. — Джулия прикусила губу. — У нее не было такой возможности.

А это означало, что Джулия ничего не знала. Но Крейтон продолжал пристально изучать ее. Она изменилась. Сейчас более чем когда-либо, он хотел, чтобы она осталась здесь. Он сказал почти сердечным тоном:

— Джулия, останься с нами хотя бы до похорон. Это всего лишь несколько дней. Я позвоню твоему старому психиатру. Он помогал тебе раньше и, я уверен, поможет сейчас. После того как ты встретишься с ним, мы вновь подумаем, что тебе следует делать дальше.

Но ее голос был тверд:

— Я еду домой, Крейтон.

Это был не ответ, а утверждение.

— Джулия... — начал он.

— Нет. Я ценю ваше гостеприимство, но нет. Я уезжаю во второй половине дня.

Ее лицо выражало твердость, решение было словно отлито из бетона.

Он буквально онемел от шока. Сейчас не было времени накачивать ее наркотиками и заставлять делать то, что ему нужно, как это было с отцом. Она разительно изменилась, а это означало, что ему нужно немедленно менять решение. Она видела лицо убийцы, и если когда-нибудь зрение вернется к ней...

Он был в ярости, но не показывал этого. Он шел к победе на выборах, и ему было совершенно некогда возиться с избалованной молодой женщиной, в которой упрямства было больше, чем здравого смысла. Он стал искать решение в своем энциклопедически образованном мозгу. Должен был быть какой-то способ гарантировать то, что она не выйдет из-под контроля и не вмешается в его планы. Внезапно он заметил, что Дэвид и Брайс повернулись к нему, словно почувствовали, что есть еще какая-то проблема, кроме упрямства племянницы, которая подвергнет себя опасности, если вернется домой.

Он пожал плечами и обратил взор на них. Они улыбнулись и закивали.

Что же он может сделать?

И тут пришло решение. Оно было смелым и рискованным, но, глядя на племянницу, он понимал, что не имеет выбора.

— Очень хорошо. — Его голос звучал дружелюбно и заботливо. — Если тебе так важно отправиться домой, мы поможем. Я вызову тебе шофера и лимузин, и мы дадим тебе персональную помощницу, которая сможет оставаться при тебе и выполнять твои поручения, помогать с делами и одеждой. Ты позвонишь в соответствующую службу в поселке, Брайс?

— С радостью.

Крейтон подытожил:

— Хорошо. Шофер и помощница станут твоей временной командой, Джулия. Затем, когда ты сможешь управляться сама, отправишь их обратно.

Джулия задумалась. Она вспомнила о своей одежде, которую так и не удосужилась снабдить пометками с помощью алфавита Брайля. Она помнила многие из предметов одежды по цвету, модели и стилю. Но все-таки она могла надеть несочетающиеся платье и туфли. И кухня. Там тоже ничего не помечено. Она не сможет отличить банку с фасолью от банки с супом. Ей нужен был целый штат, чтобы управляться по дому, — повар, две служанки и шофер, который по совместительству еще и слуга, но все они остались в Саутгемптоне помогать персоналу готовить загородный дом к зиме.

Она ответила:

— Спасибо, Крейтон. Я отошлю шофера с машиной обратно, как только доберусь до квартиры, но помощница была бы кстати. Я задержу ее несколько дней, а там посмотрю, как она вписывается в мои планы.

14

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Я помню, когда они убили Мааса. Его кровь казалась ненастоящей, похожей на красную краску, разбрызганную по белой стене. Его руки тряслись, когда он держал их на животе, пытаясь натянуть пальто, чтобы скрыть пулевые ранения и кровь, словно этим он мог доказать нереальность всего происходящего.

Раны в живот чрезвычайно мучительны. Он страдал. Но их это не волновало. Ими полностью владела алчность.

* * *

12.06. СУББОТА

ОЙСТЕР-БЭЙ, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК

Как истинный кандидат в президенты, Крейтон Редмонд занял свое место за высокими коваными воротами Арбор-Нолла против целой стены современного коммуникационного оборудования. На уровне его сердца высился лес микрофонов. Жужжали записывающие устройства. Затворы защелкали без передышки, пока он произносил трогательную речь о превосходных качествах своей покойной сестры Маргерит Остриан и о трагичности ее жестокой смерти. В уголках его глаз блестели слезы, а голос прерывался.

Камеры запечатлели все это. Репортеры, проявляя уважение, не кричали громко, спрашивали о похоронах, о результатах опросов и о сроках возвращения в предвыборную кампанию, поскольку до выборов оставалось всего три дня. Они хотели, чтобы Джулия тоже сказала несколько слов, но она уже предупредила Крейтона, что будет только стоять рядом с ним и больше ничего. Пока никаких интервью. Так что он отводил от нее вопросы, как это и должен делать защитник и президент.

Затем он прошел через боковые ворота и направился к особняку, который не был виден с дороги. С ним были Джулия, Дэвид, Брайс и еще десятка полтора членов семьи. За ними шли сотрудники предвыборного штаба, сгрудившись вместе и на ходу анализируя ситуацию. Он слышал, как они говорили, что он провел потрясающую работу и, должно быть, прибавил себе сторонников среди избирателей. Они возвращались к делам, обсуждая и планируя то, как извлечь максимум пользы из убийства во время своей завтрашней последней предвыборной поездки по Калифорнии.

На другой стороне склона никем не замеченный Винс благоразумно дожидался их. Одетый в повседневные широкие брюки и плотной ткани рубашку от Пендлтона, он курил сигарету «Кэмел-лайт». Крейтон отошел от общей группы, чтобы присоединиться к нему, и Винс вдавил сигарету носком ботинка в пожухлую траву. Они направились мимо главного здания на север к скалам, нависающим над заливом, где могли поговорить без опасности быть подслушанными. Два агента секретной службы пересекли их путь, совершая свой обход.

Как только агенты скрылись из поля зрения, Крейтон выругался:

— Черт подери! Ты видел, как Джулия изменилась? Это мне не нравится!

Винс кивнул.

— Я подумал, что она потеряла голову. Испугалась пресс-конференции.

— Я тоже так подумал.

Размышляя над тем, что бы это значило, Винс и Крейтон продолжали идти рядом, пока не оказались на берегу залива Остер-бэй. Огромный сине-зеленый простор шумел, пытаясь успокоиться после сильного шторма, продолжавшегося несколько последних дней. Винсу нравился холодный, влажный воздух, нравился леденящий холод, бодрящий кожу, и особенно опасность, которую обещает наступающая зима, потому что отчасти считал себя выше природы Божьей, какой бы она ни была. Эта идея настолько глубоко и прочно засела в нем, что представляла собой силу, с которой другие люди должны были считаться и которой он был обязан большой долей своего успеха.

Отец с сыном повернули налево, вдоль утеса. Они анализировали каждую деталь своего плана по осуществлению «чуда» победы над Дугласом Пауэрсом. Все шло как по маслу. Но теперь у них возникла проблема в лице Джулии. Ранее Крейтон говорил Винсу о том, какие действия нужно предпринять, раз уж она не хочет оставаться в Арбор-Нолле. Винс сделал нужные распоряжения. Теперь он ставил отца в известность, а тот удовлетворенно кивал.

Наконец, Винс сказал то, что оба уже знали:

— Нам нужно отойти в сторону.

— Ты думаешь, Стерн уже здесь?

Винс посмотрел на свой «Ролекс».

— Она может быть здесь в любое время.

Он нарочно сказал Майе Стерн прийти в этот час, поскольку пресса еще будет усердно расцвечивать подробностями свои новости, а секретная служба будет утомлена пресс-конференцией и лавиной знаков сочувствия и цветов, прибывающих в Арбор-Нолл. Они устроят Стерн не более чем обычную проверку, но у нее прекрасные фальшивые документы.

Крейтон не скрывал раздражения.

— Нужно ли мне с ней встречаться?

Майя Стерн, киллер, даже его заставляла нервничать. Каким бы коротким ни был поводок, ее методичная жестокость ужасала. Она может взорваться по любому поводу. Много лет назад он непреднамеренно оказал ей огромную услугу. Смертный приговор ее брату за вооруженное ограбление и убийство попал в Верховный суд на предмет решения вопроса, должен ли был судья, участвовавший в рассмотрении дела, отвергать какое-то сомнительное свидетельство, которое вроде бы доказывало отсутствие ее брата на месте преступления. Мнения судей высокого суда разделились, и они горячо спорили по этому поводу. У Крейтона оказался решающий голос, и вердикт был возвращен в суд первой инстанции. Брата судили вновь и признали невиновным.

Майя Стерн вскоре пришла к нему, чтобы поблагодарить. Она сказала, что бесконечно признательна за его смелость. Затем сообщила, что работает на ЦРУ киллером, и предложила свои частные услуги, если они ему понадобятся. Он всегда может полагаться на ее верность. Крейтон по достоинству оценил ее таланты. С тех пор любые его задания она выполняла без лишних вопросов.

— Думаю, это было бы благоразумно, — хладнокровно сказал Винс.

— Она могла бы отдать пакет тебе. Почему она хочет видеть меня?

— Ты знаешь, как она к тебе относится. Это почти любовь, папа, и мне кажется, что ты все время растешь в ее глазах. Ты привел ее в трепет, когда сказал, что у тебя есть способы повлиять на расследование в Лондоне.

Крейтон бросил на него взгляд искоса, его ястребиный профиль выглядел еще более хищным, чем обычно.

— Иметь с ней дело — это все равно что носить заряженный автоматический пистолет со сломанным предохранителем.

— Но она и есть твой автоматический пистолет. Ты можешь направлять ее в цель. Она боготворит тебя.

На лице Крейтона появилась гримаса.

— По-моему, единственный человек, до которого ей есть дело, — это ее сбрендивший брат.

Винс кивнул:

— Тем не менее, она здесь. Я дам ей новое задание.

Крейтон вздохнул:

— Давай покончим с этим.

Ему была нужна Стерн. Особенно сейчас.

* * *

После того как пал «железный занавес» и американское общественное мнение стало требовать сокращений расходов в области обороны и разведки, Компания откликнулась и начала медленный процесс перемен. Ушли в прошлое авантюрные времена 1980-х годов, когда директор ЦРУ Билл Кейси мог придумывать войны и завоевывать одобрение для своих «побед» в Никарагуа и Гренаде. Компанию возглавило новое руководство, и многие из старых методов были выметены за двери Лэнгли. То же самое произошло со старыми шпионами и руководителями групп. Некоторые ушли сами. Они предвидели будущее и знали, что Компания никогда не станет прежней.

Майя Стерн тоже поняла это. В свои тридцать пять лет она славилась умением «подчищать». Она была с Компанией в течение большей части периода перемен. С помощью пластической хирургии, стероидов и тренировки она стала выглядеть на пятнадцать лет моложе. Но Компанию это уже не интересовало. Программа убийств, в которой она работала, официально закончилась в 1970-х годах, но затем тайно продолжалась все 1980-е. В начале 1990-х она навсегда стала достоянием прошлого... во всяком случае, так говорил ее босс.

Майя знала, что это ложь, но ее отправили в обычную местную разведку. Работа, с которой она неплохо справлялась, оставляла ее равнодушной и раздражала. Сначала она не могла понять, почему ей так недоставало «мокрых дел», но со временем решила, что они являются такой же неотъемлемой частью ее личности, как и цепочка ДНК. Обладая отличной подготовкой для работы на грани смертельного риска, она тихо уволилась четыре года назад, не проявляя никаких признаков недовольства.

Во время работы с Компанией она тайно выполняла отдельные частные поручения Крейтона, а через него и поручения всей семьи. Теперь она предложила свои услуги на постоянной основе. Крейтон стал выплачивать ей определенные суммы. Это был лучший способ держать ее под контролем. Она никогда даже не намекала, что может использовать полученную информацию для шантажа. Но Крейтон был осторожным человеком и не рисковал без необходимости. Поэтому он платил ей, а она чувствовала, что ей доверяют, хотя и не афишируя этого, все члены его предвыборной команды.

Сегодня она прибыла в Арбор-Нолл за рулем фургона, набитого цветами для семьи Редмондов. Венки и букеты были от несуществующих людей. В бейсболке, низко надвинутой на лицо, и в толстом рабочем комбинезоне она вышла из фургона у служебной будки. Секретная служба обыскала фургон. Они обследовали все. С помощью ручного сканирующего устройства проверили и запечатанный почтовый пакет, лежавший на пассажирском сиденье. Они даже открыли ее сэндвич с говядиной, который был завернут в бумагу и лежал на пакете. И только потом ей разрешили ехать дальше.

Она проследовала по извилистой дороге, выложенной кирпичом, которая вела к задней части особняка. Майя Стерн бывала здесь несколько раз и знала, где что расположено. Ее сердце забилось быстрее, как только она увидела Крейтона Редмонда, идущего к ней по тропинке между маленьким гостевым коттеджем и главным домом. Он был строен и элегантен в темном костюме — настоящее воплощение власти и уверенности. Человек, которого нельзя не уважать. Его пиджак был расстегнут. Сын шел рядом, одетый в широкие брюки, простую рубашку и ботинки. Он работал в Компании и был гораздо менее важным человеком.

И хотя губы у нее неожиданно пересохли, она никак не хотела облизывать их. Некоторые вещи никогда не прощаются, а иные никогда не вознаграждаются. В ее глазах Крейтон Редмонд был настолько близок к Богу, насколько это могла бы позволить отсутствующая для нее религия.

Она выпрыгнула из фургона, открыла заднюю дверь и стала выставлять цветы на дорогу. Когда Крейтон приблизился, она вернулась в фургон и стала готовить два других букета цветов. Наконец он оказался рядом с ней. Вдруг неизвестно откуда возник один из неотступных агентов секретной службы, но Крейтон жестом вернул его обратно.

— Еще цветы? — весело спросил он.

Он находился так близко, что Майя могла различить, насколько гладко он выбрит.

— Да, сэр.

Она старалась говорить сиплым мужским голосом.

— Сочувствую вашему семейному горю.

Это было сказано на тот случай, если уходящий агент еще мог что-нибудь услышать.

Из фургона она извлекла еще один букет и выставила его напоказ. Под прикрытием выставленных цветов и собственного тела она извлекла пакет, отнятый у Маргерит Остриан. Теперь он был в толстом белом конверте, адресованном в Кантон, штат Огайо. Когда сотрудники секретной службы проверяли его сканирующим устройством, все, что они смогли увидеть внутри, — это пачка сложенной бумаги.

С радостной улыбкой Крейтон оглядел пустой внутренний двор, окруженный низкими кирпичными стенами и темно-зелеными кустами можжевельника. Семья и предвыборный штаб находились в доме, обедали, занимая тем самым домашнюю прислугу. Секретная служба больше следила за опасными зонами, чем за ним.

Он наклонился, якобы наслаждаясь цветами, его пиджак распахнулся, и он сунул туда пакет.

— Очень хорошо, — громко сказал он, застегивая пиджак, и понизил голос: — Убив Маргерит, ты создала нам большую проблему.

Она повторила то, что уже говорила ему раньше:

— Она видела мое лицо. Она бы потом узнала меня.

— Мы могли бы отослать тебя куда угодно, обеспечить любую защиту. Ты могла бы оставить работу.

— Мне нужно работать. Ничто не может заменить ее.

В глазах Стерн читался чистый взгляд не обремененного угрызениями совести человека. Она шла по жизни, не ощущая вины, и для нее чужое несчастье было лишь некой абстракцией. Ее действия диктовались желаниями, и главной эмоцией, которую она испытывала при виде боли, было торжество. Жестокая смерть Маргерит Остриан все еще мерцала у нее перед глазами, почти доводя до оргазма.

Крейтон понимал ее пренебрежение к чужим страданиям. Ее физиологическая потребность в работе неплохо использовалась кланом Редмондов. Всего несколько дней назад она выполнила весьма деликатную работу, добыв и изменив полицейские протоколы в Монако. Она изучила полицейского инспектора, поняла его сексуальные слабости и, изменив внешность, исполнила его фантазии. За три недели она получила то, что им было нужно, и оставила инспектора в безвыходном положении. Выдать ее означало выдать себя, погубить свою профессиональную репутацию и потерять работу. Если он промолчит, он сохранит все, включая свободу рыскать по барам в поисках сексуальной добычи.

— У меня есть для тебя еще одно поручение. Возвращайся сюда в два сорок пять, — сказал Крейтон.

Теперь настала очередь Винса:

— Я отдал распоряжения...

Он ознакомил ее со смелым планом, осуществить который могла только Стерн с ее опытом перевоплощений и переодеваний.

Под козырьком бейсболки ее глаза заблестели.

— Где я получу документы?

Пока Винс отвечал, Крейтон рассматривал ее, ему не терпелось узнать, почему же она так настаивала на личной встрече с ним. Несмотря на то что она была ему нужна и на ее очевидное почтение к нему, Майя Стерн вызывала у него тревогу. И эта тревога раздражала.

Как только Винс закончил, он спросил:

— Еще что-нибудь?

Настал ее момент. Она наклонила голову. Неожиданно ей стало неловко.

— Я просто хотела поздравить вас. — Она быстро провела пальцами по лбу, смахивая пот: — Я зарегистрировалась в качестве избирателя, когда съезд партии избрал вас кандидатом. Я буду голосовать за вас во вторник.

Майя подняла взгляд, и Крейтон увидел почти собачью преданность в ее черных глазах. Темные, овальные, очень большие, они излучали простодушную наивность. Он не платил ей за голосование. Он даже не просил ее голоса. Он и не беспокоился об этом, поскольку догадывался, что регистрация и голосование — вещи совершенно чуждые для нее. Но каким-то образом исключительная важность его выдвижения в президенты преодолела ее эгоизм. Она думала над тем, что можно сделать, чтобы выразить свою преданность, и в конце концов остановилась на этом предложении.

— Благодарю тебя. — Его голос был искренен, а слова осторожно вежливы.

Затем он сказал то, что, как он знал, ей хотелось услышать:

— Это поможет мне. Я очень тронут твоим выбором.

Она улыбнулась и повернулась, чтобы уйти. Обмен был справедливым. Она знала, что он понял и одобрил ее решение, и быстро скрылась в фургоне, чтобы вернуться к своим обязанностям. Крейтону показалось, что шлейф кромешного мрака следовал за ней.

* * *

В течение нескольких следующих часов разговоры и смех наполняли убранную цветами гостиную, и Джулия улыбалась этому проявлению духа товарищества. У Крейтона было пять детей в возрасте от двенадцати до тридцати семи лет, у Дэвида — трое, которым было за двадцать и за тридцать, и у Брайса — четверо, двое из которых перешли рубеж двадцати лет, а другие, не достигшие совершеннолетия, жили с его бывшей женой. На данный момент в семье было уже двадцать два правнука Лайла Редмонда, и все они присутствовали здесь.

Джулия взяла сэндвич, она понимала, что нужно поесть. С сэндвичами ей было гораздо легче, чем с пищей, которую кто-то другой должен был резать на кусочки, пригодные для еды. Аромат лилий поразил ее, когда она встала из-за стола. Куда бы она ни пошла, ее преследовал запах траурных букетов.

Она болтала с кузенами и кузинами о свадьбах, дождях и младенцах. Они говорили о своих карьерах, домах, которые они собираются покупать, о семейном поместье в Палм-Бич, о ранчо Редмондов в Монтане, о путешествиях в Австрию на горнолыжные курорты, на Антильские острова, в Париж и на Майорку. Они обсуждали достоинства покупаемых ими произведений искусства, но чаще всего ими двигала отнюдь не страсть к красоте, а желание лучше вложить деньги. Иногда они упоминали старого Лайла Редмонда, у которого сейчас с головой еще хуже, чем раньше.

Наконец, в три тридцать семья вышла во внутренний двор, где ожидал лимузин. Шофер стоял у задней двери. Недолговечное дневное тепло уже покинуло землю, и солнце низко висело на западе. Наступали короткие зимние дни.

Джулия была одета в длинное кашемировое пальто. Она слышала, как кто-то грузил чемоданы в багажник. На мгновение у нее возник вопрос о том, какого цвета ее пальто. Тут же она вспомнила, как они с матерью покупали его в магазине «Сакс» на Пятой авеню на седьмом этаже. Вспомнились запахи и шорох новых тканей. Как мать смеялась и пила ледяной чай «Снэпл» с Барри Розенбергом, пока она примеряла разные пальто. Смех звенел в воздухе.

Внезапно ее охватила печаль утраты. Яркими вспышками в голове мелькнули лицо умирающей матери... звук шагов убийцы, удаляющихся в ночи... отвратительный запах горячей крови. Чувство вины за свою слепоту вновь пронзило ее.

Она заставила себя вернуться в настоящее и дать Крейтону проводить себя к лимузину. Когда они остановились, дядя сказал:

— Это Норма Кинсли, Джулия. Брайс позвонил в поселок, и тамошняя служба прислала ее. Она будет твоей новой помощницей. Она будет готовить еду и писать письма, а также помогать тебе подбирать одежду. Думаю, ты будешь ею довольна. Ее чемодан в багажнике. Она будет оставаться с тобой столько, сколько пожелаешь.

Джулия уловила запах духов.

— Здравствуйте, Норма. Что это у вас за духи? Очень приятные.

— Это «Мажи-нуар». — У женщины был низкий, приятный голос. — Я рада быть вашей помощницей, мисс Остриан.

Джулия постаралась запомнить название духов.

— Пожалуйста, называйте меня Джулией.

— Спасибо. Вы готовы ехать, Джулия?

Норма взяла Джулию за руку.

Джулия улыбнулась.

— Я только слепая. Вам не придется много помогать мне. Вот, давайте я вам покажу. — Она нащупала рукав верхней одежды женщины и взяла ее за руку чуть выше локтя. Она была поражена, почувствовав сильный, твердый бицепс. Норма явно добросовестно работала. — Идите вперед, а я пойду за вами. Когда дойдете до двери машины, положите мою руку на ее верхний край. Так я быстро найду вход и оценю его размеры и расположение сиденья. И тогда я смогу сесть сама.

— Я поняла. — Норма подвела ее к лимузину и аккуратно положила руку Джулии сверху на открытую дверь.

Пребывая в унылом мраке слепоты, Джулия забралась на заднее сиденье.

— Сядете со мной? — Женщина, с ее сильными мускулами, перекатывающимися под кожей, напомнила ей кошку. — Нам предстоит провести вместе много времени, так что нужно получше узнать друг друга. Вы занимались спортом?

— Да, и самыми разными видами.

Джулии нужно было решить, сможет ли она жить с этой чужой женщиной. Она слышала, как та обошла вокруг автомобиля и села с другой стороны. Шофер завел двигатель, и, когда все семейство спешило в теплый особняк, большой лимузин уже урчал мотором, съезжая вниз по склону холма.

Джулия вдохнула запах духов женщины. Он был привлекателен.

— Расскажите мне, как вы выглядите, чтобы я могла представить вас.

— Даже не знаю как...

Джулия улыбнулась. Некоторым людям трудно описывать себя.

— Я вам помогу. Я знаю, что вы немного выше меня. Примерно метр семьдесят пять, судя по тому, как мы стояли перед машиной рядом друг с другом. Вы атлетично сложены и стройны, а также, вероятно, привлекательны. Простые женщины редко пользуются столь экзотическими духами. У вас лицо круглое, овальное или в виде сердца? Какого цвета ваши глаза и волосы?

Майя Стерн тихо смеялась. Она посмотрела на шофера и обратила внимание на поднятую прозрачную перегородку, отделяющую переднюю часть машины от задней. Он не смог бы услышать, как она описывает вымышленную «Норму» так, чтобы она ни капли не напоминала бы ее саму.

— Вы правы насчет моего роста. Я светлая шатенка, и у меня голубые глаза. Лицо у меня круглое. Я была танцовщицей и занималась семиборьем. Я до сих пор не могу жить без упражнений. Лак на ногтях ярко-красный. Этого достаточно?

Джулии понравилось упоминание о лаке для ногтей. Это выдает хороший вкус.

— Расскажите мне, чем вы еще занимались.

Пока она говорила, Майя Стерн смотрела на шофера. Если он даже и слышал ее ложь о цвете волос, форме лица и о том, что у нее вообще был какой-то лак на ногтях, то не подал виду. Она не могла сказать Джулии, как выглядит на самом деле, потому что Джулия могла бы по описанию опознать ее как убийцу своей матери. Пока лимузин накручивал километры по Лонг-Айленду, она придумала себе историю, чтобы скрасить новое поручение. Это было нетрудно — у нее было больше фальшивых легенд в профессиональной жизни, чем ролей у хорошего актера, и каждую из них она проживала в полной мере, потому что любая недоработка могла повлечь за собой смерть.

Когда лимузин выехал из тоннеля, соединявшего Куинс с центром города, и въехал в город, Майя Стерн улыбнулась. Она была довольна тем, что все идет по плану, и запустила пальцы в свои короткие черные волосы. Она разглядывала незрячую женщину, думая о данных ей приказах и испытывая сожаление. Ей еще не приходилось убивать слепого человека. Прикидывала возможные отличия. Джулия Остриан будет жить до тех пор, пока к ней не вернется зрение.

15

10.00. СУББОТА

ЛЭНГЛИ (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм Килайн пребывал в расстроенных чувствах. Янтарная комната не давала ему покоя. Они с Пинком тренировались в подвальном гимнастическом зале старого крыла штаб-квартиры Компании. Одетые в белые кимоно с черными поясами, они раз за разом повторяли основные приемы карате — кулачные удары, нападение, удары ногами и блокировку.

Сэм пытался сдержать возбуждение и разочарование по поводу Янтарной комнаты. Воображение рисовало ему врагов, подбирающихся сразу с восьми сторон, и он наносил разящие удары ногами, прыгал и, прекрасно сохраняя равновесие, наотмашь наносил жестокие удары кулаками своему невидимому противнику.

Сэм представлял, как его враг получает сильный удар, падает, корчится и молит о пощаде...

— Сэм! Кого ты пытаешься убить?

Покончив с ритуальными упражнениями ката, Пинк отвесил формальный поклон в пустоту.

Они были одни. Если бы дело происходило в будний день, им пришлось бы отвоевывать себе место у толпы занимающихся таэквондо во время обеденного перерыва. В заключение Сэм сделал прямую стойку, снова отвесил поклон, и тут в трубах, проходивших под потолком подвала, раздалось бульканье и лязганье.

Прислушавшись, Сэм проворчал:

— Что-то подобное происходит в желудке при грыже пищеводного отверстия диафрагмы.

В трубах еще раз что-то прогрохотало, и вниз посыпались хлопья бежевой краски.

Пинк посмотрел на друга, который никогда не отличался уравновешенностью и покладистостью. Похоже, только разведывательная работа могла быть предметом его постоянного интереса — и, конечно, множество женщин. Дайте Сэму большую пачку отчетов для анализа и синтеза, и он будет на седьмом небе, но не сегодня. То, что Сэм бросил какую-то очередную подружку, чтобы приехать к Пинку пить пиво прошлым вечером, возродил свой давний роман с Янтарной комнатой, а затем согласился провести тренировку в это утро, говорило Пинку, что в чудной голове Сэма Килайна происходит что-то значительное.

Сэм был молчун, да и Пинк мало от него отличался.

— Что, и в это утро не повезло? — спросил Пинк, когда они направлялись в душевую.

— Nada[22]. Все мои находки сводятся к тому, что посол Дэниэл Остриан умер в старости от сердечного приступа, а его единственный сын Джонатан Остриан погиб в автомобильной катастрофе. Нет людей, нет и сведений. Я проверял их альма-матер и все университеты в Нью-Йорке и Вашингтоне. Это заняло уйму времени, но нигде нет никаких бумаг.

— Как насчет их вдов? И детей?

— Вдова Дэниэла умерла давным-давно, а вдова Джонатана находится где-то в концертном турне со своей дочерью, пианисткой. С единственным ребенком, Джулией Остриан. Когда-нибудь слышал о ней?

Они разделись и встали под душ.

Пинку не пришлось долго думать.

— Не-а. Концертирующие пианистки — это не мой профиль. Вся эта старомодная классика. У меня уши от нее вянут. Исключено.

После тренировки рыжие волосы Сэма прилипли ко лбу, а кожа блестела от пота. Он молчал, и по всему было видно, что крепко задумался. Или старался избежать следующего вопроса Пинка.

— Ты ее знаешь, не так ли? Эту Джулию Остриан... — сказал Пинк.

— Пару раз слышал, как она играет, — признался Сэм, у которого были все ее записи на компакт-дисках. — Высокий класс. Одна из самых лучших. В ее игре такая мощь и целостность. Трудно поверить, что она приходится внучкой королю недвижимости. Скорее можно было бы ожидать, что она займется бизнесом или предпочтет просто оставаться в обществе богатеев.

— Ты хорошо знаешь эту женщину?

— Совсем немного. Но ее игра в самом деле берет за живое.

Пока они принимали душ и одевались, Сэм думал, почему пакет из Армонка отправили ему. Похоже, ему придется бросить все это. Поднимаясь по лестнице в свой кабинет, Сэм решил поработать над отчетами и слегка прибрать на столе. Это могло бы успокоить совесть. Но сердце не лежало к подобному времяпрепровождению.

Он посмотрел на своего друга-великана:

— Пообедаем?

— Отличная идея. — Пинк похлопал себя по твердому, плоскому животу. — Я умираю от голода.

* * *

МАКЛИН (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм и Пинк остановили свой выбор на итальянском ресторанчике в близлежащем Маклине. Они сели у бара и заказали пиво и пиццу с поджаренными дольками помидоров и анчоусами. Воздух пропах пивом, орешками и субботней послеполуденной леностью. По телевизору шел бесконечный цикл последних новостей Си-эн-эн, и посетители просто выжидали, когда можно будет переключиться на очередной футбольный матч университетских команд.

— Думаешь, мы когда-нибудь выйдем на пенсию? — Пинк взял пригоршню соленых орешков.

— По-моему, мы еще слишком молоды, чтобы говорить о пенсии, не так ли? — Сэм знал, что Пинк обеспокоен ситуацией. Он провалил операцию в Брюсселе, и Лэнгли отозвал его домой в неопределенный «отпуск». Но Пинк был прирожденный полевой агент и не хотел заниматься ничем иным.

— Может быть. Но некий брокер связался со мной и хочет, чтобы я обратился в инвестиционные фонды за облигациями и ценными бумагами. Он все говорил мне, что я плохо выгляжу. — Широкое лицо Пинка резко помрачнело. — Боже, если бы он был доктором, я подумал бы, что он готовит меня к фатальному диагнозу. Вроде того, что через пару месяцев я умру. И моя бедная сестра и племянницы не получат ни гроша, потому что я транжира и за всю жизнь не заработал больше одного и двух десятых процента на все, что умудрился сберечь, причем эти проценты не растут год от года.

Пинк любил семью своей сестры и всегда чувствовал некоторую вину за то, что редко с ними виделся. Сэм сдержал улыбку.

— Думаю, у тебя еще есть время, чтобы исправить ситуацию.

Пинк сидел, склонившись над своим темным пивом «Нью-касл». Затем выпрямился:

— Я никогда не чувствовал себя лучше. Здоровье у меня в порядке. Боже мой, пенсия! Государственное вспомоществование. Социальное обеспечение. Ферма на севере штата Нью-Йорк, где зимой мерзнут яйца, а летом тебя заживо сжирают комары.

— Тебе бы лучше отправиться на задание в Сахару. Или в Сибирь.

— Ты, черт подери, прав.

— Там те же климатические проблемы, Пинк. Испепеляющая жара. Холодные зимы.

Пинк бросил на него раздраженный взгляд:

— Ты меня понял.

Сэм пил пиво и присматривался к другу. Он заметил едва уловимую искру отчаяния в его взгляде.

— Тебе нужно вернуться к оперативной работе. К какому-то заданию. Ты сходишь с ума. Очень скоро ты станешь ходить в зоопарки и говорить о переезде на станцию метро «Кристал-сити», где бы ты мог изображать какую-нибудь экзотическую деятельность.

Пинк кивнул:

— Кошмар. Чувствую себя как в чистилище.

Сэм понимал, в какую переделку попал друг. Пинк был без работы уже почти шесть месяцев, и по Лэнгли ходили слухи, что на последнем задании он совершил такую грубую ошибку, что едва ли его теперь куда-то пошлют. Нужно разузнать об этом, может, он сумеет помочь Пинку.

— Угу, — сказал ему Сэм. — Слово «чистилище» лучше всего описывает твое положение. Согласно католической теологии, оно находится прямо на границе ада и предназначено для тех, кто не осужден на вечные страдания, но и не допущен в рай.

— Это я и есть, — вздохнул Пинк и сделал большой глоток. Его лицо постепенно опускалось все ниже к кружке. Вдруг он застыл, а взгляд уперся в экран телевизора над стойкой бара.

Сэм повернулся. Он услышал, как журналист Си-эн-эн Вулф Блитцер сказал: «... Джулия Остриан...»

Сэм спрыгнул со стула, обежал стойку бара и прибавил звук. Блитцер вел репортаж с пресс-конференции кандидата в президенты Крейтона Редмонда, чья сестра была застрелена на днях в Лондоне. Дочь убитой, Джулия Остриан, как и все остальные Редмонды, стояла рядом с кандидатом, словно защищая его, перед воротами роскошного семейного имения в Остер-Бэй.

Сэм видел, как Крейтон Редмонд изливал свои чувства Америке и делился семейным горем, а также благодарил за все открытки и цветы.

Как только лицо молодой женщины появилось на экране. Сэм стал пристально разглядывать его. Обращали на себя внимание глаза — голубые и ясные. По каким-то причинам она не надела темные очки.

Она была красива и стройна и выглядела особенно хрупкой в длинном пальто. Золотистые волосы растрепал ветер. Казалось, она достаточно хорошо переносила публичные проявления благородного страдания, но красивые черты лица оставались неподвижными, словно она железным усилием воли держала себя в руках. Но несмотря ни на что, она была привлекательна, обладая тем классическим изяществом, которое может украсить любой журнал высокой моды. В образ не вписывался только рот. Губы у нее были пухлые, соблазнительные, очаровательно сексуальные.

Сэма поразил очевидный факт — она была не только внучкой Дэниэла Остриана, но и членом семейства Редмондов, двоюродной сестрой Винса, который изъял пакет, содержавший многообещающие сведения о Янтарной комнате.

Сэм внимательнее посмотрел на молодую женщину. Может быть, она слышала рассказ своего деда о Янтарной комнате. Будучи по сути единственным живым потомком Дэниэла Остриана, она могла унаследовать все его бумаги. Существовала также вероятность, что в этой прелестной головке с маленькими ушками могли содержаться нужные Сэму сведения. Его пульс участился. Джулия могла дать ему информации больше, чем кто-либо, если не считать самого отправителя пакета.

* * *

Сэм спешил покончить с обедом. Пинк пытался протестовать, но Сэм не стал его слушать. Так как платил Сэм, Пинк все-таки проворчал:

— Думаю, это означает, что ты всерьез собрался потратить уик-энд на то, чтобы вплотную заняться Джулией Остриан.

— Может быть, не сразу. В конце концов, она вернулась в страну.

— Угу. И она будет безумно счастлива встретиться с тобой. Разве ты не слышал об уважении к частной жизни, особенно если в семье случилась смерть?

Сэма охватило мучительное сознание собственной вины. Он направился к двери.

— Я проявлю деликатность.

— Ну да. Конечно. — Пинк заспешил следом. — Слушай, я надеялся уговорить тебя поужинать сегодня. А завтра пойти на баскетбол. Может быть, в кино. Что-нибудь динамичное, приключенческое...

Он на ходу остановился и опять воззрился на телевизор.

— А эта Джулия Остриан ничего! — прищурился он. — Ты ведь не позволишь своим половым инстинктам влиять на принятие решений в этом деле, а? Тебе нужна Янтарная комната или еще одна смазливая девчонка?

— Не опускайся до сливной канавы, Пинк.

— Дело не в канаве, тупица. Дело в настоящем и в прошлом. Думаешь, я не знаю, в чем проблема? Я тоже помню Ирини Баум. Перестань притворяться, будто ничего не случилось. — Его голос смягчился. — Знаешь, когда-нибудь ты примиришься с мыслью о ее смерти. В конце концов, ты в этом не виноват.

— Ну конечно, не виноват! — Сэм выскочил из ресторанчика.

И тут угрызения совести и вины волной накрыли его, вызвав мучительную боль...

Прелестная Ирини... Ее кудрявые рыжие волосы и веселое лицо, запах ее тела и яркий румянец на щеках во время секса. У нее были мягкие манеры, но жесткий разум, и он отчаянно любил ее.

В 1988 году он «обратил» ее — убедил шпионить для ЦРУ против своих хозяев — страшной восточногерманской тайной полиции Штази. Год спустя, в 1989 году, когда Берлинская стена стала рушиться, чиновники Штази заперлись в своей похожей на крепость штаб-квартире в Восточном Берлине и стали уничтожать документы, которые могли свидетельствовать против них... и были крайне важными для Запада. В конце концов, коммунисты еще были очень сильны в Советском Союзе, и никто тогда не знал, что весь советский блок всего лишь несколько месяцев спустя распадется на множество маленьких и слабых стран, а холодная война так быстро закончится.

Ирини была с ним в Западном Берлине, когда пришло известие о разрушении Стены. Она тут же хотела отправиться в штаб-квартиру Штази в Восточном Берлине, чтобы спасти документы для ЦРУ... для него. В тот вечер на Ку-дамм[23] у него была решающая встреча с большим человеком из КГБ, который был готов перейти на их сторону. Он попросил ее подождать, чтобы пойти вместе. Он думал, что убедил ее.

Вероятно, она решила, что должна сделать это сама. Или просто не хотела вовлекать его — все-таки Восток был ее делом, ее зоной.

Ирини проскользнула через границу, вошла в бастион Штази на Норманненштрассе, набила два чемодана документами и вышла, попав прямо в руки разъяренной толпы. Ее тело было найдено в ближайшей аллее — жестоко изнасилованное, с шестью пулевыми ранениями, обгоревшее. Он узнал обо всем спустя неделю из рассказа очевидца.

Чувство вины разрывало его на части. Ее прелестное лицо преследовало его, а боль и гнев от того, что она пострадала без вины, не имели предела. Он никогда не забудет ее. Никогда не простит себя. Никогда не полюбит вновь, потому что сам вызвал ее смерть, как если бы выстрелил ей прямо в сердце.

На улице холодный ветер словно надавал ему пощечин. Крайним усилием воли Сэм заставил себя вернуться в настоящее. Он сосредоточился на своем неугомонном друге. Было очевидно, что у Пинка на уме Валери, сестра.

— Почему бы тебе не побывать у Валери? — предложил Сэм. — Тебя гложет чувство вины за то, что не видишься с ней и с девочками. Так займись этим. По крайней мере не будешь нудить все выходные и нервировать своих друзей.

— Я бы лучше улетел в Судан. В Ливан. В Сирию...

— Пинк!

Пинк поджал губы, неохотно кивнул. Его снедала жажда действий.

— Ладно. Хорошая мысль.

— Ты позвонишь Валери?

Сэм направился к своему бордовому «Доджу-Дуранго».

— Боже мой, как ты любишь командовать! Ладно. Я позвоню.

* * *

АЛЕКСАНДРИЯ (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм жил в старом кирпичном многоквартирном доме в Александрии. Там не было бассейна, гимнастического зала, консьержки, как в расположенных внутри кольцевой автострады современных небоскребах, жилье в которых он вполне мог бы себе позволить. Но ему нравился уют и ощущение приспособленности жилья к человеческим привычкам. Вот почему он снимал квартиру здесь, в переулке у Кинг-стрит рядом со старым городом. Он припарковался на стоянке на заднем дворе и помчался вверх по ступенькам подъезда, автоматически отсчитывая их по-русски — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь ступенек. Как семь холмов Рима. Или семь смертных грехов.

Он не стал подниматься пешком, потому что спешил. Хотя дом был старый, лифт в нем стоял скоростной. Сэм поднялся до восьмого этажа и открыл дверь.

Его квартира была в точности такой, какой он описывал ее Пинку, — мало мебели и никакой еды. Для его друзей она представлялась временным пристанищем в пути, а не домом, как будто он не только еще не вселился сюда, но и не имел намерения здесь оставаться. Но он жил здесь уже около десяти лет; женщины приходили сюда и уходили отсюда, не оставляя почти никакого следа в его жизни.

В гостиной рядом с окном стоял стол, а на нем новенький компьютер. Ниагарский водопад книг, журналов и бумаг низвергался со стола и вокруг него. Квартира пахла чистотой и свежестью благодаря «Пледжу» и «Уиндексу»[24]. Этим утром здесь побывала домработница — диван и стул были вычищены, с телевизора и стереосистемы вытерта пыль, а на постели сменено белье. Он не любил порядок, но любил чистоту. Его домработница, великодушная и терпеливая женщина, старалась следовать его вкусу.

По привычке, едва закрыв дверь, он прошел по всем четырем просторным комнатам, чтобы убедиться в том, что никто нигде не притаился и не подсунул чего-нибудь опасного в качестве неприятного сюрприза. Эти мелкие предосторожности были пережитками его работы в Оперативном управлении — благоразумный шпион имеет больше шансов остаться живым шпионом.

Наконец Сэм ощутил себя в относительной безопасности. Он сел за компьютер, но не включил его. Воспоминания об ужасной смерти Ирини всколыхнули в нем жгучее чувство потери и вины. Он пытался не думать об этом. Но Пинк напомнил, и теперь он тосковал по Ирини и по всей боли и радости утраченной большой любви. Он отчаянно хотел повернуть стрелки часов назад, чтобы использовать еще один шанс. Он знал, что мог бы спасти ее, если бы был тогда с ней.

Он уронил голову на руки. Сердце ныло. Он не мог жить без Ирини.

Наконец он выпрямился, включил компьютер, запустил модем и дал команду подключиться к главному компьютеру в Лэнгли. Откинулся назад в ожидании, пока монитор пройдет через все циклы подключения и запросит коды. Сэм впечатал их, и через считанные секунды у него установилась связь с Лэнгли.

Он вздохнул. Мозг начал работать нормально. Он подумал, что ничто так не отвлекает от тяжких дум, как мощный компьютер с огромной базой данных. Действительно в Лэнгли было так много информации, что ею были забиты девять бункеров-хранилищ, в каждом из которых содержалось около шести тысяч компьютерных записей объемом более чем в миллион мегабайт информации.

Однако у этого изобилия была и оборотная сторона — возможность злоупотреблений. После «Уотергейта» и других скандалов, связанных с внутренним шпионажем, президентское распоряжение 1981 года запретило Лэнгли собирать разведывательные данные на граждан США за исключением определенных случаев, например терроризма или угрозы национальной безопасности. Но этот акт не закрыл доступ агентства к другим источникам информации.

Так, подключившись к данным телефонной компании, Сэм выяснил адреса и телефонные номера редмондовского поместья в Остер-Бэй и дома Джулии Остриан в Нью-Йорке, хотя и тот и другой не были включены в телефонные книги. Затем он перешерстил газеты, журналы и другие сайты в поисках любой информации о ней. Он читал, загружал и распечатывал новости, обзоры, интервью и сведения о ее образовании. Она давала по шестьдесят концертов в год. К двадцати годам она выиграла конкурс Вана Клайберна и играла с оркестрами от Нью-Йорка до Токио и Москвы. Никогда не была замужем, не имела детей и вела — насколько он мог судить — замкнутую жизнь. Это ему понравилось.

Теперь ему нужно было знать, где она может сейчас находиться. Он думал об этом, прикидывал разные варианты, пока у него не возникла идея. Он снял трубку и набрал номер.

Он постарался говорить повеселее.

— Эмили! Я рад слышать тебя. Как поживает моя любимая бывшая подружка?

— О боже! — Она взволнованно вздохнула. — Сэм? Не может быть. Поверить не могу. Что это... звонок из потустороннего мира?

Сэм откинулся на спинку кресла. Он был виноват перед ней, но не слишком. В конце концов, именно она бросила его.

— Нет, из Александрии. Помнишь Александрию? Было лето, и ты держала свое нижнее белье в моем холодильнике.

— Это только потому, что ты не хотел поставить кондиционер. Вот ведь идиот! Тебе что, никто не говорил, что летние месяцы здесь настолько жаркие, что европейцам платят надбавку за тяжелый климат, так как Вашингтон приравнивается к тропикам?

— Нижнее белье от «Викториас-сикрет», — продолжал свое Сэм. — Очень красивое. Все эти кружавчики и прозрачные штучки.

— Ты просишь о свидании, Сэм? Или о тайной встрече?

Он поморгал, обдумывая вопрос.

— А если так, ты сказала бы «да»?

— Не знаю. А почему бы тебе не попробовать? Ее голос весело дразнил.

Он ухмыльнулся. С ней была просто беда. Он почувствовал облегчение лишь после того, как она забрала свой банный халат, зубную щетку, программу телепередач, скороварку «Крок-пот», нижнее белье и вернулась домой в Джорджтаун. Он ей очень нравился, но постоянно вспоминал о браке, который планировался с Ирини, но так и не состоялся.

Тут требовался особый подход.

— Эмили, ты выйдешь за меня замуж?

— О боже мой, Сэм. Я тебе не верю!

Тем не менее он услышал нотку томления в ее голосе.

— Я ушел с работы и решил позволить тебе содержать меня всю оставшуюся жизнь. Я знаю, как сильно ты любишь этот свой бизнес с временными секретаршами. Прелести жизни в виде разгневанных клиентов, недовольных сотрудников, сверхурочной работы и, конечно же, ревизора, который злоупотребляет твоей добротой. Я думаю, что только что привел тебе еще одну причину, чтобы продолжить наши отношения. Теперь ты сможешь обеспечить мне тот образ жизни, к которому мне бы хотелось привыкнуть...

— Сэм! Хватит. Черт тебя побери! Заткнись! — Она вздохнула и усмехнулась. — Ладно, негодяй. Чего ты хочешь?

— Небольшого одолжения. И, конечно же, я буду перед тобой в огромном долгу.

— Это уж точно.

Ее тон ему не слишком понравился, но все-таки он продолжил.

— Насколько я помню, твой бизнес расцветает, когда тебе нужно посылать временных секретарш для работы на республиканцев и демократов в пору предвыборных кампаний. Посылала ли ты кого-нибудь участвовать в кампании Крейтона Редмонда?

— А если и посылала, то что?

— Один маленький вопрос. Где Джулия Остриан собирается быть сегодня вечером? Поедет ли она на Манхэттен? Останется ли в Остер-Бэе? Может быть, поедет во дворец Остриана в Саутгемптоне? Или поселится у кого-то из орды Редмондов?

Она засмеялась:

— Значит, теперь ты ухлестываешь за Джулией Остриан? Ну и дела. Что ж, думаю, это имеет смысл. Она симпатична и, уж конечно, сможет содержать тебя, если ты именно к этому стремишься.

Он едва удержался от резкого ответа:

— Эмили, кроме тебя я никого не просил выйти за меня замуж.

— Да ладно тебе врать. Думаю, что, если ты положил на нее глаз, я должна помочь. По крайней мере мне не придется бояться того, что ты опять позвонишь и внушишь мне ложные надежды.

— Спасибо, Эмили. Ты — добрая самаритянка. И гораздо лучше самаритянок библейских. Я говорю это совершенно искренне.

* * *

Пока Сэм ждал от Эмили ответного звонка с нужными ему сведениями, он распечатал список родственников Джулии Остриан, с адресами и телефонными номерами. Бросил одежду в небольшой чемоданчик, взял книгу, которую ему дал дед. Она была написана по-русски, а заголовок звучал так: «Сокровища, считающиеся украденными из Кенигсбергского замка». Он не смог удержаться, открыл ее и перелистал, наслаждаясь цветными фотографиями великолепных ювелирных изделий и произведений искусства, которые были либо уничтожены, либо украдены в конце Второй мировой войны из Калининграда, который немцы называли Кенигсбергом.

В самом начале книги была фотография Янтарной комнаты. Сэм наслаждался видом сокровища. Свет переливался в десятках тысяч кусочков янтаря, больших и крошечных, выложенных в потрясающие мозаики. Эта великолепная комната создавала ощущение безмерной роскоши и красоты. И тем не менее это был просто янтарь и творчество, природа и мастерство. Для Сэма это лишь повышало значимость Комнаты.

Телефон зазвонил, Сэм схватил трубку.

— С тебя ужин, — без всякого предисловия объявила Эмили.

— Что угодно. Ты можешь даже использовать мой холодильник.

— Это обязывает к большему, чем я думала раньше.

— Понимаю, — сказал Сэм, не кривя душой. Особые обязательства он зарезервировал для другой стадии исследования. — Что ты нашла?

— Твоя подружка отправляется домой. Обратно в Большой Город. Ты знаешь, где она живет? Как раз этого я найти не могу. Ее адреса нет в доступных справочниках.

Сердце Сэма учащенно забилось. Теперь у него есть нужные сведения. Мысленно он уже был за дверью.

— Спасибо, Эмили. Ужин за мной в любое время.

— Сэм...

Он повесил трубку, скрепил распечатки о Джулии Остриан и положил их в папку, пошел в спальню и закрыл чемоданчик. Сложившаяся ситуация вызывала у него странное чувство. Он стоял неподвижно, размышляя. Янтарная комната исчезла много десятилетий назад и стала скорее мифом, чем реальностью. Почему же он именно сейчас получил пакет из Армонка? Удивление переросло в тревогу.

Испытывать судьбу не имело смысла. Он достал из ящика стола фальшивое удостоверение личности и двинулся к стенному шкафу, из которого извлек наплечную кобуру и надел ее. Затем открыл ящик, в котором хранил свой браунинг калибра 9 мм. Он проверил оружие, подумал еще несколько секунд и решился. Он зарядил пистолет.

И вновь остановился. Нарушает ли он сейчас приказы Винса Редмонда?

Как будто нет. Он будет находиться далеко от Армонка.

Найдя Янтарную комнату и вернув ее обществу, он стал бы героем мирового класса. Победителей не судят. Винсу Редмонду придется простить его за небольшое отклонение от обязательных правил.

Приободренный, Сэм надел кожаную куртку — она прекрасно скрывала пистолет, — подхватил дополнительные патроны, чемоданчик и папку. Доехать до Нью-Йорка он сможет за четыре-пять часов в зависимости от пробок. Вначале ему нужно остановиться у банка, чтобы получить наличность в банкомате. Он закрыл за собой дверь, насвистывая песню «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

16

17.06. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Ноябрь в Нью-Йорке — время веры в будущее и оптимизма. Тропический зной августа давно кончился. Школьные занятия идут вовсю. И до праздничной поры, когда город весело наряжается зелеными и красными рождественскими арками и яркими свечами, уже недалеко. Ноябрь — месяц подготовки к празднику, свежий воздух будоражит предвкушением ярких проявлений теплых и дружественных человеческих отношений. Как только вечерние тени протягиваются от небоскребов к историческим памятникам и жилым кварталам, огромный город устремляется домой, к жарко натопленным квартирам и планам на субботний вечер.

Лимузин долго кружил по городу, и Джулия решила: «Мы уже почти дома».

Она почувствовала себя увереннее. Всю дорогу Норма занимала ее приятной и интересной беседой. Служба, которая послала ее, славилась всесторонними проверками и высоким качеством предоставляемого персонала. Норма вполне могла бы остаться помощницей надолго.

Джулия точно рассчитала путь от туннеля до дома. Она закрыла глаза; через открытое окно проникал запах автомобильных двигателей. Такси сигналили. В нескольких кварталах от них проревела сирена «скорой помощи». Голоса что-то невнятно лепетали, кричали и смеялись. Обрывки музыки доносились из баров и ресторанов. Все это эхом отражалось от зданий, больших и маленьких; нескончаемый шум, пойманный в ловушку бетонных каньонов мегаполиса, вырывался на свободу только на перекрестках и вновь попадал в плен в другой части бетонного лабиринта.

Она любила Манхэттен. Стоило лимузину замедлить ход, как Джулия почувствовала, что ее подхватили звуковые волны, сталкивающиеся друг с другом, переплетающиеся, извилистые и неистовые. Они создавали неумолчный гул жизненной энергии, который должен быть сродни внутренним звукам тела — пульсированию крови, свисту легких, стуку сердца, отбивающего такт самой жизни...

Она почувствовала, как сдавило горло, когда в голове вновь всплыли картины смерти матери, те звуки и конвульсии, сопровождавшие ее ужасную боль. Она попыталась проглотить комок в горле. Боль этого воспоминания обожгла, словно удар плетью. Сможет ли она пережить это горе? Знать, что ей никогда не повернуть время вспять? Что никогда больше не услышать голос матери?

Она заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы унять горе и гнев. Скоро она приедет домой, где каждый предмет мебели, каждый запах, каждая комната будет напоминать о матери. Она заставила себя вслушаться в шумную жизнь города. Ее непрерывность действовала успокаивающе. Джулия должна быть готова к действию.

Лимузин замедлил ход, и она сосредоточилась на ближайших планах. Ей нужно сделать телефонный звонок.

* * *

Апартаменты Острианов занимали первые два этажа двенадцатиэтажного отделанного мрамором здания на углу Парк-авеню и Семьдесят второй улицы. Расположенный рядом с Центральным парком и художественным музеем Фрика, похожий на величественную гранд-даму, дом встречал тентом небесной голубизны над входом и швейцаром в подобранных по цвету ливрее и белых перчатках. Это был престижный район, среди соседей значились голливудский продюсер Дуг Креймер, кинематографисты Алан и Ханна Пакула, а также писатель Билл Бакли с женой Патрисией.

Внутри квартиры эхом отдавалась пустота. То и дело останавливаясь, Джулия обошла ее целиком. Уже во второй комнате она поняла, что Норма идет за ней. Вначале она испугалась. Женщина шла совершенно бесшумно, и не слух, а другие чувства помогли Джулии «засечь» ее. Она улыбнулась. Норма вела себя как домашняя кошка. Нужно ей сказать, что не следует излишне усердствовать в своей роли, объяснить, что она сама может улавливать знакомые запахи и слышать тиканье часов, рокот радиаторов, тихие шаги по старинным восточным коврам и громкие по паркету. Она постояла на пороге домашнего гимнастического зала с «бегущей дорожкой» и другим оборудованием от фирмы «Наутилус».

В огромной гостиной она нащупала лампу и вазу. Погладила скульптуру Родена, стоявшую у подножия винтовой лестницы. Перебирая пальцами, она отчетливо воссоздала скульптуру в сознании — гибкое мускулистое тело, сильные руки и ноги. В воображении Джулии ее неровности и закругления были не холодной бронзой, а живыми тканями, застывшими в момент совершенного танца. Такой, полной жизненных сил, она хотела сохранить в памяти мать.

На верхней ступеньке винтовой лестницы была маленькая полоска коврового покрытия. Нужно запомнить ее, чтобы не упасть. А сейчас она должна постоять в дверях маминой спальни.

Она замерла и схватилась за косяк двери...

У нее вдруг закружилась голова, она почувствовала себя страшно одинокой. Глаза наполнились слезами. Воспоминания стали проноситься через нее волнами сердечной боли и гнева. Джулия услышала голос матери, доносившийся из-за туалетного столика. Увидела, как та укладывает в прическу свои длинные темные волосы. Мама улыбается, и Джулия с нежностью смотрит на нее. Эта картинка из прошлого пронзила острой болью.

* * *

— Здравствуй, Орион. Это Джулия Остриан...

Джулия сидела за письменным столом матери внизу, в кабинете, находившемся рядом с вестибюлем. На коленях у нее стояла коробка с бумажными салфетками, в голосе звучала решительность. Она поручила Норме только узнать номер, сама набрала. Цифры на телефоне были продублированы шрифтом Брайля. Теперь ее рецепторы свидетельствовали, что Норма остановилась в дверях и все еще стояла там.

— Джулия, дорогая. Я слышал новости. Я... мы... так скорбим.

Последние пять лет психолог Орион Граполис жил с женой Эддой на четвертом этаже. У них с Джулией всегда были хорошие отношения.

— Бедная Маргерит. Как ужасно, что ее больше нет. Убита. Как ты держишься?

— Держусь, спасибо. Случилось кое-что другое, и мне нужен твой совет... твоя помощь. Могу я подняться к тебе?

Орион помедлил с ответом. В его голосе прозвучало сожаление.

— Извини, дорогая Джулия. Я бы с радостью поговорил с тобой в это тяжкое время, но так случилось, что мы как раз сейчас уезжаем в отпуск. Машина, вероятно, уже едет сюда. Эдда запретила мне заниматься чем-нибудь еще, кроме поездки в Палм-Бич.

У него был глубокий бас, сочный и довольно-таки приятный.

Джулию охватило отчаяние. Она во что бы то ни стало должна выяснить, какое событие в день дебюта сделало ее слепой.

— Подожди минутку, Орион, хорошо? — Она повернула голову. — Норма, пожалуйста, выйди и закрой дверь. Я хочу поговорить без посторонних.

Она поняла, что Норма собиралась возразить.

— Да, Норма, у меня все хорошо. Мне просто нужно побыть одной.

Тихо щелкнув, дверь захлопнулась, и запах духов «Мажи-нуар» начал рассеиваться.

Джулия продолжила:

— Можно ли загипнотизировать слепого?

— Конечно, можно. А почему бы и нет? Если он готов расслабиться и освободиться. И доверяет, конечно. Ты думала, что тебя нельзя загипнотизировать из-за твоей слепоты?

— По сути дела, да.

Ее бывший психиатр сказал, что гипноз может быть применен только к зрячим людям, и она вспоминала о старых кинофильмах и о золотых часах, которые раскачивают на цепочках перед глазами пациента. За последние семь лет методы гипноза должны стать более совершенными.

Орион вдруг заторопился:

— Я должен ехать. Эдда уже зовет меня. Прости, пожалуйста, но сейчас я никак не могу с тобой встретиться...

Она должна уговорить его. Непроизвольно она повернулась спиной к двери на случай, если заботливость Нормы заставит ее подслушать. Она наклонилась, прикрыла трубку ладонью и проговорила:

— В Лондоне ко мне возвращалось зрение.

— Неужели? И сейчас ты можешь видеть? Как чудесно. Я так рад за тебя...

— Нет! Я не могу видеть! Но мне очень нужно. Во что бы то ни стало. Прямо сейчас мне необходимо вернуть способность видеть. Пожалуйста! Пожалуйста, помоги мне найти причину, вызывающую мою слепоту, чтобы я могла знать ее и вернуть зрение навсегда!

В ответ — тишина. Она почти слышала, как в нем борются профессиональное любопытство и желание помочь хорошей знакомой, с одной стороны, и желание не обидеть жену, жаждущую уехать в отпуск, с другой.

Тогда она сказала слова, которых пыталась избежать, которые клялась не произносить.

— Орион, я официально нанимаю тебя в качестве психотерапевта. И ты никого не поставишь в известность о том, что я тебе скажу. — Прежде, чем он смог возразить, она поспешила продолжить: — Я видела, как убили маму. Я единственный очевидец. Мне крайне необходимо вернуть зрение!

— Ты видела убийцу? — От потрясения он перешел на шепот. — Кто еще знает об этом?

— Только Скотланд-Ярд. И ты. Пожалуйста. Отложи поездку на несколько часов! Я оплачу все...

— Джулия! — оскорбился он. — Я не хочу твоих миллионов. Если я сделаю это, то только потому, что тебе это очень нужно. А я психолог.

Опять пауза. Она ничего не говорила, надеясь, чувствуя, что теперь давить на него уже не нужно. Он сказал:

— Я не знаю, чего мы сможем добиться, но вечером я займусь тобой. Судя по всему, ты готова работать и добиться успеха. Эдда, конечно, будет недовольна, что мы откладываем отъезд на завтра. Может быть, когда мы вернемся, ты дашь нам маленький концерт здесь, в гостиной. Для Эдды и меня. Романтический. Я попрошу ее зажечь все высокие свечи, и мы откроем хорошую бутылочку «Пино-нуар». Такой вариант тебе подходит?

— Орион! Как мне отблагодарить тебя? Я сейчас поднимусь.

— Дай мне пять минут. Сначала я должен убедить Эдду не разводиться со мной.

17

Ощупывая предметы вокруг, Джулия прошла кабинет матери и открыла дверь. С неприятным удивлением она почувствовала присутствие Нормы справа от себя, а затем ощутила запах ее духов. Она повернулась к своей новой помощнице:

— Я собираюсь привести себя в порядок. Норма. Затем мне нужно будет, чтобы вы проводили меня наверх, в квартиру моего друга.

— Разве вы не устали? — Майя постаралась, чтобы в голосе звучала озабоченность, беспокойство за Джулию.

— Конечно, устала.

— Тогда вам лучше остаться здесь. Вы сможете отдохнуть. Вы ведь прошлую ночь совсем не спали. Я приготовлю вам что-нибудь поесть. Думаю, вам вовсе не хочется никуда выходить.

И снова образ кошки возник в голове у Джулии. Но теперь дело было не в манере двигаться — у нее возникло представление о кошке, сидящей на камне и внимательно следящей, чтобы ее котят на лугу никто не обидел. Это раздражало.

— Я понимаю вашу заботу. Но в ваши обязанности не входит защищать меня от себя самой. Я ожидаю от вас помощи в том, о чем я попрошу. Вот и все. — Она помедлила, уловив сварливость в собственном голосе. — Извините. Я не только устала, но и раздражена. Но я все-таки иду на встречу с другом. Когда я умоюсь, вы можете проводить меня наверх.

За спиной у нее зазвонил телефон. Она повернулась к аппарату, но Норма — юркая, быстроногая кошка — промчалась мимо нее, чтобы схватить трубку.

* * *

17.32. СУББОТА

АВТОСТРАДА В ШТАТЕ НЬЮ-ДЖЕРСИ

Сэм Килайн только что въехал в промышленный центр штата Нью-Джерси, где нефтеочистительные заводы расцвечивают ландшафт на манер многолетних трав, а загрязнение окружающей среды воспринимается так же спокойно, как наступающая зима. Он без особых проблем доехал сюда из Вашингтона. Дозвониться до Джулии Остриан по сотовому не удалось. Вначале не было никакого ответа, а затем линия была занята.

От запаха серы свербело в носу. Наступил вечер. Пока машина мчалась по скоростной магистрали, он сосредоточился на предстоящем разговоре с Джулией. Вопросы складывались у него в голове один за другим, как колода карт. Он нажал кнопку повторного вызова на мобильном. Сердце забилось сильнее, когда на этот раз ему удалось дозвониться.

— Квартира Острианов.

Женский голос не имел ничего общего с его представлением о голосе Джулии Остриан. Так могла ответить консьержка или горничная.

Он решил рискнуть. Если он назовет ее «Джулия Остриан», а не просто «Джулия», то женщина у телефона подумает, что он не знает знаменитую пианистку и не даст ему говорить с ней.

Он сказал:

— Могу я поговорить с Джулией? — У него возникла идея. — Я старый друг Дэниэла Остриана, ее деда.

Не совсем правда, но и не полная ложь.

— Вы звоните слишком поздно. Она сейчас уходит...

На заднем плане женский голос спросил, кто звонит.

— Передайте ей, что я не отниму много времени, но думаю, что ее дед был бы рад моей встрече с ней, — это уже была самая наглая ложь. — Я мог бы прийти в любое время сегодня вечером или завтра. Как ей удобно. Но сегодня вечером для меня было бы лучше.

Женщина неохотно повторила сказанное им. И тогда он услышал ответ, на который надеялся. От волнения стук сердца стал отдаваться в ушах.

— Мисс Остриан говорит, что сможет принять вас сегодня в семь часов, — сказала ему женщина. — Вас устраивает?

Он ответил, что да.

* * *

5.40. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Джулия стремилась встретиться с Орионом Граполисом, но вместе с тем у нее были причины нервничать и чувствовать себя вероломной. Три года с ней работал прекрасный психиатр, терпеливо пытавшийся помочь ей победить страх перед зрителями, чтобы вернуть зрение, но его диагноз, похоже, был ошибочным. Не зрители, а что-то другое заставляло ее слепнуть. Она постаралась отбросить мысль о предательстве. Просто ей срочно требуется помощь.

Проходя вслед за Нормой через вестибюль здания, она, как экскурсовод, рассказывала ей, где находятся навесы и деревянные детали ручной работы, где гладкий итальянский мрамор выложен в виде черных и белых прямоугольников и где находятся изящные панели из флинтгласа. Образы возникали у нее в голове автоматически, без раздумий.

Когда они поднимались в лифте, Норма спросила:

— Как вы это все помните?

— Я мысленно вижу это. Почти как фотографии. Таким же способом я запоминаю музыку — буквально вижу ноты на нотном стане, хотя я могла никогда и не видеть записи пьесы.

— У вас необычная память.

Они остановились на четвертом этаже.

— Нам нужна квартира 4-А, — сказала Джулия.

Она могла «видеть» и планировку — три спальни, четыре ванные комнаты, кабинет, гостиная и кухня. Когда Орион и Эдда Граполис переехали сюда, им пришлось пробивать дополнительную дверь прямо в коридор, ведущий в кабинет Ориона, чтобы его пациенты могли приходить и уходить, не заходя в квартиру.

— Мне позвонить, — спросила Норма, — или вы сами?

Она остановилась, и Джулия по нескольким шагам поняла, что они должны быть у квартиры.

— Там, в семи метрах отсюда, есть дверь, — сказала Джулия. — Она находится около окна. Это дверь прямо в его кабинет, но на ней нет никакого номера...

Норма провела ее вперед и снова остановилась. Джулия нашла дверь и постучала.

Дверь сразу же открылась, и голос Ориона Граполиса прогрохотал:

— Джулия! Как я рад тебя видеть. Заходи, заходи. Кто это с тобой?

* * *

Джулия семь лет не была в кабинете врача. Желудок сдавило, и одолевало желание убежать, хотя она и не могла понять почему. Вместо этого она устроилась в большом и уютном кресле. Когда она рассталась с последним доктором, ее убедили в том, что профессионал не сделает с ней ничего такого, что она не могла бы сделать сама. Но сейчас она надеялась на Ориона Граполиса и его естественный гипноз.

— Теперь у тебя есть помощница. — Он отошел, чтобы сесть напротив Джулии, — примерно в трех метрах, как она определила по его голосу. — Норма, да? Похоже, она беспокоится за тебя.

Джулия усмехнулась:

— Она, должно быть, решила, что со мной здесь произойдет нечто ужасное. Она действительно подумала, что ей следовало бы остаться здесь, так ведь? — Ей нравилась спокойная профессиональная атмосфера комнаты.

— Держу пари, что она сейчас от волнения не находит себе места там внизу, в моей квартире.

— Она не знает, что в Лондоне к тебе возвращалось зрение?

Она покачала головой:

— Учти, ты единственный, кто, кроме Скотланд-Ярда, знает о том, что я видела убийцу мамы.

— Ты, наверно, очень огорчена, — решил Орион. — Но мне кажется, ты еще и рассержена.

Она помолчала. Затем выпалила:

— Если бы я не потеряла зрение, я смогла бы помочь. Маму удалось бы спасти...

Боль пронзила ее грудь.

Орион наблюдал за ней и откликнулся на ее слова:

— То есть ты ощущаешь вину.

— Да. — В ее голосе прозвучало страдание. — Почему я опять ослепла? И в первую очередь, почему же все-таки зрение возвращалось ко мне?

Она рассказала ему о первом проблеске зрения в Варшаве, о том, как оно вернулось к ней в Лондоне и сохранялось, пока она не посмотрела на кольцо с александритом, подаренное дедом.

— Можешь ли ты мне это объяснить? Ведь не чудо же и не какое-нибудь волшебство сделало меня зрячей...

Орион Граполис был похож на медвежонка, носил пышные усы и обладал добрым сердцем. У него был острый ум, что в сочетании с природной добротой делало его не только человеком, способным сострадать, но и прекрасным врачом. Он чувствовал облегчение от того, что убедил Эдду отложить отпуск, хотя и знал, что позже за это придется жестоко расплачиваться. Через некоторое время жена успокоилась и смеялась над его очередной врачебной байкой. И никто, похоже, не мог до конца понять, что возможность помочь значила для него гораздо больше, чем научный вклад в будущее психотерапии.

— Я отвечу тебе вопросом на вопрос, — сказал он. — Скажи мне, что ты думала о себе в дни и недели, предшествовавшие смерти матери? Можешь ли ты сказать, что ты стала увереннее в себе?

Она помедлила, пытаясь вспомнить. Это были хорошие гастроли. До Лондона она отыграла четырнадцать концертов в двенадцати городах. Каждый из них проходил прекрасно, и даже более...

— Странно, что ты об этом спрашиваешь, но помню, как перед поездкой в Лондон я ждала чего-то неожиданного. — Она остановилась. — Примерно то же я чувствовала в Варшаве.

Он кивнул:

— Это укладывается в картину. А как ты себя чувствовала непосредственно перед игрой?

Она улыбнулась:

— Чудесно. Мне казалось, я готова взлететь. Как будто все в мире правильно, и я делаю в точности то, что мне предписано. Это что-нибудь значит?

— Очень даже значит, дорогая Джулия. И, вероятно, именно поэтому зрение возвращалось к тебе непосредственно перед выступлением и в Варшаве, и в Лондоне. Ты была на пике уверенности. Ты была не просто удовлетворена собой, а очень довольна, твое конверсивное нарушение было побеждено психологическим подъемом. Проще говоря, ты вылечила сама себя.

Она сделала глубокий вдох, впитывая его слова.

— Может ли время повлиять на процесс?

— Не всегда. Но ты жила в теплой атмосфере маминой любви. Ты делала работу, которая удовлетворяла тебя. И ты не боролась со своей слепотой. Так?

Она энергично кивнула:

— Именно так! Я вспоминаю свои мысли о том, что, хотя я и слепая, мой мир полон запахов, ощущений и звуков! — Она сделала паузу. — А как насчет кольца моего деда? Как, по-твоему, могло оно спровоцировать возвращение слепоты?

— Я пока не могу сказать ничего определенного, но посмотрим, что нам удастся разузнать сегодня.

Ей так хотелось хоть какой-то гарантии.

— Скажи мне, что мы будем делать?

Он стал удобнее устраиваться в кресле и делал это довольно долго, невзирая на то что Джулии не терпелось начать работать.

— В естественном гипнозе я являюсь просто проводником, который помогает тебе пройти по пути, который ты бы и сама одолела. Я подталкиваю тебя, чтобы ты пустилась, так сказать, в галоп. Другие виды терапии побуждают пациента вначале стать зависимым, а уже затем построить свою независимость. Естественный гипноз предполагает больше совместных усилий. Мы считаем его ненасильственным методом, партнерским, ведь нам предстоит работать вместе.

Он рассматривал ее. Джулия казалась совсем маленькой в этом непомерно большом кресле. Он купил его для того, чтобы дать пациентам ощущение безопасности, сравнимое с нахождением в материнской утробе.

Ее голос вдруг напрягся.

— Мне кажется, в ночь моего дебюта произошло что-то, что заставило меня наутро проснуться слепой. Это не может быть только страх перед зрителями. Никто из моих родственников не может вспомнить ничего особенного. Я должна узнать, что тогда случилось, и сделать это нужно сейчас. Ты говоришь, что естественный гипноз может быть быстрым...

— Это так. Особенно если пациент находится на грани прорыва. Поскольку ты уже дважды спонтанно обретала способность видеть, я бы сказал, что ты готова к этому. Возможно, к очень быстрому продвижению. Но мы не знаем, в какую сторону. Фактически, мы не знаем, произойдет ли сегодня что-нибудь вообще. Ты не должна принуждать себя. Если не сейчас, то когда-нибудь ты в конце концов продвинешься к следующей обязательной стадии болезни и излечения, какой бы она ни была.

— Понимаю.

Но ее лицо просто кричало о нетерпении. Золотисто-каштановые волосы рассыпались, как облако и, когда он на какое-то мгновение отвлекся, она показалась ему похожей на ангела, которого он видел на рождественской елке у матери еще в Афинах.

— Давай-ка начнем. — Его голос смягчился. — Устраивайся максимально комфортно. Знай, что сейчас время для успокоения, и нет ничего важнее покоя. Пусть тело утонет в кресле, и успокаивайся...

— Подожди, — рассердилась Джулия. — Я думала, мы будем заниматься гипнозом. Что ты будешь пытаться ввести меня в транс.

И вновь она вспомнила старые фильмы, в которых раскачивают золотые часы на цепочке перед глазами пациентов и жертв в жутких темных комнатах. Она сделала гримасу, наглядно продемонстрировав пренебрежительное отношение к гипнозу. Немудрено, что она никогда не стремилась к нему. И вообще, возможно, визит сюда был ошибкой.

Он улыбнулся:

— Иногда люди думают, что гипнотизер заставляет «клиента» «заснуть» и делает ему «внушение». Или приказывает смотреть на мерцающий свет свечи, а затем объявляет ему, что у него отяжелели веки, тело цепенеет, и вскоре бедный простофиля засыпает и начинает кудахтать как курица. — Он усмехнулся. — Но это — киношные штучки для профанов. Естественный гипноз основан на снятии психологического напряжения. Ты находишься в сознании и помогаешь мне, а я не Свенгали[25], чтобы указывать тебе, что думать или чувствовать.

Как только мышцы ее лица расслабились, он понял, что она боится не только того, что может узнать о себе, но и просто своего пребывания здесь.

Он продолжил:

— Я считаю, что естественный гипноз эффективен, поскольку мы работаем с тем, что в тебе уже есть. Что бы это ни было, ты должна рассмотреть и описать. Главное — воля к перемене. Вместе мы отважимся посетить прекрасную страну, каковой является Джулия Остриан. Ты можешь быть спокойна, потому что я не скажу и не сделаю ничего такого, что может как-то изменить твою личность, и не собираюсь навязывать тебе какие-то мысли. Итак, мы начнем с некоторых общих успокаивающих упражнений, и я приглашаю тебя пройти их. Это очень просто. Настолько, что ты можешь все сделать сама. Ну что, начнем?

* * *

Майя Стерн была вне себя от возмущения, хотя лицо ее при этом ничего не выражало. С Джулией Остриан оказалось не так легко управляться, как ее уверяли. Она стояла в роскошной квартире Острианов, наклонившись над столом, опершись на него костяшками пальцев, и не отрывала глаз от телефона. Она набрала номер тайной, зашифрованной линии, которая, описав электронную дугу вокруг земного шара, в конце концов доставила сигнал в сотовый телефон Крейтона Редмонда.

Но он не ответил. Мобильный телефон с выключенным звуковым сигналом обычно лежал у него во внутреннем кармане пиджака, рядом с сердцем. Хозяин отзывался на виброзвонок и отвечал, если находился в ситуации, допускающей секретный разговор.

Она кипела от злости, расхаживала по комнате, глядя на награды, свидетельства и статуэтки, удостоверяющие таланты этой пианистки Остриан. Ей хотелось перебить их все. Она сняла трубку и нажала кнопку повторного вызова.

* * *

Орион Граполис говорил, Джулия плавала на спокойной поверхности озера его успокаивающего голоса. Она всегда инстинктивно доверяла ему, потому сейчас и пришла к нему.

Его голос приглашал ее.

— Успокаивайся, не стесняясь, как только можешь. Чтобы насладиться уютом кресла и тишиной этой комнаты. Дай себе ощутить свое дыхание и, когда будешь готова, сосредоточься на выдохе...

Он продолжал говорить, его голос становился все тише и спокойнее. Он тщательно наблюдал за ней, оценивая ее реакцию. На самом общем уровне цель психолога заключалась в том, чтобы помочь внести изменения в поведение, в реакцию на внешние раздражители и в осознание их. Когда это получается — а так оно обычно и происходит, пациенту навязывают эти изменения, — Орион сам переносится в другое измерение, в котором человеческая природа способна на все. Для Ориона это было важно.

Он продолжал:

— ...И теперь каждая часть твоего тела, каждая мышца ощущает тепло и покой. Наслаждайся тишиной внутри себя...

Он вновь замедлил темп речи. Его хриплый голос был едва громче шепота.

— Наслаждайся внутренней силой. С ее помощью ты найдешь центр тяжести. Он, наверно, находится в солнечном сплетении... Почувствуй средоточие внутри себя... Оно неразрушимо... чистое... первичное... средоточие твоей личности...

Продолжая тихо говорить, он следил, как закрываются ее глаза, а плечи опускаются на подушки большого кресла. Гипноз — это общение. В конце концов он попросил бы ее изменить поведение. Но гипноз парадоксален, поскольку никто не может неосознанно расслабиться и одновременно сознательно следовать указаниям.

Чтобы преодолеть парадокс, он начал просить ее сделать что-либо осознанное — сесть в удобное положение и успокоиться. На втором этапе ему нужно будет предложить ей ответить неосознанным поведением. Но он не знал, когда этот момент настанет и в чем выразится этот ответ. И вообще, получится ли что-нибудь. Этот этап является большой авантюрой, и, как всегда, ему придется полагаться на интуицию.

Если удача и момент будут на их стороне, внушение может в конечном итоге дать ответ на заданный ею вопрос — что вызвало слепоту.

— ...Ты ощущаешь сосредоточенность. Находись внутри. И этим внутренним средоточием начинай просматривать свое тело. Что останавливает твое внимание?

Он думал, что это могут быть глаза. Слепота стала событием, которое во многом сформировало большую часть ее жизни.

— Мой палец!

Ее левая рука схватилась за безымянный палец правой руки.

— Гм-м-м. Оставайся с этим ощущением.

— На нем я носила кольцо, которое мне дал дедушка Остриан. То самое, которое украла убийца. Я в точности ощущаю то место, на котором оно было.

Она согнула руку и стала тереть палец.

Он следил за выражением на ее лице.

— Хорошо не забывать об этом. Смело и почетно.

Она помолчала.

— Глаза жжет. — Она поморгала, продолжая массировать безымянный палец.

— Очень хорошо, что мы это узнали.

Он обратил внимание, как исказилось ее ангельское лицо и как боль поднялась словно из глубоких трещин.

— Как только ты сказал «хорошо», палец перестал так сильно болеть.

— Угу. Очень хорошо было узнать. — Повторяя слово «хорошо», он надеялся направить ее на то, что ее тело пыталось рассказать ей.

— Теперь его снова начало дергать.

— Ты все делаешь хорошо.

— Каждый раз, когда ты говоришь «хорошо», боль в пальце меняется.

Сказав о своих ощущениях, она вздрогнула. Но опять ни словом не обмолвилась о глазах.

Он продолжал слушать и повторял вслух ее слова и описание ощущений. Наконец стало ясно, что она оказалась в плену противоборства, разрываясь между сильным желанием убежать и таким же сильным желанием остаться, чтобы продолжить какую-то жизненно важную внутреннюю борьбу.

Он до сих пор не имел ни малейшего понятия, в чем заключается эта борьба, но его метод этого и не предполагал. Пациенты всегда говорят, что не могут помочь себе. К этому выводу их приводит подсознание. И Джулия Остриан сейчас бессознательно воевала сама с собой на уровне эмоций и мучилась от того, что он описал ход битвы.

Она не могла убежать. Она не могла столкнуться лицом к лицу с незнакомым чудовищем.

— Сердце разрывается. — В ее голосе прозвучала безнадежность, напряженность и страдание.

Наконец-то он понял, что она пытается сказать.

— Что-то болит у тебя в сердце.

Она прикусила нижнюю губу:

— Да.

Орион заставил себя дышать ровно и спокойно, ничем не выдавая возбуждения: наступал решающий момент. Он уже собирался попросить ее непроизвольно изменить...

— В твоем сердце союз "и", — сказал он.

Если бы она знала, что может столкнуться с тем, что одновременно мучило ее и продолжалось до сих пор, она бы смогла изменить внутреннюю установку, которая сдерживала ее. Это небольшая перемена, но, подобно просверленной дырке в запруде, имела бы огромные последствия.

— Что? — вдруг встрепенулась Джулия.

Она не могла поверить, что правильно его расслышала. Ее тело оцепенело, словно в ожидании удара.

Он внимательно смотрел на нее. Она, казалось, повисла между прошлым и настоящим, застыв от невозможности освободиться. Он должен был ей помочь.

— В твоем сердце союз "и", — мягко повторил он.

Она подняла брови:

— Что это значит?

— Твое сердце перекачивает кровь по всему телу, а не только к отдельным его частям. Оно не может выбрать себе сторону. Предпочесть левый желудочек правому. Правую ногу левой. Сердцу есть дело до всего.

Он подождал в надежде. Напряжение на лице Джулии становилось неустойчивым. Сработает ли маленькое внушение? Перерастет ли оно во что-то значительное? Сможет ли она изменить свое отношение и понять, что оба чувства были закономерными и даже добрыми?

Она молчала. На лице у нее было странное выражение, как будто она долго путешествовала где-то далеко и сейчас возвращалась домой. Неожиданно она глубоко вдохнула и кивнула. В ее голосе послышался благоговейный трепет.

— Мое "Я" не зависит от конкретного решения.

Она заулыбалась, словно осилив огромную тяжесть. Она может бежать. Она может бороться. Она может делать все, что ей нужно. Все было допустимо.

Орион Граполис сиял. Ради таких моментов он и жил. Они казались незначительными, но они были первой дырой в запруде. Он продолжал давить, не отводя от нее глаз.

— Оба твоих утверждения истинны. Ты хочешь разгадать свою загадку и вместе с тем хочешь избежать этого. Это противоборство причиняет тебе много страдания. Но, хотя эта боль беспокоит, она все же полезна, поскольку функциональна. Ее отсутствие приводит к проблемам. Возьми, например, прокаженных. Болезнь на них так действует, потому что они не чувствуют боли. А твое сердце воспринимает твою боль и твою радость...

По мере того как он успокаивал и объяснял, она ощущала, как что-то меняется внутри нее. Эти изменения наталкивались друг на друга, пока наконец не показалось, что сдвинулось что-то титаническое. Она хотела узнать, что же такое произошло, из-за чего она ослепла, но вряд ли на нее повлиял вечер дебюта.

Теперь, когда этот странный воображаемый запах, который она ощущала ранее, наполнил ее голову, она почувствовала себя свободной... и вынужденной говорить.

Она раскрыла рот и начала, не зная, что последует дальше. Ей казалось, что снесло какое-то заграждение. Воспоминания полились — ее выступление в Карнеги-холле, семейный праздник, который последовал далее в Арбор-Нолле, неукротимая энергия отца и то, как дедушка подарил кольцо с александритом, а вся семья смотрела и аплодировала. Все это было таким красочным, как будто произошло только что: празднование, разговоры, еда, напитки, семейные ритуалы. Ее слова воспроизводили вечер подобно фильму, но то сбивчивое раздражение, которое она испытывала по поводу этих событий, исчезло.

— Следующее, что я помню, — это мое пробуждение уже слепой. Но я так и не знаю, что заставило меня не захотеть больше видеть, — сказала она.

— Да.

Орион сидел неподвижно, его голос утих. Джулия, сидя напротив него, молчала. И сияла. Он все более восхищался ею. Она была неподвижна, как будто ее тело было перенесено в другую плоскость Ему много раз приходилось видеть такую реакцию — она исцелила что-то внутри. В его работе было много тайн, но он более всего ценил тайну первой крупицы истины. Это был акт рождения, при котором старое и уставшее умирало, а новое вступало в мир, дыша огнем и выплескивая его. Он не мог предсказать, какое это может быть изменение или куда оно может привести, но он знал, что она изменилась.

Джулия пребывала глубоко в себе, едва ощущая странный внутренний покой и уверенность. Она понимала, что чего-то не хватает. Это было похоже на заржавевшие тормоза, которые держали все в неподвижности. Теперь тормозов нет, и...

Она открыла рот. Казалось, с ее мозга спадал покров. И он возвращался к жизни. Нервное возбуждение прошло через все ее тело, потому что нежданно-негаданно многое обрело смысл...

Физически ее органы зрения действовали как положено.

Все дело в том, что ее мозг отказывался видеть.

Вначале она винила зрителей. Затем думала, что нужно выяснить, что же на самом деле произошло в ночь дебюта.

Но истина состояла в том... что ей не нужно было знать, что вызвало слепоту...

Ей не нужно было знать ничего...

Ненужно...

Пульс участился от возбуждения. В голове закружился странный запах. Внутри нее скрипели и подгонялись гранитные блоки. Глаза наполнились теплотой, влагой, а сладостно-горькая радость пронзила ее как...

В надежде она затаила дыхание...

Полоса сияющего света появилась на уровне глаз, а в них вдруг что-то ожило.

Сердце заколотилось. Затаив дыхание, она видела, как светящийся жар собирается вокруг нее в теплое, сверкающее марево. От волнения закружилась голова. Космос засиял. Ее больше не нужно знать, как или почему, потому что...

Она вновь могла видеть!

Она резко вдохнула. Она видела контуры... стол, стулья, низкий столик и коренастого человека с усами и объемистым животом, который смотрел на нее с самым добрым выражением на лице, которое только ей доводилось видеть.

В горле у нее пересохло. Она облизала губы. Она улыбалась. По бдительному взгляду Ориона она поняла, что он наблюдал нечто выдающееся.

— Да? — выжидательно спросил он.

— Я могу видеть, — прошептала она, а затем прокричала что есть мочи: — Я могу видеть!

Она спрыгнула с кресла и побежала к нему.

Ее глаза ненасытно впитывали его серебристо-серые усы, ярко-розовые щеки, белую рубашку в мелкую синюю клетку, его изумленные синие глаза. Он встал, и она бросилась ему на шею.

Слезы потекли по ее щекам.

Он обнял ее, чувствуя, как ее сердце колотится о его грудную клетку подобно только что освобожденной птице.

— Ах, Джулия, я так рад за тебя. Очень-очень рад.

Он ощутил комок в горле, обнимая Джулию.

Сияя, она отошла от него:

— Мне не нужно было знать, отчего я была слепой, так?

— Вероятно, нет. Иногда случается именно так. Симптом становится независимым.

— О, Орион! Я и не знала, что ты такой красивый!

Она смотрела на его широкое лицо с благородным орлиным носом. А затем окинула взором кабинет, привлеченная яркими красками и безупречной обстановкой времен королевы Анны.

— Я вновь успела забыть, насколько ярким может быть мир. Я так по нему соскучилась.

Улыбаясь, она повернулась к нему. Он терпеливо ждал, строя догадки, что она будет делать дальше.

Она подняла голову, и ее взгляд стал бродить по его лицу. Она изучала его с такой тщательностью и любовью, словно запоминала навеки. В то же самое время, ощущение ее болезненной изоляции и одиночества пронзило его до глубины души.

Затем она удивила его. Она протянула руки, обхватила его лицо.

— Зрячие люди всегда так делают, — прошептала она. — Сначала смотрят, а потом трогают. Я теперь поступаю, как зрячий человек.

Новая волна радости захлестнула ее. Теперь она найдет убийцу матери. Желание убить ее Джулия быстро подавила.

18

Тени заполнили квартиру на первом этаже элегантного здания на Манхэттене. Горела лишь настольная лампа в кабинете. Майя Стерн повесила телефонную трубку, выключила свет и вышла в вестибюль. Она нашла свой чемоданчик и быстро занесла его в туалет для гостей. Она только что получила новые распоряжения от Крейтона Редмонда.

Чувство обоняния у слепой женщины было очень тонким. Опасно тонким. Убийца смыла духи. Стоя перед зеркалом, она извлекла пистолет «Смит-и-Вессон» 38-го калибра, который носила в специальной холщовой кобуре на поясе. Серийный номер с оружия был вытравлен, так что отследить его было невозможно.

Теперь она была одета в строгий брючный костюм серого цвета с черной шелковой блузкой и туфли «Хаш-паппис» на низком каблуке. Ее одежда была привлекательна и консервативна, но, что более важно, она могла в ней свободно двигаться. Косметика соответствовала простому, сшитому на заказ костюму — нейтральная розовая губная помада и черные, как уголь, тени на веках.

Она никогда не рассматривала себя как красавицу или уродину. Подобно актеру, она считала свое тело инструментом, орудием, и соответствующим образом одевала его, наносила на него косметику и формировала его, чтобы оно подходило для нужной роли. Ей это нравилось. Для работы в качестве помощницы Джулии Остриан она придала себе простой и чуть отталкивающий вид.

Она открыла чемоданчик, достала оттуда глушитель и навинтила на «Смит-и-Вессон». Затем заменила обойму, прикинула пистолет на вытянутой руке, сразу найдя точку равновесия, мечтательно улыбнулась и убрала пистолет в кобуру. Из чемоданчика извлекла второй пистолет 38-го калибра и проверила его обойму. Под брюками она носила черные леггинсы как часть запасного костюма. Она пристегнула легкую матерчатую кобуру к ноге, там, где она будет закрыта штаниной, и сунула в нее второй пистолет.

Затем сунула в карман пиджака два отрезанных кончика от детских сосок.

И наконец, взяла набор отмычек, каждая из которых была покрыта резиной, чтобы не бренчали, и тоже отправила их в карман пиджака.

Теперь она была готова проведать слепую женщину. Крейтон Редмонд хотел знать, что происходит в кабинете врача.

Она повернулась на каблуках, быстрыми шагами прошла через вестибюль и вышла за дверь, к лифту. За стеклянными дверьми она увидела швейцара в причудливой небесно-голубой ливрее. В лифте погладила кнопку четвертого этажа и в приятном предвкушении нажала нее.

* * *

Просторный кабинет Ориона Граполиса, казалось, был мал, чтобы вместить всю радость Джулии. Она могла видеть. Все вновь становилось возможным. Но пока она наслаждалась узнаванием его доброго лица, на первый план вышло нечто гораздо более важное — смерть матери. Боль сдавила грудную клетку. Она могла видеть, но мать все равно мертва. И в этом была ее вина. Сейчас ей нужно будет лететь обратно в Лондон. Она собиралась работать со Скотланд-Ярдом, хотят ли там этого или нет. У нее есть деньги, и она найдет способы купить свое участие в полицейском расследовании...

— Куда ты направилась? — удивленно повернулся Орион Граполис, когда Джулия заспешила к двери кабинета.

— Мне нужно позвонить главному суперинтенданту — человеку, который расследует мамино убийство в Лондоне. А затем мне нужно будет поймать такси и отправиться в аэропорт Кеннеди...

Орион усмехнулся:

— Так много и так скоро. Садись. Сядь. Пожалуйста. До этого ты верила мне, так, пожалуйста, поверь и сейчас. Сядь, Джулия!

Джулия нахмурилась:

— Ты не понимаешь...

— Дорогая Джулия, я думаю, что понимаю. Ты как лягушка на горячей печке. Уж больно быстро спрыгиваешь. Но проблема состоит в том, что теперь ты будешь сторониться любых печек — и раскаленных, и холодных, как осенний день. Ты должна различать горячее и холодное — настоящее и поддельное, то, что ты можешь делать, и то, что тебе не по силам.

Обеспокоенная Джулия снова глубоко опустилась в кресло. Глаза Ориона блестели так, словно он только что получил лучший подарок на день рождения. Он скрестил руки на своем обширном животе и в задумчивости сплел пальцы. Он источал тепло и сочувствие, и у нее возникло впечатление, что в его округлом теле не было ни капли порока. Немудрено, что Эдда обожала его, и все заблудшие и мятущиеся выстраивались в очередь, чтобы стать его пациентами.

Но она не могла терять время на дальнейшие разговоры. В Лондоне она скрывала новость от матери, откладывала момент, когда сможет поделиться радостью о вновь обретенном зрении... пока почти не опоздала. И не смогла спасти ее. Она должна найти убийцу матери.

Джулия сделала над собой усилие, чтобы голос звучал спокойно:

— И что же ты хочешь сказать мне, Орион?

— Во-первых, бесполезно винить себя за то, что ты не спасла жизнь матери. Ты не можешь управлять своей способностью или неспособностью видеть. — Он пожал плечами. — Знаю, знаю. Ты думаешь, что все понимаешь. У нас пока еще нет хрустального шара, чтобы предсказать твое будущее...

— Орион!

Он покачал головой:

— Пожалуйста, прости меня. Во-первых, конверсивные нарушения встречались уже давно и в различных формах. Огромное число случаев было во время Первой мировой войны, мы называли это военным неврозом. Во время Второй мировой мы называли это боевой психической травмой. Во Вьетнаме и во время «Бури в пустыне» это могло быть частью синдрома посттравматического напряжения. Как ни называй, но во всех войнах у некоторых солдат отнимались ноги, переставали видеть глаза и слышать уши, но при этом без единого признака физического ранения. Тем не менее они не могут двигаться, видеть, слышать, или их «нервы» могут быть поражены, как черт знает что, и их постоянно трясет. Некоторые из них излечиваются. Некоторым это так и не удается. То же самое случается и в гражданской жизни. Люди, особенно молодые женщины, вдруг теряют способность говорить, ходить или, как в твоем случае, видеть. Все это хорошо отражено в отчетах...

— И? — нетерпеливо подгоняла она.

— Все это разные формы конверсивного нарушения. Когда-то оно называлось конверсивной ucmepuей, но вокруг слова «истерия» было столько предрассудков и недопонимания, что Американская ассоциация психиатров заменила его «конверсивным нарушением». В любом случае, эта болезнь известна давно. Фактически, почти две тысячи лет в Индии аюрведисты лечат ее проливанием молока с добавлением лекарств на лоб пациента. Здесь, в западной культуре, еще со времен Фрейда можно было провести гипноз, но это не всегда помогало.

— Орион, извини. Что ты хочешь сказать?

— Мозг — это сложный инструмент, до сих пор во многом непонятный для самых передовых ученых и технологий, но кое-что нам определенно известно. Например, мы знаем, что конверсивное нарушение является психиатрическим состоянием, при котором нарушение нормального функционирования органа вызывается психологическим конфликтом или критической ситуацией.

— Я знаю, что...

И тут ей показалось, что она услышала некий звук. Он был столь слабым, что она засомневалась, что вообще слышала его. Это было как ощущение чьего-то дыхания на шее. Ее натренированный слух, похоже, уловил его. Нет, не может быть. Она не стала оборачиваться назад, чтобы посмотреть на дверь кабинета, открывавшуюся в коридор.

Тяжелое лицо Ориона становилось все мрачнее. Он знал, что у всех, кто страдал этим нарушением, есть одно общее свойство — неспособность рассказать о некоем иссушающем душу отчаянии, даже если оно было вполне осознанным.

— Я должен предупредить. Невозможно гарантировать, что твое зрение сохранится надолго. Мы можем догадываться, что оно возвратилось спонтанно, потому что ты была готова преодолеть то, что вызвало твою слепоту. До тех пор, пока ты не поймешь, что именно это была за травма, или не столкнешься с ней вновь — а она более чем вероятно была довольно значительной и страшной, — есть весьма реальный риск, что, если что-то опять напомнит тебе о ней, например кольцо, ты можешь снова вернуться в прежнее состояние и ослепнуть. Можешь и не ослепнуть, однако такая возможность есть. Симптом действительно иногда проявляется вновь. Если это случится, вспомни наш сеанс гипноза. Я говорил, что ты можешь провести его сама, и это на самом деле так. Я не мог тебя отпустить, пока ты не поймешь все эти подробности.

В дверную щель Майя Стерн слышала предупреждение доктора, которое ей было совсем не интересно. Вместо этого она полностью сосредоточилась на том, что он сказал ранее: «Я не могу гарантировать, что твое зрение сохранится надолго». Эта новость приковала ее к месту.

Эта Остриан опять видит.

Она тихо вынула отмычку из замка и опустила ее в карман. Уверенными движениями вынула «Смит-и-Вессон» из-за пояса. Почувствовала, как замедлился ее пульс. Наслаждение от возбуждения пронизало ее насквозь.

— Я вернусь через две недели, и ты должна будешь опять прийти ко мне. Мы продолжим совместную работу, пока ты не выяснишь, какая травма спровоцировала твою слепоту, — продолжал Орион.

— Спасибо тебе, Орион. Как мне сказать, что значит для меня то, что ты сделал? — спросила Джулия.

— Этой улыбки будет достаточно. — Он поднял голову, и его широкое лицо расплылось в улыбке. — Ведь именно ради этого я делаю свое дело...

На этот раз Джулия была уверена. Слух не обманул ее.. И еще... она ощутила слабый запах духов Нормы. Он был еле заметен, но она достаточно остро чувствовала этот запах в лимузине и в квартире, он врезался в ее мозг. Она повернулась, разозленная тем, что Норма тайком повсюду следует за ней. Норма явно забылась. Совсем потеряла голову, волнуясь за свою новую беспомощную подопечную...

— Норма! — Она хотела отругать ее и обернулась на скрип двери. То, что она увидела, ошеломило ее.

— Джулия? Что случилось? — спросил Орион.

Лицо в щели между дверью и косяком было лицом убийцы ее матери: изогнутые брови, короткие черные волосы, впалые щеки и черные, как графит, глаза, которые щурились, просчитывая ситуацию. Неожиданно волна ярости, скорби и вины окатила Джулию. Все, что произошло за последние двадцать четыре часа... жестокая смерть матери, потеря зрения, чувство вины... все слилось в молнию неистовой ожесточенности. Руки хотели обвиться вокруг горла этой женщины и давить до тех пор, пока в ней не останется жизни. Пока убийца не станет такой же мертвой, как и мать.

— Я убью тебя! — завопила Джулия, вскакивая с места.

И тут она увидела пистолет, направленный на нее через приоткрытую дверь.

— Нет! — закричала Джулия. — Не надо!

Она упала на ковер позади большого кресла.

— Орион!

Последовало тихое «чанк». Она обернулась к психологу как раз в тот момент, когда первая пуля поразила его в сердце. За ней последовала вторая, в кровь и рваную ткань первой раны.

Орион открыл рот. Казалось, что грузовик врезался ему в грудь. Боль обожгла мозг. Фонтан крови залил живот. В этот момент за Орионом открылась другая дверь.

Это была Эдда Граполис, жена Ориона.

— Джулия! Почему ты кричишь на Ориона? Тебе уже пора идти. Что происходит? Орион...

Тут Эдда увидела упавшее тело. Увидела прячущуюся Джулию на полу. Она закричала.

Джулия как будто бы снова оказалась на месте убийства матери. Удивление на добродушном лице Ориона. Боль, исказившая его черты. Руки, поднявшиеся в почти умоляющем жесте, а затем упавшие на окровавленную грудь и безжизненно соскользнувшие на колени. Каждой клеточкой своего тела она понимала, что и он теперь мертв. Боль потрясла ее. Теплый металлический запах крови наполнил воздух. Убит!

И она должна быть следующей.

Прежде чем последовал очередной выстрел, она бросилась через комнату в квартиру Граполисов. Преследуемая криками Эдды, Джулия промчалась через холл к задней лестнице. Боже мой! Теперь на ней еще и смерть Ориона!

Борясь с инстинктивным желанием вернуться, объяснить, остаться с Эддой, помочь Ориону, бороться с убийцей, она заставила себя бежать дальше.

Все это произошло в считанные секунды. Как только жена упала на колени перед мертвым психологом и разрыдалась, Майя Стерн выдержала паузу у приоткрытой двери. Ей было велено придать убийству Остриан вид несчастного случая или, по крайней мере, все устроить так, чтобы быть в полной уверенности, что след не приведет к Крейтону Редмонду.

Если бы она убила ее здесь, ей пришлось бы убить и другую женщину, жену Граполиса. Поднимется общенациональный шум в прессе. Полицейское расследование. Им нужны будут подозреваемые...

Эдда Граполис вытянула перед собой дрожащие, покрытые пигментными пятнами руки так, словно они были волшебными палочками, способными стереть кровь и смерть, вернув ей дорогого Ориона.

— Джулия! — прошептала, а потом выкрикнула она. — Что ты наделала, Джулия! Боже мой!

У Майи не было никаких сомнений, что она сможет выследить и убить Джулию Остриан. Остриан неопытна. Она никогда не бегала достаточно далеко и быстро. Это только вопрос времени. Пока же нужно свалить на пианистку убийство Ориона Граполиса. Эту идею ей подсказала вдова убитого...

Майя быстро стерла отпечатки своих пальцев с пистолета и бросила его на ковер. Он скользнул, остановившись рядом с креслом, в котором сидела Джулия Остриан.

Она улыбнулась, закрыла дверь, вытащила запасной пистолет из кобуры на ноге, а затем добежала до конца вестибюля. Распахнула пожарную дверь, спустилась по задней лестнице и бросилась в холодную и бодрящую городскую ночь. И тут же увидела Остриан.

С развевающимися светло-каштановыми волосами Джулия бежала на юг по Парк-авеню. На ней были темно-синие широкие брюки и белый блейзер, который сверкал в уличных огнях, как неоновая вывеска. У нее не было ни машины, ни денег, ни кредитных карточек. Ни оружия, которым она могла бы защититься. Не было даже монеток, чтобы позвонить из автомата.

Майя улыбнулась еще раз и рванула вдогонку. По сути дела, Остриан была уже мертва.

Часть вторая

Сэм Килайн

19

19.02. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Сэм Килайн ехал на север по Парк-авеню, высматривая среди вечерних теней место для парковки. Он не обращал внимания на величественные многоквартирные здания, усеявшие престижный район, и на спешащих пешеходов, толкающихся на тротуарах. Он готовился к встрече с Джулией Остриан.

Двигаясь в сторону построенного из красного гранита здания Азиатского общества, он, дразня сам себя, думал о Янтарной комнате. После войны ходило множество всяких слухов...

Одни говорили, что офицеры СС заставили советских пленных спрятать Янтарную комнату, а затем расстреляли их. Другие — что СС вывезло ее по туннелю, соединявшему Кенигсберг с Берлином. Вариант совершенно невероятный, но возбужденное воображение еще и не такое подкидывало. Кое-кто считал, что хранитель замка спрятал комнату где-то за пределами Кенигсберга, а затем обманул русских, заставив их думать, что она уничтожена. А поскольку американские солдаты посылали домой всякое награбленное имущество, то ходили слухи, что немцы упрятали комнату в одной из соляных шахт в Граслебене или Меркерсе, а американцы нашли ее и тайно отправили в Штаты. Еще одна версия гласила, что ее нашли советские офицеры и под большим секретом доставили в кремлевские катакомбы, где с ней могло случиться все что угодно.

Сэм мысленно представил почти сто квадратных метров поверхности, покрытых янтарем. Он не был религиозным человеком, но тихо молился о том, чтобы Джулия Остриан обладала сведениями о Янтарной комнате. До ее дома оставалось всего два квартала.

Он решил, что, если она не расскажет добровольно все, что знает, он добьется этого другим способом. Очевидно, она была слишком богата для подкупа. Но может быть, он сможет обмануть ее. Или запугать. Кроме того, существовала возможность того, что она прислушается к доводам разума. Но это представлялось ему крайне сомнительным. Богатые мыслят иначе. Он как раз занимался тем, что мысленно отклонял все предвзятые мнения, готовя себя к препятствиям, которые, как он ожидал, начнет нагромождать Джулия Остриан, и едва не упустил поразительное зрелище...

Он снизил скорость, но тут же решил, что, должно быть, ошибся. Вначале он увидел женщину, напоминавшую Джулию Остриан — длинные золотисто-каштановые волосы, стройное тело. Но она мчалась по Парк-авеню так, словно за ней гнался истребитель МиГ, и то, как она огибала препятствия и увертывалась от людей, говорило ему, что она видит, куда направляется. По давней привычке он быстро охватил взглядом ее лицо — большие глаза, тонкий нос, надменный профиль. Рот с полными розовыми губами был слегка приоткрыт, а темные брови подняты, образуя совершенные дуги ужаса и гнева. Она металась по улице в разные стороны, пытаясь поймать такси.

Она не могла быть Джулией Остриан. Та была слепая.

Но он вспомнил прочитанное этим утром. Она занималась подъемом тяжестей и регулярно занималась в гимнастических залах роскошных отелей, в которых останавливалась по всему свету... Это было частью ее профессионального режима, поддерживающего выносливость мышц, необходимую для великолепного исполнения больших и трудных пьес наподобие Третьего концерта Рахманинова.

Но кто гонится за ней? И почему?

И тут он увидел ее преследовательницу — черноволосую женщину в темно-сером брючном костюме. Она почти сливалась с городским пейзажем, настолько незаметна была ее одежда в вечерних тенях. Ее выдавала скорость. Она петляла среди прохожих, казалось, оставляя в воздухе след, как реактивный самолет.

Похоже, что она скоро догонит Остриан...

* * *

Ужас и ярость гнали Джулию, когда она старалась скрыться от женщины, убившей ее мать, убившей Ориона. И теперь жаждущую убить ее. Внутри все свело. В висках стучал страх.

Беги. Беги.

Быстрее. Быстрее.

Ее охватило замешательство. Слишком многое привлекало внимание.

Она так долго была слепой, что обычные защитные функции организма оказались недостаточно развитыми и не срабатывали в ней.

Спеши! Ты должна бежать быстрее!

Слишком много уличных знаков. Гудящих такси. Раздраженных лиц.

Тротуары. Шагающие ноги. Бетонные парапеты. Уличные фонари. Плачущие дети. Собаки на поводках, выведенные на вечернюю прогулку. Сердитые взрослые, ругающие ее, когда она наталкивалась на них, яростно пытаясь оторваться от убийцы.

Она не может остановиться, чтобы поймать такси. Пора кончать со всем этим. У нее даже нет наличных денег.

Быстрее! Быстрее!

Она страстно мечтала о мире зрячих людей. Теперь у нее не было времени, чтобы жить в нем.

Произошло слишком много перемен. В ее голове все спуталось... Орион убит. Сейчас нельзя думать об этом. Сейчас она должна бежать. Бежать без устали.

Она резко прибавила скорость. Легкие болели. И повсюду, куда она бросала взгляд, на нее обрушивались ошеломляющие перемены. Они были в одежде, в странных прическах и даже в облике некоторых зданий, хотя в этой части Парк-авеню большинство сооружений отличались утомительным однообразием. На мгновение она вспомнила, каким она видела дом 740 по Парк-авеню — он был в строительных лесах и затянут сеткой. Это было одно из самых впечатляющих строений Манхэттена, но она ясно помнила, каким оно было темным и скучным до того, как оказалось закрыто лесами. Теперь его известняк угольного цвета был отчищен до блестящего серого, присущего викторианской эпохе, и оно возвышалось, сияя, там, где она помнила лишь угрюмость лесов.

Не останавливайся. Не думай. Беги. Беги. Беги.

И ей нужно было привыкнуть ко всему этому. Сразу же.

Пот катился с нее градом. Она обернулась. Убийца приближалась. Ужас пронесся по жилам. Сейчас ее застрелят.

Не останавливаясь, Джулия рванула через Семидесятую улицу вопреки сигналу светофора. Раздались гудки. Визг покрышек тормозящих автомобилей. Она лавировала между машинами.

— Дура набитая! — заорал водитель пикапа.

— Чтоб тебе провалиться, идиотка! — вопил кто-то другой.

Но она проскочила и устремилась на восток к Лексингтон-авеню.

— Джулия Остриан! — услышала она мужской голос со стороны улицы.

Она не повернулась. Все внимание было приковано к ногам.

Беги. Беги. Беги. Дыши!

Мышцы дрожали от напряжения. Она замедлила бег. Она уже не могла выдержать этого...

— Джулия Остриан!

Она проигнорировала обращение, но бросила взгляд через плечо. Ей не следовало терять времени, но ей нужно было контролировать обстановку. Кажется, она вырвалась вперед. Убийца, видимо, потеряла время на переходе через улицу.

— Джулия Остриан! Я Сэм Килайн. Я звонил вам, помните?

Сэм смотрел на нее во все глаза. Он был уверен. Это все-таки была она, и она смотрела на него через плечо. У него перехватило дыхание. Ее лицо блестело от пота, это подчеркивало красоту ее тонких черт и чувственного рта. Длинные волосы образовывали причудливый клубок золотых локонов и завитков. У нее был плоский живот и высокая грудь, а двигалась она с такой гибкой грацией, что у него возникли мысли о песчаном пляже, теплом солнце и сексе.

Обернувшись, Джулия увидела следующий за ней бордово-красный автомобиль, похожий на джип, и типа за рулем, склонившегося к приспущенному окну с пассажирской стороны. Его лицо было серьезным. У него были рыжие волосы и складка между бровями. Чужой. Но потом она заметила его глаза. Они были серыми, глубоко посаженными и понимающими. Она почувствовала неосознанный мрачный магнетизм его лица. Опасное лицо.

Она услышала, как он опять кричит:

— Сэм Килайн, вспомните! — Он показал в окно какой-то значок. — ЦРУ. Забирайтесь в машину. Я помогу вам!

Поможет ей? Ну да. Конечно. Как удобно: ЦРУ приходит на помощь? Ну-ну.

Джулия стрельнула в него взглядом, полным недоверия, и, не обращая больше на него внимания, направилась к Лексингтон-авеню. Кислород разрывал легкие. Как долго она еще сможет бежать? Привычная к физическим нагрузкам, она, тем не менее, опасалась, что для победы в этой жестокой гонке ее способностей не хватит.

Сэм сбавил скорость, чтобы держаться рядом с ней. На Джулии были синие брюки и белый блейзер, который светился, как маяк, каждый раз, когда она выбегала из тени на этой узкой улице красивых старых домов, эркеров и заборов из кованого железа.

Между тем преследовательница вновь настигала ее. Черноволосая женщина несколько раз поднимала пистолет, но каждый раз движение толпы людей на тротуарах не позволяло ей прицелиться. Обе женщины налетали на прохожих, расталкивали их, выписывали замысловатые петли между ними, сопровождаемые потоками брани.

Сэм кипел от злости, пытаясь не терять их из виду. Затем возник один из тех судьбоносных моментов, когда различные цели приводят к одному результату. Большинство пешеходов сошло с центра тротуара, чтобы переждать у домов или машин, оставив проход.

Преследовательница наконец-то обрела прямую видимость цели. Она подняла оружие.

Спина Остриан в белом блейзере впереди была прекрасной мишенью.

Сэм среагировал автоматически. Он не мог позволить, чтобы эта женщина пострадала. Он хотел найти Янтарную комнату, и Остриан могла о ней что-то знать. Как только толпа разделилась, он рванул руль вправо и влетел на своем «Дуранго» на тротуар.

Пешеходы закричали и бросились в стороны. Разносчик на велосипеде резко затормозил и перелетел через руль, а его пицца отлетела на три метра.

Джулия удивленно оглянулась. В мгновение ока она оценила произошедшее и шанс, возможно единственный, чтобы скрыться. Она схватила велосипед разносчика и укатила вниз по Семидесятой, едва дыша.

Тем временем на улице поднялся невообразимый шум. Колеса визжали. Машины гудели. Ошеломленный велосипедист поднялся и заорал проклятия вслед Джулии. А та, набрав скорость, свернула за угол на Лексингтон-авеню.

— Скиньте блейзер! — прокричал Сэм в ее яркую спину, пока она не исчезла.

Преследовательница, казалось, и не думала сбавлять темп. В то время как Сэм выскочил из «Дуранго», она подпрыгнула и весьма профессионально перекатилась через капот его машины. Когда она перекатывалась, их взгляды на мгновение встретились, и Сэм увидел искру узнавания в ее холодных и блеклых глазах. Это длилось лишь долю секунды, но в это мгновение Сэм понял, он ее тоже откуда-то знает.

Он попытался вспомнить, где видел это лицо, эти безжалостные глаза и короткие черные волосы. Но волосы вроде бы не были ни черными, ни даже короткими. Слишком правильные черты лица напоминали о ледниках. Скулы выступали, но под ними были соблазнительные ямочки. По тому, как она двигалась, он мог сказать, что у нее отличное тело. Но она умышленно сделала себя простой и незаметной, а ее одежда была свободной и неброской. Эта женщина привыкла обманывать мир. Может быть, в связи с этим он и встречал ее? Во время командировок от Компании?

Краем глаза он заметил, что кто-то достал сотовый телефон. Ушли в прошлое те времена, когда каждый житель Нью-Йорка был пассивен, слеп и нем, сталкиваясь с насилием.

Он мог достать свой пистолет и убить эту женщину. Но почему она гонится за Остриан? Ему захотелось узнать.

Как только она легко приземлилась на ноги с его стороны «Дуранго», оба его кулака нанесли по телу с обеих сторон похожий на ножницы удар «хасами-зуки».

С удивительной силой она блокировала его локтями, увернулась от удара и подняла пистолет, держа палец на спусковом крючке.

Он встал на ее пути, и она собралась убить его.

Люди вокруг них остановились как вкопанные.

Он резко рубанул ладонью по ее запястью. Пистолет упал на тротуар.

— Кто вы? Что вам надо от Джулии Остриан?

Она отклонилась назад и со звериной скоростью нанесла режущий удар «йоко фумикири» ему в грудь.

Он сдвинулся с места как раз вовремя и увернулся от прямого удара. Схватил ее за ногу, крутанул. И она упала.

Неожиданно вой сирен разорвал воздух. Полицейские машины.

— Остановите его! — крикнула женщина в толпе.

— Смотрите, что он с ней делает! — завизжала другая.

— Эй ты, придурок!

Разгневанная толпа вклинилась между ними, растаскивая в стороны. Работая локтями, он стал пробираться через толпу. Но женщина подобрала пистолет и уже убегала прочь, держа оружие низко у бедра так, чтобы оно не бросалось в глаза.

— Держите его! Не дайте ему уйти!

Руки рвали его одежду, хватали за плечи.

Он рванулся и освободился, ища глазами Джулию Остриан.

* * *

Джулии казалось, что ее легкие вот-вот разорвутся. Но она не могла остановиться. Она знала, куда ей нужно попасть, и она должна приложить все силы, чтобы оказаться там. Кто-то должен был ответить за Норму, или как ее там на самом деле зовут.

Отнюдь не страх перед убийцей гнал ее, когда она летела на велосипеде по улице с оживленным движением. Теперь она знала, что убийство матери не было простым ограблением, иначе убийца не следовала бы за ней до Соединенных Штатов, подвергая себя риску и подбираясь к ней в качестве помощницы.

Пока убийца думала, что Джулия слепа, особой нужды следить за ней не было. И если убийца знала, что Джулия видела ее и боялась быть узнанной, почему она не убила ее, как только они оказались вдвоем в квартире?

Страх, гнев и ужас от непонимания происходящего заставляли Джулию яростно крутить педали. Впереди она видела перевернутые серебряные лепестки из нержавеющей стали на верхушке здания компании «Крайслер».

Она никак не могла понять, откуда убийца узнала, что ей нужен помощник? Как узнала о службе найма?

Джулия с трудом увертывалась от автомобилей. Она направлялась на юг по Лексингтон-авеню. Проехала магазин игрушек, который теперь стал магазином для домашних животных. Проехала большой книжный магазин «Долтон», теперь превратившийся в «Холмарк». Перемены. Повсюду перемены, которые сбивают с толку.

Кольца в носу. Кольца в губах. Татуировки. Раскрашенные волосы. Узкие плечи. Странные одежды.

Но все это ее не интересовало.

Она выдохлась. Боролась со своим смятением. Боролась за жизнь. Ей хотелось упасть на тротуар и прижать лицо к холодному асфальту.

Быстрее. Быстрее. Быстрее.

Единственная верная связь с убийцей, которая приходила ей в голову, — это дядя Брайс. Именно он звонил в службу найма и привел «помощницу».

И тут она увидела цель — вход в подземку на Шестьдесят восьмой улице. Остановка у колледжа «Хантер». Задыхаясь, она все же рискнула обернуться.

Позади Майя Стерн мчалась по тротуару. Белая куртка Джулии служила ей маяком, и Стерн легко следовала за ним. Она исходила потом, рассеянно улыбаясь, наслаждаясь силой своих мышц и предвкушением убийства. Она была уже близко. Джулия потеряла время, виляя среди машин, а Стерн бежала по тротуару, на котором почти не было прохожих.

Потрясенная Джулия увидела, насколько близко оказалась убийца, — серая тень в вечерней темноте. Она бросила велосипед и помчалась по ближайшей лестнице. Подземка изменилась. Она стала чище. На выложенных плитками стенах совсем мало рисунков. И пассажиры вставляли пластиковые карточки в турникеты, чтобы пройти через них. Это означало, что метро теперь было автоматизировано.

Это не имело значения. Плевать на перемены.

Не останавливайся! Беги!

Деньги ей были не нужны. Я знаю, как это делается. Нью-Йорк — родной город...

Она проскользнула сразу же за мужчиной в длинном пальто так близко, что уловила запах лосьона «Олд-спайс». Приближающийся поезд, направлявшийся из центра, уже грохотал внизу. Турникет щелкнул и повернулся. Мужчина обернулся, удивленный тем, что она проходит за его деньги, но на ее лице он увидел что-то такое, из-за чего решил не протестовать. Он закрыл рот и, пройдя через турникет, мудро почел за благо отойти в сторону, уступая ей путь.

Она промчалась мимо него и, налетая на людей, устремилась вниз по ступенькам на платформу для поездов, идущих из центра города. Пассажиры ругались и уворачивались от нее. Сильный запах плесени, мочи и хлорной извести резко ударил в нос.

Она сбежала вниз, на свободный пятачок. Проход к поезду был свободен. Надежда переполняла ее. А затем у нее над ухом прозвучал выстрел...

* * *

Сэм Килайн бросил свой «Дуранго» на стоянке у Шестьдесят восьмой улицы, выскочил из него, побежал и увидел, как обе женщины исчезли внизу на лестнице, ведущей в подземку. С бешено бьющимся сердцем он последовал за ними.

Преследовательница остановилась за турникетами, откуда засекла белую, как воск, куртку Джулии Остриан. Она прислонилась к стене, прицелилась и выстрелила. По плавности ее движений Сэм определил высокую степень подготовленности. Для нее преследование и убийство были так же естественны, как и дыхание.

Звук выстрела как гром разорвал воздух. Но пуля не попала в цель. Теперь Джулия бежала по платформе, словно на пятках у нее висели все гончие ада. Пассажиры не могли понять, откуда прозвучал выстрел, запаниковали, большинство бросилось к выходу, и лишь немногие бросились вперед, к дальнему концу платформы.

В то время как люди бежали мимо него, Сэм пробивался вниз по лестнице. И тут убийца выстрелила еще раз.

Он услышал крик. Пуля поразила кого-то внизу.

Остриан?

Как только поезд отошел от станции, Стерн вновь бросилась вперед, расталкивая толпу людей, пытавшихся спрятаться. Она направлялась вниз, к платформе, и Сэм пробивался за ней через толпу. Ничто не сравнится с массой людей, охваченных паникой. Страх — это заразная болезнь. Она захватывает мозг и нервную систему, подавляет здравый смысл и находит выход только в бегстве. Сэм ощущал это внутренностями — болезненное стремление повернуться и бежать обратно на улицу, где безопасно, забыть об этой Остриан, забыть о Янтарной комнате. Забыть об Ирини... Никогда.

Он не любил думать об этом, но в его душе дремал спасатель. И теперь, когда он знал, что может что-то изменить, может быть, спасти жизнь, он приступил к действию. Он хотел спасти Ирини. Спасти Остриан. Он хотел вновь спасти собственное высокое мнение о себе.

Он врезался в стрелявшую, целя плечом в солнечное сплетение. Пораженный крепостью ее тела, он отбросил ее к стене.

Она отреагировала со свирепостью взбесившейся кошки. Локтем нанесла ему ошеломляющий удар в подбородок и направила пистолет на него. Словно в замедленной съемке он увидел побелевший палец на спусковом крючке.

Он увернулся. Пуля обожгла кожу на правом виске. Голова, казалось, взорвалась от грохота.

Перегруппировка заняла у него считанные секунды, но женщины уже не было. Скользящим призраком она прокладывала себе путь среди массы пассажиров, которые теперь в еще большей панике стремились выскочить на улицу.

Он увидел лежащего на платформе человека в джинсах и сумку с бахромой. Ранение в ногу. Двое пассажиров стояли рядом на коленях. А это означало, что выстрел не поразил Джулию Остриан. Она вскочила в поезд.

Сэм помчался обратно к лестнице. К станции подошел другой поезд. Из дверей вышли люди, наполнив подземку запахом теплой шерсти и усталости. Сэм пробивался сквозь толпу в поисках черноволосой женщины-стрелка. Непонятно, куда же она исчезла?

20

19.42. СУББОТА

Майя Стерн угодила в ловушку. Она видела, как Остриан вскочила в первый поезд и за ней закрылись двери. Ехать на следующем поезде не имело смысла, она не знала, где Остриан сойдет. Теперь ей нужно было выбраться из метро и немедленно позвонить Крейтону Редмонду.

Она не выполнила задание. Майя занервничала.

Но она отмела ненужные эмоции и напомнила себе о предыдущих успехах: председатель правления американской компании по производству напитков, которого, как считалось, убили террористы во время командировки в Эквадор; неудобная жена главного исполнительного директора международного банковского консорциума, которая случайно утонула в бассейне минерального источника в Нью-Мексико. Политические противники, деловые конкуренты, крупные должники, беспокойные бывшие любовники... все умерли от ее руки. Она планировала операции и поражала цели с легкостью, выработанной большим опытом. И ей щедро платили. Так что у нее были основания для уверенности в себе.

Вот и теперь с обычной бесстрастностью она влилась в поток прибывших пассажиров, продвигавшихся к выходам. Она узнала человека из Компании, который назвался Сэмом Килайном. Это было много лет назад в Берлине, и тогда у него было другое имя. По тому, как он дрался, — щадя ее, женщину, не больше, чем она щадила его, — было понятно, что он не будет особо придерживаться условностей. Он был опасен.

И это не единственная проблема. Хуже, что подземку скоро перекроют. Нью-йоркская полиция будет держать всех внутри, пока не выяснит, кто стрелял.

Килайн должен был находиться где-то на платформе, но вполне мог догнать ее. Майе нужно было быстро уходить, оставаясь при этом незамеченной. Дойдя до ступенек, ведущих наверх, к турникетам, она не стала подниматься, а обошла толпу, идущую с задней платформы.

По ходу движения она начала осторожно менять внешность. Сначала размазала косметику над глазами, пока та не стала темно-коричневой. Затем нанесла немного краски на щеки, теперь ее лицо казалось грязным. Из кармана извлекла отрезанные кончики двух детских сосок и вставила их в ноздри, что увеличило нос в размере. Она опустила челюсть и выдвинула ее на пять миллиметров вперед. И стала похожа на глупую нищенку. Такой вид маскировки был одним из многих, благодаря которым она достигла высот в своем деле. Даже родной брат теперь вряд ли узнал бы ее.

Затем Майя сбросила серый пиджак, вывернула его наизнанку и надела обратно. Теперь он был поношен, заляпан грязью и имел цвет хаки. Скрытая в толчее, она расстегнула молнии брюк, проходившие сверху донизу с обеих сторон, и сняла их, оставшись в рваных черных леггинсах. Отделила от подкладки брюк тонкую, выцветшую вязаную шапку и бросила брюки на пол. Скоро их затопчут, превратив в тряпку. Она заправила черные волосы под шапку.

На этом преображение закончилось. Она превратилась в уличную бродяжку — грязную и непривлекательную, в заношенной куртке цвета хаки, драных леггингсах и бесформенной шапке. Всего лишь одна из невидимок, населяющих любой большой город.

Она повернула обратно вместе с убывающей толпой и стала подниматься по лестнице к турникетам. Если повезет, этот Килайн будет бегать туда-сюда по улице, пытаясь найти ее. Она внимательно смотрела вокруг, убеждаясь, что никто не проявляет к ней повышенного интереса. Свежий вечерний воздух тянул толпу на улицу, как магнит. Майя успокоилась. Полиции не было видно.

И тут она увидела Килайна. Он стоял на самом верху, внимательно рассматривая каждое лицо. Что-то в его поведении заставило ее нервничать. Дело было не в том, что он изначально не считал ее противником физически более слабым, чем он сам, а в том, что он производил впечатление человека, выведенного из равновесия. Она умела мгновенно анализировать ситуацию и принимать решение, выполняя задание, но слабо разбиралась в человеческих эмоциях. Для Майи он был непредсказуемым и, следовательно, опасным.

Если он вмешается еще раз, она убьет его.

Она быстро наклонила голову и согнула ноги, чтобы стать ниже и незаметнее в толпе, поднимающейся по лестнице.

Она почти чувствовала на себе испытующий взгляд Килайна. У нее было прекрасное периферийное зрение. Проходя мимо него, она украдкой бросила взгляд сквозь ресницы. Он по-прежнему был там и озадаченно смотрел прямо на нее. Странный приступ страха охватил ее. Она быстро выдвинула челюсть еще больше вперед, расслабила мышцы на щеках, пока они не стали почти плоскими, и низко опустила голову.

Он нахмурился. Она двигалась вперед. Спину покалывало ощущение близкой опасности. Идет ли он за ней? Опасно убивать его в присутствии такой массы людей. Пальцы скользнули внутрь пиджака за стилетом, закрепленным внутри пояса колготок. Она склонила голову еще ниже, на мгновение мотнула головой и бросила взгляд на него.

Килайн все еще стоял там же, но уже не смотрел на нее. Вместо этого он сосредоточил внимание на оставшейся части толпы.

Рука на стилете ослабла. Мышцы вокруг рта непривычно напряглись. Она улыбалась.

* * *

18. 42. ПО ЦЕНТРАЛЬНОМУ

ПОЯСНОМУ ВРЕМЕНИ, СУББОТА

В ВОЗДУХЕ НАД СРЕДНИМ ЗАПАДОМ

Двигатели самолета издавали тихий шум, отзывавшийся в претенденте на должность президента Крейтоне Редмонде и дававший ему ощущение странного умиротворения, которое даже самый циничный политик или утомленный коммивояжер характеризует так: «Пока ты в пути, все цели доступны».

Но на сей раз умиротворенность длилась недолго. Всего три дня осталось до выборов — еще многое надо сделать, и многое может пойти не так, как надо. Эта мысль пронизывала Крейтона, словно ледяной ветер.

Он устроился в кресле поудобнее и выглянул в иллюминатор. Роскошный самолет предвыборной кампании спешил на запад, в погоне за солнцем и за голосами в Калифорнии. Завтра будет длинный и утомительный день с многочисленными остановками в небольших городках этого важного для победы штата. Жена с двумя младшими дочерьми находились в его личном отсеке в хвосте самолета. Она, наверно, пыталась немного поспать, плотно заткнув уши, дети играли в свои занудные электронные игры. Все трое были необходимы для завтрашнего дня как элемент декора.. Впереди за дверью его сотрудники обсуждали стратегию, просматривали самые последние телевизионные рекламные ролики и оттачивали тексты речей на завтра.

Крейтон улыбнулся. Он напомнил себе, что его тайные планы осуществляются даже лучше, чем он надеялся. Винса нужно поздравить с тем, что он так искусно использовал свое положение в Компании. Он заработал право стать следующим директором ЦРУ. Прецедент карьеры внутри ведомства уже существовал, и традиционный период всеобщего умиротворения сразу после выборов должен заставить сенат без затруднений утвердить кандидатуру Винса.

Победа уже казалась Редмонду неизбежной. События развивались настолько хорошо, что даже единственный сбой — смерть Маргерит — сыграл в его пользу.

Как только за иллюминаторами самолета купол неба над Средним Западом засверкал звездами, он раскрыл толстую книгу рекомендаций, которую постоянно изучал. С ее помощью он готовился к обсуждению некоторых самых насущных проблем Калифорнии — закрытия военных баз, заготовок леса и федеральной программы защиты дикой природы. Его мозг был отточен изучением пухлых томов законов и сложных судебных решений, малоизвестных прецедентов и толстых юридических комментариев. Для него книги рекомендаций, подготовленных его экспертами, были легким чтением и сохранялись в памяти, как роман. По его мнению, мозг был капиталом, который следовало наращивать и использовать.

— Я получил цифры, судья. — Марио Гарсиа, специалист по средствам массовой информации, быстро шел к нему по проходу.

— Самое время.

— Да, сэр.

Марио упал в кресло напротив него. Гарсиа любил статистику.

— Что говорят свежие результаты опросов?

— После дневной пресс-конференции вы выросли еще на полпункта.

Это была новость.

— Хорошо.

— Но Пауэрс провел свою пресс-конференцию через час после вашей, — продолжал Марио. — В вечерних новостях цитируют обе речи...

— И?

Марио вздохнул:

— Пауэрс произвел впечатление сочувствующего и озабоченного человека. Он публично выразил свои соболезнования вам и вашей семье. Он выглядел искренним, и вся его семья была рядом с ним, символизируя важность сплочения всего государства вокруг одного из его граждан. Для вас...

— И каков же, черт подери, итог?

— Вы потеряли те полпункта, что приобрели днем.

— Проклятие!

— Дуг Пауэрс идиот, судья.

Крейтон кивнул и скривил физиономию:

— Есть у него такая черта, как, впрочем, у Рейгана и Клинтона.

— Да, судья. Есть. Это полный позор. — Тонкое лицо Марио было мрачным. — Я не знаю, что делать с этим. Сегодня суббота, так что нам, может быть, следует провести поминальную службу по миссис Остриан в понедельник в церкви Святого Патрика? — Его тусклые глаза просветлели от мысли о фотогеничном готическом соборе с его историей первополосных свадеб и похорон. — Для этого нам вряд ли нужно будет ее тело. Достаточно будет хора мальчиков с ангельскими лицами и кардинала в облачении. Вы можете стоять у алтаря и выглядеть вполне по-президентски, увековечивая ее память. Затем Джулия может сыграть что-нибудь на органе, чтобы подергать сердечные струны у всех собравшихся. — В его голосе чувствовалось все большее возбуждение. — Если мы сделаем все правильно... так сказать, поставим настоящее шоу, оно станет первополосной новостью от Бангора до Сан-Диего[26]. Все телесети будут транслировать его. Каждый, у кого есть сестра или тетя, будет рыдать вовсю. Сработает фактор сочувствия, который может подбросить вас еще на пять пунктов!

Крейтон моргнул. Тонкие черты его лица приняли свое обычное всезнающее выражение. Волосы с проседью сияли в свете лампы для чтения. Он сплел пальцы на животе, обдумывая эту идею.

Наконец он сказал:

— Хорошая идея, но мы слишком сильно отстаем. У нас есть около сорока процентов, а это означает, что пятипроцентная прибавка не гарантирует нам победу, а ваши результаты опросов к тому же имеют погрешность от трех до четырех процентов. Нам нужен по крайней мере пятнадцатипроцентный скачок, чтобы выиграть. Кроме того, Пауэрс может просто переиграть нас. Например, появиться на поминальной службе собственной персоной вместе со своим чертовым семейством. Он постоит на ступенях церкви и сделает какое-нибудь заявление о сочувствии мне в минуту скорби, а все вокруг будут делать вид, что вот-вот расплачутся. Избирателям понравится его великодушие и способность собрать всех ради меня. Он может не только нейтрализовать мою прибавку, но и легко доберет то, что ему нужно для победы.

Специалист по средствам массовой информации устало кивнул.

— Да, сэр. Так оно и случится. Я надеялся, что это будет то чудо, о котором вы говорили. Эта цитата из Садата...

— "Нельзя быть реалистом без веры в чудеса".

— Да-да.

Крейтон не питал слабости к импульсивным жестам. Они, по сути, противоречили всему, во что он верил. Поэтому, когда он протянул руку, чтобы похлопать Марио Гарсиа по плечу, это был жест приобщения к «своим», тесному кругу избранных, знавших, что хорошо для страны.

— Не отчаивайся, дружище, — сказал ему Крейтон с понимающей улыбкой. — Кто знает, какие еще события смогут помочь нам? Будь внимателен, держи ухо востро и давай мне знать сразу же, если что-то привлечет твое внимание.

— Да, сэр. Спасибо, судья.

Специалист по средствам массовой информации сдержанно кивнул, но глаза у него сияли от оказанного шефом доверия.

* * *

Глядя в спину Марио, Крейтон вновь подумал о своем плане. То, что Пауэрс отыграл показатели опросов, делало его еще более важным. Вместе с Винсом они тщательно организовали серию убийственных откровений, которые должны были превратить команду Пауэрса в кучу мусора без всякой надежды на перегруппировку, нейтрализацию или восстановление имиджа за столь короткое время. До вторника, когда откроются избирательные участки, оставалось меньше трех дней.

Крейтон вынул мобильный телефон, завибрировавший в нагрудном кармане. Звонок был закодирован и не поддавался отслеживанию, сигнал с него прыгал вокруг земного шара, подобно неуловимому шарику пинг-понга.

— Да? — тихо спросил Крейтон.

Майя Стерн сообщала ему о событиях с того момента, как она поднялась в кабинет психолога. В животе как будто что-то оборвалось. Грудь сдавило. Она непреднамеренно убила врача.

Он оборвал ее:

— Джулия вновь может видеть? Она узнала тебя? Она ответила не сразу.

— Да, сэр.

Мысленно он застонал. Новости были не просто плохими, они были ужасными.

— Но есть и хорошие новости, — продолжала она. — Вдова Граполиса в истерике. Она говорит, что слышала, как Джулия Остриан кричала, что убьет психолога. Полиция нашла пистолет рядом с тем местом, где сидела Остриан. Поэтому сейчас ищут ее. Мотива у них пока нет, но считается, что это сделала Остриан.

Крейтон начал успокаиваться.

— Хорошо. Мы должны выжать из этого максимум. Она колебалась.

Крейтон понял это.

— Что еще? — спросил он.

— Один человек пытается помочь ей. Он говорит, что работал в Компании и что зовут его Сэм Килайн.

Она не стала говорить, что узнала Килайна по работе в Компании, и что он мог так же легко узнать ее. Крейтон может отстранить ее от работы, а она хотела добраться до Остриан и Килайна. Они принадлежали ей.

Крейтон был поражен. Затем разозлился. Сэм Килайн? Винс сказал, что решил вопрос с Килайном. Дьявол!

— Вы хотите, чтобы я связалась с Винсом? — спросила Стерн.

Крейтон нахмурился. Его мозг быстро прорабатывал ситуацию.

— Я позабочусь об этом. Мы можем устроить так, что если ее поймают, то будут держать для нас в Главном управлении полиции. Департаменту полиции это не понравится, но его начальник обязан мне, а Винс может выдать кучу доводов, лишь бы ее подержали в изоляции, а затем сразу же выпустили оттуда. — Он сделал паузу и почувствовал, как где-то внутри поселяется тревога. — Но в любом случае было бы намного лучше, если бы ты нашла ее раньше.

— Где, по-вашему, мне следует ее искать?

Он задумался. Джулия узнала убийцу матери и теперь направляется на север с Шестьдесят восьмой улицы. Думая и анализируя, он заморгал. А затем догадался — она, скорее всего, бежит к дому Брайса.

Брайс должен помочь ему. Но он может и воспротивиться. С ним всегда так. Дело не только в его характере, но и в том, что он любил Маргерит и сожалеет о ее смерти гораздо больше, чем Крейтон или Дэвид. Стоило получше продумать вопрос с Брайсом, но он знал, что как-нибудь справится. Несмотря ни на что, семья жила по правилу «кулака Токугавы» — вместе они были сильны. Их отец вбил это им в головы, и, в конце концов, именно благодаря этому правилу они смогли победить его самого.

Он объяснил Стерн, где искать Джулию.

— Найди и убей ее, — резко сказал он.

Его будущее могло зависеть от того, удастся ли Стерн первой настичь Джулию.

— Но только, черт подери, постарайся сделать так, чтобы все выглядело, как несчастный случай! — И тут он улыбнулся: — Хотя, подожди. У меня есть способ получше. Кое-что может дать нам мотив, по которому она якобы убила Ориона Граполиса...

21

20.15. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Брайс Редмонд жил в мраморно-известняковом особняке около Центрального парка в самом центре нью-йоркского Верхнего Ист-Энда. Здесь располагались самые престижные организации и учреждения и было сконцентрировано такое богатство, что позавидовал бы даже Билл Гейтс. Рядом находился знаменитый музей Гуггенхайма и школа Сент-Дэйвидс, куда сливки общества посылали учиться своих детей. В частных клубах этого района были такие строгие и секретные правила членства, что никто не знал доподлинно, в чем же заключалась их суть.

Несмотря на инакомыслие Брайса, ему нужна была эта фешенебельная недвижимость как по всем вышеупомянутым причинам, так и по сугубо личным. Он просто расцветал, когда ему удавалось вывести из себя тех, кому не нравился он или его большой ревущий «Харли-Дэвидсон». Ему нравилось мозолить им глаза своими джинсами, ковбойскими сапогами от Тони Ламы и синими рабочими рубашками. И еще его скандальные связи, а также возможность купить и продать большинство своих соседей.

Если вы родились богатым, а потом сами сделали себя еще богаче, вы можете доставить себе маленькую, но приятную радость возмущения общественного порядка. Со своей весьма преуспевающей компьютерной компанией «Редмонд системз» и миллиардом долларов ежегодной прибыли Брайс мог позволить себе смаковать яростное неприятие соседями своих личных увеселений. И позволял.

Но сейчас он сидел один в своей норе, уставясь в похожий на пещеру огромный камин, где потрескивали и бились оранжевые с голубым языки пламени. На противоположной стене комнаты висела картина Пикассо. Высокие стрельчатые окна выходили на просторный сад, что так редко встречается в большом городе. Запах горящих дров и богатства наполнял воздух, а Брайс пребывал в подавленном состоянии.

Утренняя встреча в Арбор-Нолле заставила его остро почувствовать, насколько ему скучно. Его страсть к «Редмонд системз» умерла. Он был предпринимателем, а не упорно трудящимся менеджером. Так же, как из революционеров редко получались хорошие главы государств, предприниматели, любящие риск, обычно не могут сбавить обороты до ежедневного однообразного управления преуспевающей корпорацией, то есть того, что требовалось для процветания «Редмонд системз» в двадцать первом веке. Он был достаточно умен, чтобы понять это и уйти в отставку, возложив обязанности на группу тщательно подобранных отличных менеджеров.

Этим утром в Арбор-Нолле он посмотрел на своих братьев, сыновей, дочерей, племянников и племянниц и поразился своей зависти. Их жизнь была полноценной и интересной. Сейчас, думая об этом, он увидел перемены, произошедшие за последний год и указывающие на всю глубину его беды. Он потерял четырнадцать килограммов. У него была хроническая бессонница, а его брак окончательно распался. Не из-за того, что он увлекался женщинами, а потому, что жене надоели его депрессии.

Зазвонил телефон, и он уставился на него с некоторым недоумением. Никто больше не звонил с предложениями увлекательных сделок. Но звонок был настойчивым. Он снял трубку.

— Ты один? — Крейтон посмотрел в иллюминатор самолета, и его взгляд сосредоточился на плоском и холодном пейзаже Небраски, с ее коричневыми оросительными кругами и легким налетом серебристого снега. Для любого, кто оказался бы рядом, это выглядело как обычный звонок. Но он был необычным. Он говорил по закодированной линии, и ему нужна была помощь Брайса. Срочно.

— К несчастью, да. — Брайс говорил с трудом, усталым тоном.

— У семьи появилась проблема. Нам нужно, чтобы ты был с нами.

Брайс вздохнул:

— Конечно, я с вами. Почему бы...

Крейтон оборвал его:

— Помнишь, когда я последний раз звонил по поводу «кулака Токугавы»?

Ему нужно было осторожно перейти к нужной теме, и первым шагом было еще одно напоминание Брайсу об этом основополагающем для семьи понятии...

Брайс, сидевший в своем огромном кабинете, быстро выпрямился. «Кулак Токугавы» был отцовским способом принятия трудных семейных решений. Старый Лайл рассказывал эту историю звенящим голосом и с огнем в глазах. Он отчаянно жестикулировал, описывая Японию шестнадцатого века, когда безумные феодальные войны чуть не погубили остров воинов. Этот долгий и кровавый период был назван «эпохой воюющей страны». Ниспровергались почитаемые религиозные святилища. Крестьяне не могли ни сажать, ни собирать урожай. Деньги городов были принесены в жертву военным нуждам. Народ голодал, и вся страна пребывала в анархии. В случае нападения Китая Япония пала бы.

Безжалостный и умный Токугава Иэясу огляделся вокруг. Считается, что он сравнил страну воюющих феодальных властителей с рукой. В одиночку каждый палец — каждый властитель — был слаб. Но, соединившись, пальцы могут образовать мощный кулак. Таким способом он организовал коалицию феодальных властителей, которая завоевала власть над островом в исторической битве при Секигахаре в 1600 году. Страна была объединена. Токугава стал сегуном. Его потомки правили следующие 265 лет, и ни одна внешняя сила не выиграла ни одной схватки на японской земле. Могучий «кулак Токугавы» двинул Японию — и его семью — к нерушимой власти.

— В прошлый раз нужно было остановить безумные замыслы отца и поместить его в приют с высокой степенью безопасности, — не задумываясь вспомнил Брайс. — Я не хочу больше заниматься ничем подобным и до сих пор сомневаюсь, что в этом была реальная необходимость.

Крейтон заговорил резко и отрывисто:

— Это было абсолютно необходимо, и ты так же хорошо знаешь это, как я и Дэвид. Мы все были бы сейчас нищими, если не хуже, а ты ведь этого не хочешь, каким бы непохожим на нас ты себя ни воображал.

Брайс рассердился, зная, что его инакомыслие всегда раздражало Крейтона. Но продолжал говорить спокойно.

— Играем большого брата, а? Должно быть, дела по-настоящему плохи.

— Крайне плохи, — зловеще ответил Крейтон. — Джулия оказалась нечестной с нами. В Лондоне к ней самопроизвольно возвращалось зрение. Она видела убийцу своей матери.

Брайс был озадачен.

— Ну и прекрасно. Она сможет опознать убийцу Маргерит.

Теперь Крейтон должен был раскрыть ему то, что случилось на самом деле. Он должен делать это быстро, не давая Брайсу времени вникнуть в подробности. Брайса нужно заставить почувствовать, что он пострадал бы так же жестоко, как и все остальные, если бы Маргерит прочитала то, что находилось в пакете.

Крейтон сказал:

— Нет, не прекрасно, Брайс. Ты не хочешь, чтобы она опознала убийцу, потому что убийца работала на меня. Или, если быть более точным, на нас.— По телефону Крейтон слышал, как шокированный Брайс глубоко вдохнул. Он быстро продолжал, стараясь успокоить собеседника: — Я не планировал убийства. Женщина действовала по собственной инициативе вопреки моим инструкциям. Это должно было быть уличное ограбление и больше ничего. Но все пошло не так, и мне больно говорить об этом. Не я, а отец был первопричиной всего этого. — Он рассказал младшему брату о пакетах, которые старик послал Маргерит и Сэму Килайну. — Винс перехватил пакет Килайна, а я послал агента забрать пакет у Маргерит. Но она стала драться. Она сорвала маску с агента, и та совершенно инстинктивно среагировала на то, что оказалась раскрыта. И убила Маргерит.

Брайса охватило смятение. Нахлынули воспоминания о Маргерит. Когда они были детьми и старик посылал слуг найти Брайса, чтобы наказать его за какую-нибудь провинность, Брайс всегда бежал к Маргерит. Она прятала его, пыталась защитить. И иногда ей это даже удавалось. Он всегда был ей благодарен за это. Но сейчас его сердце учащенно забилось от все возрастающего страха.

Крейтон убил ее. Эта мысль застряла у него в голове, подобно куску разбитого стекла. Неважно, что спусковой крючок нажала убийца. Крейтон запустил все это мерзкое дело. Брайс уже несколько лет подозревал, что сила Крейтона выходит за рамки обычных связей семьи, которые основывались на услугах и тайнах других людей, известных семье. Но эти секретные возможности Крейтона для Брайса не имели значения. Он в них никогда не нуждался.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, Брайс, — мягко сказал Крейтон.

Теперь настало время действовать тонко. Он примет на себя ответственность, но сейчас ему нужно показать Брайсу, в чем заключается настоящая ответственность. Он предоставит Брайсу такой аргумент, который заставит его перейти на их сторону.

— Ты, естественно, обвиняешь меня. Я сам себя виню. Тебе, может быть, будет безразлично, если из-за смерти Маргерит моя кандидатура провалится.

Но поверь мне, ее смерти я хотел меньше всего. Ситуация может резко измениться и выйти из-под нашего контроля. Над всеми нами нависла серьезная опасность. Если ты ищешь виноватого, то это наш старик. Этот его проклятый дневник рассказал миру все о его темных делишках... и наших.

Казалось, большая рука взялась за сердце Брайса и сжала его. Неожиданный страх был ушатом холодной воды, смывшей ужас и негодование по поводу содеянного Крейтоном.

— Господи, как он, черт подери, мог еще и дневник писать? Кто там следит за ним в этом проклятом доме! Есть ли другие пакеты?

Крейтон улыбнулся. Брайс осознал угрозу собственной безопасности.

— Нет и не будет. Я позаботился об этом за всех нас. Теперь нашей проблемой является Джулия. Она узнала моего агента час назад, когда та пыталась устранить ее. — Без всякой паузы он рассказал Брайсу, как подменил Майей Стерн настоящую Норму Кинсли и как Стерн непреднамеренно убила Ориона Граполиса. — Джулия стала не менее опасной, чем старик. Теперь, когда зрение вернулось к ней, она может опознать нашего агента. Или сама может узнать, что «Норма» на самом деле является бывшим агентом ЦРУ по имени Майя Стерн, а также кто послал ее и почему. И тогда наступит конец той жизни, над созданием которой мы так долго работали.

Брайс понимал, что на самом деле имел в виду Крейтон.

— Кроме того, обвинение в убийстве вряд ли поможет тебе стать президентом.

Крейтон возразил не мешкая:

— Мы не можем вернуть Маргерит, как бы мне этого ни хотелось. — Это был его главный довод. Теперь настало время вернуть мысли Брайса к текущим делам. — Мы должны подумать о защите того, что у нас есть.

Брайс вдруг почувствовал тяжесть в теле. Он не считал себя добрым человеком в традиционном смысле этого слова, но всегда гордился тем, что был до жестокости честен сам с собой. Ему казалось, что в этом и состоит его высокое призвание. Для того чтобы построить «Редмонд системз», он пресмыкался, лгал, принуждал покупать то, что не нужно, давал взятки, чтобы получить информацию о конкурентах, и грубо сбивал цены. Все эти действия не вызывали у него сожаления. Фактически он наслаждался своей способностью совершать многое вопреки трудностям.

Теперь, когда шок от рассказа Крейтона стал проходить, он вспомнил его упоминание о «кулаке Токугавы». Было очевидно, что он нужен Крейтону.

— Почему ты мне все это рассказываешь?

— Потому что есть вероятность, что Джулия сейчас направляется к тебе, чтобы задать ряд вопросов. Следом идет полиция. Нам нужно, чтобы ты задержал ее. Но не выдавай полиции. Стерн скоро прибудет и покончит со всем этим.

— Покончит? — Конечно же, это было логическим продолжением всего того, о чем говорил Крейтон. — Давай-ка проясним ситуацию. Ты имеешь в виду, что она убьет ее.

Ему нравилась Джулия. Подобно ему, она была не такая как все. Она и Маргерит пошли своим путем, так же как и он. Маргерит, как и он, бросила вызов семье.

— У нас нет выбора.

Брайс все еще сопротивлялся.

— Выбор есть всегда.

В самолете, летевшем высоко над Средним Западом, Крейтон улыбался. Брайс реагировал именно так, как он ожидал.

— Но не за счет моего избрания в президенты. А я буду избран.

— Как?

Крейтон объяснил план, который они с Винсом запустили в действие. Он произведет эффект разорвавшейся бомбы. До самого понедельника, кануна выборов, публика не сможет прийти в себя от лавины разоблачений. Брайс сосредоточился, и его сопротивление начало слабеть.

— План идеален. Он сделает меня президентом и даст всей семье возможности, которых мы всегда добивались.

Брайс ничего не сказал. Он знал, что план Крейтона сработает... если только Джулия не разоблачит его. Если Брайс не позволит Джулии разоблачить его. В животе заныло от тревоги. Убийство Джулии было шагом в неизвестность, поступком, который никогда нельзя будет исправить.

Он никогда не прибегал к убийству.

В конце фразы в голосе Крейтона, несущемся через многие километры, звучали нотки теплоты и семейной привязанности. Ему нужна была верность Брайса, и он чувствовал, что настало время сказать об этом.

— Вот такие дела, Брайс, — просто сказал он. — Я рассчитываю на то, что ты поможешь мне и семье с Джулией.

Брайс подумал о том утре, когда Крейтон собирал свою команду и семью в библиотеке Арбор-Нолла. О том, как Крейтон использовал присущие ему магнетизм и логику, чтобы сменить мрачное отчаяние присутствующих на оптимизм. Брайс всегда восхищался способностью Крейтона использовать окружающих для своих нужд. И именно этим Крейтон занимался в данный момент — манипулировал Брайсом. Но, в конце концов, Брайс считал себя таким же хозяином жизни, которому это удается, может быть, даже еще лучше.

С первобытным чувством собственника он окинул взглядом свою комнату — большой камин, огромная картина Пикассо, уникальная мебель. Он ощущал размер, красоту и высокую стоимость своего прекрасного особняка, как будто все это было не результатом усилий, а принадлежало ему по особому праву. Близость Крейтона к президентскому посту магнетически действовала на других членов семьи, но не на Брайса. Несмотря на ни разу не нарушенное семейное правило «кулака Токугавы», Брайс знал, что может делать все, что ему захочется.

Поэтому не будет никакого вреда, если он задаст вопрос:

— А что я за это получу?

Крейтон улыбнулся. Его свободная рука лежала на книге рекомендаций, покоившейся на коленях. В ней был рецепт, как уговаривать избирателей Калифорнии, более того, там был текст о власти — ее целях и благах. Простой вопрос Брайса показал, что он выиграл, поскольку знал, что долгая депрессия Брайса была лишь выражением потребности в захватывающей работе.

Он ответил:

— Я хотел бы видеть тебя в своей администрации. Поскольку ты сейчас не у дел, значит, у тебя есть время. Как тебе назначение на пост главы одной из президентских комиссий? Здравоохранение. Может быть, образование. Или ты хотел бы возглавить одно из агентств, например ФЕМА? — ФЕМА посылало помощь в зоны природных катастроф. — Какая-нибудь из этих идей будоражит твое воображение?

Веснушчатое лицо Брайса стало неподвижным. Он тут же забыл о Джулии. Он помнил сейчас только о своей скуке и о том, что он собой представляет. Крейтон предлагал слишком мало.

— Не оскорбляй меня, большой братец, — холодно сказал он. — Мне нужно место в кабинете министров.

— В кабинете министров? Но ведь у тебя нет опыта правительственной работы!

Брайс вел сейчас деловые переговоры и поэтому отреагировал мгновенно и твердо.

— Министром торговли. Если я сделаю то, что тебе нужно, я хочу получить от тебя Министерство торговли.

Министерство торговли волновало Брайса. Превращение «Редмонд системз» в монстра экономики было ничем по сравнению с возможностями, которые давал этот высокий пост в кабинете. Уж там бы он навел международного шороху, заставляя глав государств, воротил бизнеса и военные силы по всему миру обращать внимание на бизнес и опыт США... и на Брайса Редмонда. Возможности предоставлялись огромные. Он бы вынудил всех дать Соединенным Штатам то, что им нужно для поддержания мирового господства.

— Нет ни малейшего шанса... — начал Крейтон.

— Ерунда, Крейтон. Я точно знаю, как важно для тебя то, о чем ты просишь. Если я сделаю это для тебя, ты должен назначить меня министром торговли. И не надо стонов и вздохов. Если Джон Кеннеди смог назначить своего брата Бобби министром юстиции, то уж ты, черт подери, можешь дать мне Министерство торговли. Я один из первых бизнесменов страны. Просто справься в журнале «Форбс». Если бы Билл Гейтс, Ли Якокка, Тед Тернер или Сэнди Вэйл из «Трэвелерс групп» захотели, ты бы быстро нашел возможность облизать им задницу. Я не менее подготовлен, чем они, может быть, даже больше, и ты, придурок, прекрасно знаешь это.

Наступила тишина. Крейтон был ошеломлен. Но Брайс был прав.

— Я подумаю над этим.

Брайс улыбнулся:

— Слишком поздно. Стоит мне открыть рот, и ты не просто проиграешь выборы. Ты будешь арестован за убийство. Не только я должен помнить о «кулаке Токугавы». Мы должны быть вместе. А это означает справедливую плату за оказанные услуги.

Ярость охватила Крейтона, а с ней и уважение, основанное на зависти. В конце концов, они оба были Редмондами. И теперь, когда он задумался над этим, выбор будущего министра торговли из своих людей начинал обретать смысл. Так же, как Брайс восставал против неработающих аристократов и набитых деньгами снобов, он с легкостью будет противостоять мировым лидерам, которые пытаются перехитрить, подкупить, взять силой и нагло украсть бизнес США. И в то же самое время брат смог бы применить свое нестандартное видение, которое сделало «Редмонд системз» столь поразительно успешной компанией, в Министерстве торговли. С Брайсом Соединенные Штаты представляли бы собой неистового и сильного конкурента, который ни перед чем не остановится, чтобы добиться преимуществ для своих компаний и торговцев. Проблем с сенатом по этому поводу будет не больше, чем с назначением Винса.

— Ты же не станешь просить чего-то меньшего, чем то, на что способен, так почему я должен так поступать? Деньги не являются властью до тех пор, пока ты не знаешь, как их использовать, — тихо сказал Брайс.

Среди характерных черт, приведших Крейтона к успеху, было точное знание момента, когда следует уступить. Он усмехнулся.

— Министерство торговли твое. — Радость журчала в его словах. — Ты отлично справишься с этой работой.

Брайс тоже засмеялся.

— Ты чертовски прав. — Затем он произнес слова, которые, как он знал, впрыснут ужас в сердце Крейтона, но он не чувствовал при этом угрызений совести: — Если я решу сделать то, что ты просишь.

— Что?! — заорал Крейтон.

— Не дурачь меня, Крейтон. Мы оба знаем, что суть дела заключается в том, помогу я тебе убить Джулию или нет. — Он сделал паузу. — Что бы там ни говорили о «кулаке Токугавы», я должен подумать над этим.

Он швырнул трубку.

22

Сэм Килайн бегом спустился вниз и осмотрел зал подземки еще раз, но никаких признаков Джулии Остриан и женщины, преследовавшей ее, не обнаружил. Он не нашел трупа Остриан и ощутил облегчение, которое было больше, чем если бы речь шла о совершенно постороннем человеке. Что-то в этой женщине поразило его в тот момент, когда они посмотрели друг на друга. Что-то похожее на... Нет, не на Ирини. Совсем нет.

Он поспешил к своему «Дуранго», который, хоть и стоял вне зоны для парковки, остался без штрафной квитанции, и поехал к дому на Парк-авеню, где жила Остриан.

Он сбавил скорость и припарковался. И что теперь? Полицейские машины выстроились перед зданием, их маячки вспыхивали алым светом в вечернем мраке. Небольшая кучка дрожащих случайных свидетелей наблюдала за происходящим в свете уличных фонарей. Появились репортеры, и, пока он выбирался из машины, чтобы поговорить с ними, телевизионные фургоны остановились, увеличивая скопление транспорта, запрудившего улицу.

Новости были плохие. Очень респектабельный психолог по имени Орион Граполис был убит, а полиция искала Джулию Остриан. Полиция вряд ли подтвердит, что она является подозреваемой, но Сэму все было и так понятно. Полицейские по всему свету совершенно одинаковы. Они думали, что она убила психолога, это демонстрировала решительность в их глазах и жесткость интонаций.

Он был ошеломлен произошедшим. Остриан никогда не была склонна к насилию, судя по тому, что он о ней знал. Но, впрочем, кто теперь может поручиться?

Не такая уж редкая ситуация: приятные соседи оказываются киллерами.

Озадаченный и обеспокоенный, он вернулся к «Дуранго», достал папку с материалами по Джулии Остриан и начал читать. Он изучал сведения, перечитывал, пытаясь вычислить, куда она отправится дальше. Что она может сделать. Время подгоняло его. Остриан была в смертельной опасности. Его взгляд сосредоточился на имени Брайса Редмонда и на его адресе.

* * *

Когда в дверь требовательно и нетерпеливо позвонили, Брайс знал, что это может быть только Джулия. Он ждал ее со страхом. Ему предстояло принять трудное решение. Он слышал, как слуга отвечал у двери, а затем с порывом холодного воздуха дрожащая и яростная Джулия ворвалась в комнату:

— Твоя Норма Кинсли, или как ее там на самом деле зовут, убила маму! Теперь она убила Ориона Граполиса! Почему? Где ты взял ее, Брайс?

Он стоял неподвижно. Ему хотелось рассказать ей все. Но он не мог пересилить себя. На другой чаше весов лежало Министерство торговли! И все-таки...

Он должен был остановиться — не столько ради Крейтона, сколько ради себя.

Ему нужно было время, чтобы подумать.

— Норма? Я не понимаю. Как она могла...

Джулия прибежала сюда прямо со станции подземки на Восемьдесят шестой улице, и обвинения лились из ее уст совершенно неуправляемо, почти так же, как она изливала свои мысли на приеме у Ориона, когда в подробностях вспоминала вечер своего дебюта. Казалось, внутри нее прорвало какую-то запруду. Стоило словам зародиться в ней, как они тут же вылетали изо рта.

— Кто-то послал эту «Норму» следить за мной. Как ты нанял ее? У кого? Скажи мне!

Дрожа от гнева, она едва чувствовала тепло огня в огромном камине за своей спиной.

— Я опять могу видеть, меня вылечил гипнозом бедный Орион, и я хочу знать, что, черт подери, происходит!

На озадаченном лице Брайса стало проявляться недоверие.

— Помощница, нанятая нами, убила твою мать? Я не понимаю. Это невозможно. Миссис Робертс в поселковой службе дала мне имена трех женщин и прочитала их данные. Я выбрал одну из них. Робертс всегда была надежна. Она... — Он остановился и воззрился на сердитое лицо Джулии. — Ты можешь видеть? Джулия, как? Что... когда?

Она разглядывала его — редеющие рыжие волосы, веснушки, удивленное и встревоженное выражение лица. Она смертельно устала и вдруг почувствовала, что еще и замерзла. Ее тонкий блейзер не защищал от злой ноябрьской ночи. Она повернулась к большому огню, пытаясь согреться и обдумать все это. Лгал ли Брайс? Почему он мог лгать? Как он мог послать убийцу матери, чтобы убить и ее, Джулию?

Она выросла в богатой семье и долгое время была слепой. О ней очень хорошо заботились. Но сейчас у нее не было ни гроша в кармане, убийца следует за ней по пятам, а она не знает, кому можно довериться. Ей недоставало защитной силы богатства, которая так сильно облегчает решение проблем. Она вдруг подумала о том, насколько опасна Норма.

— Чудесно, что ты можешь видеть, — возбужденно продолжал Брайс, но когда заметил, что она не отвечает, стоит неподвижно и смотрит на него, стал успокаиваться. — Я понимаю, что ты не хочешь говорить о чуде возвращения зрения. Ты хочешь знать, кто послал убийцу, но ты знаешь столько же, сколько и я. Я думал, что Робертс поступила чертовски порядочно, так быстро выполнив наш заказ, но теперь ясно, что дело было нечисто. Убийца, должно быть, подменила настоящую помощницу. Может быть, нам позвонить в полицию?

Ему нужно время, чтобы принять решение.

— Это идея, — Она почувствовала странное беспокойство. Почему она так подозрительна? Брайс никак не хотел навредить ей.

Сев за письменный стол, Брайс посмотрел на свою руку. Она ни разу не дрогнула, когда он положил ее на телефонную трубку. Он поднял голову и стал разглядывать Джулию, которая стояла на фоне камина, как в раме. Каштановые волосы, подсвеченные сзади огнем, отливали золотом. Руки скрещены на груди. Тело излучает возмущение и тревогу. По лицу текут струйки пота, а необычайно голубые глаза наполнены гневом. Физически она была похожа на всех Острианов, и он никогда не считал ее красивой, но в этот момент в обрамлении огня она казалась необыкновенно привлекательной... и непривычно чужой и опасной.

Его пульс, похоже, успокоился, пока он созерцал ее. Грубая женщина, обвиняющая и назойливая, ни капли не похожая на Редмондов, стояла перед ним. Чужая, совсем чужая.

— Нет, — вдруг остановила она его, — не надо полиции. Я должна подумать. Я...

Брайс кивнул.

— Может быть, ты права. Крейтону еще один скандал сейчас вряд ли будет полезен. Вот что. Я позвоню ему. Нужно попросить у него совета. Да, это лучше всего. Крейтон может дать нам указания, что делать. В конце концов, он начинал свою деятельность в Министерстве юстиции. У него есть связи в правоохранительных органах.

С другой стороны, он может рассказать ей правду...

Но, когда он поднимал трубку, его взгляд упал на большой письменный стол. Он представлял собой обширную, пустую поверхность. Ни единой бумажки, куда ни посмотри. Так у него шли дела — и шла вся его жизнь — весь прошлый год: скука, безжизненность. Его переполняла неутолимая жажда настоящей бурной деятельности, преодоления трудностей. Если правда, что мы приходим в этот мир одинокими и покидаем его одинокими, работа была нужна ему как оправдание земного существования. Работа, а не дружеское общение с людьми была единственной связью с миром, которая имела для него смысл.

Его пульс начал учащаться. В этот момент Крей-тон отчаянно нуждается в нем. Завтра будет слишком поздно.

Жизнь Брайса может резко перевернуться. Этот письменный стол вновь наполнит его вызывающим сердцебиение трепетом от чего-то нового и труднопреодолимого. Если он сделает то, о чем просил Крейтон.

Ситуация начинала обретать для него смысл. В конце концов, все сводится не просто к «кулаку Токугавы» и к семейной солидарности, а к Джулии... или к нему.

К выбору между жизнью Джулии... и его будущим.

Он думал об этом. Решение давалось ему нелегко.

— Крейтон?

Она помедлила. Может ли она доверять Крейтону? Нанять помощницу — это была его идея. Может, она сходит с ума, становясь такой подозрительной?

— Наверно, ты прав...

Она повернулась и вдруг почувствовала опасность.

Джулия выглянула в окно. Ее внимание привлекло движение в саду. Затем позвонили в дверь. В тревоге она быстро прошла в мраморный вестибюль. Мимо прошелестел слуга. Через стеклянные панели входной двери она увидела сине-черную униформу нью-йоркского полицейского. Резко повернув голову, она еще раз пристально посмотрела в окно. Темные тени, перемещавшиеся по саду, тоже были полицейскими. Предчувствуя недоброе, она переступала с ноги на ногу.

Что они здесь делают? Брайс их не вызывал. И почему они крадутся тайком по саду, окружая дом?

Кого они здесь ищут? Ее! Должно быть, в связи с убийством Ориона. Она грозилась уничтожить убийцу, а Эдда подумала, что это относилось к Ориону. «Джулия! Что ты наделала, Джулия! Боже мой!»

Озноб прошел по спине. Полиция может быть здесь для того, чтобы арестовать ее. Нельзя медлить.

Решительность вернулась к ней. Действительно, ее баловали и защищали, но это не значило, что она была слабой. И она отнюдь не дурочка. Сейчас у нее не было ни доказательств, ни свидетелей в подтверждение истории о том, что фальшивая Норма убила Ориона.

Не говоря ни слова, она побежала.

— Джулия! — Удивленный вопль Брайса догнал ее, как разгневанный любовник. — Что ты делаешь? Ты с ума сошла? Вернись! Джулия!

Топот его ног был последним звуком, который она услышала, устремившись вниз по кухонной лестнице в подвал.

* * *

Майя Стерн ждала, стоя в глубокой и мрачной тени. Ее пульс был ровным, а эмоции под контролем. Она была все еще в обличье бездомной — ноздри раздуты наконечниками сосок, волосы скрыты под бесформенной шапкой. Пистолет заботливо укрыт под мышкой, чтобы в свете фар проходящих машин металлический блеск не привлекал внимания.

Она, как ей приказал Крейтон Редмонд, позвонила в полицию и сказала, что, вероятнее всего, Джулия Остриан придет за помощью к своему любимому дяде. Они должны спугнуть ее.

Но добраться до этой женщины она должна первой. И убить ее.

* * *

В роскошных апартаментах Брайса Редмонда у двери перед закрытым кабинетом нью-йоркские полицейские, подобно своре хорошо выдрессированных охотничьих собак, ждали момента, чтобы наброситься с вопросами. Брайс вернулся в комнату в тот момент, когда увидел, что Джулия направляется вниз по лестнице, ведущей в подвал особняка.

Следуя инструкции Крейтона, Брайс с колотящимся сердцем сделал первый звонок. В ответ Майя Стерн не сказала ни слова. Брайс жалел Джулию, но он уже давно научился вовремя прекращать невыгодное дело. По телефону сообщил, где Джулия может выйти на улицу.

Второй звонок — самому Крейтону.

— Как ты и предполагал, она пришла сюда. Пытается узнать, кто послал Стерн. По ее лицу я понял, что она опасна.

— Она у тебя?

— Нет, она сбежала, когда увидела полицию в саду. Сейчас выбирается наружу через подвал. Кто бы мог подумать, что ей хватит самообладания и вспомнить об этом старом выходе? Очень умно. — Брайс усмехнулся, в точности повторяя интонации старшего брата. — Твоя женщина ждет. Джулия бежит прямо в паутину «черной вдовы».

* * *

В тусклом свете единственной лампочки Джулия бежала по подвалу. В детстве она играла здесь с сыновьями Брайса. Не было ничего более пугающего и захватывающего, чем темный подвал с его мокрицами и тяжкими запахами угля и плесени. А сколько интересных коробок! Каждый день там можно было увидеть кипы белья, предназначенного для стирки и глажения. И встретить кошку, гоняющуюся за беспечными мышами по кирпичному полу.

Все эти счастливые игры вспомнились ей. А с воспоминанием пришло чувство вины за то, что она с подозрением отнеслась к Брайсу. Не стоит думать об этом. Если она не права, то извинится позже.

Она распахнула дверь старой прачечной. Та заскрипела. Джулия замерла, боясь, что кто-то мог это услышать. Дверью не пользовались много лет, и ее петли заржавели. Снаружи ветер шелестел сухими листьями. Она закрыла глаза, чтобы прислушаться. Вновь ощутила себя слепой, и страх на мгновение сдавил ей грудь, но она отмела его. Оказавшись опять в темноте подземелья, она сосредоточилась, и ее чувствительность обострилась. Она не слышала шагов или какого-либо звука, который заставил бы ее думать, что полиция знает о единственной двери на этой стороне особняка девятнадцатого века.

Она высунула голову и быстро осмотрелась по сторонам.

Дорожки шли налево и направо, упираясь в улицы. Направо был фасад особняка. В этот момент на дорожке никого не было. Она начала выбираться и вдруг вспомнила крик человека из ЦРУ: «Избавьтесь от этого блейзера!»

Она сняла его и бросила обратно в подвал. Затем вышла и побежала налево, к безопасной улице позади особняка.

23

Холод проник под тонкую блузку Джулии, когда она мчалась по темной дорожке. Напротив особняка высились два высоких многоквартирных жилых дома. Листья шелестели под ногами. Воздух был наполнен запахом асфальта и унылой сыростью приближающейся зимы. По улице проезжали машины. Она не видела ни полицейских автомобилей, ни людей в форме. На бегу она молча помолилась за то, чтобы они подольше провозились в особняке. Чтобы они выламывали дверь в подвал. Чтобы у нее было время скрыться...

Обернувшись, она быстро бросила взгляд назад. На дорожке по-прежнему никого не было.

Она побежала быстрее легким шагом. Годы бега на тренажерах и «бегущих дорожках» приучили ее к легкому ритму, в который она вошла не задумываясь. Джулия бежала мимо оранжереи. Сухие вьющиеся стебли, как призраки и скелеты, обвивали стену и лишь отдельные хрупкие листочки держались, все еще надеясь на жизнь.

Дорожка кончалась; она, тяжело дыша, замедлила бег. Пульс отдавался в ушах. Она отдышалась, успокоилась и пошла дальше, стараясь не привлекать внимания. Теперь Джулия решила хорошенько обдумать, как убийца могла стать ее помощницей. Действительно ли ее зовут «Норма Кинсли»? Женщина-киллер должна была каким-то образом узнать, что Джулия видела смерть матери, иначе зачем бы ей следовать за ней из Лондона в Нью-Йорк?

Джулии нужно было вернуться в Остер-Бэй. Чтобы поговорить с миссис Робертс из поселковой службы...

Думая об этом, она услышала что-то странное... или ощутила это.

Звук. Может быть, движение. Слева от нее под выступом стены, где многочисленные вьющиеся растения образовывали тень такую глубокую и черную, что...

И вдруг она почувствовала запах. Он был слабый, струйка в бодрящем ночном воздухе. Духи Нормы!

Ужас охватил ее. Всего лишь в пяти метрах ее ждала улица, предоставлявшая шанс на спасение. Словно от удара сзади, она с колотящимся сердцем прыгнула вперед и побежала, вложив в бег всю имевшуюся у нее энергию.

Майя Стерн терпеливо ждала, когда Остриан приблизится. Палец до боли стремился нажать на спуск пистолета. Однако жертва сделала неожиданное резкое движение, и она поняла, что каким-то образом Остриан узнала о ее присутствии здесь.

Стерн выпрыгнула, когда Остриан проносилась мимо, и выругалась про себя. Как только она оказалась в поле зрения, можно было просто всадить ей пулю промеж глаз. Теперь это было сложно, потому что Майе нужно было сначала поймать жертву, затем приставить пистолет к виску, выстрелить, дать ей упасть и вложить пистолет с вытравленным номером в ее руку. Таково было указание Крейтона. А она всегда делала так, как хотел Крейтон.

Краем глаза Джулия увидела убийцу. Слава Богу, что она может видеть! Страх с новой силой охватил ее. Она прибавила скорость, но...

Плечо Стерн врезалось ей в спину.

Сила удара была такова, что у Джулии все перемешалось в голове. Она задохнулась и упала вперед, проехав на руках по дорожке, как будто та была ледяной, а не сделанной из стертых временем булыжников, которые расцарапали ей ладони. Руки! Ей нельзя поранить руки!

Она с трудом стала подниматься, но убийца сильной рукой обхватила ее грудь и рванула на себя. Неожиданно холодный как лед стальной ствол пистолета прижался к ее виску...

* * *

В своем «Дуранго» Сэм Килайн объезжал улицы вокруг особняка Брайса Редмонда. Две полицейские машины стояли перед фасадом, поэтому он понял, что попал в правильное место. Или, по крайней мере, в такое место, куда, по мнению полиции, могла бы побежать Джулия Остриан. Он вынул пистолет и на всякий случай положил его в углубление между передними сиденьями.

Он объехал вокруг квартала уже шесть раз. Величественный старый особняк Редмонда занимал половину квартала. В остальной части высились элитные многоквартирные дома. Несколько пешеходов выгуливали собак, ловили такси, пробирались, закутавшись в зимние пальто, к близлежащим ресторанам на субботние рандеву.

Сэм нутром чуял грядущие неприятности. Во что он ввязался? Может, лучше остановиться? Может быть, как сказал Пинк, его половые железы работают активнее мозга? Действительно, у него были бесконечные подружки с тех пор, как он вернулся в Лэнгли, но они были нужны ему как источник человеческого утешения и приятного секса, лишенного боли настоящей любви.

Если Остриан оказалась убийцей, то получается, что он пытается помешать ее аресту.

Он решил сделать еще один, последний круг. Повернул руль, проехал тридцать метров, и его внимание привлекла сцена борьбы. В свете его фар две женщины застыли в схватке. Одной из них была Остриан, красивое лицо которой было искажено страхом и яростью. Она была неотразима.

Другая женщина... теперь он вспомнил. Он видел ее на выходе из подземки. Но он думал, что это одна из городских бездомных в одежде с помойки и с уродливым лицом. Значит, за Остриан гналась не одна женщина. Их было двое!

В то же мгновение он увидев пистолет у виска Джулии, понял все. Обе женщины перевели взгляд на его машину. Свет фар отражался в их глазах, как в зеркалах.

На мгновение они ослепли. Он должен был предпринять что-то, прежде чем женщина нажмет на курок. Прошлое пронеслось над ним, как ледяной ветер, напомнив об ужасной смерти Ирини. Он нажал педаль газа и направил автомобиль прямо на женщин.

* * *

Одно мгновение Джулия боролась, пытаясь освободиться. А в следующее уже лежала распростертая на спине, дыхание у нее перехватило. Огромный красный автомобиль появился справа. От жара его двигателя воздух превращался в пар. Джулия не могла двигаться. Она едва дышала от ужаса. Холодный ствол пистолета был в сантиметрах от ее лица. Инстинктивно она пыталась отодвинуться, прижимаясь к булыжникам дорожки. Руки горели и болели, но эта боль вряд ли доходила до сознания — она была сосредоточена на пистолете и на убийце, державшей его в руке.

В первые секунды Джулия не узнала ее. Лицо было грязным и перекошенным, а нос слишком широк по сравнению с другими чертами лица. Но глаза были те же — черные, как графит, расчетливые. И слабый запах тех самых духов.

Почему она не стреляет?

— Кто вы? Откуда вы узнали, что я буду здесь?

Палец женщины-киллера дрогнул на спусковом крючке. Какое-то неистовство исходило от нее. На мгновение показалось, что она почти дрожит от разочарования. Дверь большой машины распахнулась. Несмотря на возникшее препятствие, во взгляде убийцы не мелькнуло ни капли сомнения.

Ее голос звучал тихо, уверенно:

— В следующий раз ты — покойница. Учти это.

* * *

Сэм Килайн выскочил из «Дуранго», не заглушив двигатель, и стремглав бросился к Джулии. Остриан пыталась подняться. Она жива. Сэм хотел узнать, не ранена ли, но сначала...

Где же нищенка? Он быстро обогнул машину и с разочарованием увидел, что поймать ее уже невозможно.

Он посмотрел ей вслед. Она бежала в точности так, как женщина, которая преследовала Остриан по Парк-авеню и Лексингтон-авеню. Движения были так же ритмичны, и ноги двигались с той же скоростью. Он с пониманием кивнул — она была переодета. Не было никаких двух женщин, охотившихся за Остриан. Была всего лишь одна, но очень умная и хорошо подготовленная. И очевидно, что она пыталась либо похитить Остриан... либо убить ее.

Еще несколько секунд Сэм стоял неподвижно, соображая, что все это значит. Затем повернулся и как раз в тот момент, когда стройная Остриан забралась на водительское место «Дуранго». Ее бедра в темных брюках были соблазнительны. Она тихо закрыла дверь.

Двигатель все еще был включен. Она пыталась угнать его машину.

В ярости он рванулся к водительской двери. Он мог видеть, как внутри она отчаянно пытается запереть электрические замки. Она нажимала кнопки и оглядывалась вокруг, сосредоточенно прикусив нижнюю губу маленькими белыми зубами. Он дернул ручку. Она схватила дверь, удержала ее, тут он услышал щелчок, и кнопки на дверях опустились.

— Откройте! Я хочу вам помочь! — прокричал он.

Не обращая на него внимания, она смотрела вниз, пробуя рычаг переключения скоростей. Ее спутанные золотисто-каштановые волосы были похожи на завесу. Им овладело возмущение. Она пыталась переместить рычаг в следующий паз, при этом не нажимала на педаль сцепления. Даже не касалась ее. Из-под капота раздавался однообразный и пронзительный скрежет.

Она не знала, как действует стандартная коробка передач.

Беспокоясь за машину, он застучал в окно:

— Черт вас дери! Прекратите!

Она дернула рычаг, включив передачу. Машину качнуло. Двигатель заглох. Появился явный запах паленого.

Сэм застонал:

— Вы губите мою машину. Отоприте дверь. Чего вы боитесь? Я только что спас вам жизнь, черт возьми!

Тут она удостоила его взглядом. В ее голубых глазах читался не только страх, но и что-то другое. Ярость и решительность, решил он. И это, видимо, хорошо. Возможно, благодаря этим чертам характера она оставалась в живых последние два часа.

— Кто вы? — спросила она через закрытое окно.

— Килайн! — прокричал он в ответ. — ЦРУ. Я уже говорил вам на Семидесятой улице!

Судя по реакции, она вспомнила, догадался Сэм. Но смилостивиться не пожелала.

— Чего вы хотите?

— Продолжить наше свидание...

Вдруг его лицо окаменело.

— Полиция, — тихо сказал он в окно.

Она повернула голову. Сине-белая полицейская машина ехала рядом с дорожкой. Из нее выпрыгнули двое полицейских в форме. Они держали руки на пистолетах, висевших на поясе. С суровыми лицами они направились к заглохшему «Доджу-Дуранго».

24

Сэм посмотрел на Остриан. Она склонила голову над передним сиденьем, словно искала что-то в своей сумочке. Сэм видел, как дрожат ее плечи под тонкой шелковой блузкой. Она замерзла, была напутана и прятала лицо. На мгновение он ощутил прилив сочувствия.

Он вздохнул, надеясь, что не будет раскаиваться в том, что собирался сделать.

Повернулся на каблуках, растянул губы в улыбке и целеустремленно направился в сторону двух приближающихся полицейских:

— Чем можем вам помочь?

Полицейский помоложе, сказал:

— Мы как раз хотели вас об этом спросить.

Его гладко выбритое лицо было серьезным, как будто он только что закончил академию, и система уголовного судопроизводства пока представлялась ему раем. Его голос выдавал хорошую подготовку — он был строг:

— Что здесь происходит?

Сэм ускорил шаг. Чем дальше от «Дуранго» он встретится с ними, тем лучше. На ходу он быстро рассмотрел эту пару. Ему нужно было придумать для них историю, и она должна быть благопристойной. Черт подери, после всех безумств этого вечера Компания вполне может перевести его на другую работу — обратно в полевые агенты.

— Я ценю вашу заботу, господа полицейские.

Все трое остановились примерно в двух метрах от «Дуранго» и Джулии Остриан.

Сэм улыбнулся, придав своему лицу смущенное выражение. Он знал, что его волосы с проседью упали на лоб и что он выглядит всклокоченным после гонки за вооруженной женщиной. Теперь он надеялся, что утомленный вид послужит подтверждением его слов.

Он улыбнулся еще раз:

— Извините, но моя жена и я... ну, если говорить прямо... она беременна. А вы знаете, как бывает с беременными. Ее начало тошнить, и я остановил машину, чтобы дать ей подышать свежим воздухом. И тут она стала кричать на меня. Кто-нибудь из вас женат?

Он посмотрел на второго полицейского, который был на добрых лет пятнадцать старше первого и выглядел так, будто у него за плечами было, по меньшей мере, три брака. Его лицо выглядело потрепанным из-за слишком большого количества плохой выпивки или плохих женщин.

Сэму повезло, если он выбрал историю, которая соответствовала их предубеждениям.

Но старший по возрасту полицейский не отступал:

— А кто вы, мистер?

С облегчением Сэм извлек свои документы.

— Сэм Килайн, ЦРУ. Мы с женой ехали на уик-энд. Детей оставили с ее матерью. Знаете, решили отпраздновать новость об очередном пополнении. — Он вздохнул. — Длинная была ночь. И еще восемь месяцев терпеть.

Молодой полицейский взял удостоверение Сэма, просмотрел его и, не говоря ни слова, передал партнеру. В эти минуты, как было известно Сэму, лучше всего изображать добропорядочного сотрудника ЦРУ.

— Можете проверить номер машины, — предложил он.

— Да? — Старший полицейский смерил его ледяным взглядом.

— Простите, — пробормотал Сэм. — Похоже, я слегка измотан. Я не собираюсь подсказывать, что вам делать, а просто говорю, что это моя машина, а в ней моя жена.

Теперь, когда он ставил на карту свой авторитет и прикрывал им Остриан, настало время рисковать. Он нахмурился и чуть-чуть добавил твердости в голос.

— И я не вижу причины, по которой должен и дальше стоять здесь и морозить задницу. Если, конечно, вы, джентльмены, не хотите забрать нас в участок.

Он заставил их раскрыть карты. Оставалось ждать и надеяться.

В тот момент, когда младший полицейский обратил вопрошающий взгляд на старшего, за их спиной в полицейской машине загудело радио. Молодой офицер пошел отвечать. Сэм мог расслышать сообщение: «Джулия Остриан ударилась в бега. Передайте всем. Найдите ее. Всем частям...»

Старший полицейский устало посмотрел на младшего.

— Сдается мне, что у вас, ребята, работы невпроворот, — сказал Сэм. — Ну, так что вы хотите делать? Мы вам очень нужны?

Старший поджал губы, не отводя взгляда от значка Сэма:

— Значит, ЦРУ, говорите? Что ж, нас это вполне устраивает.

Он вернул документы, его мысли были уже за миллионы миль отсюда:

— Извините, Килайн. Извините, что побеспокоили. Приятного времяпрепровождения. Поехали.

Иногда в жизни везет. Сэм глубоко вздохнул. Именно в этот момент он почувствовал себя ужасно везучим.

Он сунул значок обратно в карман, а полицейские вскочили в патрульную машину. Они уехали, а он остался стоять на улице. По лбу катился холодный пот. И тут он улыбнулся. После этого разобраться с Джулией Остриан уже ничего не стоило.

* * *

Насвистывая «Нью-Йорк, Нью-Йорк», Сэм направился к машине. Он увидел, что Остриан уже переместилась на пассажирское место, так что, когда он взялся за ручку двери и та открылась, он не удивился. Он ощутил лишь чувство легкой благодарности за то, что она все-таки решила пойти на контакт.

Он забрался внутрь, выключил освещение салона, чтобы никто не смог разглядеть ее лицо, и захлопнул дверь.

— Весело вы провели вечер, — заметил он, заводя двигатель. — Я хотел бы узнать о нем все. Не бойтесь утомить меня подробностями.

Он повернулся к ней с искренней улыбкой на лице. Улыбка улетучилась, когда он увидел ствол собственного 9-миллиметрового браунинга.

— Мы едем в Остер-Бэй, — приказала она ему. — Ведите.

Сэм почувствовал, как у него волосы встают дыбом на загривке. Она ничего не смыслила и в пистолетах. Он понял это по той неуклюжести, с которой она его держала. Но она была достаточно умна, чтобы держать его обеими руками, и ее палец лежит на спусковом крючке не просто так. Он взглянул на ее лицо. Она определенно могла участвовать в конкурсе на звание королевы красоты, но ее взгляд в точности напоминал ему героиню фильма «Ее звали Никита». Странно, но ему все это нравилось.

Все, кроме пистолета, направленного на него.

Он тихо присвистнул:

— А вы находчивы, в этом вам не откажешь.

Сам-то он был круглым идиотом. Оставил браунинг в углублении между передними сиденьями. Ну и тупица! Он явно слишком давно не занимался оперативной работой.

— Остер-Бэй, — повторила она. — Поехали. Сейчас!

Здесь в полутени она выглядела в точности как на фотографиях из его досье — овальное лицо, высокий лоб, широко расставленные глаза и яркий, волнующий рот. Глаза были замечательные — темно-синие, цвета веджвудского фарфора... нет, поправил себя он, цвета лазурита. Он заметил, что ее матовая кожа и раздраженный вид вновь обратили его мысли к сексу...

Не иначе она была каким-то чудным существом с другой планеты, потому что резко сказала:

— Разворачивайте эту громадину. Нужно убираться отсюда!

— Именно это я и собираюсь сделать.

Он взялся за руль своего большого спортивного автомобиля, тут же отпустил его и стал разглядывать свои ладони. Они были в крови.

— Ваши руки, — сказал он. — Они кровоточат!

Возможные последствия ее ранений потрясли его. Он вспомнил звучание своего любимого компакт-диска — ее потрясающее исполнение сложнейших бетховенских вариаций и фуги Opus 35. Тема была взята из «Прометея» Бетховена и повторена еще раз в финале «Героической симфонии». Сэму очень нравились вариации, особенно его восхищало звучание виолончели.

Ее голос звучал непреклонно. Она даже не бросила взгляд на свои руки, которые, наверно, жутко болели. Что не мешало ей твердо держать направленный на него пистолет.

— Это не имеет значения. Ведите! — скомандовала она.

Он посмотрел на нее:

— Да вы еще и замерзли.

Она дрожала, но не от того, что была напугана. Он включил отопление. Затем вывел свою большую спортивную машину на улицу и повернул к Центральному парку. Он решил, что раз уж она может держать пистолет, значит, ее раны вполне излечимы. По крайней мере он на это надеялся.

— Полиция! — рявкнул он. — Нагните голову!

Вместо этого она уставилась на полицейскую машину. Та остановилась на перекрестке впереди в ожидании зеленого сигнала. Но, разглядев ее, она отвернулась так, что из полицейской машины могли видеть только ее светло-каштановые волосы.

Сэм заставил себя дышать ровно, когда они проехали перекресток.

— Они едут за нами? — спросила она шепотом.

— Нет. — Беспокойство сдавило грудь. — Но я вижу другую машину. Она подъезжает к нам слева. Очевидно, распоряжение действует во всех частях города. Спрячьтесь внизу!

Она соскользнула вниз, но изловчилась и в этом положении держать пистолет направленным на него.

— Скажите мне, что они сейчас делают?

— Смотрят.

Он остановился на красный свет. Нервная энергия бурлила в нем. Он боялся за нее. И за себя! Если обнаружится, что он помогал ей, начальник уж точно ему медали не даст. Как только загорелся зеленый, он медленно поехал вперед, уступая путь полицейской машине.

— Что происходит? — спросила она.

— Они умчались вперед.

— Я могу подняться?

— Нет. На следующем перекрестке еще одна машина. За вами идет охота, барышня. Такая охота, что нас обоих запросто могут подстрелить, как куропаток.

В ее взгляде читался ужас. Он повернул на юг по Пятой авеню.

— Как насчет того, чтобы опустить пушку? — спросил он.

— Пока никак.

— А когда?

Она не ответила, и ее лицо королевы красоты было непреклонно.

— Позвольте напомнить, что я вам не враг. Я спас вас. Уже трижды. Понятно? Чтобы поупражняться в вежливости, вы могли бы для начала поблагодарить меня. А потом найти какую-нибудь другую игрушку вместо моего пистолета.

Он глянул вниз в тот самый момент, когда на ее лице мелькнула неуверенность. Затем черты обрели прежнюю непреклонность. У нее могло не быть других талантов Никиты, но характер точно был. Она напугана, но готова защищаться до последнего и от кого угодно. Даже от него.

— В данный момент, — сказала она осторожно, — ваши действия недостаточно убедительны для меня.

— Ну и дела, — вздохнул он.

Браунинг все еще был направлен в его сердце.

— Может, вы и в самом деле убили этого психолога?

— Ориона? Нет! — На ее лице отразился ужас, а голубые глаза сузились. — Почему вы так подумали?

— Я ездил к вашему дому. Поговорил с полицейскими. Они очень интересовались вами и тем, куда вы делись. И, конечно, только что — не знаю, могли ли вы слышать, — радио полицейских, которые останавливали нас, сказало, что всем частям отдан приказ о вашем задержании. Сдается мне, что вы, похоже, у них подозреваемый номер один.

Она молчала.

— Еще одна полицейская машина, — резко прошептал он. — Боже! Нью-йоркская полиция сегодня отрабатывает свою зарплату!

— Где она?

Он ответил, что машина тоже остановилась на перекрестке. Проезжая мимо, он увидел включенный сигнал поворота.

— Давайте же, рискните. Просветите меня. Это безопасно. Кроме всего прочего, у вас пушка. Например в том, как это вам так вдруг удалось обрести зрение?

Джулия пыталась решить, что ей делать. Он был прав — руки страшно болели. Она расцарапала их, когда упала, но пальцы работали. Ладони горели и саднили, но не сильнее, чем в Лондоне, когда она упала на них. По крайней мере она на это надеялась.

Она перевела дыхание. Это было всего лишь прошлым вечером... Сколько всего произошло с тех пор — убийство матери, попытка убить ее, а теперь еще и полная мобилизация всей полиции Нью-Йорка для ее поимки.

У нее не было времени, чтобы тратить его на несколько пустячных царапин. Она не отводила взгляда от этого чужака. Этого Сэма Килайна из ЦРУ в большой кожаной куртке и с растрепанными светлыми волосами. Складка между глазами у него углубилась, а челюсть казалась выточенной из чего-то твердого вроде бетона или гранита. У него была очень красивая челюсть, худощавое лицо. В иных обстоятельствах она бы просто любовалась им. А ведь правда — он спас ее...

Но тогда можно предположить, что и Норма спасла ее, став помощницей. Она не может... ей не стоит... доверять ему.

Она спросила о полицейской машине, которая ехала за ними по Пятой авеню.

— Они отстали на полквартала.

— Пытаются нас догнать?

— Они едут с общим потоком движения. Я поеду на Парк-авеню так, чтобы мы оказались к югу от вашего дома. Посмотрим, поедут ли они за нами.

Она попыталась сглотнуть. Когда они поворачивали, горло у нее так перехватило, что казалось, будто кулак страха навсегда сжал его.

— Едут за нами?

— Нет, — наконец выдохнул он.

— Хорошо. — Она постаралась продлить миг облегчения. — Хорошо. Начинайте. Расскажите мне все, что знаете. Как вы верно заметили, пушка все-таки у меня.

Ему было нечего терять.

— Вы слышали что-нибудь о Янтарной комнате?

— Вряд ли. Почему вы спрашиваете?

Он отвлекся от наблюдения за полицейскими машинами и внимательно рассмотрел ее. И не увидел ничего похожего на недоверие. Волнуясь от возбуждения, он рассказал ей о своем русском деде в Балтиморе, который с детства вбил ему в голову интерес к загадке этой комнаты и к красоте ее великолепных панелей. Как они были созданы на манер разрезной головоломки из великолепного янтаря, столь хрупкого и тонкого, что большая его часть имела толщину всего в пять миллиметров. Рассказывая, он заметил, что она слушала его, но без особого интереса.

Ради драматического эффекта он сделал паузу.

— Затем Янтарная комната исчезла. Просто испарилась. Растаяла в воздухе. С тех пор ее никто не видел.

Она не поверила.

— Это невозможно! Она слишком большая. Слишком знаменитая. Ее слишком трудно спрятать!

Ему понравился ее энтузиазм.

— Это волнует воображение, не так ли?

— Вы думаете, она сохранилась?

— Да.

— Но мне до сих пор непонятно, какое я имею к ней отношение.

Сэм кивнул.

Если он был прав относительно Дэниэла Остриана, она имела отношение к Янтарной комнате, но либо еще не знала об этом, либо не хотела говорить.

Теперь настала ее очередь рассказывать. Он спросил:

— Почему эта женщина-киллер преследует вас?

Она помолчала, а затем призналась:

— Именно она убила мою мать.

Сэм был поражен:

— Как вы узнали?

— Я видела это своими глазами.

Пожалуй, больше не было причин скрывать, что она прозрела еще до того, что случилось у Ориона. Брайс, вероятно, уже сказал полиции, что она больше не слепая и что не она убила Ориона. Но жена Ориона, Эдда, была там и слышала, как она грозила кому-то убийством. Это свидетельство тяжело опровергнуть. Джулия может нанять адвоката за тысячу долларов в час, и тот, конечно, может вытащить ее под залог на несколько дней. Но за это время настоящая убийца исчезнет. Джулии будет потом намного труднее найти ее.

— Что вы имеете в виду говоря, что видели, как она совершала это?

— Именно то, что я сказала. Я видела, как она застрелила и водителя, и маму. — Она помедлила. — Я не могла остановить ее. Я пыталась, но было поздно. А потом зрение вновь пропало.

Сэм покачал головой:

— Не думаю, что вы сдюжите, Остриан. Вы сражаетесь не на равных. Что бы ни происходило, вы имеете дело с подготовленным агентом. Она киллер.

Вы можете судить об этом по ее плечам. Ни одна женщина от природы не двигается так, как она. Джулия вдруг насторожилась:

— О чем это вы?

Сэм описал экономные движения женщины, ее силу, умение драться, умный подбор одежды и переодевание.

— Она профессионально подготовлена и очень опытна. Она знает что делает, потому что делала это сотни раз. Думаю, что она узнала меня, и я узнал ее. Я не могу вспомнить, откуда ее знаю, как давно и какое имя она тогда носила. Понимаете? — Он сделал паузу для более полного эффекта. — Кто-то подослал подготовленного агента и убийцу к вам и вашей матери.

Она была шокирована:

— Так она не простая воровка?

— Она слишком квалифицированна для этого.

Джулия часто задышала. Грудь сдавило.

— Если это не простое ограбление, то что?

— Понятия не имею.

25

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Я только что прочитал самые старые фрагменты моих мемуаров, и собственная ненависть возмутила меня. Именно из-за нее я начал писать — я хотел убить вас обоих. Это казалось единственным справедливым решением. То, что вы совершили, было злом, и прошлое еще болезненно отзывалось во мне.

Но должен быть какой-то иной способ исправления несправедливости. Я буду молиться об этом.

* * *

17. 45 ПО ТИХООКЕАНСКОМУ СТАНДАРТНОМУ ВРЕМЕНИ, СУББОТА

В ВОЗДУХЕ НАД ЗАПАДОМ США

Фиолетовый ночной свет висел над снежными вершинами Скалистых гор, когда самолет летел по направлению к Сакраменто для продолжения президентской кампании. Нервничая и собираясь с мыслями по поводу Джулии, Крейтон слушал руководителя предвыборного штаба Джека Харта, который сообщал ему плохие новости. Предполагалось провести прием в Арбор-Нолле, и он давал возможность устроить представление для прессы. Штаб надеялся, что роскошные фотографии попадут на первые полосы газет и будут мелькать в кадрах Си-эн-эн в течение всей процедуры выборов, до которых оставалось чуть более двух дней.

— Мы получаем вежливые отказы от всех важных для нас людей. — Харт устало упал в кресло напротив Крейтона. — Губернаторы Нью-Йорка, Массачусетса, Вирджинии и Пенсильвании. Спикер Палаты представителей. Лидеры большого бизнеса. — Он без остановки перечислил имена с монотонностью, вызванной замешательством. — Никто из знаменитостей Голливуда не выразил желания прилететь. Даже кардинал уклоняется...

Лицо Крейтона выражало равнодушие, его больше интересовало, смогла ли Майя Стерн разобраться с Джулией.

— Ты на высоте, Джек. Просто дай им знать, что, если они передумают, двери всегда открыты.

— Это не значит, что они не хотят нашей победы.

— Я знаю. Они просто не верят, что мы выиграем. Пожертвования тоже сокращаются?

— Можно сказать и так. Они уменьшились до очень незначительных размеров, а новые жертвователи исчезли как дым.

Крейтон усмехнулся. Джек удивленно воззрился на него.

— Все любят победителя. Но если они думают, что ты проигрываешь, то на тебя смотрят, как на бешеного пса, — сказал Крейтон, пожав плечами. — Ты бы отдохнул, приятель. Мы скоро будем в Сакраменто.

— Может быть, я и вздремну.

Джек встал. Вдруг самолет качнулся на воздушной «яме», и, чтобы устоять на ногах, он схватился за спинку кресла.

— Надеюсь, то чудо, о котором вы говорили, скоро случится. А то у нас не так-то много времени осталось.

Вытянутое лицо Джона Харта было таким мрачным, что Крейтон понял — он не верит в то, что существует возможность спасения.

Это заставило Крейтона еще шире улыбнуться.

— Иди вздремни.

— Да, сэр.

Как только Харт отправился в салон, где размещался штаб, телефон Крейтона зазвонил. Он нахмурился, слушая отчет Майи Стерн о неудаче. Вслед за первой реакцией пришло раздражение.

— Я отправлюсь в Остер-Бэй и буду ждать Остриан там, — говорила Майя.

По словам Брайса, Джулия хотела узнать, как Стерн смогла найти ее, поэтому вполне логично, что на следующем этапе Джулия попытается навести справки в службе найма в Остер-Бэе.

— Но если полиция поймает ее раньше...

— Если это случится, у меня есть вполне законные инстанции, которым полицейские передадут ее. И тогда времени, чтобы позвать тебя, будет предостаточно.

— Она моя! — Ее голос прозвучал с неожиданной силой.

Крейтон понимал ее раздраженное разочарование, но ему нужна была не только преданность Стерн, но и ее способность оставаться сосредоточенной, собранной. Хотя неудача разозлила его, он спокойно сказал:

— Никто не в состоянии учесть все варианты. В следующий раз ты доберешься до нее. Если она появится в Остер-Бэе, ты знаешь, что делать. — Он сделал паузу. — А как быть с Килайном? Он может поехать в Остер-Бэй вместе с ней. Если они разделятся, мы должны знать, что затевает Килайн. Но даже ты не можешь быть в двух местах одновременно.

Майя не отвечала.

— Тогда мне понадобятся еще люди. Я свяжусь с «чистильщиками» и...

После 1980 года ЦРУ сократило программу убийств и большинство наемных убийц, как и Майя Стерн, покинули его. Другие отставленные агенты несколько лет спустя организовали клуб для встреч, выпивки и воспоминаний о тайнах Компании, которыми они не могли поделиться ни с кем другим. Но наемных убийц мало интересовали разговоры, и они создали свою группу. Они назвали себя «чистильщиками» — так на жаргоне Компании называлась их профессия: они подчищали и приводили ситуации в благопристойный вид. В большинстве своем молчаливые, замкнутые люди, они не хотели официальных клубных встреч и не проводили их. Вместо этого они поддерживали контакты между собой только с одной целью — рассказывать друг другу о «мокрых» делах на открытом рынке.

— Я бы хотел, чтобы ты оставалась невидимой для всех, кроме Винса и меня. Я попрошу Винса все устроить. Поговорю с ним через пятнадцать минут. Мы обсудим дальнейшие действия, а затем я сообщу, кто тебе нужен. Нам понадобится помощь для того, чтобы охватить три места одновременно — Остер-Бэй, квартиру Килайна в Вашингтоне и Главное управление полиции в Нью-Йорке.

— И я буду руководить ими?

— Ты и Винс.

Он всегда вводил посредника между собой и исполнителем. «Чистильщикам» хорошо заплатят, но они никогда не будут знать, откуда исходят деньги. Для них это не будет иметь значения.

— Это меня устраивает.

Она повесила трубку.

На лбу Крейтона выступил липкий пот. Он промокнул его шелковым платком. Майя вызывала у него беспокойство.

Он набрал домашний номер Винса в Джорджтауне.

Винс был шокирован новостью о Килайне.

— Мы должны признать, что ситуация выходит из-под контроля. — Несмотря на сдержанные слова, в голосе отца ощущалась ярость.

— Согласен.

— Свяжись с доктором Дюпюи. Скажи ему, что нам нужно от него публичное заявление. И от тех двоих, которых он привлек к этому делу. Он много лет жил на нашем иждивении. Самое время расплатиться за недвижимость на Южном берегу[27], которую мы оплатили, не говоря уже о клинике в Париже.

Они обсудили, кого еще можно использовать.

Наконец Крейтон удовлетворенно кивнул:

— Мне это нравится. Займись.

— А Сэм Килайн? Я думал о нем и пришел к выводу, что его в этом деле интересует Янтарная комната. Он, должно быть, прочитал достаточно большой кусок из пакета деда и подумал, что у кого-то из Острианов или Редмондов есть какие-то сведения. Несколько лет назад он расспрашивал Дэна Остриана об этой комнате. Возможно, он решил, что Дэн что-то говорил Джулии. Это может объяснить его желание помочь ей. Плохо, что он не появился десятью минутами позже. Тогда они не встретились бы.

— Но они встретились и теперь представляют для нас двойную угрозу. Мы должны найти его и обезвредить. Поговори с Дэвидом. У Килайна могут быть счета в одном или нескольких банках Дэвида. Если повезет, он будет пользоваться банкоматом и кредитными карточками. Нам нужно проследить и за этим.

Дэвид не был посвящен в тайный план, но горячо поддерживал борьбу Крейтона за пост президента.

В своей джорджтаунской студии Винс кивнул. Его быстрый ум отбирал способы достижения максимальных результатов.

— Сразу после нашего разговора я выясню имена и адреса семьи Килайна и его друзей из Лэнгли.

— Согласен. Возможно, он с Джулией, хочет выудить побольше сведений. Если мы проследим за Килайном, может быть, найдем и Джулию. Между прочим, мы должны известить Рейли в стариковском приюте на тот случай, если там появится Джулия или Килайн, — Крейтон сделал паузу. — Нам понадобятся еще люди, чтобы охватить все точки и подстраховать Стерн. Она предложила «чистильщиков», и я согласен с этим. Но я хотел, чтобы ты связался с ними и придумал для них историю, не связанную с Компанией.

Винс подумал.

— Мы скажем им, что Килайн стал негодяем, который помогает убийце ускользнуть от властей и представляет собой большую угрозу общественной безопасности. Если его арестуют и общественность узнает хотя бы половину того, что знает он...

— Ты мне, кажется, говорил о какой-то женщине, убитой в Восточном Берлине...

— Ирини Баум. Она работала на Штази но Килайн перевербовал ее и влюбился. Если Килайн заговорит об этом, он скомпрометирует оперативных работников, которые до сих пор работают там.

Крейтон холодно улыбнулся:

— Найди его, Винс. Найди его быстро. Если по ходу действия его убьют, Компании будет только лучше.

* * *

20.45 ПО ВОСТОЧНОМУ ПОЯСНОМУ ВРЕМЕНИ. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Сэм и Джулия застряли в пробке. Машины стояли бампер к бамперу сплошной массой, а Сэм остро осознавал, насколько красивая женщина сидит рядом с ним. Он ощутил желание защитить ее. Но затем незамедлительно последовал внутренний протест. Теперь у него нет ни малейшего основания вновь защищать кого-то.

Он видел, что Джулия пытается осознать смысл событий последних суток. На ее лице отразилась растерянность, все произошедшее было слишком ужасным, чтобы об этом думать, или слишком невероятным, чтобы обсуждать. Но Сэму нужно было знать все. Прав он или нет, но он уже помогал ей, и не было другого способа продолжать, кроме как завоевать ее полное доверие и, может быть, заодно узнать, говорил ли ей Дэниэл Остриан что-нибудь о Янтарной комнате.

Правда, сам он ей не очень-то доверял.

Очередная полицейская машина, стоявшая неподалеку, не делала попыток догнать его. Сэм уже начал надеяться, что убийца не узнала его, и никто другой не связывает его с Остриан, так что они в безопасности.

Теперь, когда они сидели, застряв в пробке, он потянулся за своим браунингом.

— Стой! Буду стрелять! — рявкнула Джулия.

— Только не из этого оружия.

Она быстро отвела его в сторону, направила вниз, к полу, рядом с его ногами и нажала на спуск. Она хотела напугать его, но не убивать.

Выстрела не последовало. Она нажала еще раз. Ничего.

Он забрал у нее оружие:

— Вы можете быть довольны своими руками, но они у вас слабые. В противном случае вы смогли бы лучше сопротивляться.

Она потянулась к ближайшей дверной ручке.

— Вот смотрите! — Он держал пистолет перед ее лицом. — Это предохранитель. Пока он не снят, вы не сможете убить ни меня, ни кого-либо другого. — Он снял пистолет с предохранителя. — Теперь вы можете убить меня. Если хотите.

Она смотрела на него глазами, полными возмущения и ярости. При других обстоятельствах он с радостью попытался бы уточнить степень ее страстности, но не сейчас. Все что ему от нее было нужно, — это информация. А уж затем он решит, стоит ли помогать ей. Сейчас он в каком-то смысле обдумывал это решение.

Он перевернул браунинг и вежливо предложил его ей.

— Все еще хотите убить меня? Предохранитель снят. Но помните, я могу быть вашим единственным другом. Что бы ни случилось... я хочу слушать и по возможности помогать. У вас есть предложения получше?

* * *

Джулия смотрела на пистолет Сэма Килайна. Съежившись на полу, она кипела от ярости. Ей хотелось вырвать браунинг из рук Килайна и всадить пулю ему в сердце. Она хотела застрелить женщину, убившую мать и Ориона. Она хотела убить Брайса за то, что сделал Норму ее помощницей.

Она хотела...

Она чувствовала, что ее накрывает волна ожесточения, и она становится чудовищем. Не могла поверить, что за последние двадцать четыре часа захотела убить людей больше, чем за все свои двадцать восемь лет. Что с ней происходит? Во что она превращается?

Вдруг Джулия вспомнила жуткие предсмертные муки матери. Вспомнила, как кровь хлынула из груди Ориона. Вспомнила пробравший до мозга костей ужас, когда ствол пистолета был приставлен к ее собственной голове. Чувство вины, что из-за вернувшейся слепоты она не смогла спасти мать и предотвратить последующие события.

Постепенно все начало вставать на свои места. Она становилась тем, кем должна стать.

Джулия взяла пистолет:

— Спасибо. Я подержу его для вас.

Хотя руки продолжали гореть и болеть, она уверила себя, что раны несерьезны.

Брови Сэма подскочили в изумлении, когда он увидел, как она положила пистолет на колени. Она извлекла выгоду из его великодушного жеста. Оружие было частично направлено на него, все еще угрожая. Она сможет использовать пистолет, если сочтет нужным, и она не собирается поддаваться на его глупые фокусы. Многовато, чтобы относиться к Джулии как к королеве красоты. Она была скорее явной Никитой, но без профессиональной подготовки. Что-то шевельнулось у него внутри — забытое ощущение, которого у него не было долгие годы и ни с одной из его женщин. Но всякие шевеления были ему не нужны. Ему нужно было вернуть пистолет.

Она так слабо разбиралась в пистолетах, что можно было и соврать.

— Не глупите. Если мы наедем на какую-нибудь кочку, пушка может выстрелить, и кто-то может погибнуть. Например, я!

Она подумала.

— Тогда не наезжайте на кочки.

Его восхищение спутницей росло, но он не хотел этого показывать.

— Ладно.

* * *

Они ехали, молча злясь друг на друга. Союзники в силу обстоятельств, а не по собственному выбору.

Съежившись на полу машины, Джулия заметила, что не может отвести взгляд от лица Килайна. Оно было сильным, с броскими чертами, от него исходила уверенность. Ясные серые глаза тревожили. Рыжие волосы взъерошены, а руки небрежно держат руль. Все в нем говорило о хищном магнетизме. Не то место и не то время, чтобы думать... восхищаться...

Она постаралась перевести мысли на другое.

— Почему вы приехали сегодня? Что вы хотели рассказать мне о дедушке Остриане и о Янтарной комнате?

Он смотрел на машины впереди.

— Вчера я получил по почте пакет. Он был набит сложенными листками бумаги. Пакет был адресован мне, но я смог прочесть только самую малость, прежде чем его отобрали. Там были намеки на то, что Комната сохранилась и что отправитель знал, где она находится...

Джулия насторожилась:

— Вы получили пакет вчера? В пятницу? Опишите его.

— Ничего особенного. Оберточная бумага и скотч. Размером примерно в половину листа. Он был послан из Армонка...

— Где он сейчас?

Он знал, что не имеет права отвечать. Ему было приказано держать рот на замке. Но она оказалась в паршивой ситуации, в которую, похоже, была замешана ее семья. Ему нужно было видеть ее реакцию на то, что он ей скажет:

— Мой начальник — Винс Редмонд.

Она откинулась назад. Пистолет съехал с коленей.

— Мой двоюродный брат. Сын Крейтона. Я этого боялась.

Новость, по-видимому, оказалась ошеломительной.

— Я был бы рад услышать все, что вы думаете по этому поводу, — сказал Сэм.

Она продолжала сидеть на полу «Дуранго» с пистолетом и ничего не говорила. Наконец подняла взгляд:

— Мистер Килайн, я намерена найти и остановить женщину, которая убила мою маму. Вам нужно знать это. Это случилось всего двадцать четыре часа назад. Сегодня она также убила Ориона Граполиса, психолога, жившего в моем доме, — чудесного, доброго человека, который только что помог мне снова обрести зрение. Но теперь все оказалось гораздо сложнее, чем я думала. Я не могу сказать точно, что происходит вокруг меня.

Она смотрела прямо на него. В душе она называла себя сумасшедшей за то, что доверилась ему. Если она чему-то научилась за прошедший день, так это тому, что нужно быть поосторожнее с теми, кого считаешь друзьями. Но в то же самое время он трижды спас ей жизнь и только что сказал о пакете и о ее двоюродном брате. Плюс ко всему она держит его пушку — заряженную и со спущенным предохранителем.

На данном этапе она не видела в этом вреда. Поэтому сказала ровным голосом:

— Мама тоже получила пакет прошлым вечером. Он был завернут в оберточную бумагу со скотчем, и он тоже был из Армонка. Она положила его в сумочку, и, когда нас ограбили, убийца взяла пакет вместе со всем остальным.

Вот оно что. Его сердце учащенно забилось.

— Убийце был нужен пакет.

— Я тоже так думаю. Кража драгоценностей была просто прикрытием.

— В пакете вашей матери тоже должны быть сведения о Янтарной комнате.

Джулия нахмурилась:

— Это не имеет значения. Мы были очень близки с мамой. Если бы она что-то знала о какой-либо Янтарной комнате, она сказала бы мне. Но я никогда не слышала о ней ни от нее, ни от кого-то другого. — Она бросила на него подозрительный взгляд. — На самом деле я только с ваших слов знаю, что эта комната, если она существует, вообще замешана в деле. Может быть, вы чего-то недоговариваете мне по поводу пакетов?

— Я не знаю, было ли еще что-нибудь в пакете. Если бы знал, то, возможно, меня бы здесь не было, — сказал он ей. — А что касается Янтарной комнаты, то вы можете узнать о ней от русских. Последние несколько лет художники Екатерининского дворца, используя старые фотографии и рисунки, восстанавливают Янтарную комнату. Недавно была выставка в Музее естественной истории. Реставраторы работали над двумя новыми панелями. Об этом писали в «Нью-Йорк таймс».

За это ему нужно было стукнуть себя по голове. Конечно, она об этом не знала. Ведь она была слепая.

Джулия уловила его угрызения совести и ощутила раздражение.

— Слепые люди «читают» газеты, мистер Килайн. Мы ходим в кино, в оперу, на художественные выставки, на балет. Мы, возможно, слышим в музыке, диалогах и других звуках больше, чем слышат зрячие, и если с нами есть добрый человек, который может дать нам описание, то это еще лучше.

— Извините.

В потоке машин образовался разрыв, и он, нажав на газ, повернул в сторону туннеля Линкольна.

Она заметила, что он поворачивает «Дуранго» на запад, а не на восток.

— Я велела вам везти меня в Остер-Бэй!

— Плохая мысль. Там вас могут ждать полиция и убийца. Как, по-вашему, они догадались, что вы пойдете к дяде Брайсу?

Она побледнела так, что это стало заметно даже в неосвещенном салоне машины.

— И как же?

— Я не знаю, но мне тоже интересно. Я надеялся, что вы мне ответите и на это.

Она старалась говорить твердо, но перспективы не радовали.

— А как вы узнали, где искать меня? — парировала она.

— Я вычислил это, — просто сказал он, — Навел о вас справки, узнал имена и адреса близких друзей и родственников. Поэтому, когда вы в подземке направились на север, я поискал вашего ближайшего друга или родственника, живущего в этом направлении. Им оказался Брайс Редмонд.

— Может быть, полиция и убийца так же все рассчитали.

— Может быть.

Но он не был убежден в этом. Впереди он увидел круглосуточный магазин. К счастью, рядом оказалась стоянка.

— Что вы делаете?

— Зайду в магазин за бинтами. Я быстро.

Он заглушил двигатель и вынул ключи, при этом не выказал никакого страха перед пистолетом, который все еще лежал у нее на коленях.

Джулия знала, что он прав. Она не будет стрелять, если только он не совершит какого-нибудь явно враждебного поступка. Ее взгляд остановился на ключах.

— Забудьте об этом, — сказал он. — Если вы поедете по Манхэттену, где вся полиция разыскивает вас, быстренько окажетесь в кутузке. Кроме того, вы не умеете управлять стандартной коробкой передач. Я скоро вернусь.

И он ушел. Сидя на полу, она чувствовала себя как в клетке. Ее охватило ощущение полного одиночества. Она не могла точно сказать, что было его первопричиной, но уход Сэма явно был одной из составляющих. Она заставила себя не думать об этом. Может быть, он и хороший человек, но она его совершенно не знала.

И что же он на самом деле делал в магазине?

Сэм быстро нашел телефон-автомат. Он позвонил в справочную службу Порт-Вашингтона на Лонг-Айленде, где жила сестра Пинка, и спросил ее телефонный номер.

Пинк ответил в своем обычном раздраженном духе:

— Как ты нашел меня?

— А ты как думаешь? — парировал Сэм.

Пинк усмехнулся. Все понятно, если бы Сэм был в Лэнгли, где хранились личные дела сотрудников. Но он сильно сомневался, что Сэм находится там.

— Что случилось?

Сэм слышал, как в кухне его сестра с девочками убирала после ужина.

— Мне нужен твой большой мозг и опыт, чтобы опознать женщину.

— А где ты подцепил эту женщину?

— Скажем, я случайно встретил ее. Мне кажется, я узнал ее, и она узнала меня по каким-то прошлым делам. Я не помню по каким, но думаю, что ты тоже ее встречал.

Пинк опять что-то заподозрил.

— Почему?

— Я потом тебе скажу. Просто послушай. Ей примерно тридцать пять лет, как мне кажется, и... — Он продолжил описание женщины, которую Джулия Остриан называла Нормой, такой, какой он ее видел раньше, а не сменившей облик, как сейчас. Затем сделал передышку. Пинк мог запутаться. — Она работала в Компании. Вероятно, на «мокрых делах». Работает одна. Она...

— Черт тебя дери, Сэм! Что ты там делаешь? Ты что, с ума сбрендил? Ты — разведка, а не оперативный работник! Разве Винс Редмонд...

Сэм понизил голос:

— Бога ради, Пинк, прекрати эту дурацкую лекцию. Мне это нужно. Ты был по работе ближе к этим людям, к тому же совсем недавно в отличие от меня. Так кто она? Она безжалостна, умела и холодна как лед. Ничего не напоминает?

Пинк немного помолчал. Наконец вздохнул:

— Восемь лет назад, Прага. Затем Гватемала. Мы платили их полковнику, и он думал, что это давало ему право казнить своих врагов. Один из них оказался из нашего управления по борьбе с наркотиками. Мы были вынуждены убрать его. Твоя женщина чертовски сильно напоминает ту «чистильщицу», которая выполнила это задание, — Майю Стерн. Вряд ли я ошибаюсь. В Компании немного людей, подобных ей. По крайней мере, среди женщин.

Сэм вспомнил. Берлин! Одиннадцать или двенадцать лет назад. Стерн. Он видел ее однажды на инструктаже. Ее нелегко забыть. Красивая, но лишь один взгляд в ее глаза говорил вам, что из задуманного вами, что бы это ни было, ничего не выйдет.

— А где она теперь, Пинк?

— Понятия не имею. Она ушла четыре года назад и исчезла. Если ты оказался замешан в чем-то с ее участием и Редмонд или директор ЦРУ не знает...

— Спасибо, приятель. Я тебе обязан и свяжусь с тобой.

Он повесил трубку и пошел покупать то, что собирался купить.

* * *

Когда Сэм вернулся и поставил сумку рядом с Остриан, Джулия находилась в точности там, где он оставил ее.

— Все что нужно, — сказал он. — Я купил белую краску и кисть, чтобы изменить номера на машине. На всякий случай, если кому-то все-таки станет известно о том, что я как-то связан с вами. Кроме того, я устал нервничать по поводу ваших рук. Поэтому купил вам всякие мази. А также бинт и пластырь. Сделайте что-нибудь с вашими ранами.

Он бросил упаковку рядом с ней, достал краску и кисть и собрался было выйти, но натолкнулся взглядом на ствол собственного браунинга.

Ее голубые глаза были суровы и злы.

— Кому вы звонили по телефону? Говорите!

Сэм посмотрел на пушку, а затем на Джулию.

— Я догадывался, что вы будете следить за мной. Вы поступили совершенно по-идиотски, выйдя из машины.

— Звонок. Или я выстрелю.

— Вы даже не можете управлять рычагом переключения скоростей, — сказал ей Сэм. — И если бы вы не давили на меня, я бы все вам и так рассказал. Это же ради вас.

— Говорите!

Ее руки на пистолете дрожали от ярости.

Глядя на оружие, Сэм не терял самообладания.

— Когда на Семидесятой улице я перекрыл путь вашей «Норме» своим «Дуранго», нам удалось внимательно посмотреть друг на друга. Я почувствовал, что она узнала меня, а я смутно припомнил ее. Я не знал где или когда, помнил только, что видел ее в связи с Компанией. Поэтому я позвонил своему приятелю Пинку, потому что сам давно не занимался оперативной деятельностью. Я описал ему «Норму». Он сразу же узнал ее. Это Майя Стерн. Она была наемной убийцей Компании. Потом, четыре года назад, ушла и исчезла.

Джулия смотрела на него. Она хотела ему верить, но...

Сэм продолжал ровным голосом:

— Послушайте, я не дал вам ни единого повода для недоверия. Все, что я делал, должно было помочь вам. Я говорю правду. Женщина, пытающаяся вас убить, — это бывшая наемная убийца ЦРУ по имени Майя Стерн. — Затем он сделал движение в ее сторону. — Хотите — верьте мне, хотите — нет, но нужно перевязать вам руки. Вы можете держать пушку и дальше. Я буду заниматься каждой рукой по очереди.

Болезненное внутреннее напряжение, похоже, улеглось, когда она смотрела, как он выкладывает из сумки на сиденье мази, бинт и пластырь. Пальцы у него были длинные и сильные, и в них чувствовалась какая-то властность. Когда он прочищал и бинтовал раны, Джулии казалось, что его прикосновения согревают кожу. Это смущало ее, но вместе с тем она вдруг поняла, что ей это нравится. Ей хотелось, чтобы он прикасался к ней и дальше.

Злясь на себя, она подавила эти чувства и попыталась заглянуть в его серые глаза. Сейчас или раньше он был профессиональным шпионом. Можно ли было доверять тому, что она видела или чего не видела в нем? Ей хотелось доверять, потому что он был прав. Ей нужна была помощь. Она не могла водить эту машину. У нее не было с собой даже кредитной карточки. Она чувствовала себя бессильной из-за невозможности получить доступ к деньгам.

Он говорил мягким голосом:

— Держу пари, ваши руки чертовски сильно болят. Все эти нервные окончания. Я знаю, чем вы занимаетесь, Остриан. Знаю, что вы великолепная пианистка. Вас должна приводить в ужас любая травма рук. — Он улыбался ей, но дыхание перехватывало в горле. Он хотел и дальше смотреть на нее, на странное сочетание уязвимости и силы. — Вы знаете, я не лгу. Зачем? Единственно, ради чего я приехал встретиться с вами, была Янтарная комната. Что касается остального, то я знаю не больше вашего.

— Вам нравится работа в ЦРУ? — спросила она.

— Очень. Она нужна мне. Я верю в одно — в цели Лэнгли. Соединенным Штатам нужно разведывательное управление, и я рад, что вношу свой вклад в его дело.

— Куда вы хотите меня отвезти?

— Ко мне домой, в Александрию. Если вы оказались между Майей Стерн и полицией, вам лучше убраться из Манхэттена. Вам будет спокойнее у меня дома. А затем мы решим, что делать дальше.

Он закрепил марлевые повязки пластырем. Когда он закончил, ей вдруг стало жаль, что она больше не будет чувствовать его прикосновений. Но сейчас не до этого. Она взвешивала его план. Ей нельзя было возвращаться в свою квартиру. Манхэттен был небезопасен для нее. Она не могла ехать в Арбор-Нолл. Ей противно было думать об этом, но кузен Винс и дядя Брайс могли быть частью того, что происходило с ней. Остер-Бэй тоже мог быть опасным. У нее еще был пистолет, и, если даже Килайн врал, он все-таки был единственным человеком, с которым можно было иметь дело.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но один фокус, одно неверное движение, и я стреляю. Я не очень-то разбираюсь в оружии, но я собираюсь быть достаточно близко к вам, чтобы свести этот фактор к нулю.

— Ладно, — улыбнулся ей Сэм. — Я думаю, это лучшее, на что мне остается надеяться. Оставайтесь здесь.

Ствол браунинга тут же подскочил вверх.

— Куда это вы собрались?

— Подправить номерные знаки. На случай, если кто-то засек штат и номер.

Он вышел прежде, чем Джулия смогла пошевелиться. Она приподнялась, молясь о том, чтобы полиции не оказалось рядом. Она видела, как его голова опускалась и поднималась в процессе работы.

Затем Сэм вернулся. Он бросил банку с краской и мокрую кисть в сумку и задвинул ее под сиденье.

— Никому не нужно знать, что я исправил штат.

Сэм завел двигатель и выехал на улицу. Когда они остановились на перекрестке, он посмотрел на нее. Она казалась призрачным пятном на полу, но он уже знал, что внешность обманчива. Она была сильна и в хорошей физической форме. Она была умна. И она была чертовски полна решимости справиться с ситуацией, которая настолько превосходила ее возможности, что он не мог себе этого даже представить.

— Я заключу с вами сделку, — сказал он. — Я расскажу вам все, что знаю, если вы расскажете мне все, что известно вам. Поскольку я уже говорил о Янтарной комнате и Винсе Редмонде, было бы честно, если бы теперь вы взяли слово. Потом вы можете задать мне любые вопросы, и я даже отвечу на них.

Он переключился на первую скорость, нажал педаль газа, и «Дуранго» включился в поток дорожного движения. Пока они ехали на запад, к туннелю, она рассказывала ему о том, что помнила. Говоря, она сдвинула колени, чтобы скрыть пистолет. Затем протянула перебинтованную руку и поставила браунинг на предохранитель.

26

21.20. СУББОТА

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Лайл Редмонд сидел у окна и смотрел невидящим взором на холодные звезды, мерцающие серебром над скрытыми ночью холмами Вестчестера. Он нервничал и беспокоился. Поскольку священник ушел вскоре после обеда, старик стал продумывать дальнейшие действия. Ему было страшно. Он понимал всю серьезность и опасность ситуации. Если его поймают при побеге из этой тюрьмы, его сыновья могут решить, что он слишком опасен, чтобы оставаться в живых.

И все-таки он должен был попытаться.

За его спиной играло «Ночь и день» — одну из лучших мелодий Кола Портера тридцатых годов. Веселая музыка заставила его подумать о любви, о том, как он обожал Маргерит. Она была прелестной девочкой, но, даже когда стала старше и перестала его слушаться, он не стал любить ее меньше. Он никогда не заставлял ее подчиняться, как сыновей. Странно, но он полюбил ее еще больше за то, что она стала противиться ему. Ни один из мальчиков, даже так называемый мятежник Брайс, не имел смелости возражать ему так, как это делала Маргерит. До тех пор, конечно, пока он не состарился и они не смогли убедить молодого судью в том, что он свихнулся.

Устремив взгляд в ночь, он устало оперся на подлокотники, подперев щеку ладонью. Когда умерла его жена, Маргерит стала для него самой важной женщиной в жизни. На самом деле в Остер-Бэе не обходилось без женщин, на встречи с которыми он умудрялся ускользнуть, но у него был тайный вход в поместье, так что никто не мог с уверенностью подтвердить их существование. Это могло бы опозорить память жены.

Иногда он слишком много выпивал и возвращался в особняк со следами ночного свидания — пятна губной помады, запах духов на рубашке, — но никто из детей или персонала не застигал его врасплох. Его тайник был слишком хорош. Кроме того, были светские дамы в городе. Они были нужны ему не только для секса, но для больших мероприятий, которые устраивал Дэниэл Остриан, и для важных деловых вечеринок. Но эти блестящие женщины оставили столь малое впечатление, что он и не запомнил имен большинства из них. Ни одна не могла сравниться с его женой Мэри или позднее с Маргерит.

Он вздохнул, вспоминая все это, и посмотрел на часы. Ему нужно действовать. Было около половины десятого.

Он с усилием поднялся из кресла, выключил радио и надел купальный халат. Для того чтобы вырваться отсюда завтра вечером с отцом Майклом, ему нужно было украсть два ключа. И сейчас наступало самое удобное время. Персонал устал и уже не так внимателен, а мастерская, где под замком хранился набор ключей, использовалась для субботних развлечений.

Сердце колотилось. Он сунул свои старческие ноги в тапочки и прошаркал через холл. Огромная копна белых волос в свете флуоресцентных ламп выглядела как венец.

— Вы чувствуете себя лучше, сэр?

Начальник службы безопасности Джон Рейли появился там, где холл переходил в просторный вестибюль. Его лицо выглядело равнодушным, но Лайл заметил, что глаза не теряли бдительности. Рейли всегда наблюдал.

От этого у Лайла внутри возникало какое-то болезненное ощущение. На мгновение ему даже показалось, что он не сможет заполучить ключи. Он собрал все свое самообладание и провозгласил:

— Я чувствую себя так хорошо, как и следовало ожидать.

Он не собирался говорить этому вору, нанятому сыновьями, что он сильнее, чем любой из них может себе представить.

— Идете на прогулку? Я пойду с вами. — Рейли отделился от стены.

Лайл свирепо посмотрел на него:

— Я собираюсь в мастерскую, надзиратель. Хотите посмотреть, как я буду рисовать букеты?

— Если вам это доставит удовольствие, сэр.

Лайлу захотелось дать ему под зад, но вместо этого он просто пожал плечами:

— Должно быть, вам нечем заняться.

Меньше всего ему хотелось оказаться в обществе Рейли. Его присутствие увеличивало риск.

Нервничая все больше, он зашаркал дальше по холлу. Рейли пристроился рядом с ним. Он был тощий, но живот его был размером с мяч. Слишком много пьянства и потакания своим желаниям, догадался Лайл. Но это не уменьшало опасности. С тех пор как неделю назад персонал нашел дневники Лайла, Рейли носил пистолет на поясе. И сегодня он был там, как немая угроза.

Они прошли комнату для развлечений, где демонстрировался фильм и витал запах попкорна. Лайл ненавидел здешний попкорн. Эти идиоты на кухне делали его без соли или масла. Все равно что есть хрустящий картон.

В конце коридора находилась большая стеклянная дверь на улицу. Через нее ему было видно автостоянку для персонала, а за ней высокий забор из проволочной сетки с воротами. И дверь, и ворота в любое время были на замке.

Но ключи к обоим замкам хранились рядом, в мастерской.

Ему позарез нужны были эти два ключа, потому что за забором была дорога, которая вела через лес, вилась мимо полудюжины больших домов, стоявших на участках по четыре гектара. Он знал о дороге все, потому что сам тридцать лет назад осваивал эту землю и сделал на ней большие деньги.

Дорога означала свободу.

В мастерской благодетельная миссис Лангер уже выложила пастели и акварельные краски. Некоторые из старушек написали стихи к празднику Благодарения, и сегодня они с миссис Лангер украшали их разными рисунками и глупыми надписями о давно прошедшей молодости.

Лайл собрался с духом и вошел. Он окинул комнату широким взглядом. От страха ручейки пота побежали под больничным халатом.

Позади раздался голос Рейли:

— Миссис Лангер, мне нужно поговорить с вами.

Та повернулась и вышла в холл. Лайл видел, как она нахмурилась и посмотрела прямо на него. Рейли, должно быть, еще раз предупреждает ее о том, что нельзя позволять ему брать бумагу к себе в комнату, чтобы он не мог больше писать дневников. Пока они разговаривали, Лайл не очень беспокоился, но, закончив разговор, Рейли не ушел. Он стоял в дверях, как часовой, прислонившись спиной к косяку. Миссис Лангер двинулась к Лайлу:

— А, мистер Редмонд. Рада видеть вас опять на ногах.

— Спасибо, миссис Лангер. Большое спасибо. — Он улыбнулся, чтобы показать отсутствие каких-то обид и создать впечатление невинной жертвы обстоятельств. — Полагаю, мне можно будет немного заняться масляной живописью, если я дам обещание больше не таскать у вас бумагу?

От смущения она опустила глаза:

— Конечно. Я сейчас.

Он сглотнул. Это было начало.

— Я помогу вам.

Он пошел за ней, когда она двинулась к шкафу для хранения красок, который тоже держали под замком. Она несколько месяцев пыталась убедить его заняться творчеством, например живописью, и сейчас у него была причина согласиться. В этом шкафчике были те самые ключи.

Теперь ему нужно было сделать что-то из ряда вон выходящее. Дрожа, он оглянулся вокруг. Рейли все еще стоял в дверях, черт его дери. Он сложил руки на груди, наблюдая за комнатой. Казалось, что ему скучно, однако злобные глаза не упускали ничего.

Внутренне Лайл собрался с силами. Он изобразил самую чарующую улыбку. Трясясь от страха, он встал рядом с миссис Лангер, когда она открывала дверцу шкафа. Полки были плотно забиты холстами, красками, кистями и прочими принадлежностями. И тут он заметил то, что ему было нужно, — кольцо с ключами висело на гвозде, вбитом в боковую стенку справа.

— Что бы вы хотели, мистер Редмонд? — спросила она.

Он попытался восстановить ровное дыхание.

— Я хочу нарисовать Мону Лизу. Мне не нужна ее фотография. — Он постучал себя по голове: — Она у меня здесь. Мне понадобятся масляные краски.

Он почти чувствовал на своей спине горячий взгляд Рейли. С этим придется смириться. Другого шанса может не быть. Вслед за страхом пришло холодное спокойствие, которое столько раз помогало ему, что и не упомнить.

Он сказал:

— Дайте мне. Я могу сам.

Бедром он слегка оттолкнул ее от открытой двери шкафа.

Она повернулась:

— Но на самом деле вам нельзя, мистер Редмонд. Вы были не в себе. Идите, сядьте и...

Пока она говорила, он быстро придвинулся к шкафу, собирая принадлежности в охапку. Страх заставлял его трястись как осиновый лист, хотя в этом-то с самого начала и состоял его план.

— Мистер Редмонд! Но вам действительно нельзя...

— Извините.

Вот когда надо было действовать. Чтобы переключить внимание, он уронил кисти. Деревянные ручки загрохотали по дну шкафа. Он потянулся за ними и перевернул банку. Едкий запах скипидара наполнил воздух.

Миссис Лангер взорвалась:

— Прекратите! Мистер Редмонд, прошу вас, прекратите!

Он позволил ей оттолкнуть себя вправо. Именно на этот момент он и надеялся. В висках бешено пульсировала кровь. Миссис Лангер яростно вытирала с полки разлившийся скипидар и закрыла собой вид со стороны Рейли.

Лайл не осмелился оглянуться. Уповая лишь на Божью волю, он потянулся направо, снял кольцо с ключами с боковой стенки и бросил их в карман своего халата.

И замер в ужасе. Видел ли его Рейли?

Никаких криков. Он обернулся и увидел, как Рейли быстро направляется к нему, глядя угрюмо и подозрительно.

— Что здесь происходит? — спросил он и заглянул в шкаф, где, бормоча что-то себе под нос, прибиралась миссис Лангер.

Лайл пожал плечами и отступил от шкафа:

— Извини, Рейли. Похоже, я тут напортачил.

Все прошло успешно. Он ощущал приятную тяжесть ключей в правом кармане халата.

— Пошли, посидишь со мной, пока я рисую. Составь мне компанию.

Но Рейли не обратил никакого внимания на его слова. Лайл с ужасом наблюдал, как он прошел мимо и сунулся в шкаф. Он разглядывал полки и наблюдал, как миссис Лангер продолжает уборку. Рейли не был образован, но улица научила его быть умным. Если он будет долго смотреть, то может заметить отсутствие ключей на стенке.

Лайл почувствовал, как в нем нарастает паника. Ему захотелось протаранить головой бок Рейли, чтобы тот врезался в полки. Ему захотелось вырвать у него пистолет и прострелить ему коленную чашечку. Ему захотелось измочалить его...

«Подумай!» — сказал он себе. Должен же быть какой-то способ извлечь Рейли из этого дурацкого шкафа!

И он нашел его. Он сделал то, что от него легко ожидалось. В конце концов, сам Рейли назвал его больным стариком.

Лайл тут же застонал:

— Рейли, мне что-то нехорошо.

Он закрыл глаза и рухнул на пол, как отключившийся робот.

Лайл лежал ничком на линолеуме и слышал, как Рейли повернулся и поспешил к нему.

— Мистер Редмонд! — В голосе Рейли внезапно появилось беспокойство. — Позвоните в больницу, миссис Лангер. Мистер Редмонд, вы меня слышите?

Как только Рейли присел и склонился над ним, Лайл мысленно заулыбался. Как и в старые времена, он держал свое будущее в кармане. Его сыновьям лучше быть настороже. Лайл Редмонд возвращается. И после завтрашнего вечера они все узнают об этом.

27

21.46. СУББОТА

НА ПОДЪЕЗДЕ К НЬЮ-ДЖЕРСИЙСКОЙ ПЛАТНОЙ АВТОСТРАДЕ

Пока «Додж-Дуранго» кружил по Нью-Йорку, напряжение не спадало — Сэм следил за полицией, а Джулия, съежившаяся на полу, продолжала рассказывать свою историю. Прерывистое движение невидимого потока машин раздражало ее. Затем она вдруг услышала, как изменился звук, — воздух стал звенеть от пустоты. Они находились в туннеле Линкольна, ведущем глубоко под дном реки Гудзон в штат Нью-Джерси. Решив немного размять мышцы, Джулия начала подниматься на сиденье.

Сэм положил руку ей на плечо:

— Подождите, пока мы не выедем на платную автостраду. Это неблизкий путь, но полицейское управление Нью-Йорка могло предупредить полицию штата, чтобы она искала вас, поставив людей у турникетов. Нам нужно выждать достаточно долгое время, чтобы получить билет из кассового аппарата, и если вы будете сидеть рядом, а они увидят, то...

— Я поняла. — Полиция усиленно разыскивает ее. Чем дальше они уедут от Манхэттена, тем лучше. — У вас нет какой-нибудь куртки на заднем сиденье, которую я могла бы накинуть?

— Есть плед. Сможете достать его?

Он переходил с одной полосы на другую, направляясь к дороге, ведущей на платную автостраду, которая была для них самым быстрым путем. Она выбралась на сиденье и взяла плед. К счастью, он был темно-зеленым и незаметным в тени. Она опять опустилась на пол. Ладони болели под бинтами. Джулия попробовала расслабиться.

Сэм взглянул на нее в тот момент, когда она устраивалась на полу. На мгновение свет уличных фонарей упал на ее овальное лицо, подсветил сверкающие голубые глаза, полные красные губы. Все ее лицо выражало глубокую тревогу. Ему пришлось усилием воли переключить внимание на дорогу. Он задумался о ее страхе. Он обладал способностью отделять друг от друга и анализировать человеческие нужды так, словно они были отдельными предметами мебели на фабрике. Но факт оставался фактом — если Остриан хотела достичь цели и остаться в живых, ей нужно научиться справляться со страхом и напряжением.

— Расскажите мне о вашем конверсивном нарушении.

Он хотел дать ей возможность хоть ненадолго отвлечься от опасности, грозившей им.

Она обернула колени пледом:

— Конверсивное нарушение — это своеобразная реакция организма у людей, пытающихся вытеснить из своего сознания какую-то травму. Я, очевидно, достаточно вылечилась, так что могу опять видеть, хотя и не установила точно, что именно вызвало травму. — Затем она вспомнила предупреждение Ориона. — Но Орион сказал мне, что до тех пор, пока я не выясню, что первоначально вызвало это нарушение, я все равно рискую ослепнуть вновь. Очевидным поводом для меня является кольцо, которое дедушка подарил мне в вечер дебюта. Вот почему я думаю, что тогда должно было произойти какое-то событие, вызвавшее мое конверсивное нарушение.

Он наморщил лоб, и она опять заметила бороздку у него между бровями. Ей нравились строгие черты его лица.

Он сказал:

— Я помню, что читал о подобном случае, который произошел в Японии примерно в 1993 году. Пресса тогда много критиковала императрицу. Видимо, в результате этого она потеряла голос и целых три месяца не могла вымолвить ни слова, — он сделал паузу, припоминая. — Официальное агентство японского императорского двора описало происшедшее так: «Существует вероятность, что у человека, переносящего несчастье, может выработаться симптом, при котором он может временно потерять способность произносить слова».

Джулия сочувственно кивнула:

— Да, это очень даже возможно. Бедная женщина. Похоже на конверсивное нарушение. Вы заметили, что они никак не назвали его?

— Действительно. Почему, как по-вашему?

— Клеймо позора. Диагнозы, связанные с деятельностью мозга, вызывают подозрение. Это одна из причин, по которой Американская ассоциация психологов больше не называет то, что у меня есть, конверсивной истерией. «Истерия» — это опасное слово. Сегодня никто не хочет, чтобы его называли истериком, даже если это слово является совершенно законным описанием невроза и не означает «истеричный» в том смысле, в котором его часто используют.

— У вас двойное предубеждение по этому поводу. Мало того что вы были слепы, так еще и многие наверняка не верили в обоснованность психологического диагноза. Люди считают законным физиологический диагноз, а психологический, так сказать...

— Незаконным.

Он посмотрел на нее.

— Я хотел сказать, бредовым.

Она улыбнулась. Машину дернуло, и ее нога коснулась браунинга. Она осторожно ощупала его кончиками пальцев, довольная тем, что поставила пистолет на предохранитель.

Вдруг Сэм сказал:

— Я знаю, что он на предохранителе.

— Как...

— Я видел, как вы поставили его. Вы думали, что я сосредоточен на движении, но многие годы тому назад я научился выполнять несколько действий одновременно.

Она насторожилась:

— Чем же вы занимаетесь в Компании, Килайн?

Но Сэм пристально вглядывался через ветровое стекло:

— Вот мы и приехали. Турникет прямо перед нами.

Джулия заставила себя дышать спокойно, натянула плед на голову и прижалась к полу. Она положила руки на грудь, стараясь не думать о пульсирующей боли в них.

— Меня не видно? — спросила она.

Он бросил взгляд на плед.

— Смотрится нормально.

Он огляделся. Машины замедляли ход, их задние огни ярко светились красным светом. Резкие звуки дорожного движения наполняли ночь. Очереди автомобилей еле двигались к автоматическим кассовым аппаратам. Никакой полиции штата или патрульных машин. Ничего необычного.

— Что происходит? — спросила Джулия приглушенным голосом.

Сэм глубоко вздохнул:

— Все хорошо.

Он схватил билет из автомата и выехал на нью-джерсийскую платную автостраду.

Усталая и благодарная Джулия взобралась на сиденье. Она огляделась и почувствовала себя в безопасности. До того, как она потеряла зрение, она много путешествовала по Европе и Азии и теперь, всматриваясь в окно, поняла, что нигде, кроме как здесь, не будет чувствовать себя дома. Платные автострады были квинтэссенцией Америки, а нью-джерсийская была, наверно, самой американской из всех — безрассудные водители платили высокие сборы за машины, которые сжигали невиданно большое количество бензина на самом прямом, самом длинном и самом отвратительном шоссе на всем континенте. По сути, любой водитель, который не нажимал на тормоза при виде полицейской машины, был либо уже остановлен, либо мертв.

Когда Сэм повернул машину на юго-запад по направлению к Ньюарку и Александрии, Джулия положила пистолет на колени. Она хотела было переложить плед на заднее сиденье, когда почувствовала, что он пахнет духами. Она уткнулась в него носом. Это был не мужской одеколон.

— "Шанель №5". — Она подняла брови. Классические духи, которые любят первые леди и кинозвезды. — Это один из ваших обычных ароматов?

Сэм не моргнул глазом:

— Именно так. Поливаюсь ими после каждого душа. От души.

Она перебросила плед через плечо. Значит, у него была жена. Или подружка. Она удивилась, когда поняла, что ощутила укол ревности.

Сэм вел машину через промышленный центр штата Нью-Джерси с его нефтеочистительными заводами и жгучим зловонием серы. Долгое время они молчали, разглядывая дорогу, внимательно высматривая полицейские машины. Наконец, когда «Дуранго» набрал скорость, она продолжила рассказ о краже и об ужасном убийстве ее матери и таксиста в Лондоне, о ее договоренности с главным суперинтендантом держать в тайне все, что она видела, о сеансе гипноза с Орионом Граполисом и о его трагической гибели, а также о том, как убийца Майя Стерн стала ее помощницей.

Когда они приближались к границе штата Пенсильвания, она сказала:

— Это приводит нас к тому, что мы имеем сейчас. К двум пакетам, которые получили вы и мама и которые, похоже, связали нас. Когда вы позвонили, то сказали, что мой дед Остриан мог захотеть нашей встречи. Насколько это правда?

Обычно он держал голову очень прямо, как будто отвечал на вызовы всего мира, но сейчас он слегка наклонил ее, насмешливо улыбнулся и сказал:

— Время исповеди. Она нахмурилась:

— Скажите же.

— Думаю, что Дэниэл Остриан мог что-то знать о Янтарной комнате. Я разговаривал с ним об этом двенадцать лет назад, когда обнаружил кое-какие новые сведения. Я надеялся, что он захочет поделиться со мной какой-нибудь информацией, но с его смертью эти надежды угасли.

— Вы уверены, что говорите о моем деде Остриане, а не о Редмонде?

Сэм прищурился, а в глубоко посаженных серых глазах вдруг мелькнуло подозрение.

— Почему?

— Потому что мой дед Редмонд живет в приюте для престарелых в сельской местности между Армонком и Маунт-Киско. Когда мама увидела пакет — надпись и почтовый штемпель на нем, — она решила, что пакет мог быть от него.

Сэм покачал головой:

— Я ничего не знаю о редмондовской части вашей семьи. Может быть, нам стоит поговорить с ним.

Джулия с грустью вздохнула:

— Мой дедушка впал в маразм. В прошлом году мы посещали его три или четыре раза, но он даже не узнал нас. А ведь он был таким энергичным человеком. Мама говорила, что в свое время он был диктатором. К тому времени, как я его узнала, он был невероятно обаятельным и настолько искренним человеком, что это приводило в бешенство моих дядьев. Но он всегда был просто очарователен со мной и мамой. Затем у него стала развиваться болезнь Альцгеймера. Когда мы с мамой были у него в приюте, он что-то лепетал и быстро засыпал. Учитывая степень расстройства его рассудка, я думаю, что мама была неправа, когда говорила, что ему будто бы стало лучше. Я не могу представить, что он был способен рассчитать график моих выступлений и адресовать пакет в Альберт-холл или вам в штаб-квартиру Компании.

Сэм был разочарован.

— Жаль. А казалось таким логичным.

— Вы сказали, что двенадцать лет назад пытались что-то узнать у моего деда Остриана. У него не было сведений о Янтарной комнате. Так зачем вы затеяли эту встречу со мной?

Сэм перестраивался на другую полосу движения, аккуратно ведя машину посередине шоссе, не вырываясь вперед и не отставая от потока автомобилей.

— Когда пришел пакет, я подумал о Дэниэле Остриане, потому что он был ближайшим человеком, к кому мне удавалось подобраться для решения этой загадки, и я никогда до конца не верил, что он ничего не знал о Янтарной комнате. Когда я услышал, что он умер, то стал искать членов его семьи. Одним из них оказались вы. Я хотел рассказать вам свою историю. У вас могли оказаться его бумаги. Или, может быть, он сказал что-то, чему вы в свое время не придали значения, но теперь могли вспомнить.

— У мамы есть... были его бумаги. Их не так-то много. Он жил настоящим и мало что сохранил из прошлого. Она перечитывала их, но не помню, чтобы когда-нибудь упоминала о Янтарной комнате.

Эти слова вызвали у Сэма волнение.

— Где эти бумаги сейчас?

— Она сказала, что у нее не было особых причин хранить их. Пару лет после его смерти она их выбросила.

Он изменился в лице:

— А как насчет бумаг вашего отца?

— У мамы были и они. Но и тут она не могла знать всего, что знал он, а если бы знала, то рассказала бы мне. — Ее голос прервался. — Мы были очень близки.

— Вижу. — Сэм посмотрел на Джулию. Нечто новое появилось в ее лице. Раньше он видел ярость, решительность и страх, теперь — глубокую боль. Что-то произошло с ней, и не только за последние двадцать четыре часа.

— А зачем, по-вашему, мой кузен Винс взял пакет?

Перебинтованной рукой она отбросила золотистые волосы с лица.

— Вопрос в точку. Он никогда не делал ничего противозаконного и не проявлял себя иначе, чем верный слуга Компании, так что я должен сделать вывод, что он действительно конфисковал его для директора и что пакет на самом деле должен быть на пути в Белый дом.

Она обдумала его слова.

— Но если Винс забрал его для правительства США, зачем Майя Стерн взяла его у моей матери? Для себя? Для кого-то еще?

— Это удивляет вас, не так ли? Фактически это почти заставило вас поверить, что кто-то... после более чем пяти десятков лет слухов, официальных отрицаний и бесконечных расследований... пытается сказать миру, что он — или она — знает, как найти Янтарную комнату.

Его красивое, хорошо вылепленное лицо светилось удовольствием от разговора о любимом предмете. Она почувствовала, что эта мистическая история начинает ее увлекать.

— Вы сказали, что последний раз Янтарную комнату видели в немецком городе Кенигсберге. Но после этого она бесследно исчезла. Очевидно, у вас есть своя версия реального хода событий. Расскажите мне!

Следя за дорогой, он начал рассказывать. И ощущал при этом, будто вот-вот выиграет в самой большой лотерее всех времен и народов.

— В конце Второй мировой войны в Европе происходили странные, почти сюрреалистические события, полного объяснения которых мы никогда не узнаем. Похищение Янтарной комнаты в такой атмосфере было вполне возможно, даже несмотря на то что это был поступок безумца. Но был один человек, который имел власть, страстное желание и связи, позволяющие его исполнить...

* * *

1945 ГОД

ЕВРОПА

Наступил январь, снег блестел в лунном свете вокруг разбомбленных руин Кенигсбергского замка. В течение двух лет Янтарная комната была выставлена здесь как трофей Восточного фронта нацистской Германии. Но теперь ее будущее представлялось в мрачном свете. Под бомбами союзников город превратился в груду камней. Только мощные своды подвалов замка защитили ящики, в которых находились панели Янтарной комнаты.

После полуночи, когда измученные жители спали, отборные солдаты десантно-диверсионных частей СС стали разбирать завалы восьмисотлетних камней замка, чтобы добраться до подвалов. Они спокойно извлекли двадцать девять деревянных ящиков и заменили их другими двадцатью девятью, заполненными обломками, чтобы вес не очень отличался. Затем на тачках вывезли картины и драгоценности, некоторые из которых принадлежали членам российской царской семьи, и другие сокровища. Они вернули на место обломки камней замка, погрузили ящики на грузовики и двинулись к железнодорожной ветке, где перегрузили ящики в закрытые грузовые вагоны.

Когда поезд набрал скорость, десантники нарисовали красно-черные символы СС на каждом ящике и на каждом грузовом вагоне. Затем написали имя, которое гарантировало быстрое прохождение по контролируемым немцами железным дорогам: «Гиммлер». Это имя вселяло ужас в сердца тех, кто находился в пределах нацистских границ, ибо Генрих Гиммлер был главой СС, гестапо и гитлеровских лагерей смерти. Помимо этого он похищал предметы искусства, особо ценя раннегерманский период. Так же, как Гитлер и Геринг, он конфисковал в побежденных европейских странах больше ценностей, чем могли вместить залы его жилища. Он послал на сохранение в швейцарский банк такой большой трофейный груз украденных у венгерских евреев ценностей, что тот стал известен как «сокровище Гиммлера».

Этот поезд также шел в Швейцарию. На протяжении всей войны нацисты — как частным образом, так и по поручению правительства, — переслали в эту маленькую страну, заявившую о своем нейтралитете, награбленного золота на миллиарды долларов, а также украденных предметов искусства на 2,5 миллиарда долларов. Швейцарские банкиры охраняли ценности, инвестировали, продавали, отмывали и при случае отправляли в банки других стран — дожидаться хозяев.

К этому времени фюрер уже жил в бункере под Берлином. Если бы он узнал о краже, то приказал бы расстрелять Гиммлера.

И Гиммлер защитил себя. Он приказал десантникам СС вернуться на советский фронт, и целые роты погибли в жестоких сражениях с советской армией. Что же касается ящиков в подвале замка, то и тут удача была на стороне Гиммлера, а может быть, просто сработало его легендарное умение планировать. В феврале или марте подмененные ящики были выкопаны и погружены на грузовики и просто исчезли. Вор у вора украл, но не смог заявить о первоначальной краже, чтобы не выдать себя. Как гласит история, Янтарная комната исчезла, и ее больше никто не видел.

Чтобы захватить город, советский Третий Белорусский фронт подверг его обстрелу зажигательными снарядами, а 10 апреля взял штурмом. Таким образом, план Гиммлера был выполнен — награбленное им добро спокойно добралось до Цюриха. Все свидетели мертвы. И теперь уже официально было признано, что Янтарная комната пропала. Он скрыл все, по крайней мере так ему казалось.

* * *

К середине мая фюрер был уже мертв, Германия пала, а Генрих Гиммлер скрылся вместе с другими беженцами в направлении Альп. Его искала вся Европа. Он переоделся сержантом Geheime Feldpolizei[28]. Но союзники занесли Geheime Feldpolizei в свой черный список и приказали арестовывать всех — от сержанта и выше.

Был теплый весенний день, когда англичане захватили Гиммлера с фальшивыми документами. Два дня спустя, 23 мая, на допросе он признался: «Ich bin der Reichsfuhrer SS»[29] Гиммлер.

Он непрерывно острил, правда, после унизительного обыска с раздеванием перестал. А вскоре после одиннадцати часов вечера Генрих Гиммлер, черный князь «расы господ», некогда безработный фермер-птицевод, надкусил ампулу с цианистым калием, спрятанную в высверленном гнезде коренного зуба. Пятнадцать минут спустя он умер.

Теперь ни один из живых людей не знал, существует ли еще Янтарная комната.

Когда цюрихский банкир Гиммлера Сельвестер Маас услышал о его самоубийстве, ему пришлось решать, что же делать с доставленными ящиками, в которые он никогда не заглядывал. Они лежали в подвале его банка аккуратными штабелями рядом с упаковками, принадлежавшими другим безымянным вкладчикам. Европу одолевала алчность. Более чем полстолетия спустя, в 1997 году, женевская газета сообщила, что в ту пору швейцарские «банкиры, юристы и попечители незаконно присваивали себе имущество убитых законных владельцев». Многие немецкие солдаты и бывшие нацистские чиновники тащили домой все, что могли. Солдаты союзников также не гнушались этим. Среди крупнейших находок оказались тысячелетние рукописи и предметы искусства, известные как Кведлинбургский клад. Вскоре после того, как американские солдаты обнаружили эти сокровища, они исчезли. И вновь всплыли только в 1990-х годах, когда офицер армии США, который украл их, умер, а его техасские родственники попытались продать сокровища.

Это была необычная эпоха, во время которой нацисты шли к «германизации» мира, включавшей уничтожение целых культур. Никогда искусство не оказывалось столь важным оружием в политике. Это был век цинизма, жадности и наглого потворства прихотям. Многие предметы искусства были украдены, и до сих пор судьба их неизвестна.

В такой атмосфере Сельвестер Маас, считавший себя честным человеком, открыл один из ящиков Гиммлера и увидел панель Янтарной комнаты. Потрясающая красота и загадочное обаяние редкого изделия давали возможность сказочно обогатиться.

Вскоре он начал составлять план, как присвоить то, что украл Гиммлер.

28

12.44. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ШОССЕ ИМЕНИ ДЖОРДЖА ВАШИНГТОНА, ВАШИНГТОН

— И что из всего этого можно считать достоверным? — спросила Джулия.

Сэм только что направил свой «Дуранго» со скоростной кольцевой дороги на шоссе Джорджа Вашингтона. Машин было немного. Они ехали дальше на юг. Воображение Джулии было полностью поглощено историей Янтарной комнаты. Похоже, что во всей мировой истории не было другого произведения искусства, которое могло бы сравниться с ней по масштабу и красоте, и она теперь понимала, почему Сэм увлекся этим сокровищем и стремился его отыскать.

— По большей части все, — уверил ее Сэм. — Мы знаем, что после войны в подвале, где хранилась комната, куратор Кенигсбергского замка доктор Альфред Роде и советский искусствовед профессор Александр Брусов нашли только обуглившиеся фрагменты и большие медные петли. Мы знаем, что Гиммлер отличался ловкостью и предприимчивостью, когда дело касалось большого искусства. Поскольку комната была изготовлена для русских царей в Пруссии в начале XVIII века, она соответствовала его увлечению раннегерманским периодом. Мы знаем, что швейцарские банкиры не забывали о себе и заставляли союзников то запугиванием, то подкупом прекращать полномасштабные расследования их махинаций времен войны.

— Мне до сих пор с трудом верится, что швейцарские банкиры были такими непорядочными. Они обладают репутацией честных людей.

Слева от них река Потомак текла черной блестящей лентой, а за ней раскинулся город Вашингтон, сверкающий морем огней. Джулия и Сэм были измотаны, и, хотя они покинули Нью-Йорк, ни она ни он не чувствовали себя в полной безопасности. Разговаривая, они внимательно следили за машинами.

Сэм продолжал:

— После недавних разоблачений уже не обладают. Черт подери, получается, что Швейцария знала о крахе Центрального банка нацистов и о том, что золото, широкой рекой потекшее в швейцарские банки, было краденым. Похоже, что позиция Швейцарии заключалась в признании права нацистов на изъятие всего имущества в побежденных ими странах. Даже если это так, швейцарцы были прекрасно осведомлены о том, что масса ценностей была отнята у отдельных людей, в частности у евреев.

Джулия ничего не сказала, пытаясь осознать все сказанное. Затем выразила удивление:

— Если профессор Брусов и доктор Роде нашли эти обгоревшие фрагменты и петли в развалинах замка, а Советский Союз объявил, что Янтарная комната сгорела и больше не существует, вы вряд ли можете быть уверены в том, что она все-таки сохранилась.

— Может быть, не полностью, но все-таки уверен. — В сумраке лицо Сэма напряглось. — Видите ли, янтарь — это не полудрагоценный камень и даже не минерал. Это просто окаменевшая древесная смола, а значит, чистая органика. Органические вещества не выдерживают высокой температуры. При ста градусах янтарь начинает изменять свою структуру. При трехстах — плавиться. А при температурах в эпицентре взрыва бомб того времени — около тысячи градусов — янтарь просто испаряется. Превращается в газ.

— И исчезает бесследно.

— Правильно. Но стекло не испаряется. Стекло сплавляется в шарики и сохраняется навсегда.

— А! — кивнула она. — Вы говорили, что в этой комнате были зеркальные пилястры...

— Вы попали в точку. — От возбуждения у него перехватило голос. — Куратор замка и советский историк не нашли янтаря. Это важный факт, поскольку зажигательная бомба разрушила замок и сожгла подвал. И если ящики и янтарные панели сгорели бы, то никакого признака янтаря, конечно, не было бы. Но они не нашли и шариков расплавленного стекла. Ничего. Ни капли.

Джулию впечатлила его логика и внимание к деталям.

— А это означает, что раз не было никаких следов стекла или зеркал, то не было никаких серьезных доказательств того, что и комната была там.

— Точно. — Он энергично кивнул. — Даже если бы кто-то производил поиски среди развалин замка до того, как туда попали советские солдаты, он вряд ли озаботился бы вывозом шариков расплавившегося стекла, не так ли? Нет, там не было расплавленного стекла, потому что Янтарная комната исчезла оттуда до пожара. Кто-то, согласно местной молве, вывез ее на грузовиках.

— И вы думаете, что Генрих Гиммлер и был тем человеком, который украл Янтарную комнату.

Джулия ощутила его волнение, как собственное.

— В то время он был единственным, у кого была власть, средства и интерес. За исключением, естественно, самого Гитлера, но к этому времени фюрер утратил последнюю власть над реальностью.

Джулия обдумывала все сказанное.

— Так вы говорите, что швейцарский банкир... Сельвестер Маас... взял панели и все остальные ценности. Если они имеют для вас такое значение, почему бы вам не полететь в Цюрих и не расспросить его или его семью? Думаю, что сейчас он очень стар, но может быть, все-таки жив.

Лицо Сэма помрачнело.

— И я так думал двенадцать лет назад, но Маас был убит через месяц после окончания войны. Его жена умерла в начале восьмидесятых, еще до того, как я узнал о нем и Гиммлере. Видите ли, в середине восьмидесятых я работал в Берлине. Именно тогда я и провел большую часть своих расследований и выстроил схему относительно Гиммлера и того, что я назвал «вторым кладом Гиммлера». Когда я попал в Цюрих, Маас уже давно был мертв, а его банк отрицал, что имел какие-то сведения о Генрихе Гиммлере. Но я нашел ушедшего на пенсию компаньона, который признал, что Гиммлер был самым крупным клиентом Мааса. Счет Гиммлера — второй клад — был переоформлен на имя Роджера Бауэра. Подпись Гиммлера присутствовала на передаточной карточке, но компаньон всегда считал ее фальшивой.

— Вы думаете, что ее подделал этот банкир, Маас?

— Выглядит логично.

Сэм повернул «Дуранго» на юго-запад — приближалась Александрия.

— А как насчет наследников Мааса?

— У него были три дочери, которые тоже уже умерли. Был еще и сын. Но он исчез.

Сэм колебался. Он знал, что с Остриан он вступает на очень зыбкую почву. Он не представлял, насколько для нее была важна семья. И тем не менее он должен был выяснить все, что она знала.

— Я узнал одну интересную вещь... Когда цюрихская полиция расследовала убийство Мааса, она допрашивала молодого капитана армии США. Его звали Дэниэл Остриан.

— Это и есть та связь? С моим дедом?

— Та самая.

* * *

01.22. ВОСКРЕСЕНЬЕ

АЛЕКСАНДРИЯ (ШТАТ ВИРДЖИНИЯ)

Сэм жил в высоком кирпичном многоквартирном доме недалеко от Кинг-стрит и поблизости от старой части Александрии. В нескольких кварталах от его дома стояли постройки восемнадцатого века, где когда-то основатели страны делали покупки, обедали и участвовали в богослужениях. Его привлекли непринужденный дух старого города и уважение к истории. Но когда он ехал к дому, поймал себя на том, что настороженно осматривает полуночную улицу со столетними дубами и платанами. Их огромные голые ветви скрипели и раскачивались от сильных порывов ветра.

— Что же вам сказал дедушка Остриан? Голубые глаза Джулии сузились.

— В то время он был послом США в Нидерландах, и мне было сказано, что он очень занят. Я встретился с ним в посольстве. Прежде чем выгнать меня, он сказал, что в те дни вокруг Цюриха ходило множество слухов и что Маас пользовался дурной славой. Он утверждал, что знал все об этом, так как перед самым окончанием войны был назначен на германо-швейцарскую границу. Вы что-нибудь слышали об этом?

— С трудом припоминаю.

Сэм кивнул:

— Он сказал, что не знал Мааса и то, что его уволили в Цюрихе именно тогда, когда был убит Маас, — чистое совпадение. По его утверждению, случилось так, что он оказался в одном баре с Маасом за час или около того до убийства.

— Вероятно, он был прав. Если бы в этом было что-то еще, полиция бы его задержала.

— Не обязательно. Вспомните, какие были времена. Даже в Швейцарии насилие стало обычным делом. Люди по всей Европе и в Советском Союзе голодали, и у многих не было жилья. Многие просачивались через границу в Швейцарию, самую богатую страну, в надежде выжить. Естественно, было множество преступлений, и полиция работала на пределе возможностей.

Ее голос стал на десять градусов холоднее. Однако, несмотря на возмущение, она ощутила укол страха.

— Если вы говорите, что мой дед знал этого Роджера Бауэра...

— Он утверждал, что не знал. Но мне хотелось бы выяснить, знал ли он больше того, что говорил мне или швейцарской полиции.

Джулия почувствовала, как странная тревога охватывает ее сердце.

— Мой дедушка был филантропом. Вы знали об этом? Он поддерживал культурные учреждения. Музеи. Консерваторию. Центр Кеннеди.

— Откуда у него деньги?

У нее пересохло в горле.

— Он унаследовал их. Острианы — старое американское семейство. Он учился в Андовере и Гарварде, как и мой отец. После войны он встретил другого моего деда, Лайла Редмонда. Дедушка Остриан субсидировал их партнерство. Они построили множество предприятий обслуживания и торговых центров по всему побережью.

Они добрались до проезда, который вел во двор многоквартирного дома. Сэм свернул в него.

— Но Дэниэл Остриан ушел от дел, когда ваш дед Редмонд еще оставался в бизнесе?

— Правильно. Дедушка Остриан говорил, что заработал достаточно денег, и теперь настало время сделать с ними что-нибудь полезное. — Ее взгляд был прикован к домам по обе стороны проезда.

— Вы знаете о нем больше, чем говорите мне.

Ее взгляд вспыхнул голубым огнем, и она повторила свой давний вопрос:

— Чем же вы там занимаетесь в Компании?

Он завел «Дуранго» на стоянку:

— Я объясню все. Здесь я живу. Мы закажем что-нибудь поесть, и я расскажу вам, чем занимаюсь и что еще знаю. Когда вы последний раз ели?

Только сейчас мысль о еде пришла ей в голову, и она почувствовала, что желудок сводит от голода.

— Наверно, это был сэндвич в обед.

— Более двенадцати часов тому назад. Вам нужно поесть. — Он многозначительно посмотрел на браунинг, лежавший у нее на коленях. — Вы готовы мне его отдать? Я без него чувствую себя голым.

Для Джулии настал один из тех моментов, когда неразбериха в жизни обретает странный смысл. Она явно начала верить ему, потому что его, похоже, действительно волновали ее руки, ее слепота и даже то, когда она ела. Но последние события научили ее, что с верой нужно обращаться осторожно, и пистолет она все-таки решила не отдавать.

— Может быть, завтра, — ответила она.

— Если от этого вы чувствуете себя спокойнее... что ж, ладно.

Он неожиданно вздрогнул, и совсем не от холода. «Подожди меня, не иди туда одна, Ирини». Почему она не послушала его? Ирини.

Джулия увидела, как он будто перенесся в другое время и в другое место.

Он покачал головой и отогнал видение.

— Пошли?

Они вышли из машины. Она плотно прижимала к себе пистолет и дрожала от холода. Ветви деревьев колыхались над головой, заманивая в свои сети призраков с усеянного звездами черного неба. Под наклонным месяцем длинные темные тени падали на заполненную машинами стоянку. Морозный ветер нес резкий запах сырой коры.

— Тут холодно. Наденьте-ка это, мисс Остриан, — Сэм снял свою куртку и накинул Джулии на плечи.

— Спасибо, — она поплотнее запахнулась.

Они поспешили к заднему входу в здание. Она шла осторожно, избегая приближаться к автомобилям, стоявшим с той и с другой стороны. Слепой было бы невозможно делать все это — обходить стальные загривки и бока машин. Сколько времени потратила бы она на то, чтобы пробраться между ними, даже если ее внутреннее зрение и проприоцепторы были бы в полной боевой готовности. Есть все-таки некоторые действия, которые слепой человек не может делать без посторонней помощи, например пройти через переполненную стоянку.

Когда они подошли к дому, порывы ветра прекратились. Она поправила куртку Сэма и прикрыла пистолет.

Сэм шагал рядом. У него была нескладная походка долговязого человека. Чувствовалось, что он всегда начеку. Эта черта в нем ей нравилась. Слепой она бы упустила многое из того, что привлекало в нем.

Пока она размышляла над тем, насколько все стало теперь иным, глаза сосредоточились на тенях рядом с домом, глубоких, непроницаемо черных.

Здание и темная стоянка напомнили ей дорожку рядом с особняком Брайса, где в тени плюща, обвивавшего стену сада, скрывалась Майя Стерн. Почему она тогда вовремя не почувствовала присутствия Стерн? Возможно, это было вызвано тем, что она приглушила свои органы чувств, как обычно делала перед концертом. Помимо всего прочего, она была напугана и думала только о том, как бы скрыться...

Почему она вдруг подумала об этом?

Она сразу же сосредоточилась на внутреннем зрении. На своих рецепторах. На запахе, текстуре и слухе...

Ее казалось, что кровеносные сосуды расширяются под напором информации об окружающей обстановке. Она ощутила вспышку радости, уверенности и... информация лавиной обрушилась на ее мозг, но в ней, казалось, не было ничего важного, кроме...

Легкая волна тепла коснулась ее щек. Подобно перископу лицо попыталось найти ее источник. Они находились менее чем в трех метрах от входа в здание. Люди способны улавливать колебания температуры всего в две десятые градуса, а ее органы альтернативного зрения обычно начинали действовать более чем с трех метров и...

Проприоцепторы посылали сигнал тревоги...

Это было тепло тел двух людей, но так низко на земле, что она...

Она застыла в полутора метрах от здания и схватила Килайна за руку. Он повернулся с вопросительным видом.

Прежде чем он раскрыл рот, она тихо прошептала, стараясь сохранять спокойствие:

— В вашем здании есть ступеньки, ведущие в подвал?

— Да. Там слева.

— Там внизу кто-то ждет...

Сэм не медлил ни секунды. Движением руки он толкнул ее на землю и прикрыл ее собой в тот момент, когда две тени поднялись от основания дома и бросились к ним.

29

— Килайн!

Голос Джулии снизу прозвучал сдавленно и сердито. Его сердце колотилось напротив ее груди, и она ощутила разливающееся по телу тепло, которое не имело ничего общего с раздражением по поводу нерыцарского обращения.

Он ничего не ответил. Его лицо застыло. Почти мгновенно произошло два события — он выхватил свой браунинг у нее из руки, и пули чиркнули рядом, взметнув осколки асфальта и почвы.

Мужской голос приказал:

— Килайн! Не шевелись и оставайся на месте. Мы...

Сэм быстро откатился в сторону, прицелился и выстрелил. Один раз. Два. По выстрелу на каждого нападавшего, потому что у него не было бы другого шанса.

Две тени застыли на месте, словно пригвожденные к стене. Почти как в замедленной съемке они взлетели вверх и назад в гротескной пародии на пловцов, стартующих в заплыве на спине. Только эти прыжки вышли вялыми, и две тени рухнули на газон, как сломанные куклы.

Сэм вскочил на ноги, часто и неглубоко дыша. Он расставил ноги, выставил браунинг, держа его обеими руками в направлении двух неподвижных фигур на темном асфальте. Он чувствовал дрожь от выброса адреналина. Его рефлексы не подвели. Он ощущал что-то вроде торжества.

Джулия наблюдала за всем этим с земли. Пистолет в вытянутых руках Килайна был похож на коготь какого-то инопланетного хищника. Казалось, сейчас он запрокинет голову и победно взвоет в ночи. Ярость захлестывала его.

Затем его плечи несколько расслабились. Он осторожно двинулся к упавшим. Крался, как зверь в тундре, и Джулию поразило, что это был тот же самый человек, который обрабатывал и перевязывал ей руки, который набросил свою куртку ей на плечи, чтобы она могла согреться.

Когда Сэм шел к вооруженным врагам, он вспомнил, как когда-то гордился мгновенной реакцией. Как он радовался своим исключительным способностям в карате и умению владеть оружием. Но все это умерло вместе с Ирини. Когда он столкнулся с Майей Стерн на Семидесятой улице, он действовал медленно, неуверенно и позволил ей перехитрить и переиграть себя.

Но теперь стало очевидно, что старые рефлексы и результаты тренировок никуда не исчезли. Он знал, что сражается против Майи Стерн. Она вполне могла быть одной из нападавших, а это означало, что лишь доли секунды решали, кому следует умереть, и он совсем не хотел, чтобы это была Джулия Остриан или он сам.

Тогда почему эти двое промазали? Почему они медлили?

Он присел около них. Они были одинаково одеты в черные облегающие джинсы, черные свитеры-водолазки и в черные куртки из легчайшего сохраняющего тепло материала, которые не сковывают движения и делают человека незаметным. Сэм узнал одного из них, бывшего наемного убийцу Компании.

У него было широкое лицо и славянский нос, черная щетина покрывала щеки.

Ночной холод пробрал Сэма, пока он сидел на корточках рядом с киллерами, но ему было не до этого. На черном свитере того, кого узнал Сэм, была зияющая рана. Этот человек был в Берлине в те годы и тоже работал против Штази. Теперь Сэм не наблюдал ни движения мускула, ни слабого биения артерии. Все-таки Компания учила своих убийц со знанием дела симулировать смерть.

Одной рукой Сэм прижал ствол пистолета к носу этого типа, а другой проверил его сонную артерию.

— Он жив? — спросила Джулия, стоя над ним.

Металлический запах свежей крови вернул ее мысли в Лондон и в такси со страдающей матерью. Сердце, казалось, было готово застрять в горле, но она отогнала жуткие воспоминания. Вместо этого она стала рассматривать лежащих на земле людей и с беспокойством бросала взгляд вверх, где в окнах многоквартирного дома стал зажигаться свет.

— Возвращаемся в машину! — Сэм не ощутил пульса. — Он мертв.

Он перешел к другому. Как и у первого, у него была большая рана над сердцем. Его темные глаза безжизненно уставились в небо. На левой щеке был длинный ножевой шрам.

— Как насчет этого?

Под застегнутыми на молнию полами куртки Джулия спрятала пистолет первого убийцы. Оружие лежало на земле, и она подобрала его, когда Килайн отошел. Ствол был еще горячий от вырвавшихся из него пуль.

Сэм проворчал:

— Этот тоже убит. Я еще неплохо стреляю.

В его голосе прозвучала нотка горечи. Он десять лет пытался забыть Берлин, Ирини и оперативную работу. Ему надоела смерть. Больше всего ему не хотелось быть машиной для убийств. Он...

— Вы даже не дали им шанса. — В голосе Джулии прозвучало осуждение.

Его подбросило, как от удара током.

— Шанса? Какой шанс вы хотели, чтобы я им дал? Убить вас? Убить нас обоих?

Он схватил ее за руку и потащил обратно на стоянку к «Дуранго».

Она попыталась вырваться:

— Они хотели поговорить с вами. Я слышала, как один из них сказал, что...

— Поговорить? Послушайте, Остриан. Я узнал одного из них. Он является — или являлся — наемным убийцей Компании. Как Майя Стерн. Когда ЦРУ официально прекратило программу убийств, многие из киллеров ушли. Некоторые из них объединились и назвали себя «чистильщиками». Эти люди не приспособлены к жизни в обществе и находятся в разладе с ним. Они «приватизировали» сами себя, чтобы можно было продолжать работать. Они предлагают свои способности любому, кто может заплатить.

Когда они приблизились к «Дуранго», Джулия вновь попыталась освободиться:

— Но я слышала, как один из них выкрикнул вашу фамилию и...

— Я тоже слышал, но это вполне могла быть уловка, чтобы сделать меня уязвимым. «Чистильщики» убивают легко и безжалостно. Все они специалисты — ремесленники — в самом фатальном смысле этого слова, и, пока они находятся в сознании, они будут хромать, ковылять и ползти на брюхе, чтобы убить. И самое главное, они обладают жаждой крови, которой я никогда не понимал.

Они добрались до «Дуранго», и Сэм отпустил ее руку. Ей казалось, что на руке должен остаться синяк, но она не хотела доставить ему удовольствие, показав, как она растирает руку.

— Если они такие профессионалы, почему они не стреляли сразу же? Почему подставились, выпрыгнув из тени? Непохоже, чтобы они собирались убивать нас!

В его голосе зазвучала жесткость.

— Ладно, но, обвиняя меня, вы забываете о другой нестыковке. Если они такие опытные люди, как они умудрились промазать первыми выстрелами с такого короткого расстояния, даже если они бежали, а мы находились на земле?

— Мне тоже хотелось бы знать это. Может быть, вы убили их без повода. Как вы могли так легко стрелять в них, не зная с уверенностью, что они хотят убить нас?

— Вам кажется это легко?

Беспокойство охватило его, он стал оглядываться вокруг, выясняя, нет ли иной опасности. Быстро открыл дверь машины.

Чувствуя себя виноватой, Джулия вспомнила, как в Лондоне она отчаянно хотела убить женщину, отнявшую жизнь матери. Прикончить ее голыми руками. Душить ее до тех пор, пока она не перестанет дышать, а лицо не станет пунцовым от боли. Ей захотелось взять обратно свое резкое обвинение, но Сэм заговорил первым:

— Я не могу сказать точно, почему они промазали или почему не стреляли из засады. Точно так же я не знаю, почему Майя Стерн не застрелила вас на той дорожке до того, как подъехал я. Когда я оказался там, у нее еще было время убить, но вместо этого она пригрозила вам и исчезла. Я не понимаю всего этого, но я знаю одно — все, что делают «чистильщики», имеет свою цель. Так что все это имеет смысл только в том случае, если их наниматель хочет, чтобы по крайней мере один из нас остался в живых. Садитесь.

* * *

Когда он закрыл дверь, Джулия сказала:

— Нам надо было обыскать их. Взять их водительские права. Может быть, они дали бы нам какой-то ключ к тому, кто послал их.

— Вы не поняли. — Он завел двигатель. — Среди «чистильщиков» ни у кого нет настоящего имени, настоящей профессии или настоящей жизни. Если у них есть семьи, они существуют совершенно отдельно от их работы. В другой плоскости. Если у них есть при себе удостоверения личности, то они фальшивые. Если они долго остаются в игре, то почти забывают, кто они такие. Каждый из них успешно умертвил не меньше сотни людей. — Он резко вдохнул. — Вам должно быть совершенно ясно одно — я должен был их убить, пока мог.

Его слова звенели у нее в голове.

— Вы говорите, оба были «чистильщиками»?

Вдалеке, быстро приближаясь к ним, зазвучала полицейская сирена. Сэм рывком включил передачу «Дуранго» и дал полный газ.

— Должны быть. Никто из них не работает с чужими.

Визг другой сирены зазвучал впереди. Вторая полицейская машина была уже близко. Затем третья. Их окружают.

— Держитесь.

Сэм крутанул руль и рванул со стоянки по подъездной дорожке, а затем в темную улицу. Он прислушался, затем повернул руль и повел машину по узким улочкам Александрии подальше от сходящихся в одной точке сирен. Он взглянул на Джулию и увидел, что она погружена в себя, пытаясь разобраться с новой жизнью, которая неожиданно обрушилась на нее. Ее прелестное лицо осунулось, а красивые белые зубы прикусили нижнюю губу.

Мысленно он мрачно кивнул. Она не знала, кому можно доверять. Но она была сильна, и, если она сохранила присутствие духа и уверенность, у нее еще есть шанс выстоять.

У него возникла идея.

— Думаю, вы правы. Они хотели поговорить. Захватить нас, не убивая, по крайней мере, какое-то время. Обычно «чистильщики» не берутся за такую работу. Это означает, что им должны были заплатить целые состояния, или они испытывают огромное уважение к нанимателю. Мне кажется, они планировали захватить нас внутри дома, но вы слишком рано засекли их. Как вы узнали, что они там? Я ни черта не видел и не слышал.

С облегчением она прервала свои размышления о смерти и рассказала Сэму о внутреннем зрении и рецепторах.

— Я называю это «альтернативным зрением».

— Просто замечательно.

— У каждого есть такая способность, но большинство людей никогда не развивает ее, потому что зрение дает больше информации, чем все остальные органы чувств, вместе взятые.

В темноте салона большого автомобиля она пыталась успокоить свои страхи. Пока что присутствие Сэма не успокаивало, а казалось угрозой. Она сурово напомнила себе, что если он прав, то он еще раз спас ей жизнь.

— Если все они «чистильщики», тот, кто платит им, должен обладать связями и деньгами, чтобы координировать действия. Этот кто-то должен обладать властью, чтобы призвать на помощь одну из самых тайных групп платных убийц в мире.

— Вы думали о каком-то конкретном человеке?

Она думала о Редмондах, но не хотела верить в это. Какая причина может двигать ими?

Она быстро переменила тему:

— Куда мы теперь?

Сэм повернул машину на боковую дорогу, которая вела к автостраде имени Ширли, на север.

— Я планировал укрыть вас в доме моего друга. Он уехал на Лонг-Айленд погостить у сестры, но оставил мне ключ. Но если «чистильщики» знали мою квартиру, чтобы следить за ней, они также будут караулить у моих друзей. — Он спокойно посмотрел на нее. — И наверняка у ваших друзей тоже. Это означает, что мы рискуем не только своими, но и их жизнями.

Она нервно вздохнула, чувствуя пистолет за поясом:

— Похоже, мы можем рассчитывать только на себя. Она посмотрела на него. Он на нее.

Они смотрели друг другу в глаза через темноту салона. Все произошло спонтанно и мгновенно, и волна понимания прошла между ними. Казалось, ее пульс участился. Их взгляды задержались, и она неожиданно ощутила, как румянец желания выступает у нее на лице.

Он спокойно спросил:

— Вас это тревожит?

Сам он не слишком беспокоился. Ему нравилась эта симпатичная пианистка с разбитым сердцем. Он восхищался людьми, которые боролись за то, во что верили, даже когда не было почти никаких шансов на победу. Он даже допускал, что она может оказаться более чем просто привлекательной.

— Нет, думаю, что не тревожит.

У нее возникло странное чувство — противоречивое отношение к Сэму заставляло о многом задуматься. Но сейчас ей было все равно. В данный момент он был единственным островом в черном, мучительном море насилия, и он объединял в себе ум, смертоносный опыт и доброту. В конце концов, она допускает, что такая странная смесь не столько опасна, сколько интересна. И в любом случае ей больше не к кому обратиться.

Под курткой она крепко взялась за украденный пистолет:

— Полагаю, мы можем укрыться в мотеле. У вас есть деньги?

Мысль о ночи в мотеле с ним вызвала прилив тепла в животе. Она ощутила себя почти голой.

— Как, богатая наследница без денег? Ладно, у меня есть деньги, но я не хочу останавливаться на обычном пути между этим местом и Нью-Йорком. Нью-йоркская полиция или люди, которые наняли «чистильщиков», легко могут организовать проверку гостиниц и мотелей.

— Так куда же мы можем поехать?

— Есть у меня одна идея. Помните, я говорил вам, что мой русский дед привил мне интерес к Янтарной комнате? Моя мать унаследовала его старый театр в Балтиморе. Там она и выросла. Едем в Балтимор.

* * *

2.45. ВОСКРЕСЕНЬЕ

БАЛТИМОР (ШТАТ МЭРИЛЕНД)

Вымотанные до крайности. Сэм и Джулия съехали с автострады 395 и миновали высящиеся в центре Балтимора темные башни из стекла, кирпича и бетона, демонстрирующие прибыльность городского бизнеса. Над зазубренным горизонтом по звездному ночному небу ползли серые облака. Джулия подумала, что времени у них маловато. Она пыталась догадаться, где находится Майя Стерн, что она делает и что на уме у тех, кто нанял ее.

Сэм рассказывал ей тихим голосом:

— Это восточный Балтимор. Эти здания, построенные на рубеже веков, были одновременно магазинами и складами. Одноквартирные дома, которые вы видите, обычно были заняты мелкими мастерскими и сдавались в аренду под жилье.

Улица была темна из-за убогих зданий и разбитых уличных фонарей. Стены, размалеванные рисунками и надписями, и груды мусора — трущобы, где пустые винные бутылки валяются годами.

Джулия спросила:

— Это здесь поселился ваш дед после эмиграции из России?

Сэм съехал с Ломбард-стрит.

— Он бежал от большевиков. Здесь был русский квартал — русские, евреи, белорусы и немного итальянцев. Большинство работало в пошивочных мастерских.

— Вы думаете, что здесь мы будем в безопасности? Разбитая улица выглядела угрожающе.

— У Компании нет данных, связывающих меня с этим местом. И ни у кого нет. Я не привозил сюда никого с тех времен, когда учился в колледже, задолго до смерти деда.

Он притормозил «Дуранго» и нагнулся, чтобы через окно со стороны Джулии разглядеть четырехэтажное здание в стиле рококо, с высоким козырьком над подъездом. Стеклянные витрины, где когда-то висели афиши, были заколочены досками, а касса закрыта листами фанеры.

— Это здесь, — сказал он.

Джулия разглядывала старый кинотеатр:

— Должно быть, когда-то это была местная достопримечательность.

Сэм улыбнулся и кивнул:

— Он показывал в основном фильмы на русском языке. Мой дед построил его на деньги от вывезенных им двух драгоценных камней. Это было все, что он мог спасти из семейного достояния, но он никогда не жаловался и не оглядывался назад. "Америка — это страна великих возможностей", — говаривал он, и именно так мы жили.

Его запах туманил ей голову. Его стройное, мускулистое тело нависло над ней. Она поймала себя на том, что смотрит на него, на его длинный нос и глубоко посаженные серые глаза. На светлые волосы, которые были взъерошены и манили к себе. Она оторвала взгляд и заставила себя посмотреть на кинотеатр. Тогда-то она и увидела надпись над маркизой — «ТЕАТР РОМАНОВА».

— Он что, был Романовым?

— Двоюродным братом последнего царя. Обычно он проводил лето в Екатерининском дворце под Санкт-Петербургом. Тогда-то он и влюбился в Янтарную комнату и именно поэтому сообщил мне все, что знал о ней. Когда дед умер, моя мать получила кинотеатр по завещанию. Но они с отцом уже уехали в Сарасоту. Так что их постоянный адрес — Флорида, и именно он и зафиксирован в моем личном деле в Компании.

Машина повернула к подъезду. Переполненные мусорные баки стояли по обе стороны от входа. Сэм остановился перед гаражом на две машины и выскочил наружу. Он открыл замок, легко распахнул деревянные двери и въехал в темную пустоту. Внутри стоял «Шевроле» 1980 года, обращенный передом к улице.

— Это старая машина моих родителей, — рассказывал он ей. — Пока она на ходу, они могут прилетать в Балтимор и не беспокоиться о том, чтобы взять машину напрокат. Они перестроили переднюю часть театра под жилье, подвели электричество и воду. Собственно квартира находится наверху. — Он улыбнулся. — Холодильник, который там стоит, обычно полон еды.

Когда они вышли из «Дуранго», Сэм оставил фары включенными. Джулия чувствовала, что она смертельно устала, и по его напряженному взгляду поняла, что он утомлен не меньше ее. Но его походка не стала медленнее, когда они шли через темный гараж к двери, которая выглядела так, словно все еще вела в театр. Он нашел на стене выключатель, щелкнул им и включил настенные светильники, висевшие повсюду.

— Ну, вот мы и добрались.

Он посмотрел на нее и улыбнулся с трогательным облегчением. И тут брови его подскочили вверх. Куртка у Джулии распахнулась, и в ее перевязанных руках он увидел...

— Господи Боже мой! Где вы его взяли?

Она твердо держала пистолет, несмотря на боль в руках.

— Он был у одного из «чистильщиков». Я хочу сохранить его. И не надо меня отговаривать.

— Вы с ума сошли, Остриан! Вы совсем ничего не знаете об оружии. Вы можете скорее застрелить себя, чем кого-то другого. Отдайте его мне!

Она покачала головой. Ее голубые глаза сверкали одновременно льдом и огнем.

— Я благодарна вам за все, что вы для меня сделали, но они убили мою маму и Ориона, а теперь пытаются убить меня и, возможно, вас. И позор мне, если я стану сидеть и ждать чьей-то защиты, как какая-то сказочная принцесса. Мне нужно научиться стрелять. Вы должны помочь мне в этом. И если вы откажетесь, я выйду на улицу и буду стучать в разные двери, пока не найду того, кто меня научит.

— Может случиться так, что вас здесь убьют. Это очень паршивый район Балтимора.

— Здесь. Там. Неважно. Я собираюсь сделать все, что необходимо.

Он внимательно посмотрел на нее и нахмурился. Она не шутила.

— Хорошо, оставьте его у себя. А сейчас я голоден. Можем мы, по крайней мере, поесть и отдохнуть, прежде чем отправимся истреблять врагов?

— Это разумно, — ответила она с вызовом.

Он пожал плечами, и они пошли в старый театр. По дороге Джулия улыбалась. Она собиралась научиться стрелять. Она будет искать убийцу матери. И она найдет того, кто стоял за смертью матери, кто бы это ни был. Она надеялась, что Сэм останется с ней и поможет, но, если он откажется, она сама сделает все, что нужно. Со зрением и с пистолетом в руках все возможно.

* * *

Джулию тянуло к Сэму, ей нравилось его высокое стройное тело, спокойная сила его лица и уверенная грация движений, когда он включал свет и вел ее по фойе кинотеатра, потом вверх по лестнице в красивую квартиру, где его дед и бабка вырастили детей. Она поймала себя на том, что изучает каждое его движение, пытаясь понять, что же ее привлекает.

Он провел ее через гостиную в кухню, сунул в микроволновку пару замороженных обедов из курятины.

За едой она спросила:

— В ЦРУ все такие, как вы и Винс?

Он нахмурился, и вилка замерла на полпути ко рту.

— Я не понял. Объясните.

— В вас есть дух таинственности. Вы что-то такое знаете. Или делаете.

Он усмехнулся:

— Мы так выглядим? Никогда не думал об этом. Вероятно, я слишком давно в деле, чтобы видеть в нем что-то необычное.

— Вы сами необычны. Поверьте мне. В нашем деле тоже хватает людей со странностями...

— Вы имеете в виду — среди концертирующих пианистов?

Она кивнула:

— Классических музыкантов. Возьмите Джульярдскую школу, где я училась. У каждого там был свой амулет. Я помню одну девушку, которая во время выступления на счастье всегда носила нижнее белье задом наперед. Несколько ребят пристрастились к наркотикам и бросили учебу. По их словам, они так накачивались, что отключались от всего окружающего. Другая девушка окончила Джульярд с отличием, дебютировала в Центре исполнительских искусств имени Кеннеди, а на следующий день уехала домой в Омаху, чтобы заняться бизнесом своего отца — производством мороженого мяса. Она сказала, что не может больше выдержать ни дня в греховности большого города. — Она пожала плечами и улыбнулась. — Может быть, она права. Я вот застряла в большом городе — и до чего это меня довело...

Он смотрел на нее с удивлением:

— Если я кажусь вам странным, подумайте о том, как большинство оперативных агентов проводят свое время — на вечеринках с коктейлями, в пустынных парках и в общественных туалетах, чтобы дождаться момента и получить информацию от своего источника.

— В общественных туалетах? Вы шутите?

— Я серьезен. И страна тратит огромные деньги, чтобы научить их этому.

Смеясь, они закончили ужин. Сэм провел ее в спальню. Они стояли в дверях, и ее взгляд блуждал по опрятной комнате с лоскутным одеялом на кровати и солнечно-желтыми стенами.

— Спасибо, — просто сказала она.

Сердце Сэма колотилось в груди. Он смотрел в ее голубые глаза и как никогда был уверен, что хочет ее. Ему хотелось целовать эти соблазнительные губы, погрузиться лицом в золотисто-каштановые волосы, ощущать ее всем своим телом. Он протянул было руку, но тут же почувствовал, как внутри будто стала закрываться какая-то старая дверь в прошлое. Память об Ирини захлестнула его, а за ней неизбежное чувство вины. Но на сей раз он ощутил вину не за то, что не спас ее, а за то, что чувство к Джулии могло стать изменой по отношению к Ирини.

Он отвел глаза и резко сказал:

— Вот ваши покои. Спокойной ночи.

И ушел.

Эмоции рикошетом били по ней, когда он уходил в соседнюю спальню. Любой мужчина с такой привлекательной внешностью должен иметь подружку, что подтверждал запах пледа в его машине. Она прижала забинтованные ладони к горячим щекам. Должно быть, он любит свою подружку.

Она желала Сэма; она давно уже не испытывала такого сильного желания. Зайдя в спальню, она приняла твердое решение — ей нужно выкинуть его из головы. Он помогает ей, и больше ничего. Разгорающийся роман был бы сейчас совсем некстати и нисколько не приблизил бы ее к цели. А цель у нее была лишь одна — найти и остановить Майю Стерн. Она закрыла дверь, прося свое легкомысленное сердце вести себя благопристойно.

30

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Нужно кое-что объяснить по поводу Сельвестера Мааса. Он был служащим в банке на Банхоф-штрассе в центре Цюриха. Банк и до сих пор стоит там — внушительное здание с мраморным фасадом. Он был не только банкиром, но и уважаемым общественным деятелем. Он жил и дышал своей работой.

Он жил в простом доме в северной части города. Он питался дома. Держал свою одежду дома, дома виделся с женой, дочерьми и сыном. Но иногда отправлялся в бар там же, в центре, где работала его любовница. Они были привязаны друг к другу, и у них был общий ребенок, который умер зимой 1943 года от гриппа. После этого его любовница никогда уже не была прежней.

Она нашла себе другого мужчину, а Маас вернулся к семье. Он проявил слабость и согрешил. Он винил себя за смерть ребенка и за измену семье, где его всегда любили.

* * *

7. 00. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Ровно в семь часов холодным, туманным воскресным утром главный инспектор Джеффри Стаффилд вошел в свой дом и бросил «Санди таймс» на пустой стол. Газету он подобрал на веранде при входе, точно в оговоренное им время. Он сел за стол и зажег сигарету «Плейерс спешиал», вдохнул полные легкие дыма и развернул эту дурацкую газету. Ключ выпал в его руку.

Прежде чем он успел рассмотреть его, в глаза бросился заголовок на первой полосе. Набранные жирным шрифтом слова, казалось, так и прыгали на него:

Пауэрс, лидер президентской кампании в США, подозревается в тайных сексуальных связях

В Соединенных Штатах принято за аксиому, что только человек с чистым прошлым может баллотироваться в президенты. Общественность страны требует этого, и со времен провала кампании Гэри Харта[30] пресса США, как сторожевой пес, внимательно следила за этим.

Что может произойти с кандидатом, который настолько вырвался вперед, что по данным опросов и мнению специалистов уже без пяти минут победитель, если вдруг обнаруживаются неопровержимые доказательства поведения, считающегося не только аморальным, но и противозаконным в застегнутой на все пуговицы Америке?

Наша газета получила документы из Праги и Монако, якобы доказывающие, что Дуглас Пауэрс, ведущий соискатель должности президента США, последние два десятилетия ездил в Европу, чтобы вести там сибаритскую жизнь с высокооплачиваемыми проститутками, разнообразными menage a troises[31] и оргиями...

Стаффилд прочитал статью, просмотрел приведенные документы. Некоторые из них были полицейскими отчетами из Монако за период с 1977 по 1980 год и описывали случай группового секса, который вышел из-под контроля и выплеснулся на улицу, когда нагие мужчины и женщины совокуплялись на пляже. Вокруг бегали дети, это и вынудило вызвать полицию. При свободных нравах тогдашнего Монако групповой секс не был чем-то необычным. Но в сегодняшней Америке даже намек на участие в подобном становился политическим самоубийством.

Второй набор выдержек был взят из досье пражского бизнесмена, который в статье был назван хорошо известным секс-дельцом, связанным с русской мафией. В выдержках имя Дугласа Пауэрса фигурировало наряду с датами, суммами и девицами, которым он платил, — иногда одной, иногда двум сразу — с 1990 по 1998 год.

Стаффилд испугался. Но тут же на смену страху пришла злость. Он вскочил, сунул ключ в карман брюк и пошел через весь дом в теплую кухню, где жена стояла у плиты, взбивая омлет. Там пахло пшеничными тостами и горячим маслом.

Колла бросила на него лишь один взгляд, и брови на ее раскрасневшемся лице поползли вверх.

— Я знаю, сегодня воскресенье, — проворчал он. — Но тебе придется пойти в церковь без меня.

Стаффилду повезло с женой, и он никогда не переставал любить ее. Крепыш заурядной внешности и без особого обаяния, он вышел из простой семьи и не имел высоких покровителей. Она — стройная блондинка с великолепной кожей и аристократическими манерами. Колла выросла в семье викария, где аристократы, образованные и состоятельные люди были частыми гостями. Благодаря ее кругу знакомств Стаффилд без особого трения продвигался по служебной лестнице Скотланд-Ярда. Он расследовал дела, а она обеспечивала внимание к нему со стороны нужных людей.

Она так ненавидела эти неожиданные вызовы в полицейский участок!

— Джефф! — Она как мухобойкой шлепнула по плите деревянной лопаткой.

— Пока, старушка. Не поминай лихом. — Схватив пальто, Джеффри Стаффилд хлопнул дверью и направился к машине.

* * *

23.47. СУББОТА

САКРАМЕНТО (ШТАТ КАЛИФОРНИЯ)

В Сакраменто была почти полночь. Кандидат в президенты Крейтон Редмонд непринужденно беседовал с одним из бесконечной череды политиков и политических воротил. Он собирался для разнообразия пораньше лечь спать. Кампания мало-помалу шла к поражению, и он играл роль неудачника — никакого смысла в лишнем телефонном звонке, в разработке еще одного тактического удара, решении еще одной задачи. Уже почти настало воскресенье, а выборы должны быть во вторник, то есть чуть больше чем через два дня.

Крейтон подавил возбуждение. Он потряс руку сенатора от штата и проигнорировал его подозрительный взгляд. Как и все остальные, сенатор думал, что Крейтон проиграет.

— Всегда рад видеть вас, — сказал Крейтон с обычной теплотой. — Жду вас на предпобедной встрече в понедельник в Арбор-Нолле. Прессы будет совсем чуть-чуть. В день выборов нам останется только ждать победы.

На лице сенатора появилось вежливое выражение, но Крейтон увидел за этой маской осторожность.

— Я бы и рад быть там, судья. — Он откашлялся и взялся за ручку двери. — В самом деле хотелось бы быть с вами. Но, боюсь, я должен оставаться в Сакраменто. Нужно заниматься здешними делами. Вы можете рассчитывать на мой голос.

Мысленно Крейтон состроил гримасу. Когда сенатор и два его помощника исчезли в лифте, он кивнул агентам секретной службы, стоявшим начеку на шикарном ковре в холле отеля. Они вежливо кивнули в ответ. Крейтон вернулся в президентский номер, закрыл дверь и пошел к бару. Он налил себе еще один бокал шампанского «Дом Периньон» 1985 года. С блюда на кофейном столике выбрал итальянские хлебцы с нарезанными грибами портобелло.

Затем Крейтон легким шагом подошел к окну, за которым темнела калифорнийская ночь. Он находился на самом верху этого роскошного отеля, в номере с панорамным видом. В центре панорамы над мерцающим городом возвышался золотой купол капитолия штата. Он подумал обо всех городах, в которых проводил кампанию. Обо всех небольших городках, фермах и сельских поселениях. Внутри вдруг все оборвалось. Ради этих городов, Америки он пожертвовал всем — геройски сражался во Вьетнаме, оставил карьеру в Верховном суде и теперь вел опасную игру, в которой насилие было всеоправдывающим средством для достижения цели — получение поста президента.

Еще с детства он считал, что станет президентом. Это была единственная главная, но так и неосуществленная мечта отца. Теперь она была близка как никогда, парила, как птица — прекрасная, неуловимая, но уже готовая опуститься к нему на ладонь. Сенатор просто дурак. Крейтон не забудет этого предательства.

Прихлебывая шампанское и закусывая, он улыбался. Когда зазвонил телефон, он уже покончил с хлебцем и снял трубку.

Бодрым голосом Крейтон спросил:

— Какие новости?

— Плохие, — это был его сын, Винс.

Крейтон заставил себя оставаться спокойным.

— Ладно, рассказывай.

В Джорджтауне в это время было уже около трех часов ночи; Винс устал и пребывал в унынии.

Он крепко приналег на виски.

— Два «чистильщика», которых мы поставили у дома Килайна, были застрелены. По пуле на каждого. В сердце.

Крейтон поставил бокал с шампанским:

— Их убил Сэм Килайн?

— Тех двоих могло остановить только что-то исключительное.

Крейтон повысил голос:

— Ты говорил, что у Килайна не хватит духа на такие штуки!

— Да, об этом говорят его личностные тесты в Компании. Они были точны после 1990 года, когда убили эту его подружку из Штази. Я знаю, потому что изучал их. За последние двадцать четыре часа случилось что-то такое, что изменило его.

— Скорее всего, это пакет от отца. Килайн считает, что получил шанс найти Янтарную комнату.

— А может быть, это Джулия, — напомнил ему Винс. — Помнишь, он винил себя за гибель своей подружки. Может быть, сейчас он видит шанс для искупления вины.

— То есть, спасая Джулию, он спасает себя, — задумчиво произнес Крейтон.

— Именно.

Крейтон посмотрел на сверкающий город:

— Каково бы ни было объяснение, он теперь явно опасен. Стерн должна была убить их обоих на дорожке у дома Брайса. Без них нам сейчас было бы намного легче.

— Она просто следовала твоим указаниям, отец. У «чистильщиков» были те же указания — поймать их и отвезти куда-нибудь, чтобы все выглядело, как самоубийство. Возможно, это их и погубило. Твой план сковал их настолько, что сделал уязвимыми.

Крейтон вздохнул. Винс, вероятно, был прав, но уже слишком поздно что-то менять. Он больше не хотел незавуалированных убийств. Смерть Джулии должна быть такой, как оговорено.

— Они, наверно, сейчас не поедут в Остер-Бэй, потому что знают, это слишком опасно. Вытащите Майю Стерн оттуда и поставьте другого «чистильщика» на ее место. Я хочу, чтобы Стерн была свободна и базировалась в Нью-Йорке, чтобы мы могли использовать ее в любой момент. Я полагаю, ты следишь за друзьями и семьей Килайна?

— Да, конечно.

— А как насчет полиции?

— Наши источники держат нас в курсе. Нью-йоркская полиция все еще ищет Джулию по всему городу. О Килайне они ничего не знают. У двух «чистильщиков» в Александрии были безупречные фальшивые удостоверения личности, согласно которым они были литовцами. У полицейских Вирджинии нет подозреваемых в убийстве, так что расследование ведется открыто. Но это ни к чему не приведет, поскольку настоящие личности убитых полиции неизвестны.

Крейтон кивнул сам себе:

— Хорошо. Это не ударит бумерангом по нам, но будет оказывать давление на Джулию и Килайна. Что-нибудь еще?

— Следующая плохая новость. У меня до сих пор нет номеров кредитных карточек Килайна, потому что дорогой дядя Дэвид не хочет сотрудничать. Я звоню еще и по этому поводу. Он только что звонил, чтобы сказать, что он не спал всю ночь, мучаясь из-за этических проблем, связанных с этим делом. Он решил, что помощь нам может означать для него участие в злоупотреблении властью.

Приступ злости потряс Крейтона.

— Сволочь! Он хочет знать, как сильно нам это нужно и как высоко он может поднять свои требования.

— Я тоже так понял. Я сказал ему, что учту его слова.

Крейтон еще раз выругался, но вдруг понял, что улыбается. Этот сукин сын Дэвид так же порочен, как и он сам. Что ж, на такие случаи всегда есть «кулак Токугавы».

— Я беру его на себя. Иди поспи. Тебе понадобится бодрость, когда бомба Стаффилда через несколько часов взорвет нью-йоркскую прессу.

В Джорджтауне Винс улыбнулся:

— С удовольствием, отец. Хотелось бы мне увидеть лицо Пауэрса, когда он будет смотреть все это по телевизору.

Крейтон усмехнулся:

— Спокойной ночи, сынок.

Он повесил трубку и разразился громким смехом, подняв бокал «Дом Периньон» и провозгласив тост за самого себя.

* * *

3.05. ВОСКРЕСЕНЬЕ

НЬЮ-ЙОРК

Дэвид Редмонд смотрел в окно своего роскошного пентхауса высоко над Уолл-стрит. Отсюда он управлял финансовой империей, охватывавшей Европу, Азию, Южную Америку и Африку. Но в этот час город внизу спал, а у Дэвида забота была мелкая: он ждал телефонного звонка.

Он снял трубку сразу:

— Крейтон? Почему ты так долго?

В голосе Дэвида не было сонливости.

Крейтон усмехнулся. Очевидно, Дэвид ждал звонка. Они с Дэвидом понимали друг друга с полуслова. Они так долго мозолили друг другу глаза, что стали почти близнецами. Деньги — их вложение, управление ими и их стоимость — соединяли Крейтона и Дэвида, как прочнейший клей. Они всегда знали, что являются братьями не только по крови, но и по способности оценить ее стоимость.

— Доброе утро, Дэвид, — сказал Крейтон. — Нет ничего лучше, чем слышать твой бодрый голос. Я так понимаю, что ты чего-то хочешь.

Дэвид засмеялся:

— Нет, Крейтон. Это ты чего-то хочешь. Мне кажется, дело касается конфиденциальной финансовой информации, имеющей отношение к некоему Сэмьюэлу Килайну. Не говори мне, зачем она нужна. Я нутром чувствую, что это противозаконно. Однако ожидаю оплаты и полной анонимности.

Крейтон поджал губы. Дэвид все еще был способен удивить его. Он понял, что придется рассказать ему о своем плане, как это было с Брайсом.

— Твое имя священно и неприкосновенно. Можешь рассчитывать на это. Но я подозреваю, что ты уже установил цену за услугу?

— Конечно. — Голос банкира, казалось, излучал удовольствие. — Я хочу, чтобы ты назначил меня в Совет управляющих Федеральной резервной системой.

Крейтон оторопел. Федеральная резервная система была основой финансовой мощи правительства США — группа независимых людей, определяющих политику, людей, свободных от обычных ограничений системы сдержек и противовесов. Она выпускала деньги, устанавливала межбанковские процентные ставки, самостоятельно действовала, когда инфляция выходила из-под контроля, и была главным банкиром как для банковского сообщества, так и для федерального правительства. Когда он обещал пост министра торговли Брайсу, то полагал, что сможет выйти из положения, опираясь на прецедент времен Джона Кеннеди, который назначил брата Роберта министром юстиции. И Винс поспособствует этому изнутри. Плюс ко всему и Винс, и Брайс имели исключительно высокую квалификацию.

Но давать второму брату еще один критически важный пост означало нарваться на взрыв обвинений в кумовстве со стороны прессы и общественности. Даже сразу после избрания, в период так называемого периода гладких отношений с конгрессом, шум может быть достаточно громким, чтобы снизить возможность получения голосов конгрессменов в пользу нужных законопроектов.

С неподдельным сожалением Крейтон ответил:

— Дэвид, я не вижу способа, как это сделать...

— Знаю, знаю, — перебил Дэвид. — Ты беспокоишься по поводу обвинений в кумовстве. Так у меня есть решение. Подожди годик. Брайс сказал мне, что ты дал ему Министерство торговли. Это дает тебе, Брайсу и Винсу время для того, чтобы доказать свою ценность. Если вы трое окажетесь такими успешными, как я думаю, то к тому времени назначение еще одного Редмонда на один из высших постов вряд ли вызовет удивление. Если это заставляет тебя нервничать, просто вспомни братьев Даллесов.

В пятидесятых годах Аллен Даллес возглавлял ЦРУ, тогда как Джон Фостер Даллес сидел на тепленьком месте государственного секретаря.

Крейтон согласился:

— Оба они были чрезвычайно популярны.

— Совершенно верно. Если бы был третий или четвертый Даллес и его кандидатура была выдвинута на один из высших правительственных постов, общественность впала бы в экстаз от радости.

Он сделал паузу, чтобы до Крейтона дошла суть компромиссного варианта. А затем спросил о том, чего он на самом деле хотел:

— Конечно, за эту услугу я ожидаю, что на следующий год ты назначишь меня председателем. Алан Гринспен что-то засиделся на этом месте. Настало время влить свежую кровь и внести свежие идеи. Не проявляя лишней скромности, думаю, что это смогу сделать я.

Крейтон Редмонд вздохнул. Он отошел от окна и тяжело опустился на диван, обитый штофом. Сначала Брайс с Министерством торговли, теперь Дэвид с председательством в резервной системе. Он улыбнулся. Но если ему удастся протолкнуть назначения, то их присутствие в правительстве облегчит ему работу. И с чего бы ему удивляться амбициям Дэвида? Имелось достаточно прецедентов, и Дэвид действительно обладал исключительно высокой квалификацией.

Он обдумал все это, но спросил о другом:

— И ты готов оставить свою «Глобал бэнкинг»?

— Дрейк хорошо продвигается вверх. — Дэвид говорил о своем старшем сыне. — Через год он уже будет способен возглавить дело. Я готов уйти. В конце концов, это все-таки один бизнес, хоть и общепризнанно влиятельный. — Дэвид явно преуменьшал. — В Федеральной системе у меня будет гораздо большее поле деятельности. Я буду направлять политику мировых экономических супердержав. Мы оба знаем, что у меня это чертовски хорошо получается, и я не вижу ни одного аргумента против такого шага.

Крейтон кивнул сам себе:

— Прекрасно. То, что ты говоришь, не лишено смысла.

Дэвид знал, как сделать свои условия привлекательными.

— Тогда мы договорились, — удовлетворенно сказал он. — Я позвоню вниз тому умельцу-компьютерщику, который сейчас на дежурстве, и мы посмотрим, что у нас есть на Килайна. Это может занять несколько часов, потому что некоторые наши базы данных в разных компаниях не связаны друг с другом. Затем позвоню Винсу и передам ему сведения.

Крейтон наконец почувствовал облегчение. Он вытянулся на диване:

— Как прошел сегодняшний разговор с полицией?

— Без проблем. Я выразил наше общее сожаление по поводу того, что натворила Джулия, затем связался с Дороти и детьми и объяснил им все про нашу пианистку. Я выпустил пресс-релиз от лица всех нас. И до двух часов ночи назойливые репортеры обрывали мне телефон. Что, черт подери, случилось с Джулией? Неужели она действительно убила психолога?

— Похоже на то, — осторожно сказал Крейтон. — В любом случае очевидно, что необходимо как можно дальше дистанцироваться от нее.

— Нам поможет то, что ее фамилия не Редмонд.

И тут Крейтон услышал, как жена кричит из коридора, ведущего в спальню:

— Крейтон! У тебя есть хоть капля рассудка? Тебе нужно было выспаться в эту ночь. У нас же партийный завтрак в шесть утра!

Он попрощался с Дэвидом.

— Мы договорились?

Каждый из них знал, что больше нечего обсуждать. Ничто не заставит их нарушить устное соглашение. Редмонды были едины.

— Договорились.

Братья повесили трубки. Крейтон пошел в свою спальню, а жена вернулась в свою.

* * *

7.57. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ЛОНДОН (АНГЛИЯ)

Приближаясь сквозь утренний туман к зданию, в котором размещалось отделение полиции района Белгравия, главный суперинтендант Джеффри Стаффилд разглядывал три облицованные кирпичом башни, возвышающиеся над холодными мокрыми деревьями. Одержимый злостью и страхом, он проехал мимо внутреннего двора и ограждающей стены вдоль Букингем-палас-роуд, а затем въехал на стоянку.

Однако бешенство улетучивалось, как воздух из надувного шарика, оставляя лишь чувство холодной решимости. Из офиса он позвонил в коммуникационный комплекс своему любимому компьютерному асу, Виктории Аллен. Он устроил так, что она была сегодня на дежурстве.

— Вы собираетесь звонить сейчас? — спросила она.

— Немедленно. Готова?

Когда она сказала, что готова, он повесил трубку, сосчитал до десяти и набрал номер. Если кто и мог отследить истинную исходную точку звонка его шантажиста, так это Аллен. У нее были почти мистические взаимоотношения с компьютерами и линиями связи. Ему это казалось тарабарщиной, но молодое поколение выросло на гигабайтах, программах и машинном языке... на терминах, которых он часто не мог даже найти в словаре.

Если повезет, она сможет дать ему адрес. Тогда он найдет шантажиста, отрежет этому гаду яйца и засунет их ему в рот, а потом перережет ему горло от уха до уха.

Прозвучал всего один гудок.

— Вы прочли статью? — это был тот же голос культурного, образованного и властного человека.

— Я прочитал ее, — ледяным тоном ответил Стаффилд.

— Не сомневаюсь, что вы близко знакомы с этим грязным бизнесом...

Стаффилд почувствовал, что атмосфера накаляется.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Вам зарезервировано место на «Конкорде», рейс сегодня утром. Нужно поспешить, чтобы успеть на него. Вам также забронирован номер в отеле в Нью-Йорке. Ключ, который был в газете, открывает ячейку камеры хранения в аэропорту Хитроу. В ней находится портфель, там — подтверждение бронирования отеля, дополнительные документы, которые вам понадобятся, плюс имена дружественно настроенных журналистов. Позвоните им из самолета и организуйте пресс-конференцию. Все подробности расписаны. Там написано и все, что вы должны сказать журналистам. Выучите текст в самолете, а затем уничтожьте. После этого уже ваше дело, как вести себя с прессой. Если вы будете достаточно убедительны, выйдете из этой переделки богатым человеком.

Стаффилд закурил. Ему нужно было держать эту сволочь на телефоне как можно дольше.

— А если я не сделаю этого? — спросил он.

В голосе собеседника прозвучала ледяная нотка — для него не имело никакого значения, жив Стаффилд или нет.

— Если вы пытаетесь ловить меня на удочку, главный суперинтендант, это не сработает. У вас есть наши инструкции. Вы знаете цену отказа.

И телефон отключился.

Разговор прервался настолько быстро, что Стаффилд растерялся. Он посмотрел на часы. Черт подери!

Пот выступил у него на лбу. Он побежал вниз, в телекоммуникационный комплекс. Новое Белгравийское отделение было построено всего несколько лет назад — в 1993 году, — и все чрезвычайно гордились его суперсовременными технологиями в области компьютеров, связи и информации.

Когда он влетел в отсек, где сидела Виктория Аллен, она взглянула на него, оторвавшись от компьютерного экрана, и сняла наушники. Завитки ее пепельно-каштановых волос заняли свое обычное место. У нее были темно-зеленые глаза и жизнерадостный характер.

Но сейчас на ее лице было разочарование.

— Извините, сэр.

— Ничего?

Он рассчитывал, что она даст ему какую-нибудь зацепку. Любую зацепку.

— Их электронное перенаправление было очень сложным и протяженным. Он был на линии недостаточно долго. Я даже не пыталась расшифровать разговор.

Стаффилду было наплевать на разговор.

— Что вы можете мне сказать?

— Я не могу дать вам точный адрес, но исходящая точка звонка, похоже, находится в районе Вашингтона. Вам это поможет?

— Надеюсь.

Быстро поблагодарив, он повернулся на каблуках и поспешил к дверям. Он должен заскочить домой, собрать вещи, а затем отправиться в аэропорт Хитроу.

31

9.46. ВОСКРЕСЕНЬЕ

БАЛТИМОР (ШТАТ МЭРИЛЕНД)

Сэм проснулся около десяти утра. Его сон был беспокойным и неглубоким. Пробуждение оказалось намного приятнее. При свете дня он попытался понять смысл происходящего. И не только с Янтарной комнатой; многое другое еще ускользало от его понимания.

Он спустился в гараж и достал свой чемоданчик и русскую книгу с цветными фотографиями сокровищ, когда-то хранившихся в Кенигсбергском замке. Прислушался у двери спальни Остриан. Тишина. Он тихо приоткрыл дверь. Она спала, влекущие губы застыли в полуулыбке. Он подавил вспыхнувшее возбуждение.

Сэм покачал головой и пошел в гостиную. Ей впервые удалось по-настоящему поспать за двое с лишним суток. Пусть еще поспит. У него есть дела.

Он еще раз набрал номер сестры Пинка на Лонг-Айленде. Порт-Вашингтон находился недалеко от Остер-Бэя.

— Ты все еще выпендриваешься? — проворчал Пинк. — По крайней мере отсюда следует, что Майя Стерн пока не успокоила тебя.

— Пинк, послушай. За тобой никто не следит? Никто не наблюдает за домом твоей сестры?

— Да вроде бы нет. С чего бы?

Хорошо, подумал Сэм. Если бы «чистильщики» шныряли вокруг, Пинк наверняка заметил бы их.

— Я знаю, что тебе скучно, и надумал дать тебе небольшое оперативное задание. Можешь ли ты доехать до Остер-Бэя и кое-что узнать для меня? — Он дал Пинку название поселковой службы. — Мне нужно все, что ты можешь выяснить о женщине по имени Норма Кинсли. Она — помощница, которую эта служба нанимает от случая к случаю...

— Она, случаем, не свидетельница, с которой беседовала полиция? — перебил Пинк. — Сегодня утром я прочитал в «Нью-Йорк таймс» о том, что натворила эта Джулия Остриан, которой ты интересовался. Убила своего психолога.

Сэм был ошарашен. Но затем понял, что удивляться не стоило. Пинк знал, что Сэм собирался выяснить все об Остриан.

— Она не делала этого. И «Норма Кинсли» — имя, которым воспользовалась Майя Стерн, чтобы подобраться к Джулии. Мне нужны все сведения, которые ты сможешь раздобыть.

— Так она теперь для тебя Джулия? Сэм, не делай этого. Она — двоюродная сестра Винса Ред...

— Я знаю, кто она. Но я знаю также, кто такая Майя Стерн. У меня тут уже была стычка с парой «чистильщиков». Тебе это что-нибудь говорит?

— Угу. Тебе не нужно влезать в это дело. Твоя Джулия Остриан...

— Можешь ли ты добыть мне сведения о Норме Кинсли, Пинк? Да или нет?

Пинк помолчал.

— Те люди, которые, по-твоему, могли бы следить за мной, «чистильщики»?

— Возможно.

— Следить за домом моей сестры? За ней и за девочками?

— Пинк, если ты не хочешь...

— Надеюсь, что это важно, Сэм. В любом случае, сегодня воскресенье, если ты забыл.

— С каких это пор такое мелкое препятствие может удержать тебя от работы? Кроме того, богатым наплевать на воскресенье, когда им что-то нужно. Агентство будет работать.

Пинк подошел к окну и увидел занюханный «Форд-Эскорт», отъехавший от тротуара. Что-то сдавило ему грудь. Он смотрел вслед машине, пока та не исчезла из поля зрения.

— Не знаю, Сэм. После того, что я прочитал про Остриан, я начинаю думать, что ты вляпался по самые уши. Что ты слишком далеко влез в это дело с Янтарной комнатой.

Сэм нахмурился. Что могло произойти с Пинком? Сэм решил, что во всем виновато его постоянное стремление вернуться к оперативной работе.

— Послушай, Пинк, ты мой должник. Помнишь Одессу? — В этом черноморском порту коммунисты почти загнали Пинка в ловушку во времена «железного занавеса». Сэм тогда вызволил его, спас ему жизнь. — Ты много чем обязан мне. Я прошу всего об одном паршивом одолжении и хочу, чтобы ты сделал это прямо сейчас.

Пинк закрыл глаза. Он действительно обязан Сэму. Но вопрос состоял в том, насколько. Он пожал плечами:

— Ладно, задница. Какой там у тебя телефон? Если я решу выполнить твою просьбу, я дам знать о своих находках. Но сначала нам тут надо позавтракать.

Сэм улыбнулся:

— Ты настоящий друг, Пинк. Я буду молиться за тебя.

* * *

Джулия вздрогнула и проснулась. Глаза жгло будто огнем. Страх охватил ее. Почему болят глаза? В полудремотном состоянии она решила, что вновь ослепла.

Но нет... ярко-розовый свет проникал сквозь закрытые веки. Если свет побеспокоил ее, слепота не вернулась. Она попыталась открыть глаза, но взрыв дневного света вызвал болевой шок в мозгу. Она оглядела маленькую спальню, купавшуюся в проникающих через окно солнечных лучах. Света было много. Каждый раз, когда к ней возвращалось зрение, это происходило в темноте. Сейчас впервые она видела при солнечном свете, и разница между ним и искусственным освещением была поразительна. И болезненна.

Она прикрыла глаза перебинтованными руками, и прохладный сумрак устранил жжение. Но тут же боль пронзила челюсть, когда она коснулась ее ладонями. Ладони тоже болели, когда она ими шевелила. Она вздохнула. Измученные мышцы, должно быть, одеревенели во сне.

И тут она вспомнила, как убийца ударила ее в челюсть. Это было непосредственно перед тем, как она застрелила мать. И двух дней еще не прошло? Уже знакомое ощущение ужасной потери обожгло Джулию, терзая душу.

Джулия прикусила губу, чтобы не расплакаться. Она собралась с силами и сняла руки с глаз. Дневной свет опять проник через веки, но глаза болели уже меньше. Наверно, она приспособилась. Теперь ей нужно было открыть глаза и не закрывать...

— Завтрак? — Это был бодрый голос Сэма. Неожиданно в голове всплыло воспоминание о его пряном запахе, о тяжелом теле, навалившемся на нее там, у подъезда дома в Александрии, и возбуждении, охватившем ее, когда он стоял прошлой ночью в дверях этой комнаты.

— Вам пора поесть. — Раздался стук, и дверь медленно открылась. Он заглянул внутрь. — Как? Еще не встали? Давайте, мисс Остриан. Вставайте, нам нужно обсудить дальнейшие действия. Халат в шкафу.

Джулия посмотрела на Сэма. Лицо сияло чистотой, соломенного цвета волосы были аккуратно зачесаны назад, подчеркивая породистость его лица. Но глаза ничего не выражали. Если что-то и возникло между ними прошлым вечером, сейчас исчезло. Он демонстрировал это всем своим видом. Все равно что лампочка погасла.

Разочарование длилось всего секунду. Это даже хорошо, сказала она себе. Она не может позволить себе отвлекаться. У нее только одна цель — Майя Стерн.

У Джулии уже почти ничего не болело, когда они с Сэмом завтракали за выкрашенным эмалевой краской столом в укромном уголке театральной квартиры. Ее чувство опасности обострилось, хотя все в этом тихом балтиморском доме дышало спокойствием.

Над ними висели под стеклом американские и русские киноафиши 1920-х годов с Джоан Кроуфорд, Рудольфом Валентино, Кларой Боу, а также множеством актеров из русскоязычных фильмов, которых она не могла узнать. Сэм вышел и вернулся, неся молоко, бананы и свежий апельсиновый сок. На плите булькала овсянка. Он купил два экземпляра воскресного выпуска «Нью-Йорк таймс», но настоял, чтобы она поела, прежде чем открыть их.

Джулия послушно нарезала бананы в тарелку с горячей овсянкой. Перевязанные руки действовали нормально, а боль почти прошла. Она налила себе соку и ела овсянку, рассматривая старомодную кухню. Впитывала цвета — желтый линолеум, белая эмалированная плита, белый и желтый кафель до середины стены, зеленая кухонная табуретка, белые шкафчики. Цвета были чистые и выглядели так, как она и представляла себе их в уме, но в действительности они сияли для нее радугой оттенков.

— Вы когда-нибудь слышали, что человеческий глаз может различить двести тысяч оттенков цвета? — спросила она Сэма.

Он удивленно оторвал взгляд от овсянки. Сэм выглядел отдохнувшим, его плечи спокойно опирались на высокую спинку кухонного стула. Глубокая морщина между бровей разгладилась. Весь его внешний вид говорил о полной уверенности в их безопасности. Только в глазах оставалась глубокая и мрачная настороженность.

— Нет, — признался он. — Я не знал об этом. А вы откуда знаете?

— У меня в голове хранится множество всяких причудливых сведений. Когда я ослепла, мне казалось важным знать все о том, что случилось со мной... и что я потеряла.

— То есть вы автодидакт.

— Кто?

— Автодидакт. То есть самоучка. Это хороший способ. Позволяет избежать множества скучных лекций.

— Вы когда-нибудь бываете серьезным?

— Нет, если можно обойтись без этого. — Он широко улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ:

— Вы мне так и не сказали, чем занимаетесь в Компании.

Сэм осторожно описал свою работу в разведывательном управлении, не раскрывая государственных тайн, которые были разложены по полочкам в его дисциплинированном мозгу.

— Так что это в основном анализ. Затем я делаю выводы, пишу отчеты, высказываю предложения и отправляю их наверх.

— В Белый дом?

— Иногда они доходят и туда, — признался он.

— Все эти отчеты и бумаги, конечно, интересны, — сказала Джулия не очень уверенно. — Но ваша физическая подготовка говорит о том, что вы не проводите все время за письменным столом. Как давно вы отошли от «оперативной работы», как вы ее называете, и как случилось, что вы ее так хорошо помните?

— Я провел в оперативном управлении четыре года, — мимоходом заметил он. — Вот почему я жил в Западном Берлине, где и смог сам заняться поисками Янтарной комнаты.

— Когда вас перевели в разведку?

— Около девяти лет назад. Сразу после Берлина. Через шесть месяцев после того, как погибла Ирини и он решил исключить насилие из своей жизни. Так ему казалось. Но он не собирался говорить ей об Ирини. Это дело касается только его и никого другого. Она обдумала сказанное им.

— Похоже на то, что оперативная работа и в самом деле не для вас, независимо от того, как хорошо она вам удавалась. Вам больше подходит тщательное исследование, какое вы сделали о Гиммлере и Янтарной комнате, и то, чем вы сейчас занимаетесь в разведке. Держу пари, что под всей этой тренированностью, достойной мачо, на самом деле скрывается ученый.

Он улыбнулся.

— Виновен по всем пунктам обвинения, Ваша честь.

Она кивнула, по достоинству оценив его чувство юмора. Личность Сэма Килайна обретала в ее глазах все более четкие очертания. Ученый и вынужденный убийца. Ну и сочетание. Неудивительно, что он показался ей сложным человеком.

Он собрал тарелки:

— Лучше посмотрите новости в «Таймс».

Новости были очень плохими. У Джулии перехватило горло, когда она увидела собственную фотографию на первой полосе. В статье излагались «факты»: доктор Орион Граполис, уважаемый психолог, был застрелен в своей квартире в нью-йоркском районе Северный Ист-сайд примерно в 8 часов вечера в субботу. Подозревается его пациентка — известная слепая пианистка Джулия Остриан. Полиция нашла пистолет рядом с креслом, в котором она сидела, а по утверждению вдовы, Остриан угрожала убить ее мужа.

Статья продолжала развивать мысль о том, каким образом статус Остриан, как главной подозреваемой, может повлиять на и без того уже призрачные шансы ее дяди Крейтона Редмонда на президентство. Затем следовали выдержки из заявления Крейтона, в котором он говорил, что он и семья Редмондов очень сильно любили Джулию Остриан, и призывал ее сдаться полиции.

Дочитав, Джулия ощутила облегчение. Сейчас Крейтон представлялся этаким заманчивым якорем во время свирепого шторма. Она должна позвонить ему. Сегодня он был в предвыборном турне по Калифорнии, но она может связаться с ним через Арбор-Нолл.

Может быть, как говорил Брайс, он сможет помочь ей выбраться из этой заварухи...

Но она продолжила читать дальше. Ее голос задрожал, когда она сказала:

— Послушайте-ка вот это:

В заявлении Редмонда, распространенном его пресс-службой, говорится, что семья глубоко опечалена новостями об Остриан. «В течение многих лет она была психически неустойчивой, — говорится в нем. — Мы считаем, что трагическое убийство ее матери в Лондоне в пятницу, должно быть, окончательно вывело ее из равновесия. Это единственное разумное объяснение для нас, потому что в основе своей она добрый и достойный человек».

Сэм нахмурился:

— Что это там насчет вашей неустойчивости?

Шок от явной лжи Крейтона заставил ее разинуть рот. Она никогда не была неустойчивой. Расстроенной — да. Убитой горем — определенно. Но никогда не была близка к помешательству. Джулия быстро перешла к следующему абзацу и мрачно сообщила:

— Тут еще хуже.

Бывший психиатр Остриан, доктор Уолтер Дюпюи, возглавляющий психиатрические клиники в Нью-Йорке и Париже, лечил ее в течение трех лет после того, как она впервые ослепла.

Согласно утверждению Дюпюи, он диагностировал конверсивную истерию, а истеричные люди могут становиться опасными.

В телефонном интервью Дюпюи объяснил: «Естественно, я не могу разглашать то, что происходило у меня на приеме. Эти сведения были конфиденциальными и остаются таковыми. Но можно сказать, что Остриан обладала неуравновешенной психикой, по крайней мере, на протяжении десяти лет. Она истеричка».

— Истеричка. — Джулия была потрясена. — Они только что использовали слово, которого избегали годами. Они прекрасно знают, что это конверсивное нарушение, но всегда говорили посторонним, что моя слепота вызвана физическими причинами. Они хотели избежать позорного клейма... предубеждения против всего, что хоть отдаленно напоминало о болезни психики. И теперь, только для того, чтобы навязать всему миру выгодное для них мнение, Дюпюи называет меня опасной!

Негодование поднялось у нее в груди, а на щеках проступил румянец.

— Этот подлец Дюпюи, — прорычала она. — И Крей-тон хорош! Почему? Это лишено смысла.

— Простите меня, — тихо сказал Сэм, — я знаю, что Редмонды дороги вам. Но я только что прочел выдержки из заявлений всех ваших дядьев. Позвольте сказать вам, что ваше чувство отнюдь не взаимно. Они сделали все, Остриан, чтобы вы пребывали в неопределенности.

Она закрыла глаза. Затем снова широко раскрыла.

— Теперь у полиции есть не только оружие, которым я якобы убила Ориона, и обстоятельства совершения убийства. У них теперь есть недостающий компонент, чтобы обвинение против меня было законченным, — мотив. И мотив состоит в том, что я сошла с ума! Меня подставляют так, чтобы свалить на меня вину за смерть Ориона. Это не может быть ни ошибкой, ни совпадением. Это делается преднамеренно!

32

Джулия в ярости читала газеты от корки до корки. Сэм был прав. Крейтон, Дэвид и Брайс опубликовали отдельные заявления как главы своих ветвей семейства, и все они перекликались друг с другом — многие годы ее поступки были эксцентричными, неразумными, эмоционально необоснованными и иногда казались жестокими. Семья скрывала ее состояние от друзей и публики в надежде, что она вернется к доктору Дюпюи, чтобы лечиться. Сейчас они глубоко сожалели о своем молчании. Каждый дядя убеждал ее сдаться полиции, чтобы никто больше не пострадал.

У нее перехватило дыхание. Ложь и предательство были непостижимы, и все-таки...

Сэм разливал кофе. Он уловил выражение ужаса на ее лице.

— Что теперь?

Она сказала то, что думала:

— Зачем им нужно представлять дело так, будто я убила Ориона, когда я ясно сказала Брайсу, что это сделала женщина из Лондона? И что именно она убила маму. Об этом нигде ни слова!

— Они могут быть искренне уверены в своих словах. — Он поставил чашки на стол. — Эта смерть Ориона и обвинения против вас укладываются в некую схему вашего поведения, которую, как им кажется, они наблюдали многие годы. Вы знаете, есть старое изречение: реальность такова, какой вы хотите ее видеть.

Он сел напротив, принимаясь за свою чашку кофе. Но она не верила в это, и, судя по выражению на лице Сэма, он тоже не верил.

— Сначала мой двоюродный брат забирает пакет у вас в штаб-квартире ЦРУ. Затем я обнаруживаю, что мой психиатр, которого прислал дядя Крейтон, лжет. Брайс не сказал полиции о том, кто на самом деле убил маму и Ориона и откуда Стерн знает, что меня нужно ожидать около его дома. Плюс кто-то, обладающий большой властью, нанимает «чистильщиков», чтобы они преследовали нас, и он же стоит за смертью мамы, поскольку Стерн тоже «чистильщик», и именно она забрала пакет у мамы. И теперь все дядья не только отказываются от меня, но и делают все, чтобы представить, будто у меня был мотив для убийства Ориона.

Она сделала паузу, пытаясь еще раз осмыслить сказанное.

— Получается, что ваш двоюродный брат и дяди виноваты во всем?

Она старалась сдерживаться.

— Куда ни посмотришь, без кого-либо из них дело не обходится. Думаю, что все это из-за Янтарной комнаты, но я пока не вижу связи. Каковы же их ставки, чтобы убить маму, а теперь приняться за меня?

— Может быть, у меня есть ответ...

Он замялся.

— Все в порядке. Какой же?

Он вновь открыл «Нью-Йорк таймс» и показал на первую полосу:

— Прочтите это.

В сегодняшней эксклюзивной статье лондонская «Санди таймс» привела свидетельства того, что ведущий кандидат в президенты Дуглас Пауэрс вел двойную жизнь, нанимая девушек по вызову в Монако и Праге.

Она нахмурилась:

— Какое отношение это имеет к смерти мамы?

И вновь он принял обманчиво расслабленный вид, но при этом его серые глаза потемнели.

— Я спорил с Винсом, потому что он иногда был недостаточно доказателен. — Сэм ткнул пальцем в статью. — Из-за того что мы не пришли к согласию относительно вот этого, он пригрозил перевести меня из аналитической службы. Видите ли, однажды ко мне поступила пачка несистематизированных данных из Праги, и там был список из досье, о котором говорится в этой истории, от типа под кодовым именем Иржи. Там также была фотография Пауэрса, садящегося в лимузин с секс-дельцом и проституткой. При этом на них взирали какие-то дети, стоящие на тротуаре. Мне фотография показалась поддельной. Я хотел проверить, но Винс велел мне положить ее на полку. Он думал, что все выглядит так, словно Компания вмешивается в политику, потому что его отец был вторым кандидатом.

— Винс не позволил вам провести расследование?

— Именно так.

В жуткой тишине они смотрели друг на друга.

Она медленно выдохнула.

— Они пытаются нанести вред репутации Дугласа Пауэрса, чтобы Крейтон мог выиграть.

— Именно так я это и представляю. На память приходит «Уотергейт». На протяжении двух столетий у нас случались всевозможные нарушения закона и выборные подтасовки. Если я прав, это не будет первым случаем, когда политик пытается надуть страну. Но этот случай, похоже, может быть самым крупным и позорным.

— Может быть, обвинения против Пауэрса истинны, а Крейтон с Винсом просто пытаются повлиять на общественность, сообщив правду. Чего я не оправдываю, заметьте. Но тогда это хоть не так противно.

Глаза Сэма вспыхнули.

— Любопытно, что Винс сделал все, чтобы я не расследовал данные из Праги, и что он же был тем человеком, который увел пакет, адресованный мне.

— И опять Янтарная комната. Но мы имеем теперь три отдельных вопроса. Один — это пакеты, второй — Янтарная комната и третий — выборы Крейтона. Связаны ли они между собой? Если вы правы и выборы заставляют Крейтона и дядей делать все это со мной... Я до сих пор не вижу связи.

— Это похоже на мозаику, где цветные фрагменты постоянно перемешиваются, складываясь в новые и причудливые картины.

Они молча сидели, пытаясь в уме сложить элементы головоломки.

Наконец Сэм сказал:

— Ручаюсь, ДГР ничего не знает о происходящем. Если бы знал, то даже фамилия Редмонд не спасла бы Винса.

— Что это за ДГР?

— Директор главной разведки. Это тот, кто отвечает за все разведывательные агентства США. Он прямой начальник Винса. Может быть, он не знает о пакете, но точно знает об информации из Праги. — Сэм покачал головой. — Мы должны воспользоваться кое-какой помощью. Это единственный человек, с кем можно поговорить. Он живет в Силвер-Сиринге. Это недалеко отсюда...

— Вы никуда не поедете.

Сэм удивленно посмотрел на нее.

— Вы еще не научили меня пользоваться пистолетом.

* * *

Она быстро приняла душ и вновь надела вчерашнюю одежду. Шерстяные брюки и шелковая блузка не были порваны, и она смогла отстирать грязь до более-менее приличного вида. Это было почти чудом, учитывая, сколько раз она падала. На мгновение Джулия пожалела, что не находится в магазине «Сакс» на Пятой авеню с полным бумажником. Она покачала головой и перебинтовала руки. Они заживали и болели все меньше. С челюстью тоже дело обстояло получше.

Причесываясь, она попыталась успокоиться. Но все мышцы затекли. Именно в этот момент она услышала болезненную тишину внутри...

Ее музыка закончилась. Сколько она могла себя помнить, музыка постоянно текла в ней, подобно прекрасной реке. Теперь вместо музыки звучала канонада слов. Она не могла остановить их, потому что была вынуждена анализировать все, что происходит вокруг. Это не оставляло места музыке и прежней жизни. Ее охватила тоска. Сможет ли она еще когда-нибудь играть? Трепетать от музыки? Она потеряла все остальное. Вдруг она осознала, насколько одинока.

* * *

Сэм был в маленькой гостиной. Здесь была уютная и прелестная мягкая мебель с гнутыми деревянными спинками и ножками. Полки с книгами на английском и русском языках закрывали одну стену. Многие из томов — в богатых кожаных переплетах с тисненными золотом буквами. Красивые низкие столики и высокие лампы придавали комнате обжитой и приветливый вид. Несмотря на то что квартира месяцами стоит закрытой, в воздухе витал лишь едва заметный запах затхлости... и давняя память об ароматном трубочном табаке.

Джулия принесла пистолет, который подобрала около дома в Александрии.

Он повесил телефонную трубку:

— Я жду два звонка. Один из Остер-Бэя. Мой друг из Компании может позвонить, чтобы дать нам знать, что он узнал о Майе Стерн и о службе найма; другой из Праги. Есть у меня коллега, который преподает там, в Карловом университете. В качестве дополнительного заработка он подрабатывает на Компанию. Он попробует выяснить источник этих страниц из досье.

Это произвело на нее впечатление.

— Вы времени даром не теряли.

— Не позволяю себе скучать.

Она фыркнула:

— Да уж, не приходится. Где вы можете показать мне, как надо стрелять?

Он стоял, разглядывая ее. Ей стало неловко, под его пристальным взглядом она еще раз поняла, насколько он привлекательный мужчина.

Он принял решение.

— Мы изменим вам внешность. Теперь, когда ваш портрет напечатан в газете, будет еще опаснее появляться на людях. Пошли.

Он провел ее через комнату, где провел ночь. Там стояла королевских размеров кровать с белым кружевным покрывалом, прикроватными столиками и бюро. На стене висела старинная икона, очевидно русская, — Богородица с младенцем.

Он присел и извлек из шкафчика под раковиной в туалете бутылку:

— Ага. То что надо. Волшебное преобразование.

* * *

Джулия сидела на краю кровати. Сэм склонился над ее головой. Она смотрела, как мышцы бугрились под его обтягивающей черной футболкой. Она закрыла глаза. Не имея теперь возможности видеть его грудь, она почувствовала запах его дыхания — мятной зубной пасты.

— "Крест", — сказала она ему.

— А? — Он был сосредоточен.

— Сегодня утром вы чистили зубы пастой «Крест». Он сделал паузу.

— Вы правы. Вы смогли по запаху определить сорт?

— Конечно.

— У вас, кроме всего прочего, очень развита память на запахи.

Сэм продолжил свою работу. Его руки оказались на удивление ласковыми, когда он поднимал несколько прядей ее волос, окрашивал их, а затем повторял процесс.

— Как и у всех слепых. Я говорила вам. Альтернативное зрение.

Он отступил назад, и тепло его тела откатилось, как волна. На мгновение она ощутила укол одиночества.

— Мне нравится, — решил он. — Взгляните. Это старый театральный фокус.

Она встала перед зеркалом. Сэм проделал замечательную работу. Она вдруг стала на десять лет старше, а седые волосы сделали ее почти похожей на школьную учительницу.

Он стал рыться в настенном шкафчике. Затем протянул ей маленький мешочек:

— Моя мать хранила здесь заколки для волос. Вы можете собрать волосы на затылке?

Не говоря ни слова, Джулия вернулась к зеркалу. Сначала она хотела сделать прическу, как носила ее мать. По крайней мере она знала, как это делать. Но у нее не получилось. Вместо этого она нашла аптечную резинку, сделала себе «конский хвост» высоко на затылке, накрутила волосы вокруг этой резинки и с помощью заколок соорудила нечто строгое.

Сэм наблюдал за ее манипуляциями. Она чувствовала на себе его внимательный и анализирующий взгляд. Он протянул ей очки:

— Примерьте их. В них вставлены обыкновенные стекла. Я нашел их среди реквизита в комнате деда.

Джулия надела их и еще раз посмотрела на себя в зеркало. Теперь она выглядела старше, мудрее и проще. Она поймала себя на том, что улыбается. Вокруг этой новой Джулии с седыми волосами, с очками в толстой черепаховой оправе и с серьезным лицом витал дух соблазнительной тайны. Она выглядела так, словно провела всю жизнь в библиотеке — в музыкальной библиотеке. Чувство потери отступило.

Она повернулась к нему:

— Похоже на меня, но не очень.

— Вы проведете любого, кто не очень хорошо вас знает.

Она еще раз заглянула в зеркало. Перемена была разительной.

— Я почти провела саму себя. Вы сделали прекрасную работу. А как насчет вас? Полиция, может быть, и не знает, что вы со мной, но «чистильщикам» это отлично известно.

— Терпение, — сказал он. — Теперь моя очередь.

Джулия наблюдала, как Сэм с помощью коричневого крема для обуви делал свои волосы темнее. Он наносил его жирными мазками. Вскоре бледно-желтый цвет сменился шоколадным. Он причесал волосы и аккуратно провел мельчайшими зубчиками расчески по бровям. Теперь и они стали каштановыми. Из кармана он извлек очки. Они были в тонкой оправе.

— Мои собственные, — пояснил он. — Мне прописали их для чтения.

Он надел их.

Джулия отступила назад.

— Замечательно. Вы стали похожи на настоящего брюнета. Скажите, пока вы еще помните: блондинам живется веселее?

— Зависит от того, с кем они живут. — Он вложил в слова двойной смысл.

И ухмыльнулся. Ему самому не верилось, что он сотворил такое.

— Вы думаете, это сработает?

Он кивнул. После того как его светлые волосы стали темнее, казалось, что и его тело стало тяжелее. Теперь он не выглядел столь высоким, тощим или...

— Вы стали другим человеком. Как вам это удалось?

— Практика. Вы тот человек, каким себя считаете. Сейчас я считаю себя коротышкой, толстым и грубым. Ваше тело следует за мозгом, если вы достаточно долго над этим работаете.

— Подготовка Компании.

— От начала до конца. Готовы учиться палить из пушки?

— Из моего «вальтера».

Она прочла марку пистолета на стволе. Предвкушение охватило ее.

— Я уж думала, что вы никогда об этом не спросите.

Они пошли в кухню, Сэм стал копаться в шкафах, отыскивая старый фонарь.

— Ну что ж, пошли в театр.

33

10.00. ПО ГРИНВИЧУ, ВОСКРЕСЕНЬЕ

НАД АТЛАНТИЧЕСКИМ ОКЕАНОМ

В самолете «Конкорд» переход звукового барьера никак физически не ощущался. Лишь только когда при взлете был включен форсаж, главный суперинтендант Джеффри Стаффилд ощутил легкий толчок, но свежевыжатый апельсиновый сок в его бокале даже не расплескался. «Конкорд» был самым быстрым средством перемещения на этой планете, они летели на высоте тридцать два километра со скоростью до 2170 километров в час — в два раза больше скорости звука. При других обстоятельствах Стаффилд наслаждался бы своим первым сверхзвуковым путешествием. Но не в это утро.

Быстро перебирая подробности в уме, он неподвижно сидел в широком и комфортабельном кресле у окна. Портфель с бумагами, который его мучитель оставил в камере хранения Хитроу, лежал у него на коленях. Самолет мог вместить сто пассажиров, но был заполнен лишь наполовину, соседнее кресло пустовало. Однако стюардесса была слишком заботлива. Он не хотел, чтобы она увидела бумаги, рискованный материал, который может погубить лидера президентской гонки Дугласа Пауэрса... и его.

Стаффилд был осторожным человеком и пережил больше критических моментов, чем член парламента с полным шкафом ревнивых любовниц. Он совершенно не собирался позволить этому паршивому шантажисту разрушить его жизнь. Подавив злость, он решил обдумать то, что знал...

Шантажист не хотел, чтобы Джулия Остриан узнала, кто убил ее мать. У него прекрасные связи с полицией и разведкой по всему миру. В противном случае он никогда не смог бы собрать вместе так называемые свидетельства, которые были опубликованы в лондонской «Санди таймс», а затем подхвачены телевидением и воскресными утренними газетами по всем штатам.

Кто больше всего заинтересован в уничтожении Дугласа Пауэрса как кандидата в президенты? Ясно как божий день, что это Крейтон Редмонд.

Учитывая, что звонили из района Вашингтона, шантажистом с большой степенью вероятности должен быть тот из Редмондов, который проживает в Вашингтоне или имеет там офис. У Крейтона Редмонда там был дом, когда он был членом Верховного суда, но Стаффилд только что позвонил в Вашингтон и узнал, что он продал его. Другим подходящим Редмондом был Винс Редмонд, замдиректора по разведке в ЦРУ. Старший сын Крейтона Редмонда... и Стаффилд был почти уверен, что этот человек и был шантажистом.

Согласно письменным инструкциям, Стаффилду следовало собрать пресс-конференцию вскоре после прибытия в Нью-Йорк. К этому времени ему должны будут вручить самые свежие разоблачения, оговоренные в инструкциях. Его удостоверение сотрудника Скотланд-Ярда и беспрецедентность шага высокопоставленного офицера международной полиции, прилетающего частным образом, чтобы вмешаться в американскую политику, только добавили бы сенсационности, превратив сегодняшние новости в разрушительный вихрь. Ни один кандидат, даже популярный Дуглас Пауэрс, не сможет пережить то, что должен будет раскрыть Стаффилд. Получаем: Крейтон Редмонд — президент Соединенных Штатов, гип-гип ура!

Но встречей с прессой дело не закончится. Никоим образом. Редмонды не ограничатся деньгами и пинком под зад. Он слишком опасен. Они знают, что он догадывается, кто стоит за всем этим. И у него нет защиты от гневного Уайтхолла, не говоря уже о доме №10 по Даунинг-стрит, парламенте или правительстве США. Как только он проведет свою встречу «частного лица» с журналистами и сунет свой нос в политику США, дома разверзнется сущий ад. Министерство иностранных дел хватит апоплексический удар. Рано или поздно эти ублюдки должны будут убить его.

* * *

11.45. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ДЖОРДЖТАУН, ВАШИНГТОН

С газетой «Вашингтон пост», зажатой в руке, Винс Редмонд стоял на задней веранде своего элегантного джорджтаунского особняка и потягивал «Джонни Уокер блю лэйбл». Ему нравились лучшие смешанные сорта виски, и «Джонни Уокер блю лэйбл» уже давно было его любимым. Еще больше ему нравился маленький раздел новостей на первой полосе «Пост». Хотя было еще слишком рано, он пил, отмечая успех.

Позади веранды трое его детей высоко взлетали на качелях, которые были установлены по его указанию, как только родился первый ребенок. Теперь у него были два мальчика и девочка, а жена беременна четвертым ребенком — еще одним мальчиком. Он улыбался, слыша их пронзительный смех и визг. Они взлетали все выше и выше, их ноги исчезали в сером, металлическом небе, и он ощущал приступ удовольствия, пронизывающий до мозга костей. Он сделал все правильно. Они были дерзкими и смелыми. Настоящими Редмондами.

Он вернулся обратно в дом. Новости в «Пост» были великолепны и готовили почву для большого разоблачения, которое должно последовать от главного суперинтенданта Стаффилда. Удаляясь в свой кабинет, он улыбнулся сам себе. Эта комната была аналогична его офису в Лэнгли с фотографиями семьи в компании политических воротил и глав государств. Они напоминали ему о влиятельности и связях, обо всем, к чему он научился стремиться и использовать. Он сел за письменный стол, зажег сигарету и сделал хороший глоток, наслаждаясь ощущением комфорта, которое давало согревающее виски.

Он пошел в Компанию после окончания юридического факультета, как просил отец, «для блага семьи». В течение многих лет он постепенно брал на себя большую часть грязной работы для отца, сначала в Оперативном управлении, а теперь в разведке. Он передавал сведения, обеспечивал средства, прикрывал их задницы, а теперь почти что предоставил отцу президентство. Без него у отца вряд ли был хоть один шанс. Соперничество — основа успеха. Он главный соперник — сын своего отца. Это была сила, с которой другие должны считаться, и она приносила ему быстрый успех.

Когда зазвонил телефон, он с нетерпением схватил трубку. Может быть, это Крейтон хочет поздравить его по поводу новости, устроившей шум на всю страну.

— Да?

— Добрый день, сэр. Это Пинк Пинкертон. — Голос агента звучал осторожно. — Вы послали двоих людей, чтобы они встретились со мной. — Они были в том «Форде-Эскорте», отъезд которого он наблюдал, когда говорил с Сэмом Килайном. — Я бы хотел услышать, зачем вы послали их.

Настроение Винса взлетело ввысь. Пинк был лучшим другом Сэма Килайна. Винс придал своему голосу озабоченный тон:

— Где Килайн, Пинк? Я беспокоюсь за него. Он исчез из поля зрения, и я боюсь, что на сей раз он может зайти слишком далеко. Вы окажете и ему, и нам услугу, если поможете найти его.

Пинк прочистил горло:

— Расскажите мне еще раз, в чем проблема.

Он стоял в гостиной сестры и смотрел в окно. Дом находился в самой середине тихого жилого квартала с большими деревьями. Две его племянницы прыгали во дворе со скакалкой. Сестра принимала ванну. А у него что-то болело внутри. Так всегда бывало, когда ему приходилось принимать тяжелое решение.

Винс послал двух «чистильщиков» к Пинку, но велел им сказать, что они приехали из дирекции. Они все объяснили, но сейчас Винс должен повторить еще раз.

— Мне больно говорить это, но моя кузина Джулия окончательно впала в психоз. Она встряла в важную секретную операцию, связанную с угрозой в адрес моего отца из-за границы. Она не отвечает за себя или за свои действия, и ей нужна медицинская помощь. Мы хотим удержать ее, пока она не причинила еще кому-нибудь вред или не раскрыла нашу операцию. И по какой-то причине — вы знаете, как это бывает у Килайна, — он решил «помочь» ей. Но все, чего он добился, так это того, что все стало гораздо хуже. Он задерживает ее поимку, и он роет себе большую яму в Компании. Мне пока удавалось делать все, чтобы его имя не попало в прессу, но больше я не могу. В конце концов они вычислят его, и тогда пострадает репутация Компании. Ведь нам не нужно плохих отзывов в прессе, так, Пинкертон?

Последовало напряженное молчание. Шесть месяцев назад Пинк отвечал за тайную операцию в Брюсселе, чтобы выяснить прочность позиции Европейского Союза на торговых переговорах по средствам телекоммуникации с Соединенными Штатами. И как-то так получилось, что обычно соблюдающий все правила Пинк впервые сбился с пути — он нарушил одну из заповедей Компании, когда, находясь на задании, обсуждал работу с женщиной в постели. Хуже того, женщина оказалась сотрудницей французской разведки, посланной шпионить за ним. Она сообщила о миссии Пинка своему начальству, а оно — всему миру. Компания с позором вернула Пинка домой. Полгода спустя ситуация в Брюсселе не стала лучше, а скандал, раздутый враждебной прессой, достиг такого масштаба, что Компания не имела возможности возобновить операции в Бельгии.

— Вы попали в точку, сэр, — признал Пинк, ощущая спазмы в желудке.

Винс еще раз улыбнулся. Все лучше и лучше. Он привел Пинку неотразимую причину для сотрудничества, причину, во всех отношениях совершенно редмондскую:

— Я слышал шум насчет того, что вы натворили в Брюсселе, и о том, что у вас из-за этого нет нового задания.

Вероятность того, что Пинк когда-нибудь получит другую интересную работу, была минимальна, и он, без сомнения, знал об этом.

— Но думаю, я смогу помочь. Вы определенно помогли мне. Помните, как несколько дней назад вы убедили Килайна вернуться на работу? Я решил, что обязан вам за это. Скажите, где бы вы хотели получить задание?

Он почти слышал, как Пинк возбужденно вдохнул. Без промедления Пинк сказал:

— Босния. Там все еще жарко. Уверен, что там ведется какая-нибудь операция, в которой я могу принять участие.

Винс кивнул сам себе. Он может устроить это. Компания была клубом ветеранов в лучшем смысле этого слова. Начальники обменивались любимчиками, как покерными фишками в бесконечной игре.

Но прежде чем Винс согласился, Пинк заговорил вновь:

— Вся эта заваруха с Сэмом меня очень беспокоит. Во-первых, он спрашивал о бывшей «чистильщице» Компании, ушедшей несколько лет назад, Майе Стерн. Похоже, он столкнулся с ней...

— Черт, этого я и боялся, — быстро нашелся Винс. — Он влез в сложную операцию, не зная о том, что происходит. Он собирается все сорвать и может погибнуть сам!

Винс был в приподнятом настроении. Он сейчас «обратит» Пинкертона. На того можно прекрасно давить по трем направлениям: верность стране и Компании, желание вернуться к оперативной работе и преданность другу вместе с заботой о его безопасности.

— Его нужно задержать, Пинк, пока он не сорвал операцию и не нанес ущерб членам моей семьи или самому себе.

На другом конце линии Пинк молчал. Затем медленно и нехотя сказал:

— Он звонил мне. У меня есть номер, который можно отследить. — Он сделал паузу. — Но как я могу быть уверен, что это для блага Компании и Сэма?

Винс был поражен, что Пинк так упорствует. Этот чертов Килайн умел привязывать к себе людей.

— Хорошо. Приезжайте сюда ко мне. Я поговорю с вашим непосредственным начальником в Оперативном управлении. К тому времени, когда вы приедете, я уже все устрою и расскажу подробности. Но мне нужен этот номер сейчас, пока что-нибудь еще не случилось. Осталось не так много времени, пока Сэм действительно не перешел грань.

На этот раз молчание было не таким долгим. Пинк вздохнул:

— Ладно, записывайте.

34

9.01. ВОСКРЕСЕНЬЕ

САН-ХОСЕ (ШТАТ КАЛИФОРНИЯ)

Толпа все росла и росла. Стоя на открытой платформе поезда под солнечным калифорнийским небом, он в третий раз за этот день повторил свою зажигательную речь об образовании. Его жена взирала на него с обожанием. Самые юные из его детей и четверо их двоюродных братьев и сестер выглядели обаятельно взволнованными. Это был прекрасный сюжет для фотосъемки, но камеры были направлены не на него и его очаровательную семью. Вместо этого они снимали сторонников, которые собрались, чтобы поприветствовать его. Группа подготовки предупреждала его, что Калифорния собиралась голосовать за Пауэрса, и немногочисленные собрания этим утром на первых двух остановках подтверждали это.

Но он останавливался дважды, и каждый раз собирались еще большие толпы. Они прочли в «Сан-Франциско кроникл» или в «Сакраменто би» или слышали по Си-эн-эн, в программе «Сегодняшнее шоу» или по одному из выпусков новостей этой сети, о документах, касающихся отвратительных сексуальных похождений Дугласа Пауэрса, которые обнародовала респектабельная лондонская газета «Санди таймс». Результаты общенациональных опросов уже прибавили Крейтону один пункт, доведя его показатель до сорока одного процента, и его штаб уже охватила волна оптимизма. Если разоблачения будут поступать достаточно быстро, они станут тем чудом, на которое надеялись все в штабе.

Приободренные воодушевляющей речью Крейтона в Арбор-Нолле, они стали еще активнее. На каждой остановке он отвечал на вопросы корреспондентов, выражая озабоченность и заявляя, что любой может сбиться с пути, особенно человек с такой репутацией и положением, как у Пауэрса. Как подобает государственному деятелю, он призывал не судить слишком быстро. В конце концов, ошибка вполне возможна.

Когда Крейтон обращался к восторженной группе людей, стоящих на железнодорожных путях, он улыбался и с энтузиазмом говорил о будущем Америки.

— Мы не просто унаследовали эту великую страну у своих предков. Ответственность — наше высокое призвание. Мы берем Америку в долг у наших детей. Их образование должно занимать первое место в наших сердцах и умах...

Когда он заканчивал говорить, толпа хлопала и кричала. Он раздавал автографы. Секретная служба пыталась оградить его, но он сам спустился вниз, в море возбужденных людей. От них пахло лосьонами для загара и светлыми мечтами. Их энергия вошла в него, как афродизиак, меняющий сознание. Улыбаясь, он поднял в воздух маленького ребенка, обнял женщину на костылях. Он смеялся, пожимал руки и позволял сколько угодно фотографировать себя. Он был пьян от возбуждения и атмосферы веры в него. Именно этого он и хотел... целую страну обожателей, которые вольют в него свою силу и позволят ему понять, что он еще жив.

— Судья! Что вы думаете об обвинениях по поводу сексуального прошлого в адрес Дуга Пауэрса?

Репортером оказалась квадратная дама с большим бюстом.

— Из какой вы газеты, мэм? — с улыбкой спросил он.

— "Сан-Хосе меркьюри".

— Хорошая газета. Что ж, скажите своим читателям, что мы не хотим, чтобы нас уличали в охоте на ведьм. Дут Пауэрс был достойным противником. Если обвинения истинны, то Америка должна будет посмотреть правде в лицо. А до того времени давайте не будем опускаться до предположений. Дуг Пауэрс может оказаться невиновным.

По толпе прошел нервный шорох.

— А если не окажется? — выкрикнул кто-то.

— Что если его участие в оргиях с коммунистами в Праге окажется правдой?

Крейтон стоял перед искушением. Он мог запросто сказать им, что Дуг Пауэрс — деревенщина и прелюбодей. Что Пауэрс — самая извращенная ширинка в истории США. Но он знал, что это сослужит ему плохую службу. Пока не надо. Он надеялся, что их мозги заняты похабщиной и потому воображают немыслимо извращенный секс с Пауэрсом в главной роли. Но он должен оставаться выше всего этого. Вести чистую кампанию. Быть чем-то вроде эталона президента, вдохновить всех идеей о том, что Крейтон Редмонд — кандидат, за которого следует голосовать.

Когда раздался гудок паровоза и колеса вздрогнули, вмешалась секретная служба. Агенты оттеснили толпу, и, не успев сообразить, что происходит, Крейтон вновь оказался в поезде. Моисей двинулся к следующей горе.

Поезд набирал скорость, жена смеялась, дети, хохоча, свалились на свои места. Появился стюард с холодным чаем, газированными напитками и коктейлями. Жена выбрала большой стакан водки с апельсиновым соком. Крейтон почувствовал вибрацию сотового телефона в нагрудном кармане и извинился.

— Еще один звонок, — сказал он им. — Вероятно, пресса или один из моих так называемых сторонников, решивший, что настало время вновь заявить о своей верности.

Он прошел в конец вагона — там было тихо — и взгромоздился на высокий бак.

Винс сразу перешел к сути дела:

— Я знаю, где Килайн и Джулия.

Крейтон вздохнул с облегчением. Этот день оправдывал надежды и становится для него великим.

— Молодец. Уже послал Майю Стерн с ее людьми?

— Они на пути туда.

* * *

Отправив Стерн устранять Килайна и задерживать Джулию, Винс провел целый час на заднем дворе, играя с детьми. Осенние листья убрали граблями, и обнажилась открытая всем ветрам красота отдыхающей земли. Перекидываясь футбольным мячом с детьми, он разглядывал их сияющие лица и слушал живой гомон. Он договорился с директором по оперативной работе и был готов дать Пинкертону все, о чем тот просил. Это решение не только покупало сотрудничество Пинка, но и удаляло его из страны. Чтобы он не очень любопытствовал насчет смерти Килайна и исчезновения Джулии.

Ожидая приезда Пинкертона, он вернулся в дом. Телефон звенел, и служанка сняла трубку:

— Сэр, это вас.

Он взял трубку в гостиную, решив, что это звонок из общественной службы:

— Да?

— Ты, грязный ублюдок, — это был голос главного суперинтенданта Джеффри Стаффилда, — я знаю, чем ты занимаешься. Я в Нью-Йорке, но я выписался из той гостиницы, что ты мне устроил. Ты думаешь, я такой дурак, что не стану искать «жучков» в комнате? Я не буду звонить репортерам, пока не получу деньги. Все!

Винс нахмурился. Сделать вид, что он вообще не узнал этот голос, было бы нелепо. Ему нужно, чтобы Стаффилд выполнил свою работу, но Стаффилд опознал его. Высшим усилием воли, выработанной за многие годы, он сохранял спокойствие:

— Очень умно. Я не буду утомлять нас обоих вопросом, как вы вычислили меня. Но прежде чем мы двинемся дальше, позвольте мне перезвонить вам с моей защищенной линии.

— Ошибка, приятель. Скажи мне номер, и я позвоню.

Раздраженный Винс дал ему телефонный номер защищенной линии, которая вела к единственному аппарату, находившемуся в кабинете. Они повесили трубки, и, прежде чем Винс смог донести свою выпивку через гостиную и холл, телефон в кабинете уже вовсю звонил.

Винс схватил трубку:

— Чего вы хотите?

Главный суперинтендант холодно усмехнулся:

— Теперь, когда я знаю что к чему, становится понятно, что именно я должен сказать, чтобы ты молчал. Но кто знает... добрая старая Англия в наше время пресыщена и терпима, так что я, наверно, сохраню свою пенсию в случае отставки. Я даже могу просто выйти из этой заварухи. На самом деле я тебе нужен намного больше, чем ты мне.

Винс глотнул своего «Блю лейбл» и сделал паузу, дожидаясь, пока тепло виски разольется по телу. Отталкивающую тайну Стаффилда он собирал в течение многих лет из разных источников. Он держал эту информацию в дальнем ящике стола, потому что свидетельство криминальной деятельности высокопоставленного сотрудника Скотланд-Ярда стоило сохранить для себя. Подробности сексуальной жизни Стаффилда стали прекрасным материалом, с помощью которого можно сбить Дуга Пауэрса. Реальность и ее конкретные свидетельства всегда лучше выдумки.

Винс осторожно сказал:

— Вы вступаете на зыбкую почву, Стаффилд. У меня есть оригиналы документов. Если кто-нибудь серьезно заплатит... Вы тогда не просто не вернетесь в Англию — полиция четырех стран будет иметь на руках ордер на ваш арест. Смерть во время секса трудно объяснить. Два или три таких случая равносильны убийству, так ведь? Я сомневаюсь, что Скотланд-Ярд заплатит вам выходное пособие, не говоря уж о пенсии. Лучший выход для вас делать то, что я велю, и держать свой поганый рот на замке.

В захудалой гостинице в манхэттенском Вест-сайде Стаффилд заулыбался. Малый действительно выполнил домашнее задание и сохранял присутствие духа.

— Ты хочешь сказать, что это тупик?

На самом деле Стаффилд знал — его карьера окончена. Американцы обладают хорошим чутьем, когда дело касается их выгоды. Когда он выступит перед репортерами, кто-нибудь начнет задавать много вопросов. В итоге обнаружится, что не только у Пауэрса было своеобразное прошлое, но и у самого Стаффилда. Проверка может занять год, но так или иначе все всё узнают. Новость эта, конечно, сильно опоздает, чтобы спасти президентскую заявку Пауэрса, но вполне успеет, чтобы погубить Стаффилда. Винс Редмонд был прав. Бывшего главного суперинтенданта Стаффилда будут разыскивать полицейские четырех стран.

Но Стаффилд осознавал, что он был не единственным, кого не устраивал такой исход. Этого не хотели также Винс и Крейтон Редмонд. Все что Стаффилду нужно сделать, чтобы свалить их, — это просто раскрыть рот.

— Пожалуй, ты прав, — аккуратно сказал Стаффилд. — Запиши это.

Он продиктовал Винсу десять цифр банковского счета в Колумбии.

— Поскольку я подвергаюсь такому нелепо большому риску, чтобы помочь тебе выбраться из этой ситуации, ты должен будешь заплатить мне больше. Намного больше. В общем, двенадцать миллионов долларов.

Винс был ошеломлен. Это было целое состояние. Он твердо сказал:

— Я не имею возможности распорядиться выдать вам такую непомерную сумму...

Стаффилд сказал с угрозой в голосе:

— Не будь глупым дерьмом. То, что я могу сделать для тебя, стоит намного больше, чем ты предложил мне вначале, и мы оба знаем это. Если я соберу пресс-конференцию, которую ты хочешь, я рискую подставиться. Хуже того, я прекрасно понимаю, что ты на этом не остановишься. Ты будешь охотиться за мной, как лиса. Я ожидаю денег и гарантии, что смогу защитить себя.

Стаффилд был умен, что подтверждала его репутация в Скотланд-Ярде.

— Я сейчас переведу два миллиона долларов. Остальное — после пресс-конференции.

Голос Стаффилда оставался резким:

— Половину сейчас. Половину после. Переведешь шесть миллионов.

Винс сделал паузу, но согласился.

— Чтобы сделать первый взнос, мне понадобится несколько часов. И еще сутки для второго. Куда мне позвонить вам?

— А ты не звони. Я буду на связи. — Стаффилд выдержал паузу. — Я слышал, у тебя трое детей.

Винса окатила волна страха.

— Это не ваше дело.

— И твоя жена беременна. — В гостиничной комнате Стаффилд поймал себя на том, что изучает в потрескавшемся зеркале свои маленькие темные глазки. — Это просто, чтобы ты знал, — я тоже времени даром не терял, приятель. Я знаю, что у тебя есть питбули. Так вот, у меня тоже есть питбуль. Если ты нарушишь наш договор... если ты убьешь меня... мой питбуль будет до конца охотиться за тобой и твоей семьей. Одного за другим он будет убивать всех вас. Твоего отца и его братьев. Твоих братьев и сестер. Твоих двоюродных родственников. Но я дал ему указание начать с твоих детей. Понял, мой мальчик?

— Понял.

После этого они повесили трубки. Винс сидел один в своем кабинете. Ему предстояло принять некоторые предосторожности. Стаффилд нужен был им живым по крайней мере в течение следующих двадцати четырех часов.

35

11.15. ВОСКРЕСЕНЬЕ

БАЛТИМОР (ШТАТ МЭРИЛЕНД)

«Театр Романова» был уменьшенным вариантом великолепных кинотеатров, которые когда-то являлись средоточием национальной индустрии развлечений. Фойе было отделано позолотой, мрамором, слегка выцветшим красным бархатом и резьбой на балках и потолке. Настороженные и внимательные, несмотря на уверенность Сэма в том, что о кинотеатре его деда никому не известно, Джулия и Сэм по ступенькам, выложенным узорчатой плиткой, спустились из квартиры в фойе.

Сэм нес фонарик, у Джулии в руках был «вальтер». Он собирался научить ее стрелять. Но сейчас она несла его на боку. Сэм настоял, чтобы она носила пистолет в безопасном положении.

— Не прижимайте его к груди, как домашнюю собачку.

Когда они дошли до фойе, она уже почти слышала звяканье старого кассового аппарата и восторженные голоса взрослых и детей, ожидающих следующего сеанса под высоким потолком в стиле рококо.

— Расскажите мне о Романовых. Как ваш дед попал оттуда сюда? — спросила она.

Сэм улыбнулся, вспоминая красочные рассказы своего деда:

— Он был сыном великого князя Михаила. Когда началась Октябрьская революция, он был школьником, но вскоре уже сражался с коммунистами на Украине. Когда монархия пала, фамилия Романов была равносильна смертному приговору. Поэтому он отправился к Черному морю и вплавь добрался до британского военного корабля, покидавшего порт. Годы спустя царь Николай и его семья были причислены церковью к лику святых. Но мой дед считался слишком левым. Даже сражаясь за монархию, он верил в демократию. Такое настроение было популярно среди тех, кто не был ни монархистами, ни коммунистами. А затем он имел мужество жениться на американской девушке, что уже точно исключило его из числа претендентов на романовскую святость.

— Он, должно быть, любил пышность.

Сэм распахнул одну из двойных дверей, которые вели в зрительный зал. Порыв холодного и влажного воздуха охватил их.

— Он любил кино и всегда считал его лучшим из лекарств, которое не найдешь в аптеке.

— Тогда получается, что вы — великий князь?

Сэм засмеялся:

— Нет. Только сыновья, дочери, братья и сестры императора и их дети по мужской линии были великими князьями и княгинями. — Он сделал паузу для пущего эффекта. — Поскольку моя мать была не из Романовых, то я — просто князь.

— Вы шутите.

— Как всегда, я абсолютно серьезен.

— Вы правы. Как я сразу не догадалась. Вы — настоящий князь.

Он ухмыльнулся:

— Ну, слава Богу, она мне поверила.

— Я верю всему, что вы мне рассказываете.

Сэм притворно застонал:

— Так же, как делаете все, о чем я вас прошу.

Джулия покачала головой. Сэм должен быть хорошим шпионом — невозможно с точностью сказать, когда он говорит неправду. Она улыбнулась. Если он был прямым потомком императора из династии Романовых, каковыми определенно были великие князья, он совершенно точно может считаться русским князем.

Они постояли, всматриваясь в зрительный зал. Он чувствовал ее рядом с собой, теплую, влекущую, и его охватила тоска по всему, что он потерял со смертью Ирини.

Джулия осматривала зрительный зал — холодную темную пещеру с многочисленными рядами сидений, сходящимися к черной, лишенной света яме.

— Здесь нет электричества?

— Здесь нет. Его отключили по крайней мере пять лет назад. Но зато здесь много места для стрельбы. Сначала мы поговорим о вашем оружии.

Он сел на нижнюю ступеньку лестницы и включил фонарик. Она выбрала место в метре от него:

— Сядьте ближе, чтобы было видно, — сказал Сэм Джулии.

Она напряженно улыбнулась.

— Мне и так хорошо видно.

Он удивленно посмотрел на нее. Затем взял пистолет из ее перебинтованных рук. У него были длинные пальцы, и он держал оружие с почтением.

— Вы увели хороший пистолет. Это «вальтер» модели ППК с длинной нарезкой под патроны двадцать второго калибра — оружие для убийцы, которому нужно вести ближний бой. Он маленький, его легко спрятать, а чем меньше калибр, тем тише звук выстрела. Его недостатком многие считают то, что он не свалит взрослого человека, как это способно сделать оружие с девяти— или десятимиллиметровыми пулями.

— Похоже, мне нужно было подобрать что-то стреляющее большими пулями.

— Для таких людей, как вы, это было бы лучше, — признал он. — Если вы паршиво целитесь, то у вас больше шансов остаться в живых с таким пистолетом. Вам нужно попасть пулей большого калибра хотя бы в руку и сбить нападающего с ног. Это дает время, чтобы убежать. Или подойти ближе и добить.

Она подавила дрожь.

— По вашим словам, наемный убийца целится отлично и полагается на точность. Но и мне это нужно. Не думаю, что мне нужно было подбирать пистолет с более мощными пулями.

Он с сожалением покачал головой:

— Это позор, что вам вообще приходится иметь какое-то оружие.

Сэм показал Джулии кнопку предохранителя:

— Переведите ее в нижнее положение, и пистолет будет заблокирован. Носите его, заряжайте, разряжайте или разбирайте только с опущенным предохранителем. — Он проверил магазин. — Всего двух пуль не хватает. У нас больше нет боеприпасов для него, поэтому нет смысла учить вас заряжать магазин. — Он вставил магазин обратно. — Этот пистолет безопаснее многих других и один из лучших среди полуавтоматических моделей. — Он указал пальцем на выступ над курком. — Это сигнальная шпилька, и, если она выступает, патрон находится в патроннике. А это означает, что пистолет заряжен. Даже если стоит на предохранителе, он готов к стрельбе. Все, что вам нужно, — это спустить курок до конца.

Он аккуратно передал ей пистолет:

— Встаньте.

Джулия взяла оружие, которое теперь, казалось, наполнилось зловещей силой.

— Цельтесь в кассовый аппарат.

— Что? — Она посмотрела на него сверху.

Он поднял на нее недовольный взгляд:

— Пистолет на предохранителе. Цельтесь в кассовый аппарат. Он всего в трех метрах. Вам он должен, быть виден.

— Я отлично его вижу! — резко сказала она и направила пистолет.

Он встал и вздохнул:

— Неправильно. Вот как это надо делать.

Сэм забрал у нее оружие:

— Расставьте ноги для равновесия так, чтобы одна была чуть впереди другой. Держите пистолет вот так. — Он взял его обеими руками, переплетя пальцы. — Попробуйте.

Джулия взяла пистолет, расставила ноги и, ухватив его обеими руками, прицелилась. Несмотря на бинты, она держала его крепко.

— Уже лучше, — решил он.

Он встал позади нее так, что его ноги прижались к ее ногам, его грудь — к ее спине, и вытянул руки вдоль ее рук. Она почувствовала, как ее тело обожгло словно пламенем. Какое-то глубокое волнение перешло от него к ней. Пот выступил на лбу Джулии.

— Ваши руки должны быть расположены вот так.

Он поправлял расположение ее пальцев на пистолете до тех пор, пока не добился желаемого результата. Затем отступил назад.

Она попыталась сосредоточиться на руках, на оружии, но ее тело помнило его прикосновение, и она часто дышала. Джулия постаралась успокоиться и, подпрыгнув, проверила устойчивость своего положения. Она обладала рефлексами, характерными для бегуньи, и все, что касалось равновесия, давалось ей легко. Подняла и опустила пистолет, приблизила к себе, а затем снова вытянула руки. Рукоятка удобно лежала в руке.

Быстрым движением Сэм забрал у нее «вальтер».

Она повернулась:

— Послушайте, я только что приладилась к нему!

— Я знаю. — Он отдал ей пистолет. — Повторите.

Следующие двадцать минут они передавали пистолет друг другу, и каждый раз Джулия заново отрабатывала равновесие и хватку. Наконец она уже рефлекторно знала, что делать.

Удовлетворенный, он кивнул:

— Вы быстро усваиваете.

— Это все благодаря годам слепоты. Руки заменяли зрение.

Сэм безнадежно сражался с собой, пытаясь сосредоточиться. Во-первых, не хотелось оставлять ей оружие, оно только увеличивало риск. Во-вторых, его тело тоже помнило прикосновение.

— Конечно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно нейтральнее. — Теперь давайте сделаем вид, что вы стреляете.

Он показал, как большим пальцем правой руки отжимать предохранитель и как указательный палец должен нажимать спуск до конца.

— Так вы взводите курок, — объяснял он. — Если по какой-то причине пистолет не выстрелит, сразу же еще раз нажмите на спуск. Иногда второй удар бойка по капсюлю заставляет даже бракованный патрон сдетонировать.

Она кивнула, подняла большим пальцем предохранитель и сделала вид, что нажимает на спуск, в то же самое время не упуская из виду каждое движение Сэма, его близость, волны, которые перекатывались между ними подобно сильному, жаркому потоку. Она слегка встряхнула головой, пытаясь забыть о его присутствии, забыть о том, что он заставляет ее испытывать эмоции, которые были сейчас совсем некстати.

Джулия сосредоточилась и добилась того, что занятие пошло дальше гладко.

— Хорошо, — сказал он. — Вы можете выстрелить из него пару раз, но это все. Такое обучение, конечно, никуда не годится. Но у вас не так много пуль, и это лучшее, что мы можем сделать при данных обстоятельствах. Давайте посмотрим, сможете ли вы поразить цель.

Они бок о бок прошли через двойные двери в темный зрительный зал.

* * *

Внутренняя часть темной пещеры казалась обширной, хотя она вмещала, вероятно, только пятьсот зрителей — намного меньше, чем Альберт-холл, Кеннеди-центр или даже Карнеги-холл. Заходя все дальше и дальше во мрак, Джулия ощутила странное чувство deja vu. Словно она вновь ослепла.

Сэм включил фонарь.

— Черт, он слишком слабый.

Узкий луч света с трудом проникал в глубокую чернильную темноту зрительного зала.

— В кухне я видел какие-то батарейки. Надеюсь, они не такие старые, как эти. Сидите здесь, в заднем ряду и думайте о том, как держать пистолет. Создайте в голове его зрительный образ. Я скоро вернусь.

Длинный луч света проник в театр. Сэм открыл дверь и ушел.

Джулия уставилась в темноту, которая, казалось, звала ее. Позади нее виднелась лишь тонкая полоска света под дверьми, ведущими в фойе. Чувство deja vu вернулось, и у нее вдруг возникла потребность вспомнить о слепоте. Ощутить ее. Она спустилась по практически невидимому проходу между рядами. Чем ближе она подходила к сцене, тем глубже становилась темнота и тем менее видимым проход, пока он полностью не исчез в кромешной тьме. Свет просто не доходил так далеко.

Она обнаружила, что контролирует свои шаги, ощущая старую ковровую ткань под ногами... кресла по обе стороны... холодный и пустой звук от сцены впереди нее, жаждущей поглотить ее. Мозг сохранил ощущения, которые она испытывала, когда отрабатывала подход к «Стейнвею». С облегчением она заметила, что внутреннее зрение не ослабло, и вовремя отпрянула, едва не столкнувшись с рядом кресел.

Но это ее не радовало. Внутри не вибрировала музыка, готовая вырваться наружу. Ее место занял страх. Подобно тяжелому туману он плыл по клеткам мозга и сосудам, оставляя ощущение надвигающейся опасности. Если Майя Стерн найдет ее, Джулия умрет. Какие бы предосторожности она ни предпринимала, в любой момент зло могло вырваться из укрытия и убить ее.

Когда Джулия проходила последний ряд кресел, то почувствовала впереди барьер. Теперь она пыталась почувствовать авансцену, не ощупывая ее руками.

Вдруг яркий луч света прорезал зрительный зал. Он нашел ее и пришпилил, как бабочку к доске.

— Пробуете свое альтернативное зрение? — произнес голос Сэма из-за луча фонаря.

— Как говорил Орион, я в любой момент могу снова ослепнуть, пока по-настоящему не узнаю, что же изначально вызвало конверсию.

Он прошел через средний прохода к краю сцены и осветил ее всю фонарем.

— Что вы ищете? — спросила она.

— Выставочный стенд. Я помню, он был большой и толстый. Должен быть где-то тут. Мой дед вешал на него афиши и выставлял в боковом проходе. Из него получилась бы хорошая мишень.

Ощупывая сцену, луч высветил лестницу, груду какого-то мягкого материала, похожего на старый занавес, немного мебели, пюпитры для нот и сложенные стулья. Но никакого стенда не было.

— Здесь где-то сзади есть кладовка... — пробормотал он.

Они нашли ступеньки сбоку и взобрались на сцену. Задняя стена была голой, если не считать двойной двери, закрытой на висячий замок, и рядов скоб для декораций в колосниках. Сейчас декорации отсутствовали, но старые куски веревок болтались на скобах. Сэм и Джулия обыскали сцену сначала справа, затем слева и в конце концов нашли кладовку.

— Хорошо что я принес ключи, — еле слышно сказал Сэм.

На двери кладовки не было ни ручки, ни замка. Дверь была плоской, без выступов, и явно никогда не запиралась. Кто-то приделал две полускобы на правой стороне двери и на стене. Тяжелый стальной брус шириной почти в десять сантиметров и толщиной в два с половиной сантиметра был приделан к левой стороне двери и лежал внутри скоб. Висячий замок удерживал брус на месте.

Сэм открыл замок. Он без труда распахнул тяжелую дверь и направил свет фонаря в кладовку. От пола до потолка она была забита всякой мебелью, досками для афиш, старыми фонарями для рампы, длинными жердями, которые использовались для снятия декораций, ржавыми проекторами, свернутыми экранами и всяким ненужным барахлом старого театра. Но стенда не было.

— Подождите-ка, это даже лучше, — объявил Сэм.

Он остановил луч на тюке сухого и пыльного прессованного сена из какой-то давнишней сценической постановки. Они распахнули дверь пошире.

Она помогла ему вынести тюк из кладовки.

— Столько беспокойства из-за меня.

— Это из-за театра. Не хочу, чтоб здесь все было прострелено.

Джулия улыбнулась. Его голыми руками не возьмешь. Они поставили тюк на два стула посреди прохода. Затем отошли назад, к дверям, ведущим в фойе, и она встала в едва различимом проходе перед тюком. Сэм не сводил с него луч фонаря.

Прежде чем он успел что-то сказать, она встала в стойку и взялась двумя руками за «вальтер».

— Не стискивайте его. Держите уверенно, но не мертвой хваткой, — наставлял он. — Представьте, что ваше тело — это его часть. У «вальтера» будет отдача, но вы должны активно действовать им, а не подчиняться ему и уж определенно не тормозить или глушить. Вы должны сотрудничать.

— Примерно как с вами.

— Хорошо бы. — Он внимательно следил за ней. — И бога ради, не закрывайте глаза! Смотрите на мишень и думайте о пистолете как о продолжении вашей руки. Ваши глаза и ваша рука полностью скоординированы. Пистолет будет стрелять туда, куда смотрят глаза.

Он сделал глубокий вдох, словно это могло бы помочь ей.

— Вдохните. И стреляйте.

Она нажала на спуск. Звук выстрела был оглушителен. Все тело Джулии вздрогнуло, и звон в ушах еще долго не прекращался. Словно эхо издалека донесся тихий звук «цанк». А тюк даже не шелохнулся.

— Я попала в него?

— Скажем так — пуля где-то в театре. Где она в точности, останется тайной. К счастью, судя по звуку, она не попала во что-нибудь ценное.

Внутри у нее все кипело. Ей отчаянно хотелось закрыть глаза, прислушаться к инстинктам своей слепоты, которые так помогали ей раньше определять расстояния и ориентироваться. Вместо этого она сосредоточилась. Она может.

Джулия прицелилась, вдохнула и нажала курок.

Тюк сена подпрыгнул. Но прежде чем она успела ощутить победу, ее отбросило на пол. Сэм оказался над ней. Она была ошеломлена легкостью, с которой он сбил ее с ног и вырвал из рук «вальтер». Он лежал поверх нее с пистолетом в руке, а луч фонаря был устремлен к высокому потолку зрительного зала.

Его дыхание было подобно огню. Она не могла шевельнуться. Спина болела. Его жесткое тело излучало жар и дразнящее влечение. Внизу живота разлилось тепло.

Она стала отталкивать его и бороться:

— Что вы делаете!

В его серых глазах был словно какой-то страдальческий свет. Затем он медленно встал и сказал металлическим голосом:

— Пистолет — это не игрушка. И вы не знаете его в достаточной степени, чтобы он стал вам надежной защитой. Если у вас есть шанс, бегите. Если нет, стреляйте на поражение. Вы не должны чувствовать себя в безопасности только потому, что у вас есть оружие. Никогда.

36

13.05. ПОНЕДЕЛЬНИК

Наверху, в спальне родителей, Сэм готовился к вылазке.

— Я пойду с вами, — объявила Джулия.

Он покачал головой:

— Не очень хорошая идея. А что если я не смогу убедить директора? Он задержит нас обоих, и где мы тогда будем?

— Я ненавижу ситуацию, когда не могу что-нибудь сделать.

Такое положение заставляло ее чувствовать себя беспомощной. Как какая-нибудь глупая девица из мультиков пятидесятых годов, попавшая в бедственное положение. Она знала, что Сэм был прав, но это ее не радовало. Он стоял, похожий на ректора, делающего официальное заявление перед университетской аудиторией. Вместе с тем было что-то очень мужественное в его облике — худая фигура, ритмичные движения.

— Вы останетесь здесь одна, и мы должны подготовиться к этому. У Компании, как у бойскаутов, девиз — «Будь готов».

Он открыл чулан, нашел длинное шерстяное пальто темно-синего цвета с широким воротником и большими пуговицами, вероятно, купленное в восьмидесятых годах:

— Примерьте-ка это.

— Сидит прекрасно.

Слишком длинное, почти до лодыжек, но в плечах в пору.

— Так вот, правило номер один — не выходите на улицу. Правило номер два — если все-таки придется, наденьте мамино пальто. Тогда я не буду беспокоиться, что вы подхватите воспаление легких. Кроме того, оно прекрасно маскирует вас.

Она сунула руки в карманы и нашла там кожаные перчатки. С ее бинтами их не натянуть. Под перчатками обнаружился перечный аэрозоль. Она вынула маленький баллончик.

— А я думала, что это спрей с туалетной водой.

— Моя мать носит его, потому что здесь, как вы, наверно, заметили, не Саутгемптон. В этом районе преступность — просто способ заработать на жизнь.

— Успокойтесь. Я никуда не собираюсь. По крайней мере до тех пор, пока у меня не созреет план.

— Следующее правило — обсуждать все планы со мной. Когда меня нет, у вас нет и планов.

Он извлек бумажник, выудил из него пять двадцатидолларовых купюр и выбрал платиновую кредитную карточку «Глобал»:

— Еще несколько мер предосторожности. Это ваше содержание. Сто долларов. Не тратьте их все сразу в одном месте. А это ваша кредитная карточка. Если вы злоупотребите кредитом, я отниму ее у вас.

— Сэм! Перестаньте дурачиться!

Но она все-таки взяла деньги и карточку и почувствовала себя немного защищеннее. Когда деньги являются для вас такой же частью жизни, как воздух, которым вы дышите, их отсутствие в лучшем случае смущает. В худшем — оно увеличивает страх.

— Вы окажете мне действительно ценную услугу, если покажете все двери, чтобы, прежде чем вы уйдете, я убедилась, что они заперты.

— Идите за мной.

Он надел кожаную куртку и взял чемоданчик. Она последовала за ним в фойе. Большие стеклянные двери, которые когда-то открывались для счастливых любителей кино из ближайшего квартала, были закрыты листами фанеры. Единственная действующая дверь вела через гараж. Он бросил свой чемоданчик в «Дуранго».

— Надеюсь, вы все-таки планируете вернуться. У меня есть еще к вам дело.

Она удивилась собственному голосу. Беззаботный, подтрунивающий. Черт, она что, кокетничает, как школьница?

Сэм обернулся. Вид у него был изумленный, почти растерянный.

— Мисс Остриан, я не собираюсь оставлять вас. Мы вместе попали в эту заваруху. Я увижусь с директором, расскажу ему все, что нам известно, и вернусь как можно скорее под защитой Компании. С его участием ваше положение в значительной степени улучшится. Он имеет репутацию независимо мыслящего человека, и он не лишен здравого смысла. Несмотря на серьезную болезнь сердца, он остается на работе. Думаю, что с его помощью все будет в порядке.

— А без его помощи?

Их глаза встретились.

— Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Она молча кивнула, жалея, что не знает, как обеспечить собственную безопасность. Она заглянула внутрь тяжелого коричневого «Шевроле ЛТД» и успела заметить, что у него автоматическая коробка передач.

— Там есть ключи? Мне хотелось бы научиться водить.

— Вы вполне осознаете свое положение?

— Я еще жива. И сомневаюсь, что многие люди в моем положении могли бы похвастать этим.

— Ну ладно. — Ему пришлось отказаться от мысли о ее беспомощности. — Ключи в панели зажигания. Один старый друг, живущий неподалеку, приходит примерно раз в неделю и прогревает двигатель, так что он должен работать. — Он сделал паузу. — Но ради бога, не придумывайте никаких безумных планов и не уезжайте без меня!

— Я подожду. Мне будет не хватать вашего чудесного характера.

Он наконец засмеялся и стал тем Сэмом, который ей нравился. Она поняла, что поведение напыщенного и тупого мужлана вызвано лишь беспокойством за нее.

— Спасибо, Сэм, — сказала она.

Он торжественно кивнул. Затем показал ей, как изнутри запирается дверь гаража. Они молча прошли через фойе и по мраморным ступенькам в квартиру. На кофейном столике в гостиной лежала толстая русская книга, в которой были изображения и описания предметов искусства и сокровищ из Кенигсбергского замка.

— Кроме всего прочего, я оставляю вам ее. Там воспроизводится единственная сохранившаяся цветная фотография Янтарной комнаты. Можете смотреть телевизор. Не желаете ли, чтобы я оставил вам газету?

— Я желаю, чтобы вы проваливали отсюда и поскорее привезли мне добрые вести.

Пока они стояли в гостиной, он сунул газеты под мышку. При взгляде на них у нее возникла мысль. Она зародилась где-то в темной в глубине сознания после того, как Джулия прочитала газеты, но тогда не сформировалась окончательно.

Он понял это по выражению ее лица.

— У вас появилась идея?

Она кивнула:

— Орион Граполис говорил мне, что гипноз со времен Фрейда служил одним из возможных средств лечения конверсивных нарушений и что слепого человека можно загипнотизировать, как любого другого. Очевидно, это было правдой, поскольку он гипнотизировал меня. Тогда почему же мой первый врач Уолтер Дюпюи занимался только стандартной словесной терапией? Почему он говорил мне, что слепого нельзя гипнотизировать?

— Мы уже знаем, что он работал на вашего дядю.

— Правильно. Давайте-ка вернемся к нашему общему знаменателю — к пакетам. Если мой дед Редмонд послал их...

— Но вы же сказали, что он в маразме.

— Это говорили в суде медицинские эксперты моих дядьев. Они убедили судью, и он сделал дядьев опекунами старого Редмонда и его состояния. Дед действительно не узнал маму и меня, когда мы посещали его в приюте...

— Но теперь вас интересует, не было ли другой причины, по которой он изображал слабоумие.

— Правильно. Может быть, дедушка просто слишком сильно задел интересы сыновей, когда попытался основать фонд.

— Он хотел пожертвовать свои деньги?

— Да, и много. Он начал основывать благотворительные организации, дарить целые здания разным университетам мира. Затем он решил основать фонд и пожертвовать ему половину своих вкладов. Почти десять миллиардов долларов, как говорила мне мама. Ее это не очень-то волновало, но, как она думала, весьма волновало братьев, особенно Крейтона, который сам был не слишком богат.

— Почему она ничего не сделала, чтобы остановить их?

Лицо Джулии исказилось.

— Большую часть времени мы были в отъезде с гастролями, она лет двадцать назад сознательно отстранилась от семейного бизнеса. Крейтон показал ей врачебный отчет и написанное судьей заключение. Затем мы посетили дедушку. Он, казалось, галлюцинировал и был немного не в себе. И это доказывало то, что читала мама, — что у него была болезнь Альцгеймера и он может представлять опасность для себя и для семьи. — Ее встревоженные голубые глаза остановились на Сэме. — Но теперь мне стало интересно. Если мои дяди управляли психиатром, который лечил меня и лжет сейчас, то они вполне могли найти продажных докторов для подтверждения старческого слабоумия дедушки и судью для передачи сыновьям попечения над ним и его деньгами.

Сэм задумался:

— Из того, что вы сказали, можно сделать вывод, что ваш дед совсем не слабоумный, и он знает то, что Крейтон не хочет разглашать. Например, кое-что о Янтарной комнате.

Джулия кивнула:

— И вновь на сцену выходят те два пакета. Оба были посланы из Армонка. Нужно знать дедушку, чтобы понять, что именно он мог послать их. Он может быть или совершенно очаровательным, или несносным человеком. По необходимости. И если он ставит себе какую-то цель, его не остановить. По крайней мере так обычно бывало. Когда мы его видели до того, как он попал в приют, он был полностью поглощен благотворительными проектами.

Она улыбнулась, вспоминая. Каким слабым он выглядел потом в приюте!

— До болезни он всегда прекрасно относился ко мне и маме. Я собираюсь позвонить ему. Если он не станет — или не сможет — говорить со мной, мы должны будем как можно скорее съездить туда. Он находится в интернате для престарелых в Роллинг-Хиллсе между Армонком и Маунт-Киско. Это должно быть нашим следующим пунктом назначения. Согласны?

— Неплохая мысль. — Сэм застегнул молнию на куртке. — Ну, я пошел. Чем быстрее вернусь, тем лучше.

Она спустилась с ним в фойе. Джулия поймала себя на том, что смотрит на его спину и широкие плечи в черной кожаной куртке, плотно облегавшей талию. Ягодицы у него были плотные и круглые. У нее возникло острое желание вернуть его. Удержать его, чтобы...

Сэм приоткрыл ворота гаража и всмотрелся в послеполуденные тени. По движению плечами она поняла, что он расслабился. Он распахнул ворота.

— Вы будете осторожны?

Отпирая дверь машины, он стоял рядом с ней.

— Нет. Я сейчас выеду и подставлюсь под пули.

Он резко повернулся и поймал ее взволнованный взгляд.

— Говорил ли я вам когда-нибудь, что люблю вашу музыку?

— Кажется, вы говорили, что она могла бы вам понравиться.

— Поверьте, Джулия, мне совсем не хочется, чтобы кто-то из нас погиб.

Он сел в машину, опустил стекло и завел двигатель.

— Я позвоню, как только что-нибудь узнаю. Закройте за мной ворота гаража.

Она рассердилась:

— Не могу поверить, что вы так любите распоряжаться. Вы думаете, я оставлю их широко раскрытыми?

— Фу ты, черт. — Он улыбнулся. — Извините. До скорого.

Он посмотрел прямо на нее через открытое окно, и искра чувственности прошла между ними. Его неудержимо тянуло к ней. А вдруг из этого ничего не выйдет? Но она покачала головой и отвернулась. Не сейчас. Пока нет.

Он еще мгновение смотрел на нее, потом осторожно направил «Дуранго» на выезд. Осматриваясь по сторонам, он повернул руль направо и покатил прямо по направлению к улице.

Она стояла в лиловой тени и смотрела вслед, пока большая красная машина не скрылась. Он назвал ее Джулией. Он обратился к ней по имени.

* * *

Она вернулась в дом, и нарядное фойе вдруг показалось унылым и одиноким. В отсутствие Сэма эхо ее шагов безрадостно отдавалось в ушах. У нее появилось ужасное ощущение, что за ней наблюдают. Для этого не было причины — никто не знает, что она здесь. Она решительно стряхнула страх и принялась за работу.

За кассовым аппаратом она нашла телефон. Перед ней стояли стеклянные коробки, в которых, как она представляла, когда-то держали разноцветные конфеты. У стены стоял старомодный автомат для продажи попкорна. Это была обитель волшебства, и сейчас она надеялась, что какая-то его часть проявит себя. Она набрала справочную службу и узнала телефонный номер интерната престарелых в Роллинг-Хиллсе, что в округе Вестчестер штата Нью-Йорк.

Оператор ответила сухим, скучным голосом.

— Это внучка Лайла Редмонда, — сказала Джулия. — Я бы хотела поговорить с ним, пожалуйста.

Пауза.

— Конечно, мисс. Одну минуту.

В трубке повисла тишина. Ей оставалось ждать, и она пыталась быть терпеливой, но вдруг испугалась. Знал ли ее дед о том, что скрыто за всем происходящим? Или от него действительно осталась одна бездумная оболочка, которую она помнила?

— Кто говорит?

На сей раз это был мужчина, и ему явно было не до скуки. Это был резкий и серьезный голос человека, привыкшего руководить.

Хорошо, она поддержит этот тон. Ее голос звучал твердо:

— Внучка Лайла Редмонда. Переключите меня на его комнату.

— Он спит.

— Немедленно разбудите его. Это важно.

Похоже, собеседник был ошеломлен. Его голос зазвучал четче.

— Простите, мисс. Таково распоряжение врачей. После того как погибла его дочь, ему стало хуже. Вряд ли он может говорить с кем-нибудь. По прогнозу докторов, вы сможете попытаться поговорить с ним через неделю. Я передам ему ваше имя. Которая вы внучка?

Джулия отставила трубку от уха и уставилась на нее. Должна ли она верить ему? Почему он хочет знать ее имя и которая она внучка? Потому что ему приказали следить и за ней? Она подумала над этим и решила, что у нее нет выбора. Она находилась слишком далеко, чтобы заставить этого человека делать то, что ей нужно, и ей не хотелось, чтобы он поднял тревогу.

— Это дочь его сына Брайса. Я позвоню через неделю.

Повесив трубку, она ощутила беспокойство и тревогу. Ждут ли ее в вестчестерском интернате? Джулия тихо обошла театральное фойе. Поднялась по ступенькам в квартиру, сварила себе чашку кофе.

И, размышляя, осталась в кухне. На столе лежал «вальтер». Она подняла его, рассмотрела и поняла, что Сэм был прав — она не обладает достаточными навыками, чтобы уповать на силу пистолета. Но это было лучше, чем совсем ничего, а в данный момент у нее ничего и не было.

Она взяла «вальтер» с собой в гостиную. Неожиданно ей стало холодно. Она надела пальто матери Сэма. Пальто согревало и давало ощущение, что Сэм где-то рядом. В новостях Си-эн-эн она увидела сюжет о собственном концерте в «Голливудской чаше» и услышала несколько слов о том, как ее разыскивают за убийство выдающегося нью-йоркского психолога. Быстро переключилась на какое-то игровое шоу, а затем на старую комедию. Проведя у телевизора около часа, она выключила его.

Обложка оставленной Сэмом книги была отделана синим бархатом, и там имелась фотография царя Николая II и его жены, императрицы Александры.

Она положила пистолет в большущий карман пальто и спустилась с книгой вниз. Села на нижней ступеньке, где сидели они с Сэмом, когда он наставлял ее, как пользоваться «вальтером». Она запахнула пальто и открыла книгу, написанную по-русски. Изгибы и наклоны букв кириллицы были красивы и занимательны, но совершенно нечитаемы. Она открыла первую фотографию. Как сказал Сэм, это была легендарная Янтарная комната.

От нее захватывало дух. Янтарь тысячи оттенков, от бледно-желтого до темно-красного и сочного коричневого. В настенных подсвечниках стояли высокие зажженные свечи, а напротив были зеркала с пилястрами, и свет отражался от этих зеркал, проникал в окна, играл на мозаиках, королевских гербах и завитках орнаментов, как будто они были живые и дышали лучистым светом. Она смотрела, ошеломленная, наслаждаясь янтарем и чудом, которое было сотворено из него. Какое счастье, что она может видеть. Неудивительно, что Сэм так стремился вернуть Комнату миру.

Она еще некоторое время разглядывала фотографию, а затем, смакуя, стала переворачивать страницы. Драгоценные камни, картины, скульптуры и другие произведения искусства, украденные немцами в Советском Союзе, были вывезены и выставлены напоказ в Кенигсбергском замке. Она выросла в богатстве и роскоши, всегда была окружена очень дорогими вещами, но их никогда не бывает достаточно. В великом искусстве есть что-то таинственное и по сути своей соблазнительное. Им никогда нельзя налюбоваться в полной мере, с каждым взглядом оно меняется и, в свою очередь, меняет вас. Это переплетение, которое дает зрителю возможность на одно сердцебиение заглянуть в вечность красоты, которой никто по-настоящему не может обладать.

И тут она увидела инкрустированный самоцветами ларец со сверкающими сапфирами, жемчугами и полудрагоценными камнями.

Она была потрясена. Не может быть...

В юности она слишком часто видела его. Многие годы именно в нем или в великолепной копии держали сигары, и стоял ларец на письменном столе ее деда Редмонда во флигеле в Арбор-Нолле.

У нее перехватило дыхание.

Со страхом она перевернула несколько страниц. И увидела...

Изумрудные серьги матери.

То были особенные серьги, за которые мать боролась в ночь убийства. Серьги, которые дед Остриан — Дэниэл Остриан — подарил матери в день ее свадьбы. Воспоминание об ужасной смерти матери, словно ножом, пронзило ее, но она постаралась взять себя в руки. Значит, оба ее деда обладали экспонатами из замка, в котором хранилась Янтарная комната...

Она перелистала еще несколько страниц. И оцепенела.

В тот же миг она попыталась отвести взгляд. Потому что с фотографии на нее сверкнуло кольцо с александритом.

Кольцо с великолепным зеленым камнем, а также с розеткой драгоценных камней в форме колокольчиков. Уникальное и прекрасное. Кольцо, которое спровоцировало ее слепоту в Лондоне...

Она захлопнула книгу.

Но было уже слишком поздно.

Тут же Джулия ощутила странный запах, который уже возникал раньше...

И вдруг она почти физически ощутила, как ее мозг закрывается. Отключается.

Темнота возникла на горизонте поля зрения. Она безжалостно надвигалась. Джулия попыталась отогнать ее. Но та черным туманом приближалась к ней. Холодная, пустая и неумолимая. Фойе стало растворяться в ней...

В груди запульсировало, и темнота закрывала все, как вороново крыло, отрезая от нее мир.

Теперь она знала то, чего не знала раньше. Кольцо, которое провоцирует ее слепоту, было из Кенигсбергского замка. Второй клад Гиммлера. Кольцо, которое заставляло ее мозг воссоздавать в подсознании травму, полученную от неведомого происшествия в ночь дебюта, было украдено из нацистских трофеев.

Что-то оборвалось у нее внутри.

Один миг. Она опять слепа.

* * *

15.58. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ДЖОРДЖТАУН, ВАШИНГТОН

Сэм чувствовал себя виноватым. Он солгал Джулии. Он действительно собирался нанести визит директору в Силвер-Спринг, но не сразу. Сначала он хотел встретиться лицом к лицу с Винсом Редмондом. Во всем, что происходило, видна была рука Редмондов. Он не обсуждал это с Джулией, чтобы не тревожить ее.

Джорджтаун с его причудливыми домами времен федералистов[32] и королевы Виктории, большими ставнями, высокими деревьями и кирпичными тротуарами был одним из самых престижных районов Вашингтона, он просто излучал атмосферу больших денег и изысканности. Рядом с Сэмом лежал его девятимиллиметровый браунинг. Редмонду лучше было бы не раздражать его.

Подъехав к кварталу, где жил Редмонд, он осмотрелся вокруг, высматривая поблизости людей Компании, но улица была пуста. Он взглянул на номера домов. Он бывал у Редмонда в прошлом году, сразу после того, как Винс был назначен заместителем директора по разведке. То была одна из обязательных для посещения вечеринок с фирменными канапе и морем хорошей выпивки. Но сейчас он не был уверен, который из особняков является домом Винса...

Он повернул за угол, объехал квартал. Винс вместе со всей семейкой Редмондов должен за многое ответить, вне зависимости от степени своего участия — большой или малой. Покончив с Винсом, он собирался отправиться к директору и сдать их всех. Он готов был дойти с этим до Белого дома, если не получит быстрых и удовлетворительных ответов.

Он почувствовал прилив гнева. А затем пришел страх. Он испугался за Джулию. Многие годы произошедшее с Ирини в Восточном Берлине наполняло его чувством вины, тоски и потерянной навсегда любви. Но теперь он должен был стряхнуть с себя все это. Пережитое не должно туманить его рассудок. Как легко умирают люди, которых ты любишь.

Озираясь, он опять повернул на улицу, где жил Редмонд. Но не заметил ничего подозрительного. Улица была чиста... за исключением черного «Ягуара» марки «Экс-кей-и», который только что остановился перед особняком, находившемся в двух третях квартала справа от него. Он замедлил ход, чтобы понаблюдать. Нескладная, мускулистая фигура, появившаяся с водительской стороны, сомнений не вызывала. Пинк Пинкертон. Его союзник и самый близкий друг. Какого черта он здесь делает? Он что, пытается помочь Сэму? Или он?..

Вспомнилось, как неохотно Пинк согласился оказать ему простую услугу: съездить в Остер-Бэй, чтобы проверить поселковую службу.

Сэм нажал на тормоза. Крейтон Редмонд близко подошел к тому, чтобы объявить Джулию убийцей, не сказав об этом напрямую. Винс Редмонд его сын. У каждого из них и у обоих вместе были деньги и связи, чтобы нанять Майю Стерн и «чистильщиков». А Стерн и «чистильщики» явно намерены убить или, по меньшей мере, захватить Джулию.

Сэм содрогнулся от страха. Неужели он ошибся? Он дважды обращался к Пинку, полагался на него. Дал ему телефонный номер театра. А по нему можно узнать адрес.

Джулия осталась там.

В неистовстве он схватил свой сотовый телефон и набрал номер...

* * *

16.05. ВОСКРЕСЕНЬЕ

БАЛТИМОР (ШТАТ МЭРИЛЕНД)

Слезы брызнули из глаз Джулии. Сердце упало. Внутри — абсолютная пустота. Но прежде чем она смогла осознать, что это значило — снова стать слепой,— она услышала звуки.

Кто-то был в гараже!

— Сэм? — нерешительно позвала она.

Ничего не видя, она спотыкаясь пробиралась по фойе, вытянув вперед руки. Упала. Снова поднялась на ноги. Не думая, запахнула плотнее пальто. Она почти почувствовала чудесный запах Сэма. Все вновь и вновь ее предавали.

— Сэм?

В гараже слышны были тихие голоса. И вдруг ее мозг вновь заработал.

Сэм сказал, что позвонит перед возвращением. Значит, это не Сэм.

Голоса в гараже были тихими, но с того места, где стояла Джулия, она могла слышать, как кто-то подходит к двери, ведущей в фойе. Сердце колотилось. Голоса и шаги отражались от твердого дерева пола. Они были слишком осторожными. Если бы по какой-то причине Сэм забыл позвонить и просто приехал, не предупредив о себе, она услышала бы его обычную уверенную походку, быстрый ритм его шагов...

Она нащупала «вальтер» в кармане. Его твердые формы успокаивали.

Но она была слепа. Если она не может видеть, она не может и прицелиться.

Шаги в гараже были осторожными, испытывающими. Затем стали увереннее.

Джулия споткнулась. Она сказала себе, что знает, как справиться. Она долгое время была слепой и знала больше, чем могла бы выразить. После паузы она выставила перевязанные руки вперед, как радар. Джулия успокаивала себя и изучала эхо, отраженное от поверхностей. Она сделала три шага направо.

Буфетная стойка. Джулия быстро ощупала ее поверхность и пошла вдоль нее туда, где должна была быть дверь в неосвещенный зрительный зал. Со вздохом облегчения она нашла ручку. Дернула ее, чтобы открыть...

Телефон зазвонил у нее за спиной. Она подпрыгнула. Сэм?Но она не могла останавливаться...

Джулия шагнула в холодную пустоту зрительного зала. Как только дверь закрылась за ней, она услышала их.

— Там дверь! — Это был голос Майи Стерн. — Туда!

У Джулии не было времени, чтобы сориентироваться. Она шла по этому проходу всего лишь несколько часов назад. Все что она узнала, все что случилось с ней, должно ей теперь помочь. Полная странной веры и отчаяния, она бросилась вперед. Она была напутана, но полна решимости. Ей обязательно нужно найти темную, лишенную света сцену, где преследователи были бы так же слепы, как и она. Это было ее единственной надеждой.

Дверь позади нее распахнулась. Теплый воздух из фойе поплыл к ней.

Она побежала быстрее, стараясь высоко поднимать ноги, чтобы избежать неровностей старого пола.

— Вот она! — опять Майя Стерн. — Остановите ее!

Джулия задыхалась. По лицу тек пот. Она заставила себя бежать еще быстрее. Мимо нее просвистела пуля и попала во что-то деревянное. Щепки разлетелись в воздухе и, как иголки, осыпали ей голову, ее швырнуло вперед. Падая, она сильно ушибла плечо. Болевой импульс устремился в мозг, но она вряд ли заметила его. На четвереньках она неистово устремилась к ряду сидений.

— Хватай ее! — радостно закричал один из мужчин.

— Но где же она? — спросил второй.

— Я ничего не вижу, — пожаловался третий. — Где, черт возьми, тут выключатель!

— Мы должны найти ее! — приказала Майя Стерн. — Рассредоточьтесь! Вперед!

Послышались звуки четырех пар бегущих ног, Она проскользнула на животе вниз, под сиденья, выдерживая направление к сцене. Ноги топали мимо нее, разделялись, ходили кругами. Половина преследователей бежала, прочесывая второй проход, другая половина вернулась обратно в первый. Пульс громом отдавался у нее в ушах. Она продолжала скользить и ползти, протискиваясь и проталкиваясь по вытертому деревянному полу.

Теперь шаги замедлились. Стали осматривать поочередно каждый ряд.

— Нам нужно хоть немного света, — настаивал один из мужчин. — Единственное место, где она может быть, — это под креслами.

В тот момент, когда в фойе вновь зазвонил телефон, Джулия уперлась в стену. Авансцена! Она пальцами на ощупь определила ее высоту. Слышала приближающиеся шаги, но они пока не достигли ее. Со вздохом облегчения она подтянулась и перевалилась через край сцены.

Неожиданно кто-то коснулся ее ноги, и тут же рядом зашарила чья-то рука.

— Она здесь!

Она что было силы пнула ногой. Попала. «Чистильщик» крякнул и потерял ориентир. Его руки суетливо шарили по полу сцены, вновь ища вслепую.

Но Джулия была уже наверху и бросилась вперед, проверяя пункты, по которым она могла бы ориентироваться в бесконечной, сбивающей с толку ночи. Она может сделать это!

Она ощутила что-то большое слева от себя. Сверху почувствовала мягкое колыхание старого бархатного занавеса. Сзади продолжал звонить телефон, подавая надежду на помощь. Но она не могла думать об этом. Теперь что-то было справа — низкое и легкое, вроде кухонных стульев. И она вспомнила эти стулья! Тихо и поспешно уходя в глубь сцены, она отчаянно пыталась придумать какой-нибудь план. Она не может видеть и потому не может стрелять в «чистильщиков». Она оказалась здесь в ловушке, не имея открытой двери, чтобы вырваться наружу. Единственный выход для нее — через гараж. Ей нужно найти какой-то способ, чтобы остановить и удержать их.

Она попыталась мысленно представить себе, что видела в луче фонаря. И тут вспомнила о кладовке. Сэм оставил ее дверь открытой.

«Чистильщики» уже догадались, что она находится на сцене. Они услышали тихий звук ее шагов и уже последовали за ней. Они наталкивались друг на друга и ругались. Они были так же слепы, как и она, но у нее не было времени на то, чтобы испытать удовлетворение от этой мысли.

Джулия была здесь раньше и могла положиться на свои проприоцепторы. Она быстро повернула налево, за кулисы. Лихорадочно рылась в памяти... ведь она так легко запоминает... слепые вообще обладают великолепной памятью и умением ориентироваться в пространстве. Но сейчас ей нужно было вспомнить все быстро и точно...

Пока она прислушивалась к приближающимся шагам, телефон в фойе перестал звонить.

В конце концов она ударилась ногой об стену, ушибив большой палец. Она быстро проскользнула вдоль стены, надеясь, что двигается в правильном направлении. «Чистильщики» продолжали идти следом, теперь уже тихо и быстро. Ее руки шарили по стене, как встревоженные птицы, и наконец она нащупала высокую плоскость под прямым углом к стене.

Открытая дверь кладовки.

Она нашла стальную скобу и открытый, свободно болтающийся висячий замок. Затем брус, который висел перед дверью. Она быстро придумала, что делать.

Джулия протянула руки, закрыла дверь, а затем вновь открыла ее.

Хриплый скрежет дверных петель эхом отозвался на пустой сцене, предупреждая Майю Стерн и остальных убийц о том, где ее можно найти.

38

16.16. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Джулия пыталась успокоиться. Она говорила себе, что это похоже на подготовку к одному из ее выступлений. Ей показалось, что где-то в глубине сознания она услышала несколько тихих аккордов успокаивающей музыки. Она знала, как сделать это.

Все ее органы чувств были настороже. Она тихо шагнула в сторону от открытой двери. Напряжение пульсировало в висках. Тревога иглой пронизывала желудок. Она слилась с полной тьмой и ждала, прижавшись к стене около двери, задыхаясь от нараставшего страха. Может ли она полагаться на то, что жажда крови и охотничьи инстинкты заведут их в ее ловушку?

Затем она услышала шаги и тихие голоса. Они шли на скрип открываемой двери. Двигались на звук так же уверенно, как смерть машет косой, направляя ее на жертву. Чтобы сразить и убить ее.

Она затаила дыхание.

— Здесь дверь, — пробормотал один голос.

Джулия изо всех сил старалась сдержать дыхание и уловить каждый звук. Тепло тел «чистильщиков» касалось ее, подобно горячей руке.

И они вошли в кладовку. Она слышала, как они, ругаясь, спотыкались о сваленные в кучу предметы.

Она подошла к двери и осторожно закрыла ее. Раздался громкий скрип. Внутри закричали. Сердце Джулии забилось быстрее. Она повернула тяжелый брус, и тот спокойно лег в скобы.

И почти в тот же момент чья-то рука схватила ее за плечо. Грубое мужское дыхание опалило ей лицо. Обезумев от страха, она попыталась вывернуться. И тут же поняла — один из «чистильщиков» не зашел в кладовку. Он остался ждать снаружи. Поскольку он не двигался, а ей страстно хотелось поскорее освободиться, она потеряла бдительность и упустила его.

В ужасе она боролась, но у противника были стальные мускулы. Рука развернула ее, сжала горло, и человек прижал ее к стене, как пленника, ожидающего пытки. Она задыхалась.

— Я поймал ее! — закричал он в сторону двери. — Сучка, — пробормотал он. — Сучка.

Она забарабанила руками по его груди, ловила ртом воздух, слыша, как где-то далеко звонит телефон и проклиная себя. Она попалась в силки тренировки и опытности «чистильщиков». Есть у них жажда крови или нет, но они действовали с убийственной эффективностью.

— Ты думала, что убежишь, да? — сказал он. — Теперь ты умрешь. Нет, не сейчас. Но скоро. Тебе предстоит умереть определенным способом. Мы тебе все расскажем об этом.

Он оттащил ее в сторону и одной рукой нащупал брус. У нее не было времени запереть его на висячий замок. В одну секунду Майя Стерн и все ее «чистильщики» освободятся.

— Ты умная девчонка. Тебе будет интересна умная смерть, которую мы приготовили тебе.

Она хватала ртом воздух и пыталась дышать, в то время как его рука душила ее. В ней закипало ожесточение.

Она не собиралась позволить этим подонкам убить ее.

Ее правая рука нащупывала карман.

Уверенный в ее беспомощности, невидимый человек прокричал:

— Стерн? Здесь дверь заложена стальным брусом. Я нашел его. Сейчас я выпушу вас.

У нее не было времени. Рука нырнула в карман и вытащила «вальтер». В одно мгновение она вспомнила слова Сэма: «Если у вас есть шанс, бегите. Если нет, стреляйте на поражение».

Как только стальной брус скрипнул, поднимаясь вверх, чтобы освободить дверь, она выхватила «вальтер», прижала его к груди «чистильщика» и дважды выстрелила.

Он крякнул. Брызнула кровь. Металлический брус звякнул, вернувшись на место. Отвратительный запах горячей крови заполнил голову. Тошнота подступила к горлу, но Джулия боролась, чтобы вдохнуть полной грудью. Рука, крепко державшая ее плечо, безвольно упала. С дрожью Джулия отбросила ее, и тело соскользнуло по двери на пол.

Майя Стерн уже кричала из кладовки:

— Риордан? Что там случилось? Риордан!

«Чистильщики», ругаясь, пытались пробраться к двери.

Джулия была жива и не могла поверить в это. Слава богу, у нее был пистолет. Теперь ей нужно было как можно быстрее выбраться отсюда. Может быть, где-то поблизости поджидают другие «чистильщики». Но она все еще была слепа...

И тут же ее мозг стал бороться со страхами. Слепота не имеет значения. «Если у вас есть шанс, бегите». Она прижалась к двери и шарила вокруг, пока не нашла стальной брус. Вспотевшими руками она защелкнула висячий замок.

Тяжело дыша, она повернулась и быстро прошла через сцену. Она уже достаточно хорошо запомнила ее и, руководимая своими рецепторами, спустилась в зрительный зал. В горле першило, но она вдыхала воздух свободы. Она почувствовала, как опять к горлу подступила тошнота, но справилась с собой. Если бы ее вырвало, она не обратила бы внимания. Она сделала то, что должна была сделать. Холодное чувство спокойствия овладело ею.

За спиной она слышала, как кричали «чистильщики» в кладовке. А затем тихие, резкие выстрелы. Они пытались прострелить себе путь с помощью пистолетов с глушителями.

Она улыбнулась. Им не прострелить стальной брус или висячий замок, который они просто не способны увидеть. Но они могут вырваться — одна из стальных скоб была закреплена изнутри, и если они начнут шарить руками, то найдут и выстрелами выбьют.

Джулия нашла первый ряд кресел, затем проход и взбежала по нему, вновь высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться. Наконец она нащупала дверь и стену зрительного зала — обширную твердую и плоскую поверхность, от которой быстро и резко отражались звуковые волны ее шагов.

Она замедлила шаг. Дошла до двери. И толкнула ее.

Воздух неожиданно стал теплее. Даже искусственный свет согревал помещение. Она была в фойе. Нашла буфетную стойку. Пользуясь ею, как ориентиром, двинулась мимо больших стеклянных дверей, которые были когда-то главным входом в кинотеатр. Считать шаги вряд ли было надежным способом, так что она стала медленно поворачивать голову слева направо и обратно. Так она могла держаться в середине фойе.

Наконец Джулия добралась до дальней стены и двери, которая вела в гараж. Сзади она слышала взбешенные крики киллеров. Ей нужно было выбираться отсюда.

Но она все еще была слепа.

* * *

Ей нужно было найти способ быстро вернуть зрение. Она положила руку на крыло автомобиля матери Сэма и проследовала вдоль него до ворот гаража. Она открыла их, молясь, чтобы снаружи ее не поджидал еще один «чистильщик». В ожидании нападения она быстро нащупала путь обратно и забралась на водительское место.

Неожиданно Джулию начало трясти, как кубик льда в пустом стакане. Ей стало холодно, как никогда. Зубы стучали. Страх ядом растекался по телу. Она убила человека. Застрелила его, разорвав ему грудь, и ощутила, как прекратилась в нем жизнь. Примерно как отключается электричество — резко, неожиданно. Необратимо.

И тут она услышала глухие удары, как будто «чистильщики» пытались пробить себе путь из кладовки. Ужас потряс ее. Рано или поздно они сделают это. Но никто не вбежал в гараж с улицы. Может быть, они никого не оставили снаружи...

Она должна подумать. Ей необходимо было видеть.

Она шарила вокруг, пока не нашла ключи. Джулия водила машину до тех пор, пока не потеряла зрение. Она включила зажигание, и двигатель завелся.

Она не смогла вернуть себе зрение, идя к своему «Стейнвею» в ночь после убийства матери. Сработал только способ Ориона. Она попыталась вспомнить сеанс. Первое, что он попросил ее сделать, — это успокоиться... "Мы начнем с некоторых общих успокаивающих упражнений, я приглашаю тебя пройти их. Это очень просто. Настолько, что ты можешь все сделать сама..."

Но ее сердце гулко колотилось. По венам растекался страх. А музыка — источник, к которому она много лет припадала в поисках успокоения, — исчезла.

Джулия сказала себе, что так не должно быть, вспомнила слова Ориона о том, что она может научиться сама возвращать себе зрение.

Она может сделать это. Джулия положила руки на колени и сосредоточилась. Вскоре на краю сознания возникла приятная, живая мелодия «Колыбельной» Брамса. Вначале мягко, но когда Джулия поддержала ее, она стала звучать увереннее.

Она ощутила покой. Почувствовала, как музыка овладевает ею.

Теперь она рисковала, вновь вспоминая сеанс с Орионом. Рядом с музыкой, играющей внутри, и с рокотом двигателя в ее тренированной памяти возникали его слова...

"В твоем сердце союз "и". Твое сердце перекачивает кровь по всему телу, а не к отдельным его частям. Оно не может выбрать одну сторону..."

Она стала глубже дышать и кивнула сама себе. "Мое "Я" не зависит от конкретного решения". Словно справившись с огромной тяжестью, она улыбнулась. Она может бежать. Она может сражаться. Она может делать то, что от нее требуется. Она может вынести все.

Джулия в мельчайших подробностях старалась воспроизвести сеанс у Ориона Граполиса. И вновь ржавый тормоз, который сдерживал ее, казалось, вдруг испарился и...

Неожиданно все это обрело смысл не только для ее мозга, но и для тела. В колыбельной, сместившейся на край ее сознания, больше не было надобности. Дрожь пробежала по ее телу, потому что...

Физически ее зрение работало нормально. Просто мозг отказывался видеть.

Но истина состояла в том, что... ей не нужно было знать, какое происшествие настолько травмировало ее, что она ослепла.

Ей не нужно было знать ничего.

Ненужно...

Сидя в машине, она ощутила, как странный запах стал виться вокруг нее. Внутри сердца скрипели и вставали на место массивные глыбы. Сердце колотилось от возбуждения...

Она слышала ритмичные удары, но это не было ее пульсом.

Топот ног... через фойе по направлению к гаражу.

Майя Стерн и двое «чистильщиков» вырвались наружу. Они шли убить ее.

Джулия приказала себе сохранять спокойствие. Спокойствие. Она заставила себя дышать. Она слушала музыку, держа руки на руле.

Шажок за шажком сосредотачиваясь, она вернулась обратно к странному запаху... к чувству гигантской перемены...

Она была слепа, как и раньше. Она совсем ничего не видела...

И вдруг мысль, казалось, не имевшая никакого обоснования, влетела в голову, как добрый ангел: «Я не должна больше наказывать себя».

Она не знала, к чему она приведет. Но на крыльях этой мысли улетело что-то старое и болезненное и...

Глаза ощутили тепло, увлажнились.

Она придержала дыхание, тая надежду...

Полоска яркого света застыла на горизонте.

Дверь в гараж распахнулась, из нее выбежали преследователи.

Времени больше не было. Ей оставалось только верить, что зрение возвращается. Нога нажала педаль газа, и старый «Шевроле» рванул к открытым воротам.

Часть третья

Янтарная комната

39

16.20. ВОСКРЕСЕНЬЕ

НЬЮ-ЙОРК

Джеффри Стаффилд вошел в небольшую комнату для приемов в одном из лучших гранд-отелей Нью-Йорка — «Плаза». Он пожелал выступать на этом изысканном фоне с обилием золотой лепнины и роскошных ковров, потому что собирался врать как сивый мерин.

Он разложил перед собой документы и окинул взглядом неулыбчивую группу журналистов. Его лицо было спокойно и серьезно, что только подчеркивало чудовищность того, что он собирался им раскрыть, и еще большую чудовищность того, что главный суперинтендант внушающего благоговение Скотланд-Ярда прилетел один в Америку, чтобы вмешаться в их внутреннюю политику вопреки всякому протоколу и недвусмысленным приказам своего правительства.

Согласно инструкции, он позвонил каждому репортеру отдельно и убедил их прийти по двум вышеприведенным причинам, но только после того, как убедился, что редмондовские шесть миллионов долларов попали в Колумбию. Он немедленно перевел два миллиона на счет Феликса Туркова в Лихтенштейне. Турков был его питбулем и обещал вылететь из Иркутска немедленно — что означало перелет с несколькими посадками через всю Россию и Атлантику. Предполагалось, что он прибудет на Манхэттен завтра около полудня.

Уволенный из КГБ после распада Советского Союза, Турков с тех пор не имел средств к существованию и стал изгоем в новом мире, в котором бывшие разведчики были счастливы устроиться на работу в качестве официантов, уборщиков и охранников. Он попытался удержаться на плаву в потоке новой жизни, но не сумел. Стаффилд спас его из очень опасной ситуации в Лондоне, где старый киллер времен холодной войны наверняка попал бы за решетку. Сейчас, неожиданно обретя два миллиона долларов, Турков сказал, что с радостью убьет Редмондов, если понадобится. Он также пообещал прикрыть исчезновение Стаффилда из города.

Обуреваемый потоком дурных предчувствий, Стаффилд понял, что он вряд ли сможет вернуться к старой жизни в Лондоне. Наступило время перемен, и благодаря гибкому уму он точно знал, что нужно делать. Шесть миллионов долларов, которые должен добавить Редмонд, позволили бы Калле и ему исчезнуть и жить гораздо лучше, чем можно вообразить. Кроме того, эти деньги позволили бы ему совершать вылазки в подпольный мир секса, без которых, как он знал, ему не обойтись.

Поэтому для Стаффилда было крайне важно выполнить сегодняшнюю работу на высшем уровне.

Он решительно посмотрел на аудиторию:

— Дамы и господа, может показаться странным, что то, что я хочу рассказать вам, исходит от британского гражданина, но между нашими странами установились особые отношения еще до того, как вы, колонисты, восстали, — последовало несколько смешков, — и я всегда считал, что наши тесные связи должны продолжаться и дальше. Все в Америке хотят избрать в президенты правильного парня. Я здесь для того, чтобы сказать вам, что Дуглас Пауэрс не подходит под это определение... и объяснить почему.

При этих словах все навострили уши. Блеснули вспышки фотоаппаратов. В задней части зала жужжали телекамеры.

— Я привез некоторые документы, — продолжал он, повторяя заученный наизусть текст, который находился в портфеле, взятом им в аэропорту Хитроу. — Они подтверждают и дополняют то, что первой раскрыла газета «Санди таймс» и о чем вы по существу уже прочитали в сегодняшних утренних газетах. В двух из них есть фотографии Пауэрса с некоторыми из своих жертв. Вы увидите разведданные из Амстердама и Белграда, которые приводят и другие примеры его предосудительного прошлого...

— Подождите-ка! — Один из мужчин в первом ряду резко замотал головой. — Как мы можем верить вам? Вы должны были открыть это народу несколько месяцев тому назад.

На широком лице журналиста было написано подозрение.

Какая-то женщина высказалась скептически:

— Нынешнее выступление чертовски удобно. Вы оставляете Дугласу Пауэрсу для опровержения совсем мало времени!

Другие репортеры с суровым видом разглядывали Стаффилда. Некоторые беспокойно ерзали, словно готовые тут же вскочить и уйти.

Стаффилд кивнул. Это был критический момент. Винс Редмонд смог передать ему подготовленную речь, но только от него самого теперь зависело, чтобы она прозвучала искренне и ему поверили. Он выпрямился, чтобы стать еще выше. Простой и надежный толстяк, он на все сто процентов выглядел типичным профессионалом.

— Безусловно, — спокойно продолжал он. — Ваши сомнения понятны. Всегда важно знать источник. Случилось вот что. Когда новость появилась сегодня утром в лондонских газетах, мне позвонили два моих агента времен холодной войны, с которыми я поддерживаю связь с той поры, когда служил в МИ-6. Я уверен, все знают, что это у нас отдел зарубежной разведки. Они хотели опубликовать документы. Я смог бы переадресовать все это на Уайтхолл[33], и тамошние большие шишки без всяких сомнений переслали бы это вашим парням из Министерства юстиции. Но вы же знаете, как долго мелют эти чертовы жернова бюрократии. К тому времени, когда оба правительства передали бы документы по своим обычным каналам, Пауэрс давно бы стал президентом. Я уверен, что это не пошло бы на пользу ни одной из стран, учитывая тот разврат и, конечно же, те явные преступления, которые здесь фигурируют.

Слово «преступления» привлекло внимание репортеров, как и предполагали Стаффилд и Винс Редмонд. Некоторые корреспонденты закивали головами. Другие начали выкрикивать вопросы: «Преступления какого рода?», «Кто является источником?» Его объяснение было резонным, и их поведение стало чуть менее агрессивным, но с лиц все еще не сходила подозрительность. Утренние газеты и сводки новостей подвели бикфордов шнур к политической смерти Пауэрса. От Стаффилда зависело то, насколько грамотно он будет подожжен.

— Репортер «Санди таймс» неправильно истолковал документы, полученные им от своего источника, — серьезно продолжал Стаффилд. — Например, документы из пражского досье приводят имя Пауэрса вместе с именами тех, с кем он якобы занимался сексом за деньги. — Он вынул листок и показал два имени: — Ян и Зора. Хорошие доказательства... нашего невежества. Это показывает, как плохо мы знаем чешский язык. Никто не удосужился проверить. Это не женские имена. Согласно моей информации, Пауэрс никогда не занимался сексом с девочками по вызову. Он педераст. Он специализируется на маленьких мальчиках.

Глухой ропот прокатился по аудитории. Непрерывная череда вспышек осветила лицо Джеффри Стаффилда. Воцарилась атмосфера шока и ужаса. Как только Стаффилд продолжил, репортеры затихли и полностью сосредоточились, быстро делая записи.

— Очевидно, — продолжал Стаффилд, — что это важно обнародовать не просто по моральным соображениям, а потому, что растлители малолетних крайне уязвимы перед шантажом. Большая часть этого материала уже находится в опасных руках.

Он поднял фотографию, на которой Пауэрс садится в лимузин вместе с воротилой секс-бизнеса и проституткой:

— Здесь вы видите маленьких мальчиков, выставленных напоказ.

Он поднял фотографию из Белграда, на которой Пауэрс обнимал за плечи двух мальчиков-блондинов, которым на вид было лет по восемь. Он сопровождал их в сомнительный с виду отель.

— Эта гостиница пользуется дурной репутацией в связи с тем, что предоставляет номера с почасовой оплатой для совершения половых извращений всевозможных видов.

На самом деле на фотографиях был снят сам Стаффилд. Кто-то из сотрудников Редмондов с помощью электронного монтажа вставил на его место тело и лицо Пауэрса. Но Стаффилд не думал об этом. Чтобы ему поверили, он должен был сам верить в ту ложь, что говорил. И в этот момент, столкнувшись с недоверчивой прессой и с крушением привычной жизни, Стаффилд убеждал себя в том, что каждое сказанное им слово есть Божья истина.

С мрачным видом он описывал оргию в Монако, о которой сообщала «Санди таймс».

— Они упустили важный факт. Дети, которые присутствовали там, не были простыми свидетелями. Одного из них Пауэрс изнасиловал.

Затем он зачитал выдержку из данного под присягой свидетельства торговца гашишем из Амстердама. Оно было написано на голландском языке, и Стаффилд прочитал перевод, якобы сделанный его старым источником из МИ-6, а на самом деле предоставленный каким-то помощником Редмонда.

— "Я был проводником Пауэрса во время двух поездок в Валлен, где он использовал для своих целей двух мальчиков..."

Валлен — это амстердамский район красных фонарей, где основным товаром являются секс и наркотики. Люди стекались туда со всей Европы подобно тому, как американские игроки слетаются в Лас-Вегас и Атлантик-Сити.

— Я думаю, — сказал в завершение Стаффилд, — что мы должны верить этим документам и фотографиям, потому что большинство из них взяты из официальных отчетов и досье, они присланы добровольно и пришли из многих разных источников. Что американский народ будет с ними делать — это его выбор. Я просто исполняю то, что считаю своим долгом перед братской демократией, и делаю это единственно возможным способом и в нужное время. Что бы ни случится со мной дома, я спокоен.

Он сделал паузу, чтобы принять решительный и скромный вид. Затем просто и с большим достоинством спросил:

— Есть какие-нибудь вопросы?

Репортер из заднего ряда спросил о копиях.

— У меня их нет, — объяснил Стаффилд. Теперь он был предоставлен сам себе, не имея заранее заготовленных слов. Чтобы отвечать на вопросы, он должен был привлечь собственный здравый смысл и не забыть все то, что он сказал ранее. — Но вы свободно можете все фотографировать. Я должен был оставить себе оригиналы, чтобы быть уверенным, что они не пострадают.

Это был намек на то, что Пауэрс, конечно, при возможности уничтожил бы их.

Зал взорвался массой вопросов. Все хотели знать в подробностях о том, какие преступления были совершены. Были ли дети профессиональными проститутками? Выдавались ли ордера на арест Пауэрса?

Возбуждение прошло по телу Стаффилда. Все вопросы показывали, что он достиг цели. Видения новой богатой жизни заманчиво пронеслись перед его глазами.

— Документы подтверждают содомию. Только пражские мальчики были опознаны как проститутки. Лично я не знаю об ордерах на арест Пауэрса. Однако это не означает, что их нет. Проблема отчасти в том, что он позволял себе такие прискорбные деяния под различными псевдонимами в Амстердаме, Белграде и, может быть, где-то еще. Он был арестован в Монако, но затем быстро выпущен. Ребенок исчез, и для задержания Пауэрса не оказалось достаточных оснований.

— Были ли еще какие-то преступления?

Стаффилд сделал вид, что задумался. Это была еще одна маленькая бомба, которую ему было велено запалить.

— Пожалуй, да, возможно. Хуже не придумаешь. Страшно, что о таком приходится говорить, тем более в связи с человеком, столь близким к Белому дому. — Он вздохнул. — Мой амстердамский источник утверждает, что Пауэрс убил ребенка во время одной из своих сексуальных игр. И хотя тело не было найдено, в городском преступном мире утверждают, что это сделал Пауэрс.

Сенсационное сообщение заставило зал содрогнуться. Не так давно было время, когда репортеры не публиковали обвинения, не получив подтверждение хотя бы из двух других законных источников. Боб Вудворд и Карл Бернстайн придерживались этого строгого принципа на протяжении всего расследования Уотергейтского скандала. В те дни журналистика была высоким призванием, и скандал или слух отсылался в колонки постоянных разделов по соседству с комиксами. Не имея двух дополнительных источников, ни одно дорожащее своим именем новостное издание в те времена не опубликовало бы обвинения Стаффилда и уж тем более не стало бы печатать их на первой полосе.

Но то была уже история. Репортеры схватились за мобильные телефоны, чтобы звонить в издания. Телеоператоры помчались в студии монтировать сюжеты. Фотографы бились за то, чтобы снять крупные планы документов. Шум, смятение и энтузиазм наполняли зал. Каждый здесь знал, что, даже если редактор усомнится в надежности главного суперинтенданта Стаффилда, в конце концов они напечатают и выпустят в эфир его обвинения просто потому, что если они не сделают этого, то это сделает кто-то другой. Придерживать новость не имело смысла. В течение часа эта бомба взорвется над американской публикой.

* * *

16.58. ВОСКРЕСЕНЬЕ

БАЛТИМОР (ШТАТ МЭРИЛЕНД)

Тревога мучила Сэма. Жизнь преподнесла один из тех неприятных сюрпризов, которые выворачивают мир наизнанку. Это его ошибка. Ему не нужно было оставлять Джулию одну. И уж точно он ни в коем случае не должен был звонить Пинку. Ему бы следовало догадаться по реакции Пинка, что тот считает Сэма безрассудным человеком и источником возможных проблем для Компании и что в конце концов Пинк не сможет противостоять давлению начальства.

Это злило Сэма, но предательство Пинка бледнело перед его страхом за Джулию. Только бы она была жива. Ледяная рука сжала его грудь.

Когда он наконец примчался на эту ужасную стоянку перед старым театром, то был весь в поту, а сердце билось, как бешеное. Но ни полиция, ни какие-либо подозрительные машины не ждали его. Кругом были только обычные бродяги, наркоманы и грустные, грязные дети.

Он подбежал к гаражу. Дверь была взломана. Выхватив пистолет, он оглядел подъездную дорожку и скользнул внутрь. Лампы под потолком сияли вовсю.

Машина его матери исчезла. Он терялся в догадках, что это могло значить.

Крадучись, как ягуар, Сэм неслышно подошел к двери, которая вела в театр. Он выключил свет в гараже, чтобы его не было видно, приоткрыл дверь и прислушался. Он попытался использовать все свои органы чувств, как описывала Джулия. Но все, что он смог услышать, был его собственный пульс, отдававшийся в ушах, а единственное, что смог уловить его нос, были запах пыли. С дурным предчувствием он скользнул в фойе и проследовал вдоль стены к буфетной стойке. Тут он вновь остановился, все еще ничего не слыша.

Он хотел позвать ее по имени.

У подножия лестницы Сэм заметил книгу деда. Он тихо подошел к ней. Она была открыта и оставлена так, словно кто-то должен был к ней вот-вот вернуться. Он глянул вниз. На одной странице был текст, на другой — фотографии драгоценностей: большого кольца и двух брошей. Он посмотрел на кольцо. Оно было с александритом и с крошечными синими камнями, закрепленными сбоку. Может быть, это было кольцо Джулии... то самое, которое ей подарил дед Остриан. Затем он вдруг вспомнил, как она говорила ему, что ей кажется, будто это кольцо является тем пусковым механизмом, который ввергает ее в слепоту.

Он постарался отбросить страх. Весь его опыт... все, что он когда-либо умел, возвращалось. Почти не дыша, он тихо поднялся по ступеням и остановился наверху. Пальто и пистолет Джулии исчезли. Может быть, она помчалась повидаться со своим дедом Редмондом. Она говорила, что хотела поехать именно туда. Сумасшедшая!

Осталось проверить только одно место. Он схватил фонарь и сбежал по ступеням в зрительный зал. Тишина отдавалась пустым и болезненным эхом.

— Джулия! Джулия!

И тут Сэм уловил запах пороха. Это был единственный запах, который он знал очень хорошо. Может быть, она тренировалась? Или на нее напали?

Он быстро миновал проход, следуя за лучом фонаря.

— Джулия!

Сцена была пуста, а дверь кладовки широко открыта. Стальной брус все еще держался на двери, но не был закреплен. Кто-то вырывался изнутри, стреляя в болты, которые удерживали скобу. Его нога прилипла к полу. Он встал на колени и увидел большую лужу крови.

Он заставил себя дышать поглубже и принял решение. «Чистильщики» могли утащить куда-то ее тело, чтобы выбросить его. Но он не мог поверить, что это кровь Джулии, потому что ее пальто и пистолета не было на месте, как, кстати, и «Шевроле».

Сэм сбежал со сцены и помчался по проходу. Усилием воли он заставил себя думать о ее решимости и уме. Он достаточно научил ее, чтобы она знала, как стрелять. Он убеждал себя, что она каким-то образом спаслась. Любое другое объяснение было неприемлемо. Боль разрывала сердце. Он схватил книгу деда и, выключив повсюду свет, рванул к машине.

40

20.16. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Сегодня был великий вечер. Удача и отец Майкл помогут старому Лайлу вырваться из этой вонючей тюрьмы. Ему нужно было собраться с силами, поэтому он провел вторую половину дня в дремоте, слушая радио. Несмотря на то что диджеи его станции предпочитали классические мелодии тридцатых и сороковых годов, новости о Дугласе Пауэрсе были настолько сенсационны, что ведущий прервал программу. Шок и изумление охватили Лайла. Черт подери, как ловко Крейтон все это провернул. Он не был уверен, но догадывался, что Крейтон должен быть за кулисами этой истории.

Он переключил приемник на новостную станцию и сел. Команда Пауэрса все отрицала, в то время как Крейтон изображал благородство, призывая американский народ не спешить с выводами. До выборов оставалось меньше двух дней. Если все это сработает, Крейтон должен будет стать президентом.

Злой и обеспокоенный, Лайл встал и прошаркал в холл. Его белая грива под лампами дневного света сияла как нимб. Он стал беспокойно мерить шагами коридор. Крейтон всегда был сукиным сыном, еще худшим, чем он сам. Он не мог поверить, что страной будут управлять его алчные сыновья, — он знал, что Крейтон не смог бы провернуть все это в одиночку, даже обладая его деньгами.

Он не мог допустить такого развития событий.

Он должен остановить их, но это будет очень трудно.

Как только вечер протянул длинные фиолетовые тени по Вестчестерским холмам, он решил хорошенько все обдумать. Все складывалось хуже некуда. Маргерит погибла, и тут тоже не обошлось без Крейтона. А теперь за его внучкой Джулией охотятся потому, что она убила какого-то нью-йоркского психолога. И здесь он уловил следы грязных пальцев Крейтона.

Трудно поверить во все эти беды. Он знал, что делал ужасные вещи... события прошлого пронеслись в его мозгу, как лента новостей... но он никогда не делал ничего столь откровенно заслуживавшего презрения, как то, что творил Крейтон. Когда Крейтон стал таким чудовищем? В прошлом году, когда на него были оформлены бумаги по опеке и ему пришлось бороться против собственных мальчиков, доказывая собственную вменяемость?

Тогда он решил, что должен разоблачить их — Крейтона, Дэвида и Брайса. Вот почему он вел свои дневники.

* * *

Приют престарелых затихал. Запах говяжьей тушенки, оставшийся после ужина, еще стоял в углах здания, но быстро выветривался. Некоторые обитатели искали убежища у телевизора, остальные отправились спать. Нервничая по поводу своего плана, старый Лайл выключил свет в комнате и поправил подушки на постели, а затем покатил в своем кресле-каталке в вестибюль.

— Добрый вечер, сэр.

Красномордый урод Рейли заглянул к нему в комнату и вежливо кивнул.

Рейли был повсюду. Избавиться от него будет крайне трудно.

— А пошел-ка ты, Рейли, куда подальше.

Тот даже не моргнул.

— Плохо спали, мистер Редмонд?

Лайл проигнорировал вопрос. Он просто остановился перед стеклянными дверьми, которые выходили на кольцевую подъездную дорожку. Посмотрел на запотевшее стекло: капельки смерзлись в серебряную паутину на фоне холодной и темной ночи. Он еще раз прокручивал в голове все. Одна из женщин с сиреневыми волосами, проехавшая мимо, вызвала воспоминания, которые могли стать завтрашними снами. Может быть, их мысль была правильной. Может быть, ему было бы легче, если бы у него действительно шариков не хватало.

С облегчением Лайл увидел, как в потрепанном фургоне «Фольксваген» подъехал отец Майкл. Он выскочил из него в обычном францисканском облачении, перепоясанный простой веревкой, с капюшоном на голове, чтобы защититься от ледяного холода, и зашагал к дверям приюта с мрачным выражением на широком лице. Мешки под глазами казались сегодня больше, а большой нос покраснел от холода. Он шел так, словно нес на плечах груз своих шестидесяти с лишком лет.

Словно по волшебству, появился Джон Рейли:

— У вас посетитель в столь поздний час, сэр?

— Ты угадал. Мне нужно повидаться со священником. Исповедь полезна для души. Иногда и тебе стоило бы попробовать.

Он пытался отогнать неприятную тревогу.

Рейли встал у двери, когда вошел священник:

— Свет выключается в десять часов, сэр.

Отец Майкл кивнул:

— Конечно, мистер Рейли. Можете не беспокоиться, я уйду раньше.

Рейли отступил назад, но Лайл продолжал ощущать, что он напряженно следит за тем, как священник покатил кресло обратно к коридору, ведущему в комнаты.

— Давайте пойдем в комнату отдыха, отец Майкл, — предложил он.

Было слишком темно и холодно, чтобы гулять на улице, они не могли также воспользоваться и комнатой Лайла — из-за камер слежения, записывавших все из-под потолка.

Священник откинул капюшон на плечи и покатил Лайла по коридору. Слабый запах женского лосьона для рук доносился из некоторых открытых дверей. По телевизору показывали какой-то фильм.

В комнате отдыха было темно, но Лайл знал, где находится выключатель.

— Что вы думаете о прощении, святой отец?

Он указал шишковатым пальцем на окна. Толкая кресло со старым Лайлом мимо столов для пинг-понга к окну, монах ответил:

— Церковь предлагает великое таинство исповеди для того, чтобы грешники могли снять груз со своих сердец и обрести прощение грехов. Вы хотели бы сейчас исповедаться?

Лайл покачал головой:

— Сейчас я говорю не о том, чтобы Бог простил меня. Я говорю о прощении одного человека другим.

Они остановились рядом с окнами, и священник расположил кресло так, чтобы Лайл Редмонд был перед ним. Он рассматривал его широкое лицо, потускневшие от старости глаза, копну блестящих белых волос. Казалось, что под кожей, похожей на папиросную бумагу, кипит энергия.

— Мы должны прощать, — сказал с чувством отец Майкл. — Ненависть — это грех. Если ты прощаешь, сын мой, ты можешь двигаться вперед по жизни, не будучи отягощенным ошибками других людей. Кроме того, прощение лишает месть, которая также является грехом, острой привлекательности.

Лайл задумался:

— Но как прощение согласуется с представлением об исправлении? Если какой-то чертов засранец крадет все мое земное имущество, имею я право исправить ситуацию, как по-вашему?

— Есть законы человеческие, а есть законы Божьи. Бог не хочет, чтобы мы мстили и ненавидели во имя Его. Ни один человек не имеет права на строгое наказание и воздаяние. Вместо этого должны возобладать законы общества, а после этого... после того, как грешник покинет эту жизнь... Бог будет судить его.

Старый Лайл оглядел пустую комнату. Где-то в холле послышались шаги, но, казалось, они направлялись не к ним. Телевизор за дверью заорал громче.

— Но если я захочу искупить свои грехи, если захочу совершить искупление, как вы сказали, то я должен действовать.

Священник задумался над ответом:

— Что вы имеете в виду?

— Я не собираюсь делать ничего незаконного. Я обещаю вам это. В любом случае я просто хочу прояснить кое-что, прежде чем, так сказать, препояшу чресла.

— А как насчет преступления законов Божьих?

— Здесь мы тоже чисты, — улыбнулся Лайл. — Полагаю, вы вполне можете рассматривать мое участие как акт веры.

Отец Майкл промолчал. «Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь». Это фраза из Книги Исайи, глава 38, стих 1. Он понимал, что именно этим сейчас занимался Лайл Редмонд — делал завещание для дома своего. Священник подумал о Боге. Если Господь видел кого-то, погрязшего во грехе, Он дожидался времени проявить Свою милость. Если отец Майкл хотел спасти непокорную душу Лайла Редмонда, ему следует проявить терпение.

И все-таки священник спросил:

— Скажите мне, какую задачу вы ставите перед собой, чтобы я смог вам помочь.

— Я хочу это сделать сам. — Лайл заставил себя выпрямиться в кресле. — Он идет. — Его голос стал тихим. — Сейчас почти самое время. Джон Рейли не спускает с меня глаз, сволочь этакая. Как только он удовлетворит свое любопытство, мы сможем начать действовать.

Оба повернулись к двери, когда в них появился Рейли, занудный и вежливый до тошноты.

— Ты чего-то хотел, Рейли? — прорычал Лайл. — Может, тебя нужно уложить в постельку?

Рейли осмотрел комнату отдыха, а затем остановил холодный взгляд на старике.

— Я могу чем-нибудь вам помочь, сэр?

— Ты можешь проваливать отсюда к дьяволу. И не возвращаться, — сказал Лайл грозным тоном. — Мы здесь разговариваем, куриные твои мозги. Я не хочу видеть твою поганую рожу до утра. Ко мне пришел мой священник, и я хочу, чтобы меня оставили в покое. В какую, черт возьми, неприятность я могу попасть со священником?

Рейли моргнул:

— Доброй ночи, сэр. — Он кивнул и монаху: — Отец Майкл.

Затем он повернулся на каблуках и неспешно вышел.

— Вы все еще чертыхаетесь, — отметил священник.

— Я знаю. Я пытаюсь отказаться от всех моих дурных привычек сразу. Кто бы мог подумать, что это окажется так тяжело? — Лайл вздохнул. — Рейли придет проверять меня только через час. Может быть, позже. Как насчет лишнего облачения?

Священник встал и развязал перекрученную веревку, служившую ему поясом. Он стянул свое францисканское облачение через голову и отдал его старому Лайлу. Под ним у него оказалось еще одно. Он поправил пояс на нем.

Лайл встал и вынул из кармана своего халата два ключа. Отец Майкл помог Лайлу одеться.

Тяжелая ткань легла на его плечи, как обещание. Свобода. Искупление. Спасение. А затем небеса. Его сердце затрепетало от надежды.

— У вас есть какие-нибудь вопросы по поводу нашего плана?

— Я принимаю его. И сделаю то, что от меня требуется. Могу я сделать что-нибудь для вас прежде, чем мы уйдем?

Он поправил пояс Лайла и натянул капюшон на его белую голову.

Лайл провел покрытыми старческой «гречкой» руками по складкам новой одежды, ощутил грубый материал и задал себе вопрос, каким будет его мир, если он свяжется с церковью. Он никогда не любил предаваться долгим размышлениям. Даже теперь, в старости, когда он уже сильно устал и когда вина мучила его душу, он находил размышления делом трудным. Действовать ему нравилось гораздо больше.

— У вас есть какие-нибудь деньги? — спросил он.

— Я дал обет бедности.

— Ладно.

Лайл выпрямился. Чтобы сберечь силы, он провел в кресле большую часть вечера. Он медленно пошел к двери и выключил свет.

Священник поднял капюшон, пошел следом, а затем мимо него. Он осмотрел холл:

— Я никого не вижу.

— Идите. Я сосчитаю до десяти.

Лайл ощутил прилив энергии. Или все-таки страха?

Когда священник свернул направо, Лайл начал считать. Вряд ли было разумно допускать, чтобы кто-нибудь увидел их двоих вместе в монашеских облачениях. Несколько мгновений спустя он высунул голову за дверь и увидел, что священник исчезает в направлении фойе.

Он тут же зашаркал налево, мимо телевизионной комнаты.

— Отец Майкл! — раздался голос, дребезжащий от возраста.

Лайл застыл. Он мог попасть в беду. Он тут же отбросил мысль о том, чтобы броситься бежать. Вряд ли его ноги смогут двигаться так быстро. Он натянул капюшон на лицо и обернулся.

Это был Джед Куперсмит, страдавший от опухших коленей и воспаленного чувства вины. Он прирастил инвестиционный фонд на миллиард долларов, когда миллиард действительно чего-то стоил. Конечно, он выжимал все возможное из работников, инвесторов, а также из друзей и семьи, которые тоже стали инвесторами, но все это было частью бизнеса.

Со своего моторизованного кресла Джед потянул старика за облачение:

— Исповедуйте меня, отец. Пожалуйста. Я всегда после этого лучше сплю.

Лайл сочувствовал Джеду, но он не мог задерживаться. Отец Майкл, наверно, уже за дверьми, а этот ничтожный Рейли может вернуться, чтобы проверить его. Ему нужно было срочно убираться отсюда.

Стоя в коридоре, он положил руку на плечо Джеда Куперсмита и сказал, подражая интонациям отца Майкла и даже пытаясь добавить легкий немецкий акцент:

— Сын мой, я слышал твою исповедь уже много раз и вновь услышу ее завтра. Из прошлого опыта я предписываю тебе за твои грехи двадцать раз повторить молитву «Радуйся, Мария». Тогда ты сможешь заснуть.

Лайл двинулся вперед.

Но Куперсмит еще не закончил.

— Только двадцать раз «Радуйся, Мария»?

И тут до Лайла дошло.

— Конечно, ты прав. — Куперсмит хотел чего-то соразмерного своей вине. — Пятьдесят молитв «Радуйся, Мария», повторишь «розарий»[34] двадцать раз и зажжешь свечу за миссис Миллер.

Миссис Миллер находилась в изоляторе с бронхитом.

— Это много, — сказал с удовлетворением Куперсмит. — Но я могу все выполнить. Мне нужно было самому подумать о миссис Миллер.

Он начал бормотать себе под нос.

Лайл повернул его коляску и направил Куперсмита обратно в сторону телевизионной комнаты. Как только Куперсмит укатил, Лайл вставил украденный им ключ в дверь и нетерпеливо вышел на холодный ветер ноябрьского вечера. С первого же порыва он понял, что оделся недостаточно тепло, но с этим теперь уже ничего не поделаешь. Дрожа, он упорно двигался вперед через темную стоянку. Его шаги становились все более неверными. Холод, казалось, пронизывал его до мозга костей.

Ему нужно было добраться до ворот, где священник подберет его. Это была несколько пугающая задача. Ночной воздух вдруг запах гниющими костями. Лайл вздрогнул, но не отрывал взгляда от ворот. Он напомнил себе, что священник должен ждать его на другой стороне. Они спокойно уедут. Пока он, спотыкаясь, двигался вперед, в голове все стало путаться.

Отец Майкл тем временем подошел к въездным воротам. Опасность, казалось, приближалась со всех сторон. Он ощутил волну жуткого страха. Но он, как всегда, кивнул женщине за конторкой в приемной. Джон Рейли сидел на стуле рядом с дверью с «Плейбоем» в руке. Рейли был опасен. Как священник, отец Майкл не мог лгать. Он решил отвести взгляд.

Но Рейли встал перед двойными стеклянными дверьми. Его сильное и худое тело перекрыло путь отцу Майклу. Он схватил руку священника и впился в нее ногтями.

Отец Майкл остановился, не обращая внимания на боль в руке. Он спокойно поднял глаза, не выказывая страха.

— Мистер Редмонд пошел спать? — требовательно спросил Рейли.

Неожиданно священник ощутил себя сильным человеком. Столкнись он с одним из приспешников Сатаны, он был бы сильнее противника, потому что на его стороне Бог. Внутренне он ощутил, как на него нисходит мир, а его решение помочь Лайлу Редмонду не только обретало смысл, но и становилось единственно верным.

— Мистер Редмонд покинул комнату отдыха одновременно со мной, — правдиво сказал священник.

Взгляд Рейли оставался тяжелым, угрожающим и подозрительным.

— Спокойной ночи, мистер Рейли, — сказал священник.

Рейли еще несколько секунд пытался удержать его. Наконец молча отступил в сторону.

Отец Майкл вышел и поспешил по освещенной подъездной дорожке к машине. Он беспокоился: было очень холодно. Старому Лайлу не стоило бы выходить на улицу в такую погоду. Он влез в свой фургон. Мотор быстро завелся, и он поехал по направлению к будке, где они договорились встретиться.

Священник прочитал охранную молитву, чтобы Лайлу ничто не угрожало. Никто никогда не знает, что творится в сердце другого, но он чувствовал, что Лайл Редмонд перешел наконец Рубикон на пути к спасению. Он очень хотел, чтобы старик прожил достаточно долго и насладился плодами своего поступка. И он надеялся быть рядом, чтобы засвидетельствовать избавление.

Когда он притормозил, чтобы дежурный смог его увидеть, с другой стороны к будке подъехал и остановился коричневый «Шевроле». Он даже заметил, что внутри сидит женщина. Ее седые волосы были собраны сзади в тугой узел.

Дежурный нажал кнопку, и стальной шлагбаум, перекрывавший путь священнику, поднялся. Как только дежурный повернулся, чтобы задать вопрос седовласой женщине, отец Майкл нажал педаль газа, и фургон помчался по дороге. Ему нужно было развернуться и быстро найти Лайла. Мороз усиливался.

41

21.02. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Двигаясь в «Шевроле» Килайнов по шоссе № 95, по нью-джерсийской платной автостраде и по шоссе «Хатчинсон ривер», Джулия раздумывала, как ей проникнуть в приют престарелых, поскольку подозревала, что тамошней охране, вероятно, предписано следить за приезжающими. Несмотря на беспокойство, она отчасти испытывала восторг. Она сделала то, что предсказывал Орион, — она загипнотизировала сама себя, и в тот момент, когда нажала на газ и вырвалась из гаража «Театра Романова» на подъездную дорожку, вновь видела все вполне отчетливо. Она верила, что наверняка придумает, как попасть в приют.

Она собиралась победить их. Она собиралась найти Майю Стерн.

Поначалу с вождением у нее не все получалось. Она сбила несколько помойных баков в конце подъездной дорожки, но постепенно справилась с управлением и почувствовала машину. Ей всегда нравилось водить автомобиль, и поэтому без особых трудностей она вошла в нужный ритм. Кроме того, вести машину, хоть и не совсем уверенно, — это намного лучше, чем слепой убегать от киллеров.

Всю дорогу через штаты Мэриленд, Делавэр и Нью-Джерси она непрерывно думала обо всем, что случилось за последние два дня. Все начинало обретать какой-то жуткий смысл. Больше всего ее поразило кольцо с александритом, подаренное дедом Острианом. Казалось, все сходилось на этом кольце, Дэне Остриане и Редмондах — ее слепота, два пакета, которые свели вместе ее и Сэма, убийство матери, женщина-киллер Майя Стерн и, наконец, обвинения против Дугласа Пауэрса.

Казалось бы, произвольные события соединялись вместе в замысловатую мозаику преступлений, политических интриг и алчности.

Обнаружив фотографии кольца с александритом, изумрудных подвесок матери и усыпанного драгоценностями ларца, который стоял в убежище Лайла Редмонда, она поверила, что Дэниэл Остриан имел отношение ко «второму кладу Гиммлера». Подобно тому как он дал матери серьги, а кольцо ей, он мог дать ларец Лайлу Редмонду. А это означало, что дед Редмонд знал, что произошло с Янтарной комнатой.

О Янтарной комнате говорилось в письме, вложенном в тот пакет, который был отправлен Сэму. Винс забрал пакет Сэма. Он был очень близок с отцом, а это означает, что он мог действовать по приказу Крейтона или в интересах Крейтона без всяких приказов.

В вечер ее дебюта произошло нечто настолько болезненное, что она ослепла и не могла вспомнить, что же, собственно, это было. Крейтон должен знать. В этом было единственное имеющее смысл объяснение того, почему он послал ее к психиатру, который не стал применять единственного лечения, которое могло бы помочь, — гипноза.

Крейтон вновь возник в ее сознании, когда она стала думать о покушении на репутацию Дугласа Пауэрса. Более чем кому-нибудь Крейтону было выгодно поражение Пауэрса. Но Крейтон был не один... Ей были знакомы правила Редмондов. Каждый член семьи выигрывает от этого, включая Винса, который не делал тайны из своего желания возглавить Центральное разведывательное управление.

Ну и, наконец, Крейтон и Винс имели такое богатство и такие связи, которые позволяли им нанять «чистильщиков». И именно они легко могли устроить представление Майи Стерн в качестве ее помощницы.

Теперь она догадывалась, что жизнь матери была принесена в жертву амбициям ее дяди. Ей с Сэмом готовилась роль следующих жертв. Ее до глубины души ранило то, что собственная семья могла быть столь отвратительной. Но еще ее охватывало бешенство. Предательство и злонамеренность во сто крат хуже, когда они появляются в собственной семье.

Наконец она выехала с шоссе «Хатчинсон ривер» в Армонке и остановилась у автозаправочной станции, чтобы спросить дорогу. Пока она ехала через этот фермерский район на краю цивилизации, в голове сложился план проникновения в приют престарелых. Это было опасно и могло не сработать, но стоило попытаться.

Она нервничала и вся покрылась потом, когда подъезжала к будке, охраняющей в ночное время въезд на территорию приюта. Напротив, по другую сторону от будки, притормозил перед выездом зеленый фургон «Фольксваген» с францисканским священником за рулем. Когда фургон выезжал, священник, похоже, внимательно посмотрел на нее. Мог ли он видеть ее раньше? Она не могла сказать с уверенностью, но и не особо задумывалась об этом, когда посмотрела на него в ответ.

Священник уехал, и голос охранника вернул ее из мира фантазии:

— Слушаю, мисс.

Он был мускулист, около тридцати пяти лет, со скучающим выражением на лице из-за однообразных и пассивных ночных дежурств. Ей ни в коем случае нельзя было выдавать свое родство с Лайлом Редмондом, а тем более называть свое настоящее имя. С очками в толстой черепаховой оправе, седыми волосами, собранными на затылке, она могла надеяться остаться неузнанной.

— Меня зовут Сьюзен Шварц, — нервничая, соврала она. — Я приехала повидать мою бабушку, Айону Шварц. Я знаю, что сейчас уже поздно, но я долго не задержусь.

Джулия подняла подбородок, надеясь, что он не дрожит, и выдавила из себя решительную, надменную улыбку — редмондовскую улыбку богатства и власти.

Айона Шварц была старой подругой обоих дедов Джулии, а ее муж на протяжении многих лет находился с ними в деловых отношениях. Некоторые из старинных друзей также выбрали этот особый приют престарелых, в том числе еще один миллиардер, Джед Куперсмит. У Айоны действительно была внучка Сьюзен, но последнее, что слышала о ней Джулия, было то, что Сьюзен вышла замуж за бразильца и переехала к нему.

Дежурный просматривал свой журнал без особого интереса.

— Скорее всего, меня в списке нет, — предположила она. — Я заезжала к двоюродной сестре в Бедфорд-Хиллс, и подумала, что неплохо было бы навестить и бабушку.

— Одну минутку, мисс.

Утомленный или нет, но охранник был хорошо вымуштрован для выполнения своей непосредственной работы — не пускать нежелательных посетителей. Он снял трубку телефона и стал тихо говорить.

Потом повесил трубку:

— Проезжайте. Мы закрываемся в десять часов.

С чувством благоговейного ужаса она проехала длинный путь по направлению к ярко освещенному фасаду элитного дома престарелых.

Здесь все ново для нее. Она приезжала сюда с матерью много месяцев назад, но тогда она была слепой. Территория приюта продувалась ветром и выглядела уныло. Джулия увидела темную перекопанную землю пустых цветочных клумб. Выложенные кирпичом тропинки вились среди них и вдоль маленького озерца, блестевшего под лунным светом, как черный оникс. Она увидела, как зашевелилась одна тень, затем другая. Ощутив резкий приступ агорафобии, она сообразила, что это охранники в толстых зимних куртках патрулировали территорию.

Что же это за приют престарелых? Были ли здесь эти вооруженные охранники в прошлый раз, когда она была слепой? Мать не упоминала о них.

Она оставила машину на круглой подъездной дорожке и вышла из «Шевроле». Жестокий холод окутал ее, как ледяное одеяние. Далеко слева за проволочным забором, ограждавшим собственность приюта, она увидела, как блеснули фары автомобиля там, где не было никакого жилья. Она слишком замерзла, чтобы долго вглядываться в то, что там происходило. Джулия поспешила к входным дверям.

Они резко распахнулись, и перед ней предстал жилистый человек с красным лицом и каменным выражением на нем. Это, скорее всего, Джон Рейли, который встречал их с матерью перед тем, как они прошли в комнату деда. У нее пересохло в горле. Она скользнула рукой в карман, где лежал «вальтер», уповая лишь на то, что достаточно изменила внешность — ни темных очков, ни белой трости, ни длинных каштановых волос.

Джулия лучезарно улыбнулась используя тот безразлично-приказной тон, которым многие из друзей ее родителей обращались к слугам:

— Я Сьюзен Шварц. Проведите меня, пожалуйста, в спальню моей бабушки.

Джон Рейли разглядывал эту женщину. Что-то в ней показалось ему знакомым. В их записях значилось, что внучка Сьюзен посещала Айону Шварц всего один раз. Подобно многим людям, обслуживающим богатых, он никогда не пытался парировать их высокомерие. Глубоко внутри он чувствовал, что они действительно обладают превосходством.

— Да, я проведу вас. Но будьте готовы к тому, что миссис Шварц сейчас может быть крайне рассеянной.

Она видела, что он насторожился. Ей нужно было дать ему дополнительный повод верить ей. Она вздохнула:

— Мне нужно было приезжать почаще, знаю. Но я большую часть года живу в Бразилии. — Она заставила себя улыбнуться. — Надеюсь, встреча со мной после такого большого перерыва будет для нее таким же удовольствием, как и для меня.

— В Бразилии? — Рейли знал, что где-то ее видел. — Это довольно далеко.

— И сейчас там почти уже лето. — Она вздрогнула. — Какое это безумие возвращаться в Нью-Йорк в ноябре, мистер... Как, вы сказали, вас зовут?

Он был польщен. Посетители редко интересовались его именем.

— Рейли. Пойдемте, я проведу вас к вашей бабушке.

Она на мгновение прикрыла глаза, когда они дошли до коридора, который вел в комнаты. Она знала, где находится комната деда, — в самом конце направо. Рейли повернул вправо, и она про себя вздохнула с облегчением. Комната Айоны была удобно расположена поблизости.

Пока они шли, Рейли вновь стал разглядывать лицо седовласой женщины. Винс звонил и предупреждал, что Джулия Остриан вместе с Сэмом Килайном может попытаться посетить старика. Эта дама не очень-то похожа на Остриан, и она ни словом не обмолвилась о старом сукином сыне. Рост у нее вроде бы тот же, но дружелюбного, хотя и застенчивого характера не чувствуется. Надо бы удостовериться. Ему прислали по факсу фотографию Джулии Остриан.

Он остановился перед спальней, которая была на полпути к концу коридора:

— Это здесь. Приятного посещения.

Он посмотрел, как она заходит в комнату, а потом пошел звонить Винсу Редмонду.

* * *

Айона Шварц сидела на стуле у кровати, держа на коленях фотоальбом. Ее волосы в свете лампы отливали фиолетовым цветом, и она подняла глаза с милой улыбкой на бледном, покрытом морщинами лице:

— Вы ко мне?

— О, извините. — Джулия остановилась у двери. — Должно быть, я ошиблась комнатой.

Она открыла дверь, выглянула наружу и увидела, что Рейли исчез в направлении вестибюля. Она улыбнулась озадаченной пожилой женщине, выскользнула из комнаты и побежала в противоположном направлении по коридору, положившись на свою память. Она остановилась перед дверью, которая, как она была уверена, вела в комнату деда. Дверь была закрыта. Возбуждение охватило ее. Что он сможет ей сказать? По крайней мере она постарается получить какие-то ответы...

Она быстро повернула ручку и вошла внутрь. В комнате было темно.

— Дедушка? Это Джулия. Дочь Маргерит. Мне нужно поговорить с тобой.

Она не слышала дыхания. Опасливо зажгла свет. Он был в кровати. Голова скрыта за подушкой.

— Дедушка? Я не хочу беспокоить тебя, но мне действительно нужно поговорить.

Старик не двигался, и, когда Джулия подошла ближе, она не уловила никакого движения под одеялом. У нее перехватило дыхание. Она быстро подошла к кровати, посмотрела на пустую подушку и отбросила одеяло с простыней в сторону.

Две подушки были уложены под ними так, чтобы создать впечатление тела спящего человека. Кровать была пустой.

Пораженная, Джулия выбежала из комнаты и тихо прошла по коридору, заглядывая в открытые двери спален. Наконец она дошла до студии, но в ней тоже было темно и пусто. В телевизионной комнате полдюжины обитателей сидели в своих креслах-каталках и на мягком диване, уставившись в экран. Все посмотрели на нее. Она улыбнулась и поприветствовала их всех, но деда среди них не было. Последней была комната отдыха. Там вообще не было никого.

Она стояла перед запертой дверью в конце холла, озадаченная и обеспокоенная. Где же он? Подушки на его кровати были призваны обмануть любого, кто заглянет в комнату. Неужели он убежал? Может ли старый и дряхлый человек задумать побег?

Или подушки должны были обмануть кого-то другого? Ее? В случае, если она умудрится проникнуть в приют?

У Джулии упало сердце при этой мысли и от того, что это могло означать; она прислонилась к входной двери. Та слегка щелкнула и открылась. Казалось, у Джулии волосы встали дыбом. Дверь не была пожарным выходом; у нее не было ручки или чего-то похожего. Ее можно было открыть только ключом.

И она должна была быть запертой.

Джулия распахнула дверь. Ее охватил порыв ледяного воздуха. Неужели кто-то ушел через эту дверь?

Ей нужно было получить ответы. Здесь был человек, кто мог их дать. Она побежала обратно по холлу и вновь скользнула в комнату Айоны Шварц. Старая женщина переворачивала страницу фотоальбома.

— Я знаю вас, — решила она.

— Я только что была здесь. — Джулия упала в кресло рядом с ней. Легкий аромат ландышей наполнял комнату. — Вы не знаете, где может быть Лайл Редмонд?

Рисунок из тонких морщин на лице миссис Шварц изменился от замешательства.

— Лайл? Старый козел. Он сейчас, наверно, уже в кровати. Я не знала никого, кто бы столько буйствовал. Правда, он устает и быстро засыпает. Но он забавен, не правда ли?

Джулии нужна была информация.

— Его нет в комнате. Он что, ушел из приюта? Седые брови миссис Шварц поднялись от удивления.

— Он никогда не уходил, но это не значит, что он не хочет сделать это. Он написал несколько дневников о своей жизни, но Рейли забрал их. Лайл всегда попадает в неприятности. — Она улыбнулась. — В этом часть его очарования. Мы, знаете ли, любили друг друга.

Она прижала руку к сердцу, и ее лицо вдруг помолодело. Она стала перелистывать страницы альбома к началу.

Для Джулии это была новость. В семье ходили слухи об активной романтической жизни Лайла Редмонда, но Джулия не знала никого, кто бы рассказывал об этом «из первых уст».

Возраст развязал миссис Шварц язык. Она показала черно-белую фотографию.

— Вот он. Каков плут!

Джулия рассматривала Лайла Редмонда, по меньшей мере, пятидесятилетней давности. Он был в деловом костюме, но шляпа залихватски сдвинута на затылок. Рядом с ним стоял другой ее дед также в деловом костюме, но напряженный и горделивый. Его рука у бедра небрежно держала сигарету. За их спинами стояли деревянные коробки строящихся домов.

— Это один из их центров развития?

— Первый, — гордо сказала миссис Шварц. — Мой муж был подрядчиком.

Этой возможности нельзя было упускать.

— Так вы знали Лайла и Дэниэла с молодых лет. Как они встретились?

Миссис Шварц откинулась назад, глаза затянула поволока воспоминаний.

— Я выросла вместе с Дэниэлом. Летние дома наших родителей стояли рядом на Файр-Айленд. Но затем его отец потерял все деньги, и для бедного Дэниэла настали тяжелые времена. Ему пришлось работать, чтобы обеспечить себе возможность окончить Гарвард. Но такова была судьба его отца, и Дэниэл решил, что ему дали все, что обещали, даже если это означало, что ему самому придется за это платить...

Джулия была поражена:

— Я думала, что Острианы всегда были богаты! Это была еще одна семейная ложь, и, видимо, этим и объяснялось, почему Дэниэлу Остриану не просто хотелось, а позарез необходимо был получить «второй клад Гиммлера».

— О нет, дорогая. Дэниэл был беден как церковная мышь. Но тогда и Лайл был таким же. Разница в том, что это очень, очень злило Дэниэла. Думаю, они встретились на войне. По крайней мере в конце ее они были расквартированы вместе в южной Германии. — Она улыбнулась и покачала головой. — Двух более неподходящих для партнерства людей я не знала. Но они дружили вплоть до дня смерти Дэниэла. — Она поправила волосы. — Я была очень шаловлива, и у нас с Лайлом был роман. Но затем и у моего мужа появилась другая женщина. Лайл был таки-и-и-им романтиком. Конечно, у него умерла жена. Ему приходилось тайком исчезать из Арбор-Нолла, чтобы встречаться со мной в Остер-Бэе.

Джулия подалась вперед:

— А Дэниэл Остриан был когда-нибудь в Швейцарии?

Неожиданно дверь распахнулась. Джулия повернулась. Джон Рейли заполнил собой дверной проем. Его узкое тело дышало злобой.

— Мы больше не будем беспокоить миссис Шварц, — сказал он ледяным голосом. — Выходите отсюда, мисс Остриан.

У Джулии от страха перехватило горло.

Она не могла допустить, чтобы миссис Шварц был нанесен вред. У нее не было выбора.

В груди словно образовался жесткий комок. С чувством обреченности она встала и пошла к Джону Рейли. Но затем она подумала о Сэме и о том, чему он учил ее. Как она умудрилась застрелить «чистильщика» в театре. Может быть, у нее есть шанс...

С колотящимся сердцем она тихо сунула руку в карман пальто и сжала «вальтер».

42

21.12. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Подъезжая к забору из проволочной сетки, окружавшему приют престарелых, отец Майкл сбросил скорость своего фургона до минимума. Указания Лайла Редмонда относительно того, как подъезжать к этой точке ограды, были точны, но сейчас священник с беспокойством всматривался в холодную ночь в поисках Лайла. Где же он? Это вызвало мысль об Альпах, где пешие туристы могли замерзнуть за десять минут из-за резкого падения температуры.

В морозном свете луны он изо всех сил вглядывался в ворота. Ветер шелестел сухим кустарником и длинными травами. Где же Лайл Редмонд?

И тут он заметил движение. Ворота распахнулись, и он с облегчением увидел длинную рясу и капюшон, трепещущие на ветру. Это был старый Лайл. Священник с нетерпением подогнал фургон вперед, притормозил и открыл боковую дверь.

Лайл забрался внутрь вместе с порывом ледяного воздуха.

— Спасибо, отец. Огромное спасибо! Там, на улице, холодно, как в аду!

Он захлопнул дверь, вздрогнул, похлопал в ладоши, чтобы согреться, и оглядел потрепанный интерьер машины священника. Выцветшие занавески закрывали боковые окна. Обивка со стен исчезла, а на сиденьях протерлась до основания. Но воздух в салоне нагрелся, и скоро стало совсем тепло.

— А здесь рай!

На лице священника возникла улыбка облегчения.

— Все нормально?

Большой нос монаха был красный, словно он надолго высовывал его на холод из открытого окна в поисках Лайла. Его квадратные пальцы вцепились мертвой хваткой в руль, а темные глаза были напряжены. Все шестьдесят пять лет его жизни отразились на изборожденном морщинами лице.

— В полном порядке, отец. Но нам нужно убираться отсюда. Никто не знает, когда этот змей Рейли поймет, что я удрал.

— Конечно.

Отец Майкл, хоть говорил тихо и вел себя мягко, знал, когда наступает время действия. Он разогнал двигатель своего «Фольксвагена», и шины стали плеваться песком, пока не зацепились за асфальт. Затем священник устремился прочь от приюта по темной ночной дороге.

— Отлично водите, — сказал старик. — Но нужно сказать вам, что я голоден.

— Мы сможем поесть в церкви.

— Я имел в виду настоящую пищу.

Священник бросил взгляд на Редмонда, откинувшегося на высоком пассажирском сиденье. Великолепная грива белых волос в тени казалась почти живой. Его потускневшие от возраста глаза сверкали, как опалы, скулы выдавались вперед, и священник снова почувствовал исходящую от него силу, подавленную лишь на время. Лайл был слаб, но отнюдь не сдался. Теперь, вырвавшись из приюта, он вдруг стал казаться сильнее.

— Я мечтал о жареном цыпленке, — грохотал Лайл. — Жаренном во фритюре, с настоящим пюре и с большим количеством соуса. Ничего такого нам в приютской столовой не давали. У вас найдется достаточно денег, чтобы меня накормить?

Священник улыбнулся:

— Думаю, я могу это устроить.

— Отлично. И тогда мы сможем побольше поговорить о Боге. Я чувствую себя так, будто только что вырвался из тюрьмы.

— В каком-то смысле так оно и есть.

— И еще. Мы не можем ехать в приходскую церковь Маунт-Киско.

— Я думал, мы договорились...

— Да, мы договаривались. Но я подумал, что если эта сволочь Рейли решит, что вы связаны с моим побегом, то это будет первое место, куда он нагрянет.

Теперь, когда он расстался с Рейли, у него много дел. И он должен еще раз посмотреть кое-что...

Священнику пришла на ум мысль, а не согласился ли Лайл на церковь в Маунт-Киско только для того, чтобы заручиться его согласием?

— Есть план. — Старик начал говорить.

Отец Майкл слушал со все возраставшей тревогой.

* * *

21.28. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Ночью грубая красота округа Вестчестер казалась жутковатой и отталкивающей. Островерхие ветви деревьев низко склонялись над продуваемыми ветром прудами. Каменные мосты и густые леса теснили узкие дороги. В беспокойстве и в тревоге Сэм въехал на «Дуранго» в поселок Армонк и остановился на автозаправке фирмы «Шелл» на Мэйн-стрит. Местный юнец рассказал ему, как проехать в приют для престарелых в Роллинг-Хиллсе.

Сэм уловил манящий аромат гамбургеров, доносившийся из соседнего кафе. Но он вернулся в «Дуранго» и поехал дальше.

Предательство Пинка вызвало глухую злость, которая заполнила все мысли Сэма. Оно могло стать причиной смерти Джулии. Он знал, что Пинк отчаянно хотел вернуться к оперативной работе и что он не умел сопротивляться давлению начальства, даже когда защищал свои интересы. Если Винс использовал оба эти рычага воздействия на Пинка, то вполне мог добиться своего. Это могло быть нелегко, но возможно.

Сэм скривился. Объяснить можно все, но он никогда не простит Пинка.

Он встряхнул головой, словно отгоняя образ Пинка, и сосредоточился на мыслях о Джулии. На мгновение перед ним появилось ее лицо. Более всего на свете ему хотелось вновь оказаться рядом с ней. Он хотел слышать ее голос и ощущать теплоту тела. Только бы она была жива.

Боль сдавила ему грудь. И старое, ужасное чувство вины.

* * *

21.30. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Словно прочитав ее мысли, Рейли извлек пистолет, как только Джулия вышла в коридор. Вокруг него собрались еще трое, все с оружием.

— Не создавайте проблем! — рыкнул Рейли.

Она закрыла за собой дверь.

— С чего бы мне хотеть проблем, мистер Рейли? — Ее рука задрожала. Она быстро прижала ее к себе. Рейли не должен был видеть ее страх. — Я здесь посетительница, а вы прибегаете к крайним мерам...

— Где он? — вопросил он. — Где ваш чертов дед?

— Мне бы самой очень хотелось это знать, — резко ответила она. — Что вы с ним сделали?

— Послушайте, вы, чертова...

Прибежал служитель в белой униформе с искаженным в тревоге лицом:

— Босс! Камера в коридоре показала, что из комнаты отдыха выпали два священника, оба в этих длинных коричневых рясах. Один направился в вестибюль, а другой пошел к боковой двери.

— К той, которая заперта?

Рябое лицо Рейли вдруг стало заметно краснее.

— К той самой.

Рейли задумался. Когда приют строили, камеры наблюдения разместили за светильниками во всех холлах и в вестибюле. Сотрудник охраны, отвечающий за мониторы, должно быть, отлучился, когда отец Майкл прибыл один. Рейли выругался про себя. Позже ему придется решать проблему с персоналом. А сейчас он сосредоточился на старом подлеце, который, видимо, раздобыл ключ от служебной двери и удрал через нее.

Рейли нужно было вернуть его очень быстро.

— Похоже, священник тайком принес еще одну рясу. Мак и Джимми, присмотрите за этой дурацкой боковой дверью. Священник — францисканец. Его зовут отец Майкл. Ездит на фургоне «Фольксваген» и говорит с немецким акцентом. Отправляйтесь во францисканскую церковь в Маунт-Киско. Она находится на углу Мэйн-стрит и Грин-стрит...

— Я знаю, где она!

Один из охранников убежал.

Все еще размышляя, Рейли смотрел, как двое других направились к двери в конце холла.

Какое-то мгновение никто не следил за Джулией. Только Рейли остался рядом с ней, все его люди разошлись выполнять поручения. В этот момент все, что она испытала со времени убийства матери всего лишь две ночи тому назад, приковало ее к месту. Тот человек, которым она была раньше, умер вместе с матерью, и в том, что Рейли отвлекся, она увидела, возможно, единственный свой шанс преодолеть страх... и спастись.

Джулия с трудом сглотнула. Она вынула свой «вальтер». И в тот момент, когда он начал поворачиваться к ней, она прижала ствол к его жесткому животу. От неожиданности он вытянулся в струнку. Затем посмотрел вниз, и его лицо напряглось от ужаса.

С облегчением она поняла, что может управлять своим голосом, и тихо, почти ледяным тоном сказала:

— Кем бы ты ни был, Рейли, ты не самоубийца. Ни слова. И вообще — ни звука.

* * *

21.38. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Сэм подъехал к будке как раз в тот момент, когда какая-то машина на большой скорости выехала с другой стороны. Он успел взглянуть на лица водителя и человека, сидевшего рядом с ним. Они были обеспокоенными и мрачными, и по стремительности, с которой они выезжали, он понял, что какое-то чрезвычайное происшествие выгнало их в ночь. Остановившись у будки, он посмотрел вперед, на круглую подъездную дорогу. Радость охватила его: на стоянке был припаркован «Шевроле» его матери. Джулия была здесь. Она жива.

Дежурный высунул голову наружу над нижней створкой голландской двери[35]. Сэм подкатил к окну. Пришла пора действовать. Он изобразил одну из своих лучших, самых обворожительных улыбок:

— Как дела сегодня?

Прежде чем парень смог ответить, Сэм схватил его за шею, дернул голову на себя и ударил ее об край двери. Тут же ударил еще раз. Хрюкнув всего один раз, дежурный упал.

Сэм подал машину на два метра вперед, чтобы можно было открыть дверь. Выскочил из нее и окинул взглядом пустынную территорию приюта. Холодный воздух, казалось, высасывал тепло из его тела. Поблизости не было никого, кто мог бы видеть то, что он сделал, — по крайней мере, в этот момент.

Он бросился назад и, открыв багажник, извлек оттуда веревку. Дежурный, свешивавшийся с нижней части голландской двери, начал стонать. Сэм связал ему руки и ноги, а потом еще связал их вместе у него за спиной. Охранник был скручен, как свинья для продажи на базаре. Сэм вставил ему кляп и оставил лежать на полу будки.

Вернувшись в «Дуранго», он осторожно поехал вперед по направлению к родительскому «Шевроле» и главному зданию приюта. Его взгляд останавливался на всем в поисках движения, признаков опасности... и Джулии. Беспокойство за нее стало постоянно сопровождать его, но здесь присутствовало и кое-что другое. Это было некое чувство, которое не давало ему покоя и вызывало желание от расстройства разбить кулаком ветровое стекло. Он не мог точно определить его... или, может быть, не хотел... но оно сводило его с ума. Джулия.

* * *

21.40. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Джон Рейли стоял рядом с Джулией, его светлые глаза сузились от злости; пистолет плотно впился ему в живот.

— Бросьте оружие, Остриан. Вам меня не преодолеть.

— Может быть. — Она отняла у него пистолет и сказала себе, что большую часть жизни была артисткой. Теперь она призвала на помощь эти таланты и заставила свой голос оставаться холодным. — Но я убила одного человека, и, если будет нужно, убью и вас.

Шок от произнесенного окатил ее, как холодный душ. Но она не бросала слов на ветер.

— Не хотел бы я быть на вашем месте, дамочка. Живой вам отсюда все равно не выбраться.

Она посильнее вдавила пистолет, и он скривился. На это раз ей не нужно было изображать твердость в голосе.

— Пошли. — Джулия подтолкнула его по направлению к вестибюлю. Ее машина стояла прямо напротив входа. — Поедем, покатаемся...

Рейли споткнулся, едва не упав. Она протянула руку, чтобы поддержать его. Но это была уловка. Твердо стоя на ногах, он вывернулся и сделал выпад в ее сторону. Все это произошло в считанные секунды, но она успела среагировать. Словно вся уверенность в себе, которую она вырабатывала годами, сконцентрировалась в этом мгновении. Как только Рейли сделал выпад, она взмахнула отнятым у него большим пистолетом и стукнула его по голове прежде, чем он успел сделать шаг. Он упал на колени, но два человека с дальнего конца коридора увидели это. Они рванулись к ней с готовыми к стрельбе пистолетами.

Джулия побежала. Со всей силой и скоростью, которую она тренировала многие годы, ноги сокращали расстояние до входа в вестибюль. Она помнила, что Сэм говорил ей: «Если можете — бегите!» Сзади раздались крики.

— Стой!

— Остановите ее!

Она слышала за спиной топот.

Дверь одной из комнат пациентов открылась и тут же захлопнулась. Затем другая. Потом... в холле воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь топотом ног. Она свернула в вестибюль. Желудок свело судорогой. Два вооруженных охранника уже были там и болтали с регистратором и медсестрой.

— Хватайте ее! — раздался из-за спины голос Рейли. Все-таки она стукнула его недостаточно сильно.

Джулия тут же изменила направление и рванула налево в поперечный коридор подальше от вестибюля. Затем снова повернула налево в параллельный коридор. Еще один поворот, и незапертая служебная дверь, через которую удрал старый Лайл, будет перед ней. Если она все еще не заперта и если она сможет до нее добежать.

Пуля просвистела мимо уха и впилась в стену справа от нее. Штукатурка взорвалась белым облачком. Следом прозвучал еще один выстрел. Он пробил полу ее развевающегося пальто. Запах паленой шерсти ударил ей в нос. Они пытаются бежать и стрелять одновременно, но эти действия плохо сочетаются друг с другом. У нее все еще был пистолет Рейли. Хорошая вещь. Уж он-то мог бы догадаться остановиться и прицелиться.

Сзади раздавались крики:

— Вестибюль! Она бежит к служебному выходу! Отрежьте ее!

Отчаянно работая ногами, стараясь бежать с максимальной скоростью, Джулия сделала последний поворот в конце коридора. Она тяжело дышала, ноги становились все тяжелее и тяжелее. До двери было всего несколько метров. Она влетела в нее, молясь...

Крики и выстрелы слева.

И позади.

...и вырвалась в морозную темную ночь. Обжигающий холод ударил по ее разгоряченному лицу и задыхавшимся легким. У нее не было времени ощутить облегчение.

Множество пуль засвистело вокруг нее. Острые как бритвы кусочки бетона взлетали в воздух. Она мчалась через автомобильную стоянку.

* * *

21.46. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Выскочив из «Дуранго» у главного входа приюта престарелых, Сэм услышал стрельбу. Джулия? Он прыгнул обратно в машину, сжигая покрышки, сделал крутой разворот и поспешил на шум.

Легкие Джулии горели огнем. Пот заливал лицо. И все-таки она заставляла себя бежать быстрее. Впереди, в кромешной тьме ночи она заметила ворота в высоком металлическом заборе, окружавшем территорию приюта. Это означало, что там может быть дорога, а также дома и люди.

Она хватала ртом воздух. Пульс стучал, как молот. Но она думала, что сможет добежать...

Пока пуля не попала ей в ногу.

Неожиданно ее бросило на бетон. Что-то подсказывало ей, что пуля, вероятно, была большого калибра, раз ее так резко швырнуло вниз. Когда она падала, пистолет Рейли вылетел из левой руки и, скользнув по темному бетону, оказался метрах в трех от нее. Но в правой она все еще держала свой маленький «вальтер».

Она даже не почувствовала боль в ноге. Кто-то спешил к ней. Она вскочила на ноги. Слишком поздно. Человек вывернул ей руку и отнял пистолет. Пятеро других, тяжело дыша открытыми ртами, с лицами, искаженными бешенством, окружили ее.

— Сучка! — Джон Рейли ловил ртом воздух. — Совсем как твой чертов дед. Высокомерная дура! Тащите ее внутрь, пока за ней не приехали.

Стволы были направлены на нее, и они подходили все ближе.

— Кто за мной приедет? — вспылила она. — Дядя Крейтон? Кузен Винс?

— Это тебе знать не положено...

Неожиданно свет фар залил эту живописную группу. Какой-то большой автомобиль — его фары были расположены высоко над землей — приближался к ним. Сердце Джулии подпрыгнуло. С восторгом она подумала о Сэме и его большом «Додже-Дуранго», чьи фары также находились высоко над землей. Она ясно помнила это по инциденту на дорожке у дома Брайса. Эти, похоже, расположены так же. Она внимательно прислушивалась к дрожащему рокоту двигателя, к ритму, к его характерным звукам. Она поймала себя на желании часами слушать «Дуранго» Сэма.

— Кого это еще черт несет? — вне себя от злости спросил один из людей Рейли, прищуриваясь.

А в «Дуранго» Сэм почувствовал облегчение, больше похожее на эйфорию, — Джулия была жива. Слава богу! Она стояла на темной стоянке в длинном пальто его матери, а ее седые волосы отливали серебром в свете фар.

И тут же он увидел пятерых вооруженных людей, окружавших ее, и его эйфория мгновенно улетучилась.

Он хотел было рвануть «Дуранго» резко вперед, чтобы протаранить всех этих подонков. Но в этом случае он может убить Джулию.

Одним из правил Компании было никогда не отказываться от единственного средства передвижения, а это означало, что он должен был оставаться в машине и позволить Джулии самой прийти к нему. Но она не проходила курс профессиональной подготовки. Каждая клеточка и каждый нерв требовал, чтобы он выскочил из машины и спас ее.

Одной рукой он схватил свой пистолет, а другой рванул ручку двери. Придерживая дверь левой рукой, он двинул машину вперед, на руле был лишь большой палец и нижняя часть ладони руки, державшей пистолет. Взвизгнув тормозами всего в полутора метрах от Джулии и тех, кто удерживал ее, он распахнул дверь, чтобы выскочить из «Дуранго».

Яркие фары были очень близко от плотной группы на стоянке. Свет разогнал ночь и осветил стоянку так, что глазам было больно.

— Господи Иисусе! — разозлился Рейли и прикрыл глаза. — Этот тип совсем с ума сбрендил. Мак, пойди и возьми его, а остальные ведите Остриан внутрь. Да побыстрее!

Рейли ощупью двинулся к зданию, а за ним остальные четверо, подталкивая Джулию.

Два события произошли почти одновременно: Мак подошел к «Дуранго» со стороны водителя как раз в тот момент, когда Сэм выскакивал из него.

— Какого черта ты здесь делаешь! — прорычал Мак. Сэм бросил на охранника лишь один быстрый взгляд. Тот только что вышел из яркого света и был явно еще ослеплен, потому что его пистолет был нацелен вперед как-то неуверенно. Плавными и отточенными движениями Сэм использовал правую руку в качестве пружины и нанес, как мечом, удар хито иши по его предплечью.

Человек крякнул и, прежде чем его пистолет загремел по бетону, Сэм отклонился назад, согнул левую ногу для равновесия и нанес правой ногой мощный прямой удар мае-кегу прямо ему в подбородок. В шее охранника что-то отвратительно хрустнуло, и он, зловеще затихнув, упал.

В этот момент Джулия тоже пошла в атаку. Она знала, что при таком ярком свете враги так же слепы, как и она. Она выхватила из кармана перечный аэрозоль матери Сэма. Без промедления она повернулась, нажала кнопку на баллончике и выпустила струю аэрозоля туда, где должны были быть их лица.

Они закричали от жуткой боли.

В тот же миг Рейли обернулся к Джулии. Он, не видя, пытался схватить ее за руку, она почувствовала его движения — волны тепла завихрились в ледяном воздухе. Он не мог ее видеть.

Она улыбнулась и вновь выбросила руку вперед, окатив Рейли перечной струей. Рейли завопил и стал тереть глаза, а потом начал бешено ругаться, выкрикивая ее имя.

Сэм видел атаку Джулии и то, как четверо человек орали и яростно терли глаза, пытаясь вновь найти ее. Он прыгнул обратно в «Дуранго» и рванул вперед, чтобы резко, с визгом затормозить. Затем он распахнул рядом с ней заднюю дверь.

— Садитесь!

Джулия вскочила на заднее сиденье, и «Дуранго», дымя резиной покрышек, устремился вперед.

43

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Цюрих в те дни был рассадником шпионов и борцов за свободу. Маас не мог не попасть под влияние этого неистовства. Он был не просто банкиром, он был банкиром-романтиком. Когда он открыл сокровища, доставленные на хранение Генрихом Гиммлером, то решил, что надо вернуть их законным владельцам. Но он не имел возможности сделать этого, все они значились под именем Гиммлера. В конце концов, у Гиммлера были дети, которые по швейцарским законам имели право на наследование.

Поэтому Маас переписал сокровища на себя, использовав псевдоним Роджер Бауэр. В ту ночь он решил кутнуть с новым американским другом, армейским офицером, который пообещал помочь Маасу найти законных владельцев произведений искусства, где бы они ни находились. Именно тогда вы убили его... за попытку совершить это великое и доброе дело.

* * *

19.01. ВОСКРЕСЕНЬЕ

АНАХАЙМ (ШТАТ КАЛИФОРНИЯ)

Пряные ароматы стейка выплывали из элегантного бального зала отеля «Хайят Ридженси» в Анахайме, где вскоре должны были начаться обед и речи. В приемной по соседству Крейтон Редмонд пожимал руки, рассудительно кивал головой и подобающим образом посмеивался, когда доброжелатели выстроились в очередь, чтобы хоть на несколько мгновений завладеть его вниманием. Это были большие жертвователи округа Ориндж — короли компьютерных программ и комплектующих, воротилы финансов, бизнеса, творческих союзов к торговли автомобилями. Богатство, казалось, сочилось из их пор. Крейтон стоял на сквозняке и расплачивался обаятельной улыбкой за каждое обещание голоса и финансового взноса.

— Каковы сейчас рейтинги, судья? — спросила женщина из Ирвайна, места, где сосредоточены бизнес-центры из стали и стекла, возвышающиеся на пятьдесят этажей над цитрусовыми рощами.

— Мы подскочили до сорока пяти, — спокойно сказал Крейтон. — И уже сидим на них около четырех часов.

— О, сорок пять процентов! — воскликнул человек из Хантингтон-Бич, где кинозвезды покупали дорогие дома, чтобы снести их и воздвигнуть еще более дорогие дома, столь ужасные, что их прозвали «свиньями на участке». — Это уже что-то. Я слышал, что еще утром у вас было только сорок процентов. Мы должны выиграть!

Крейтон благосклонно принимал поздравления, но сохранял осмотрительность. Как и положено превосходному борцу за высший пост в государстве, Дуглас Пауэрс с ходу отмел все обвинения. «Они безосновательны, — заявил он. — Это ложь и ничего, кроме лжи!» Его жена и дети тут же вышли в эфир, отрицая, что он когда-либо мог совершить такую мерзость, как приставания к детям. Сила их веры в него, страсть, с которой они выступали, были столь убедительны, что очень быстро остановили падение рейтинга Пауэрса.

Крейтон, казалось, замерз на сорока пяти процентах.

— Мы выиграем не из-за скандала, а потому, что наши программы нужны Америке, — всерьез уверял он.

Когда одна группа ушла, а другая заняла ее место, он почувствовал вибрацию мобильного телефона в нагрудном кармане. Он не ответил на вызов, решив, что укрепление популярности в этом штате важнее. Без устали он тряс руки и принимал поздравления, пока к нему не подошел Марио Гарсиа.

— Пора обедать, друзья, — объявил Гарсиа с улыбкой. — Я должен увести у вас кандидата на несколько минут.

Урча от энтузиазма, любители вечеринок гуськом удалились в бальный зал размером с большой склад. Крейтону бы валиться с ног от усталости, но возбуждение от кампании наполняло энергией, как никогда.

— Что случилось, Марио?

Марио описал новый телевизионный ролик, который его команда хотела показать на следующий день.

— Мы потратили много часов на проверки, чтобы все было наверняка, и недаром. — Он говорил тихо, но его голос резонировал от нервного возбуждения. — Пауэрс бывал в каждом городе именно в то время, о котором говорится в «Санди таймс» и в заявлении главного суперинтенданта Скотланд-Ярда. — Его голос стал громче. — Амстердам, Белград, Монако, Прага. Пауэрс не может оспорить это. Не доходя до суда, мы пригвоздили этого подонка!

Крейтон взял Марио за плечо:

— Так ты говоришь, что... что все это правда?

Правильно прервав фразу на правильном слове, он придал своему голосу выражение удивления, даже трепета перед таким поворотом судьбы.

— Да, судья. Каждое слово выглядит Божьей истиной.

Благодаря Винсу, Крейтон знал, что люди Марио найдут данные, и они подтвердятся. Свидетели были подкуплены. Факты подтасованы. Пауэрс постоянно путешествовал по Европе в течение почти двадцати лет как бизнесмен, занимающийся экспортом консервированной продукции, и о многих его поездках сообщали «Бизнес уик», «Уолл-стрит джорнел», «Форбс» и другие источники. Они были частью его публичной деятельности, потому что он был звездой бизнеса, известного жестокой конкуренцией. Инвесторы знали, что поездки Дуга Пауэрса оборачиваются прибылью. Восемь лет тому назад он выиграл свой первый срок в сенате и продолжал поездки по миру с не всегда ясными целями. Он был скрытен, поэтому его неудачи никогда не были достоянием гласности. Именно это навело Крейтона на мысль о его уязвимых местах. Что он делал во время этих поездок за казенный счет?

— Делайте ролики — сказал Крейтон Марио. — Можете ли вы подготовить их к самому раннему эфиру с утра?

Сейчас самое время проявлять сомнение, неохотно давая публике знать — но не от него, а от лица его предвыборного штаба, — что страна, которой Дуглас Пауэрс хотел управлять четыре или восемь лет, должна благоразумно прислушаться к обвинениям.

На лице Марио отразилось волнение.

— Мы не будем ложиться всю ночь. Ничто не остановит нас.

Всего двадцать четыре часа назад он был уверен, что работает на проигранную кампанию великого кандидата, недооцененного общественным мнением. Благоговение смягчило его голос.

— Это будет то самое чудо, о котором говорил Анвар Садат. Мы обязаны выиграть. Вы обязаны стать следующим президентом. Вы были правы во всем!

* * *

Крейтон весь пылал. Тело казалось легким, а мозг работал с точностью, какой он не мог за собой припомнить. И все-таки он рисковал оказаться в тюрьме, а не на Пенсильвания-авеню, 1600[36]. Впрочем, пока удача была на его стороне. Он взял бокал шампанского, отослал Марио обратно к его людям и повернулся к двери, которая вела в бальный зал, к ужину, к речам и более всего к лести.

Его мобильный телефон опять завибрировал. Пальцем он подозвал ближайшего агента секретной службы:

— Джейсон, известите всех за главным столом, что я задержусь на несколько минут. Я должен ответить на звонок. Скажи им, пусть начинают.

Он сел на стул в углу, где ему никто не помешает. Звонил Винс, и Крейтон по его напряженному голосу сразу же догадался, что возникла проблема.

— Что случилось? — спросил он.

— Джулия опять ускользнула. — Винс описал неудачу в приюте престарелых. — Черт подери, она оказалась упорнее и умнее, чем мы думали. Но случилось кое-что и похуже. Чертов старик тоже сбежал. Похоже, что ему помог священник.

Крейтон почувствовал, как внутри нарастает слепая ярость. Они не могут остановить его сейчас!

— Рассказывай.

— Рейли бросил свою команду на поиски священника, но пока они ничего не нашли. Рейли говорит, что священник несколько месяцев навещал деда, поэтому он думает, что, вероятнее всего, они поехали в церковь. Люди Рейли проверяют все католические церкви в округе. Я также бросил все силы на поиски Джулии и Килайна. Мне это не нравится.

Крейтон посмотрел на дорогую мебель в комнате, на облицовку стен, на сдержанных агентов во фраках, на изящные хрустальные подсвечники и на одетых в белое официантов, собиравших стаканы и салфетки. На мгновение это все показалось каким-то сюрреалистическим действом.

Мозг начал усиленно работать. Слишком много в его жизни было катастроф, чтобы позволить паре мелких неудач остановить его.

— Число церквей не бесконечно. Если их нет во францисканской церкви, значит, они отправились в другую. Подумай хорошенько, и ты найдешь их. А что касается Килайна, у нас есть вся финансовая информация о нем. Пора натравить на него нью-йоркскую полицию. До сих пор я не хотел наводить их на Килайна, но теперь у нас нет выбора. Позвони начальнику полицейского департамента. Скажи ему, что Килайн — изменник, который отстранен от работы в связи с дисциплинарным расследованием. Внеси это в свои предыдущие отчеты. Все знают, что он бабник, поэтому вполне понятно, что он ухлестывает за Джулией. Дай начальнику фотографию Килайна. Ты можешь официально задействовать свои связи внутри Компании и сразу же послать за ним «чистильщиков». Все думают, что у отца болезнь Альцгеймера. В любом случае никто не станет верить ни единому слову выжившего из ума старика.

Винсу полегчало. Соображения и распоряжения отца подействовали на него, как освежающий душ.

— Я только что нашел номер сотового телефона Килайна. Будем следить за ним. Я пошлю описание его машины. Мы найдем их.

— Да уж ты найдешь. — Крейтон сделал паузу. — А как насчет Стаффилда?

— Все готово для того, чтобы справиться с ним. Я отослал Хелен с детьми на ранчо из предосторожности на случай, если у Стаффилда действительно есть питбуль.

Винс позволил себе коротко усмехнуться. Раз Стаффилд обнаружил, что его комната в гостинице прослушивается, то понял, что от него требуется только исчезнуть оттуда так, чтобы за ним никто не проследил. Он не догадался, что Винс специально дал ему возможность обнаружить микрофоны. Внутри застежки портфеля, дожидавшегося Стаффилда в аэропорту Хитроу, находилось устройство слежения. Теперь Стаффилд чувствовал себя в относительной безопасности в своем «тайном» убежище, не догадываясь о том, что он «под колпаком», и это делало его еще более уязвимым.

— Майя Стерн завтра доберется до него, как и планировалось.

Крейтон кивнул сам себе. Этим утром первый залп скандала с Дугласом Пауэрсом, благодаря шустрому репортеру из лондонской «Санди таймс», попал в цель. Теперь всю вторую половину дня и ночь средства массовой информации бомбардировали публику свидетельствами главного суперинтенданта Стаффилда о том, что Пауэрс был растлителем детей и, может быть, даже убийцей. К завтрашнему вечеру кризису потребуется добавочный разгон, и Стаффилд, сам того не ведая, обеспечит его. После этого, как был уверен Крейтон, его избрание будет гарантировано.

— У тебя есть охрана? — спросил он.

Крейтон думал, что слова Стаффилда о собственном питбуле — всего лишь пустой блеф, но все-таки не хотел рисковать.

— Конечно. Не беспокойся. Я могу позаботиться о себе.

Винс достал пистолет «зигзауэр», оставшийся еще со времен оперативной работы. Он носил его в наплечной кобуре и не собирался расставаться с ним до тех пор, пока не минует опасность.

— Знаю, сынок.

Они закончили разговор. Крейтон еще мгновение посидел в шикарном кресле, затем встал. Он чувствовал себя как породистый рысак на победном финише «тройной короны»[37]. Он почти физически ощущал запах солнечного тепла на беговой дорожке, слышал радость публики на трибунах, видел огромный сияющий приз, ожидавший его у финишной черты. Он быстро зашагал к двери. Только Джулия и отец стояли между ним и победой, и он сметет их обоих. Он поклялся себе в этом.

44

22.15. ВОСКРЕСЕНЬЕ

ОКРУГ ВЕСТЧЕСТЕР (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Ветер дул все яростнее. С дьявольской силой он раскачивал скрипящие деревья и швырял ветки на шоссе. Осознавая опасность, Сэм спешил уехать подальше от приюта престарелых и изо всех сил жал на педаль газа.

— Мой герой, — сказала ему Джулия. Она начала согреваться в тепле машины, а рана на ноге лишь слегка беспокоила ее.

— Ну и дела. Когда я увидел, что вы окружены... — Его лицо было напряжено.

— Я тоже испугалась. Извините, что я оказалась слишком легкомысленной, и вам опять пришлось спасать меня.

— Вы были просто великолепны. Но чуть не довели меня до сердечного приступа. — Он почувствовал струйку пота под воротником. — Еще немного, и я бы не успел вернуться и подобрать вас.

— Никогда в жизни не видела ничего приятнее вашего сердитого лица. Слава богу, что мы договорились первым делом отправиться в этот приют. — Джулия улыбнулась. — Послушайте, я узнала много чего интересного как в театре, так и здесь. Не хотите ли послушать сейчас?

Сэм улыбнулся:

— У меня тоже есть что рассказать. Давайте вы первая.

Она откинулась на сиденье и начала рассказывать. Слушая и ведя машину, он краем глаза наблюдал за ней. Она изменилась. Голубые глаза, тонкий нос, высокие скулы и полные губы были так же волнующе красивы, но выражение лица стало другим. Она стала упрямее. Джулия спокойно сидела рядом с ним, впечатляюще и ясно рассказывая о событиях в театре после того, как в его старой кенигсбергской книге она обнаружила фотографии своего кольца, серег матери и ларца деда Редмонда.

Сэм кивнул:

— Так что теперь вы опознали три предмета из кенигсбергской коллекции, которые были в семьях Редмондов и Острианов.

Ее голубые глаза погрустнели.

— Похоже, вы могли быть правы в том, что дедушка Остриан знал все о «втором кладе Гиммлера», и дедушка Редмонд тоже.

Она много думала о своих дедах. Ни один из них не был похож на любящего дедушку из детских книжек, который читает вслух и водит своих внучат за мороженым и на прогулку в парк. Однажды, когда ей было восемь лет, она попыталась посидеть на коленях Лайла Редмонда, но тот по-дружески пошутил, погладил ее по голове и отправил на поиски Маргерит. Позже она взяла за руку Дэниэла Остриана, когда искала у него утешения по какому-то поводу. Его рука оказалась холодной, сухой и совершенно неотзывчивой. Рука не предложила ей никакого утешения. Он просто позволил ей подержаться за нее, пока она не почувствовала непонятную обиду и не отпустила ее. Он, конечно, отверг ее. Она больше никогда не делала таких попыток ни с одним из дедов.

Сэм ощутил обеспокоенность Джулии:

— Расскажите, как вы еще раз потеряли зрение.

Под завывания ветра она описала возвращение слепоты, которое было спровоцировано тем, что она увидела кольцо. А затем рассказала о нападении Майи Стерн и ее «чистильщиков».

— Я убила его, — тихо сказала она.

Джулия мучилась от этого, но знала, что у нее не было другого выхода.

Сэм кивнул:

— Когда я попал туда, трупа уже не было. Я нашел лишь лужу крови. Я рад, что это не вас убили и увезли оттуда.

— Я тоже рада.

Он еще раз бросил на нее взгляд:

— Что-нибудь еще?

Она рассказала ему о выводах, которые сделала относительно Крейтона и Винса, а также о том, что узнала о своем деде Редмонде.

— Миссис Шварц оказалась золотой жилой информации. Она сказала, что дедушка всегда стремился вырваться из этого приюта и что он все еще остался забиякой. Если это правда и, особенно, если он спланировал и осуществил побег, я очень сомневаюсь, что он на самом деле может быть слабоумной развалиной, как его описывала мама во время наших приездов к нему. Один из охранников сказал Рейли, что камеры зафиксировали дедушку и священника, одетых одинаково. Затем священник ушел через вестибюль, а дед выбрался через ту боковую дверь, которой воспользовалась и я. Я видела, как священник выезжал в фургоне «Фольксваген».

Сэм сжал руль, когда налетел очередной сильный порыв ветра.

— То есть, по вашему мнению, Крейтон стоит за всем, а Винс действует как его правая рука. И ваш дед Редмонд тоже каким-то образом вовлечен в это дело.

— Да. Есть также какая-то связь с ночью дебюта, когда я ослепла. Крейтон сделал так, что я обратилась к психиатру, который не только не помог мне, но и позднее предал меня. Крейтон, должно быть, скрывает что-то, что случилось тогда...

За окнами машины ураган утолял свою безудержную страсть к разрушению. Под вой ветра машину раскачивало из стороны в сторону. Вырванный с корнем куст пролетел мимо вдоль дороги. Затем словно ниоткуда упала ветка.

Сэм вильнул в сторону.

Когда они вновь выехали на полосу, он сказал:

— Ведь в ту ночь погиб ваш отец, так? Может быть, здесь есть какая-то связь.

— Я много думала об этом. Но в ту ночь был ураган с жутким ветром, как сейчас. Папа отвозил дедушку Остриана в Саутгемптон. После четырех часов утра он возвращался в Арбор-Нолл и был в машине один. Наверно, он устал. Затем что-то произошло — может быть, ветка упала прямо перед ним на дорогу, как это было только что. Он потерял управление, слетел с дороги и врезался в телеграфный столб. — Она с трудом сглотнула. — Машина сгорела дотла.

Сэм помолчал.

— Не очень-то здесь просматривается связь с Крейтоном.

— Мне тоже так кажется. — Она не позволила старой боли от смерти отца завладеть ею и продолжила рассуждение. — Крейтон отобрал пакеты прежде, чем кто-либо смог их прочесть, за исключением пары строк, которые вы видели. Он использовал для этого Винса и Майю Стерн, и теперь я знаю, почему эти пакеты были столь важны для него. Миссис Шварц сказала, что дед написал дневник своей жизни, но охранники нашли и уничтожили его. Пакеты, посланные вам и маме, могли быть частями этого дневника, которые он каким-то образом смог тайно отправить из приюта.

Сэм воодушевился:

— Может быть, он действительно хотел рассказать мне о Янтарной комнате.

Она вынула мобильный телефон из подставки:

— Я хочу позвонить во францисканскую церковь в Маунт-Киско. Рейли думал, что священник мог отвезти дедушку туда.

Сэм остановил ее:

— Теперь, когда мы уверены, что Винс участвует в этом деле, он будет знать обо мне все, в том числе номер моего сотового телефона, модель моей машины, журналы, которые я выписываю, мои привычки, мои кредитные карточки, все мои грехи и пороки. Нам нужно будет как можно скорее избавиться от «Дуранго» и быть очень осторожными, чтобы не оставить следов. С Винсом и Крейтоном нам противостоят не только «чистильщики», но и ресурсы самого мощного разведывательного управления в мире.

* * *

22.32. ВОСКРЕСЕНЬЕ

МАУНТ-КИСКО (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Свет фонарей и яркой луны окрашивал католическую церковь Святого Франциска Ассизского, стоявшую на углу Грин-стрит и Мэйн-стрит в Маунт-Киско, в серый и розовый цвета. Это было стройное сооружение из кирпича и камня, с высокой остроконечной крышей. Статуя основателя ордена святого Франциска смотрела вниз с выступа над тройными парадными дверьми. Вокруг небольшого церковного двора был посажен вечнозеленый кустарник. Сбоку стоял щит с надписью: «Каждое воскресенье мы ждем вас совершить с нами Причастие Господне».

Джулия и Сэм оглядели улицу и церковь. Движение здесь было небольшим, а пешеходов не было вовсе. Они вышли из «Дуранго». Сильный ветер стих, но казалось, что замедливший свое движение воздух таит в себе опасность. Они поспешили к боковому входу в церковь.

Джулия позвонила в дверь. Замерзнув, она притопывала ногами и ждала, а Сэм в это время подошел ближе к тротуару, чтобы следить за улицей. Их дыхание оставляло белые облачка в ночи, которые быстро уносил ветер. Джулия нервно оглядывалась через плечо.

Священник, который открыл дверь, имел вид спокойного и сдержанного человека, живущего в согласии с жизнью и Богом.

— Чем я могу вам помочь?

Джулия вспомнила, как Рейли описывал священника охраннику, которого послал на поиски его и Лайла.

— Я ищу монаха-францисканца, — сказала она ему. — Отец Майкл. Он ездит на фургоне «Фольксваген» и говорит с немецким акцентом.

Священник смерил ее взглядом. В его голосе зазвучало подозрение:

— Вы вторая, кто сегодня спрашивает об этом человеке. Зачем он вам нужен?

Джулию охватили сомнения. В конце концов она решилась и сказала ему правду.

— Он с моим дедом, которого я пытаюсь найти. Он посещал дедушку в приюте престарелых в Роллинг-Хиллсе. Вы знаете, это примерно в шести километрах...

Священник кивнул. Казалось, он колебался.

— Очень хорошо. Я скажу вам то же, что сказал тому другому человеку. Я знаю всех францисканских священников в штате и совершенно определенно могу сказать вам, что в нашем ордене нет отца Майкла, который соответствовал бы вашему описанию.

* * *

Когда они бежали к машине, Джулия поделилась плохой новостью:

— Может быть, этот отец Майкл не настоящий францисканец.

— Или, может быть, священник, с которым вы только что разговаривали, попросту ошибается. — Они сели в машину, и Сэм постарался быстро уехать оттуда. — Мы с этим разберемся. А пока мы первым делом должны позаботиться о себе. У меня есть с собой фальшивое удостоверение личности, и мы избавимся от этой машины. Затем мы найдем, где остановиться, чтобы можно было позвонить. Имеет смысл проверить другие католические церкви в округе. Сейчас все, что нам нужно, — это место...

— А Винс не узнает об этом вашем удостоверении?

Он усмехнулся:

— Это невозможно. Я получил его из частных источников. — Он украдкой посмотрел на нее. — В оперативной обстановке быстро понимаешь, что есть некоторые вещи, которые ты должен сам для себя сделать.

— Когда же вы мне расскажете, почему переключились на исследовательскую работу?

Он помолчал, удивленный ее проницательностью. И вдруг ему захотелось рассказать ей все.

— Дело было в женщине, которую я знал.

Он задумался, вспоминая. Старая боль захлестнула его, и он тотчас увидел мысленным взором Ирини, ее милое лицо феи с веснушками и изумрудными глазами. Он любил в ней все — от вьющихся рыжих волос до приятно пахнущей ложбинки на груди. Ее настроение было переменчиво, как погода, но смеялась она так заразительно, что тучи расходились на небе.

Он тряхнул головой, заставляя себя сказать правду:

— Я любил одну женщину... Ирини Баум. Она работала на восточногерманскую разведку, но перешла на нашу сторону. Это было перед самым падением Берлинской стены. Она вернулась в Восточный Берлин, чтобы вытащить для нас папки из штаб-квартиры Штази, и была убита во время беспорядков...

Ужасная жестокость происшедшего отразилась на его лице.

— Расскажите мне, что случилось, — тихо попросила Джулия.

Его длинные пальцы побелели, сжимая руль.

— Я знал, что она пойдет без меня. Но у меня была назначена встреча с важным агентом — офицером КГБ, которого я почти уже уговорил дезертировать. Он был очень нужен Компании. Поэтому я сказал ей, что скоро вернусь, и тогда мы пойдем вместе.

— Она не стала ждать.

Он небрежно мотнул головой:

— Да, не стала. В то время в Восточном Берлине образовывались и распадались многочисленные банды. Они били окна и искали дела и дома тех, кто хоть как-нибудь был связан с коммунистическим правительством. Было множество раненых, и каждый день убивали по несколько человек. И, конечно же, штаб-квартира Штази как магнитом притягивала все это. Все ненавидели шпионов Штази, и было за что. В эти последние несколько дней, а затем неделю спустя после того, как пала Стена, шум на улицах вокруг штаба Штази не затихал. Там орудовали банды, всюду были погромы. А наутро находили трупы. И именно туда отправилась Ирини.

Джулия разглядывала его и видела, что ему очень тяжело. Загорелая кожа, казалось, разом побледнела, а складка между бровей стала глубже чем обычно. Серые глаза горели от страсти и чувства вины, и ей захотелось протянуть руку и погладить его.

— Могу я попросить вас рассказать, что же с ней случилось?

Он сглотнул и бросил взгляд на нее. Зачем он начал рассказывать об Ирини после стольких лет? Он спрятал ее в укромном уголочке своего сердца и пообещал себе, что она будет там в безопасности, и никто не доберется до нее снова. Но теперь он все рассказывает Джулии, постороннему человеку.

— Сначала все было хорошо, — сказал он. — Тайные оперативные сотрудники слышали, что она выскользнула через один из боковых выходов штаб-квартиры Штази с двумя портфелями, набитыми документами. Но именно в этот момент банда напала на нее. Они избили ее, вырвали документы и...

Он остановился. Горло перехватило. Он вновь посмотрел на Джулию, ее глаза светились пониманием и сочувствием.

— Они изнасиловали ее. — Его голос прервался. — Еще и еще. Рана, от которой она умерла, была нанесена ножом. Затем они попытались сжечь ее тело. Ее нашли утром в ближайшей аллее.

Джулия глубоко вдохнула и вытерла глаза перебинтованными руками:

— Она перенесла такие мучения!

— Да.

— Мне жаль ее, — Джулия коснулась его щеки. — Правда, Сэм. Мне действительно очень жаль. Я знаю, каково терять кого-то, тем более, когда это случается из-за насилия... Это только усугубляет страдания. Вы, должно быть, чувствуете себя ужасно виноватым.

Он кивнул. Его губы были упрямо сжаты.

— Я знал, что это большой риск. Мне нужно было послать этого типа из КГБ подальше и отправиться с ней.

— Вы обвиняете себя. И именно поэтому вы расстались с оперативной работой и перешли в разведку?

— Я устал от оперативной работы. И больше не хотел иметь к ней отношения. Все это выглядело бессмысленно.

Его лицо посуровело.

— Но, может быть, вы сделали правильно, что ушли на встречу и доверили ей самой принимать решение. Может быть, это было как раз то, что ей нужно было сделать. А что, если бы вы пошли с ней и там погибли, а она осталась в живых? Или вы погибли бы вместе? Никто не мог управлять той ситуацией, не имея как минимум поддержки воинского подразделения, и если бы вы были там, то, возможно, только ухудшили бы ее положение. Мне кажется, что если она знала о риске, то сама выбрала его. У вас не было права отказывать ей в этом решении, так же, как и ей не следовало отказывать вам.

Он состроил гримасу:

— Может быть.

Она повернулась, прислонившись щекой к подголовнику, и серьезно посмотрела на него:

— Я знаю, что вы хотите меня защитить, и польщена этим. Но вы должны понять, что нельзя переносить свои ощущения, связанные с тем, что вы не все сделали для спасения Ирини, на других женщин. Вы сведете себя с ума и сделаете сумасшедшими нас. Если честно, то можно сказать, что описанная вами женщина вряд ли хотела, чтобы вы пошли с ней. Она была независимой, правильно? И держу пари, что именно это привлекало вас в ней. Так ведь? — Когда он не ответил, она ткнула его в предплечье: — Так, крутой парень?

Она увидела, как утолки его рта образуют некое подобие улыбки.

Эмоции разбередили Сэма, а голова, казалось, была переполнена мыслями и болью. Но было и что-то еще... странное ощущение освобождения. Он никогда и никому не рассказывал эту историю настолько полно, как только что рассказал Джулии. На мгновение он удивился тому, что вообще ему этого захотелось. Но затем понял, что держать подобные воспоминания в себе имело еще меньше смысла.

По мере того как он размышлял над этим, его охватывало ощущение, будто боль за Ирини и любовь к ней немного отступили.

— Вы должны усвоить только одну вещь, Джулия, — прорычал он. — Вам нужна помощь. В отличие от Ирини у вас нет подготовки. Вы едва знаете как стрелять.

Она вдруг улыбнулась. Ей нравился этот глубокий рык в его голосе. Очень сексуально. Они приближались к железнодорожному вокзалу Маунт-Киско. Джулия заметила вывеску фирмы по прокату автомобилей и вдруг поняла, где они могут остановиться.

— Мы можем поехать в гостиницу «Холидей-инн». Это здесь недалеко. Кроме того, она большая, и народу в ней много, так что мы останемся незамеченными. С вашим фальшивым удостоверением несколько часов спокойной жизни нам обеспечено. Помимо всего прочего, это единственная гостиница в городе, о которой я знаю.

Сначала они подъехали к прокатной компании. Джулии казалось, что ее глаза наблюдают за всем. Сэм вошел, темные волосы и очки делали его неузнаваемым. Он взял напрокат «Мустанг» с автоматической коробкой передач, чтобы Джулия также могла им управлять. Заплатил наличными. Выйдя на улицу, она села в «Мустанг» и поехала следом за Сэмом на холмы. Они перенесли его вещи в «Мустанг» и оставили «Дуранго» на тихой, обсаженной деревьями улице, застроенной старыми викторианскими домами, где его заметят не раньше чем через несколько дней.

Затем они подъехали к телефонной будке.

Сэм выскочил из машины:

— Сейчас вернусь.

— Да уж постарайтесь.

Ему нравилась нотка угрозы в ее голосе. Он вынул монеты и набрал номер Томаша Дубовицки — своего связного в пражском Карловом университете. Он постарался, чтобы его голос звучал сердечно. «Tomas na Hrad!» — «Томаша в Замок!» — старая шутка, клич того времени, когда в 1989 году Вацлав Гавел был избран президентом Чехословакии. Будучи лидером демократического движения. Томат долгое время подрабатывал на Компанию.

Надеясь на добрые новости, Сэм спросил:

— А что говорит наш общий друг Иржи?

Иржи был источником тех самых страниц досье из Праги.

Голос Томаша зазвучал глухо:

— Сегодня утром Иржи сбил грузовик на Парижской улице. Он умер до того, как я смог туда попасть.

Сэм сказал себе, что это неудивительно.

— Несчастный случай, конечно?

— Выглядит так, но кто знает? Иржи так и не пришел в сознание.

— У тебя есть другие агенты, которые могли бы проверить исходные страницы из досье?

— Я как раз работаю над этим. — Томаш задумался. — Что это за шумиха вокруг Дугласа Пауэрса и президентских выборов в США? Почему ты ввязался в это дело, Сэм? Где ты? У тебя все нормально?

Сэм вздохнул. Он рассчитывал на то, что Иржи даст ему подробности обвинений против Пауэрса, подтвердит их реальность. Но сейчас он никак не мог повторить ту же ошибку, которую допустил с Пинком.

— Тебе не нужно знать, где я, Томаш. У меня все в порядке. Только дай мне подлинные документы. Я свяжусь с тобой.

Когда они отъехали, Сэм рассказал Джулии об Иржи.

— Очень жаль. Какой ужас. Несчастный случай!

— Вы думаете, это действительно был несчастный случай?

Она смотрела прямо вперед. Она должна забыть о доверии к людям. Особенно к Редмондам и к ЦРУ.

— Конечно, нет, — сказала она. — Опять Крейтон и Винс.

45

Сэм свернул на «Мустанге» за угол и остановился в глубокой тени. Он выключил фары.

— Я должен сообщить вам дурные новости.

— Валяйте.

— Радио в маминой машине не работает, так что вы, наверно, не слышали выпусков новостей и не читали сегодняшние газеты.

— Что же я пропустила?

Сэм описал новые свидетельства, которые вроде бы доказывали, что Дуглас Пауэрс не был просто любителем секса. Оказывается, он насиловал детей и вполне мог совершить убийство.

— Вся страна говорит об этом, — сказал он ей со злостью. — Пресса допекает всех ученых мужей, так называемых экспертов, специалистов по общественному мнению и людей на улице, прося высказать свою точку зрения. Люди Дугласа Пауэрса отрицают все. Лагерь Крейтона Редмонда остается выше всего этого, хитро намекая, что они все время подозревали нечто дурное. Представители обеих сторон постоянно выступают на больших ток-шоу по всей стране. Это цирковой марафон средств массовой информации, и Крейтон — его победитель.

— Повторяется история с секс-скандалами Клинтона, — скривилась Джулия. — Только гораздо гнуснее. Все явно шито белыми нитками. Осталось меньше тридцати шести часов до открытия избирательных участков. Крейтон идеально подобрал время для этого скандала, чтобы выиграть. — Джулия с отвращением представила себе дядю, правящего страной из Овального кабинета. — Откуда пришли эти новые «свидетельства»?

— Из Скотланд-Ярда. Тамошний главный суперинтендант. Джеффри Стаффилд. Он утверждает, что прилетел, чтобы спасать Америку от самой себя.

Она почувствовала, что у нее перехватило дыхание.

— Джеффри Стаффилд?

— Да, правильно. Но почему?.. — И тут по смятению на ее мрачном лице он понял. — Это тот тип, что должен был организовать расследование убийства вашей матери?

— Да, — кивнула она. — Еще один кусочек мозаики. Сволочь. Это объясняет многое. Почему он не хотел, чтобы я публично выступила с тем, что знаю. Почему я не должна была никому говорить, что видела убийцу. Майя Стерн — наемная убийца Крейтона.

От осознания важности событий перехватило горло, казалось, в машине нечем было дышать. У Джулии возникло ощущение, что стальная оболочка «Мустанга» сжимается вокруг нее, что она никогда больше не станет свободной, и не только она... вся страна. Когти Крейтона достанут повсюду. Он собирается принести свою злобу в самый главный кабинет страны... и мира.

Она наклонилась к Сэму:

— Мы должны найти моего деда и Стаффилда. Если мы сможем сопоставить сведения, полученные от обоих, то сможем доказать, чем на самом деле занимается Крейтон.

— Найти Стаффилда — это еще одна проблема. — Сэм включил фары и осторожно выехал на улицу. — Он бросил свою бомбу на пресс-конференции в отеле «Плаза», в его историях была скрыта неприятная и пикантная новость. Стаффилд дал репортерам номер комнаты в «Плазе» на случай дополнительных вопросов, и он был зарегистрирован в ней. Но когда они попытались связаться с ним, то не получили ответа. Его комнатой в «Плазе» никто не пользовался. То есть он ворвался в город, взорвал свою пиротехнику и исчез. Стаффилд дал понять на пресс-конференции, что он считает опасным оставаться поблизости.

Джулия сказала приглушенно:

— Вы говорите так, будто Пауэрс обязательно убил бы его, если бы смог найти.

— Именно так все и объясняют.

— Крейтон! Ну и сволочь. Не упустил случая.

* * *

В гостиницу «Холидей-инн» Сэм вошел со своей сумкой, а Джулия осталась за рулем «Мустанга». Он зарегистрировался по липовому удостоверению и заплатил наличными. Войдя в номер, он оставил открытой боковую дверь. Джулия заметила это, припарковалась и скользнула внутрь. Комната была чистой и удобной — приглушенные цвета и большая ванная комната. Сэм сразу же задернул занавески, а она заперла дверь на два замка.

— Наконец-то, — вздохнула Джулия и упала на кровать, стоявшую у окна. Она попыталась подавить ощущение, что опасность прячется где-то рядом. Больше всего сейчас ей хотелось провести несколько часов за своим «Стейнвеем».

В комнате стояли две средних размеров кровати, но Сэм не мог оторвать взгляд от той, где лежала Джулия. Пестрое покрывало красиво оттеняло ее волосы. Серебристого цвета и убранные назад, они только подчеркивали красоту ее лица — фарфоровая кожа, тонкие черты, яркие голубые глаза. Полные губы были слегка расслаблены, обнажая ряд небольших белых зубов. Веки опускались, словно приглашая сон.

Сэм отвернулся. Он подумал о предательстве Пинка и о том, что оно едва не стоило Джулии жизни. Грудь сдавило.

— Я заказал еду в номер. Нет нужды идти в ресторан и засвечиваться там.

* * *

Пока они ожидали ужина, Джулия сидела за столом и звонила во францисканские церкви от Нью-Йорка до Буффало, но в каждой получала один и тот же ответ: никакого отца Майкла с немецким акцентом и фургоном «Фольксваген» у них нет.

— А вы уверены, что он был францисканцем?

Сэм устроился на кровати, которая находилась ближе к двери, и наблюдал за Джулией, сидевшей с телефонной трубкой в руке. У нее была какая-то плавная, скорее даже нежная грация. Но под ней скрывалась физическая выносливость и решимость отстаивать собственное мнение. Такое сочетание его очень привлекало.

— Я видела, как священник выезжал из Роллинг-Хиллса.

Она повернулась, чтобы посмотреть на Сэма, вытянувшегося на кровати. Руки он сложил под головой, ноги положил одну на другую. На нем все еще была кожаная куртка. Его длинное тело представляло собой образец того, как надо отдыхать. Но никакого спокойствия в нем на самом деле не было. Он просто излучал какую-то хищную настороженность.

— На нем было традиционное облачение, — сказала Джулия.

— Длинная коричневая ряса с капюшоном, подпоясанная веревкой?

— Она является одним из символов их ордена. Они подражают святому Франциску, так как верят, что он показал людям пример совершенного следования Христу. Они дают обеты бедности, целомудрия и покорности, посвящая себя молитве и служению. Облачение и символизирует все это. Оно делается из простой и грубой ткани, наподобие власяницы Исайи, при этом оно кроится и шьется в форме креста.

Он кивнул:

— Вы много знаете об этом.

Она улыбнулась:

— Все мои родственники — католики. Вот кое-что и узнала, то там, то здесь.

— Но вы не католичка.

Она покачала головой:

— Если есть Бог... — Она задумалась. — Это прозвучит глупо, но я верю в это... Если Бог существует, то цвета — это его смех, а музыка — его небесное дыхание. Или ее небесное дыхание. У меня есть духовная жизнь, которая важна для меня, поэтому я никогда не стремилась присоединиться к какой-либо церкви. Наверное, музыка — это мой посредник для любой силы, которая там есть. А как насчет вас?

— Я не любитель присоединяться.

У нее открылся рот.

— Вы? Мистер ЦРУ? — Она засмеялась. — Какая ложь!

Он нахмурился:

— Я не верю ни в какие обязательства, кроме преданности Компании.

Как только эти слова сорвались с языка, он уже пожалел о них.

— В самом деле? — Она опять засмеялась. — Что ж, тогда нас двое. Я тоже не верю.

Он удивленно воззрился на нее.

— Что тут шокирующего, Сэм? Мне еще предстоит встретить мужчину, с которым захочется провести жизнь. Мужчины приносят столько огорчений. Они строят фантазии относительно каждой женщины, проходящей мимо. Мужчинами правят гормоны. Вот почему их поведение настолько иррационально.

Сэм был поражен.

— Вы что, хотите сказать, что я — управляемый гормонами идиот?

Джулия игриво улыбнулась:

— Я просто дразню. В конце концов, у человека с таким количеством подружек, как вы...

— Подружек? — Его глаза сузились. — Что навело вас на эту мысль?

— Во-первых, плед в «Дуранго» — «Шанель № 5». Затем, пока вы брали напрокат машину, я залезла в бардачок, чтобы взять другой пистолет, поскольку Рейли отобрал мой. И что же я там нахожу? Бюстгальтер и трусики какой-то женщины. От фирмы «Викториас сикрет». Запах других духов. Кроме того, там была бумажка с парой женских имен и телефонных номеров. Я убедилась, сэр, что вы повеса.

Брови Сэма резко подпрыгнули.

— А вы — любопытная Варвара.

Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Но ее слова застряли в горле, потому что вслед за этим между ними пробежала какая-то искорка и возникло щемящее чувство. Сейчас было не самое безопасное время для разговоров. Для размышлений. Для чувств.

Раздался стук в дверь, и чары рассеялись. Сэм услышал собственное учащенное дыхание и на мгновение почувствовал слабость. Но тут же вскочил, вынул браунинг из кобуры и шагнул к двери.

Это был официант с их ужином.

Они сидели за столом у окна. Еда была, конечно, не для гурманов, но хорошая — домашние гамбургеры, приготовленная и поданная на доске картошка, зеленый салат и пиво. Вызывающий аппетит аромат наполнил комнату. Дразнящий запах гамбургеров преследовал Сэма с самой заправки «Шелл» в Армонке. При обычном укладе жизни желудок был одним из его высших приоритетов.

Для Джулии это был праздник ощущений. Еще никогда пища не казалась настолько вкусной. Цвета были живыми — ярко-зеленый салат, коричневый гамбургер на бежевой булочке, хрустящая золотистая картошка, слоисто-белая внутри. Ей нравилась естественность и приятность процесса утоления голода. На мгновение ощущение близкой опасности, которая преследовала их, отодвинулось на задний план.

Она улыбнулась ему:

— Скажите что-нибудь по-русски.

Он поднял голову:

— С удовольствием, Джулия.

Затем повторил то же по-английски.

Он продолжал говорить по-русски, и она наблюдала, как с его губ слетают странные, ритмичные слова. Они сходили с его языка с такой же легкостью, как и английские. Его красивое лицо сияло.

— Что это значит? — поинтересовалась она.

— Это отрывок из Николая Гоголя, великого русского писателя девятнадцатого века.

"Русь! Русь!

Вижу тебя из моего чудного, прекрасного далека...

И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи... О! Какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль!"

— Вам все это нравится, — откликнулась она. — Не просто Россия, а ее изучение. Изучение множества вещей. Вот почему вы получили степень доктора философии и стали заниматься исследованиями. И все-таки вы еще и неистовый агент-ковбой: бросаете свою машину навстречу опасностям, разбиваете кулаком носы людей, вроде того типа у будки при въезде в приют, о котором вы говорили.

— И что?

Она засмеялась, радуясь его растерянности.

После того как они закончили есть, Джулия встала.

— Подождите минутку! — Он вдруг обратил внимание на ее штанину, где в темно-синей ткани были видны два отверстия и засохшая кровь. — Что же вы даже не упомянули, что ранены?

Она посмотрела вниз:

— Это всего лишь царапина. Я промою ее.

— Правильно. Дайте-ка взглянуть на нее и заодно на ваши руки.

Он снял куртку. Под ней была черная облегающая футболка. Неожиданно стали видны все его мышцы и вся его сила. Широкие плечи и плоский живот. Он отстегнул кобуру, снял ее и аккуратно положил на шкаф. Жест был настолько характерно мужской, что у нее перехватило дыхание.

Она последовала за ним в ванную комнату.

— Сядьте здесь.

Он опустил стульчак на унитазе, и она села. Мягкими движениями он снял бинты с ее рук.

— Смотрится нормально — инфекции нет. Попробуйте сжать и разжать кулаки. — Она выполнила это. — Скоро вы будете вновь играть этюды.

— Вы знаете этюды Листа?

— Прекрасно знаю. У меня есть ваш компакт-диск. Мы не будем больше бинтовать вам руки. На воздухе они быстрее заживут. А теперь давайте посмотрим вашу ногу. Снимите брюки.

Она засмотрелась на него. Яркий свет ванной комнаты освещал его волосы и загорелую кожу. Мужской запах закружил ей голову. Она встала, расстегнула брюки и дала им упасть.

Сэм встал на колени. Джулия ощущала его теплое дыхание на своей ноге. Она не хотела этих эмоций, которые проносились через нее подобно бесконечной волне прилива.

Он почувствовал, как от близости к ней выступил пот на лбу. В голове словно сработал выключатель, и воспоминания об Ирини сошли на нет. Мучившее его чувство вины, казалось, отошло в прошлое. Ирини всегда будет оставаться в его сердце, но, может быть, теперь там есть место и для кого-то еще.

— Вы правы, — сказал он хриплым голосом. — Рана неглубокая. Вам чертовски повезло.

Он промыл рану теплой водой с мылом, обсушил, прикладывая к ней чистое полотенце. Ее кожа была бледна, как лунный свет, и на ощупь напоминала шелк. Сэм был подхвачен приливом эмоций, захвачен красотой ее длинных ног, ее тонкими черными трусиками, запутался в сетях своего восторга от нее, ее музыки, ее сильной воли, ее... всего в ней...

Он встал и посмотрел ей в глаза:

— Это глупо.

— Знаю, — прошептала она.

Он притянул ее к себе, и их губы слились. Ее тело охватил жар, возбуждающий, требующий. Она обвила его руками и утонула в нем, она ощутила вспышку желания, стирающего остальной мир. Только он. Только они. Только сейчас.

Его руки изучающими прикосновениями скользнули под ее блузку. Она с трудом переводила дыхание, а он целовал ей шею, уши, лоб, глаза. Он хотел ее более чем любую другую женщину на свете. И он желал ее прямо сейчас. Она тихо застонала. Он наклонился, сорвал с нее трусики и понес на кровать.

46

Потом они лежали, обнявшись. Горела лишь настольная лампа, и тени наполняли тихую комнату. Прохладный воздух сочился из-за занавесок. Джулии показалось, что где-то далеко в мотеле она услышала счастливое щебетание детских голосов. Она ощущала удовлетворенность, лежа рядом с Сэмом, прижавшись к нему всем телом. Каждый раз, когда он двигался, она остро чувствовала силу его тела и то, как это тело ей нравилось.

— Это твоя рука или моя? — спросил Сэм.

Она усмехнулась и подняла свой локоть:

— Моя.

Она сплела свои пальцы с его пальцами, затем стала поворачивать сцепленные руки, рассматривая их. Его пальцы были лишь немного длиннее, чем ее. Но они выглядели широкими и сильными.

— Смотри, как мы прекрасно подходим друг другу.

— Во всех отношениях.

Она вновь усмехнулась:

— И в этом тоже.

— Мне кажется, я окончательно доказал, что мной руководят гормоны, в полном соответствии с твоим определением.

Он поцеловал ее в ухо.

— Слава богу. Я думаю, что это одно из самых привлекательных твоих свойств.

— Твои гормоны тебя тоже не подводят.

Она улыбнулась и перебралась ему на грудь, чтобы заглянуть в его серые глаза.

— У тебя действительно есть мой компакт-диск?

— У меня есть они все.

Ему нравилось смотреть на нее. Его многое восхищало в женщинах. Но Джулия отличалась необыкновенным изяществом и грациозностью движений.

— Есть кое-что еще, что мне в тебе нравится. То, как ты играешь. Музыка, которую ты выбираешь. Возьми «Двадцать четыре прелюдии» Шопена. Менее талантливый пианист утомил бы аудиторию до смерти — настолько это маленькие и сжатые пьесы. Но когда ты играешь, они становятся энциклопедией настроений и эмоций — всех, от страдания до удовлетворенности и духовного очищения.

Она улыбнулась. Он знал и понимал ее музыку.

— Мне они тоже очень нравятся.

Там были прелюдии как в мажорной, так и в минорной тональности, и, как это было свойственно Шопену — величайшему пианисту всех времен, — многие из них требовали высочайшей виртуозности. Но она любила принимать вызов и была без ума от чудесной музыки.

— А что еще тебе нравится?

— Второй концерт Прокофьева. Это, конечно, настоящий шедевр. Когда ты играешь его, то вкладываешь определенные личные интонации.

Он видел, как она скатилась с него одним плавным движением, при этом длинная дута ее спины образовывала грациозную кривую. Ее соски порозовели и лишь отчасти набухли, словно в ожидании. Волосы ниспадали на бледные плечи сладко пахнущим облаком. И тут он заметил, сколь миниатюрны и тонки все ее черты. Совершенный маленький нос. Полные сексуальные губы. Безупречные и подобные полумесяцам брови с крошечными волосинками, ровными, как тычинки. Румянец покрыл все ее тело, которое словно излучало розовый свет. Он коснулся ее живота и убрал палец. На мгновение кожа стала белой, как слоновая кость, но восстановленный кровоток сразу же вернула ей прежний цвет.

Он наклонился и поцеловал эту точку. Ее пряный запах возбуждал.

— Тебя удивило, что я знаю твою игру?

— Поразило. Порадовало. Я очень благодарна.

Они поговорили о пианистах и великих дирижерах. О ее учебе в Джульярдской школе и о музыке, которую они оба любили. Она разглядывала его пока они лежали на смятой постели, которая выглядела так, будто на ее белых простынях происходила настоящая схватка. Ее пленило то, как двигалась его челюсть при разговоре. Джулия не отрываясь смотрела, как мускулы, находящиеся непосредственно под его ухом, выступали, а затем делались плоскими. Она протянула руку так, чтобы повторить ладонью линию его челюсти, не касаясь ее.

— Что ты делаешь? — спросил он.

Она ладонью чувствовала его слова.

— Я слушаю тебя рукой.

Он улыбнулся и покачал головой:

— Иногда ты бываешь странная.

— Знал ли ты когда-нибудь, что секс лучше, когда ты слеп?

— Я этому не верю. Что может быть лучше, чем смотреть на тебя?

Джулия потерла ладони друг о друга, пока они не начали гореть. Она быстро разжала их у него перед глазами:

— Чувствуешь тепло?

— Конечно. Я практически вдыхаю его.

— Вот на что это похоже. Ты ощущаешь все с повышенной чуткостью. Это почти похоже на...

У нее возникла идея. Джулия наклонилась и поцеловала Сэма. Ее губы впитали соленый вкус его рта. Она помедлила, чувствуя притяжение его сексуальности. Ей захотелось утонуть в его мужском естестве.

Но она отодвинулась от него.

— Вернись, — тихо сказал он.

— Закрой глаза. Притворись слепым. Слепота может быть твоим орудием.

Она опять потерла ладони друг о друга и медленно провела одной из них, почти касаясь вьющихся светлых волос на груди Сэма. Оба они были возбуждены, все их чувства были обострены, так что он мог понять кое-что из того, что могла чувствовать она.

— Люди — это не только кости и ткани, но еще и электричество, — прошептала она.

Он знал, что ее рука находилась над его туловищем. А затем возникло странное ощущение. Волосы у него на груди зашевелились, подобно маленькой морской волне. Он широко открыл глаза. Это явление Джулия вызывала своей рукой, и волосы следовали за ее движениями, как железо за магнитом. Ощущение было легким, но вместе с тем и сексуальным...

— Не смотри, — предупредила она.

Он закрыл глаза, и она повторила все еще раз. На сей раз вызывающая дрожь волна возбуждения прошла вдоль груди к животу и вниз. Он с трудом сделал глотательное движение и потянулся к ней.

— Не сейчас, — хриплым шепотом сказала она.

Джулия могла ощущать Сэма всеми своими порами и всеми своими чувствами и желала его.

— Ляг на бок. Не открывай глаза.

— Да ну тебя.

Однако он был заинтригован. Он повернулся на левый бок, его тело дрожало от томления. Ее запах наполнял его голову и заставлял ее кружиться. Он почувствовал, что она поменяла положение, но никак не мог понять, что же она делает. И тут его поразило — восхитительное ощущение спереди вдоль всего тела. Казалось, что поток электричества утекает из него и притекает обратно, как река. Это была плотность, тепло и какое-то соблазнительное физическое влечение, которое вызвало у него желание податься вперед. Чтобы прикоснуться. Чтобы войти. Оно тянуло, и каждой клеточкой своего тела он хотел туда. Он еле сдержал стон.

— Что это? — Он не открывал глаза.

— Я. Мы.

Она закрыла глаза и легла рядом с ним и лицом к нему так, что их тела разделяли лишь считанные сантиметры. В атласной темноте ее мнимой слепоты она остро и голодно чувствовала его. Она опять потерла руки и взялась ими с двух сторон за его член.

У него перехватило дыхание. Член в один миг увеличился, стал более напряженным. А затем перед глазами мелькнул образ...

— Я вижу тебя в мыслях. — Его голос был хриплым от желания. — Ты лежишь рядом со мной и лицом ко мне.

— Да. — Ее дыхание стало неровным. — Почувствуй меня. Попробуй меня.

Жар охватил его, когда его руки коснулись ее тела. Он был прав. Она оказалась в точности там, где он видел ее мысленным взором. Но более того, их обволакивало магнитное поле, и оно было очень сильным. Сексуальное напряжение стало осязаемым. Пот выступил на лбу Сэма. Обостренность его слепых и наэлектризованных чувств ударила, как приливная волна. В голове он знал о Джулии все, но этого было недостаточно. Не могло быть достаточно. Он обхватил ее бедра и притянул к себе, а затем стал целовать сначала в губы, а потом, спускаясь вниз, в шею.

Джулия застонала. Ее охватила неизвестная до сих пор страсть. Она крепко схватила его за волосы. По всему телу пробежал огонь желания.

Он изучал ее — гладкую кожу, сосок, поднявшийся к его губам, завитки волос на лобке. И он делал это без помощи зрения, а только посредством обостренной ясности чувств, которая сделала его сексуальное желание более смелым, более жаждущим.

Ее дыхание стало неровным. Она больше не могла ждать. Ее рот пылал жаром на его груди. Сердце колотилось, и она желала Сэма каждой своей клеточкой.

— Милый... — В порыве страсти она приподняла бедра.

И в тот же миг он скользнул в ее мягкую влажность. В приятный, влажный и одурманивающий запах ее тела. Еще и еще. В какой-то момент она оказалась на нем; спина изогнута, голова откинута назад. Они были вместе, не смотря, но видя... чувствуя... все.

* * *

5.02. ПОНЕДЕЛЬНИК

Обессилев, они заснули, не выключив лампу. Сэм проснулся около трех часов ночи, погасил ее и вернулся обратно в постель. Джулия всхлипывала во сне, и он притянул ее к себе. Она так доверчиво обняла его, что он тут же вернулся к своим снам. К Джулии.

Они встали рано, и Сэм позвонил, чтобы заказать завтрак в номер, но было еще слишком рано.

— Ты только и делаешь, что кормишь меня, — пожаловалась она.

— Неправда. Я еще кое-что делаю.

Она улыбнулась:

— И могу добавить, что очень неплохо.

Они ходили по комнате обнаженными, разглядывая друг друга, как старшеклассники на первом свидании. Они вместе приняли душ, потом прервались на секс под струями воды. И наконец, оделись.

— Я достану гуталин из сумки, чтобы опять покрасить волосы.

— Лучше бы ты это сделал до того, как мы оделись.

— Мне бы хотелось, чтобы ты вообще не одевалась, — сказал Сэм.

— Позже, — пообещала Джулия.

Но никто из них не знал, когда это случится — и случится ли вообще.

* * *

5.33. ПОНЕДЕЛЬНИК

Когда Джулия и Сэм поспешно вышли из комнаты, у нее возникло мимолетное чувство нереальности происходящего. Ночь была словно чудесный сон, но сегодня уже понедельник, и им предстояло проделать большую работу. Необходимо найти доказательства, способные опрокинуть Крейтона, потому что выборы должны были состояться уже завтра. Почти невозможно. Сначала нужно найти ее деда и Джеффри Стаффилда.

Джулия подобрала газету «Ю. С. Эй Тудэй», дожидавшуюся их на полу за дверью номера.

— Где же дедушка может быть? Я не могу поверить, чтобы священники, которым я звонила, лгали.

— Сомневаюсь, чтобы он обратился за помощью к кому-нибудь из членов твоей семьи.

— Наверняка не обратился. Они объединены правилом «кулака Токугавы». — Она пересказала то, что дед рассказывал о Токугаве. — Дедушка мог поехать туда, где он чувствовал бы себя в безопасности.

Они вышли на улицу. Солнце светило, и небо было по-зимнему холодным и голубым. Но воздух стал теплее.

— Давай примем как факт, — сказал он, — что он продолжал писать свой дневник... Если мы правы и он послал выдержки мне и твоей матери, а также если у него были сведения о Янтарной комнате, то, может быть, он хочет обнародовать что-то еще. Он явно взбешен тем, что Крейтон и остальные сыновья сделали с ним, — отобрали состояние и объявили его невменяемым.

Она кивнула:

— Может быть, он пытается сделать то же, что хотим сделать мы, — свалить Крейтона, Дэвида и Брайса.

Когда они сели в «Мустанг», Сэм сказал:

— Вполне возможно. Но как?

— Это должно быть связано со «вторым кладом Гиммлера».

Сэм включил зажигание и почувствовал прилив ярости.

— Черт бы побрал этого Пинка. Я ему звонил именно для того, чтобы найти деда и Стаффилда. Винс, должно быть, как следует надавил на него, чтобы заставить сдать меня. Теперь я ни за что ему не поверю.

— Очень жаль, что так произошло, Сэм. Но ты прав. Мы не можем верить ему. — Джулия думала обо всем этом. У нее появилась идея.

— Ты сказал, что Стаффилд давал пресс-конференцию в «Плазе». Он там зарегистрировался, но комнатой не пользовался?

— Правильно.

— Значит, он нашел другое жилье еще до пресс-конференции. Возможно, не так далеко от «Плазы», потому что хотел как можно быстрее перемещаться между «Плазой» и своим убежищем.

— Выглядит логично.

— Я думаю, у нас появился шанс найти его. Есть у меня старый друг. Помнишь, мы говорили о странных людях, с которыми мы сталкиваемся в наших делах? Так вот, один из парней, с которыми я ходила в Джульярдскую школу, может оказаться незаменимым в поисках тайного пристанища Стаффилда. Это будет недешево, но деньги для того и существуют.

— Похоже, этим стоит заняться.

Сэм выехал на автостраду, ведущую на юг, к Нью-Йорку.

Джулия бросила взгляд на газету, лежавшую у нее на коленях. Воздух вдруг застрял в груди. Она схватила газету. Теперь полиция ищет не только ее.

— Погляди, Сэм. — Она ткнула пальцем в его фотографию. Это был обычный паспортный снимок рядом с аналогичным ее портретом. — Теперь они знают, как ты выглядишь!

Она прочитала заголовок вслух:

Агент-предатель разыскивается за помощь убийце

47

6.02. ПОНЕДЕЛЬНИК

МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ ИМЕНИ КЕННЕДИ

Солнце уже взошло; как всегда на рассвете, резко похолодало. Но внимание толпы, с нетерпением ожидавшей Крейтона Редмонда на взлетной полосе, было полностью сосредоточено на трапе, который подкатывали к двери самолета. Поклонники вытягивали шеи, сгорая от желания увидеть своего кумира. В руках у них были плакаты: «Новые идеи. Новая этика. Голосуйте за Редмонда!», «Нет растлителям! Нет Пауэрсу!» И старый, надежный призыв: «Редмонда в президенты!»

Как только Крейтон в своем длинном кашемировом пальто появился на верхней ступеньке, толпа закричала, зааплодировала и стала раскачивать плакатами. Телекамеры снимали все это для сегодняшней трансляции. Ликование охватило Крейтона, и он проворно спустился, излучая уверенность в том, что подарит избирателям стабильное и прочное будущее. За ним шли жена, дети, ближайшие члены его предвыборной команды и три репортера из влиятельных газет, которым он давал эксклюзивные интервью во время длинного перелета из Калифорнии домой. Они были специально приглашены для того, чтобы сегодня поднять его популярность до максимума.

Он дал знак агентам секретной службы отойти в сторону и стремительно двинулся в гущу бурлящей толпы людей, которые хотели пожать ему руку, потрогать его пальто, просто прикоснуться к носителю власти. Он раздавал автографы, а пресса совала микрофоны ему в лицо и выкрикивала вопросы.

«Баннер энтертейнмент»:

— Судья, как чувствуете себя дома?

— Отлично, как всегда. Дом — это главное для любого из нас.

Труднее всего отвечать на самые глупые вопросы. «Уолл-стрит джорнел»:

— Судья! Что вы думаете о вашем растущем рейтинге? Вам удастся набрать решающее количество голосов?

— Я радуюсь, мисс Каппс. Приятно сознавать, что избиратели понимают и поддерживают наш план развития Америки. И, конечно же, мы собираемся выиграть эти выборы!

Они продолжали обрушивать на него град вопросов, а он отвечал на них, приветствовал сторонников и целовал детей еще целый час. Затем сел в бронированный лимузин, в соответствии с требованиями секретной службы, призванной защищать всех тех, кто может стать президентом. Марио Гарсиа, специалист по связям с прессой, ждал внутри. Крейтон повернулся, чтобы помахать через стекло избирателям и репортерам, которые все еще толпились вокруг.

Когда лимузин тронулся с места, Крейтон улыбнулся:

— Народу-то немало, а, Марио?

— Чертовски много, судья. — Марио широко улыбался.

Крейтон попробовал догадаться, что так обрадовало его.

— Ты получил последние данные?

Марио усмехнулся. На его тонком лице было написано ликование.

— Вы поднялись до сорока восьми процентов! Очевидно, избиратели всю ночь думали об обвинениях против Пауэрса и утром пришли к решению, что им не стоит ставить на президентство, омраченное личным скандалом, особенно таким, который сильно испортит репутацию Америки во всем мире и может привести к аресту президента. И мы еще не учитываем негодования тех, кто верит в то, что Пауэрс — извращенец. Крейтон кивнул:

— Но этого все же недостаточно, чтобы гарантировать победу.

— Да, это так. Подождите. Здесь уже есть хорошие новости. — Марио ткнул пальцем в папку, лежавшую у него на коленях. — Пауэрс упал до сорока четырех процентов, а число неопределившихся подскочило до восьми процентов. Согласно статистике, с учетом погрешности в плюс-минус три процента, вы с Пауэрсом идете ноздря в ноздрю. Все, что нам нужно, — это перетянуть на свою сторону семь процентов неопределившихся — даже не утруждая себя отбитием процентов Пауэрса, — и вы получаете заветное число в пятьдесят процентов. А с ними, если не произойдет чего-нибудь сверхъестественного, вы выиграете! — Он сделал паузу. — Конечно, большая проблема возникнет, если замедлится рост рейтинга.

Крейтон внезапно насторожился.

— Что случилось?

Марио постарался, чтобы на его лице не отразилось тревоги.

— Дуг Пауэрс. Вы уже знаете, что все его семейство выступает на всевозможных ток-шоу, заявляя, что все это ложь, и утверждая, что Стаффилд — человек с неустойчивой психикой. Все, как мы и ожидали. Но теперь Пауэрс делает еще кое-что, и это срабатывает. Он заручается поддержкой знаменитостей. Светил бизнеса, спорта, Голливуда, книжного мира, образования и телевидения. Это массированное наступление хорошо известных людей, они ручаются за то, что он честный человек и будет фантастическим президентом. Они участвуют в его новых рекламных роликах, которые оказывают эффект бодрящего холодного душа. Все это приостановило рост ваших показателей.

Крейтон скривился:

— Пауэрс чертовски умен. Я знаю, вам хочется атаковать его напрямик. Но так мы попадемся на его удочку. Поскольку у него нет времени оспаривать факты, он хочет превратить все это в соревнование по взаимному очернению. Мы должны в своих роликах упорно ссылаться на свидетельство Стаффилда и на его безупречную репутацию в Скотланд-Ярде. Она стоит многого.

Лицо Марио было мрачным. Он хотел легкой победы сейчас, когда события стали поворачиваться в их пользу.

— Вы правы, судья. Я только надеюсь, что команда Пауэрса не отплатит той же монетой, выступив против нас с обвинениями, которые мы не сможем оспорить.

— Они не выступят.

Лицо Крейтона излучало уверенность, но он был обеспокоен. У него в рукаве был еще один туз — сегодня днем, если все пойдет хорошо, Джеффри Стаффилд, сам того не ведая, должен обеспечить последний толчок тому, что Крейтон Редмонд получит твердое большинство избирателей.

Но он не мог сказать об этом Марио. Он просто спросил:

— А что слышно насчет сегодняшнего празднования?

Это было важным новшеством нынешней кампании — броская, напичканная репортерами предпобедная вечеринка, нацеленная на то, чтобы еще раз показать себя людям, сидящим дома вечером накануне выборов, а затем появиться на следующее утро в газетах.

Марио улыбнулся:

— Подтверждения о принятии приглашений начали сыпаться со всех сторон. Мы переходим от засухи к изобилию. Как говорится в Библии, мы посеяли, а теперь настало время собирать урожай.

* * *

7.04. ПОНЕДЕЛЬНИК

НЬЮ-ЙОРК

Величественный отель «Плаза» возносил свои восемнадцать этажей над Пятой авеню и Центральным парком и выглядел этаким белым именинным тортом, сошедшим со страниц исторической книги о французских замках. Длинные лимузины и другие роскошные автомобили красовались на стоянке перед огромными входными дверьми. Тщательно осмотрев все подходы на предмет присутствия полиции или возможных «чистильщиков», Джулия прошла мимо отеля. Она искала Граффи О'Ди. Важность и срочность дела придавали ей силы.

Она надеялась, что Граффи может найти Стаффилда, но сначала нужно было найти Граффи. Он был одним из немногих выпускников Джульярда, который не сделал большой карьеры. Многие годы, бывая в этом районе с матерью, она сталкивалась с ним, когда он играл на улице. Друзья-музыканты говорили ей, что улица стала его подмостками. Очевидно, Граффи превратился в одного из многих уличных музыкантов в этом самом одиноком городе на земле; он жил за счет богатой элиты, которой здесь также было немало.

С беспокойством, сжимавшим грудь, она искала его на тротуарах. Может быть, сегодня не его день?

На углу собралась толпа. Граффи стоял в центре, высоко держа сверкающий на солнце саксофон, и наяривал мелодию Орнета Колмэна «О человеческих чувствах». Футляр от его инструмента лежал у ног, и внутри него громоздилась небольшая кучка зеленых купюр.

Джулия засмотрелась. Как он играет! Она уже не обращала внимания на его бедную одежду и грязные пальцы, вспомнив Джульярд. Когда она поступила туда, Граффи заканчивал курс по композиции и саксофону, получая полную стипендию. Он был упрямым и целеустремленным. Родившись в трущобах английского Ноттингема, он в десять лет остался один, его мать умерла от передозировки наркотика, а отец, странствующий музыкант, просто бесследно исчез. Граффи рассказывал Джулии об этом, небрежно пожимая плечами, объясняя, как он с родственниками в конце концов оказался в Бруклине.

Она уже тогда поняла, что он почти гений. Он любил джаз, блюз, саксофон и, к несчастью, тяжелые наркотики. Однако ему удавалось воздерживался от них до окончания учебы. После выпуска он со страшной скоростью покатился вниз. Когда он не мог прокормить себя играя джаз и блюз, то вынужден был перейти на музыку, которую ненавидел. Он перестал выступать с концертами. Отказывался от них. А наркотики вернулись. В конце концов он вышел на улицы.

Мир музыкантов тесный, своеобразный и странный для посторонних. Джулии нравился Граффи, и она старалась помочь ему. Она несколько лет поддерживала с ним контакт, но затем ее поразила слепота. На долгое время карьера приобрела первостепенное значение и она потеряла прямую связь с ним, сохранив лишь несколько контактов общих знакомых.

Закончив исполнение, Граффи величественно поклонился. Как только толпа рассосалась, он наклонился, чтобы собрать купюры и монеты в карман. На нем был свитер с высоким воротником, свободные черные джинсы и длинное пальто оливкового цвета, на котором недоставало нескольких пуговиц.

Когда он собрал свой саксофон, Джулия подошла к нему:

— Привет, Граффи. Давненько не виделись.

Он неуверенно всмотрелся в нее, а затем улыбка осветила его худое лицо.

— Джулия Остриан? Господи, что это за безумные волосы? Ты что, седая? Ну и дела.

Она двинулась вдоль улицы. Ей не хотелось слишком долго задерживаться на одном месте.

— Как дела, Граффи?

Он повернулся к ней:

— Прелестно, сама видишь. Лучше и быть не может.

— У тебя остались те пятьсот долларов, что я дала тебе взаймы прошлый раз?

Его небритое, покрытое ранними морщинами лицо расплылось в лукавой улыбке. В ушах — сережки-гвоздики.

— Ах, дорогая, зачем нам говорить об этом? Ты знаешь, я всегда готов отдать долг. На следующей неделе буду открывать концерт Мика и Кита[38].

— Я пришла не забирать деньги, Граффи. Я пришла, чтобы дать тебе еще.

Он прекрасно знал, что деньги никто не дает просто так.

— Вот как? И за что?

— Мне нужно найти человека, приезжего, который останавливался в «Плазе» вчера днем. Он вынужден был поспешно съехать, но вряд ли окажется слишком далеко. Я хотела бы воспользоваться твоими связями, чтобы найти его.

— А кто говорит, что у меня есть связи?

— Все. Ты знаешь тайный язык улицы, знаешь, о чем говорят бездомные и как доставляют наркотики.

В его хитрых глазах появилась жесткость.

— Ты не на того напала.

— На того, на того. На тебя. — Тон Джулии также стал жестким. — У тебя есть как минимум три способа выживания, которые ты используешь, когда тебе это надо. Мы оба знаем, что ты хороший оркестрант и джазовые оркестры используют тебя в случае чрезвычайных обстоятельств. А когда ты в дерьме и не имеешь крыши над головой, то все равно знаешь куда пойти, чтобы получить наркоту, поспать, поесть и спрятаться от полиции. Плюс к этому ты приторговывал наркотиками почти все то время, что я тебя знаю, верно?

Граффи ничего не отвечал и смотрел на нее.

Она сказала:

— Я говорю о сотне сразу...

Он насмешливо фыркнул.

— ...и о десяти тысячах потом. Ты знаешь, деньги у меня есть, и я всегда выполняю обещания.

Его реакция оказалась для нее неожиданной. А может быть, и ожидаемой. Он остановился, и на мгновение она увидела в нем того музыкального гения и старшего друга, которого она знала по Джульярду.

Серьезного. Умного. Он наклонился поближе к Джулии, посмотрел прямо на нее, словно проснувшись после долгого сна, и кивнул:

— Да, припоминаю. В газетах. Ты в беде, Джулия. Говорят, ты сумасшедшая. Насколько это серьезно?

— Очень серьезно.

— Угу, судя по десяти тысячам, действительно серьезно.

От того наркотика, который он употреблял, белки глаз у него были красными.

— Кого тебе нужно найти?

— Главного суперинтенданта Джеффри Стаффилда. Он...

— Ага, это тот наводчик из Скотланд-Ярда. Должно быть, дома этого ублюдка очень любят. — Наконец, он вновь улыбнулся. — Когда тебе это нужно?

— Вчера.

— Понятно. — Он поджал губы. — Это будет трудно. Есть фотография?

— Я не хочу слышать, что ты не можешь этого сделать. — Она показала ему утреннюю «Нью-Йорк таймс» с фотографией главного суперинтенданта. — Он был в «Плазе» вчера днем. Затем ушел. Я хочу знать куда. Адрес. Если это гостиница, мне нужно будет знать номер комнаты, потому что он будет зарегистрирован под чужим именем.

Граффи взял газету:

— Никаких гарантий. Было бы легче, если бы он заказал кокаин или героин, но я смогу выйти на гостиничный персонал, если потребуется.

— Вот тебе наличные.

Она вынула сотню долларов, которую ей дал Сэм. Вкладывая купюры в его руку, она серьезно сказала:

— Граффи, я рассчитываю на тебя. Ты ведь не подведешь?

Он взял пять двадцатидолларовых бумажек и, не считая, сунул их в карман.

— Это на расходы. Придется подмазывать. — Затем он поднял глаза и увидел, каким встревоженным было ее лицо. — Ладно, дорогая, я обходил этот квартал чаще, чем сотня копов или проституток. Если этого парня можно найти, я найду. Настоящий вопрос состоит в том, когда ты дашь мне большой кусок хлеба?

Она кивнула все с тем же озабоченным выражением:

— Как только вся эта заварушка рассосется. Рассматривай это как стимул.

Он поднял голову и улыбнулся:

— Хорошая мысль. Какой у тебя номер?

— Я не хочу использовать его. Но могу позвонить тебе.

Граффи подумал:

— На Седьмой есть кафе «Старбакс», перед которым стоит телефон-автомат. Когда что-нибудь выясню, позвоню.

— Когда, примерно?

Но Граффи, прижав к груди футляр с саксофоном, своей скользящей походкой уже возвращался в свой мир.

* * *

7.27. ПОНЕДЕЛЬНИК

Маленький гостиничный номер Джеффри Стаффилда находился рядом с Десятой авеню недалеко от Пятидесятых улиц в районе, который раньше назывался «Адской кухней». Теперь его часто называют Клинтоном или Вест-Сайдом. Новый комплекс «Уорлдуайд Плаза» внушал чувство оптимизма, а жестокие банды, в течение двадцати лет наводившие ужас на округу, потихоньку сходили на нет. Стаффилд выбрал именно эту гостиницу, потому что она находилась недалеко от «Плазы», но в районе, где все еще процветали грабежи, торговля наркотиками, проституция и убийства.

Подходящее место, где можно спрятаться человеку, за которым идет охота.

Он мерил шагами комнату, борясь со старыми пристрастиями, которые начали поднимать голову. От них почти невозможно отказаться. Но искать и использовать ребенка сейчас было слишком опасно. Тридцати граммов кокаина, которые он умудрился раздобыть, должно было хватить, чтобы подавить желания.

Он вспотел, костюм был липкий и тесный. Волнующие образы голеньких мальчиков проплывали перед глазами.

Но сейчас действие кокаина закончилось, и Стаффилд нервно вздрагивал. Он пошарил в чемодане, извлек пачку сигарет «Плейерс» и закурил одну. В комнате воняло плесенью. Он снова вышел в холл, чтобы позвонить по телефону-автомату в свой колумбийский банк и узнать, поступили ли вторые шесть миллионов долларов от Винса Редмонда. Они не поступили. Что эти сволочи задумали? Что бы там ни было, это уже не имело значения. Он рассчитывал на то, что Феликс Турков, превосходный киллер, скоро будет здесь.

* * *

7.30. ПОНЕДЕЛЬНИК

Джулия ждала Сэма около пруда в Центральном парке. Стало теплее, ярко светило солнце. У края воды плавали кусочки льда — последствие морозной ночи. Маленькие айсберги, казалось, таяли и исчезали у нее на глазах. Радуясь солнечной погоде, люди заполняли парк — велосипедисты, скейтбордисты, деловые женщины и мужчины с картонными чашками кофе и пожилые люди, вышедшие на неторопливую прогулку. Вокруг было оживленно, как это бывает только в Центральном парке, куда горожане приходят отвлечься от дел и подышать воздухом.

Но тут она увидела конного полицейского, взгляд которого показался ей слишком пристальным. Испугавшись, она направилась к скамейке. За спиной лошадиные копыта цокали по дорожке. Она напомнила себе, что выглядит далеко не так, как на фотографии, напечатанной в газетах. Но если полицейский ищет именно ее, изменение прически не может ничего гарантировать.

Она заставила себя спокойно сесть на скамейку лицом к пруду. Все ее чувства были напряжены.

Джулии казалось, что у нее поджилки трясутся от страха, что он остановится... Она подалась вперед, опершись локтями о колени и подперев щеки ладонями, как будто пристально смотрела на воду, которая красиво отливала стальной синевой в отраженном солнечном свете.

Секунды казались вечностью. Она вспотела. Пульс участился.

Полицейский проехал мимо Джулии, продолжая патрулирование.

Она глубоко вдохнула, приходя в себя и с трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться. Когда цокот копыт затих вдалеке, она с облегчением подняла глаза. Полицейский исчез. Но какой-то молодой парень с маленькой коричневой сумкой, скрывавшей открытую бутылку спиртного, сел рядом с ней. Он достал уже свернутую самокрутку с «травкой» и предложил ей:

— У меня тут вечеринка предстоит...

Должно быть, он почувствовал ее нежелание общаться.

Поднявшись со скамьи, Джулия увидела, как Сэм огибает угол длинными шагами, такими же знакомыми, как и его долговязое тело. Она вздохнула с облегчением и удовольствием. Прекрасные воспоминания о прошедшей ночи и об этом утре вспыхнули в ней. К чему бы это? Он не собирался брать на себя обязательства, она тоже. Но когда она увидела, как он поймал ее взгляд и улыбнулся, то вдруг ощутила, как привычное чувство одиночества отступило.

Он нес две сумки.

— Ты нашла Граффи?

Во время ее рассказа о встрече с Граффи они быстро шли к ближайшему общественному туалету. Ему нравилось идти с ней рядом. С тех пор как они расстались утром, он не мог успокоиться. Он очень боялся, что ее убьют, как Ирини, потому что его не будет рядом, чтобы защитить. Но теперь все было по-другому. Чувство вины отступало. Самым главным была ее жизнь.

Он рассказал ей, что принес с собой.

Она улыбнулась:

— Это должно сработать.

Джулия взяла сумку, отстояла очередь, а затем вошла в кабинку туалета. Она надела шерстяные брюки цвета хаки из армейских излишков, спортивную фуфайку, шерстяную куртку, свободную и больше смахивающую на блузу, и черный берет. Там также была бутылочка с темным гримом цвета cafe au lait[39], который она размазала по лицу, шее и рукам. В карман она сунула перечный спрей. Сейчас это было ее единственное оружие. Она сложила свою блузку, брюки с дыркой на штанине и пальто в сумку и оставила ее в углу туалета в надежде, что она пригодится кому-нибудь.

Сэм ждал снаружи, насвистывая «Янки-дудль», когда-то популярный веселый мотив. На нем были морской бушлат, джинсы и бейсболка с эмблемой команды «Мете». Цвет лица у обоих оказался одинаковым.

Она улыбнулась и сказала:

— Ты, похоже, неистощим на выдумку.

— А я думал, неистощим в...

— И это тоже.

Сэм усмехнулся и взял Джулию за руку:

— Какой красивый цвет лица. Мне он идет так же, как тебе?

— Больше. Ты гораздо красивее.

Он засмеялся, и они двинулись в южную часть Центрального парка. При этом каждый молча молился о том, чтобы их новый внешний вид помог им избежать разоблачения.

* * *

8.42. ПОНЕДЕЛЬНИК

Они нашли кафе «Старбакс» на Седьмой авеню и перед ним телефон-автомат, который описывал Граффи. Сэм купил себе и Джулии по чашечке кофе. Повсюду люди выходили на улицу покурить. С дороги доносился обычный рокот потока машин, а завсегдатаи магазинов спешили воспользоваться хорошей погодой.

— Думаешь, Граффи найдет его? — поинтересовался Сэм.

— Он всю жизнь прожил на этих улицах. Если кто-нибудь кроме полиции и может сделать это, то только он.

— Ты думаешь, он действительно позвонит?

— За десять тысяч долларов он позвонит из загробного мира.

— Ты пообещала ему десять тысяч? Ну ты и горазда швыряться деньгами.

— А почему бы и нет? Твоими же.

Он удивленно посмотрел на нее.

Джулия улыбнулась:

— Шучу. Ему придется подождать, пока эта заваруха не уляжется. Только тогда я заплачу ему.

Сэм кивнул:

— Приятно иметь богатую подружку.

Она ухмыльнулась:

— И толковую. Я почувствую себя по-настоящему сообразительной, если окажусь права по поводу Граффи.

— Пока я не чувствую уверенности.

— Я тоже, — ответила она мрачным голосом.

Они всё пили кофе, уставившись на телефон, но тот не звонил.

48

10.49. ПОНЕДЕЛЬНИК

Выпив неимоверное количество кофе, Джулия и Сэм все еще ждали звонка в тени около телефонной будки перед кафе «Старбакс» на Седьмой авеню. Солнце сияло холодным равнодушным светом. Воздух пропах бензиновыми парами. Гудели автомобили, а где-то вдалеке раздалась сирена «скорой помощи».

— ...Айона Шварц рассказала мне, как страстно дедушка хотел вырваться из приюта, — говорила Джулия, — потом мы еще побеседовали, и оказалось, что в конце Второй мировой войны дедушка Остриан и дедушка Редмонд находились вместе в южной Германии.

Сэм поднял затемненные гримом брови:

— Значит, велика вероятность, что они вместе оказались на швейцарской границе, потому что мне подтвердили, что именно там находился Дэниэл Остриан. И они оба имели возможность приехать в Цюрих...

Джулия перебила:

— И я была не права, когда считала, что Острианы всегда были богаты...

Ей было больно, потому что хотелось верить, что дедушка Остриан был честным и справедливым человеком, каким всегда казался. Но ее вера растаяла, словно лед в пруду Центрального парка, когда она услышала рассказ Айоны Шварц о молодом и нищем Дэне Остриане, которому отчаянно хотелось вылезти из нищеты.

— Семья Острианов разорилась, и Дэниэл Остриан до войны еле сводил концы с концами. Поэтому я не понимаю, какие деньги он мог вкладывать в совместное с Редмондом строительное предприятие.

— Только...

Она кивнула с несчастным видом:

— Только если он украл клад Гиммлера. Я хочу узнать правду и понять, как эта история связана с сегодняшними событиями.

На мгновение ей показалось, что она услышала телефонный звонок, но это был всего лишь проезжавший мимо велосипедист.

— И еще мне бы хотелось знать, куда мог отправиться дедушка Редмонд. Я не знаю, где еще спрашивать, кроме всех францисканских церквей.

Она понимала, что вычислить это место можно только путем строгого логического рассуждения.

— Думаю, мы должны задаться вопросом: чего дедушка надеялся добиться своим побегом? Доказать, что он вполне в своем уме? Отомстить сыновьям? Он достаточно драчлив, чтобы решиться на борьбу с ними.

У Сэма вдруг возникла неприятная мысль.

— Если он действительно сбежал. А что если все это было лишь тщательно продуманной инсценировкой? Они знали, что ты там появишься, и подготовили спектакль. Никакого отца Майкла не было, а был просто кто-то во францисканском облачении, и твой дедушка мертв.

— Сэм! Прекрати!

— Проклятие Янтарной комнаты, — зловеще сказал он. — Я не рассказывал тебе об этом. Согласно одной теории. Янтарная комната в конце войны была отправлена в Данциг. Ее погрузили на корабль «Вильгельм Густлофф». Советская подлодка торпедировала его. Если янтарные панели были на борту, они утонули и потеряны навсегда. Хуже того, вместе с ними утонуло восемь тысяч пассажиров. Это была самая большая морская катастрофа в мире — количество жертв в пять раз больше, чем на «Титанике».

— Это ужасно.

— Помнишь доктора Роде?

— Директора собрания искусств Кенигсбергского замка? Немца, отвечавшего за сохранность Янтарной комнаты?

Сэм кивнул:

— Роде покончил с собой в госпитале в 1945 году.

— Не может быть!

— Я тебе рассказывал о профессоре Брусове. Кремль послал его в Кенигсберг, чтобы разузнать, что же все-таки случилось с Комнатой. Когда он не смог ничего найти, его отозвали в Москву, где он почти сразу же умер от сердечного приступа. А позднее Георг Штайн, немец, который также разыскивал Комнату, тоже покончил жизнь самоубийством. — Красивое лицо Сэма в темном гриме было задумчивым. — Эти смерти стали называть «проклятием Янтарной комнаты». Затем Сельвестер Маас, который был убит, и, может быть, Дэниэл Остриан и вот теперь Лайл Редмонд.

— Дед Редмонд не убит! Они не посмели бы...

И тут зазвонил телефон-автомат. Звонок казался громче колокола Биг-Бена. Джулия бросилась к нему и прижала трубку к уху. Сэм застыл рядом с ней, напряженный, встревоженный.

Она быстро спросила в трубку:

— Ты нашел его?

Граффи был злым и напуганным.

— Черт тебя подери, Джулия! Во что ты меня втянула? Лучше бы ты забрала свои десять кусков вместе с деньгами на транспортные расходы.

— Ты нашел Стаффилда?

— Унюхал ли я это дерьмо? Да? Это стоило мне твоей сотни и еще одной сверху, которой у меня не было, и потом они пытались убить меня!

— Кто пытался убить тебя?

— Откуда я знаю? Два крутых типа — это все, что я понял. Если бы я не знал тайного выхода из гостиницы и если бы Рубен не думал, что это дурацкий рейд Администрации по борьбе с наркотиками, я был бы уже на том свете. Теперь Рубен тоже ищет меня. Он думает, что я привел их к нему, и хочет получить мою голову, нарезанную тонкими ломтиками на блюде.

Джулия прикрыла трубку рукой и прошептала Сэму:

— За ним охотится тот, кто продавал ему наркотики, и два человека пытались убить его. Наверно, он выследил Стаффилда по своим наркотическим связям. — Она опять заговорила в трубку: — Граффи, прости. Мне и в голову не приходило, что это может быть так опасно. Я все учту, но... ты нашел его?

Голос Граффи дрожал от раздражения.

— Когда я получу эти чертовы бабки?

— Сейчас я не могу тебе их дать. Мне нужно несколько дней...

Наступила долгая пауза. Она слышала учащенное дыхание и почти ощущала запах пота Граффи.

— Дьявол, может, так будет лучше. Я всегда смогу найти тебя, Джулия, девочка. Сейчас эти деньги свяжут меня по рукам и ногам. Я выйду на тебя позже.

— Граффи? — взмолилась она.

— Гостиница «Чифтейн» в «Адской кухне». Комната ЗС. — Он продиктовал ей адрес. — Ну, я пошел. — Пауза. — Береги себя, детка. Кем бы ни были те два парня, они очень крутые. Без шуток.

— Спасибо, Граффи. Свои десять тысяч, до последнего цента...

Но телефон уже отключился. Она повесила трубку и назвала Сэму адрес.

* * *

10.50. ПОНЕДЕЛЬНИК

Джеффри Стаффилд только что еще раз перезвонил в свой колумбийский банк. Вторая половина его денег до сих пор не поступила. В ярости он посмотрел на часы, но ответ ему был уже известен. Двадцать четыре часа Винса Редмонда уже давно истекли.

Он вернулся в комнату из тускло освещенного гостиничного коридора, уставился невидящим взором в грязное окно и прикурил сигарету от зажигалки. Глубоко вдохнул. Когда ярость немного улеглась, он решил, что останется здесь еще на полчаса. Не больше. Это все, что он может дать Туркову. Жаль, что Туркова не было с ним с самого начала. Полчаса. Не больше.

Но он знал, что это лишь бравада. У него было сильное подозрение, что Турков не приехал. Проклятый киллер взял деньги, но не собирался выполнять работу. Или его перехватили Редмонды. В конце концов, это одно и то же. Слишком много для верного питбуля, подумал он с горечью. После окончания холодной войны никому нельзя верить.

Он подумал о Колле. Вот она в фартуке и в садовых перчатках подрезает розы — этакая неприступная английская матрона. Он представил их гостиную с фотографиями детей. С чувством самоуважения вспомнил, что держал руки подальше от них, даже пальцем не касался. Но он расплачивался за этот покой в трущобах на континенте. Все эти сияющие мордашки и гладкие, пухленькие тела чужих детей. Особенно маленьких мальчиков.

Даже сейчас в нем нарастало желание. Разум боролся с ним. По коже побежали мурашки. Желание будет мучить его тело, пока он не найдет мальчика. Он еще раз затянулся сигаретой «Плейерс». Давление... стресс... как там еще самый новейший идиот-гуру назовет его... стал для него гибелью. Никто не способен без какой-нибудь отдушины иметь дело с отвратительными преступлениями, с льстивыми кабинетными политиками и с таким, как у него, пуританским образом жизни. Умом он понимал, что это неправильно. Но все остальное в нем требовало выхода.

Он сделал три быстрые затяжки и схватил свой чемодан. Надо выбираться отсюда. В любом случае у него есть четыре редмондовских миллиона долларов, которыми он может распоряжаться. Этого может вполне хватить. Они с Коллой могут затеряться где-нибудь в южной части Тихого океана. Нужно только вырваться из Нью-Йорка.

Он направился к двери.

Раздался стук, легкий, как условный сигнал. Турков. Это должен быть Феликс Турков. Он с готовностью распахнул дверь.

— Феликс...

Подобно хорошо натренированным собакам-убийцам, четверо одетых в темное и вооруженных незваных гостей ворвались в комнату, швырнули его на кровать и вырвали у него пистолет «беретта».

— Кто вы? — спросил он, потрясенный, — Что вам надо?

Они не отвечали. Казалось, каждый в точности знал, что должен делать. Единственная среди них женщина принесла чемодан и поставила его на стол. Чемодан выглядел точно так же, как тот, что был у него. Тот, что из Хитроу и от Винса Редмонда. Один из людей пошел в ванную комнату и вернулся обратно. Два самых высоких человека крепко держали Стаффилда за плечи и руки. Они были в толстых перчатках для того, чтобы не оставить на его теле синяков.

Ужас охватил его.

— Прекратите!

Он боролся, попытался неумело поднять кулак, но оказался слишком слабым.

— Да вы знаете, кто я такой? Только троньте меня, и Скотланд-Ярд вас похоронит!

Но никто его не слушал. Женщина засмеялась и начала срывать со Стаффилда одежду. Все его настойчивые тайные желания куда-то исчезли. И когда лица его давно забытых жертв одно за одним стали возникать в голове, Стаффилда прошиб пот.

— Извините, — прошептал он. — Извините. Еще можно все исправить. Разве моих извинений не достаточно?

* * *

11.20. ПОНЕДЕЛЬНИК

Джулия много лет не была в «Адской кухне». Зажатый между сверкающим Бродвем и широким Гудзоном, район изменился в лучшую сторону с тех пор, как она в последний раз видела его. Тогда преступность царствовала на улицах в таких масштабах, что никаких усилий полиции не хватало, чтобы справиться. Но теперь столетние многоквартирные дома были отреставрированы, в них появились отличные магазины и рестораны, ювелирные мастерские и гастрономы. Джулия и Сэм прошли мимо «Бруно» и «Кинг-оф-равиоли» на Девятой улице, где воздух был насыщен запахом свежей выпечки.

Они свернули на запад в поисках гостиницы «Чифтейн». Обрывки бумаги летали между зданиями. Стены были изуродованы граффити. Десятка полтора взрослых и детей выстроились в очередь за супом в церковную кухню. Священник в черном костюме с белым воротничком разговаривал с несколькими из них.

Гостиница «Чифтейн» была маленькой и черной от копоти. Они быстро обогнули ее, нашли пожарную лестницу и дверь. Сэм подергал ее. Она оказалась запертой.

Поэтому они вернулись к фасаду и смело вошли внутрь через главный вход в гостиницу.

— Предоставь разговоры мне, — сказал он.

Но человек с серым лицом за стойкой только посмотрел на них. Они решительно двинулись мимо него и вверх по лестнице.

— Хотите комнату? — вдруг спросил человек. — Тридцать долларов за ночь.

— Спасибо, — бросил через плечо Сэм. — Мы просто посетители.

Они взобрались на третий этаж, где чувствовался слабый запах мочи. Сэм посмотрел на Джулию, на ее темное лицо с тонкими чертами, на голубые глаза. У него на мгновение возникло неловкое ощущение дежа-вю, коридоров другой гостиницы и насилия, таившегося за дверью. Он достал свой браунинг.

А она — свой перечный спрей.

Они тихо прошли через холл и подошли к двери. Нервы были натянуты до предела. Они прислушались, но ничего не услышали. Сэм приложил палец к губам, повернул ручку и приоткрыл дверь на несколько сантиметров. Опять ни звука. Джулия потянула его за руку, и он отступил назад. Он непрерывно оглядывал холл, пока она стояла прижавшись к дверной щели.

Она слушала, пробовала почувствовать тепло тела, задействовала проприоцепторы и почувствовала запах...

— Кровь.

Сэм толкнул дверь, и они вошли в освещенную комнату. Пока Джулия закрывала дверь, он прочесывал пространство стволом браунинга. В комнате были лишь продавленная кровать, исцарапанный столик с лампой и деревянный стул. Но не было Стаффилда. Свет в ванной комнате был включен. У Джулии возникло мимолетное ощущение, что все их усилия, все их поступки напрасны, и их сейчас ждет очередной провал. И на этот раз он будет гораздо тяжелее.

Не говоря ни слова, они прошли в ванную и остановились у открытой двери. Запах крови теперь превратился в зловоние. На потрескавшемся кафеле стены над ванной ярко-красной кровью была написана одна фраза: «Я исполнил свой долг».

Взгляд Сэма проследовал от кровавых слов вниз. Нагое толстое тело Джеффри Стаффилда с гротескным спокойствием лежало в наполненной водой ванне. Вены на обоих запястьях были вскрыты, как у римского сенатора. Все тело белое как мел. Из него ушла жизнь.

— Он покончил с собой.

У Джулии стало выворачивать желудок, и она отвернулась.

Сэм вздохнул:

— Что, по-твоему, он хотел сказать словами «Я исполнил свой долг»?

От кровавого зловония, исходившего от воды в ванне, у Джулии закружилась голова. Она вернулась в комнату, чтобы собраться с мыслями. Увидела пистолет, лежавший на столике рядом с чемоданом. Подобрала оружие и положила в карман куртки.

— Крейтону это понравится, — пробормотал Сэм, выходя из ванной. — Человек, похоронивший для него Дугласа Пауэрса, мертв. Так что правительство его уже не допросит. Не могу избавиться от мысли, что ему заплатили или каким-то образом заставили пойти на это. Но с другой стороны, он явно не собирался опять идти на пресс-конференцию и оглашать там еще какую-нибудь несусветицу для Крейтона. Бедняга, вероятно, не видел выхода или, может быть, ему помогли с той или другой стороны.

— Люди Крейтона или Пауэрса?

— Все возможно, — спокойно кивнул Сэм. — Мы знаем, что Крейтон отнюдь не чист как стекло, и похоже, то же можно сказать о Пауэрсе. Но возможно, это дело рук слишком рьяных сторонников Пауэрса. Сейчас этого не узнаешь.

— Ужасная мысль, но ты прав, — вздохнула Джулия. — Нам лучше убираться отсюда.

— Пожарная лестница, — решил Сэм.

Они вышли из маленькой комнаты и поспешили к окну в конце коридора, быстро спустились по трем пролетам металлической лестницы в переулок, обошли вокруг здания по тротуару и оставили гостиницу «Чифтейн» позади.

Они дошли до конца квартала и повернули. В это время к гостинице подъехала машина. На опознавательной табличке, прилепленной к ветровому стеклу, было обозначено название агентства Ассошиэйтед Пресс. Из машины вышли женщина и мужчина и поднялись по лестнице. У мужчины на шее висел фотоаппарат, а на плече — сумка с принадлежностями.

К этому времени Джулия и Сэм уже вновь шли вдоль многоквартирных домов. Перед кухней с бесплатными обедами выстроилось еще больше людей. Лица в очереди отражали многообразие стран их происхождения — Перу, Мексика, Марокко, — белые, желтые и черные лица бедных американцев. Из церкви вышла монашка, чтобы сказать что-то священнику.

Джулия остановилась посмотреть на простой черный костюм священника с белым воротничком. Она бросила взгляд на вывеску кухни: «При поддержке ордена святого Доминика». Она громко вздохнула:

— Сэм! Даже не верится, до чего я была глупа. Это было здесь, прямо передо мной. Я знаю, где должен быть мой дед.

Но при этих словах Сэм вдруг схватил ее за руку:

— Не оглядывайся. У нас за спиной Майя Стерн. Пошли!

Джулия все-таки взглянула через плечо и увидела спешащую к ним троицу — убийцу ее матери и двух мужчин. Улица была забита людьми и машинами.

Джулия и Сэм помчались прочь по улице, но вдруг остановились.

— Боже мой! — вырвалось у нее.

Еще два мускулистых человека стремительно двигались им навстречу. Они с Сэмом оказались в ловушке между Стерн и двумя ее компаньонами сзади и другой парой «чистильщиков» спереди.

Джулия не стала раздумывать. Сэм тоже. Словно слаженная команда, они резко повернули и рванули в гущу машин.

49

11.43. ПОНЕДЕЛЬНИК

В грязном номере гостиницы «Чифтейн» женщина-репортер из Ассошиэйтед Пресс пристально рассматривала тело Джеффри Стаффилда. Она присутствовала вчера днем на пресс-конференции, и ее репортаж вместе со снимками фотографа быстро разошелся по газетам, журналам, радио— и телевизионным студиям всей страны.

— Боже, ну и бардак, — сказала она фотографу.

— Да уж. Удивительно только, за что мы любим эту работу. — Он снимал безжизненное тело в ванне р разных ракурсах. — Странно, зачем он это сделал? Ведь он мог заработать кучу денег, заключив договор на написание книги. — Сработала вспышка, он перешел на другое место и навел объектив на резкость. — Я словно вижу ее сейчас: «Человек, уничтоживший кандидата».

Женщина отвернулась:

— Ага. И еще интересно, почему...

Они оказались здесь из-за анонимного звонка, адресованного именно ей. Он был от человека, который, по его утверждению, видел Стаффилда здесь, в этой комнате, а теперь звонил ей, потому что прочитал подписанный ею репортаж об обвинениях Стаффилда.

Она никак не ожидала найти Стаффилда мертвым. Самоубийство.

Ей нужно было позвонить в полицию, сообщить об этом. Но сначала...

— У тебя есть перчатки? — крикнула она в сторону ванной комнаты.

Она была известна своими разящими наповал разоблачениями и заработала эту репутацию отнюдь не своей застенчивостью.

— Да. Из латекса. В сумке. — Фотограф высунул голову из ванной комнаты. — Не занимайся самодеятельностью. Ты же не хочешь, чтобы тебя арестовали за подмену улик на месте преступления.

— Нас. Перчатки-то твои. — Она натянула их.

— Черт подери. — Он продолжил съемки. — Полиция может быть здесь с минуты на минуту.

Она быстро изучила содержимое маленькой сумочки для туалетных принадлежностей и стопку чистого нижнего белья. Ничего. Тогда она направилась к чемодану и открыла его. Наверху лежали документы, которые Стаффилд вчера позволил им фотографировать. Она быстро просмотрела их. И остановилась. Нервное возбуждение выбросило адреналин прямо в мозг. Оживившись, она быстро пробежала глазами новые документы. А затем нашла фотографии...

Ее пульс участился.

— Да забудь ты об этом мертвеце! Иди сюда. Я хочу, чтобы ты сфотографировал это. Ну и развратником был этот сукин сын. Неудивительно, что он наложил на себя руки!

* * *

11.44. ПОНЕДЕЛЬНИК

Движение машин замедлилось. Улица оказалась забита стоящими вплотную друг к другу автомобилями. Воздух был насыщен выхлопными газами, и солнце вдруг стало холодным и слепящим. Джулия и Сэм лавировали между машинами, пытаясь скрыться. Пульсирующая боль в ноге Джулии напоминала о пуле, которая задела ее вчера.

Сейчас не было времени думать. Не было времени бояться. Только бежать и бежать. Быстрее!

Майя Стерн мчалась за ними. В душе она радовалась. Несмотря на маскировку Сэма и Джулии, они выдали себя, когда спускались по пожарной лестнице и бежали по переулку. Майя оставила человека, который должен был сообщить о прибытии репортера и фотографа Ассошиэйтед Пресс. Маневр Сэма и Джулии привлек его внимание, он успел рассмотреть их фигуры, манеру двигаться и предупредил ее. Его подозрение оказалось верным.

Теперь она остановилась и взялась за пистолет обеими руками. Прицелилась и выстрелила, несмотря на то, что Остриан была слишком далеко.

Джулия рванулась вперед. Пуля просвистела мимо ее уха и попала в капот дряхлого «Доджа». Внутри машины кто-то закричал от страха.

Джулия и Сэм не могли остановиться. Они продолжали бежать. Еще две пули вспороли воздух сквозь гул автомобильных двигателей.

Джулия вынула пистолет, взятый в гостинице Стаффилда.

Сэм увидел его:

— Черт подери! Ты увела еще один пистолет?

— Использовала возможность.

Обливаясь потом, они мчались к перекрестку. Майя Стерн приказала своим людям рассредоточиться. Они петляли среди легковых и грузовых машин, пытаясь выйти на позицию прямого попадания. Сердце Стерн учащенно билось от холодной радости погони охотника, настигающего жертву.

Как только загорелся красный сигнал, Джулия и Сэм вырвались на перекресток и повернули за угол, пробираясь среди остановившихся автомобилей.

Быстрее. Быстрее.

Сначала оглянулся Сэм, а затем Джулия. Двое из преследователей настигали их. За несколько коротких секунд Джулия оценила критичность ситуации. Они умели хорошо бегать, но у них не было возможности стрелять.

— "Чистильщики", — задыхаясь, сказал Сэм.

— Они вот-вот догонят нас! — предупредила она.

Он нервно улыбнулся:

— Да ну?

Впереди такси подъехало к тротуару, и у Сэма созрел план. Ноги несли его, пот заливал лицо, но он наблюдал за тем, как водитель вышел из него, помогая пожилой женщине нести какие-то сумки с продуктами. Двигатель такси оставался включенным. Сэм определил это по серому дымку над выхлопной трубой.

— Сюда! — резко бросил Сэм и повернул к такси.

Не споря, Джулия последовала за ним. Движение возобновилось со скоростью ползущей сороконожки. Многие водители громко выражали свое неудовольствие. Джулия задыхалась. Страх и гнев переполняли ее. И злость. Но она уже настолько привыкла к страху, что не принимала его всерьез.

Когда они подбегали к такси, пуля попала в левое плечо Сэма. Она так обожгла его, что на мгновение показалось, что он теряет равновесие. Но пуля лишь прошила куртку и слегка оцарапала кожу. Ближайшие два преследователя были всего лишь в нескольких метрах позади и не собирались останавливаться.

— Садись в такси! — распорядился Сэм.

Джулия ударилась о водительскую дверь, не успев замедлить бег. Удар на мгновение лишил ее дыхания. Она распахнула дверь и сразу же увидела, что коробка передач автоматическая. Значит, она сможет вести.

Таксист закричал с тротуара:

— Эй! А ну вылезайте из моей машины!

Одним плавным движением Сэм развернулся на месте. На худых лицах обоих преследователей на мгновение возникло удивление, когда Сэм широко расставил руки и со всей силы врезался в них, поймав врасплох неожиданным нападением. Используя инерцию и грубую силу, он бросил их спиной на открытый кузов пикапа, медленно двигавшегося с общим потоком транспорта. Он услышал, как их позвоночники хрустнули, ударившись о стальной бортик. У них закатились глаза. Один застонал. Они упали на асфальт.

В машине позади пикапа водитель смотрел через ветровое стекло на Сэма с ужасом, омрачившим его и без того серое лицо. Он резко затормозил, едва не переехав поверженных «чистильщиков». А Сэм тем временем развернулся обратно.

Таксист уже бежал спасать свою машину. Майя Стерн и ее «чистильщики» приближались веером.

Джулия резко включила задний ход, влетела задом на тротуар и направила машину под углом к проезжей части, которая была пуста из-за тел двух «чистильщиков», мешавших движению.

Молодой таксист подбежал к открытому окну машины.

— А ну, вылезай! — прорычал он.

Она ткнула пистолетом ему в лицо.

— Отвали или мне придется стрелять в тебя.

Его брови полезли вверх. Он поднял руки над головой и отскочил от такси:

— Слушай, никаких проблем. Тачка твоя. У меня как раз обеденный перерыв.

Сэм еще раз обернулся. Сзади приближалась Майя Стерн.

Джулия вспомнила, что Сэм достаточно часто совершал один маневр, — и пока он бежал, она переключила передачу на обычный ход и резко нажала педаль газа. Машина врезалась в двух «чистильщиков», которые изготовились к стрельбе, и в это время Сэм успел вскочить на пассажирское место.

Неожиданно Майя Стерн оказалась со стороны водителя. Ее темные волосы были спрятаны под капюшоном спортивной фуфайки. Лицо блестело от пота, но его черты были красивыми, а выражение абсолютно спокойным. Джулия ощутила заряд ненависти, исходящий от убийцы, концентрацию ее силы воли и уверенности. Стерн сделала паузу, чтобы прицелиться.

Джулия подняла украденный ею пистолет. Эта женщина убила ее мать. Джулия нажала на спуск, а потом вдавила педаль газа.

Пуля Стерн пробила заднюю дверь такси. Джулия мгновенно поняла, что ее пуля цели не достигла. Оставалось надеяться, что не задела и посторонних. Она хотела выстрелить еще раз, убить Майю Стерн, но не могла позволить себе рисковать. Ей нужно было добраться до деда, а затем до Крейтона. Джулия повернула руль и поехала прочь.

— Я промазала, — сказала она Сэму. — Проклятие!

— Это не последняя ваша встреча.

Сэм обеспокоенно посмотрел на нее. На лице под гримом, исполосованным ручейками пота, была опасная смесь злости и возбуждения. Он подумал о последней ночи — о ее страстных руках и прекрасном жаждущем теле. Он вспомнил о нежности, восхищении и радости. Но в данный момент той женщины уже не было, боль и обстоятельства превратили ее в потенциальную убийцу. Ему не нравилась эта метаморфоза, но он понимал ее причины.

Джулия спросила:

— Как Стерн нашла нас?

— Может быть, она шла к Стаффилду, чтобы передать ему дальнейшие инструкции, — сказал Сэм. — Она могла прийти как раз тогда, когда мы выходили из гостиницы.

— Или ждала, что мы там рано или поздно появимся, — решила Джулия. — Те люди, которые пытались убить Граффи... держу пари, что они были «чистильщиками».

— Почему они держали гостиницу Стаффилда под наблюдением?

— Чтобы защитить его?

— Возможно. Или чтобы убить.

— Если с ним покончил Крейтон, то это вполне объяснимо.

Джулия вела машину, поглядывая в зеркальце заднего вида, но ничего подозрительного там пока не было. Она кивнула в сторону пистолета, который положила на сиденье между собой и Сэмом:

— Думаю, что этот тоже автоматический.

— Сейчас почти все автоматическое. Ты стащила еще один хороший экземпляр. «Беретту».

— Какой калибр?

— Девять миллиметров.

— Наконец-то что-то мощное. Это меня устраивает.

Он посмотрел на ее красивое лицо:

— Только не увлекайся.

50

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

По моим представлениям, Остриан и Редмонд в равной степени ответственны за смерть Мааса.

Мне они всегда казались очень похожими, практически одинаковыми. Когда я вновь нашел их, то увидел, как процветает их бизнес, как их семьи здоровеют и богатеют и как растет их положение в обществе. Они взяли так много, но не были наказаны. Вместо этого, кажется, они получили награду, а их жизнь стала счастливой и успешной.

Что я мог поделать? Я ломал голову над этим. И затем нашел решение. Я должен рассказать правду их старшим сыновьям...

* * *

12.02. ПОНЕДЕЛЬНИК

ОЙСТЕР-БЭЙ (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Весь Арбор-Нолл оживленно готовился к празднеству. Теннисные корты накрыли высоким белым тентом с нагревателями, которые питал большой генератор. Повара трудились в кухне размером с отель, поскольку использование привозного питания было сочтено слишком рискованным. Телефоны звонили. Секретная служба неохотно раздавала поручения дополнительным агентам, прибывшим для патрулирования территории. Они занимали позиции у главных ворот, чтобы наблюдать за прибывающими гостями. Окружная полиция прислала дополнительный персонал для слежения за отдаленными входами и за толпой, которая уже собиралась снаружи. Они пришли не для того, чтобы выразить свою поддержку кандидату, а чтобы поглазеть на знаменитостей и сильных мира сего.

Телевизионные бригады устраивались у главных ступеней особняка, чтобы заснять прибытие каждой знаменитой особы. Это должен был быть день вечерних туалетов, дорогих вин и ликеров, гурманского обеда из семи блюд и танцевального оркестра в огромном зеркальном бальном зале на третьем этаже. Вышагивая среди хорошо организованного хаоса, Крейтон глубоко в душе улыбался. Он только что разговаривал по телефону с Майей Стерн. Джулия и Килайн появились в гостинице Стаффилда, как и ожидалось, после инцидента с музыкантом-наркоманом Граффи О'Ди. Стаффилд был ликвидирован, и теперь Майя Стерн выслеживала Джулию и Килайна. Сегодня великий день.

Рядом с ним появился Брайс. Он был в своих обычных ковбойских сапогах, джинсах и фланелевой рубашке. Поредевшие рыжие волосы были аккуратно зачесаны назад, а румяное лицо расплылось в улыбке.

— Дугласу Пауэрсу остается только молча страдать.

Крейтон усмехнулся:

— Так что ты решил наконец полюбить политику.

— Так, как любишь ее ты, — спокойно сказал Брайс, — полностью. Пленных не брать. Черт возьми, да ты бы мог стать титаном в бизнесе, Крейтон. Даже старика переплюнул бы.

— Возможно. Но и место президента сойдет.

К ним присоединился Дэвид.

— А, вот и вы.

— Добро пожаловать, — пригласил Крейтон. — У меня есть кое-что забавное.

Он повел братьев мимо шедевров искусства, украшавших огромный холл. Они настолько привыкли к этой ошеломительной красоте, что уже не замечали ее. Они вошли в лифт, и Крейтон нажал кнопку третьего этажа.

Пока лифт поднимался, Дэвид со злостью смотрел на него. Хотя ему не были интересны подробности грязных трюков Крейтона, уяснив роль Джеффри Стаффилда, Дэвид сразу же догадался, на что пошли миллионы, которые потребовались Винсу.

— Ты ведь знаешь, — сказал Дэвид, — что мне, пришлось заплатить шесть миллионов долларов, которых мы никогда не увидим. Боже, хоть бы мы выиграли.

— Я называю эти миллионы капиталовложением, — спокойно ответил Крейтон. — Они гарантируют еще одно откровение, сегодня днем оно пошлет Пауэр-са в штопор, из которого бедняга никогда не выйдет.

Он посмотрел на Дэвида, который был одет, так же как он, в твидовый костюм, сшитый на заказ, и в рубашку из хлопка, похожего на шелк. Все трое скоро должны будут облачиться во фраки.

— Он ведь звонил мне.

— Сенатор Пауэрс? — одновременно спросили Дэвид и Брайс.

Крейтон кивнул:

— Он угрожал. Сказал, что, если он провалится, я тоже провалюсь. Обычные избитые фразы о том, как он посадит своих людей мне на хвост, пока они не раскопают связь между мной и Стаффилдом и любым другим гнусным делом, которое он сможет повесить на меня.

Дэвид проявил беспокойство:

— Полагаю, ты предпринял меры безопасности?

— Боже мой, Крейтон, — прямо сказал Брайс, — если они прищучат тебя, они и нас потянут.

Такова была неприглядная сторона «кулака Токугавы», но раньше они никогда с ней не сталкивались.

Крейтон улыбнулся:

— Мы никак не связаны со Стаффилдом.

Он не сказал, что агенты, предоставившие фальшивые сведения, уже были мертвы, — погибли в результате несчастных случаев, плюс еще один, которого хватил сердечный приступ, устроенный с помощью секретного порошка, имевшегося в арсенале Компании. Даже если ложь относительно Пауэрса в конце концов вскроется, никто и ничто не свяжет ее с Редмондами.

— В ответ на тираду Пауэрса я сказал, что он обвиняет меня вместо того, чтобы навести порядок в своем доме. Что он чертовски глуп и безнравственен, насилуя малолеток. Он бросил трубку.

Братья засмеялись.

Лифт остановился, и они пошли к бальному залу. Дэвид остро ощутил их единство. Общие черты намного перевешивали их различия, и в данный момент их сила казалась непоколебимой. Всего два дня назад они были здесь, оплакивая Маргерит, и необщительность Брайса пугала. Но сегодня вечером Брайс был с ними, и это давало Дэвиду утешительное ощущение своей правоты.

— А как насчет Джулии? — спросил он. — Беспокоит ли тебя она и этот Сэм Килайн, финансовая информация о котором тебе была нужна?

— Этот вопрос на контроле.

Крейтон подавил злость и тревогу. Ему приходилось защищаться. Без Джулии у него была бы только одна проблема — старик. Джулия превратилась в Медузу Горгону — губительную и сметающую все препятствия в своем эгоистичном стремлении отомстить за убийство Маргерит.

— Как и было решено, мы стали следить через наши компании за банковскими операциями Килайна, в том числе за его тремя кредитными карточками, но он ни разу не снимал с них деньги после звонка Винса. Это странно, если учесть, что им нужны средства, чтобы скрываться и дальше.

— Не так уж странно. Этот тип жутко ловкий. Не забывай, что он какое-то время был профессиональным оперативным агентом. Но не беспокойся. Я ожидаю, что в течение часа мне позвонят и сообщат, что он и Джулия больше нам не мешают. — Крейтон сделал паузу. — И старик тоже. Говорил ли я, что он удрал из приюта для престарелых?

Брайс и Дэвид застыли на месте и уставились на Крейтона.

— Отец? Удрал? — эхом отозвался Брайс. — Дьявол!

— Это может грозить бедой, — сказал Дэвид, тряся головой.

— Действительно, — кивнул Крейтон. — Но люди Винса найдут его. Кроме того, старик выжил из ума, правильно? Мы доказали это в суде. Никто не станет верить ни одному слову из его лепета.

Они вошли в бальный зал. Дэвид и Брайс, все еще обеспокоенные, молчали. Крейтон повел их к дальней стене справа, где в качестве бара был установлен длинный стол, покрытый камчатной скатертью цвета слоновой кости. В середине стола помещалась ледяная скульптура, которую при них еще продолжал вырезать скульптор. Она изображала государственную печать Соединенных Штатов — огромную по размерам, с великолепными и острыми когтями у американского орла. Дымчато-белая скульптура возвышалась над ними на высоту почти в два метра. Это произведение внушало благоговение, как и положено сверкающему центральному элементу праздничного бала.

— Сколько же это стоит? — громко спросил Дэвид.

— Много, — усмехнулся Крейтон. — Но кому какое дело, в конце концов? Внутри имеется механический фонтан. В определенный момент из резервуара через двенадцать отверстий будет течь шампанское. Телевизионщикам это понравится. На Си-эн-эн это уже показывают.

Дэвид и Брайс усмехнулись, а в это время к Крейтону спешил слуга в белом.

— Тут свежие новости, сэр. Они касаются отвратительного прошлого сенатора Пауэрса. Репортеры хотели бы поговорить с вами.

* * *

Крейтон решил встретиться с журналистами на ступенях флигеля. Он дал им пятнадцать минут на то, чтобы собраться и установить оборудование, а затем вышел на улицу в сопровождении членов избирательного штаба. Они прошли по той же мощеной дорожке, по которой он так часто в течение многих лет ходил с трепетом, когда его вызывал всесильный и грозный отец. Странным образом ему не хватало старика. Крейтону хотелось бы уличить его в ревности. Эта мысль сулила что-то новое... и приятное.

Ворота из кованого железа открылись, репортеры, фотографы и телеоператоры образовали плотную группу перед ступенями, которые вели к высокой двери флигеля. На этом месте он объявлял о выдвижении своей кандидатуры. И здесь же было сделано большинство фотографий старика и членов семьи с президентами и другими выдающимися людьми. Теперь эти фотографии украшали кабинет в особняке и кабинеты его братьев, детей, племянников и племянниц. Они были важным символом всей семьи, и на каком-то подсознательном уровне многие американцы тоже признали бы их в этом качестве. Вот что бывает, когда достаточное число знаменитостей снимаются на одном и том же месте на протяжении нескольких десятилетий. Теперь это было место для Крейтона.

Его пресс-секретарь, стоя на верхней ступеньке, открыл собрание:

— Я известил судью Редмонда о вновь открывшихся свидетельствах, касающихся главного суперинтенданта Джеффри Стаффилда...

Крейтон подавил улыбку. Репортерша Ассошиэйтед Пресс, получившая анонимный намек от Винса, нашла чемодан, который Майя Стерн оставила в комнате Стаффилда вместо того, который Стаффилд взял в Хитроу. В новом чемодане уже не было следящего устройства в застежке, которое могла бы найти полиция, зато внутри находились бумаги и фотографии, иллюстрирующие прискорбные деяния с детьми не только Пауэрса, но и Стаффилда.

Кровавая надпись на стене над ванной была сделана мертвым пальцем самого Стаффилда, так что отпечаток был несмываемым свидетельством вины не только Пауэрса, но и Стаффилда. В конце концов все это должно было представлять раскаяние и чувство долга главного суперинтенданта Стаффилда, которое побудило его разоблачить другого грешника и не позволить ему стать президентом, а затем убить себя, чтобы покончить с долгой чередой преступных деяний, прежде чем его самого не вывели на чистую воду. Именно на такой ход мыслей рассчитывал Крейтон.

Как только пресс-секретарь закончил свои вступительные замечания, Крейтон вышел на площадку над лестницей, изобразив на лице необходимую степень суровости. Взглядом он охватил ожидающую толпу. На мгновение у него возникло ощущение, что он опять оказался в суде и освидетельствует уважаемых прокуроров и достопочтенных слушателей. А затем он перенесся еще раньше во времени к рисовым полям Вьетнама — к страху смерти, дымящемуся напалму, пулям.

Старик научил его быть целеустремленным. Вьетнам научил его быть дерзким. А Верховный суд научил умению управлять. Сейчас он наслаждался восторженным молчанием журналистов, их интересом к себе, и заговорил, тщательно сообразуя тональность с серьезностью произошедшего:

— Дамы и господа. С самого начала развития событий я подчеркивал важность того, что нельзя признавать человека виновным, пока не состоялся справедливый суд. У меня были свои сомнения по поводу того, что Дуглас Пауэрс мог совершить те отвратительные поступки, в которых его обвиняли. Но мы должны смотреть в лицо фактам. Завтра состоятся выборы Осталось совсем мало времени для того, чтобы найти неопровержимые свидетельства невиновности сенатора Пауэрса. Лично мне такая ситуация совершенно отвратительна не только из-за серьезности преступлений, которые, очевидно, были совершены, но и потому, что всем нам нужно очень быстро решить, как реагировать на них.

Он сделал паузу. Репортеры деловито строчили в блокнотах. Другие высоко поднимали диктофоны. И сейчас было самое время, чтобы со всей силой ударить по Пауэрсу. Больше не будет благородного и отстраненного отношения. Но ему нужно было сделать это так, чтобы возросло уважение избирателей к нему, чтобы стало очевидно, что у них нет иного выбора, кроме как проголосовать за него. Фактически они должны получить в качестве президента лучшего человека.

Он властно и требовательно повысил голос:

— И теперь я призываю сенатора Пауэрса выйти и признать преступления, если он действительно совершал их, чтобы народ смог отреагировать честностью на его честность. Короче говоря, я думаю, что мы должны проголосовать за благо страны. Даже если сенатор невиновен, боюсь, что эти обвинения будут преследовать его администрацию, и Америка многие годы будет участвовать в спектакле, который подорвет налгу репутацию за границей и, что важнее, лишит нас возможности продвигаться вперед во внутренней политике. — Он обвел журналистов взглядом. Один из них кивнул. Крейтон энергично продолжал: — Наша страна погрязнет в новых слухах, новых обвинениях, новых расследованиях, может быть, даже в новых свидетельствах, но все в конце концов закончится ордером на его арест. Мы уже достаточно намучились с этим при предыдущих администрациях.

Теперь уже больше журналистов стали кивать в знак согласия. Он был оратором, известным своим умением убеждать толпу. Эти журналисты — люди стойкие, циничные, они приучены относиться ко всему с недоверием. Но как раз сейчас они были единственными слушателями, с которыми необходимо было считаться. В конце концов, именно они ведут бои в низменных окопах политического скандала. Если он сможет убедить их, то за ними последует весь народ.

Он посмотрел в глаза некоторым из них. В его голосе звучало возмущение, когда он взывал:

— Америка — мировой лидер. Я не понимаю, как мы в здравом уме можем избрать человека на важнейший государственный пост, имея глубокие сомнения не только по поводу его характера, но и по поводу чистоты его рук... и его души. — Еще больше голов закивали. Его голос уже гремел, а сам Крейтон излучал силу. — При данных обстоятельствах он не может быть лидером. Ему не следует быть лидером. Дуглас Пауэрс не должен возглавлять страну!

Засверкали вспышки. Зажужжали камеры. Крейтон Редмонд стоял, не двигаясь с места, купаясь в волне одобрения, которая, казалось, исходила от пресыщенной прессы. Президентство было целью всей его жизни. Все остальное не имело значения. Он жаждал его с ненасытным голодом истощенного человека.

Он ждал, надеясь...

И случилось немыслимое. Один из репортеров захлопал. Затем другой. Скоро аплодировали все. Оживленные лица репортеров словно излучали поддержку, и она нашла прямое выражение в громе аплодисментов. Они были американцами. Они хотели незапятнанного, честного президента. Крейтон Редмонд, бывший ранее выдающимся судьей Верховного суда, являлся именно таким человеком.

51

12. 30. ПОНЕДЕЛЬНИК

НЬЮ-ЙОРК

Взятый напрокат Джулией и Сэмом «Мустанг» был припаркован недалеко от Пятьдесят пятой улицы. Они благоразумно оставили украденную машину и быстро пересели в него. Сэм выехал в основной поток транспорта, а в это время Джулия объясняла, каким образом, увидев священника и вывеску на церковной кухне, она поняла, где должны находиться отец Майкл и Лайл.

— Мы не нашли их в Вестчестере, потому что священник жил не там. Думаю, что он встретился с дедушкой в Остер-Бэе, а когда мои дяди поместили дедушку в приют, отец Майкл ездил туда навещать его. Помнишь немецкий акцент? Он может быть странствующим священником. Мама говорила, что дедушка становился все более религиозным. Он даже ходил в церковь два или три раза в неделю. Скорее всего, они встретились в семейной приходской церкви.

Сэм повернул «Мустанг» на Вторую авеню.

— Тогда может ли Крейтон или кто-то из Редмондов знать этого отца Майкла?

— Не обязательно. Мои дяди лишь иногда ходят к мессе. А сейчас в Остер-Бэе живут лишь Крейтон с Алексис, да и они бывают там лишь изредка. Их старшие дети выросли и разъехались, как Винс, а младшие живут в интернатах. С тех пор как дедушку отправили в приют престарелых, в Арбор-Нолле большую часть времени никого нет, кроме слуг.

— А где эта семейная церковь?

— В Остер-Бэе. Церковь Святого Доминика. Она относится к доминиканскому ордену, как эти священники и монахини у кухни бесплатного супа. Их знакомый вид и натолкнул меня на эту мысль. Мы не знаем точно, почему он бежал из приюта... Но Лайл Редмонд, которого я знала, скорее всего, поехал бы в Остер-Бэй, чтобы помешать сыновьям.

Теперь заволновался Сэм:

— Но если мы так быстро все вычислили, то же самое может сделать Крейтон или Винс.

Она скорчила гримасу:

— К несчастью.

Они выехали с Манхэттена через Квинс и далее в округ Нассо. Джулия включила радио и нашла нужную станцию:

— Давай-ка послушаем последние плохие новости. Он взглянул на нее:

— Давай.

Она улыбнулась и положила голову ему на плечо. После сообщений о спорте и сводки погоды настала очередь новостей: «Тело Джеффри Стаффилда было найдено сегодня утром в гостинице Вест-Сайда...»

Не проронив ни слова, они прослушали сообщение об очевидном самоубийстве Стаффилда, о написанной кровью надписи на стене и об обличительных документах и фотографиях в чемодане.

— О черт! — Джулия охрипла от изумления. — Так вот ради чего было устроено это «самоубийство». Тайные документы, доказывающие, что Стаффилд тоже был растлителем малолетних! И самоубийство представляет его человеком, который пожалел о том, что содеял. Ты ведь предвидел нечто подобное, Сэм.

Сэм мрачно кивал, слушая часть выступления Крейтона, а затем яростное отрицание Дугласа Пауэрса: «Я не растлитель детей! Я никогда не встречался с Джеффри Стаффилдом! Это фальшивые обвинения, и я не успокоюсь, пока тот, кто стоит за этими обвинениями, кем бы он ни был, не будет арестован и осужден! Нелепо думать, что...»

— Пауэрсу крышка. — Сэм покачал темной головой. — Он вынужден все отрицать, но самоубийство Стаффилда представляет его еще более виноватым. Один растлитель детей публично разоблачает другого на благо Америки, прекрасно понимая, что это рано или поздно разоблачит его самого. Раз одного поля ягоды — значит, знает что говорит. Грамотно все сделано.

Он взглянул на пейзаж вдоль автострады — зелени становилось все больше, а дома выше по мере удаления от города.

— Это объясняет, что Майя со своей бандой делала рядом с «Чифтейном» и почему они засекли нас. Должно быть, они убили его и инсценировали самоубийство непосредственно перед тем, как мы попали туда.

— И я так увлеклась кражей пистолета Стаффилда, что не подумала заглянуть в его чемодан.

— И хорошо, иначе твои отпечатки остались бы на нем. Пауэрс обречен. При этом не имеет значения, насиловал ли Стаффилд мальчиков. Крейтон мог сфабриковать и это доказательство. Авраам Линкольн сказал: «Общественное мнение в нашей стране — это все».

— И Крейтон манипулировал им до такой степени, что теперь большинство людей не осмелятся голосовать за Пауэрса. Они не будут рисковать будущим Америки. — С горьким чувством она поняла кое-что еще. — Скорее всего, Крейтон и для меня запланировал самоубийство. Вот почему Стерн не могла просто выстрелить в меня. Если бы все выглядело так, будто я сама наложила на себя руки, тогда они не просто избавлялись бы от меня, но и определенно доказали бы, что я действительно сошла с ума и в своем безумстве убила Ориона. А если бы они представили дело так, будто ты убил себя вместе со мной, то Крейтон был бы защищен со всех сторон.

Сэм кивнул:

— Твой дед — наш единственный шанс. Мы должны найти его.

Они послушали еще новости, в том числе описания собственной внешности и предупреждение о том, что они могут быть вооружены и опасны.

Она сердито тряхнула головой:

— Не могу поверить, что это говорят о нас.

Наконец последовало сообщение о предпобедной вечеринке в Арбор-Нолле, запланированной на сегодняшний вечер. Диктор перечислил десятки выдающихся личностей, которые приняли приглашение, и уведомил, что радиостанция будет освещать ее начало.

Сэм удалил кулаком по рулю:

— Я не могу поверить, что он победит.

— Мы найдем способ остановить его, — поклялась Джулия.

Ее ненависть к Крейтону росла с каждой секундой. Она была уверена, что он стал причиной смерти матери. В мгновенной вспышке гнева ей захотелось убить и его.

Они ехали в тревожном молчании, минуя громоздящиеся развалины старых складов и фабрик, а затем леса, маленькие городки и дома Лонг-Айленда. Настроенные самым решительным образом, они свернули с магистральной автострады на шоссе 106 и устремились на север, в тот край, который характеризовался обилием лошадей, белых заборов из штакетника, больших дворов и простых сельских запахов, пропитывавших дома, магазины и предприятия.

Джулия много лет не видела этих мест, и она с жадностью осматривалась. Но мозг лихорадочно работал, пытаясь найти способ, как вырвать клыки у Крейтона, как сделать так, чтобы...

Она не позволила себе закончить мысль.

Шоссе 106 превратилось в Саут-стрит, и наконец они въехали в прибрежный городок Остер-Бэй с его атмосферой рыбацкой деревни. Стаи чаек летали над головой, а якоря, паруса и прочие морские атрибуты украшали живописные витрины.

Джулия направила Сэма вверх по холму к боковой улице:

— Отсюда мы пойдем пешком. На всякий случай...

Они оставили машину в тихом переулке среди белых домов и старых ветвистых деревьев.

Сэм ничего не сказал. Он знал, что она имела в виду, сказав «на всякий случай»... На случай, если Майя Стерн или кто-то из ее «чистильщиков» тоже решат наведаться в местную католическую церковь.

Храм Святого Доминика стоял на углу Анстис-стрит и Уикс-авеню. Это было красивое каменное здание с высоким шпилем, с витражами в стрельчатых окнах. Церковная территория, включавшая дом священника и монастырь, занимала целый квартал. Через улицу находилась школа имени Святого Доминика, а также спортивный центр и приходская канцелярия. Для такого маленького города это была большая территория, которой, очевидно, дорожили местные жители.

Воздух был настоян на бодрящем соленом запахе морского залива. Солнечный свет косо падал через кроны деревьев, на которых еще оставалось несколько пожухлых листьев. Джулия повела Сэма через стоянку за церковью. Они внимательно осматривались, пытаясь заметить малейший признак присутствия Майи Стерн и ее головорезов.

И тут Джулия увидела потрепанный зеленый фургон «Фольксваген».

— Это он! — выдохнула она, — Тот самый фургон, в котором я видела священника.

Сэм не проявил радости.

— С таким же успехом он мог бы поместить объявление в газету. Это чудо, если отец Майкл и твой дед еще находятся здесь, и люди Крейтона не нашли их благодаря этому фургону.

Они осторожно вошли внутрь через боковой вход церкви. Там было тихо и пусто. Они прошли к алтарю по проходу, покрытому красным ковром. Святилище было облицовано темным полированным деревом. Красные свечи, поставленные по обету, мерцали впереди за деревянными скамьями. Казалось, все застыло в ожидании.

Сэму стало не по себе.

— Что будем делать теперь?

Джулия оглянулась вокруг. Ее дед мог скрываться где-то в этом здании или в одном из строений на территории церкви. Они, конечно, могли бы поискать в каждом из них, но не было никакой гарантии, что ее дед захочет открыться. Ей нужно было найти какой-то способ сказать ему, кто она такая и что он может спокойно выйти из своего убежища...

И тут она нашла ответ на этот вопрос. Над облицованным плиткой входом был небольшой балкон, а на нем стоял орган, который возвышался над скамьями и был обращен к алтарю.

— Подожди здесь.

Она взобралась по узким ступенькам и села за орган. Потянулась, размяв руки. С удивлением заметила на них коричневый грим. Руки казались чужими. Но все равно вид клавиатуры был счастливым видением из иной жизни.

Сердце забилось чаще. Неожиданно музыка пронзила ее. Восхитительная и прекрасная, она наполнила все ее клетки и перебросила обратно в иную жизнь, к почти забытой ее сущности, которая была утеряна в насилии и боли последних трех дней. Неужели всего три дня? Они казались вечностью.

— Как там дела?

Сэм стоял в проходе внизу и смотрел на нее с выражением беспокойства на испещренном струйками пота лице.

— Замечательно.

Она знала, что играть для деда. «Будем ли мы танцевать?» Джорджа Гершвина. Как только она приняла решение, музыка потекла в ее пальцы. Это было так естественно, так легко и так правильно. Зло, исходящее от Крейтона, отодвинулось далеко на задний план. Она начала играть, и каждая нота, возносившаяся из мощного органа, наполняла церковь и через открытые двери вырывалась наружу, взывая к деду.

52

13.48. ПОНЕДЕЛЬНИК

ОЙСТЕР-БЭЙ (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Пока Джулия играла, эмоции все больше захватывали ее. Церковь по-прежнему была пуста, если не считать Сэма, стоявшего начеку под хорами. Она сразу же перешла к джазовой мелодии «Я вошел в ритм», напевая под музыку. Изобретательность Гершвина в гармонии была необычайной, и даже сейчас, десятилетия спустя после написания, эта песня казалась свежей и трогательной.

Слушая музыку, она наблюдала за святилищем. Надеясь...

Никаких признаков деда.

Она напрягла память и вспомнила еще один хит Гершвина. Без паузы она начала играть песню «Наша любовь остается здесь». Звуки разносились по всей церкви.

Скалистые горы могут рассыпаться.

А Гибралтар может обвалиться -

Они все-таки сделаны из глины -

Но наша любовь остается здесь...

Движение в первый момент было едва заметно. Боковая дверь в святилище шелохнулась. Затем появилась тень, и перед ее глазами предстал передвигающийся мелкими шажками францисканский монах в коричневом облачении. Капюшон закрывал его голову и большую часть лица.

Пальцы Джулии застыли. Музыка замерла.

Францисканец откинул капюшон:

— Не останавливайся, черт возьми. Я люблю эту песню.

Белые волосы Лайла Редмонда показались Джулии нимбом. Его покрытое морщинами лицо с выступающими скулами было обращено к ней. От радости видеть его она ликовала, все еще боясь поверить собственным глазам...

Улыбка вспыхнула на ее лице, и она снова принялась играть.

Он притопывал ногой, а затем посмотрел на Сэма:

— Вы — Сэм Килайн?

Сэм сдержал улыбку:

— Да. А вы — Лайл Редмонд?

— Он самый. Давайте послушаем.

* * *

Закончив играть, Джулия сбежала вниз по ступеням. Она была крайне взволнована. Старик сделал шаг навстречу и заключил ее в объятия. Никогда раньше он не делал этого. Она почувствовала, как сильно, даже энергично бьется его сердце и как от него пахнет снами и молитвами. Но тело дрожало, и, когда он отпустил ее, она поняла почему. Его блеклые глаза блестели от слез. Она не могла представить плачущим своего упрямого, вспыльчивого деда, обладавшего железной волей, и это глубоко тронуло ее.

Он заметил ее удивление.

— В старости слезы льются вне зависимости от твоего желания. Не самый большой недостаток по сравнению с другими признаками старения. — Он широко улыбнулся. — А как вы, черт подери, умудрились найти меня?..

Сэм перебил:

— Во-первых, скажите вашему отцу Майклу, чтобы он убрал фургон. Это все равно что повесить объявление: «Здесь скрывается Лайл Редмонд».

Лайл резко кивнул, мигом все поняв:

— Падре сейчас у себя в доме. Пошли.

Когда они вышли из святилища, он робко посмотрел на Джулию:

— Я рад, что ты вновь можешь видеть, внучка. Черт возьми, жалко, что ты так долго была слепой.

— Спасибо, дедушка. — Она больше не могла ждать и спросила. — Что случилось в ночь моего дебюта, в результате чего я ослепла?

Его белые брови опустились. Вопрос, казалось, смутил его.

— Говорили, что это зрители.

— Нет, не зрители, — сказала она. — Теперь я точно знаю.

Он нахмурился, задумавшись.

— Твой отец погиб, пока ты спала. Но из той ночи я помню только, что мы очень хорошо провели ее.

— Не было никаких больших ссор? — настаивала она.

— Прости, внучка. Это была обыкновенная вечеринка. Однако не могу сказать, что твоему отцу она уж так понравилась. Как мне помнится, он был в паршивом настроении.

— Да? — Этого она не помнила. — А почему?

Лайл пожал плечами:

— Кто знает? Может быть, у него с Дэном возникли какие-то проблемы. У Дэна бывали заскоки. Ну, в плане отношений отца с сыном. Богу ведомо, что и я отчасти виноват.

Все трое шли рядом по дорожке по направлению к дому священника. Солнечный свет, пробиваясь через голые ветви деревьев, создавал кружевные узоры на земле. Сэм и Джулия настороженно осматривали все вокруг.

— Вы здесь с прошлой ночи? — спросил Сэм.

Лайл кивнул:

— Падре привез нас прямо сюда, затем мы хорошо перекусили и выкурили пару хороших сигар. Кстати, вы мне напомнили. Будьте хорошими детишками и не говорите отцу Майклу, что я чертыхался. Я пытаюсь изменить себя, но это все равно что превращать гурмана в вегетарианца. Мой мозг запрограммирован на правильное поведение, но внутренние органы продолжают бунтовать. Нелегко изменить самого себя.

Джулия скрыла улыбку. Они поднимались по ступеням в дом священника. Это было покрытое белой штукатуркой здание с наклонной крышей и рядами блестящих чистых окон. Ей не терпелось спросить о серьгах, кольце и ларце, которые она видела в книге Сэма о Кенигсбергском замке, но придется подождать подходящего момента.

— Ты такой же, каким был давно, дедушка, — сказала она. — Не такой, как когда мы с мамой посещали тебя. Должно быть, тебя пичкали лекарствами доверху.

— Эти сукины дети, — пробурчал старик, — и я говорю не только о Рейли и его громилах. Все эти сильные средства были «для моего блага». Вот почему посетители должны были записываться, чтобы повидаться со мной. Это давало Рейли время накачать меня наркотой по уши.

Сэм слушал, а затем спросил:

— А почему вы были в церкви, а не с отцом Майклом в его доме? Там что-то не так?..

Они стояли у большой двери дома священника.

— Нет. Отец Майкл привез меня так, чтобы никто не узнал, кто я есть на самом деле. Об этом знают монсеньор и еще несколько человек, которым сказал отец Майкл. Но больше моя тайна никому не известна. Может быть, он боялся, что мои любящие сыновья могут послать кого-нибудь разыскать меня именно в доме священника.

Вновь слезы выступили у него на глазах, когда он посмотрел на Джулию.

— Слава богу, это оказалась ты, внучка.

* * *

В доме священника Сэм сказал отцу Майклу об опасности, которую представлял собой фургон, и монах тут же отправился убирать его с глаз долой. Лайл представил Джулию и Сэма пастырю, преподобному монсеньору Джерому О'Коннелу, как своих молодых родственников.

— Монсеньор давным-давно был с отцом Майклом в Риме, и они стали близкими друзьями, — объяснил дед. — Так что когда отец Майкл в некотором смысле удалился на покой, то на какое-то время приехал сюда.

— Мы порадовались тому, что он будет с нами.

Монсеньор был человеком среднего роста с весьма заметным носом и веселыми карими глазами. Он был облачен в черный костюм с белым церковным воротничком, такой же, как у того священника, которого Джулия и Сэм видели в «Адской кухне». Пожимая им руки, он улыбался. Его взгляд задержался на Джулии с ее темным гримом и одеянием Армии спасения.

— Мы не знакомы, мисс?

Она видела его нечасто и всегда в толпе других Редмондов, но всего два дня назад он пожимал ей руку и выражал соболезнование в связи с гибелью ее матери.

— Думаю, мы встречались, — уклончиво ответила она.

Он кивнул и вновь обратился к Лайлу:

— Почему бы вам не воспользоваться общей комнатой рядом с холлом? Отец Майкл часто пишет там. Там тихо, и вы сможете спокойно поговорить.

Старик повел их по коридору, и Джулия вдруг осознала, как много прошло времени и как мало его осталось, если они хотят остановить Крейтона. Завтра утром, менее чем через шестнадцать часов, откроются избирательные участки.

Когда дед устроился в кресле-качалке, она быстро закрыла дверь:

— Ты слышал о Крейтоне?

Удобная и простая мебель — диван, мягкий стул и кресло-качалка — располагалась вокруг низкого кофейного столика из орехового дерева. Окно выходило на задний двор. Перед ним стоял письменный стол, а на нем блокнот на пружинке. Обложка потрепана так, будто священник много лет носил его с собой во всех путешествиях. Он придавал чистой и белой комнате некую интимность, словно Божье дело никогда не прекращалось.

— Черт возьми, Джулия, кто о нем не слышал? Он всегда был немного прохвостом. А теперь он собирается въехать в Белый дом, как бульдозер. Я недооценивал его. — Он скривился. — Моя ошибка. Он всегда хотел оказаться на моем месте. А я считал, что у него для этого кишка тонка. — Лайл угрюмо посмотрел на остальных. — Он перещеголял меня во всех моих худших чертах. Боюсь, мне много о чем придется пожалеть. — Он кинул взгляд в сторону Джулии. — Но не о твоей матери, конечно. Она была победителем.

Комок подступил к горлу Джулии.

— Крейтон убил ее. Я в этом уверена.

Голова старика склонилась, и слезы потекли по его щекам.

— Это сделал я. Я послал ей пакет. И вам, Килайн. Хорошо, что хоть вы не погибли.

— Он пытался до меня добраться, — сказал Сэм, — и думаю, что вы тоже занесены в его список. Может быть, даже несколькими пунктами выше.

Голос старика внезапно окреп.

— Да уж догадываюсь.

Они рассказали ему обо всем, что произошло с вечера пятницы, — об убийстве Маргерит Майей Стерн, об убийстве ею же Ориона Граполиса, о ее нападении на Джулию в «Театре Романова», о предательстве Пинка и о том, как Джулии удалось вырваться из приюта для престарелых.

Лицо старика вдруг просияло.

— Так ты шарахнула перцем этого подонка Рейли? Жаль, что я этого не видел!

Сэм подался вперед:

— Нам нужны неопровержимые свидетельства против Крейтона, которые исходили бы не только от нас. Меня уже записали в предатели, Джулию объявили сумасшедшей, а вас — слабоумным. Нам нужно что-то, что могло бы гарантированно остановить Крейтона и не дать ему завтра победить, а тогда мы сможем постараться сделать так, чтобы он попал под суд за все остальное. Были ли реальные доказательства преступных действий в тех дневниках, что вы писали? А как насчет Янтарной комнаты? Судя по тому немногому, что я смог прочитать в вашем письме, вы знаете о ее судьбе.

В душе старик сопротивлялся. Наконец-то он может открыть все, но ему не хотелось делать это вот так сразу. Пока. Он держал эту тайну в себе более пятидесяти лет. Янтарная комната. Никто из живых не знает о ней, кроме Крейтона... и него.

— Ты должен знать что-то о «втором кладе Гиммлера», — настаивала Джулия. — Этот украшенный драгоценностями ларец в твоем садовом домике попал туда из замка. И мое кольцо с александритом, и мамины изумрудные серьги. Может быть, дедушка Остриан дал тебе этот ларец? Он украл Янтарную комнату?

Лицо старика стало непроницаемым.

— Думаю, можно сказать и так.

— Что же случилось тогда, дедушка?

Морщинистый старик сидел молча, перебирая пальцами свое францисканское облачение.

Джулия вдруг встала, пересекла комнату и присела рядом с ним. Она заглянула в его слезящиеся глаза:

— Ты — наша последняя надежда. Подумай о маме. Я знаю, что ты хотел передать свои дневники за пределы приюта, иначе не стал бы посылать их по частям Сэму и ей. Что в них было такого, что ты хотел ознакомить мир с ними?

Он посмотрел на нее:

— Как ты узнала о дневниках?

— Миссис Шварц. Кажется, она до сих пор немного влюблена в тебя.

— Глупая старуха.

Тем не менее он несколько выпрямился в кресле. Джулия продолжала настаивать:

— Ты не можешь позволить победить Крейтону и Рейли. Ведь ты же для этого хотел открыть всем свои дневники, дедушка?

Старый Лайл колебался, как голодный зверь, который долго отказывается от хорошей пищи, потому что ему сказали, будто она отравлена. Но в душе он знал, что там отнюдь не яд... а рай. Добираясь сюда, он решил, что избежать ада недостаточно. Рай с его жемчужными вратами, ангелами, его прекрасной женой Мэри и всем тем хорошим, во что он однажды поверил... туда-то он и хотел попасть.

А чтобы это исполнилось, ему нужно было поставить крест на своем прошлом. Он совершил слишком много зла, чтобы его загладить. Он заерзал в кресле. Решительность вернулась в его тело.

— Вы — пара умных ребят. И вы правы. Никто не поверит нам. Но есть кое-что, о чем всем хотелось бы узнать... и поверить...

* * *

ИЮНЬ 1945 ГОДА

ШВЕЙЦАРСКО-ГЕРМАНСКАЯ ГРАНИЦА

Они казались слишком разными, но сами прекрасно понимали, что очень хорошо подходят друг другу. Капитан Дэн Остриан восхищался обходительными манерами юного Редмонда и его способностью разбираться в оборудовании. Сержанту Лайлу Редмонду внушали благоговение холодная смекалка и широкие связи Остриана. Капитан был просто волшебником по части преодоления бюрократических барьеров. Лайлу это нравилось.

К июню война была позади, и капитан Остриан, сержант Редмонд и их рота были откомандированы интендантской службой для доставки на юг Германии экспертов-искусствоведов, которые пытались разобраться с огромным количеством награбленных ценностей.

Тогда капитану Остриану повезло. Помогло и то, что он говорил по-немецки. В альпийской деревне неподалеку от Баденского озера он подслушал разговор двух местных жителей об особом поезде, направленном в Цюрих в последние недели войны. Прослышав про это, они пошли посмотреть, что же такого особого было в том поезде. И обнаружили, что на каждом товарном вагоне красовались внушавшее страх имя Генриха Гиммлера и черные символы СС Поезд задержался из-за ремонта путей. Полковник СС в высоких черных сапогах спрыгнул с поезда и крикнул: «И не вздумай тронуть это своими вороватыми руками, Маас!» Жители деревни все еще терялись в догадках о том, что везли в поезде, но боялись подолгу оставаться рядом с ним. Им удалось узнать еще, что Маас был банкиром из Цюриха.

Это заинтересовало Остриана.

Он провел достаточно много времени со специалистами-искусствоведами, чтобы самому оценить количество сокровищ, награбленных немцами, особенно нацистскими лидерами. Под предлогом поиска поставок для армии он стал звонить повсюду, пока не нашел банкира по имени Сельвестер Маас. Он поехал в Цюрих и познакомился с этим человеком, выпивал с ним, ходил по борделям и в конце концов заставил признаться, что он видел некоторые знаменитые полотна, кое-какие потрясающие ювелирные изделия и, возможно, величайшее из них — шедевр неоценимого значения — легендарную Янтарную комнату.

После того как банкир позволил ему взглянуть на одну из ее панелей, все мысли Остриана сосредоточились на том, чтобы украсть сокровище. Но это была слишком большая работа для одного человека. Ему нужна была помощь Лайла Редмонда.

Редмонд никогда не стеснялся своей жажды денег. Если ты рожден в бедности, это не значит, что ты стремишься в бедности и умереть. Но большинство тех людей, что родились в бедности, все-таки живут и умирают в ней, и Редмонд знал, что у него мало шансов избежать этой участи. Поэтому он охотно согласился с предложением Остриана поделить добычу пополам.

После этого Остриан устроил Редмонду встречу с банкиром Маасом. Но когда Редмонд приехал в условленное здание цюрихского склада, он наткнулся на мальчишку, удиравшего оттуда так, словно все черти ада гнались за ним. Его лицо было белым от страха.

Внутри склада лежал мертвый банкир, и стены были забрызганы его кровью.

Дэниэл Остриан стоял над ним с карабином в руках.

— Маас стал что-то подозревать. Он собирался убить меня.

Лицо Остриана пылало от гнева. Он славился вспыльчивым характером.

— Да? А где же тогда его оружие?

Редмонд ни на секунду не поверил Остриану.

Но дело было сделано. Оставалось только забрать добычу, которая никогда и не принадлежала банкиру. Поэтому Лайл Редмонд помог другу дотащить труп до автомобиля, и Остриан выбросил его в цюрихском районе красных фонарей. Он вернулся, чтобы помочь Редмонду перекрасить ящики и написать на них по трафарету: «Собственность правительства США». Они пометили меньшие из них как кухонные принадлежности, а огромные ящики, содержавшие Янтарную комнату, — как фермы моста. Вскоре прибыли большие частные грузовики, арендованные у одной цюрихской фирмы. Они отвезли ящики через границу в Германию, где американские солдаты перенесли их на грузовики квартирмейстерской службы, которые увезли груз на запад.

Шесть месяцев «второй клад Гиммлера» провел на переполненном армейском складе в Париже. Остриан занимался бумажной работой, а Редмонд надзирал за исполнением. Они были единой командой, каждый выполнял свою задачу, и они могли положиться друг на друга.

Когда Лайлу Редмонду настала пора увольняться из армии, Дэн Остриан организовал отправку ящиков домой на корабле с излишками военного имущества. Вскоре после того, как драгоценный груз прибыл в Форт-Дике в штате Нью-Джерси, только что сошедший на берег Лайл Редмонд явился со свидетельством о покупке. Подобно огромному числу американцев, он купил армейские излишки, которые могли бы помочь ему начать новую послевоенную жизнь. И они оказались очень прибыльными.

Остриан связался с давним другом семьи, владевшим галереей на Пятой авеню в Нью-Йорке. Через него они продали многие из предметов. Алчные коллекционеры, которым неожиданно привалили послевоенные деньги, скупали предметы искусства сомнительной принадлежности по всей Европе. Им было гораздо удобнее приобретать их прямо здесь, в Соединенных Штатах.

Остриан и Редмонд развернулись вовсю. Их ничто не могло остановить, и с именем Остриана, а также смекалкой Редмонда центр делового развития заработал достаточно денег, чтобы купить солнце, луну и все звезды, сверкающие на небесном своде.

Постепенно Лайл Редмонд понял, что богатство не может купить покоя. Он молча согласился с убийством и участвовал в грандиозной краже. Так что теперь очистить совесть можно было одним способом — рассказать обо всем миру. И если мир не поверит ему, он может предъявить в качестве доказательств дюжину шедевров, все еще висящих в Арбор-Нолле.

* * *

ОЙСТЕР-БЭЙ

В маленькой комнате дома священника воцарилась долгая тишина. Джулия услышала то, чего боялась, и даже больше. Ее деды украли «второй клад Гиммлера», и Янтарная комната была у них. Они ответственны за смерть человека — Сельвестера Мааса, хотя фактически его убивал только дед Остриан. Она вспомнила его неровный характер, который обычно скрывался за светской учтивостью.

Но этих сведений было недостаточно. Несмотря на то что часть сокровища до сих пор находилась в семейной собственности, она не могла придумать, как использовать это для того, чтобы свалить Крейтона. Этого было недостаточно, чтобы перевесить обвинения Дугласа Пауэрса в педофилии.

Что-то сжалось в ее груди. Они с Сэмом опять оказались в тупике.

Пока Лайл рассказывал, отец Майкл тихо проскользнул в комнату. Он сел за письменный стол, положив одну руку на блокнот. Его морщинистое лицо было спокойно, и показалось, что мешки под его глазами еще больше потемнели к концу рассказа Лайла.

— Вы не рассказали им, что Сельвестер Маас намеревался вернуть сокровище, — тихо сказал он.

Лайл был озадачен.

— Я не знал о таком намерении. — Казалось, что он очень устал. — Я говорил вам об этом? Значит, забыл.

Джулия вздохнула:

— Как же ты мог позволить дедушке Остриану избежать наказания после убийства?

Дед склонил голову:

— Жадность. Мне нет оправдания. Я до сих пор вижу мертвого Мааса, лежащего там. Это было ужасно.

— Но теперь вы глубоко сожалеете об этом, — тихо сказал отец Майкл.

— Более чем это можно выразить. Я собираюсь сообщить об этом, как только мы справимся с Крейтоном.

— А Крейтон знает об этом трофее?

Старый Лайл поднял взгляд:

— Он — единственный, кто знает. Мы были вынуждены рассказать ему.

Сэм вдруг словно ожил. На хмуром лице Джулии он увидел понимание того, что Лайл рассказал не все. Не все, что требовалось, чтобы остановить неумолимое продвижение Крейтона к президентству.

— А где же сейчас Янтарная комната? — спросила она. — Что сделал с ней Дэн Остриан?

— А, знаменитая Янтарная комната. — Казалось, что старый Лайл вот-вот уснет в своей качалке. — Она, наверно, в чьей-то частной коллекции.

— Что за человек владеет ею теперь? — спросила Джулия. — Он достоин презрения. Она должна принадлежать русским. И всему миру.

Священник барабанил пальцами по столу. Коричневое одеяние складками облегало его тело, постоянно напоминая ему и всем, кто видел его, о данных им обетах.

— Здесь мы вступаем в область психологии. Это связано с мирским стремлением к обладанию собственностью. На протяжении столетий сильные мира сего обладали секретами, которые они не хотели открывать миру. Каким-то образом это делало тайну значительнее, действеннее. А если речь идет о сокровище, которого жаждет мир, то во сколько же раз возрастает власть человека, который владеет им сам и не считает себя обязанным делиться.

Сэм кивнул:

— Краденое искусство, купленное без всяких вопросов и хранящееся в запертых кладовых для частного удовольствия немногих богатых людей. Вот почему воры продолжают красть шедевры. Это весьма прибыльно.

Раздался звонок в дверь. Священник встал:

— Схожу посмотрю, кто это.

Встревоженный Сэм тут же вскочил на ноги:

— Я пойду с вами.

Они направились к двери. Джулия пошла следом:

— Дедушка, мы только посмотрим, кто там пришел. ..

Но старый Лайл уснул в своей качалке. Его голова склонилась набок. Рот был открыт. Челюсть отпала. Он храпел.

Пока они шли по холлу, священник объяснял с сильным акцентом:

— Он часто засыпает. Силы его невелики. И последний день был очень трудным. А ему хочется верить, что никаких физических ограничений у него нет.

Монахиня в черно-белом одеянии уже открывала дверь, когда Джулия, Сэм и отец Майкл примчались в прихожую. Сердце Джулии колотилось. По другую сторону двери может ждать Майя Стерн. Она могла проследить за кем-то из них. Джулия опустила руку в карман и сжала «беретту». Они с Сэмом отступили в сторону. Его рука была под курткой, где в наплечной кобуре он держал свой браунинг. Здесь не было боковых окон, через которые они могли бы выяснить, кто к ним пришел...

— Да? — спрашивала монахиня. — Чем могу помочь?

Мужской голос спросил в ответ:

— Такси вызывали?

Джулия успокоилась. Затем поняла, что это может быть уловка одного из «чистильщиков».

— У нас есть свои машины, — вежливо сказала монахиня. — Вы, наверно, ошиблись адресом.

Наступила пауза.

— Я первым делом пошел в церковь, мэм, потому что должен был здесь взять пассажира. Извините. Должно быть, диспетчер что-то напутал.

— Ничего страшного. — Монахиня закрыла дверь и повернулась к ним: — Вы ждали посетителя?

Но Джулия и Сэм не ответили.

— У него был вызов в церковь! — сказала Джулия.

— Быстрее! — воскликнул Сэм.

Они помчались по коридору обратно в маленькую комнатку. Дверь в нее была открыта, а сама комната была пуста. Кресло-качалка еще немного колыхалось.

— Ох уж этот хитрый старый лис, — сказал Сэм.

Они осмотрели холл и увидели в конце дверь, ведущую наружу. Прихожая была ближе. Они добежали обратно до главного входа и открыли его. Столпившись на крыльце, они увидели, как справа от них на улице остановилось такси. Старик открыл заднюю дверь. Он был все еще во францисканском одеянии с капюшоном на голове. Он поднял голову, увидел их всех, весело помахал им рукой и исчез внутри.

— Черт подери! — взорвалась Джулия. — Он отправился на верную смерть!

Они с Сэмом рванулись через лужайку и спрыгнули с каменной подпорной стенки. Но такси уже умчалось.

53

14.00. ПОНЕДЕЛЬНИК

АРБОР-НОЛЛ

Послеполуденное солнце холодно и ярко освещало лимузины, гордо подъезжавшие к стоянке у массивных главных ворот Арбор-Нолла. Внутри, в вестибюле, Крейтон Редмонд приветствовал гостей. Его жена стояла рядом с ним в длинном платье от Шанель, кроме нее присутствовал кандидат в вице-президенты Артур Фридман с женой. Крейтону этот поток сторонников в торжественных одеяниях и в блистающих драгоценностях казался радостно бесконечным...

Влиятельный сенатор Мутти из Калифорнии. Мартанн Марсианн, новая сенсационная голливудская звезда со своим последним ухажером. Губернаторы, сенаторы и члены палаты представителей. Импресарио, филантропы, промышленники и знаменитые бродвейские актеры. Бейсбольные, футбольные и долговязые баскетбольные звезды. Сам кардинал и целая уйма епископов, монсеньоров, священников и монахинь. Политический ветер переменился, и только те, кто находился на смертном одре, отказались от когда-то отвергнутых приглашений.

Но Крейтон кипел злостью. Несмотря ни на что, Джулия и Килайн оставались на свободе, а его проклятый отец — без всякого надзора. Без Джулии Лайл никогда не стал бы действовать, и она каким-то образом помогала старому ублюдку. Это все из-за Джулии, и каждый раз, когда Крейтон думал о ней, он все больше ненавидел ее. Она была не из породы Редмондов, кем бы ни была ее мать. Или, может быть, как раз из-за того, кем она была. Он все меньше и меньше жалел о смерти Маргерит.

— Какие у нее противные волосы, — шепотом высказалась его жена Алексис по поводу ведущей колонок слухов в вашингтонских газетах, которую она только что передала Фридману. Улыбка Алексис была робкой. Даже она, обожавшая общество с варварской одержимостью человека, оценивающего жизнь по количеству приглашений на подносе от Тиффани на ее столе, заметила, что очарование предвыборной кампании и преувеличенное чувство сопричастности все более улетучивалось.

— Эта курчавая дамочка — главный источник любого политического скандала, — шепнул в ответ Крейтон. — Подумай о том, что она знает и может рассказать. Не прекращай улыбаться, дорогая.

Когда поток несколько ослаб, он понял, что его нервы тоже на пределе. Нужно поговорить с Винсом. Конечно, сейчас Винс уже нашел Джулию и Килайна и навсегда убрал их с лица земли. Скорее всего, старик водворен обратно в приют.

— Думаю, с нас уже хватит, а? — обратился он к Фридману.

Он поручил своему секретарю по протокольным вопросам и ее мужу взять на себя прием гостей, а сам вместе с Алексис, Фридманом и его женой Джанет устремился к праздничной толпе. Крейтон пожимал руки, смеялся, разговаривал, принял бокал шампанского, прокладывая путь к Винсу.

Достаточно близко приблизившись к нему, он тихо сказал:

— Нам нужно поговорить. Пошли в винный подвал.

На Винсе был фрак от Гуччи, а пистолет «зиг-зауэр» покоился в наплечной кобуре. Когда они спускались вниз, он сказал Крейтону:

— Марио говорит, что результаты опросов после смерти Стаффилда просто космические. Шестьдесят процентов! На пять пунктов больше, чем тебе надо. Это уже близко к гарантированному избранию, на что все надеются. Дуга Пауэрса должен хватить удар.

Пока они шли, Крейтон разглядывал сына. Во многих отношениях Винс был загадкой. Он быстро поднялся по служебной лестнице в Компании, причем благодаря собственным заслугам. И все-таки, похоже, ему не хватало внутренней готовности пойти на убийство. Без всяких вопросов Крейтон понял, что Джулия, Килайн и старик все еще на свободе, потому что, если бы их поймали, Винс немедленно известил бы его.

— Как я понимаю, ты все еще не добрался до своего деда, Джулии и Килайна?

Винс мучился, потому что не оправдал надежд. Он всегда считал себя главным наследником отца и ждал возможности встать во главе семейства Редмондов после смерти Крейтона и дядей. Он лелеял тайные мечты стать преемником Крейтона в Белом доме. Конечно, не сразу, но когда-нибудь в течение следующих двух десятилетий после того, как несколько лет проведет в качестве директора ЦРУ и перейдет на другую государственную службу. Может быть, в сенате. Он знал, что отец будет популярным президентом, за которым легко можно последовать. У Крейтона все хорошо получалось, и Винс рассчитывал в конце концов занять его место и выйти из его тени. Но что сейчас?

— Они словно канули в пропасть. — Его обычно высокомерный голос был напряженным. — Никаких следов из ожидаемых источников — банков, друзей или нью-йоркской полиции. Как будто они перестали существовать.

Двери закрылись. Оба стояли среди длинных стеллажей с бутылками, и Крейтон пытался решить, что делать дальше. Воздух был насыщен запахами винограда и спирта. Крейтон не мог менять коней на переправе. Он подошел к стеллажу и выбрал лучшую бутылку — «Лафит-Ротшильд» 1854 года, — которую планировал выпить один завтра вечером в убежище, будучи уже новым президентом Соединенных Штатов и мировым лидером.

Он передал драгоценную бутылку Винсу:

— Открой ее.

— Тысяча восемьсот пятьдесят четвертый год? — Голос Винса был полон благоговения. — Эта бутылка стоит десять тысяч долларов!

— Вот насколько для меня важно то, что ты делаешь, сынок. Открывай же ее.

Руки Винса дрожали, когда он откупоривал старую бутылку и осторожно наполнял два бокала. Честь и вызов впечатляли и пугали его одновременно. Честь... и скрытая угроза — сделай все, как надо, или я с тобой покончу.

Видя, что смысл происходящего дошел до сына, Крейтон закрыл глаза и сделал глоток чудесного вина. Оно отдавало вишней, темным шоколадом с легким ароматом старых и влажных листьев, а также букетом, немыслимым в большинстве вин. Затем он резко и сильно стукнул кулаком по крышке бочки. Винс подпрыгнул.

— С нами обоими будет покончено, если они доберутся до тех, кто станет их слушать. — Крейтон внимательно посмотрел в темные глаза сына. — Где они, Винс? Думай!

Винс был жалок.

— Майя Стерн потеряла Джулию и Килайна в городе. Старик нигде не появлялся с тех пор, как улизнул из приюта для престарелых. Я проверил все францисканские церкви в округах Вестчестер, Нью-Йорк, Нассо и Саффолк. Нигде никто не слышал об этом отце Майкле. Я заставил Стерн и «чистильщиков» прочесать город, а агентов Компании выяснить насчет деда. Конечно, агенты не знают цели поисков. Может быть, если бы я знал, что планируют Джулия, Килайн и старик, то...

Крейтон резко поднял глаза от бокала с вином:

— Так что же они планируют?

Винс заговорил медленно, задумчиво:

— Когда Джулия убила «чистильщика» в Балтиморе и убежала, куда она отправилась? В приют престарелых! Она пыталась связаться со стариком. Если бы мы знали, чего добивается старик, почему он бежал из приюта...

— Отец? — Крейтон так быстро поставил свой бокал на крышку бочки, что расплескал драгоценное вино. — Но мы это знаем! Он — Лайл Редмонд. Он вырвался из приюта не для того, чтобы просто бежать или скрываться в каком-нибудь грошовом мотеле. Он хочет воевать с нами. Со своими неверными сыновьями. Со своим неблагодарным внуком. Он хочет победить нас. И где старик может сделать это?

— Здесь, — Винс сжал кулак, — в Арбор-Нолле.

Глаза Крейтона загорелись нетерпеливым огнем.

— Допустим, Джулия и Килайн поняли это и догадались, что он явится сюда. Но прошлой ночью старик сбежал. Ему нужно было место, где он мог бы укрыться. Что-нибудь безопасное... и близкое.

Мозг Винса быстро заработал. Он был сыном своего отца и заместителем директора ЦРУ по разведке. Он был очень умен, работоспособен и близко знал весь внутренний и внешний мир власти. Он сказал себе, что должен справиться.

— Так... Он был с этим священником. Но я проверил все францисканские церкви...

И тут благодаря одной из тех вспышек озарения, которые так быстро подняли его по службе в Компании, он сообразил:

— Наша церковь! Семейная церковь Святого Доминика в Остер-Бэе! Она не францисканская, но вполне возможно...

— Конечно. В прошлом году, когда у него начались завихрения, он время от времени посещал церковь. Что если он там и встретил этого самого отца Майкла? Держу пари, что именно этот священник надоумил его попытаться раздать все. Да, похоже, проклятый священник. Ведь Рейли говорил, что у священника был немецкий акцент? — Тревожная дрожь прошла по спине Крейтона, когда возникло предположение — «немецкий священник», но он отбросил его. — Это там, сынок. Возьми его! Пошли...

Неожиданно Крейтон остановился. Он чуть не сказал «Пошли Майю Стерн», но понял, что может случиться, если он даст такое поручение убийце.

Она может убить его отца. Но в то же мгновение он узнал, понял и принял — чему быть, того не миновать. Дэвид был прав. Лайл Редмонд должен умереть.

Такое откровение было сродни хождению через огонь: жгучие муки боли и истина по ту сторону. Раньше он не был способен на это. Он был подсознательно связан с отцом, как будто тот был продолжением его самого. Рукой, ногой или аортой. Всегда рядом — такая же неотъемлемая часть его жизни, как и воздух. Крейтон никогда не был особенно религиозным, но где-то в глубине души знал, что религия сыграла свою роль в его отвращении — для него убийство отца было бы тягчайшим грехом.

Но теперь старик изменил правила. Любой ценой братья должны получить свободу действий, но Лайл Редмонд никогда не допустит этого.

Винс поймет это. Брайс не поймет. По крайней мере сразу. Но иного пути не было. Словно вновь попав на судейское место, Крейтон спокойно вынес приговор.

— Найди его. Винс. Найди их всех. Затем пошли туда Стерн и убей их.

Винс бросил изумленный взгляд.

— И старика?

— Всех. И передай своим дядьям, чтобы они пришли ко мне в убежище в четыре часа.

54

14.30. ПОНЕДЕЛЬНИК

ОЙСТЕР-БЭЙ (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

Отец Майкл угрюмо стоял на дорожке у дома священника, как будто только что опоздал на последний поезд, уходящий из осажденного города. Старый Лайл одурачил его. Цель, которую тот поставил перед собой, была намного опаснее, чем он только мог вообразить. Затем он вспомнил: «Алчущих исполнил благ, и богатящихся отпустил ни с чем». Евангелие от Луки, глава 1, стих 53. Он почувствовал себя лучше. Одной из причин, по которой его в юности привлек францисканский орден, была проповедническая миссия. В своих молитвах о душе Лайл а Редмонда он просил силы и смелости. Теперь они ему были нужны как никогда.

Когда Сэм и Джулия вернулись после своей тщетной попытки догнать такси, она спросила:

— Куда уехал дедушка?

Отец Майкл быстро поднялся по ступеням внутрь дома священника:

— Мы не должны разговаривать у всех на виду.

Они вернулись в маленькую общую комнату. Джулия чувствовала, что вот-вот взорвется. Но вместо этого собралась с мыслями и сказала:

— Скажите же нам. Он, очевидно, что-то задумал, и вы наверняка знаете, что именно.

Отец Майкл продолжал говорить тихим голосом:

— Скорее всего, мистер Редмонд отправился в Арбор-Нолл на празднование, которое устраивает его сын...

Именно этого она и боялась. Старый, безоружный и высокомерный Лайл поехал прямо в логово Крей-тона.

— ...Я не знаю, что он планирует делать дальше. Но, по его мнению, Крейтон не должен стать президентом.

— Вы понимаете, — решительно сказал Сэм, — что Крейтон ни в коем случае не позволит, чтобы Лайл рассказал свою историю. Крейтон баллотируется как безупречный кандидат. Когда пресса услышит, что источником богатства и власти Редмондов являются краденные нацистами сокровища, она беспощадно вцепится в него. Особенно если Лайл скажет им, что Крейтон много лет знал об этом и ничего не предпринимал. Нет, Крейтон в мгновение ока напичкает его лекарствами и отправит обратно в тот приют.

Джулия заставляла себя оставаться спокойной.

— Секретная служба контролирует все входы в Арбор-Нолл. На празднование можно попасть только по приглашениям. Как же дедушка собирается пробраться внутрь?

Священник развел руки в недоумевающем жесте:

— Однажды он упомянул о тайном входе, которым пользовался много лет назад, чтобы встречаться с женщинами.

Джулия удивилась:

— Он вам сказал об этом?

— Мы разговаривали о многих вещах. Мистер Редмонд находится на пути к спасению, — священник почувствовал, что у него перехватило горло. — Но он, увы, не сказал мне, где этот вход находится.

— Тогда мы найдем другой путь, — резко сказал Сэм. — Это большое поместье с лесом. Где-то ведь должно быть место, чтобы можно было незамеченными перелезть через ограду. Или мы можем попасть внутрь под видом репортеров, поставщиков продовольствия, слуг, курьеров. Должен же быть... Джулия возразила:

— Все эти способы слишком опасны или отнимут много времени. Думаю, у меня есть более реальная идея.

Редмонды были большим ирландско-католическим семейством. Несколько поколений отделяли их от первых Редмондов, приехавших в Америку из графства Корк, спасаясь от бедности, но они до сих пор чтили многие традиции. Они были похожи на семьи Моранов и Трейси, которых часто называли буксирной аристократией, потому что те до недавних пор держали в своих руках все буксирные работы в Нью-Йорке. Но у Моранов и Трейси были свои собственные семейные священники, как и у других богатых и сильных ирландско-католических династий. Семейные священники были не редкостью в католических кругах, особенно в богатых. Насколько могла помнить Джулия, большинство мужчин семейства Редмондов нечасто ходили к мессе, полагаясь на то, что женщины помолятся за их души. Но на каждое важное общественное или семейное мероприятие приглашались местный приходской монсеньор и священник или одна-две монахини.

Джулия повернулась к отцу Майклу:

— Посылал ли предвыборный штаб Редмонда приглашения монсеньору и его людям?

— Конечно. Это в порядке вещей. Это ведь их приходская церковь.

— Тогда давайте мы воспользуемся двумя из них. Мы войдем туда в одеждах священника и монахини.

Казалось, будто лицо отца Майкла разгладилось. Челюсти сжались, но мешки под глазами неожиданно вроде бы стали больше. Не говоря ни слова, он сложил узловатые руки перед собой.

Джулия поняла, что он против ее плана.

— Вы помогли дедушке вырваться из дома престарелых. С ним вы зашли так далеко. Вы должны помочь и нам.

Отца Майкла снедали сомнения. Он не ожидал, что дело обернется столь драматично. Он был в Америке не просто священником на пенсии, желающим перемены обстановки, он прибыл со святой целью — спасти душу Лайла Редмонда. Теперь он начинал понимать, что его миссия включает и более земную задачу — спасти жизнь старого грешника.

К своему удивлению, он ощутил прилив восторга. Он процитировал:

— "Если кто хочет идти за Мною, отвергнись от себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною".

Это был красивый фрагмент, который ему нравился с детства, — Евангелие от Матфея, глава 16, стих 24. Он звучал особенно призывно сегодня. Сейчас.

— Я сделаю все, что могу, — сказал он.

* * *

14.40

Отец Майкл был находчивым человеком, но не мог лгать. Поэтому он пошел в кабинет монсеньора и попросил об исповеди.

Монсеньор увидел тревожное выражение на лице старого друга и согласился.

— Благословите меня, отец, ибо я согрешил, — и отец Майкл излил душу.

Выражение лица монсеньора менялось от интереса к удивлению и далее к ужасу. В то, что рассказывал отец Майкл, невозможно было поверить. Но за все годы их знакомства он никогда не слышал от отца Майкла лжи, а Лайл Редмонд еще был главой семьи и никак не проявил признаков дряхлости или недееспособности. Монсеньор был не в состоянии постигнуть такой алчности и такого честолюбия. Ему захотелось немедленно обратиться к властям, но это было рассказано на исповеди, и он не мог никому передать услышанное. Он должен был хранить тайну.

У него действительно были приглашения в Арбор-Нолл, и он неохотно согласился дать два из них Сэму и Джулии, предоставить облачение для Джулии и одеяние священника для Сэма и взять их с собой. Он позвонил в поместье Редмондов и дал имена «двух сотрудников», которых он привезет с собой, как того требовала

от всех приглашенных секретная служба. Ему придется умолчать о двух разыскиваемых преступниках — Остриан и Килайне — и молиться о том, чтобы они оказались на самом деле такими невинными, как поклялся отец Майкл, и чтобы он все сделал правильно.

* * *

14.52

Пока монсеньор и отец Майкл общались наедине, Джулия и Сэм с нетерпением ждали в общей комнате. Сэм ходил взад-вперед, а Джулия проигрывала в голове Восьмую сонату Моцарта ля минор. Она внимательно слушала вступительную тему со всей ее величественностью и пульсирующими аккордами. Ее дух воспарил со второй частью и ее сладкой, сдержанной страстью. И наконец, престо с его мрачностью... его потрясающими колебаниями от мрачного смирения до победного вызова.

Вызов, а не смирение. Торжество.

Крейтон был ответственен за смерть матери.

Она почувствовала, как мрачность сонаты одолевает ее. Вызов. Мать бросила вызов семье и прожила хорошую жизнь. Джулия не смирилась с ее смертью. По мере нарастания музыки энергия наполняла ее тело. Она не позволит Крейтону убить деда. Она сокрушит его раньше.

* * *

15.03

Отец Майкл вернулся, неся приглашения и два свертка с церковными одеяниями:

— Рясы больших размеров, как вы просили. Я уверен, что они подойдут.

Джулия встала и потянулась за одеждой монахини.

Отец Майкл положил на него руку:

— Вы уверены в своем намерении? Я сомневаюсь, что ваш дед хотел бы, чтобы вы рисковали за него жизнью.

— Он прав, — сразу же сказал Сэм. — Думаю, тебе нужно остаться здесь, Джулия. Позволь мне пойти одному. Я знаю...

Она повернулась к Сэму:

— Где это сказано, что ты должен командовать всем? Я знаю дом, территорию поместья и своих дядей. У тебя есть опыт, а у меня — знание. Мы принимаем это решение вместе.

— Ты права, — вынужден был признать Сэм.

— Тогда пошли...

Но серые глаза Сэма обрели стальной блеск.

— Это не означает, что ситуация так проста, как ты считаешь. Твоя семья наверняка рано или поздно узнает тебя. Слуги тоже тебя знают. Зачем выставлять себя напоказ и уничтожать любой наш шанс остановить Крейтона и помочь Лайлу? Кроме того, для меня будет безопаснее, если тебя не будет со мной. Это простая логика. Ты не подготовлена для таких дел, а я подготовлен.

— Нет, — категорично сказала она. — Ты подвергаешься той же опасности быть узнанным, что и я. Твой портрет все газеты тиснули рядом с моим и показали во всех выпусках новостей. У двоих выше шансы преуспеть, чем у одного. Нам предстоит очень веселая работа по маскировке.

Отец Майкл смотрел на Джулию и Сэма, видел решимость в их взглядах. Они стояли лицом к лицу в своей потрепанной уличной одежде и с темными от грима лицами, как два боксера на ринге. Его восхищали их дерзость и смелость, но он беспокоился за них.

— С большой неохотой, — сказал отец Майкл, — я должен признать, что она права, Сэм.

— Ты никогда не видел поместья Арбор-Нолл, Сэм, — сдержанным тоном сказала Джулия. — Оно огромно. Повсюду множество строений. Не говоря уже об основном доме. В нем одном пятьдесят комнат. А есть еще территория в двадцать четыре гектара.

Сэм упрямо качал головой:

— Мне лучше пойти одному. Ты не представляешь, во что влезаешь.

— Может, и не представляю. — Она была поражена тем, как спокойно себя чувствует, как уверена в себе, как готова подвергнуться опасности. — Но у меня все-таки есть преимущество в знании Арбор-Нолла снаружи и внутри.

Ее голос смягчился, и на мгновение она вновь ощутила себя в его объятиях. Жестокая тьма рассеялась. Она не изменит своего решения.

— Дорогой, я все равно пойду — с тобой или одна.

Сэм вздохнул. Все как с Ирини. Та тоже настаивала. И была убита. Но он также знал, что Джулия — не Ирини. Что, какова бы ни была его ответственность, ошибся ли он в том, что не смог настоять тогда, или то было просто жестокое стечение обстоятельств, он не мог больше жить так, будто ее смерть стала для него бесконечно повторяющимся фильмом. Если ему суждено обрести надежду в будущем выйти из тени этой трагедии, он должен уважать мнение Джулии. Она должна принимать свои решения. Она была готова принять последствия. Какое он имел право пытаться прожить ее жизнь за нее?

Он мрачно улыбнулся:

— Я не могу поверить, что кто-то мог подумать, что ты трусишка.

— Спасибо. Отличный комплимент.

Отец Майкл кивнул:

— Думаю, что вам лучше всего быть вместе. Итак, что еще вам нужно?

Сэм объяснил, и, когда священник исчез наверху, Джулия и Сэм вынесли свои новые одежды в прихожую и стали ждать. Вскоре священник вернулся, неся три подушечки и ватные шарики. Он провел Джулию и Сэма в комнату, где обычно переодевались служки, и оставил их одних.

* * *

15.10

— Тебе не следует делать это, — ворчал Сэм. — Я могу справиться сам.

Джулия взяла его обеспокоенное лицо в свои руки. Ей нравились его глаза. Они были серые и глубокие, словно колодцы. И его подбородок восхищал ее. Как подбородок может быть таким красивым? Она притянула его лицо, поцеловала складку между бровями и неожиданно оказалась в его объятиях.

Они снова и снова целовались и обнимались.

Наконец она вырвалась:

— Нам нужно спешить. Дедушка, наверно, уже внутри Арбор-Нолла.

— Ты всегда думаешь о других, — улыбнулся он.

— Это действительно мешает жить.

В туалете они смыли грим. Сэм показал, как помещать ватные шарики за щеки вдоль десен, чтобы исказить внешность. Сэм прикрепил подушку себе на живот, чтобы увеличить его, а Джулия привязала две остальные себе на спину и спереди. Теперь их тела стали шире. Длинное развевающееся облачение Джулии было черным, с капюшоном. Костюм Сэма был традиционно черным, с белым воротничком. Он сунул свой браунинг в наплечную кобуру. Джулия нашла большой карман в складках черной юбки и положила туда украденную «беретту».

Они быстро вышли через боковую дверь дома священника. Монсеньор ожидал их в приходском бежевом «Бьюике». Он повез их туда, где они оставили свой «Мустанг».

— Мне нужно позвонить из телефона-автомата, — сказал ему Сэм, выходя из машины.

Монсеньор показал ему ближайший автомат и сам подъехал следом. Оказавшись у телефона, Сэм набрал номер своего коллеги из Карлова университета в Праге, чтобы узнать, удалось ли тому выяснить что-нибудь относительно страниц из досье Иржи, тех самых, в которых якобы называлось имя Дугласа Пауэрса как охотника за мальчиками.

Джулия сразу же поняла, что что-то не так.

— Нашел ли твой друг что-нибудь?

Сэм завел двигатель. В его словах звучала ярость.

— Он погиб. Еще одна автомобильная катастрофа. Точно так же, как Иржи. Похоже, сейчас в Праге разразилась эпидемия несчастных случаев.

— Крейтон.

Это имя в ее устах прозвучало, как клятва.

Сэм рванул «Мустанг» с места и двинулся следом за приходским «Бьюиком» к Арбор-Ноллу.

* * *

15.12

В доме священника отец Майкл, проводив обе машины, сидел в одиночестве. Он беспокоился об уехавших, но знал, что должен верить в праведность их цели.

Несколько мгновений спустя вновь раздался звонок в дверь. Он пошел открыть. В это время рядом оказалась монахиня. Перед дверью стояла женщина в деловом костюме и с суровыми чертами лица. За ее спиной молча дожидались двое мужчин.

— Отец Майкл, — холодно сказала она, — нам нужно поговорить.

Священнику показалось, что его сердце остановилось.

55

15.42

АРБОР-НОЛЛ

Винс находился в баре у стойки, держа в руке стакан своего любимого виски «Джонни Уокер блю лейбл», когда у него на груди завибрировал частный закодированный мобильный телефон. Он взял стакан и быстро отошел от стойки. Затем поспешил в кабинет Крейтона, закрыл дверь и ответил на звонок. Предчувствие его не обмануло. Это была Майя Стерн.

— Они были в церкви, — сказала она.

— И... — возбужденно поторопил ее он.

— Когда я приехала, их уже там не было...

Винсу сжало грудь, словно в ней не осталось воздуха.

— ...Священник признался, что Лайл Редмонд был там. Он сказал, что Редмонд уехал, но он точно не знает куда...

— А Джулия и Килайн?

— Он не стал говорить о них и не пожелал хотя бы признать, что они там были. Затем он захлопнул дверь у меня перед носом. — Злость исказила ее голос. — Я могла бы убить священника, но рядом с ним была еще монахиня. Я могла бы и ее застрелить. Но вы сказали...

— Все правильно.

Ему еще не хватало кучи вопросов по поводу массового убийства в их собственной приходской церкви. Майя Стерн не любила ограничений.

— Я могу развязать язык священнику. Я могу вернуться...

— Нет. — Винс поморщился. — Ты мне нужна здесь. Сейчас.

Он выключил телефон и пошел искать Крейтона. У него были новости, и не такие уж плохие. Как сказал Крейтон, Лайл Редмонд мог сбежать из приюта только ради одной цели — выступить против сыновей и вернуть себе состояние. В семействе Редмондов только такая мотивировка имела смысл. И теперь они почти наверняка знали, что он находится в Остер-Бэе. Да, старик должен был прибыть сюда. А Джулия и Килайн, выискивая Янтарную комнату и следуя за стариком, тоже не заставят себя долго ждать.

* * *

15.43

Подъезжая к воротам Арбор-Нолла вслед за монсеньором, Джулия вдруг вспомнила о своем зрении. Арбор-Нолл — ее дом, и мысль о том, что она сейчас увидит его вновь после стольких лет, потрясла ее. Именно здесь она лишилась зрения. Здесь ей сказали о гибели отца. И после всего этого она бывала здесь только по необходимости.

Но Арбор-Нолл был центром, местом встречи, историческим сердцем семьи Редмондов, где и все остальные переживали как плохие, так и хорошие времена. Здесь выросла ее мать под снисходительным присмотром отца, который относился к сыновьям совсем по-иному, — он управлял ими с помощью сжатого кулака. Поэтому он не ожидал от Маргерит ничего, кроме любви, и она отвечала ему добрым отношением.

Джулия и Сэм более всего боялись за два пистолета и прорезиненную кобуру, спрятанную глубоко в складках традиционного монашеского одеяния Джулии. Они решили, что монахиню вряд ли станут обыскивать. У будки при главных воротах они ждали в «Мустанге» позади «Бьюика» монсеньора О'Коннела и видели, как он показывал на них и разговаривал с агентами. Затем настала их очередь.

Они показали приглашения. Агенты секретной службы взяли их, и, пока они внимательно изучали гравированные карточки и сверяли их имена с приведенными в списке, второй заглянул внутрь машины, нет ли чего подозрительного. Он взял ключи, чтобы открыть багажник. Наконец он вернулся и кивнул, чтобы Джулию и Сэма пропустили. Крейтон был пока лишь кандидатом на президентское кресло, охранники это понимали.

Когда они миновали будку, Джулия вернула Сэму его браунинг, и он поехал в гору. Джулия описывала Сэму два парных дома для гостей, такую же пару домов для детей, чайный домик в стиле палладио, гараж на двенадцать машин, площадку для вертолетов, теннисные корты и бассейн. Плюс, конечно, старый дом — любимое убежище Лайла, отделанное красным деревом.

Когда они подъезжали к основным постройкам, Джулия взглянула на Сэма и увидела, что богатство, накопленное стариком, произвело на него сильное впечатление. Сэм был не в состоянии постичь его масштабы, пока не увидел своими глазами.

Он присвистнул:

— Это дворец. Старик при деньгах. И это одно из самых больших моих преуменьшений в отношении Лайла Редмонда.

— Он покупал Арбор-Нолл, чтобы каждый сразу и навсегда понял, как он богат.

— Угу, и нацистские трофеи на стенах уничтожают последние сомнения. Держу пари, что он собирал не предметы искусства, а власть.

Они въехали во внутренний двор, окруженный низкими кирпичными стенами и засаженный темно-зеленым можжевельником. Длинная вереница машин делала крут, чтобы остановиться перед массивными главными дверьми особняка в стиле средиземноморского ренессанса. Когда наступила их очередь, они вышли из «Мустанга», а слуга отогнал машину.

Ей хотелось взять Сэма за руку. Но вместо этого они обменялись долгим взглядом, а затем спокойно пошли к дверям — дородная католическая монахиня и священник, имеющий проблемы с весом.

Джулия сразу же почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

Через открытые двери доносились звуки праздничного вечера. Она ощутила тепло многих тел и напомнила себе о том, что надо обращать внимание на свои специфические обостренные ощущения. Сейчас они ей нужны были в полном объеме. Мимоходом она окинула взглядом внутренний двор в поисках деда... и Крейтона.

Мраморный холл и другие изысканно убранные комнаты были заполнены празднично одетыми гостями. Шум и волнение приглушили способности Джулии, и на мгновение ей захотелось повернуться и скрыться от всего этого, бежать к своему роялю и гастрольно-концертной жизни. Но она не могла уйти сейчас.

Казалось, что все вокруг пили шампанское. Они с Сэмом присоединились к публике. Они взяли по бокалу и, внимательно наблюдая, порознь вошли в толпу. Мало что изменилось здесь за прошедшие годы. Она взглянула на шедевры, развешанные по стенам, и задумалась над тем, которые из них были из числа преступной добычи деда.

Джулия двинулась в зал, затем заглянула в большую столовую, теперь заполненную круглыми столами, украшенными золотыми подсвечниками и большим количеством красных, белых и синих цветов. В их аромате присутствовал какой-то странный химический привкус. Затем она почувствовала, что кардинал смотрит на нее. В животе что-то заныло. Его Высокопреосвященство крестил ее, более того, он вел службу на похоронах отца и на свадьбе двоюродного брата Мэтта.

С облегчением Джулия увидела, как к нему подошла женщина и отвлекла его. Но она все еще была начеку. В толпе присутствовали епископы и священники. Кто из них знал Джулию Остриан? С другой стороны, благодаря их присутствию было маловероятным, что кто-то обратит внимание на одинокую монахиню. Люди, находившиеся здесь, настолько привыкли к присутствию духовенства на их торжествах, что ее нынешняя маскировка была, наверное, лучшим вариантом из всего, что она могла бы выбрать в этой ситуации. Она была всего лишь еще одной монахиней, к которой все относятся с уважением, но без всякого интереса, как к элементу меблировки празднования.

В рабочем кабинете она заметила еще нескольких родственников. Жена Крейтона Алексис болтала с несколькими женщинами. Джулия отвернулась, но периферийным зрением смогла увидеть, как Алексис на мгновение остановила на ней свой взгляд, пытаясь вспомнить, где она могла ее видеть, но ей это так и не удалось.

В напряжении Джулия продвигалась к широкой лестнице, которая, изгибаясь, вела на второй и третий этажи. На втором она быстро пересекла зал. Спальни и гостиные занимали два крыла здания. Она заглядывала во все открытые двери и в старую спальню деда. Все оставляло впечатление запущенности, как будто те, кто жил здесь раньше, давным-давно сбежали отсюда.

Она невозмутимо кивнула слугам и поднялась на третий этаж. Джулия пыталась идти медленно и с достоинством, стараясь не выдавать своего волнения. Она заглядывала в туалетные комнаты, в просторный солярий и на длинный балкон, с которого был виден Арбор-Нолл и сине-зеленый залив. Она зашла в огромный бальный зал, где музыканты устанавливали инструменты. Зеркала мерцали со стен послеполуденным светом и отражали его в виде косых лучей.

Никакого следа деда и Крейтона. При одной лишь мысли о Крейтоне ее рука автоматически тянулась к «беретте», спрятанной в кармане.

Злясь из-за того, что никого не удалось найти, она вошла в лифт и поехала вниз. Как только тот остановился на первом этаже, она вышла.

И замерла.

Напротив нее на стене висела картина почти полутораметровой высоты, изображавшая двух ее бабушек — Мэри Редмонд и Пэйдж Остриан. Они сидели в креслах, обитых розовым бархатом. На них были длинные бальные платья и великолепные украшения. Они были красивы и изящны, и Джулия с теплотой вспомнила о том, как бабушка Остриан купала ее, пока...

Вдруг ее взгляд остановился. На одном из пальцев Пэйдж Остриан было кольцо Джулии с зеленым, как трава, александритом, а также с бриллиантовыми и сапфировыми багетками.

Она тут же отвела взгляд. Но волна головокружения уже поразила ее. Опять странный, болезненный запах проник в ее мозг. Она поймала себя на том, что трет безымянный палец на правой руке, как она делала в кабинете Ориона. И с поразительной скоростью на горизонте ее зрения возникла темнота и устремилась к ней. Темнота, которую она слишком хорошо знала. Она опять теряет зрение.

Ей никак нельзя было слепнуть. Она не имела на это права.

Ей нужно было остановить слепоту. Сейчас.

* * *

3.58

Сэм тоже не нашел никаких признаков присутствия старого Лайла. Притворяясь, что ищет знакомого священника, Сэм спросил о нем нескольких гостей. Но все утверждали, что не видели францисканца. Он еще раз пробился сквозь толпу. Звенели бокалы. Гости радовались и смеялись. Он заставил себя казаться неуклюжим, не задерживая ни на чем взгляд. А затем понял, что давно не видел Джулию.

В тревоге он сделал еще один круг. Наконец вышел в передний внутренний двор. Гости прибывали уже тонкой струйкой. С бокалом шампанского в руке, с мимолетной улыбкой на искаженном ватными шариками лице и выдающимся вперед животиком он легким шагом вышел на дорожку, окаймлявшую особняк. В находившемся поодаль лесочке он заметил вооруженных агентов секретной службы, которые выходили, осматривали все вокруг и затем скрывались среди толстых и мрачных деревьев. Агенты делали все от них зависящее, чтобы проявлять осторожность и при этом обеспечивать защиту в соответствии с присягой.

Был момент, когда он думал пойти к ним и рассказать все...

Крейтон Редмонд, бывший судья Верховного суда, герой Вьетнама и будущий президент Соединенных Штатов, спланировал и осуществил самый коварный и смертоносный политический заговор, когда-либо имевший место в Соединенных Штатах.

Дуглас Пауэрс никогда не был растлителем малолетних, а Крейтон Редмонд был убийцей...

Конечно, они ему не поверят. Он тряхнул головой, жалея, что Лайл не мог привести неопровержимые доказательства. Все было бы намного легче. Джулия была бы где-нибудь в безопасности. И Лайл тоже.

Кусты справа от него были ему по пояс — недостаточно высоки, чтобы лишать его возможности следить за огромными окнами особняка. Проходя мимо, он заглядывал в них, но в залах, полных гостей, не видел ни Джулии, ни Лайла. Где же они?

В тревоге он быстро двинулся вдоль стены особняка. А затем заглянул в маленькое восьмиугольное окошко прямо напротив лифтов на первом этаже.

Джулия внимательно смотрела на картину, висевшую на стене, — полотно сорокалетней давности, написанное маслом и изображавшее двух элегантных женщин. Казалось, она была прикована к месту. И в тот момент, когда он начал поворачиваться, чтобы поспешить к задней двери, он заметил Майю Стерн. Ему сдавило грудь.

Одного взгляда было достаточно, чтобы разглядеть Стерн — она большими шагами шла по коридору; на ней был свободный вечерний костюм черного цвета и черная атласная блузка, а также большой гребень в высоком светлом парике. Она несла отделанную бисером сумочку, держа правую руку внутри нее. Страх пронзил Сэма. Он знал, что в сумочке должен быть пистолет — именно поэтому она не вынимала из нее руку. Но когда она подошла к Джулии, та не заметила этого. Джулия, казалось, приросла к месту, на котором стояла, полностью сосредоточившись на картине. Забыв обо всем.

Обливаясь потом, Сэм побежал к задней двери особняка.

56

16.05

Любимое убежище Лайла Редмонда располагалось на опушке леса, его нельзя было заметить ни из особняка Арбор-Нолла, ни из других зданий. Крейтон проинструктировал секретную службу на предмет возможной встречи, им следует продолжать наблюдение, но не задерживать никого, кто будет входить туда. Он уже сидел на мягком кожаном троне старика, куря одну из стариковских кубинских сигар, и кивнул в знак приветствия, когда наконец появился Винс и закрыл дверь:

— Присоединяйся к нам, сынок. Брайс и Дэвид только что явились. Раз ты уже здесь, я могу назвать эту встречу почти совещанием кабинета министров. Новый директор Компании, новый министр торговли и, конечно же, новый глава Федеральной резервной системы. — Он улыбнулся и сделал паузу, чтобы сказанное дошло до собеседников. — Мне кажется, будущее выглядит весьма радужным.

Дэвид и Брайс сидели на кожаном диване, скрестив ноги. Оба засмеялись больше от удовлетворения, чем оценивая юмор. Эта встреча им нравилась. Крейтон ввел их в курс дела по поводу поразительного успеха своей предвыборной кампании и сообщил, что со смертью Стаффилда единственная прямая связь событий с ними оказалась практически похороненной.

Крейтон сделал жест Винсу:

— Майя Стерн и ее люди прибыли?

Винс сел рядом с ним и зажег сигарету:

— Они на месте. Все теперь лишь вопрос времени.

Крейтон подождал, чтобы кто-нибудь из братьев схватил приманку.

Это оказался Брайс. Он нахмурился:

— Что все это означает? Разве еще не все?..

— Я как раз хотел сказать. — Улыбка исчезла с лица Крейтона. — У меня есть новости, которые не всем вам понравятся. Но вы должны услышать их, потому что нам нужно выработать единое мнение по этому поводу.

Дэвид переменил положение ног:

— Думаю, это будет стоить огромных денег.

Крейтон мрачно кивнул:

— Да. Но альтернатива — финансовый крах и даже хуже. — Он вынул из тонкого рта сигару и стал разглядывать длинный серый столбик пепла. — Как я говорил вам, старик на свободе. Мы с Винсом уверены, что он направляется сюда...

— Что? — помрачнел Брайс.

Взгляд темных глаз Крейтона стал решительным и твердым.

— Мы найдем его, и мы можем водворить его обратно в приют. Но мы должны считаться с фактами. — Он пыхнул сигарой «коиба», словно собираясь с мыслями. Вся его жизнь была сплошным представлением. — Вернувшись туда, он не остановится, пока не сбежит снова. Вы ведь знаете, как упрям этот подонок. — Он сделал паузу. Об этой части дела знали только он и Винс, и он не был уверен, как именно среагируют остальные. — Дело касается того, что было в его дневниках. Он решил...

Дэвид нахмурился:

— Крейтон, я уже говорил тебе, что ни черта не желаю знать ни о каких дневниках или пакетах...

Неожиданная ярость овладела Крейтоном. Он стукнул кулаком по столу:

— Мне наплевать на твои желания! Ты заключил выгодную сделку. А теперь ты должен принять ответственность, черт подери. Я не собирался убивать Маргерит, но мне пришлось это сделать, чтобы защитить нас...

Дэвид перебил его:

— Ты убил Маргерит?

Брайс щелкнул пальцами:

— Ее убила нанятая им женщина-киллер. Он не ожидал, что так получится, так что забудь о Маргерит. Все, что я хочу знать, — что еще было в этих дневниках? Что еще мог рассказать этот жалкий старик?

Крейтон остыл и заставил себя дышать ровнее.

— Он может много чего рассказать. Так много, что это пробьет в наших финансах дыру размером с Большой каньон. Его новая навязчивая идея состоит в том, чтобы предать гласности источник наших денег и рассказать, как он пришел к тому, что стал так чертовски богат и силен.

— Что ты хочешь сказать по поводу происхождения наших денег? — проворчал Дэвид. — Все знают, что Дэн Остриан финансировал их партнерство. Хорошо, может быть, они провернули несколько не совсем кристально чистых сделок...

— Вы повторяете историю, сфабрикованную для прикрытия их задниц, — решительно ответил Крейтон. — В тысяча девятьсот сорок пятом году у Дэна не было и двух грошей, чтобы перебиться, как и у нашего старика. Они были вчистую разорены. Но вдруг, два года спустя они стали купаться в деньгах, и все у них пошло прекрасно.

Долгое мгновение два младших брата смотрели на Крейтона, пытаясь осознать сказанное. Наконец Дэвид сказал:

— Ну ладно, Крейтон. Как они умудрились получить все это?

Крейтон пересказал историю, изложенную в дневниках, как два нищих солдата организовали дерзкую кражу «второго клада Гиммлера». Как они контрабандой ввезли его в Штаты. Как они превратили большую его часть в миллионы, ставшие основой бизнеса, который принес семье баснословное богатство, престиж и влиятельность.

— Они разбогатели на краже награбленного нацистами. Двойная, даже тройная кража. Сначала у Советов, затем у Гиммлера и, наконец, у Сельвестера Мааса, которого они убили. Чтобы основать свою компанию, они продали большинство вещей, а затем разделили оставшееся. Вероятно, Дэн держал какое-то время Янтарную комнату у себя, но как долго и где она в конце концов оказалась, известно только Богу. Отцовская доля картин сейчас висит в особняке.

Дэвид и Брайс были поражены. Крейтон не прерывал затянувшегося молчания. Это был самый критический момент. Нужно, чтобы они почувствовали угрозу. Нужно, чтобы они захотели держать эту отвратительную историю по-прежнему в тайне..

Брайс выдохнул:

— Ну и коварен, сукин сын. Кроме того, что он вертел законом и нарушал его в бизнесе, он еще и воровал предметы искусства.

— На картины нет никаких законных бумаг, — понял вдруг Дэвид. — Даже если мы сфабрикуем их, они будут бесполезны. Они стоят целое состояние, но мы не можем их продать.

Крейтон подавил улыбку. Его братья были прежде всего Редмондами и вполне предсказуемыми людьми. Деньги для них стояли на первом месте. Теперь ему осталось так донести свое решение до их сознания, чтобы они согласились.

— Если старик выступит с этим публично, он должен будет все возместить, уплатить штрафы и, может быть, отправиться в тюрьму. Если он заявит, что мы обо всем знали, государственный департамент придет и за нами. Но это не самое худшее. — Он смерил их холодным, скептическим взглядом. — Мы объявили старика недееспособным. Мы управляем его деньгами. Так что придут и по нашу душу. Мы можем потерять и его богатство, и бог знает какую часть своего. Или, если он вернет управление себе, он заплатит штрафы, а все остальное отдаст. Мы не получим ни гроша. Мы потеряем Арбор-Нолл. Мы потеряем престиж, репутацию...

— Достаточно, — перебил его Дэвид. — Все понятно, как дважды два. Я не стану говорить, насколько я зол... — Он посмотрел на сердитое лицо Брайса, — насколько мы злы на тебя за то, что ты не рассказал нам это намного раньше. Я все время говорил тебе, что мы должны с ним сделать. Теперь он на свободе, направляется сюда, и мы не можем полагаться на то, что он угомонится и снова не сбежит. Нам не остается ничего иного. Мы должны убить его.

Крейтон вдохнул дым своей сигары. Дэвид сказал это первым.

— Да, мы так и сделаем.

— Все мы? Разделим хорошее и плохое? — настаивал Дэвид.

Раньше Крейтон говорил ему, что, если он всерьез решится избавиться от отца, налоги на наследство будут покрыты из его доли.

— Все поровну, — согласился Крейтон.

Тяжкая тишина воцарилась в комнате. Брайс смотрел прищурясь. Они страдали под властью отца, и, войдя в бизнес, каждый из них заключил свою сделку с дьяволом. Потом они приняли жесткое решение взять под свой контроль все достояние старика.

Ожидая окончательного решения, Крейтон вглядывался в их задумчивые лица. После первых нескольких вспышек они перешли к деловому обмену информацией и мнениями. Он посмотрел на Винса и увидел, что его сын проявляет достаточную мудрость и не вмешивается в разговор.

Наконец Крейтон заговорил вновь, обращаясь уже прямо к Брайсу. Его голос был тихим и почти завораживающим.

— Дело не только в Джулии и Килайне. Дело и в отце тоже. Мы не можем полагаться на людей, от которых можно ждать всякого. Ставки слишком высоки. Но сейчас будущее каждого из нас может измениться так стремительно, как мы даже и представить не могли. Мы должны сделать все необходимое для защиты существующего положения.

Брайс почувствовал страх.

— Мне это не нравится, ибо чревато проблемами. Даже если мы убьем его, кто может поручиться, что совершенное им и Дэном не выплывет каким-нибудь иным способом?

— Больше никто об этом не знает. Только мы. Все просто. — Крейтон повернулся к Винсу: — А ты что думаешь?

Винс отрепетированным кивком головы выразил одобрение. Он все равно никогда не любил старика.

— Это самый верный способ.

Дэвид вздохнул. Он был занят суммированием цифр.

— Налоги на наследство будут стоить нам огромной суммы.

Крейтон улыбнулся. Дэвид предоставил ему последнюю благоприятную возможность. Время окончательно решить вопрос, раз уж у них так улучшилось настроение.

— Помните: Дэн Остриан и отец совершили убийство. Я не знаю, что собой представляет швейцарский закон, но в этой стране нет срока давности за убийство. Все это может превратить нашу жизнь в цирк. — Он сделал паузу. — Конечно, это не помешает мне стать президентом. Сейчас уже ничто не помешает. Но чтобы быть успешным президентом, я должен придерживаться высоких нравственных принципов. Я буду под увеличительным стеклом. Мы потеряем большинство семейных преимуществ. Мы ничего не получим. По сути, я даже не смогу назначить никого из вас министрами.

Брайс скорчил гримасу и поджал губы:

— Учитывая все эти дурацкие передряги, мне нужно настаивать на должности государственного секретаря.

— Дешевле убить старика, — сказал Дэвид, — чем позволить ему сорваться с цепи.

Крейтон усмехнулся. Все засмеялись. Редмонды выкрутились. В конце концов, это был всего лишь серьезный бизнес.

Крейтон встал и направился к бару:

— Кто-нибудь будет бренди?

— Мне один, — Винс поднялся.

Его отец был непобедим.

— Дэвид? Брайс?

Они кивнули, и Винс принес всем по стакану пятидесятилетнего бренди.

— Вы знаете, — хладнокровно сказал Дэвид, — банковское дело никогда не приносило мне настоящей радости. — Затем он улыбнулся: — Я думаю, мне понравится политика.

Он встал.

Крейтон стоял у бара и разглядывал сына и братьев. Он поднял свой стакан. Дэвид и Винс подняли свои. Брайс пожал плечами и тоже поднялся на ноги:

— Ну и черт с вами.

Четверо стояли, долго глядя друг на друга. Все они были в чем-то похожи. Старик сделал их. Он лично воспитал троих из них. Он давал им деньги и унижал их, бросал вызов и советовал, а также открыл для них многие двери. Хотели они того или нет, но они были его потомками, наследниками всего, что у него было, и всего того, чем он сам являлся. Хорошего и плохого.

— За «кулак Токугавы».

Они выпили. Об отце они уже не думали.

57

16.06

Темнота подкатывала, быстро поглощая зрение Джулии. Ей нужно срочно остановить это. Сейчас. Она сделала глубокий вдох. Напряженно сосредоточившись, она опять призвала на помощь «Колыбельную» Брамса. Джулия приказала себе слушать успокаивающую музыку. Она умышленно сосредоточила взгляд на кольце бабушки, изображенном на картине, и, заставив себя смотреть на него, мобилизовала всю силу воли и сказала себе, что ей больше не нужно быть слепой.

Я не слепая. Я могу видеть!

Ей больше не надо было знать, что стало причиной слепоты.

Она могла смотреть на то, на что ей нужно было смотреть...

Она медленно и глубоко дышала. Запах потихоньку исчез. Она сосредоточилась на убаюкивающей музыке, все еще глядя на замечательное кольцо.

Почему же бабушкино кольцо становилось как бы пусковым механизмом ее слепоты?..

И тут неожиданно болезненный удар вонзился ей в спину.

— Не двигайся, — произнес прямо ей в ухо голос Майи Стерн. — Не поворачивайся.

Горячая вспышка радости охватила Стерн. Она правильно вычислила — Остриан была одета монахиней. Сейчас она может убить эту женщину, источник стольких неудобств.

Джулии показалось, что у нее остановилось сердце. Горло перехватило. Темнота отпустила ее. Она успешно победила слепоту, но не сумела вовремя почувствовать присутствие Майи Стерн. Она выиграла сражение, но проиграла войну. В своем напряженном сосредоточении она потеряла бдительность, и Стерн поймала ее.

Жесткий голос вновь проговорил в ухо Джулии:

— Мы просто две подруги, разглядывающие красивую картину. Иди.

Джулия могла думать только о «беретте» в кармане. Она не хотела, чтобы Стерн обнаружила ее. Если она сейчас потянется за ней, Стерн тут же заподозрит неладное. Но Джулии все равно надо как-то освободиться, чтобы иметь возможность стрелять.

Она чувствовала тепло тела Стерн и смогла как бы увидеть ее — Стерн стояла сзади и чуть левее Джулии. Пистолет упирался в нижнюю часть спины Джулии справа, там, где была подушка, и из-за расслабленной позы Стерн случайному наблюдателю могло бы показаться, что та пытается ласково обнять грузную и такую невзрачную монахиню.

Джулия начала поворачиваться.

Ствол пистолета вдавился сильнее.

— Даже не думай об этом. Я должна была убить тебя еще в Лондоне, когда у меня была возможность. Медленно иди направо.

— Мне не кажется, что я должна это делать. — Ноги Джулии не двигались. Если уж она не может бежать, так хотя бы попытается узнать что-нибудь. — Как давно ты работаешь на Крейтона? Кого ты уже убила для него?

Майя проигнорировала ее вопросы:

— Мы выходим через ту дверь. Иди.

— Сэм говорит, что ты раньше работала в ЦРУ. Мы остановим тебя...

Она напряженно тянула время и пыталась осмотреться. Лифт находился в широкой части зала между главным входом и дверью в служебные помещения — кухни, кладовые, веранда с растениями и цветами.

— Если ты думаешь, что я не выстрелю, — сказала Стерн, — то я быстро найду способ доказать твою ошибку. Это пистолет с глушителем, а шума здесь и так более чем достаточно, чтобы никто не услышал звука выстрела. Я подхвачу тебя, когда ты будешь падать. Я скажу всем, что у тебя обморок, но ты будешь мертва еще до того, как кто-нибудь, включая Килайна, узнает, что мы вообще встретились. Иди через служебную дверь. Ну, пошла!

Бывают моменты, когда можно бороться, бывают моменты, когда можно бежать. Здесь не было ни того, ни другого. Ужас охватил Джулию. Сейчас Майя Стерн не оставила ей выбора. Она повернулась и пошла через дверь в служебный коридор.

* * *

16.07

Пот выступил на лбу Сэма, когда он шел к боковой двери. Он не знал в точности, что чувствовал по отношению к Джулии, но знал, что каждую минуту, пока они были врозь, он думал о ней. Когда он представлял ее умирающей, словно огромная дыра возникала внутри него, излучая боль. Но когда он вспоминал, как они были вместе...

Все остальное не имело значения.

Он вынул свой браунинг и открыл первую дверь в задней части особняка. Внутри оказалась старомодная веранда и комната для обработки цветов с глубокой раковиной и оцинкованным рабочим столом. На закрытой веранде пахло землей и растениями, а ставни были закрыты от солнца. Сдерживая дыхание, он скользнул внутрь.

* * *

16.08:

Джулия старательно разглядывала все вокруг, когда они со Стерн шли через коридор мимо кладовых. Они медленно обошли вокруг похожую на пещеру кухню, где повара, их помощники и официанты суетились в хорошо организованном аду. Когда они проходили мимо, Джулия понадеялась, что кто-то может их заметить. Этот кто-то мог отвлечь Стерн, так что Джулия могла бы выхватить свою «беретту».

Она замедлила шаг, пытаясь задержаться. Мозг лихорадочно искал какую-нибудь возможность...

— Быстрее, — приказала Стерн.

По движению воздуха сзади Джулия смогла почувствовать, что Стерн постоянно следит, не проявил ли кто-нибудь излишний интерес. Чувства Джулии были острыми, как тонкая наждачная бумага, но, несмотря на них и на ее «беретту», она была беспомощна. И тут она через окно напротив кухни уловила быстрое движение слева от себя. Ее сердце забилось быстрее. Она мимоходом заметила высокого пузатого священника. Сэм.

Майя Стерн дошла до другой двери, которая вела на закрытую веранду. Пока та открывала ее, Джулия остановилась. Ей нужно было дать Сэму время...

— Пошевеливайся! — резким голосом сказала Стерн.

— Зачем? Ты все равно застрелишь меня.

Стерн опять злобно ткнула ее пистолетом под ребра. Боль отозвалась в голове. Это было неважно. Она не должна была давать Стерн повод для радости и показывать ей свою боль и свой страх.

Она спокойно сказала:

— Если вы настаиваете.

И открыла дверь. Она смогла ощутить Сэма в виде источника тепла справа, когда сделала шаг внутрь темной веранды. Она резко дернулась влево, обретя надежду.

— Сэм! — выдохнула она.

Стерн среагировала инстинктивно. На долю секунды она взглянула налево. Почти мгновенно она опомнилась, но было поздно.

Со своего места, где он прижимался к стене, Сэм ударил рукой по запястью Стерн. Сумочка с пистолетом упала на пол.

Стерн мгновенно выбросила правую ногу в слепом ударе «сокуто».

Сэм отскочил назад, и удар пришелся на его бедро. Он хорошо выучил предыдущий урок, который дала ему Майя Стерн. Подобно мускулистой сильфиде, она сжалась для нового нападения. Но он ей этого не позволил, сдавив ее горло рукой и оторвав от Джулии, а затем ударил браунингом по светлому парику.

Но он недооценил Стерн. Как уличный боец, она тут же потянулась назад, отшвырнула браунинг, затем схватила Сэма за уши и дернула.

Боль стремительно пробрала Сэма прямо до коры мозга. Он дергал головой взад и вперед. Поймав нужный угол, он вонзил зубы в ее левую руку. Кровь брызнула ему в рот, горячая и тошнотворная.

Хватка Стерн ослабла. Укус Сэма дошел до кости.

Она вскрикнула, и ее рука бессильно упала.

Пока Сэм и Стерн боролись, Джулия вырвала «беретту» из монашеского одеяния. Радостное возбуждение охватило ее. Майя Стерн была у них в руках.

В это мгновение в комнату вскочил человек и ударил Сэма ногой в голову, отбросив его на каменный пол.

Стерн не медлила ни секунды. Она видела, что у Джулии была «беретта». Кровь хлестала из прокушенной руки, но Стерн развернулась и нанесла ей удар «сокуто» в грудь. «Беретта» выпала, и Джулия упала на спину, не в состоянии двигаться, и лишь хватала ртом воздух, чтобы наполнить требовавшие его легкие.

Незнакомец тут же наклонился над Сэмом, направив пистолет ему в лоб. Он шел следом за Стерн и Джулией.

С выражением ярости на красивом лице Майя Стерн подхватила свою бисерную сумочку и ткнула пистолетом под ребра Джулии. Боль резала Джулию как нож, когда она пыталась восстановить дыхание.

— Вставай! — приказала Стерн.

Через заднюю дверь вошел второй мужчина. Он был выше первого, все еще направлявшего пистолет на Сэма, и тоже был одет во фрак. Оба они имели вид людей, которые могут гулять где хотят. Они были «чистильщиками», наемными убийцами. Один из них подобрал «беретту» и браунинг Сэма. Другой поднял Сэма на ноги, не отводя пистолет от его лица.

— Возьми полотенце и обмотай мне руку, — сказала Майя Стерн.

Сэм попытался отвлечься от боли, железным кольцом сжимающей голову. Он охватил взглядом веранду, пытаясь найти способ помочь Джулии.

Тощий «чистильщик», державший его на мушке, проворчал:

— Тебе бы оставаться за письменным столом, придурок.

Сэм выплюнул ватные шарики, которые изменяли очертания его лица:

— Зачем же? Чтобы пропустить все это?

Уголок его рта дернулся от отвращения и злости. Без ваты его лицо вновь стало каменным и суровым.

«Чистильщик» придвинул свое оружие ближе к Сэму. Он не привык к неудачам, и своим плохим настроением был полностью обязан Сэму Килайну.

— Это всего лишь очередное задание. — Его голос был тих и бесстрастен.

— Хватит.

Рот Майи Стерн казался красной щелью. Второй «чистильщик» вернулся, обмотал ей руку льняным полотенцем и завязал его.

— Теперь выведите его и убейте. Вы знаете где.

Она заставила Джулию встать и выйти на свет заходящего солнца.

— Сэм!

— Беспокойся о себе. — Майя Стерн опять ткнула ее пистолетом в ноющие ребра. — Шевелись.

— Не волнуйся! — отозвался Сэм. — Я справлюсь с ними, где захочу.

Двое «чистильщиков» вытолкнули Сэма в другую дверь.

Обернувшись на мгновение в надежде на чудо, Джулия проследовала по кирпичной дорожке среди кустов можжевельника, которые казались застывшими и зловеще зелеными на фоне пожухлой травы. Солнце склонялось к горизонту, холодное и сверкающе яркое. Ветер возобновился, без устали проносясь над землей, шевеля тонкие ветви деревьев и заставляя сухие листья кружиться, словно в безумном танце.

В конце концов, она была не ровня Майе Стерн. В душе она кипела и ругала себя. Как и говорил Сэм, она была не в состоянии справиться с тренированными убийцами. Но она не могла потерять его. Только не сейчас. После того, что они пережили. Чувства любви и горя охватили ее.

Из-за нее Сэм может погибнуть.

За спиной затих веселый шум праздника. Ее и Стерн уже не видно ни из домиков для гостей, ни из чайного домика, ни с веранды.

Стерн заставляла ее идти вдоль края опушки леса. Впереди, укрытое деревьями, стояло на отшибе убежище деда, не видное из других зданий. Ужас вновь охватил ее. Она не была здесь много лет и связывала этот простой дом с властью и жестокостью, сама не зная почему. Скрестив руки на груди, она заставила себя забыть о страхе за Сэма и за себя. Она не имеет права бояться. Они пока еще не погибли. Ей нужно подумать. Мобилизовать все свои чувства...

Майя Стерн продолжала толкать ее по дорожке. Несмотря на морозный воздух, Джулия вспотела. Ей казалось, что невидимая рука стиснула ей грудь.

* * *

16.09

Лайл Редмонд шел к концу туннеля, пригибаясь под висящими лампочками. Он замерз и устал, но все-таки радовался, сбивая паутину и усмехаясь про себя.

Когда он купил Арбор-Нолл, Лайл думал, что, если президент может иметь тайные туннели, которые позволяли ему выйти на Пенсильвания-авеню, значит, и он имеет право обладать по крайней мере одним собственным тайным ходом. Конечно, его туннель выходил на асфальтовую дорогу через дверь под маленьким навесом, скрытым в кустарнике. Никакого сравнения по величине с президентским, но он оказался чрезвычайно удобным. А с наборным замком на двери и с умением Лайла держать язык за зубами никто никогда не мог его перехитрить.

Большую часть дня Лайл отдыхал, так что сил у него было предостаточно. Добрый отец Майкл сунул ему тридцать долларов на карманные расходы. Таксисту понравились большие чаевые. Он вновь усмехнулся и вдохнул влажный воздух. Это пробудило в нем воспоминания о красивых женщинах. Он был одинок после смерти Мэри, но выжил. И сейчас он особенно остро чувствовал радость жизни. Ему нужно было кое-что увидеть, а затем он собирался дать бой своим алчным сыновьям.

* * *

16.10

Джулия! Внутренний голос Сэма с мукой произносил ее имя, когда Майя Стерн вывела ее через дверь и они расстались. По крайней мере она была жива. Стерн должна была отвести ее к Крейтону, иначе она сразу убила бы их обоих. Он был благодарен и за это. Может быть, Крейтон будет держать ее до тех пор, пока не пройдут выборы. Может быть...

Он ни секунды не верил в это.

Нет, Крейтон захочет, чтобы Джулия рассказала ему, как много она знала и с кем успела поделиться. Может быть, он попытается вынудить ее вернуться в семью. В конце концов, она была из Редмондов, и было очевидно, что она как-то подвержена загадочному обаянию своей семьи.

Но Джулия будет до конца презирать его, если он сдастся. Она не может по-иному. Потому что она была из Редмондов. Как и старый Лайл.

Сэм должен помочь ей.

Двое «чистильщиков» вывели его с веранды и затолкали на заднее сиденье ожидавшей машины. Поскольку было еще светло и кругом полно агентов секретной службы, они не хотели рисковать и убивать его здесь. Но Сэм знал, что в интересах дела они должны были застрелить его сразу и придумать какой-нибудь способ замаскировать труп и вывезти его. Кто-то дал сбой. Возможно, Винс с его бесхарактерным стремлением делать все аккуратно, чтобы все выглядело хорошо, хоть и не всегда правильно.

Один из «чистильщиков», с ножевым шрамом около левого глаза, придававшим ему сонный вид, сел за руль. Другой, тощий, с лицом спятившего хорька, уселся сзади, рядом с Сэмом, уткнув свой девятимиллиметровый пистолет «глок» прямо ему под ребро. Еще одна ошибка. Тощий «чистильщик» был наемным убийцей, но не оперативным работником. Он знал, как убивать и как скрываться, но был небрежен при сопровождении пленников. Сэм непрерывно обдумывал все эти нюансы, чтобы горький вкус страха во рту не затмил его сознание.

Они поехали по изрытой колеями грунтовой дороге, использовавшейся для хозяйственных работ, в густой лес. Водитель помахал появившемуся агенту секретной службы. Тот узнал водителя и пропустил машину. Крейтон — или Винс — хотел исключить столько непредвиденных обстоятельств, что оставлял Сэму с Джулией отличный шанс.

Наконец они добрались до запертых ворот в глубине леса. За воротами был виден поворот асфальтированной дороги. Здесь не было будки или охранников, проверяющих людей на въезде и выезде, но агенты могли патрулировать вдоль ограды. Водитель с сонными глазами выскочил из машины, чтобы открыть ворота. Тощий следил за своим партнером, высматривал агентов и караулил Сэма.

Сэм быстро сообразил, что его стражу приходится следить за многим. Ему нужно было что-то сделать, пока они не выехали из поместья. Это был отличный шанс, такого больше может и не быть. Он должен рискнуть.

И он застонал. Схватился за живот и согнулся пополам.

Удивление сидевшего рядом тощего «чистильщика» длилось достаточно долго, чтобы давление ствола пистолета на бок Сэма слегка ослабло. Сэм мгновенно нанес удар йоко хидзи-ате прямо в ребра соседа, а кулаком другой руки — по предплечью руки, державшей «глок». Пистолет упал с глухим стуком. Глаза тощего закатились от боли, а рука безжизненно упала.

Но другая его рука потянулась к горлу Сэма. Тот ударом хаису-уке тыльной стороной руки блокировал ее и быстро ладонью другой руки нанес удар по подбородку. Голова «чистильщика» дернулась назад. Что-то щелкнуло. В машине появился неприятный запах, и голова убийцы упала набок. Все совершилось в несколько секунд. «Чистильщик» был без сознания.

Сэм, тяжело дыша, подхватил снабженный глушителем «глок» с пола.

Первый «чистильщик» увидел, что автомобиль раскачивается. Он рванулся обратно к машине, выдергивая пистолет из кобуры. Сэм открыл дверь с противоположной стороны и упал на землю, освещенную косыми лучами пробивавшегося через деревья солнечного света. Он следил за ногами противника. Когда они на мгновение остановились, а затем двинулись вокруг машины, Сэм тихо закатился под нее. У него возникло странное чувство, что он никогда не уходил с оперативной работы, никогда не покидал Европу времен холодной войны. Земля была жирная и влажная. Ее запах вызвал мысли о смерти.

Сэм быстро перевернулся обратно, пока не оказался лицом к той стороне машины, с которой только что выбрался. Как только «чистильщик» остановился, чтобы оценить обстановку, Сэм высунул руку, схватил его за ногу и дернул. Тот с руганью тяжело рухнул на землю. Сэм тут же выкатился из-под машины и вскочил на ноги. Пуля из пистолета с глушителем со смертельным звуком «поп» задела его щеку. Горячая кровь брызнула в глаз и потекла по щеке.

Быстро сморгнув, чтобы видеть, Сэм мгновенно вновь бросился на землю, прицелился и выстрелил.

Пистолет противника как раз вновь метил в Сэма. Но пуля из пистолета Сэма с глушителем пробила лоб убийцы, разбрызгивая кусочки кости и мозга. «Чистильщик» рухнул и остался неподвижен, все еще сжимая в руке пистолет.

Сэм тяжело дышал. Сердце билось, как победные литавры. Слава богу, ему все удалось. Но как он ненавидел это дело...

Он собрался с силами, сел и повернулся, чтобы заглянуть в открытую заднюю дверь, и вдруг в его горло из машины уткнулся тонкий нож.

— Ты, сукин сын! — Худой очнулся и кипел от злости.

Прежде чем Сэм смог поднять руку с пистолетом, «чистильщик» сделал выпад. Сэм увернулся и выстрелил. Пуля попала врагу чуть пониже подбородка, проложила себе путь через его мозг и вырвалась наружу.

Все еще тяжело дыша, Сэм тряхнул головой и прислушался. Не услышали ли агенты секретной службы выстрелы? Он низко припал к земле за машиной, вглядываясь в густой лес, в пустую дорогу за забором, в открытый луг, простиравшийся до залива. Ничто не шелохнулось. Только тишина, да низкое солнце, пробивающееся через деревья.

Он встал, оттащил одетых в отлично сшитые фраки «чистильщиков» в лес и закидал их листьями. Затем быстро вернулся к машине, сел в нее и поехал обратно к видневшемуся вдалеке особняку. Ни один агент секретной службы так и не появился, и он молился только о том, чтобы успеть вовремя.

58

16.20

В убежище острый запах дорогих сигар смешивался с запахом древесины, которой были отделаны стены. Низкое солнце поздней осени придавало этим панелям из экзотических пород дерева бледно-желтый оттенок и согревало дорогую кожу и полированное дерево мебели. Братья и Винс отдыхали в тепле дивана и кресел, смакуя победу, которая должна будет принадлежать им всем.

— "Кулак Токугавы", — с восхищением сказал Винс. — Он никогда не проигрывает.

Он смотрел, как отец и дяди сдержанно кивали. Он подумал, что старый Лайл, может быть, даже слишком хорошо учил их. Их сила была в том, что они вместе. Сильные Редмонды. И теперь они повернулись против первого сильного Редмонда. Винс улыбался, видя, как они все еще поздравляют себя, когда показалось, что деревянный пол вздрогнул. Послышался резкий, скрежещущий звук.

Они все удивленно стали озираться вокруг, пытаясь определить источник шума.

— Вон там! — указал Винс.

Часть паркетного пола около стола начала подниматься. Это был большой квадрат из восьми панелей, неотличимый от остального покрытия. Неожиданно весь этот фрагмент поднялся вверх, и рука в коричневом одеянии со стуком откинула его. Белые волосы и покрытое морщинами лицо возникло, подобно Иоанну Крестителю, воскресающему из темницы дворца Ирода, все покрытое паутиной.

Он сверкнул глазами на сыновей и Винса:

— Черт подери, что здесь происходит?

— Отец? — Брайс никак не мог поверить в это.

Крейтон и Дэвид уставились на него, будучи не в состоянии вымолвить ни слова.

Старик нетвердо выбрался на пол:

— Думали, что вечно будете держать меня взаперти, а? Вы, ничтожества, думаете, будто я не знаю, что происходит с моими деньгами? — Он с трудом переводил дух. — Кому интересно, станешь ли ты президентом, Крейтон? Сколько людей должны умереть, чтобы ты добился желаемого? Твоя родная сестра! Твоя племянница! Иисус, Мария и Иосиф!

Он двинулся к сыновьям, и длинное коричневое францисканское одеяние полоскалось вокруг его костлявых ног.

— Вы думаете, что ваши желания настолько важны? Конечно, я нарушал кое-какие правила, прижимал моих конкурентов к ногтю и продавал землю, не имея на то права. То, что я делал, было преступным. Но это... — Он перевел взгляд с сыновей на внука. — Мне стыдно за вас. Я оскорблен. И я боюсь за вас. Ваши души будут гореть в адском пламени. Это нужно остановить. Вы убиваете людей, и Бог тому свидетель. Я хотел, чтобы вы были сильными людьми. Но вы превратились в кровожадных вампиров!

Потрясенный столь драматическим явлением человека, который должен быть старым, немощным и дряхлым, Брайс боролся со своим старым страхом. Но возобладала злость на старого Лайла, который может погубить все. Его чертов отец был, без сомнения, помешанным.

— Нет! Ты этого не сделаешь...

— Брайс! — Лайл обернулся, чтобы обратиться к нему. — Ты! Я ожидал от тебя большего. Ты отделился и сделал что-то свое, когда основал компанию на пустом месте. Я уважал тебя за это. Но теперь ты работаешь с Крейтоном, хотя должен был загнать его пинками в тюрьму!

Дэвид в ярости вскочил на ноги:

— Все нагоняешь на нас страх, старик? Это все, на что ты был всегда способен. Гонор и ложь. Ты построил на них свой бизнес, но не смог бы сделать этого в одиночку. Тебе были нужны мозги и предприимчивость Дэна Остриана...

Старик набросился на Дэвида:

— Да без моих денег ты стал бы неудачником с пальцами в чернильных пятнах или грабителем банков. Ты можешь думать только цифрами. Что случилось с твоим сердцем?

Винс никогда не видел, чтобы его дед вел себя настолько скверно. Отец рассказывал ему о том, как тот произносил громкие слова и запугивал всех. Но до тех пор, пока он не увидел своими глазами, он никогда бы не поверил такому. Этот человек действительно свихнулся. Его надо остановить.

Винс встал.

— Ты не в том состоянии, чтобы тебя можно было выпускать из дома, старик. Я...

— Что ж, только этого мальчишки и не хватало! — прорычал Лайл. — Это твой голос или Крейтона? Послушай меня, внучек. Ты слишком зелен еще, чтобы знать, каким пройдохой является твой отец, так что позволь мне объяснить. Любой человек, укравший состояние своего отца под предлогом защиты, — это парень с самым большим членом на деревне и с сильным желанием выставить себя напоказ. И ты становишься таким же, как он!

Крейтон наконец оправился от шока, вызванного столь неожиданным явлением отца. Его аналитический мозг вновь проявил себя.

— Ну ладно, папа, — спокойно сказал он. — Повеселился, и будет. Теперь наша очередь. Если ты думаешь...

— Повеселился? — прогрохотал Лайл. — По-твоему, это веселье? Ты думаешь, я лежал взаперти в этой тюрьме, куда вы меня послали, и все, о чем я думал, — это как бы свести с вами счеты? И твой большой мозг придумал такое? Но ты не прав, сынок. — Он тяжело дышал и пытался успокоиться. — Я хотел спасти нас, вот и все. Но единственный способ — это молиться за то, чтобы вся эта кутерьма прекратилась. Здесь. Прямо сейчас. Крейтон, ты должен выйти на телевидение и рассказать миру, что Дуг Пауэрс — достойный человек и будет чертовски хорошим президентом. — Он взглянул на своего старшего сына. — Затем ты должен рассказать о том, что сделал ты, твои братья и твой сын. Признаться. Попросить прощения. И, как мужчина, принять наказание.

Старик прикусил нижнюю губу. Слезы заблестели в уголках его глаз. Он боролся с ними, и голос его стал тихим.

— И я буду рядом с тобой, сынок. Я тоже расскажу всем о своих поступках. О сокровище, которое мы с Дэном украли, и об убийстве, которое я скрыл. Потому что действительно сожалею об этом. И я приму свое наказание, каким бы оно ни было, и буду радоваться, что моя душа обрела шанс на спасение.

В течение долгого времени, словно не ожидая, что он остановится, и сыновья, и внук не проронили ни слова. Молчание затянулось. Их окаменевшие лица излучали силу и уверенность как свое неотъемлемое право. Всю свою жизнь они, не разбирая методов, шли к цели, обманывали, обходили закон и не видели ничего особенного в том, что творили теперь. Никакие соображения вины не могли бы остановить их. Особенно после того, как Лайл признал, что их преступления погубят их, если о них узнает мир.

Неожиданно Крейтон откинул голову назад и захохотал. Звук заполнил комнату и, казалось, стал рикошетом отскакивать от стен и высокого потолка. И вдруг Крейтон остановился. Его глаза загорелись.

— Все то же дерьмо, не так ли, старик? Ты всегда должен быть прав. — Его слова падали холодно и бесцеремонно. По-деловому. — Ты думаешь, мы все попадем в ад. И это пугает тебя. Ты хочешь компенсировать все, что ты сделал, и теперь в своем чокнутом мозгу решил, что нам тоже нужно так сделать.

— Ты не прав, Крейтон, — просто сказал старик. Но Крейтон вскочил, подошел к отцу и ткнул пальцем ему в грудь:

— Если ад и существует, мы разберемся с ним позже. Сейчас мы здесь, на планете Земля. Мы хотим возглавить эту страну, и ничто, черт подери, этому не помешает!

Лайл попробовал еще раз:

— Крейтон. Ты не знаешь, что...

— Хватит! — орал Крейтон. — Я сыт по горло твоей ерундой!

Он повернулся в противоположную сторону и шагнул к Винсу:

— Дай мне твой пистолет.

Винс поднял брови, но отдал свой «зиг-зауэр». Крейтон снова набросился на Лайла. Возмущение и бессилие двигали им. Он никогда не позволит Лайлу разрушить его жизнь.

— Если ад и существует, ты, старый ублюдок, будь готов с ним познакомиться, потому что именно там заканчивается все твое дерьмо!

Крейтон направил пистолет прямо в голову отцу. Он взвел курок.

Брайс напрягся на диване, словно собираясь вскочить, затем остановился и медленно откинулся назад. Дэвид не пошевелился ни разу. Тонкая улыбка играла на его возбужденном лице.

Винс облизал губы и с горящими глазами наблюдал за происходящим.

— На колени.

Крейтон толкнул старика так, чтобы тот упал на колени, и направил взведенный пистолет:

— Теперь ты поступи, как мужчина.

Лайл Редмонд поднял взгляд на своего сына. В его глазах не было страха, было лишь презрение.

— Давай, маленький проныра. Если у тебя хватит духу сделать эту грязную работу — стреляй.

* * *

16.32

Майя Стерн втолкнула Джулию через кованые железные ворота прямо к двери уединенного убежища. Страх охватил Джулию. «Думай», — говорила она себе. Ты должна найти способ бежать...

Она глубоко вдохнула и шагнула внутрь. И, пораженная, остановилась.

Свет низкого солнца, падавший через высокие, обращенные на запад окна, резко очерчивал лица ее дядей, деда и двоюродного брата Винса. Брайс и Дэвид сидели на диване скрестив руки. Они посмотрели на нее, а затем перевели удивленные взгляды обратно на Крейтона. Винс стоял с сияющими глазами в нескольких метрах позади отца. Крейтон возвышался в середине огромной комнаты, держа взведенный пистолет в руке. Его ствол был нацелен на деда. Старый Редмонд, стоя на коленях, смотрел вверх. Вызывающе.

— Крейтон! Что ты делаешь с дедушкой!

И вдруг она почувствовала запах...

Тот самый странный, резкий запах, который у нее ассоциировался со слепотой, казалось, взорвался в голове. Но слепота ей не грозила, и на сей раз пахло по-настоящему. Запах исходил от какого-то дерева, которым была облицована похожая на пещеру комната. Запах какой-то тропической породы дерева, название которой она не знала. Похоже на... камфару... но не камфара.

Она почувствовала, что ее сотрясает возбуждение. Некий жизненно важный фрагмент информации, казалось, просачивался в мозг где-то вне пределов ее доступа. Она старалась уловить его. И затем она вдруг узнала, что сделало ее слепой. Увидела все это в голове. Ночь ее дебюта. Ясно, как тогда, в ту ночь...

* * *

ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД, АРБОР-НОЛЛ

Празднование дебюта затянулось надолго, было уже поздно, и что-то тревожило ее отца. Казалось, что он смущен, почти расстроен. Он улыбался, но в улыбке было мало радости. Некоторые уже уходили спать, а он в углу все спорил с Крейтоном.

— Ты ни черта не сделаешь, — настаивал Крейтон. — Забудь об этом!

— Я все-таки сделаю.

Отец скомкал листки почтовой бумаги, сунув их в карман.

Он был среднего роста и строен, как его отец. Джонатан и Дэниэл Острианы были похожи физически, но являлись совершенно разными людьми внутренне. Джонатан был дружелюбным, добродушно-веселым человеком, страстно любящим отцом и восторженным мужем. Но Дэниэл Остриан как будто только что снизошел с гималайского пика. Он был холоден и замкнут, вежливо и аристократически скрывая это.

Джонатан сказал:

— Я должен поговорить об этом с отцом!

Он повернулся на каблуках и выскочил вон. Крейтон пошел за ним. Она никогда не видела отца таким сердитым и боялась за него. Поэтому тоже пошла следом.

Двое мужчин быстро дошли до убежища. Она ясно помнила ту ночь. Поднялся ветер с моря, и голые зимние деревья как будто грозили луне призрачными пальцами. Было жутко и немного страшно, но она шла дальше и, когда приоткрыла дверь убежища, услышала внутри голос отца.

— Сегодня мы получили эти письма, — говорил Джонатан отцу. — Крейтон и я. Автор пишет, что, поскольку мы являемся старшими сыновьями, то должны знать, что вы с Лайлом Редмондом построили свое богатство на том, что награбили нацисты. Он говорит, что Янтарная комната у вас и что вы убили человека, чтобы заполучить все это. Так ли это, отец?

Дэниэл Остриан спокойно поставил стакан.

— А если даже и так? Ты все эти годы уверенно пользуешься плодами...

Они стали спорить. Их голоса звучали яростно и ожесточенно. Она пошире открыла дверь, чтобы посмотреть. Теперь Крейтон и ее отец уже орали друг на друга.

— Мы должны публично рассказать об этом! — кричал ее отец на Крейтона. — Это безнравственно. Отец должен признаться в убийстве!

— Ты что, с ума сошел? — орал Крейтон в ответ. — Нет! Он не станет губить нас всех, и Лайл тоже. Ты — единственный, кто видит в этом проблему. Забудь об этом!

Крейтон и ее отец продолжали перепалку. Напряжение нарастало. Лица раскраснелись.

— Я собираюсь заявить об этом властям! — в конце концов прорычал ее отец.

— Мы не можем допустить, чтобы наших отцов выставляли в качестве военных преступников!

— А пошли вы все! Я все равно сделаю по-своему!

Ее отец собрался уходить. Его глаза расширились, когда он увидел ее.

На лбу Крейтона запульсировала вена. Его лицо стало пунцовым.

— Черта с два ты это сделаешь!

Он потянулся за каким-нибудь оружием, и его рука легла на прогулочную трость с золотым набалдашником. Он размахнулся ею. Удар пришелся в затылок. Джонатан Остриан со стуком упал лицом вперед на письменный стол, затем вскочил. Крейтон еще раз ударил.

— Хватит! — закричал Дэниэл Остриан. — Достаточно!

Но ее отец повернулся и нанес Крейтону удар кулаком. Тот вновь ударил его тростью. Джонатан упал и ударился головой о письменный стол. Раздался ужасный звук, похожий на то, как раскалывается дыня.

Джулия закричала. Горячие слезы потекли по лицу. Она бросилась к отцу. Он безжизненно лежал на полу, а под головой натекла лужица крови. Она стала тормошить его.

— Папа! Папочка! — Она трясла его за лацканы и целовала. — Папочка! Проснись!

Дед Остриан оттолкнул ее:

— Дай-ка взглянуть.

Он присел на колени и приложил руку к горлу Джонатана.

Крейтон стоял, все еще держа окровавленную трость в руке. Он был в шоке и побледнел как смерть.

Дэниэл Остриан закрыл глаза сыну и встал.

— Он умер.

Его голос был лишен эмоций. Он стоял и смотрел на тело сына. Потом перевел взгляд на Крейтона:

— Ты полный идиот, Крейтон. Теперь мы все в беде.

Джулия смотрела на своего отца, на закрытые глаза, на искаженные болью черты и на кровь, покрывавшую его лоб и спутавшую волосы. Она подскочила, побежала и стала колотить Крейтона в грудь и царапать ему лицо.

Дэниэл Остриан оттащил ее:

— Прекрати, Джулия! Хватит. Это был несчастный случай!

Она заплакала и влепила деду пощечину.

Раздался голос Крейтона:

— Дэн? Что будем делать?

Дэниэл Остриан взял Джулию за плечи и заставил повернуться, чтобы смотреть на него.

— Не дерись со мной, девочка.

Он взял ее за руку, подвел к дивану и посадил на него. Затем сел перед ней на колени и посмотрел ей прямо в глаза.

— Он был не только твоим отцом. Он был и моим сыном. Моим единственным сыном. Это ужасная трагедия. — Его голос звучал почти гипнотически. — Здесь нет ничьей вины. Твои папа и дядя подрались, и Крейтон ударил его. Он не хотел убивать. На самом деле некого винить. Это была случайность. Вот и все.

Она не ответила, и он взял ее за руки:

— Посмотри на меня!

Она посмотрела, и в ее взгляде скорбь была смешана с гневом.

— Ты хочешь, чтобы я из-за этого отправился в тюрьму? — спросил он.

Она нахмурилась.

— А ведь я отправлюсь, если ты кому-нибудь скажешь. Крейтона могут казнить за убийство. Ты ведь не хочешь убить своего дядю, девочка?

Она быстро сглотнула.

— Нет...

— Его ведь казнят, а я попаду в тюрьму как сообщник. Ты должна запомнить, что это был просто несчастный случай, но, если ты скажешь кому-нибудь, мы с твоим дядей заплатим ужасную цену.

Он отпустил ее левую руку и продолжал держать правую. Он указал на кольцо с александритом, которое подарил ей:

— И ты заплатишь тоже. Это красивое кольцо. Произведение искусства. Ты любишь его, и ты любишь свою маму. Мы потеряем все наши деньги. Деньги, заплаченные за твои прекрасные уроки музыки, за твой «Стейнвей», за твои годы в Джульярде, за квартиру твоей семьи на Парк-авеню, за это прекрасное кольцо, за все-все, что есть у тебя и твоей семьи. Матери будет не на что жить. Все потеряют всё, и в этом будет твоя вина. — Его лицо было сосредоточено-непроницаемым. — Ты должна забыть о том, что случилось. Из твоего рассказа ничего хорошего не выйдет. Обещай мне, что ты забудешь.

Он смотрел на нее своими большими, видящими насквозь глазами. В них отражалась ее собственная скорбь, ее собственная боль. Не стало ее отца, и не стало его сына. В глубине его глаз стояли непролитые слезы. Она никогда не видела своего недоступного деда так близко. Она видела, что трагедия и его глубоко задела. И теперь он просил ее сделать то, что считал правильным.

— Обещай мне, Джулия, — мягко сказал он. — Все зависит от тебя.

Ее охватило чувство вины. Она медленно кивнула.

— Хорошая девочка. Я горжусь тобой. Когда ты проснешься утром, все это будет казаться тебе дурным сном. А сейчас иди спать. Помни, что ты не можешь никому рассказывать. Никогда. Ты должна забыть.

Она встала, как автомат. Затем еще раз посмотрела вниз, на мертвого отца, и деревянным шагом пересекла длинную комнату. За спиной она слышала, как голоса деда и дяди продолжили разговор.

— Промолчит ли она? — дрожащим голосом спросил Крейтон.

— Ей уже лучше, — сказал дед. — Не надо рассказывать Лайлу. Зачем нервировать его? Мы сами уладим это дело. Есть какие-нибудь идеи?

Крейтон прочистил горло:

— Автомобильная катастрофа. Мы возьмем мою машину и машину Джонатана. Мы сбросим его автомобиль с дороги, а затем я привезу тебя домой в Саутгемптон. Я вернусь сюда еще до того, как кто-нибудь проснется.

— Это должно сработать. Ты растешь. Самое время показать тебе кое-что.

Она слышала звуки их шагов. Когда она выходила из дома, сзади раздался скрип, а затем ей показалось, будто ее глаза наполнились золотым светом. Она посмотрела на свое новое кольцо. Бриллиант отразил свет из комнаты за ее спиной. Она хотела снять кольцо, но не могла больше беспокоить деда. Это кольцо куплено на украденные деньги. На мгновение ей показалось, что оно обвилось вокруг пальца, как змея, и палец стал болеть.

Джулии вдруг стало страшно. То, что случилось с отцом, может случиться и с ней. Мать может остаться без денег. Они все могут попасть в тюрьму. Она может потерять свой рояль, уроки, которые ей еще так нужны. Она хотела стать великой пианисткой.

В слезах она закрыла дверь. По-прежнему дул сильный ветер. Он вздыхал и стонал. Небо было черное, а звезды скрывались за быстро проносящимися облаками. Она плакала, пока возвращалась в особняк. Дед и дядя собирались устроить дорожную катастрофу для отца, которая скроет их вину... и ее вину тоже.

59

16.34

Сэм как сумасшедший гнал машину к жилой зоне поместья Редмондов. Он вернул автомобиль на место. Вытер окровавленное лицо, стряхнул грязь со священнического одеяния и в предвечернем свете побежал туда, куда Майя Стерн увела Джулию.

* * *

16.35

Крейтон поднял глаза и понял, что с Джулией происходит что-то странное. Когда она стояла уже внутри убежища в облачении монахини, ее глаза и лицо были напряжены. Румянец выступил на щеках. Он ожидал увидеть ее испуганной, но...

С другой стороны ворчал старик:

— У тебя кишка тонка, чтобы делать эту грязную работу, Крейтон. Стреляй, пока ты не устал и не уронил пистолет!

Вздрогнув, Джулия очнулась от транса. Вышла из прошлого. Она увидела Крейтона. Больше никто и ничто в этой огромной комнате не имело значения.

— Ты убил отца!

Она тряслась от ярости. Вынув изо рта ватные шарики, она бросила их под ноги и, со всей силы отшвырнув Майю Стерн, шагнула к Крейтону:

— Ты чудовище! Твоя алчность и твое честолюбие убили мою мать, но ты еще и сам убил моего отца! Я видела это! Вот почему я ослепла! Я видела, как ты убил папу, и я позволила деду Остриану уговорить меня никому не рассказывать. Затем ты скрыл свое преступление и лгал об этом все последующие годы. Ты и дед Остриан!

Теперь она поняла, что имел в виду Орион Граполис, когда говорил о том, что происшествие, каким бы оно ни было, нанесло ей такую травму, что она больше не могла смотреть на мир. Сначала она оказалась свидетельницей убийства отца, которого горячо любила, от руки собственного дяди, которого она тоже любила. Затем ей сказали, что она должна лгать обо всем, что тут случилось, чтобы спасти деда, которого она любила не меньше. Конфликт — чти отца или спасай семью — был слишком велик. Плюс чувство вины за то, что, если бы она была расторопнее, быстрее, она смогла бы предотвратить драку. Не слишком ли много она думала о своем рояле, своей карьере и хорошей жизни? Травма за травмой, и еще одна травма.

— Ты совсем спятила, — сердито посмотрел на нее Крейтон.

Она знала.

— Стерн, держи ее.

Майя Стерн вновь взяла Джулию своим стальным захватом.

Джулия стала бороться, старясь освободиться от рук убийцы.

— Это было здесь, в этой комнате. Вы с папой дрались, потому что кто-то написал вам обоим о нацистском сокровище. Отец настаивал, чтобы дед пошел к властям, но ты не хотел этого. Ты ударил его. Еще и еще. А затем дед Остриан солгал мне, запугал меня, заставил поклясться, что я буду молчать. Велел мне забыть, и я ослепла, чтобы забыть.

Все, что они говорили ей тогда, было передернуто и извращено, включая то, что Крейтона могут казнить, а ее дед может попасть в тюрьму. Это был штат Нью-Йорк, и, если бы они немедленно заявили о преступлении, самое большее, в чем могли бы обвинить Крейтона, — это непредумышленное убийство, а дед вообще не считался бы сообщником.

Дэвид и Брайс слушали все это. Казалось, они дрогнули.

— Ты убил Джонатана? — Дэвид был потрясен. — Это не была авария?

— Почему ты не рассказал нам? — подал голос Брайс. — Что, черт подери, что еще ты не сказал нам?

Винс встал на защиту своего отца:

— Это не важно. Важно то, что никто другой больше не знает...

С выражением отвращения на лице Крейтон поднял большой «зигзауэр» и направил его на Джулию:

— Заткнись, Винс. Держи ее здесь, Стерн.

Он двинулся к Джулии:

— Это все ты виновата. Во всем. Если бы ты не обезумела после смерти Маргерит, ничего бы этого не случилось. Завтра я собираюсь стать президентом, и ты не сможешь помешать мне. Ни ты, ни старик.

Не отводя взгляда от Джулии, он приказал:

— Стерн, отпусти ее. Винс, держи старика на мушке. Отойди от нее, Стерн. Ну же!

Страсть может стать неистребимой привычкой. Она вносит в жизнь четкий и ясный смысл. Она опьяняет, как афродизиак, и может подвигнуть на великие достижения. Или разрушения. Словно с огромного расстояния Джулия смотрела, как Крейтон приближается к ней. Ни одна прядь его волос с проседью не сдвинулась с места. Его сшитый на заказ фрак увеличивал широкие плечи и подчеркивал талию. Сильное, ястребиное лицо более не искажалось злостью. Но безжалостность, казалось, сочилась из всех его пор. Вся власть над ситуацией, которой он обладал, в этот миг испарилась. Те силы, что создали его, перестали существовать. Все добрые намерения, которые он когда-то имел, были напрочь забыты.

Теперь все равно. Он собирался убить ее. Она была на его пути. Это было очевидно.

Винс шагнул вперед со вторым пистолетом, маленьким «маузером», чтобы караулить деда. Майя Стерн спокойно улыбалась — ее уважение к Крейтону возрастало. Она отошла от Джулии, чтобы Крейтон мог беспрепятственно стрелять.

* * *

16.38

Сэм, согнувшись, добрался до стены дома и осторожно заглянул в окно. Солнце стояло низко и отбрасывало длинную тень прямо в комнату на дальнюю стену, словно в кино.

Майя Стерн первая увидела смутную тень Сэма. Она прыгнула между Крейтоном и стеной с окнами, заслоняя своего идола. Самой лучшей целью для Сэма оказался Винс, который целился вниз, в старика.

Сэм не думал и не медлил. Ему нужно было отвлечь внимание и сделать это как можно быстрее. Он выстрелил через стекло и увидел, что Винс упал. Сэм глубоко вжал голову, выставил вперед плечи и бросился в разбитое выстрелом окно.

Сэм не промахнулся. Винс Редмонд лежал на полу. Мертвый.

Все остальное произошло в секунды.

Джулия нырнула влево. Крейтон выстрелил и промазал. Потом промазал еще раз.

Майя Стерн крутнулась на месте и открыла стрельбу. Ее пуля задела руку Сэма чуть ниже плеча, когда он приземлялся за капитанскими креслами.

Брайс и Дэвид отчаянно бросились за диван, пытаясь укрыться.

Лайл опустился на пол. Он потирал колени, так как они болели, но глаза оставались непокорными — пусть кто-нибудь попробует убить его.

Джулия целеустремленно ползла туда, куда упал маленький «маузер» Винса, когда Сэм подстрелил его. Она схватила оружие. Взяв его обеими руками, она поднялась в низкую стойку.

После того как Майя Стерн попала в Сэма, она отошла на прежнее место, и теперь ствол ее пистолета был направлен на Джулию. Ее черные глаза были полны холодной радости от того, что она сейчас наконец прикончит эту наглую женщину, которая постоянно ускользала от нее.

Джулия в уме повторяла урок Сэма: «Держите пистолет уверенно, но не мертвой хваткой. Представьте, что ваше тело — это его часть. Ваши глаза и ваша рука полностью скоординированы. Пистолет будет стрелять туда, куда смотрят глаза. Вдохните. И стреляйте».

Затем неожиданно она почувствовала накатывающую волну тепла. Она повернулась как раз в нужный момент и увидела, что Майя Стерн целится. Джулия перестала думать. Она нажала на спуск.

В то мгновение, когда выстрелила Майя Стерн, пуля Джулии попала ей в шею и пробила сонную артерию. Пуля Стерн врезалась в паркет позади Джулии. Фонтан крови извергся из шеи Стерн. Почти детское чувство удивления отразилось в ее глазах. Неудача была невозможна. Майя Стерн не терпела неудач. Затем ужас. И пустота.

В другом конце комнаты Сэм с висящей и кровоточащей рукой старался подняться на ноги.

Крик отчаяния наполнил большую комнату. Крейтон Редмонд посмотрел на убитого сына, на умирающую Майю Стерн и на своих съежившихся от страха братьев. Он взвыл от злости и ненависти и повернул свой «зиг-зауэр» против единственного врага в поле его зрения — Сэма, который неловко пытался встать.

— Крейтон! — закричал его отец. — Нет! Хватит! Слишком...

Когда палец Крейтона застыл на спусковом крючке, Джулия поняла, что у нее не было выбора. Ей никак нельзя было допустить, чтобы Сэм погиб. Она посмотрела, вдохнула и выстрелила.

Алая кровь струей хлынула на белую рубашку. Крейтон рухнул спиной на стол, широко раскинув руки. Кровь залила его грудь и бумаги на столе. Голова упала набок. Он был мертв.

Заглянув в его невидящие открытые глаза, Джулия вспомнила рану матери и ее ужасные страдания, а затем почувствовала, как внутри нее высвобождается какая-то старая боль. Крейтон был ответственен за многие убийства, и все они тяжелым бременем вины лежали на ней. Все, что он делал, от убийства ее отца до отправки ее к психиатру, который гарантировал, что она никогда не вспомнит об этом, до запуска в действие плана завоевания президентства любой ценой... даже если частью этой цены будет убийство ее матери...

— Джулия!

Сэм подбежал к ней, обнял здоровой рукой и прижал к себе. Чувство облегчения охватило его. Сердце переполняли эмоции. А также то, что можно назвать любовью. Он скинул ее чепец монахини, стал гладить ей волосы и шептать что-то на ухо.

Лайл Редмонд, пошатываясь, встал и подошел туда, где лежало тело Крейтона. Он вздохнул и сказал по-старчески дрожащим голосом:

— Очень жаль, сын.

Дверь распахнулась. Четыре агента секретной службы с полуавтоматическими винтовками скользнули внутрь и разместились веером, высматривая цели.

Сэм достал свой значок Компании и поднял его здоровой рукой, крикнув:

— ЦРУ! Не стреляйте!

Начальник охраны осмотрел Крейтона. Он поднял глаза на Сэма.

— Это долгая история, — сказал ему Сэм, — но все подробности у нас. Это относится также к его братьям и отцу.

Брайс и Дэвид выбрались из-за дивана, бледные и потрясенные. Лайл тут же свирепо глянул на них:

— Трусы! Начинайте рассказывать. Это самое меньшее, что вы можете!

Брайс. Дэвид и старик быстро рассказали о том, что произошло. Джулия и Сэм добавили свою историю. Они сели, и агенты начали задавать вопросы. Вызвали полицию и медиков. Известили ФБР. Секретная служба закрыла поместье, и в него не стали никого пускать, кроме полиции, и никому, кроме полиции, нельзя было — включая гостей праздника — покидать его территорию. Многие из церковных деятелей, включая кардинала, стали бурно протестовать, но безрезультатно.

Наконец Дэвид объявил:

— Вот что. Мне нужен адвокат, чтобы я больше не смог причинить себе юридического вреда.

* * *

Пока все говорили, Джулия молчала. Трагическая гибель отца не выходила из головы, как будто призывая вспомнить что-то еще. Она прокрутила в уме все еще раз. Драка, дед говорит с ней, она уходит из убежища, неожиданная вспышка золотого света... И тут она поняла.

Она встала и подошла к старому Лайлу:

— Где она, дедушка?

Он озадаченно посмотрел на нее.

— Той ночью я видела ее отражение. Ты ведь не мог знать, что сегодня Крейтон должен был здесь встречаться с остальными. Ты пришел в убежище по другой причине. Ты должен сейчас показать ее. Всем.

Старик медленно моргнул. Затем кивнул.

— Ты права. Из-за всего этого, — он жестом грустно обвел комнату, — я едва не забыл.

Он с усилием поднялся и подошел к письменному столу, затем выдвинул верхний ящик и сунул руку далеко внутрь. Джулия услышала тихий щелчок выключателя. Лайл повернулся, обращаясь ко всем людям, которые стояли и сидели в большой комнате:

— Сейчас самое удачное время дня. Посмотрите, как падает свет через окна. — Он кивнул. — Вы все увидите.

Сэм насторожился. Он уловил звук трения шкивов и нетерпеливо оглядывал комнату.

Раздался скрип. Джулия вспомнила и его. Золотое сияние неожиданно возникло внизу, обнажились скрытые стены. В комнате стояла полная тишина. Теперь деревянные панели стали подниматься быстрее, скрываясь из виду в пространстве между потолком и остроконечной крышей.

Кто-то задохнулся от восторга. Когда лучи заходящего солнца наполнили комнату, воздух закружился в золотом свете. Сэм замер в восхищении. Он поспешил к центру комнаты, побуждаемый желанием оказаться в средоточии этого странного и великолепного видения, обретавшего форму вокруг них.

Как только деревянная облицовка стен исчезла в потолке, Сэм, придерживая свою перевязанную руку, начал рассказывать. Радость звучала в его голосе и отражалась на лице.

— Каждая панель содержит тысячи вырезанных вручную кусочков, из которых составлялись свитки, геральдика, изысканно украшенные бюсты и царские символы. А затем они крепились на основу из прочных пород дерева. Если художник вырезал что-то на обратной стороне чистых пластинок янтаря, он применял золотую фольгу, чтобы рисунок был виден сквозь толщу янтаря. Некоторые резные изображения столь малы, что без увеличительного стекла невозможно по-настоящему оценить искусство мастера. — Он повернулся и показал: — А это позолоченные канделябры на зеркальных пилястрах. А вон там находится покрытый ручной резьбой позолоченный фриз, который опоясывает комнату.

— Я реставрировал панели, — сказал Лайл, упиваясь видом, и его блеклые глаза заблестели.

— Янтарная комната. — В голосе Джулии прозвучало благоговение.

Казалось, у Сэма остановилось дыхание, когда он наслаждался захватывающей красотой. Он ждал этого мгновения всю жизнь, и Янтарная комната оказалась именно такой великолепной, как он себе представлял.

— За всю историю человечества ничто не могло сравниться с ней. Люди приезжали с разных концов света, чтобы просто увидеть эту комнату еще в те времена, когда подобные путешествия были на грани невозможного. Поэты воспевали ее. Она была более чем легенда. Она являлась... является восьмым чудом света.

Комната была залита мерцающим светом. Огромные янтарные панели поглощали солнечный свет и светились изнутри, как живые. Масса света переливалась повсюду, отображаясь подобно цветомузыке. Какова бы ни была денежная стоимость комнаты, она намного перевешивалась ее волшебной красотой, которая как будто окутывала всех присутствовавших людей почти мистическим покровом.

Джулия испытывала ни с чем не сравнимые чувства, впитывая глазами все это великолепие. Она еще раз поняла, какое счастье подарило ей вернувшееся зрение.

— Это восхитительно, Сэм. Все так, как ты говорил. Незабываемо. Настоящий шедевр.

— Как вы сохранили ее? — спросил старика Сэм.

Вспоминая, старик говорил отстраненным голосом:

— Мы с Дэном бросали жребий по поводу этой комнаты. Он хотел ее, потому что она была произведением искусства. Я же хотел просто иметь ее. Я выиграл, но он получил привилегии ее посещения. Потом я заплатил ему дополнительные деньги из прибыли нашего бизнеса за двадцать лет. Когда я купил Арбор-Нолл, здесь еще были военнопленные итальянские солдаты, которых держали на Губернаторском острове[40]. Они могли получить досрочное освобождение, работая на американцев, и я набрал целую команду, чтобы прорыть туннель и построить мое убежище. Затем они вернулись домой в Италию с полными карманами долларов, заплаченных за их молчание.

Брайс оглядывался вокруг и проворчал:

— Этакий маленький сельский приют.

Старик зло ухмыльнулся:

— Черт, у меня был здесь королевский дворец, весь в моем распоряжении, и я чувствовал себя умнее всех. — Затем он вздохнул: — Перед тем как я попытался основать свой фонд, я попробовал загладить вину, не открывая ничего. Я был не прав и все испортил.

Он посмотрел на сияющие стены, потом на Джулию с Сэмом, а затем еще раз окинул взглядом ослепительную Янтарную комнату. Он кивнул с серьезным видом.

— Я возвращаю ее русским. На самом деле она никогда мне не принадлежала. Я просто хочу еще раз посмотреть на нее. Можете назвать это последним желанием старого грешника.

Сэм наблюдал за Джулией. Он стиснул ее руку. Янтарная комната так много значила для него, но, в конце концов, она не равноценна Джулии.

Он поцеловал ее волосы и прошептал:

— Это кончилось, Джулия.

Она откинулась назад и улыбнулась ему. Множество мыслей обуревало ее.

— Нет, дорогой. Это еще не кончилось.

60

21.40

ОЙСТЕР-БЭЙ (ШТАТ НЬЮ-ЙОРК)

После официальных заявлений все посетители Арбор-Нолла, кроме Дэвида и Брайса, были освобождены. ФБР взяло их под стражу как соучастников убийства. Ни одного выжившего «чистильщика» не нашли. Лимузины, автомобили класса «люкс» и элегантные спортивные машины вывозили потрясенных гостей с территории поместья.

Журналисты устроили шумное бдение за воротами. Лайл Редмонд обратился к ним, рассказав своим красочным языком о заговоре Крейтона с целью выиграть президентство. Он призвал народ голосовать за Дугласа Пауэрса, а не за список Редмонда-Фридмана. Согласно закону, существовала техническая возможность избрать Крейтона президентом, и тогда кандидат в вице-президенты из команды покойного автоматически становился президентом вместо Дугласа Пауэрса. Старый Лайл не считал такой исход правильным.

Перед телекамерами, записывающими его слова, Лайл говорил:

— Дуг Пауэрс будет чертовски хорошим президентом. Голосуйте за него.

Джулия пыталась убедить его уехать вместе с ними.

Он оставался тверд.

— Я хочу продать это место, так что пока можно провести здесь несколько ночей. Посмотрим, что хорошего я смогу вспомнить. Если повезет, здесь еще могут остаться несколько рубашек в моих шкафах. После Рейли и его дурацких пижам я с удовольствием вернусь к настоящей одежде.

Джулия попросила Сэма заехать обратно в Остер-Бэй, в дом священника церкви Святого Доминика. В окне общей комнаты, где они разговаривали с отцом Майклом и с дедом Джулии, горел свет. В желтом свете лампы францисканец сидел за столом и писал склонив голову.

Открывая им дверь, отец Майкл кивнул в знак приветствия:

— Я ждал вас, дети мои. Я слушал новости. Все станции почти ни о чем больше не рассказывают. Мне очень жаль было слышать о смерти твоего дяди, Джулия. И мне очень печально, что тебе пришлось убить его.

Отец Майкл ощущал на себе вес всех своих шестидесяти пяти лет. Его лицо с двойным подбородком обвисло под его ношей. Но он все-таки излучал доброту и заботу о ней, и Джулия была тронута.

Он провел их в свою комнату, закрыл дверь и попросил точно рассказать о том, что произошло. По мере того как они рассказывали, он кивал головой, и у них возникло ощущение, что он молится.

— Дедушка просил передать, что он приедет завтра, когда проголосует. Он сказал, что сделал то, что должен был сделать. Он хочет исповедоваться и говорит, что его исповедь будет длинной, так что будьте готовы.

Священник поднял голову и улыбнулся.

— Прекрасно. Еще один шаг к его спасению. Для него это был долгий путь, и я знаю, как он устал. Но его дух несокрушим, и теперь, когда он просит Бога положить руку на его плечо, ему будет не так одиноко.

Сэм ухмыльнулся:

— Он чертыхается, оттого что не собирается больше чертыхаться.

Священник усмехнулся.

— Хорошо.

Он выпрямился на стуле. Его продолговатое лицо омрачилось, и он посмотрел на Джулию долгим вопросительным взглядом.

— Ты хочешь задать мне вопрос, Джулия?

Она кивнула.

— Вы сказали кое-что дедушке, и я это запомнила. Вот эти слова: «Вы не сказали им, что Сельвестер Маас собирался вернуть сокровище». Дедушка не понял, что вы имели в виду. Они винил в этом свою плохую память, но у меня создалось впечатление... что вы были там и знали, что произошло. — Она сделала паузу. — Вероятно, вы были тем мальчиком, которого дедушка видел, когда тот убегал со склада после того, как дед Остриан убил Мааса. А затем я вспомнила, что обнаружил Сэм, когда изучал жизнь Мааса. У него был сын, очевидно, единственный выживший ребенок. Но Сэм не мог найти его следов. Это меня удивило. Может быть, сын и не исчезал вовсе. Может быть, он ушел по призванию — в церковь — и уехал в другие страны. У вас немецкий акцент, а Цюрих находится в немецкоязычной области Швейцарии... Вы — Михаэль Маас? То, что вы говорите о своем отце, — правда?

Священник закрыл глаза. Боль исказила черты его старческого лица. Но когда он вновь открыл глаза, его взгляд был ясен и мягок.

— Все это правда, — сказал он. — Мой отец был грешником, но, когда он осознал чудовищность того, что делал с трофеями Гиммлера, он изменился. Он хотел вернуть «второй клад Гиммлера» в Советский Союз. Гиммлер был исчадием зла. В конце у отца уже не было желания усугублять зло.

Сэм рассказал отцу Майклу свою теорию о том, как именно Гиммлер вывез награбленное из Кенигсберга в Цюрих.

Священник кивнул:

— Судя по тому, что рассказывал мне отец, вы правы. Это было долгое и трудное железнодорожное путешествие. Отец поехал встречать поезд в Германию, чтобы помочь ему въехать в Швейцарию.

Священник рассказал им, как мать умоляла его молчать об убийстве отца и о сокровищах.

— Очевидно, Маас украл несколько произведений раньше, во время войны, из других вкладов, и мать боялась, что в качестве компенсации швейцарское правительство конфискует все ее наследство. Так что я молчал и пошел в священники, чтобы искупить свою вину. — Он грустно улыбнулся Джулии. — Мы не очень отличаемся — ты и я. Есть старая поговорка о том, что дети обречены наследовать нерешенные проблемы своих родителей.

— Это вы десять лет назад послали письма моему отцу и Крейтону о том, что сделали мои деды? — спросила Джулия. — Именно из-за этого они подрались в ночь моего дебюта...

Лицо отца Майкла вытянулось от изумления.

— Я ответственен за смерть твоего отца? Я не знал...

— Но вы также ответственны за освобождение моего деда, — грустно улыбнулась Джулия. — Вы поступили правильно, привели все в движение. После этого выбор, сделанный людьми, стал их собственной ответственностью. Вам не в чем себя винить. По сути, я благодарна вам за все. Если бы вы не побудили дедушку к переменам, Крейтон наверняка стал бы президентом.

Священник задумался над сказанным. Затем кивнул:

— Твои слова — мое искупление. Спасибо.

* * *

Джулия и Сэм сели во взятый напрокат «Мустанг», оставленный на стоянке позади красивой каменной церкви. Луна стояла высоко, и воздух, насыщенный запахом моря, был тих. Все предвещало снегопад, бледные тучи, плывущие по черному небу, должны были принести перемену погоды. Они вновь были в одежде от Армии спасения, купленной Сэмом на Манхэттене. Руку Сэма дергало, но его напичкали обезболивающими средствами, так что он почти не обращал на нее внимания. Они прижались друг к другу, и их дыхание слилось.

— Ты поедешь со мной в Нью-Йорк? — спросила она. — Это близко и удобно. В морозильнике есть еда.

Он усмехнулся, погладил по щеке и внимательно посмотрел на нее.

— У тебя такая мягкая кожа. — Он провел пальцем по ее шее. — Ты веришь в любовь?

— Забавно, что ты спрашиваешь. В последнее время я много думала об этом. Но если мы признаем ее существование, придется отказаться от некоторых наших старых представлений.

Он поцеловал ее, а она прижалась к нему. Сэм с благодарностью крепко обнял ее невредимой рукой и стал жадно впитывать сладкий вкус ее губ.

Потом отстранился и посмотрел в ее глаза цвета лазурита:

— Если ты говоришь об обязательствах, думаю, тут я готов расширить их круг.

Ее рука пробралась под толстую рубашку и прижалась к его сердцу. Биение эхом прошло через нее, распространяя волны тепла и желания. Ей нравился его запах, его вид, манера разговаривать и то, как он занимался любовью.

— Мне нравится ход твоей мысли, — сказала она.

— Я люблю тебя, — тихо ответил он.

Она вспомнила о матери и о том, как та надеялась, что Джулия найдет и полюбит хорошего человека. Если бы мать была жива, Сэм понравился бы ей. Отцу он бы тоже понравился. Она почти увидела, как они сидят вместе и часами беседуют об искусстве, музыке...

Ее родителей больше нет, и она всегда будет тосковать по ним. Но Джулия остановила их убийц, а теперь у нее был Сэм. Он, конечно, не мог заменить их, да она к этому и не стремилась. Глубоко в душе появилась тихая радость.

— Я люблю тебя, дорогой.

В тихой тени машины она долго целовала его.

Эпилог

ГОД СПУСТЯ, ДЕКАБРЬ

НЬЮ-ЙОРК

Снег сделал город ослепительным. Праздничная иллюминация и елочные гирлянды украшали дома, магазины и кафе на Парк-авеню. Город жил рождественскими хлопотами. Обычный шум уличного движения и голосов приглушался снежным покровом. Свежевыпавший и чистый, он лежал на автомобилях и пожарных гидрантах, образовывал мягкие сугробы рядом с домами. Джулия и Сэм бодро шагали, держась за руки. Горожане гуляли, наслаждаясь хорошей погодой. Шуршали бумажные пакеты с покупками, в воздухе раздавались рождественские поздравления.

— Как тебе Нью-Йорк на этот раз? — спросил Сэм.

Он внимательно наблюдал за ней, ему хотелось знать, действительно ли, как она утверждает, ее устраивает жизнь в Вашингтоне. Они купили там дом на Дюпон-серкл, но Нью-Йорк оставался ее городом. И вот теперь они впервые за много месяцев вернулись сюда...

— Я всегда буду любить Нью-Йорк, — улыбнулась она. — Но тебя я люблю больше.

— Это хорошо. Я рад, что смог сделать такой вклад в общее дело.

Она засмеялась.

После событий в Арбор-Нолле директор ЦРУ предложил Сэму вернуться к оперативной работе. К любой работе по его выбору. Но он знал, что в своей профессии перешел через Рубикон. Он ненавидел ложь, жестокость и смерть. Он был прав, переключившись на исследования и анализ. Если бы даже Ирини осталась в живых, он все равно поступил бы так же.

Он получил должность Винса — замдиректора по разведке — и теперь приспосабливался ко всем достоинствам и недостаткам работы высокопоставленного чиновника. Он скучал по Джулии, когда она уезжала на гастроли, но у него была работа. Когда она возвращалась, его жизнь обретала цельность и полноту.

Вернулся и Пинк. Когда настал день выборов, он уже был в Боснии. Как только он услышал новости о том, что произошло, то понял, что Сэм был прав, а Винс преступил закон. Пинк взял отпуск за свой счет, вернулся в Штаты и докучал Сэму до тех пор, пока тот не простил его. На это ушло некоторое время. Сейчас Пинк работал в Восточной Европе, и Сэм знал, что следующий визит Пинка в Штаты начнется прямо в кабинете Сэма с предложения вместе перекусить, заняться спортом или сходить в кино, чтобы восстановить их дружбу.

Сэм и Джулия двинулись на восток по Шестьдесят первой улице и зашли в мрачный пятиэтажный особняк. Здесь располагалась большая юридическая фирма. Они посидели в отделанной ореховыми панелями прихожей, пока не появился Лайл Редмонд.

Он вошел в клубах холодного воздуха, снимая перчатки.

Джулия поцеловала его в щеку.

— Привет, дедушка. С Рождеством.

— С Рождеством, Джулия.

— С Рождеством, дедушка, — сказал Сэм.

Лайл нахмурился.

— Зови меня Лайлом.

— Но мне «дедушка» больше нравится.

— Ну, раз нравится, то ладно, — проворчал Лайл, пытаясь скрыть радость.

На лифте они доехали до верхнего этажа. Джулия не видела деда со времени своей свадьбы. Он хорошо выглядел. Его кожа была розовой, а широкое худое лицо расплывалось в улыбке. Для них это был большой день.

Какое-то время Джулия жила в болезненной тени убитых ею людей, в сомнениях по поводу своей правоты. Во сне она видела лица родителей, а наяву спрашивала себя, могла ли она сделать что-нибудь, чтобы предотвратить их гибель. Она помнила, как сильно хотела убить Майю Стерн и Крейтона, но когда она действительно совершила это, то поняла, что предпочла бы не убивать. Через какое-то время она излила свои сомнения и свою вину в музыке, а ответы пришли в аккордах любви от Сэма. Любовь исцеляет, гласит старая пословица. И она исцелялась. Теперь, сегодня, они с дедом могут заключить договор с будущим.

Лайл и Сэм продолжали разговор.

— Вам, ребята, нужно заехать, — говорил старик. — Я сейчас довожу приют престарелых до нужного состояния. Все там теперь носят нормальную одежду. Попкорн делают с маслом. Мы можем съездить туда, если хотите. И... там даже показывают фильмы категории R![41]

Джон Рейли и его люди в тюрьме дожидались суда, а Лайл уволил остальных из числа тех, кто был нанят для того, чтобы держать его под контролем.

— Ты скучаешь по Арбор-Ноллу? — спросила Джулия.

Старик покачал серебряной шевелюрой:

— Пожалуй, нет. Ну, может быть, совсем чуть-чуть. Мне нравилось, когда меня обслуживают. Я должен признаться в этом. И мне нравилась Янтарная комната, но русские найдут ей хорошее применение. Теперь, когда она вернулась к ним, а также мои картины и те, которые оставил себе Дэн Остриан, думаю, нам нужно слетать туда и навестить их. — Он усмехнулся. — Это вроде как возвращение домой.

Секретарь проводил их в кабинет юриста, предложил кофе и чай.

— Я возьму бренди, — решил старик. — Принесите его всем. Это праздник. Только убедитесь, чтобы бренди не был дерьмовым. Я хочу чего-нибудь хорошего.

Как только секретарь вышел, Лайл посмотрел на Джулию:

— Как, по-твоему, слово «дерьмовый» — ругательное? Мне тут пришлось поспорить.

— Дедушка, если ты случайно скажешь слово «дерьмо», это не закроет тебе дорогу в рай.

— Нет, — ухмыльнулся Сэм. — Меня больше тревожат эти фильмы категории R.

Лайл усмехнулся:

— Из вас получилась пара умников.

Последствия жестокой борьбы Крейтона Редмонда за пост президента уже сглаживались. Дуглас Пауэрс был избран подавляющим большинством голосов, а Дэвид и Брайс находились под судом за соучастие в убийстве. Старик вновь получил контроль над своим состоянием, и наследство Джулии было передано ей.

В изящном угловом кабинете юрист превратил все в настоящую церемонию. Его звали Джозеф Кеттлмэн, он держался с достоинством и говорил неторопливо. Он еще раз объяснил все пункты документа.

— Вы понимаете, что переводите все свои активы в фонд, мистер Редмонд? Вам останется только жить на пособие по социальному страхованию.

— Именно этого я и добиваюсь, — кивнул старик. — Я все хорошо устроил. В моей собственности находится приют престарелых, так что мне не надо платить за место. Думаю, это было проявлением моей давней гениальности — передать эту богадельню ее обитателям. — Он покрутил в руке свой бренди и выпил его. — Отлично, — провозгласил он.

Отец Майкл ездил вместе с Редмондом в Швейцарию, где священник давал свидетельские показания по поводу убийства своего отца. Суд, не желая лишний раз привлекать внимание к постыдному поведению Швейцарии во время войны, оштрафовал Лайла на пятьсот тысяч долларов и освободил в связи с его преклонным возрастом. В Соединенных Штатах его ожидали налоговые и судебные недоимки в размере восьмисот миллионов долларов за то, что он утаил свои трофеи, плюс штрафы от Государственного департамента за незаконный ввоз в страну украденных произведений искусства.

Лайл удивлялся сам себе, когда безропотно платил все это. В голове у него роились более возвышенные мысли, например о еще большем раскаянии и исправлении. Он посетил всех, кого смог найти, из числа обманутых им за все эти годы. Такая процедура была весьма унизительна, и он избегал всяких разговоров о ней. Но в глубине души он понимал, что заслужил их оскорбления и гнев. Когда иногда кто-то говорил «спасибо» в ответ на его сожаления и выписываемые им чеки, он считал, что, может быть, именно ради этого и стоило все это затевать.

Оставались еще Дэвид и Брайс. Дэвид избегал его, а Брайс, казалось, заинтересовался тем, что его волновало, до тех пор, пока старик не начинал вербовать его в свою веру. Лайл ездил к нему каждую неделю, и они вели долгие разговоры. Путь старика был усеян препятствиями. Его еще одолевали внутренние бесы. Но с непреклонной волей, которая всегда была его силой и слабостью, он шел к намеченной цели. Если рай существует, то он планировал попасть туда.

Юрист посмотрел на Джулию:

— А вы, миссис Остриан, оформляете передачу своего наследства, включающего доходы от продажи ваших домов на Манхэттене и в Саутгемптоне со всем содержимым.

— Правильно. Мы с Сэмом вполне проживем на свои заработки.

В прошлом году она заработала огромные деньги на гастрольном турне. У них был красивый старый дом, который они отремонтировали, и она перевезла туда некоторые вещи из квартиры и из Саутгемптона, которые много значили для нее, — включая статую работы Родена и некоторые личные вещи матери и отца.

Она улыбнулась:

— Нам удобно, и мы счастливы.

— Очень хорошо.

Юрист открыл дверь и позвал двух молодых коллег. Каждый из них страница за страницей обсудил с Лайлом и Джулией все юридические документы. Они должны были визировать каждую страницу, а на некоторых еще ставить подпись и дату. Потом выпили бренди и закончили обсуждать второстепенные условия. Час спустя все было кончено, они встали, чтобы уйти, пожали юристу руку и поблагодарили его.

Тот задумчиво нахмурился:

— Это важный поворотный пункт. Все идет к тому, что в результате фонд будет включать около двадцати одного миллиарда долларов, то есть будет самым большим фондом в мире. Фонд Остриана и Редмонда для жертв холокоста и их потомков будет помогать улучшать ситуацию, о которой мир только говорит. Для меня было честью работать над этим проектом.

Они попрощались и на лифте спустились вниз.

Когда они вышли из здания, Лайл повернулся к Джулии:

— Ты не жалеешь, что так поступила? Ведь это огромные деньги.

— Да нет. А ты жалеешь?

— Нет, — улыбнулся Лайл.

Он просеменил по тротуару и поднял руку, чтобы поймать такси. Забравшись на заднее сиденье, он обернулся:

— До свидания, дети. Я люблю вас.

Они видели, как он махал им, пока такси не исчезло за углом заснеженного квартала.

Джулия и Сэм шагали по улице, взявшись за руки. Снежинки кружились в воздухе. Они отражали солнечный свет и мерцали, как серебряные монеты, ниспадая к земле. Джулия остро осознала, насколько она счастлива, и не столько из-за Сэма, сколько из-за возможности видеть его. Она смотрела на снег, на машины, на лица людей и улыбалась.

— О чем ты думаешь? — спросил Сэм.

— О том, что сегодня впервые мой дед сказал мне, что любит меня.

Он отпустил ее руку и обнял за талию. Они соразмеряли свои шаги, ведь предстояло идти вместе так долго. Всю жизнь.

* * *

ДНЕВНИК СВИДЕТЕЛЯ

Чуть больше года прошло с тех пор, как был убит Крейтон Редмонд, а также люди, нанятые им для убийств. Мы со старым Лайлом вместе нашли спасение. Это утешает меня, когда я перечитываю свои записи в блокноте.

Долгое время в течение последних десятилетий моей жизни я переживал ужасный кризис веры. Я был преисполнен ненависти. Я хотел убить Дэниэла Остриана и Лайла Редмонда. Я хотел, чтобы они и их семьи пострадали так же, как пострадали я и моя семья. Сатана является во многих обличьях, но, помогая Лайлу обратиться от греха к любви, я помогал себе. Я молюсь за его душу и знаю, что он молится за мою.

Сейчас я нахожусь в Риме, и город оживленно готовится к Рождеству. Ватикан звенит от песен и молитв. Мощенные булыжником улицы за его пределами кишат верными и заблудшими. Я разыскиваю здесь грешников. Это хорошая жизнь, и я доволен ею.

Автор выражает благодарность

Любознательность — мое счастье и моя беда. Когда я начинала этот роман, мне предстояло многое узнать. Разные люди делились своим опытом на ранней стадии этого проекта, потом читали и проверяли готовую рукопись или ее большие фрагменты.

Обладатель многих наград, психолог и писатель, доктор философии Люси Джо Палладино щедро делилась со мной сведениями о конверсивных нарушениях, гипнозе и о нюансах терапевтического внушения.

Доктор философии Александр Щедринский, хранитель предметов искусства и преподаватель химии, — эксперт по Янтарной комнате. Он направлял меня во всем, что касается легендарной комнаты и ее захватывающей истории.

Писатель и бывший агент Филип Шелтон проследил за тем, чтобы работа разведки была описана точно и в законных пределах.

Вдохновлял меня и Деннис Швендтнер, слепой пианист. Его талант и карьера доказывают, что жизнь торжествует на всех уровнях восприятия.

Обозреватель и публицист Фред Клейн рассказывал мне не только о плохом, но и о хорошем в мире политики.

И Деннис Линдс, мой дорогой муж и коллега-писатель, решал со мной все проблемы, бесконечно читал, перечитывал и редактировал текст, а также высказывал предположения, которые всегда оказывались правильными.

Я также очень обязана своему агенту Генри Моррисону не только за помощь в том, чтобы этот роман начался так, как надо, но и за то, что он привел меня к новым издателям.

Трис Коберн — это редактор, о котором можно мечтать: умный, умеющий поддержать, терпеливый и готовый отстаивать то, во что он верит.

Директор издательства Эмили Бестлер любит хорошую литературу, и ее поддержка, вкус и суждения были неоценимы. Издатель Джина Сентрелло великодушно взялась за дело, тонко направляя его на всех уровнях.

Все это относится и к моему международному агенту Данни Барору, чьи телефонные звонки делают день светлее. Он — агент с волшебным чутьем.

Наши дети оказывали нам помощь, выясняя разные детали: Джулия Стоун фотографировала и делала подробные заметки во время наших походов по Нью-Йорку, Пол Стоун исследовал юридические вопросы, Дейрдра Линдс — музыкальные, Кейт Линдс и Джулия Фейсик занимались цитатами, а Катрина Баум комментировала бесконечные сценарии.

И наконец, я очень благодарна за все советы и теплую поддержку Кармен Бри, Артуру Кормано, Джулии Каннингэм, Нэнси Джулиани, Гэри Гулбрансену, Сюзан Майлс Рулбрансен, Кею Херлберту, Кэти Джейкобсон, Рэнди Кеннеди, Венделлу Клосснеру, Кристине Макнот, Лайзе Меркл, Эрику Мукогаве, Джину Рилу, Брайану Робертсону, Илейн Рассел, Джиму Стивенсу, Эми Стокхеймер, Мэри-Эллен Стрендж и Чаку Уоррену.

Примечания

1

Очень красива. Великолепна [фр.).

2

Обязательно (фр.).

3

Любовь (фр.).

4

Такова жизнь (фр.).

5

Друг мой (фр.).

6

Музыкальная школа и консерватория, лучшая в США. Находится в Нью-Йорке в Линкольновском центре исполнительских искусств.

7

Браво! Браво, Джулия Остриан! (исп.)

8

Спасибо (ит.).

9

Замечательно (ит.).

10

Сенсационно (ит.).

11

Фешенебельный район Лондона неподалеку от Гайд-парка.

12

Сплит — фруктовый салат с мороженым, взбитыми сливками и орехами.

13

Роман написан в 1998 году, так что речь может идти только о Буше-старшем.

14

Способ (лат.).

15

Трупное окоченение (лат.).

16

Архитектурный стиль, введенный итальянцем Андреа Палладио (1518 — 1580).

17

Arbor Knoll означает «холм с беседкой, увитой плющом».

18

О. У. Холмс-младший (1841 — 1935) — член Верховного суда США (1902 — 1932). Считал свободу слова допустимой лишь в определенных пределах.

19

Улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

20

Святая Бригитта (Бригит. Биргитта, ок. 1303 — 1373) — шведская католическая монахиня, святая покровительница Швеции. Написала сборник повествований о своих видениях под названием «Откровения».

21

Хеллз-Китчен (Hell's Kitchen, буквально «Адская кухня») — район Нью-Йорка между 34-й и 59-й улицами от 8-й авеню до реки Гудзон; в начале XX века считался рассадником преступности.

22

Ничего (исп.).

23

Курфюрстендамм, или Ку-дамм, — одна из главных улиц Западного Берлина.

24

Pledge и Windex — чистящие средства для мебели и домашней утвари производства компании S. С. Johnson.

25

Свенгали — герой романа «Трильби» Джорджа Дюморье, зловещий демонический гипнотизер, подчинивший своей воле главную героиню произведения.

26

Бангор — город в штате Мэн на крайнем северо-востоке США, а Сан-Диего — самый юго-западный город США в Калифорнии на границе с Мексикой.

27

Южный берег — пригородная зона Бостона.

28

Тайная полевая полиция (нем.).

29

«Я — рейхсфюрер СС» (нем.).

30

Этот бывший сенатор от демократической партии выдвигал свою кандидатуру на президентских выборах 1988 года и считался фаворитом, но был уличен прессой во внебрачных связях, что вынудило его сойти с дистанции.

31

Любовь втроем (фр.).

32

Первая политическая партия США, образована в 1789 году.

33

То есть в британское правительство.

34

Один из наиболее популярных католических благочестивых обрядов, включающий размышления о пятнадцати основных событиях, или «тайнах», из жизни Иисуса и Марии, с чтением молитв по четкам.

35

Одностворчатая дверь, полотнище которой разделено на верхнюю и нижнюю створки (открывающиеся по отдельности или вместе).

36

Адрес Белого дома.

37

Победа во всех трех крупнейших конных соревнованиях Америки: Preakness, Belmont Stakes и Kentucky Derby.

38

Имеется в виду группа «Роллинг стоунз» и ее лидеры Мик Джаггер и Кит Ричард.

39

Кофе с молоком (фр.).

40

Остров в Нью-Йоркской гавани.

41

Категория фильмов, на которые дети до 17 лет допускаются только в сопровождении родителей.

Content

Гейл Линдс
Мозаика

Пролог

Часть первая Джулия Остриан

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая Сэм Килайн

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

38

Часть третья Янтарная комната

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Эпилог

Автор выражает благодарность

Примечания