Леонтьев Борис

Триумф великого комбинатора

Борис ЛЕОНТЬЕВ

ТРИУМФ ВЕЛИКОГО КОМБИНАТОРА, ИЛИ ВОЗВРАЩЕНИЕ ОСТАПА БЕНДЕРА

ПОСЛЕДНЯЯ КОМБИНАЦИЯ ОСТАПА БЕНДЕРА

Сознаюсь, на акватории тела (правомочность сего словосочетания зиждется на общеизвестном факте: на более чем девяносто процентов организм любого человека, кроме, разве, что поднесь живейшего изо всех живых Мавзолеича, состоит из воды) у меня отсутствует наколка с расхожим, можно даже сказать, классическим текстом "Нет счастья в жизни". И уверен: подобной татуировкой я уже не обзаведусь, – по крайней мере, добровольно, то бишь не под пыткой, и это – в обстановке крепчания маразма этой самой жизни с каждым финансовым кварталом – в масштабе как всей "новой" России, так и одного, отдельно взятого, а вернее, кинутого россиянина.

Нет, я не женился удачно (мне это ни к чему: во-первых, уже женат и, во-вторых, достаточно стар), не получил ни "счастьеносного" письма – любовного от какой-нибудь Татьяны, делового – с предложением что-то возглавить или кого-то (шутка!) обезглавить (все возможное уже, увы, возглавлено и обезглавлено), – ни наследства через Инюрколлегию ниоткуда с Запада и Востока. А не буду я "накалываться" по той простой причине, что познал, пусть маленькое, но как мне представляется не сомнительное счастье: первым из всех землян (после автора, разумеется) прочитал еще, что называется, тепленький роман Бориса Леонтьева "Триумф великого комбинатора". А это, как бы там ни было и как читатели уже прояснили, – пролонгация романа "Золотой теленок", который последний сам, в свою очередь, является продолжением "Двенадцати стульев". Как говорится, не "хухры-мухры"! Да явится и для вас лежащая сейчас перед вами книга неким физическим воплощением некоего счастья! и да пообширней будет акватория тел, свободная от тавро вышеупомянутого классического содержания!

Несомненно, "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" произведения произведений, "вечные книги" (термин принадлежит газете "Комсомольская правда"). Разумеется, к вечным по праву должны быть причислены и другие избранные книги – сочинения писателей разных стран и народов. Поколения за поколением знакомятся с этими бессмертными и бесценными творениями человеческого разума, черпая из их энергетики пищу для души, сердца, интеллекта. Недаром же они – "вечные".

Но, как ни крути, а каждая книга – выдающаяся ли, заурядная – все равно – "вещь в себе", и, сколько ее не перечитывай, – сюжет не сдвинется ни на йоту от установленного в ней конца, персонажи, попавшие в данный переплет, палец о палец не ударят для свершения хоть самой малости сверх ими уже свершенного. Они лишь будут вечно, по кругу, повторять одно и то же. С этой точки зрения, все персонажи всей мировой литературы – не кто иные, как манекены, куклы и даже сильнее сказать – мульти-пультяшки. А как хочется заглянуть вперед, дальше, постичь будущую судьбу героев, которые тебе любы, интересны, даже пусть страшны (если, конечно, авторы произведения оставили их жить, а не погубили одного за другим, как и поступили с великой толикой своих персонажей, скажем, Шекспир и Расин)...

И в полку писателей находятся такие, кто, подспудно уловив чаяния читателей, оживляют персонажей мульти-пультяшек. Такими сочинителями движет, думается, не только жажда "вернякового дивиденда" и честолюбие. Несомненно, им безумно интересно конструировать продолжение жизни известных на весь свет литературных героев. При этом, конечно, внимания и чести со стороны "продолжателей великого дела" удостаиваются книги лишь самые читаемые, популярные, – "вечные". Так, некий граф Амори написал за Боккаччо вторую серию "Декамерона", Иммерман, Бюргер и наш Влодавец продолжили описание похождений барона Мюнхаузена Распэ, Хозарский – Тартарена из Тараскона Додэ, Честертон -Дон-Кихота Сервантеса; заставил вновь заржать ершовского Конька-Горбунка Потапов. Лавры Даниэля ощипали в семи местах -Ружемон, Гофман, наш Голуб и еще четверо писателей-эпигонов рвали очерченный мэтром круг приключений Робинзона Крузо. Не обделен вниманием, вестимо, и бравый солдат Швейк; в "реанимационной мастерской" имени Гашека, подарившего этого неисправимого оптимиста миру, поработали с засученными рукавами чех Ваняк и русский Слободской. И это – еще далеко не все известные нам прецеденты пролонгации "вечных книг".

Ну, а что же Ильф и Петров? – с их великим комбинатором? С Остапом Бендером, чьим поистине бессмертным образом буквально пропитаны атмосфера, воды, недра нашей планеты? Неужели?.. Да, дорогие читатели, – увы! Никто из юмористов – даже самых-самых – не решился, хотя, надо полагать, у них и чесались руки, предстать перед читающим человечеством в образе сочинителя новых похождений героя Ильфа и Петрова. Ни финн Мартти Ларни, ни англичанин Д.Б.Шоу, ни поляк Ян Потемковский, ни даже, по легенде, земляк Остапа турок Азиз Несин! Да что там иностранцы! Мог попробовать силы Булгаков, Зощенко мог, Остап (siс!) Вишня! А где были и есть те же Эрдман (с Вольпининым или без), Задорнов, Жванецкий, Казовский? Где г-да Арканов, Марчик, вездесущий Коклюшкин? Впрочем, их всех можно понять. Большая это ответственность – писать за классиков. Хотя и зело заманчиво. В случае чего – не оберешься позора, задолбают, ославят. Имена опозоришь – свое и О.И.Бендера. Лучше уж писать мелкое, да свое, подкожное.

Но – выискался один! Рискнул придумать, написать (смешно!) и опубликовать версию пост-ильфопетровской судьбы Остапа Бендера, оживить манекен, предоставить русским читателям (пока русскоязычным, а там видно будет!), – бойцам всемирной армии "бендерманов", – возможность пообщаться с любимым (несмотря ни на что) великим комбинатором, поставленным в новые условия, узнать, какие еще аферы он изобрел. Этот один – Борис Леонтьев. Кто же он – рискач (рискун? – как там правильно по-русски? В общем, от слова "риск") Леонтьев. Его фотографии пока еще не ходят по рукам, их не вывешивают, подобно портретам поэта Фомы Несдержанного, на фасадах железнодорожных и автовокзалов, нет их и в энциклопедиях ("все еще впереди", как напевал Марк Бернес, и "то ли еще будет!", как вторит ему Алла), поэтому дам словесное описание, – так сказать, литробот прест... фу ты!.. рискача. Представьте себе крепко сбитого, по-королевски (имеется в виду С.П.Королев) большеголового, совсем еще молодого (до 30 лет) человека с черными, под смоль, густыми прямыми волосами, без бороды и усов, но зато с (извините за штамп!) открытой, несколько насмешливой улыбкой, похож одновременно на А.П.Маресьева, Жана Марэ, Юла Бриннера (в парике, разумеется) и Бориса Полевого.

Учился в МИФИ. Но ни инженерным физиком, ни физическим инженером Леонтьеву работать не привелось – помешала (если бы речь шла о представителе предыдущих поколений, сказал бы: война) перестройка. Он стал писателем и главным редактором издательства "МиК". Помогла этому Великая Октябрьская литературная революция. Та самая. Отметшая пресловутый соцреализм, а равно и цензуру, попортившую столько крови так называемым советским писателям. Упразднившая идиотичекую партийность литературы, но оставившая ей народность и углубившая последнюю. Литературная стезя, которую выбрал "мифист", надо сказать, подстерегала его давно: свои первые стихи Леонтьев накропал в 6 лет, в 25 – опубликовался со стихами в самой "Юности". Стихи писатель пишет поднесь (три стихотворения попало в этот переплет). Прозой, в том числе, юмористической, вплоть до своего редакторства он не баловался, рассказики в газетках и журнальчиках, как мой брат-грешник, не печатал, начав сразу с "крупной формы" (в соавторстве с Ассом и Бегемотовым) – романов о Штирлице. Кстати, я забыл упомянуть это литературное явление в вышеприведенном перечне пролонгаций "вечных книг", к каковым, несомненно, относится творение Юлиана Семенова "Семнадцать мгновений весны".

Быть первым, предтечей, закоперщиком основоположником, основателем, пионером – всегда здорово. И трепетно! Первый космонавт Гагарин, первый кругосветный одиночный мореплаватель (Слокам), первый – на Южном полюсе (Амундсен), первый мэр-морж (Попов), первый избиратель президента на участке, первый ребенок в семье (и тех, и других – много). Борис Леонтьев первый продолжатель романов Ильфа и Петрова, первый их эпигон! Слово "эпигон" здесь мною употреблено в положительном смысле, даваемом точным переводом с греческого – "рожденный после" (и никак по-другому), то есть в смысле "продолжатель", а не в том негативном значении "механического, нетворческого подражания", которое почему-то это слово у нас приобрело. (Ох, уж эти инверсии! Ведь, например, французское "амбре", означающее, вообще-то "приятный запах", "зловоние". Так же и с "эпигоном"). Итак, Леонтьев – первый эпигон Ильфа и Петрова. Этим все сказано! Здорово! Трепетно! И... страшно ответственно!

Но – хватит об авторе. Это все же – не биографограмма для Большой и Малой российской энциклопедии. Надо сказать и о романе. О том, что я, например, ощутил, (первым!) прочтя его. Буду предельно краток. И неангажированно прям.

Итак, "Триумф великого комбинатора". Роман о пост-ильфопетровской жизни Остапа-Сулеймана-Берты-Марии Ибрагимовича Бендера-бея, PСФСP, 30-е годы XX века.

Повествование у Леонтьева начинается с того, чем оно заканчивается у классиков – с возвращения самого умного блудного сына лейтенанта Шмидта из ультракраткосрочной эмиграции на Запад и заканчивается отплытием героя из вожделенной им от начал до концов всех теперь уже трех книг о нем, но затем разонравившейся ему Бразилии в США, где Бендер, надо полагать, с великой пользой для себя и капиталистической системы в целом, сможет сполна реализовать свои способности. Между этими граничными важными событиями разворачиваются другие, весьма и не шибко важные, историчные и не больно-то, очень правдоподобные и совершенно фантастические события. Но с ильфопетровским динамизмом и с развитой напряженностью.

Не сказал бы, что Б.Леонтьев пишет, как того требовала от себя и других Марина Цветаева, "образцово и сжато", но что задорно, с выдумкой, подчас смешно – это уж точно. А это для, по существу, юного прозаика – немало. По роману вполне можно изучать, как по хорошему путеводителю, города Газганд, Бришкент, Москву и сам Немешаевск. Этот роман очень легко будет инсценировать и экранизировать (только вот кто возьмется?). Тоже – немало.

Теперь – относительно правдоподобия, историзма повествования. Если строго требовать от беллетриста, пишущего развлекательный роман, пресловутый историзм было бы неверно, то с правдоподобием дело обстоит иначе: оно должно, как сейчас говорят, присутствовать в романе, коль последний реалистический (слава Богу, без приставки "соц"). Пример. Глава XX. Первомайский праздник в Москве, Красная площадь, Сталин на "Ленине", толпа граждан. Уже сажают за "политику". А такой осторожный в выражении своих политических пристрастий Бендер и трусливый подпольный миллионер Корейко в открытую "гутарят" о неприятии ими советских порядков. Пусть вполголоса, даже шепотом. Но – в толпе! В которой шныряют осведомители и ГПУшники. Не спорю, отношение Остапа к коммунистической власти – адекватно ее кретинизму, таким он был еще у классиков, которые по понятным причинам никак не могли "выдать" его цензорам. Ныне, после литературной революции, чьим зеркалом, как уже убедились читатели, является наш уважаемый автор, писать можно обо всем, в том числе, и об оппозиционистком настрое героев. Но – правдоподобно!

Одно из достижений автора – создание запоминающихся сатирико-комических персонажей. Длинной чередой проходят они в романе – кто смешон, кто противен, кто страшен, кто просто глуп – чета Ключниковых и Суржанский, Ишаченко и Свистопляскин, Мешочников и Букашкина, Канареечкин и Длинноногов, Необходимцев и Оконников, Иванов и Сидоров, Ляшко и Ким Родионов. Б.Леонтьев в нарочито гротесковой форме описывает эпизоды с участием ГПУшников, партийцев, бездарных руководителей, бездарных творческих работников. Вот Фома Несдержанный – знаменитый поэт – с ним нам "доводится" встречаться в романе трижды: в Немешаевске, в поезде "Бришкент-Москва" и, наконец, на трибуне Межконпроба. Приваливает читателю и "счастье" познакомиться с "несдержанниадами", – в частности, с "гениальной", как издевательски определяет Бендер, "Поэмой о партии". Нелепость этой поэмы доведена до комедийного абсурда! "Вижу! Вижу! Слышу съезд!/ Он родней, живее всех!/ Не прожить нам съездов без!" Или: "У далекой у Центавры проживают вроде мавров,/ А вблизи Кассиопеи обретаются плебеи./ И так далее: "Комсомольская бригада сеет в поле кукурузу./ "Есть ли старший?" – я спросил./ "Есть", – ответил мне один./ "За какие за награды вы здесь пашете бригадой?"... и т.д. Какая кукуруза? Какие награды? Что это за бригада? Но смешно! Или вот председатель Немешаевского исполкома Канареечкин – этакий еще один "Авессалом Владимирович Изнуренков": "А цветочек-то я забыл полить!", "А ну-ка пой, пернатая!", "Весьма вероятно, что дождик этот – надолго..." Смешно? По-настоящему смешон и одновременно страшен чекист Ишаченко, хулиганствующий, упивающийся властью над беззащитными гражданами, готовый в любой момент к физической расправе над ними, ярый "проводник" партийной линии. Но некоторые остроты автора я, например, просто не воспринимаю: большой перебор. Цитирую: "...девушкой, которой было всего-навсего 18 лет и 32 зимы" (?). Не могут радовать и многие неологизмы из лексической кладовой Леонтьева, сравнения, обороты; выражения: "ультрабородый", "антигубораскатин", "свободен, как сопля в полете", "...жителям оставалось только сморкаться в занавеску (сногсшибательно! -Г.Л.) и гонять чаи...".

Обращаю внимание на мастерски выполненные рисунки. Их тут около сотни. И все они – гротескные. В главном герое узнаю характерные – орлиные, чеканные, – ставшие хрестоматийными по многочисленным рисункам и киноверсиям черты сына турецко-подданного. Командор теперь – наученный горьким опытом солидный, предприимчивый деятель, "большой интеллигент". Его неуемная энергия направлена главным образом на то, чтобы, добившись крупными махинациями отъема бешеных денег, переправить их в Швейцарию.

Остап Бендер вырвался из коммунистического рая на Запад. Как вырывались и тогда, и – особенно – потом многие. Организация и участие в Межконпробе – его последняя комбинация, связанная с Советской Родиной. В итоге великий комбинатор стал невозвращенцем. Связь с СССP, естественно, порвалась навсегда или, по крайней мере, – надолго. В этом смысле он для нас, россиян, умер. "Исполнились мечты идиота!" – так сказал бы Бендер сам о себе. Там, при строе, наиболее подогнанном "под человека" (человека как общественного животного), он найдет открытое применение своим уникальным способностям. Одним светлым человеком у нас стало меньше. У них – больше.

Good bye, Ostap Ibragimoviсh! Хорошо, что вы не переквалифицировались, как собирались, в управдомы и не попали, как и не собирались, на архипелаг ГУЛАГ. Мы рады за вас! Даст Бог, мы о Вас еще услышим!

Г. ЛЯТЬЕВ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАВАЛЕР ОРДЕНА ЗОЛОТОГО ТЕЛЕНКА

– Бутылки из-под шотландского виски принимаете?

– Нет тары, сэр!

(Из разговора джентльменов)

Глава 1

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО И БУТЛЕГЕР ТЫРА

Весна пожирала снег безо всякой жалости. Светлый день важно вступал в свои права. Туман мало-помалу рассеялся, и солнце заиграло на раскалывающихся льдинах.

В отдалении виднелись неказистые виноградники, по-младенчески голый яблоневый сад и покосившийся полосатый столб советско-румынской границы.

Странно было видеть в этот ранний час на заросших камышом днестровских плавнях качающуюся на ходу фигуру молодого человека без шапки, без шубы и в одном сапоге. Под ногами хлюпал фиолетовый снег. Свежий мартовский ветер обдувал изрядно побитое, испачканное кровью лицо.

Но вот в какой-то момент странный человек остановился и, обернувшись, уставился на противоположный – чужой – берег. Глаза наполнились той немой грустью, которая характерна для провинциального актера, потерявшего свой талант в кружковой самодеятельности.

– Настал тот момент, господа и товарищи, – ни к кому не обращаясь, сказал человек, – когда исчезает всякий страх и наступает состояние отупения – первый шаг к действию!

Он развернулся и стремительно зашагал прочь от реки – в страну, которую час назад хотел покинуть.

Вскоре он был в Киприяновском лесу.

В глубине леса, среди ивняка стоял тесовый домик, из которого молодой человек выбрался минувшей ночью – в огромной шубе и необыкновенно богатый. При домике имелись сараи, баня и небольшой огород. Хозяйство находилось в шести километрах от границы и в шестнадцати от села Казаку и с высоты птичьего полета выглядело островом Робинзона Крузо в море буково-грабовых лесов, раскинувшихся на волнистом предгорье (по туземному – кодры). В этом медвежьем уголке всегда стояла такая тишина, какая бывает только на войне перед грандиозным сражением.

До угара нэпа тесовая резиденция поменяла трех хозяев. Ее владельцами были и Стефан Ильич Математюк – охотник-живодер с потрескавшимся от ударного употребления "доброй горилки" лицом, и Марат Тимофеевич Стреляный – тоже охотник, но с доброй, неживодерской, душой, и даже известный в свое время всей республике Псалтырьский Захар Александрович – вредитель-кулак и социалист без прочных убеждений и паспорта, отбывающий до сих пор ссылку в местах не столь отдаленных. Понятно, что эта хибара в лесу была у кулака Псалтырьского не единственной недвижимостью: он жил с женой и двумя сыновьями в Казаку, имел добротный рубленый дом, двух лошадей и двух коров, постоянно держал свиней и нанимал сезонных работников. На закате нэпа в тесовом домике поселился лесник-контрабандист Юрий Степанович Тыра. Это был в меру упитанный человек с русыми волнистыми вихрами, бодрым взглядом соловья-разбойника, красным, как томат, лицом, и более красным, нежели само лицо, мясистым носом. В последнее время он занимался нелегальной переправкой советских граждан и одиноких догнивающих нэпманов за границу. Делал это Юрий Степанович по-разному и, как правило, не бесплатно. Простым гражданам он просто указывал пальцем дорогу, по которой необходимо идти, не боясь наткнуться на пограничный наряд. Загнивших нэпманов и средней руки интеллигентов за достаточно большие деньги вел сам, предварительно договорившись с пограничниками о необходимой плате за переход охраняемых ими рубежей. А некоторых, сермяжных, интеллигентов и гнусных, как он выражался, политических оборванцев, вообще никуда не водил и ничего им не показывал, так как они ни черта не платили.

Перед Рождеством, когда румынские граждане испытывали недостаток в украинской горилке и страстно жаждали ароматного вишневого первача, гражданин Тыра надевал на себя теплую цигейковую шапку-пирожок, брезентовый балахон, взваливал на свою могучую контрабандистскую спину тяжелый, в человеческий рост, мешок с бутылками самогона и осторожно, как если бы это была невеста, приспособленная почему-то на спину, нес его на другой берег Днестра. А тесовый домик в лесу оставался без присмотра.

В тот весенний час, когда солнце еще тяжело лезло вверх, молодой человек без шубы и в одном сапоге вошел во двор тесовой резиденции гражданина Тыры. Слабо дыхнув на замерзшие руки, он тихо постучал в дверь.

Через некоторое время послышался противный скрежет стальной задвижки, приспособленной еще в смену Псалтырьского, дверь отворилась и из темноты сеней, словно из лисьей норы, высунулась сонная физиономия Юрия Степановича.

– Ба-а-тюшки! – воскликнул он голосом папаши, увидевшего своего отпрыска с фонарем под глазом и без шапки. – Да ты ли это?

Молодой человек утвердительно кивнул головой, глубоко вздохнул и прошел в дом. Там было тепло, пахло дымом светящегося ярким пламенем камина.

Гость подошел к камину, вытянул руки к огню и, глядя на горящие бревна, негромко сказал:

– Перед вами, Юрий Степанович, несостоявшийся граф Монте-Кристо и, возможно управляющий коммунальным хозяйством Старгородского жилтоварищества. Прощание с родиной по форме номер пять затянулось так надолго, что в конце концов оно обернулось встречей с нею. Финита ля трагедия!

– Да как же так получилось, Остап? – воскликнул контрабандист. – Я ведь договорился обо всем. Погранцы были вежливы. Ты должен был пройти!

– Должен, да не обязан, – с иронией выговорил несостоявшийся граф. – Отзывчивым румынским боярам и гордым маркграфам, наверное, показалось мало тех медалей, кои я хотел им вручить в торжественной обстановке. Господа обиделись, так как за моей спиной не раздавались звучные марши и громкие туши... Но все это мелочи, Юрий Степанович, по сравнению с тем, что я беден как Иов – и не только телом, но и, как говорили греки, душой. Так что гудбай Атлантика и чертов город в бухте Гуанабара. Проще переквалифицироваться в те же управдомы или в председатели скромных жактовских контор, чем искать воображаемый рай с голубыми экспрессами.

Юрий Степанович со вздохом покосился на гостя и подошел к небольшому шкафчику, похожему на буфет мебельного мастера "елисаветинских" времен господина Бомзе. Оттуда он достал большую зеленоватую бутылку с ароматным абрикосовым первачом и дубовое резное блюдо, на котором лежал уже нарезанный ломтями черный хлеб и обсыпанное перцем сало.

– Я понимаю твое состояние, Остап, – распекнулся контрабандист, поглаживая руками по украинской рубашке, расшитой запорожскими узорами. – На твоем месте любой другой уже давно бы свихнулся... Потерять столько добра! Что мне оправдываться?.. Эти гадюки, видно, устроили очередной рейд, и мой патруль внезапно заменили другим. Я думаю, тебя все это мало интересует. Побрякушки все равно уже не вернуть. Но у тебя осталась жизнь. Поверь, эти прохвостни, в переделках, подобных твоей, мало кого оставляют в добром здравии... Прошу к столу, сейчас я угощу тебя абрикосовым. Сразу согреешься...

Сказавши это, Юрий Степанович с негромким, весьма похожим на поцелуй, звуком извлек из горлышка бутылки обернутую тряпицей затычку и церемониально разлил согревающий эликсир по двум двухсотграммовкам. Один из стаканов он протянул Остапу, кинув ему в лицо следующее порядочное наставление:

– Я не узнаю Остапа Бендера, который всего несколько часов назад мне доказывал... Раз ты разводишь такую философию, значит требуешь от жизни невозможного. А-а... ладно... Я же тебя предупреждал: есть риск. Тем более с твоими бубличными игрушками из серебра и брильянтами в оправе из белого золота... Помнится, ты отреагировал на мое предупреждение легкой ухмылкой...

– Бросьте, Юрий Степанович, оправдываться, ровно архиерей на приеме у императора, – оборвал его Остап, подходя к столу. – Черт с ними. Не в этом дело. Вы знаете, пробираясь к вам по сырому темному лесу, я вдруг понял неплохую вещь: деньги – не главное в этой жизни, в ней есть много иных, более благородных, занятий, чем добывание хрустящих бумажек с праведными водяными знаками.

Юрий Степанович, усмехнувшись, кивнул собеседнику и, подняв невысоко свой стакан, мгновенно его осушил. Остап поступил точно так же.

– Здесь ты не прав, – выдохнул хозяин тесовой резиденции. – Деньги, конечно, не самоцель. Но главней этих, как ты выражаешься, хрустящих бумажек, нет ничего. Человечество еще пока не придумало им замены. Без них ты – никто, ноль или, в лучшем случае, секретарь комсомольской ячейки дважды краснознаменного села Клячкино. Даже при Советах можно крутиться... И потом, скорее всего, всю эту ахинею говоришь не ты, а засевший в тебя идиот в должности управдома. Или ты горишь, или гниешь, или, как твой Корейко, сидишь, словно толстая крыса, в набитом погребе. Но в любом случае... Поверь мне, даже при Советах нужна, как говорят фартовые люди, капуста. Деньги рождают ум!

– Парадокс в том, – ответил на это Остап, – что я могу привести сотню доказательств вашей правоты и столько же – что все это, как говорил друг моего детства Мишель Буане, чушь собачья. Но в одном вы правы: запах прибыли всегда сладок и приятен, от чего бы он ни исходил. Даже больше, чем так называемый дым отечества.

– Мило! Очень мило! И что ты пасуешь раньше времени?! Делов-то! Достаточно найти хорошие карты. Напасть на идею. Остап резким движением схватил бутылку и налил себе еще один стакан. Выпив, он явил на своем лице улыбку философа пражского университета и, обратясь к камину, произнес с придыханием:

– Весь мир, включая и Советскую Россию, это большая многоактная драма, актеры которой – жалкие комедианты. Один из них – клиент вашего турбюро. Мне, как всякому служителю искусства, больно осознавать свою убиенность уже в начале первого акта этой незатейливой пьесы, сыгранной не так блестяще, как этого бы хотели мои добрые мулаты. Они бы не поняли меня, Юрий Степанович, нет... Ну что вы смотрите на меня, будто вам дождь пробил лысину. Я хочу спать. Ваш райский завтрак мы перекуем в послеполуденный фуршетец в честь затянувшегося ледохода и долгого прощания с родиной по форме номер пять.

Юрий Степанович неуклюже развел руками, неторопливо встал и подошел к кованому сундуку работы неизвестного мастера. Вынув из его пропасти довольно приличные постельные принадлежности, в числе которых оказались барашковый тулуп несусветных размеров и пуховая, вправленная в ситцевую наволочку, подушка, добродушный хозяин расстелил все это на небольшом топчане возле камина.

– Ладно, – зевая сказал Остап, – не будем грызть зубами колючую проволоку, чтоб не испортить себе язык, который нам еще пригодится не только для застольных бесед при тусклом свете пылающего камина.

Остап подошел к постельному произведению гражданина Тыры и, не раздеваясь, нырнул под тулуп. Через минуту он уже спал. Ему приснился белый пароход, который глубоко врезаясь форштевнем в гладкую поверхность Атлантического океана и, качаясь на пенистых волнах, малым ходом входил в обширную бухту Гуанабара. В ее сказочной глубине блестел от огромного потока зеркальных авто волшебный город Рио-де-Жанейро. На цокольной набережной стояли мулаты с добрыми лицами и платиновыми зубами. Они строили на своих чумазых физиономиях подхалимские улыбочки и направляли их в адрес великого комбинатора, который стоял на корме белого парохода и мечтательно наблюдал за полетом цветных птичек, круживших вокруг судна. Граждане в белых штанах и гражданки в белых шелковых платьях, украшенных радужным бисером, и с флердоранжем в золотистых волосах, толпились на пристани и показывали на теплоход указательными пальцами. Их улыбки были похожи на зубоскальство добрых мулатов. Командор отвел от них взгляд и неожиданно увидел в глубине бухты огромный океанский лайнер гусиного цвета. Гигант терся бортами о пристань, издавая пронизывающий насквозь скрип. На капитанском мостике Остап узрел покойного Михаила Самуэльевича Паниковского. На покойнике была остаповская капитанская фуражка с белым верхом и великолепный брезентовый костюм бразильских пожарников. Алмазные насосы в петлицах сияли на солнце бежевым пещерным светом, а сам нарушитель сухаревской конвенции походил на эльфа, стоявшего на вершине высокой горы, покрытой изумрудным лесом. Эльф курил трубку, а в промежутках между затяжками брал в руку рупор и, направив его на командора, фамильярно кричал: "Остап Ибрагимович, эта жалкая ничтожная личность, я имею в виду Балаганова, меня просто умиляет. Он проиграл в "шестерку" все ваши пятьдесят тысяч. А как же я, Остап Ибрагимович? Я старый и больной. Отдайте мне мои деньги, я внесу их во всемирную лигу сексуальных реформ на специальный счет восстановления благородного рода Паниковских!" Пылкая до безумства речь звучала по несколько раз кряду. Паниковский противно смеялся и заискивающе скалил золотые зубы. В ту самую минуту, когда командор открыл рот с целью объяснить неталантливому сумасшедшему тот факт, что незабвенный сын лейтенанта Шмидта вовсе не проиграл выданные ему комиссионные, а пожертвовал их Московскому уголовному розыску, он услышал громкий голос Юрия Степановича Тыры:

– Остап, тебе пора!

Открыв глаза, великий комбинатор понял, что видел самый ужасный сон в своей жизни.

Вскоре он уже натягивал на ноги новые сапоги, любезно предоставленные ему Юрием Степановичем в счет частичной компенсации за неуспех эмиграции – в этом неуспехе Тыра считал виновным и себя. Кроме сапог, совестливый хозяин, видимо, уже в счет погашения моральных издержек, презентовал Бендеру зеленый брезентовый балахон, сопровождая презентование напутствием:

"Приднестровские ночи прохладны, а до ближайшего населенного пункта идти далеко". Выходя из тесовой резиденции, Бендер пожал благородную руку гражданина Тыры и голосом опального вельможи изрек:

– Вы правы, Юрий Степанович. Нужно напасть на идею. И рано или поздно это произойдет. Обидно другое: сейчас я бы мог наслаждаться хрустальной мечтой моего детства. Но вместо этого приходится показывать мечте зад... Впрочем, не поминайте лихом, пишите письма и вообще – адье!

Юрий Степанович, соглашаясь, кивнул и просалютовал своему клиенту поднятием правой руки. На его лице покоилась грусть. Остап, не оглядываясь, зашагал по рыхлому снегу, изо всех сил стараясь идти быстрее.

Снег, снег, снег падал звездами бесшумно, густо и язвительно. Он пританцовывал и вскоре стал, словно юркий бес, вертеться вокруг великого комбинатора, постепенно скрывая маячивший балахон в белой пелене. День разгорался бледно и медленно, время от времени выпуская на волю из-за серых туч, как сиротливого цыпленка, мартовское блеклое солнце.

Глава 2

НЕМЕШАЕВЦЫ И ДОКА ПО ЧАСТИ ПОЛИТИКИ

В некогда богатом купеческими дворами и традициями, а ныне пролетарском захолустье, городе Немешаевске, прославившемся совхозом-техникумом с единственным в республике асфальтно-топтальным факультетом, было так мало предприятий общепита и так много рабочих клубов и методологических обществ аграрников-марксистов, что жителям города приходилось питаться не старорежимными судачками а натюрель, а идеологически выдержанными лозунгами типа "Выполним промфинплан в три рефрена!".

Выполняя пресловутый промфинплан, граждане пролетарского захолустья гордились своими вишневыми садами и проспектом Диктатуры пролетариата. Летом в конце проспекта, среди аккуратно разбросанных зеленоватых блинчиков, можно услышать оперное мычание черной с белыми пятнами коровы, принадлежащей сельхозкооперативу "Первая пятилетка". Виолончельными звуками матчиша, издаваемыми черно-зеленым "катерпиллером", на котором разъезжал работник исполкома товарищ Жеребятников, можно было наслаждаться утром и вечером, как холодной зимой и серебряной весной, так и жарким летом и золотой осенью. В мае проспект Диктатуры пролетариата утопал в зелени, а в ноябрьские праздники – в труднопролазной грязи. К вечеру же любого времени года, когда утомленное солнце скрывалось за рабоче-крестьянский горизонт, а звонницы доигрывали последнюю незамысловатую мелодию, Немешаевск погружался в кромешную тьму и затихал. Город постепенно засыпал глубоким провинциальным сном.

Но все эти артистические мычания, автомобильные матчиши, вишневые садики, майские прелести, ноябрьская слякоть и даже почти малиновые благовесты были ничто в сравнении со стоявшим в центре города, напротив здания бывшего земства, а теперь исполкома, зеленым ларьком, фасад которого венчала неопределенного цвета вывеска с надписью:

ПИВО – ВОДКА Толпа городских любителей выпить или просто поболтать о разного рода насущных вопросах на злобу дня, часто собиравшаяся возле ларька, была основной достопримечательностью Немешаевска. Говорят, что в те врезавшиеся в память дни, когда Немешаевск бурлил ужасными слухами, вызванными беспрецедентной в истории криминалистики кражей снега с огорода начальника трамвайного депо Архипа Афансьевича Глобова, расследование проводилось не в городском отделении милиции и не в НОГПУ, а на Центральной площади перед шинком "Пиво-водка". Сказывают также, что в один из тех же бурлящих вечеров, а именно в четверть шестого, и была произнесена фраза, положившая начало частному расследованию, и фраза эта принадлежала не кому-нибудь, а заведующему, и не простому заведующему, а заведующему методическо-педагогическим сектором пролеткульта Поликарпу Харитоновичу Аввакумову.

– Это, товарищи, ясно, как день, и понятно, как осень: ясно, что похитить снег мог только непрофессиональный вор, и понятно, что этот самый вор не живет в нашем городе! обращаясь к кружке с пивом, сказал тогда Поликарп Харитонович и дюжина хмельных граждан, стоявших возле ларька, мгновенно смекнула, о чем идет речь.

Кто-то не согласился с товарищем Аввакумовым: дескать, не только не ясно, но и вообще непонятно ни черта. И пошло тогда во все колокола звонить...

– Без поджога и дрова не горят! – усмехнулся в свои длинные усы худой, точно велосипед, выдвиженец с журчащей фамилией Щипрудчин.

– Э-э-э? Что вы имеете ввиду? – спросил гражданин непонятного возраста.

– Сами должны знать!

– Теперь понятно, почему в Немешаевске солнце не на востоке золотится, а на западе! – толкнул с жаром придурок в картузе, надвинутом так низко, что оттопыривались уши. – Скоро так и будут говорить: "Так вот она какая, столица пролетарских пороков!" – Ничего подобного! – прокалякал выдвиженец Щипрудчин. – У нас тут старое тихое пролетарское захолустье.

– А вы свинья! – вдруг сделал въедливое замечание придурку в картузе непонятный гражданин.

– Гришка это сделал! – прогундосил гражданин вот с таким лицом: пухленькие щечки, впалые скулы, скошенный подбородок.

– Отставной козы барабанщик ваш Гришка, – как всегда, принципиально воскликнул председатель месткома Генрих Ричардович. – Такое ж суметь надо! Да и на что, я вас спрашиваю, ему снег?

– Архип Афанасьевич, так в субботу или в пятницу? задал приличествующий случаю вопрос пройдоха с вытаращенными глазами. – Я что-то в последнее время нашей "Немправде" не доверяю...

– В ночь с субботы на воскресенье... – ответил потерпевший. – Лег спать – снег был, просыпаюсь утром, выхожу во двор – нет его. Вот такая вот мать за ногу. Я было думал, растаял, смотрю – лопатой гребли. Все подчистую, товарищи, стилибонили. И где ж у людей совесть?

– Вот так дела... – гримасничая, протянул рабочий-ударник с красной мордой и, отхлебнув пива, вдруг брякнул первое, что пришло в голову: – Буржуи недорезанные это сделали.

– Гришка уволок, его работа.

Радий Нифонтович Добрынин, пожарник в отставке, был другого мнения:

– Кисейная барышня ваш Гришка!

Мужчина лет сорока, пенсне которого выдавало в нем интеллигента, помыслил так:

– Видите ли, в чем дело? Каждому здравомыслящему горожанину, а немешаевцу тем паче, известно, что наша почва является дерново-подзолистой, профиль ее состоит из перегнойного и иллювиального горизонтов. Поэтому для плодородия перегнойного горизонта, кроме снега, необходим навоз. У вас навоз в целости, Архип Афанасьевич?

Рабочий-ударник Рудольф Антипин постучал пальцем по собственному лбу и пригрозил так:

– Навоз-то в целости! А вам, товарищ, слова не давали! Хотя сказывают, он пригрозил вот так: "Тебе, лох занюханный, слова не давали!" Но разве ж можно верить сплетням? Однако по поводу этой подозрительной личности, Рудика Антипина, однажды такое шептали, что даже у опытной сплетницы тетки Агафьи мозги закипели и пришлось ей лечиться в немешаевском Доме скорби аж до кануна первого пятилетнего плана.

– А за три дня до этого мне на работе барашка в бумажке предлагали, взятку то есть, – моргая глазками, поведал потерпевший. – Я отказался. Может, с этим как-нибудь связано? А, товарищи?

– Кто предлагал? – вскидывая подбородок и с умилением щуря нос, спросил толстяк с баварскими усиками.

– Приезжий какой-то.

– Нет, снег слямзил наш, немешаевский, – произнесли в толпе.

– Гришка это сделал.

– Вот заладил! Гришка, да Гришка! – прошипел лупоглазенький гражданин. – Говорят ему: алиба у Гришки. Его Устин, сторож "Немпищторга", зрил. Всю ночь горькую они пили! – Как же мне теперь без снега, товарищи? – просительно воскликнул потерпевший Глобов. – Я теперь, выходит, без овоща останусь?..

– Может, еще выпадет, – успокоил толстяк с усиками.

– А вы когда наметили копку?

– Не выпадет, лето на носу, – поднимая указательный палец вверх, словно собираясь проповедовать, произнес средних лет гражданин с фараонской бородкой.

– Точно – не выпадет! – промямлил собутыльник фараонской бородки – гражданин в очках с фининспекторским личиком.

– Гришка это сделал...

– Вот лоханутый! – интеллигентно отозвались рядом. -Вам же цыркнули: у Гришки алиби. Не понимаете? Алиби!

– Вся почва к лету пересохнет, – слезно пробубнил потерпевший и вдруг крикнул с детским отчаяньем: – Да и вилы я еще не купил! Где же у людей совесть?!

– Вилы готовят летом, а грабли зимой.

– Заткнись, вшивый! – грозно заметил рабочий-ударник Рудольф Антипин, словно пытаясь сказать: "Молчи, пистон. Ты еще на авто "би-би" говорил, когда я за рулем ездил".

– Действительно, гражданин, что это вы тут по верху плаваете, за вершки хватаясь? – в один голос бухнули бывшие хозяева частного ресторанчика Виктор и Анна Прищепа. – Нашли время верхоглядничать!

– Я не верхоглядничаю!

– Конечно не верхоглядничаете! – заблекотали два Сереги-лесника в фуражках с золотым зигзагом на околыше. – Вы дребеденничаете! Белибердой нас поливаете!

– Буффонит он, – захихикал от удовольствия бывший крупье Андрей Мирошниченко. – У нас в казино таких огурчиков без ножа резали!

Интеллигент посмотрел на всех бычком.

– Давайте все же разберемся, граждане! – с отчаяньем махнул рукой потерпевший. – Ведь у меня снег украли! А вы тут лясы точите!

– И все равно я скажу и отвечу всем. Слышите? Всем! – не выдержал интеллигент. – Навоз, товарищи, важнее снега... Эх вы, неграмотные!

– Кто же спер снег? Вот в чем вопрос...

Таким макаром беседа продолжалась еще долго, пока, наконец, как-то само собой не выяснилось, что снег похитила, пробравшись сквозь заградительный ряд, подозрительной наружности бабка Гликерия из близлежащей деревни Варваровки. А нужен он ей был по надобности хозяйственной, для огорода, землю орошать, значит. А почему скрала именно у Аввакумова? Так дом его на окраине стоял, чего ж зря куда-то тащиться? Да и не крала она вовсе снег этот, а лопатой его, да и в телегу-то свою покидала, и увезла восвояси, в деревню к себе, стало быть. На кой черт, граждане-товарищи, ей красть? Взяла она! Жлобы, а косят под порядочных граждан!..

Граждане Немешаевска мало чем отличались от жителей любого другого населенного пункта молодой советской республики. Еще оставшаяся на свободе интеллигенция, как правило, старалась не упускать последних известий о новых трудовых свершениях на великих стройках первой пятилетки. Кустари-одиночки искали случайных клиентов. Алкоголики просили у своих собутыльников взаймы "до первой же получки". Партийные и другие совработники решительно выступали на различных митингах и собраниях, убивая меткими лозунгами повсюду притаившихся контрреволюционных гадюк. Просто люди жили беспокойной жизнью, опасаясь, что наступят еще более худшие времена.

И только Петр Тимофеевич Ключников был далек от всего этого. Петр Тимофеевич не любил собраний, жил припеваючи, хотя точно знал, что суровые времена уже не за горами, и никогда не брал взаймы, так как сам давал. Гражданин Ключников был простым беспартийным советским нэпманом. Он представлял в городе частновладельческий сектор акционерным обществом "Карт-бланш". Обществу принадлежали несколько продовольственных лавок, небольшая кофейня на улице Дворовского и приносивший неплохие барыши шинок "Пиво-водка" на Центральной площади. В свои тридцать семь с хвостиком брюнетистый Петр Тимофеевич выглядел полулысым. На его румяном лице кое-где уже обозначились тонкие линии морщин. Глаза были всегда опрокинуты внутрь, а ямочка на подбородке продолжала привлекать внимание дам.

Рано утром, когда первые петухи еще не успели приступить к исполнению традиционных концертов, шинкарь Ключников страстно умывался, стряхивал воду с рук, отшлифовывал зубы щеткой фабрики "Мосщетсоцзуб", вытирался утиральником, опрокидывал в свой растущий животик кусок холодной курицы или телятины, сдобную булку и чай, потом делал легкие дыхательные упражнения по системе индийских йогов и, как угорелый, мчался в свою контору. В конторе в такую рань он никого не заставал. Брови Петра Тимофеевича хмурились необычайно, но он садился в свое высокое конторское кресло, закатывал рукава ситцевой рубашки, пододвигал к себе счеты с пальмовыми косточками и, пыхтя от удовольствия, принимался за работу. Смысл ее состоял в том, что необходимо было свести вчерашний дебет с сегодняшним, "гипотезным", как он выражался, кредитом. Работал он с огромным терпением и до тех пор, пока "гипотезный" кредит наконец, не появлялся в лице одного из служащих с денежным переводом в трепещущих руках.

В характере Петра Тимофеевича была одна любопытная черта: ему нравилось читать газеты. Ни к каким течениям, направлениям, блокам он, конечно же, себя не причислял, но за колебаниями генеральной линии партии следил зорко, считал себя на незатейливом политическом поприще докой и убедительным прорицателем. В свое время дока действительно вычислил, что как только товарищ Каменев выступит на XIV съезде партии с докладом о насущных проблемах народного хозяйства, ВСНХ введет коммерческий кредит. Как убедительный прорицатель, Ключников был первый в Немешаевске, кто выяснил, что оптимальный вариант первого пятилетнего плана на самом деле был максимальным. Это открытие почему-то вспыхнуло в его мозговых извилинах сразу же после прочтения брошюры московских литгениев Ильинкова и Панферова "Котлован победы". Слезы смеха ползли по лицам коллег товарища Ключникова, когда он с шизофреническим блеском в глазах доказывал им, что 1930 год будет годом мяса и, когда в мае, действительно, началось поголовное истребление коров, быков и тому подобного скота, те же коллеги от досады грызли свои ногти...

Однако в год великого перелома у Петра Тимофеевича политическое прорицательство сменилось обыкновенным человеческим страхом, и поэтому он уже никому ничего не доказывал и не рассказывал. Прочитав в "Немешаевской правде" статью о Магнитке и Кузнецке, он неожиданно для себя понял, что теперь страна будет жаждать не только чугуна и лозунгов сталелитейного типа "Домну – в срок!", но и политических спектаклей с заключительными актами более яркими, чем избавление партии от "уклонов", а народа от инженеров-вредителей – шахтинских и "промпартийных". С января 1931 года беспартийный дока по части политики не стал доверять даже самому себе: "Повяжут, скуют и куда подальше отправят!" горестно шептал он и полагался на здравый ум – если дела не ладились, и на холодный рассудок – если они вовсе не клеились.

Глава 3

ЯБЛОКО РАЗДОРА

В тот самый вторник, когда в Москве товарищ Лиходеев сделал доклад "О борьбе с искривлениями позвоночников при строительстве социализма", когда на остров Соловецкий, воплощая в жизнь лозунг: "Соловки – рабочим и крестьянам!" прибыла еще одна группа граждан, когда в Кузнецке сидевшие под старой телегой рабочие шептали: "Здесь будет город-сад!..", а в деревне Варваровке от бабки Гликерии ушла в колхоз последняя курица, Петр Тимофеевич Ключников окончательно поссорился со своим близким другом, необыкновенным взяточником и ответ-работником исполкома Ираклием Давыдовичем Суржанским. Произошло это так быстро и так нелепо, что Петр Тимофеевич надолго лишился всяческого аппетита, что с ним случалось весьма редко, пожалуй, только по красным дням календаря. Ссора эта строилась давно, и первый камень в строительство, как считал Ключников, заложил Ираклий Давыдович. Противоположного мнения был коммунист с большим стажем товарищ Суржанский.

В тот злополучный день бывшая пепиньерка Александра Станиславовна, дражайшая половина Петра Тимофеевича, благородная женщина в теле, но не совсем толстая, одним словом, толстушечка, приготовила макароны по-флотски.

Макароны супруги решили съесть за ужином, на который был приглашен партиец Суржанский.

Дубовый стол Ключниковых, стоявший в столовой их пятикомнатной квартиры, пленял своей скромной нэпмановской сервировкой. Он был покрыт скатертью из голландского полотна, и, кроме огромной эмалированной кастрюли с макаронами, на нем стояли графин анисовой водки и бутылка шартреза, на изумительных фарфоровых тарелках дымились сочные шницеля, в плоском и длинном блюде из богемского стекла красовалась зажаренная на подсолнечном масле путассу, яшмовая конфетница была заполнена разноцветными монпансье, в розетках светился клубничный джем, а посреди стола минаретом торчала огромная хрустальная ваза с нежными бумажными цветочками.

За ужином партиец Суржанский говорил много и хорошо. Супруги слушали его с большим вниманием. После третьей стопки Ираклия Давыдовича развезло, и он запел красногвардейский гимн "Слушай, товарищ". Он пел гимн так громко и так торжественно, что, казалось, его круглая физиономия вот-вот расползется во все стороны и в какой-то момент лопнет.

Первым не выдержал Ключников. – Нельзя ли потише? А лучше – вообще прекратить! – с предельно возможной сдержанностью огрызнулся он. – Ваша партитура желает оставлять лучшего.

– Да, Ираклий Давыдович, – присовокупила к этому дражайшая супруга. – Уж лучше бы вы не драли козла, а то, того и гляди, соседи сбегутся.

"Красногвардеец" резко умолк, напряг свой плоский лоб и вытаращил глазки.

– Вам не нравится мой вокал? – спросил он, на "во" обиженно-сердито округляя губы.

Ключников встал из-за стола, выпятил вперед свое глобусное пузо, поглядел на партийца бирюком и, с трудом сдерживая внутренний голос, процедил:

– Не очень.

– Вот как? – удивился вокалист и тоже встал. – А тогда и вы мне не очень нравитесь! – добавил он со звонким ударением на слове "очень".

Александра Станиславовна изобразила на своей персиковой мордашке третью степень презрения и неуклюже пошевелила задом, во всю силу сжав ягодичные мышцы. Это был первый признак небывалого волнения ее вспыльчивой натуры.

– Скотина, – громко прошипела она с барской пренебрежительностью. – Нажрался в доску и буянит. Испоганил людям вечер.

Партиец не пропустил мимо ушей это замечание. Он пошевелил ушами и выдавил из себя заранее приготовленную фразу:

– Вы сволочь и негодяй!

Слово "негодяй" выдавилось почему-то с немецким акцентом. – Вы украли у меня самое дорогое! – закончил он поспешно и с большим удовольствием, как бы сбрасывая с себя тяжкий груз. Под "самым дорогим" ответ-работник исполкома подразумевал те двадцать тысяч рублей, что он вложил в сооружение питейного ларька еще во времена, когда на клумбе против бывшего здания земства росли цветы, которые сильно нравились любимой козе тетки Агафьи.

Ключников на полторы минуты побеспокоил свои мозговые извилины, вследствие чего его ноздри широко раздулись, а в глазах появился лукавый купеческий блеск.

– Это мой шинок! – он резко рубанул ладонью воздух.

– Я вам из этих вот мозолистых рук простого совработника выдал двадцать тысяч. Где они? – брызгая слюной, вопрошал партиец. – Вы вложили мои сбережения. Ведь так? Так. (Ираклий Давыдович почти после каждой фразы требовал подтверждения и тут же сам подтверждал.) Теперь у вас процветающее предприятие. Так? Так. А меня побоку? Так?..

– Нет, не так! – отрезал нэпман. – Ваши деньги вложены в акционерное общество со смешанным капиталом "Сбруи и подковы". И я вам это, – добавил он язвительно, – не раз объяснял. А где "сбруи", где "подковы" – не могу знать!..

– Нет! Нет, нет, – отрезал Суржанский, чувствуя в себе проснувшееся нахальство. – Был бы я менее скромным, Петр Тимофеевич, начистил бы я вам харю. Но мне партия не позволяет этого сделать!

– Руки коротки у вас и у вашей партии, – не своим голосом крикнул Ключников. – И здесь вам не собрание.

– Что-о-о-о? Так о партии?! Да как вы смеете?! Как вы можете плевать на историю и революционные завоевания? Декабристы разбудили Герцена, Герцен – Ленина, а товарищ Ленин развел на всю Россию агитацию. Партия – это ум и совесть наша! А вы!..

И Ираклий Давыдович плюнул на разостланный на полу мягкий войлочный ковер с изображением английского фаэтона, заложенного в шоры.

– А что до вашей совести... – Петр Тимофеевич грациозно улыбнулся. – Так у вас ни стыда, ни совести нет!

– Стыда нет? Ах вот как вы заговорили?! Да... – Тут Ираклий Давыдович добавил нарастающим басом: – Вы попираете самые элементарные правила гостеприимства! Ведь так? Так.

– Успокойтесь, успокойтесь, а то так недолго и умом повредиться.

– Значит, я должен успокоиться? Так?

– Да, успокоиться! Ибо сейчас с вами, кроме как через переводчика, разговаривать нет смысла.

Товарищ Суржанский не успокоился. И пока коммерческие враги старались побольнее ужалить друг друга, милейшая Александра Станиславовна спокойно вытащила из внутреннего кармана демисезонного пальто гостя черный кожаный бумажник, достала из него небольшую красненькую книжицу и быстро спрятала ее в верхний ящик комода.

"А чего тут церемониться! – рассудила она. – Раз пошла такая беседа с моим Питером, эта скотина обязательно напакостит. Надо его опередить. Сварганим-ка мы этой шельме какую-нибудь гадость".

С мужественным видом гордой гречанки, секунду назад узнавшей, что ее муж совершил измену, Александра Станиславовна сформировала кулак, похожий на атлетическую гирю, затем подошла к Ираклию Давыдовичу и, ткнув в область правого глаза, отправила его в нокаут. Партиец брыкнулся на пол и с этой позиции, оставшимся в целости левым глазом удивленно смотрел на вздымавшуюся грудь Мегеры.

"Не сдержалась, – думала Александра Станиславовна. -Надо было еще и по башке дать. Ишь как зенка вылупилась!" Нужно сказать, что Ираклий Давыдович Суржанский был в принципе человек хороший, но партийный, а посему – порядочный склочник, но и здесь была своя положительная сторона, ибо Ираклий Давыдович считал, что самое ценное у партийца – это умение преодолевать одно препятствие за другим, чтобы будничные невзгоды укрепляли партийный дух. И хотя в Немешаевске поговаривали, что этот самый партиец в начале года великого перелома изобразил председателя исполкома Канареечкина матным словцом, что он тварь порядочная, паскуда гадкая и мерзость препакостная, на самом деле, как говорил один московский нэпман, Павел Жиянов, все это враки, ни к чему хорошему не приводящие.

Из гостей Ираклий Давыдович возвращался без радости.

Был уже поздний вечер. Нескромная луна подсматривала за влюбленными парочками. В ее лимонном свете лицо товарища Суржанского с фингалом в области правого глаза напоминало средневековую итальянскую гравюру.

"Обязательно отомщу! – успокаивал себя Ираклий Давыдович. – Этого я ему и этой... Будут они у меня..." Через самое короткое время возмущенная фигура исчезла в глубине бульвара Советских достижений.

Скромный убаюкивающий месяц еще немного осветил корявые улочки Немешаевска и вскоре, как заплеванный, потух, подавившись клубами мутно-серых облаков. Прохладная мартовская ночь медленно, грозно и душещипательно оседала на землю, покрывая темной нелепой завесой пролетарский быт некогда процветавшего купеческого города.

Глава 4

ПОТЕРЯ ПАРТИЙНОГО БИЛЕТА

В пятницу в шестнадцать часов восемь минут, сидя по нужде в исполкомовской уборной, Ираклий Давыдович Суржанский окончательно осознал, что потерял свой партийный билет. Произошло это чрезвычайное происшествие в среду вечером. Впрочем, может быть, и не вечером, а утром, когда шел снег. Точно Ираклий Давыдович не знал. Но уже в четверг днем, когда он явился в горком партии, билета не было. Скорее всего несчастье случилось, когда он, стоя на подножке переполненного трамвая полез за бумажником, законопослушно руководствуясь желанием уплатить за проезд. А может, и не в трамвае. "А не мог ли я обронить его в продуктовой лавке? – прошило взбудораженный мозг. – Да нет же, нет! Значит, между трамваем и лавкой? Ведь так? Так. Ну и дела!" Он выскочил, как ошпаренный, из здания исполкома, прогалопировал по улице Коминтерна. Минут за пять он проскочил мимо перекошенных станционных построек, трактира, городской бани, выпивших мужиков, орущих "Шумел камыш, деревья гнулись", и оказался на площади Подрастающего поколения.

Остановившись у обезглавленной церкви Вознесения, где ныне – Клуб пролетарских сапожников имени Предреввоенсовета товарища Ворошилова, беспартбилетник вдруг вспомнил, что он был здесь в среду вечером. Глаза его растерянно блуждали. Он подошел к облупленной цилиндрической урне, стоявшей возле входа в клуб и, оглянувшись по сторонам, опустил в нее свой печальный взгляд. Кроме двух папиросных окурков, старой газеты, и расплывшихся плевков, в урне ничего не оказалось. Ираклий Давыдович глубоко вздохнул, прислонился к холодной клубной стене из красного кирпича и жутко вздрогнул. "Что же теперь будет? А?" В голове бесами крутились "о", "г", "п", "у". В душе копошился страх. В висках стучало отчаяние. "Все равно узнают. Иди к ним. Иди. Ты сам должен туда идти. Расскажи им все... А вдруг?.." Товарищ Суржанский взглядом затравленного волка следил за редкими прохожими, внимательно смотрел в их безучастные лица, будто ждал ответа на самый главный вопрос: "Вы не знаете, что теперь со мной будет?" Придавленный собственным бессилием и безысходностью, он опустился на грязные ступеньки клуба, машинально извлек из кармана пальто папиросу и закурил.

– Что с вами, гражданин? – без особого интереса спросил вышедший из клуба молодой человек с бананововидным носом и с выражением пролетарского сапожника на лице.

– Что? – поняв, что к нему обратились, произнес Ираклий Давыдович. – А? Да...

– Вам плохо? – с юношеской назойливостью поинтересовался банановый нос.

– Нет, нет. Я... понимаете... – забормотал Ираклий Давыдович. – Я... я.. потерял... Вы, понимаете, я потерял партийный билет!

Это "партийный билет" было сказано так торжественно, что по всей площади Подрастающего поколения пронеслось звучное эхо, разбудившее даже сторожа производственного кооператива "Светоч революции" – хитрого Митрича.

– Как? Партбилет? – в ужасе воскликнул молодой человек и исчез так же неожиданно, как и появился.

"Все. Это – конец! – зашептал человек на ступеньках клуба. – Ты не можешь, Боже, так жестоко мучить старого коммуниста. Ведь так? Так. Ты не можешь, о Боже, уничтожить служившего народу верой и правдой! Нет. Ведь так? Так. Это все не со мной. Или партия дала, партия и взяла? А, Боже?" Вскоре на площади Подрастающего поколения можно было слышать звонкое постукивание зубов, судорожные всхлипывания и, наконец, яростные рыдания. Слезы текли из мутных глаз ниагарским водопадом, разливались по площади, волнами бились о стены из красного кирпича. Над головой повис карающий меч Немезиды.

Но когда утром солнце высунулось из-за облаков, и озеро слез на площади высохло, Ираклий Давыдович успокоился, встал и побрел по проспекту Диктатуры пролетариата. Через семнадцать минут он добрел до одинокого дома с колоннами и черной вывеской.

Глава 5

НАЙМИТ АНТАНТЫ

Как известно, у каждого трезвого гражданина Советской страны имеются две тени: собственная и ОГПУ. Одинокий дом немешаевского ОГПУ, окруженный высокой оградой из остроконечных пик, отбрасывал свою тень на то место, где в благодатные времена, когда барон Врангель был еще бароном, а господин Ульянов не был еще товарищем Лениным, зияла глубокая и грязная лужа. Тогда здание с колоннами занимало полицейское управление. Осенью, когда лужа выходила из берегов и вода подступала к порталу, обрамленному в то время ломанным обломом, служители закона, дабы не намочить полы шинелей и не испачкать яловые сапоги, пользовались услугами местного конюха-здоровяка Васьки Гулагина. Конюх, как сказочный великан, взваливал на свои здоровенные плечи стражей порядка на дальнем берегу лужи, переносил через воду и бережно опускал их на ступеньки управления. Стражи были довольны, давали пятак и, обтряхнувшись, ныряли в здание. Зимой, когда лужу затягивало льдом и она превращалась в зеркальный каток, услуги Васьки оставались невостребованными, и он влачил еще более, нежели осенью, не подкрепленную шабашными пятаками жизнь. После революции новые власти решили покончить со старорежимными безобразиями и перво-наперво сменили вывеску, затем вырыли водосток, заасфальтировали территорию, прилегающую к зданию, оградив ее высоким забором из стальных пик.

Несмотря на повсеместное наступление культурной революции на изжившие себя барокко-извращенческие архитектурные стили, бывшее здание немешаевского полицейского управления сохранило свой добольшевистский вид. Это был толстый двухэтажный особняк с высокими окнами, к которым привинтили решетки, с вальмовой крышей и выпирающими контрфорсами. На крыше гюйсом развевался красный серп-и-молотовый флаг. Портал с высокой пирамидой ступенек был облицован цветной керамической плиткой так маняще и притягивающе, что не взглянуть на него было бы непростительной глупостью. Из-под кружевного сандрика, среди мощных колонн, выступала одностворчатая входная дверь с глазком и хромированной ручкой-фаль. Дверь тоже манила и как бы призывала: "Открой меня, товарищ, и все будет хорошо!" Открыв дверь и переступив через возникший порог, товарищ сразу же попадал в сумрачный вестибюль и неожиданно для самого себя оказывался во власти пролетарского плаката с надписью:

НЕ ПЕЙ! С ПЬЯНЫХ ГЛАЗ ТЫ МОЖЕШЬ ОБНЯТЬ КЛАССОВОГО ВРАГА!

Аляповатые буквы на плакате сияли фосфорическим блеском и, создавая незабываемый визуальный эффект, навсегда отбивали всякую тягу к алкогольным напиткам.

В углу вестибюля, на обитом красным ситцем постаменте, на фоне обоев цвета колхозной пашни, стоял скромный бронзовый бюстик Феликса Эдмундовича Дзержинского без рук. Он как бы проверял приходящих каждое утро на службу чекистов, у всех ли сегодня чистые руки, холодная голова и горячее сердце. Широкая лестница с дубовыми перилами вела на второй этаж, где располагался роскошный кабинет начальника с тесной приемной, широкогрудой секретаршей Сонечкой и войлочным ковром с вваленными расплывчатыми узорами красного цвета. Справа от Дзержинского начинался аркой узкий прокуренный коридор с выгнутым, словно крышка от бабушкиного сундука, потолком. Вдоль стены торжественно, как на параде, стояли шаткие стульчики из карельской березы. Напротив стульчиков располагались обставленные с конторской сухостью кабинеты активного, следственного, разведывательного, контрразведывательного, политического, экономического, фотографического и технического отделов. Кабинет под номером тринадцать занимал старший следователь по особо важным делам Альберт Карлович Ишаченко тридцатипятилетний тип с короткой мальчишеской стрижкой и молодецкой харей с тонкими красноармейскими усиками и колючими глазами. В НОГПУ о нем шла слава, как о звезде второй величины и тринадцатой степени. К своим тридцати пяти он успел закончить три класса немешаевской церковно-приходской школы. В Немешаевск его занесла из моршанского благополучия воля покойного папаши. После революции Альберт вступил в партию и, уже будучи коммунистом, участвовал в штурме озера Сиваш. В территориально-кадровой системе вооруженных сил страны чекист Ишаченко числился капитаном. Повышение по службе произошло сразу же после того, как в октябре 1930 года на заседании немешаевского партактива он выступил с докладом и в нем с пролетарской ненавистью разнес в пух и прах чубаровские взгляды товарища Рубина и идеалистичекие извращения Розы Люксембург. Рубина, в итоге, Ишаченко предложил исключить из партии, направив соответствующую выписку из протокола в Москву, а Розе Люксембург – поставить на вид (посмертно); в заключение докладчик призвал собравшихся, пока не поздно, ударить социалистической дисциплиной по империалистическому маразму и проституции.

К году великого перелома капитан Ишаченко вырос в честного, принципиального чекиста, глубоко убежденного в том, что настоящий коммунист уже в утробе матери должен уметь распознать своего классового врага. К нэпманам, бывшим маклерам, хлебным агентам, комиссионерам и выжившим из ума интеллигентам он питал такую ненависть, что на тех немногочисленных допросах, кои ему приходилось проводить по долгу службы, не сдерживался и с чекистской горячностью бил их похоронные мины без жалости. Выбивал, как правило, капитан из подобных мин правду-матку. Когда же правила отступали на второй план, Альберт Карлович проводил обычный допрос. По этой части его считали профессионалом, так как, при желании, Ишаченко мог придраться и к телеграфному столбу.

В восемь часов в кабинет старшего следователя по особо важным делам постучали. Следователь писал докладную записку на имя начальника управления товарища Свистопляскина. В ней кратко излагался ход дела проворовавшегося кооператива "Насосы, лопаты и другие комплектующие". Стук оторвал Альберта Карловича от столь важного занятия, отчего лицо его сморщилось, а колючие глаза готовы были метнуть в дверь пару молний.

– Апчхи! – апчхихнул он и, наклоняя чисто выбритый подбородок на замороженный воротник гимнастерки, приказал: -Войдите!

Дверь тихо отворилась, и на пороге показался человек.

– Можно?

– Я же вам сказал, товарищ, войдите!

Вошедший, еле волоча ноги, приблизился к столу и примостился с краю в широком кожаном кресле. Блуждая заплаканными глазками и нервно перебирая пальцами брюки на коленях, словно играя на цимбалах, он принялся осматривать помещение.

Кабинет Ишаченко был обставлен с той милицейской роскошью, которая характерна для служебных аппартаментов присяжных поверенных в дореволюционной России. Напротив высокого окна с молочными стеклами стоял письменный стол с бронзовой чернильницей, штепсельной лампой и ворохом бумаг, исписанных корявым бисерным почерком. Справа от стола в большом алькове стоял невероятной величины несгораемый шкаф пантерного окраса, а по соседству – ореховый шкаф со стеклянными створками. Здесь же, на свободной части стены, висел плакат, изображавший чекиста с вытаращенными глазами и с уткнутым в зрителя коротким ногтистым пальцем. Внизу плаката шла краснобуквенная надпись: ПОМНИ, ТОВАРИЩ, КОНТРРЕВОЛЮЦИОННАЯ СВОЛОЧЬ РАСКАЕТСЯ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА БУДЕТ УНИЧТОЖЕНА!

Рядом с дверью, будто часовой, застыл неуклюжий стояк вешалки. Серый в крапинку линолиум на полу был тщательно вымыт тетей Пашей – оперативной уборщицей немешаевского ОГПУ, но следы ног вошедшего посетителя портили ее трудоемкую работу.

– Какими судьбами, товарищ Суржанский?! – заменив, согласно инструкции, недовольство радушием, спросил старший следователь. – Да на вас лица нет! Что случилось?

Ираклий Давыдович легонько вздохнул, и запинаясь почти на каждом слове, пробормотал:

– Понимаете, товарищ Ишаченко, в среду утром... вы помните... тогда еще... снег шел... он был... а в четверг... днем... я был... в горкоме... его...

– Так. Дальше, – Ишаченко пошевелил усиками и, как мог, благожелательно улыбнулся.

– Я ехал в трамвае, зашел в продуктовую лавку, и, мне кажется, его уже там не было. Я думаю, этот казус как раз и произошел между трамваем и лавкой.

Брови Альберта Карловича тесно сжались.

– И вы в этом уверены?

– Нет, не совсем.

– Тогда давайте разбираться.

Капитан поерзал на стуле, потому что внутри засуетился охотник, достал из пачки с громкой надписью "Казбек" папиросу, сунул ее меж зубов, взял в загребистую лапу коробок спичек и инстинктивно его встряхнул. Убедившись по звонкому шороху, что спички на месте, он спокойно закурил. После пятой затяжки Альберт Карлович встал и, уперев в бока руки, прошелся по кабинету. Ираклий Давыдович, ощущая в себе нестерпимую тяжесть, растеряно следил за яловыми сапогами капитана: сапоги с противным шарканьем елозили по полу, окончательно сводя на нет оперативную уборку тети Паши.

– А что вы делали между трамваем и лавкой? – вдруг спросил следователь.

– Ехал.

– В трамвае?

– Нет.

– Как нет? Вы же говорили про трамвай.

– В трамвай, собственно говоря, мне попасть не удалось. Я на подножке стоял...

– Ах, вот как! А в лавке?

– А вот в лавке был.

– Что делали?

– Как всегда зашел, постоял в очереди и купил полкило "Краковской".

– Угу. Это очень важно. И что дальше?

Ираклий Давыдович насупился.

– Понимаете, в среду утром, вы помните, тогда еще снег шел...

– Да, я помню. – ...он был. Так?

– Так. А в четверг днем вы были в горкоме. Так?

– Так, – обрадовался Ираклий Давыдович хорошей осведомленности следователя.

Альберт Карлович легко плюнул на кончик указательного пальца и, когда Суржанский открыл рот с целью говорить дальше, окурок с противным шипением погас.

– Я, как вы знаете, работаю в исполкоме, – продолжал Суржанский, обливаясь потом. – Но вот когда я пришел в горком, его уже, мне кажется, не было...

– А вы мне свидетельствовали, что в горкоме он был!

– Нет, это я сам был в горкоме...

– Вы не волнуйтесь, – ласково сказал капитан. – Потом вы ехали в трамвае, зашли в продуктовую лавку, постояли в очереди... полкило "Краковской"... Ну? Тогда был?

– Нет, не был.

– Ну знаете, товарищ Суржанский, – беспокойно произнес Ишаченко голосом одного из членов губревтрибунала. – "Был не был"... Он что, приятель ваш или кто?..

Ираклий Давыдович умоляюще посмотрел на того, кому он вверял свою судьбу.

Альберт Карлович поправил на себе гимнастерку.

– Приказываю: успокоиться, раз, все сначала и помедленнее, два, без повторов, три, изъясняться удовлетворительнее, четыре!

– А как же тогда сначала и без повторов?

– Без глупых вопросов, пять. Итак, я вас очень внимательно слушаю.

– Если говорить честно и откровенно... понимаете, в среду вечером...

– Утром.

Партиец прикусил зубами нижнюю губу и слегка понурился.

– Да, утром, вы пом...

– Да я помню: тогда шел снег. – ...он был.

Ишаченко погладил свои красноармейские усики, почесал затылок и откинулся на высокую спинку кресла. Наступившая минута молчания показалась Ираклию Давыдовичу вечностью. Колючие глаза старшего следователя говорили: "Вам что, морду набить или так сознаетесь?" Резиновые кулаки, покоившиеся на столешнице подтверждали, что глаза не врут и не шутят. Ужасно ненавидел товарищ Суржанский жизненные ситуации, в которых ему били морду. Последний раз это случилось в гостях у Ключниковых. Отметина еще красовалась на его честном партийном лице. Добавки Ираклий Давыдович не хотел. И тогда он невероятным усилием воли запустил в душе некий механизм: пришли в движение мозговые извилины, кровь бешено понеслась по аорте – еще мгновение и... – Я потерял партийный билет.

...В кабинете старшего следователя по особо важным делам прогремел взрыв. Бронзовый бюст Железного Феликса развернулся на своем постаменте и сурово сдвинул брови. Чекистский плакат в кабинете Ишаченко дал крен. Задребезжали мутные оконные стекла. Стояк вешалки подпрыгнул на месте, а за дверью тетя Паша выронила из рук швабру. Только несгораемый шкаф остался невозмутим, а со стороны орехового шкафа в наступившей умопомрачительной тишине слышался шелест падающей бумаги.

Если бы сейчас ответ-работнику исполкома товарищу Суржанскому сообщили, что Земля сошла с орбиты и врезалась в толстый шар Солнца, он сказал бы: "Ну и что? И не такое бывает! А вот я..." Было страшно. Серый в крапинку пол уходил из-под ног. Ужас заморозил сознание первого немешаевского беспартбилетника и вырвал из его партийной души... истерический смех. Смех был сильный, хриплый.

– Ах, ты еще и ржать, контра?! – дошло до помутненного сознания Ираклия Давыдовича.

Смех прекратился так же вдруг, как и начался. Вырвавшийся было ужас возвратился, как джин, вовнутрь.

– Я же сам пришел, сам, понимаете? – проговорил Ираклий Давыдович, дрожа всем телом. – Какая же я контра? Понимаете, в среду утром...

Тут из кармана следователя свободной птахой выпорхнула фига.

– Это я уже слышал! – вспыхнул капитан. – А ну молчать! А может ты не просто контра, – предположил он, – а притаившийся враг народа? Или того хуже – наймит Антанты? А? Вот где надо разобраться... И хорошенько надо разобраться.

– Вы же помните, – захлебываясь в страхе, прошептал Ираклий Давыдович, – тогда еще снег шел. Ведь так? Так.

– А ну – молчать! – крикнул чекист так, что в жилах у наймита Антанты застыла кровь. – Хватит мне тут!..

Из возникшей возле орехового шкафа бумажной кучи он взял листок с надписью: "Протокол допроса".

– Ну, сволота контрреволюционная, начнем. Фамилия?

Альберт Карлович вновь закурил, а Ираклия Давыдовича передернуло. Он попробовал приоткрыть дрожащий рот, но губы были, словно приклеенные и вместо того, чтобы дать волю рашпильному языку, держали его в неволе. Уши заложило и они начали еле заметно вращаться.

– Фамилия, – громко повторил грозный следователь.

– Суржанский я... – губы неожиданно расклеились и так же быстро сомкнулись.

– Созна-аешься! – с уверенностью прошипел следователь. – Не такие кололись. Имя, отчество.

– Ираклий Давыдович, – выдавили побледневшие губы. Партийная совесть поджала хвост и предательски безмолствовала.

– Социальное положение?

Пошла стандартная процедура допроса, общая для всех округов страны с территориально-милицейскими формированиями. Гражданин Суржанский быстро освоился и отвечал на вопросы следователя более уверенно. Простые человеческие чувства вновь соединились с партответственной душой, насквозь пропитанной последними решениями немешаевского партактива.

Дойдя до "Есть ли родственники за границей?", следователь отложил в сторону ручку. "А к чему все эти формальности? подумал он. – Все равно этот тип – участник меньшевистского заговора. Очень кстати..." – Слушай сюда, контра, – сказал он. – Если ты мне сейчас не скажешь, кому, когда, где, при каких обстоятельствах и за сколько продал самое святое, что тебе доверила партия, я из-под твоей вражьей шкуры все повытаскиваю и твоим дружкам, антантским собакам, скормлю. Ты понял, ишак подорванный? Ираклий Давыдович покорно кивнул и изобразил на своем лице полное понимание.

– Кому, оленевод твою мать, партийный билет продал? еще раз спросил следователь и, достав из кобуры револьвер системы Смит и Вессон, почесал им затылок.

– Клянусь честью, я не продавал! Я не продавал, гражданин следователь, слово коммуниста... Понимаете, в среду утром, вы помните, тогда еще снег шел, такой большой снег, мокрый, билет у меня был. Я помню, был. Ведь так? Так.

– Ты что мне тут горбатого к стенке лепишь?

– Я не леплю, товарищ следователь.

– Как же не лепишь, когда лепишь?

– Понимаете, в среду утром...

– Нет, этот оленевод меня запарил! – ...вы помните, тогда еще снег шел, такой большой снег, мокрый...

– Видимо ты, волчина контрреволюционная, так ничего и не понял. Ну что ж, придется чистить харю!

С этими словами и прыгающей ядовитой усмешкой на лице Альберт Карлович буквально вылетел из-за стола и приземлился рядом с телом контрреволюционной волчины. Тут он вытащил из кобуры револьвер, крутанул пару раз вокруг пальца и начал трясти оружием перед потной физиономией Суржанского.

"Будет бить!" – сообразил Ираклий Давыдович и зажмурил глаза.

Но обстоятельства сложились так, что в тот самый момент, когда резиновый кулак капитана Ишаченко размахнулся для стимулирующего удара, дверь кабинета отворилась и на пороге, с папиросой в зубах, картинно появился выбритый начальник немешаевского ОГПУ товарищ Свистопляскин. Несмотря на то, что фамилия у начальника была дворницкая, его очки с серебрянными оглоблями, сидели на весьма интеллигентных ушах. Весь его вид как бы говорил: "Я ни разу в жизни не бил человека. А те, кого бил, ну разве это были люди?" – Ты подготовил докладную записку? – спросил начальник управления.

Капитан Ишаченко оправил гимнастерку, вытянулся по струнке, параллельно линии стояка вешалки и шаркнул ногами так, что по кабинету пронеслось раскатистое эхо.

– Никак нет, Роман Брониславович, я...

– Пора бы уже заканчивать, Альберт. – Начальник управления затянулся папироской. – Сам понимаешь, с этими кооперативщиками пора кончать. А чего тянуть? Дело ясное... Что тут у тебя? Товарищ Суржанский, вы к нам?

– Вот полюбуйтесь, Роман Брониславович, – тыкая пальцем в обалдевшую морду Суржанского, сообщил Ишаченко. – Вражина. Продал Антанте билет партийный.

– Так, так, – сдвигая на лоб очки, удивленно пробормотал Роман Брониславович и, сделав небольшую паузу, добавил с радостным вздохом: – Эхва! Очередную, значит, контрреволюционную сволочь поймали. И когда ж вы, гады, успокоитесь? А? Ведь бесполезно же. Бесполезно. Сколько вас в СЛОН, на Вишеру поотправляли... Ан нет, все равно лезут, вредят.

– Так точно, товарищ начальник, вредят, – вздохнув, сказал капитан. – Факт на лицо!

– Очень мило! Нормальный ход! – скрипуче тявкнул начальник. – Мы, значит, уничтожаем остатки контрреволюции, а вы, Ираклий Давыдович, теряете партбилет? Очень мило! Нормальный ход!

Ответ-работника исполкома передернуло от носков до запотевшего затылка, словно по его телу пропустили электрический заряд.

– Товарищи, я же ведь сам пришел, сам, – взмолился партиец, – вы поймите, что в среду ут...

Но окриком "Засохни, плесень!" Альберт Карлович не дал ему договорить. Повернувшись к начальнику управления, капитан подробно изложил результаты проведенного им дознания.

Очередная контрреволюционная сволочь, как метко заметил товарищ Свистопляскин, мурыжила его долго: прилетел этот суслик час назад. Но кое-что выяснить удалось. Да, пришел этот тип сам, еще бы ему не прийти. Органы все равно бы вычислили. И не таких вычисляли. Да, работает, точнее, работал в исполкоме. Да, потерял партбилет между продуктовой лавкой и трамваем, или наоборот. Точных сведений он не дает. В горкоме партии билет был. И в среду утром, когда шел снег, был. И вообще, этот Суржанский – подозрительная личность, так как толком ничего сказать не может. Контра, она и в Африке контра. И вот уже битый час он капает на мозги органам. Признаваться не желает. Показания дает путанные. Объясняет сумбурно. А сам пришел тоже неплохо. И итог ясен: этот оленевод, его мать, ни в какие ворота не лезет...

– Постой, постой. – Свистопляскин самодовольно улыбнулся. – Тут с кондачка решать не стоит... Правильно говоришь, что контра, она и в Африке контра. Тут попахивает контрреволюционной гарью. Не иначе. – Роман Брониславович спокойно подошел к беспартбилетнику и жадно вдохнул воздух. -Точно, – убедился он, – несет контрой. В общем так, Альберт, бросай насосолопаточный мусор к чертям собачьим и занимайся только этим вот субчиком. Тут пахнет контрой, точно тебе говорю.

– Есть! – отрапортовал Ишаченко с мужественным видом пролетарского пожарника, поливающего из брандспойта полыхающее пламя контрреволюции.

Начальник управления направился к выходу и, не оборачиваясь, голосом судьи, выносящего смертный приговор, заключил:

– Точно! от этого эхинококка контрой прет! с кондачка решать не стоит! так, что действуй. Действуй, но помни: что сила следователя – в его спокойствии, то есть руки распускай, но в меру. Понимать надо!

Следователь Ишаченко спокойно подошел к столу, включил штепсельную лампу и направил ее свет прямо в контрреволюционную морду Ираклия Давыдовича. От потока жгучих лучей Ираклий Давыдович зажмурился, порылся в своем кармане, достал из него носовой платок, высморкался, во всю силу напряг блестящий от пота лоб, с коровьей преданностью взглянул в темноту, где, как ему казалось, смутно виднелись добрые глаза следователя. Но владелец этих глаз не оценил коровьей преданности и, подойдя к контре, нанес свой коронный справедливый удар.

На средневековой итальянской гравюре появились новые подробности. Ираклий Давыдович взвыл, и коровья преданность быстро сменилась собачьим страхом.

Второй удар был похож на первый, но коронным не был.

– Ноги с корнем вырву, контра! – пообещал следователь. – Кому продал святыню нашей партии? Я же все знаю, факт налицо!

– Я...

– А ну-ка, стаканила, высовывай свое жало! Где билет?

– Я...

– Билет, спрашиваю, где?

– Я...

– Базар фильтруй, контрик! Кому продал святыню?

Контра хрипела, как загнанный конь.

– Товарищ следователь, я не виноват, понимаете, в среду утром...

– Когда шел снег... – ехидничал Ишаченко, поигрывая пальцами. – Ты мне тут горбатого не лепи. Где билет?

Убитая горем контра продолжала яростно хрипеть. Губы дрожали, как у мальчика-гимназиста перед отдиранием розгами.

– Ты хоть понимаешь, эфиоп твою мать, во что ты ввязался? Страна доверила тебе ответственный пост. А ты предал и страну, и пост, и народ и партию едино!...

– Я...

– И это в то время, когда недремлющее око империализма старается задушить своим игом советскую республику. Но страна отвечает социалистическим наступлением по всем фронтам: на острие культурной революции и индустриализации вступают в строй Кузнецкий и Магнитогорский металлургические комбинаты, челябинский завод ферросплавов. Как можно потерять партийный билет в такое время? А? Я вас спрашиваю?

– Я...

– Партийный билет – это не какая-нибудь ерунда. Партбилет – это лицо партийца, это честь партийца, и я бы добавил, это совесть партийца. А вы? Заладили: "Между трамваем и лавкой, между лавкой и трамваем!" Вы потеряли не просто книжку, гражданин Суржанский. Потеря партбилета – это потеря партийной чести! Это плевок в рабоче-крестьянские завоевания. Партия этого не прощает. И не ждите пощады. Вы плюнули на рабочий класс. А как можно плевать на рабочий класс, когда благодаря этому самому рабочему классу от Москвы до Чукотки и от Остеко-Вогульска до Москвы звучат позывные Коминтерна. Пролетарский голос звучит по всему миру. А тут и мировая революция на подходе... Потерять партийный билет! Да как же это возможно? А? В гражданской войне трудящиеся PСФСP разгромили войска белогвардейцев и интервентов, а вы спустя десятилетие заявляете партии, что потеряли партийный билет. Это как же понимать, товарищ... тьфу, какой вы нам теперь товарищ? здесь лекторский запал у Альберта Карловича подошел к концу. -На! – капитан выставил подследственному довольно ядреный кукиш. – Контра ты – и все тут! Слухай сюды, фраер занюханный! – капитан поманил пальцем. – Сюды, сказал! Ты что тут варежку разинул? Ты у меня тут под двадцать восьмым номером! Понял? Кому, контрик, партийный билет загнал?

Контрик сидел, как вкопанный. Лица на нем давно не было. – Я вас спрашиваю, гражданин, – повторил свой вопрос Ишаченко. – Вы кому билет загнали партийный? Вам что, опять морду бить?

– Нет, нет. Да, я виноват. Но товарищ... гражданин... Нельзя же так. Ведь нельзя же ведь так... Вы же помните: тогда еще снег шел. Ведь так? Так.

– Ну, пес смердячий, ты меня вывел...

Так и не мог ничего толком сказать Ответ-работник исполкома Ираклий Давыдович Суржанский. Из его кровоточащих губ, правда, иногда вырывался привычный для него рефрен, впоследствии ставший знаменитым: "Ведь так? Так". Но и его жалкое хлюпанье ровно в час ночи полностью разбилось о придирчивую натуру капитана Ишаченко. Бил капитан контру долго и больно, вкладывая в свои удары вековую ненависть пролетария к паразитирующему классу.

В ту зловещую и туманную ночь, когда начальник немешаевского ОГПУ, стоя на коленях и простирая вперед руки, давал очередной обет верности своей супруге Глафире Афиногеновне, подследственный Суржанский был с миром отпущен домой. Перед этим, капитан Ишаченко, рассудивший, что с кондачка решать не надо, а на ловца и зверь бежит, держал контру за плечи и, прежде чем вытолкнуть из кабинета, взял с нее клятву: найти где угодно заветную красную книжку и вернуться в управление через неделю.

И было так: в три часа ночи раскачивающееся тело Ираклия Давыдовича тяжело двигалось, временами надолго прилипая к обветшалым постройкам проспекта Диктатуры пролетариата. В скором времени оно скрылось в тупике Социалистической мечты и через полчаса вынырнуло из темноты подворотни на Центральную площадь. Уткнувшись в постамент памятника основоположнику научного коммунизма, Ираклий Давыдович, наконец, очнулся от нежнейшего тет-а-тет со следователем Ишаченко, возвел на бронзового Маркса глаза, полные слез, и пробубнил: "Нелюди!" Через час партиец доковылял до Студенческого переулка. Горели окна студенческого общежития немешаевского техникума. Слышался гитарный перезвон. Студенты асфальтно-топтального факультета резвились вовсю. Они щипали гитарные струны и медными голосами затягивали "Песню о ветре" из репертуара самодеятельного рабочего коллектива "Синяя блуза":

По-чешски чешет, по-польски плачет, Казачьим свистом по степи скачет И строем бьет из московских дверей От самой тайги до британских морей...

Справа от кровоточащей ссадины, поставленной капитаном Ишаченко красовался бревенчатый домик с покосившимся фундаментом и неуклюжими наружными ставнями. Это было жилище Суржанского. Ираклий Давыдович, помедлив секунду у ворот, нырнул во двор. Через пять минут он уже спал тяжелым сном несчастного человека, которому ужасно не повезло в жизни.

Тем временем сквозь сверхмощное студенческое "У-p-p-а!" и декларативное "Так пусть же Красная сжимает властно..." иногда было слышно, как стучали плоские кровли, колыхались латаные крыши домов, раскачивались ветхие заборы. Ветер бился о тротуар Студенческого переулка, яростно сражался с остроносыми сосульками, и они, побежденные, с сухим треском падали на землю.

Ночь, ночь, ночь обволакивала город непроглядной теменью. Где-то лаяли собаки и пахло кошками. Город мирно спал.

Глава 6

ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА

В один из весенних дней 1931 года через Немешаевск, точно по расписанию, проследовал на Москву курьерский поезд. Он приостановился не более, чем минуту и оставил на платформе молодого человека лет тридцати – в морской фуражке с белым верхом.

Когда солнце выглянуло из-за хромово-серых туч и заиграло на золоченых куполах пока еще не снесенных церквей, молодой человек вышел на Центральную площадь и устремил свой взгляд на одинокий ларек с курьезной вывеской "Пиво-водка". Рядом кучковались городские почитатели пива и водки.

Ларек обслуживал не только членов профсоюза, но и всех желающих. Это обстоятельство приятно удивило приезжего, уже приготовившегося предъявить ручной штучной работы билет члена профсоюза старгородского Учкпрофсожа. Немного помедлив, он протянул в окошко несколько монет и, дождавшись долива, получил массивную стеклянную кружку пенистого солодового напитка.

– По всей видимости, наркомат внутренней торговли не жалует это шиковое заведение своими кредитами, – заключил молодой человек, сделав небольшой глоток. – Напиток похож на мое любимое маджарское алиготэ, но только с привкусом сена. Бутлегер Тыра в своем медвежьем углу поил меня гораздо лучшим суррогатом.

Воленс-неволенс, любитель маджарского алиготэ оказался свидетелем весьма любопытного спора. Захмелевшие рабочие-ударники, торговцы антиквариатом, работники немешаевской типографии "Заря социалистической печати", интеллигент в пенсне и прочие городские активисты чесали свои языки по поводу предстоящего сноса в Москве Храма Христа Спасителя.

– Да вранье все это... – без особого жара заявил пройдоха с вытаращенными глазами, косясь на балахон молодого человека.

– Храм Спасителя сносить будут. Это же ясно как день, и понятно, как пень! – прочувственно воскликнул рабочий-ударник с красной мордой. – Это же, товарищи, решенный вопрос.

– Да поймите же вы, наконец, – звонко воскликнул интеллигент в пенсне на вздернутом носу. – Как же может быть вопрос решен, когда Храм Христа имеет пирамидальный силуэт и одинаковостью фасадов роднится с Кремлем, а значит, и с партией. – Интеллигент снял пенсне и начал протирать стекла носовым платком. – То есть снести его никак не можно. Никак не можно.

– А я согласен: снесут, – вмешался добрый толстяк с коммивояжерскими баварскими усиками. – И только эта дурацкая, как ее там... Александровская церковь останется.

– И ее, товарищи, снесут, точно вам говорю, кому она нужна? – довольно грубо простонала красная морда.

– А форма и абрис глав, – не унимался интеллигент. -Это куда? А компактность объема? Это как? Храм контрастен с Кремлем! Это что? Только он доминирует над городом и вместе с Иваном Великим создает главный силуэт столицы республики. Не снесут! Партия не допустит!

– И что это вы, гражданин, вечно выражовываетесь в нашем общесте? Напились – ведите себя прилично, – с военной отчетливостью произнес лупоглазенький гражданин, усики которого выдавали в нем красноармейца.

– Я не выражаюсь, а доказываю вам, малограмотным: будет стоять Спаситель. Будет! Что я могу сделать, если у вас сердца мохом обросли!

– Молчал бы ты в тряпочку, вшивый, а то как дам больно! – пригрозил лупоглазенький. – Товарищи, а может это контра? А?

"Сам ты контра", – подумал интеллигент, напиваясь своим пивом.

– Алкаш-выпивоха, а под интеллигента подстраивается, сказал в унисон гавканью подзаборной собаки узколобый тюфяк. -Недоносок, заткни фонтан!

Эти слова, влетевшие в голову, будто их туда вкрутили отверткой, непременуемо отразились на лице интеллигента: лицо посерело. Интеллигент забеспокоился: начал вертеть во рту палец, грызть ногти.

– Его надо под холодный душ, – залихватски сплюнула красная морда, – чтобы из него дурман вышел и побольше нашатыря, чтоб он в себя пришел.

– Из-за таких вот интеллигешек и говорят, что блестящее будущее Немешаевска осталось позади! – проталдычил идиот без лица, то есть лицо-то у него имелось, но запомнить его было невозможно, даже прожив с этим идиотом год в одной комнате.

– А я слышал, что уже приказано снести, – зевнул и одновременно окнул заскучавший брюнет с ненатуральным лицом. -Прессу читать надо. Чего тут спорить?

– Памятник царю перед храмом снесли, и Спасителя снесут, – самодовольно сообщила красная морда. – Вопрос, товарищи, решенный.

Интеллигент в пенсе молчал.

– А что же на его месте? – с неожиданной суровостью протянули красные глаза. – Что?

– А я вам говорю, что уже и артель "Монолит" создана и проект готов. "Памятник освобожденному труду" называется, отрывисто ответствовала красная морда. – Этот, как его...

– Дворец Советов, – послышалось с соседнего столика.

– Да, правильно, – согласилась красная морда. – Дворец Советов строить будут.

– А помните в том году антипасхальные и антирождественские митинги? А выступления членов Союза Воинствующих Безбожников? Как вы думаете, для чего все это? ничуть не смутившись, хихикнул только что подошедший белобрысый гражданин. – Для чего?

– Точно! – со смехом воскликнула красная морда, протягивая белобрысому лопатообразную ладонь. – Здорово, Силыч!

– Для сноса, – вставил добрый толстяк с баварскими усиками. – Не стоит и сомневаться.

– Значит снесут, – кукарекнул красноармеец. – Да и черт с ним.

– А я думаю, что вся эта антирелигиозная истерия лишь для того затеяна этими эсвэбэвцами, чтобы мы с вами здеся вместо пива сельтерскую с вишневым сиропом глушили, – неожиданно для всех прокомментировал мужчина лет сорока с брюхом хлебного агента. – Вот тогда и посмеемся.

– Это почему? – удивились коммивояжерские усики.

– Откуда я знаю? Думаю так, – пожал плечами хлебный агент.

– А вы как думаете? – прохрюкала красная морда, обращаясь к интеллигенту, собравшемуся уходить.

– Спросите у Антипина, – огрызнулся спрошенный, сверкнув пенсне.

– А что тут говорить? По газетам известно, что идет реконструкция Москвы, – великодушно ответил за очкарика гражданин средних лет с фараонской бородкой, по всей видимости, работавший гардеробщиком в "Немправде". – Сами знаете... Что было сделано из Тверской? Улица Горького. А из Предтеченского переулка? Большевистский. Значит, и из Спасителя Дворец Советов сотворят.

– А где, я вас спрашиваю, Сухарева башня и Красные ворота? – возмутился собутыльник фараонской бородки гражданин в очках с фининспекторским личиком. – Где? В сортире. Там же и церковь Успения и собор Казанский. Снесли, а строить ни черта не хотят. Так же и Спасителя снесут, а на его месте – шиш! А вы все на свой салтык талдычите: снесут, снесут. Снесут – да! А построят – шиш с перцем!

– И я говорю, что дворец не построят, – не унимались вытаращенные глаза.

– Шиш там построят, – закрывая лицо руками, пробубнил фининспектор. – Это на три аршина в землю видно.

– Не шиш, а дворец, – послышалось откуда-то сбоку. -Монумент.

"Какая осведомленность о столице. Для такого захолустья это не просто гениально, а конгениально!" – подумал молодой человек в балахоне, а вслух подзудил:

– Памятник вождю пролетариата на месте Храма поставят!

Эта фраза усилила страсти. Но молодой человек вместо того, чтобы окунуться в бурлящий спор, отошел от захмелевших эрудитов подальше. Он оказался в обществе человека с побитым лицом. Через минуту из его горла вырвалось невольное удивление:

– Вы что, на похоронах были? На вас смотреть тошно!

– Я потерял, гражданин, партийный билет, – проговорила побитая физиономия.

– Тоже мне! Нашли, над чем слезы лить.

Тут молодой человек действительно услышал жалкие всхлипывания.

– Да... положение. Вас угораздило лишиться того, что красит советского человека, – проникновенно произнес он. – Я вас понимаю. – Молодой человек, как бы открывая свою душу, распахнул балахон, и добавил: – Я сегодня добрый и тоже по-своему несчастный. Конечно, я не мистер Шерлок Холмс, но кое-что по части мелких хищений смыслю. Применительно, конечно, к Советской России.

Партиец поднял подбородок и сверкнул глазами.

– Вы сотрудник ОГПУ?

– Я что, по-вашему, похож на чекиста? – вопросом на вопрос ответил приезжий.

– Нет, но я... – замялся побитый, а про себя подумал: "Значит, жулик".

– Я не чекист, товарищ потерпевший.

– Вы, правда, можете мне помочь?

– Слово "помочь" отсутствует в многотомном словаре Остапа Бендера. Вы можете называть меня Остапом Ибрагимовичем. Но я, пожалуй, внесу его в свой словарь: глядя на вас, можно умереть от сострадания.

– Я был бы вам очень признателен. Ираклий Давыдович Суржанский, – представил себя потерпевший гражданин.

– Суржанский? Да вас можно сажать только за вашу фамилию! Об имени и отчестве я вообще молчу... Но это не столь важно. Где вы последний раз его видели?

– Кого?

– Партбилет, конечно. Ираклий Давыдович, соберите ваши партийные мысли в кулак и держите их там до тех пор, пока я не прикажу вам разжать его.

– Да-да! Я все понял, товарищ Бендер. Последний раз партбилет находился у меня в бумажнике.

Печально вздохнув, партиец Суржанский засунул руку в карман своего демисезонного пальто, немного порылся в нем, вынул черный кожаный бумажничек и дрожащей рукой протянул его Остапу.

– Вот в этом...

Остап, бубня себе под нос "пальто с кошельком в кармане и ключ от квартиры, где деньги лежат...", взял бумажник и, бесцеремонно порывшись в нем, вынул две ржавые булавки, пять рублей мелочью и двести рублей купюрами. Спрятав деньги в свой карман, Остап засунул булавки и мелочь назад, искусственно зевнул и вернул бумажник Суржанскому.

Партиец выразил одной половинкой лица исступление, а другой огорчение.

– Вы взяли двести рублей!

– Таковы расценки сыскной конторы "Бендер без К"!

– Но...

– Катастрофически интересно! – быстро меняя тему диалога, сказал Остап голосом городового. – Сразу видно, что здесь замешаны как раз те самые вилы, которыми пишут по воде!

Поэтому вопросов больше не имею.

И тут же спросил:

– Вы что же, всегда носите эту вещь с собой?

– Да, – отозвался Ираклий Давыдович, еще держа в руке отощавший кошелек.

– Так вы работаете в исполкоме? И там тоже бумажник всегда был при вас?

– Да, я его из пальто перекладываю в пиджак.

– Значит не там... Вы кого-нибудь подозреваете в краже? – В краже? – удивился Суржанский.

– В краже, в краже. А в чем же еще?

– Неужели вы думаете, что партбилет могли выкрасть?

– Именно.

– Но для чего? И кто? Кому это надо? С какой целью? Может, враги партии?

– Цели у людей бывают разные. У вас, кроме врагов партии, есть другие враги?

– Как вам сказать...

– Как есть.

– Один враг, если можно так сказать, появился недавно. Я, знаете ли, накануне до того злополучного дня был в гостях у Ключниковых. Они меня сами, сволочи, пригласили. А потом Александра Станиславовна набила мне морду. Фонарь поставила. Представляете? Какие же они гады!

– Ключниковы?

– Они... Этот нэпман пустил по ветру все мое состояние. Я имею в виду двадцать тысяч. Сейчас этот гад собирает барыши. Вот это шинок – собственность его акционерного общества. А я только и имею одно право – выпить здесь кружку пивка.

– Что вы говорите?! – с фальшивой ноткой возмущения в голосе воскликнул Остап. – Так этим ларьком владеет ваш Ключников?

– И не только этим. Под ним практически все питейные заведения Немешаевска.

– Это очень хорошо и как раз то, что мне нужно. Акционерное общество, говорите?

– Да. "Карт-бланш" называется.

– Конгениально. "Карт-бланш" и император-кооператор! Зачем же вы пришли к чете этих "Карт-бланшей"?

– Они меня сами пригласили, товарищ Бендер, я не мог отказаться. Я пришел. А они мне морду...

– То есть, вы получаете удовольствие, делая то, что вам не нравится? Вы что, идиот?

Ираклий Давыдович не смутился. Он всем туловищем подался вперед, придвинулся вплотную к Остапу и, приставив губы к его уху, зашептал:

– Я знаю, как этот тип стал владельцем "Карт-бланша"... Ключников, едят его мухи, весь город к рукам прибрал. Весь город, товарищ Бендер. Это я вам говорю, как Ответ-работник исполкома. Я ему сам во всем помогал.

– Понимаю. Получаете взятки. Тесните честных людей. Награждаете негодяев. – Остап поднял палец. – Статья сто четырнадцатая. До трех лет.

И он изобразил на пальцах небо в клеточку.

– Не шутите так, товарищ Бендер, – не отходя от Остапа, прошептал Суржанский. – Он очень богат. Очень. Весь город, стервец, к рукам своим нэпмановским прибрал...

Внутри у Ираклия Давыдовича кипела тайная злоба, а зависть без жалости терзала его партийное сердце. Остапу даже показалось, что этот партоша вот-вот лопнет от мести.

– Хорошо! – Бендер сурово посмотрел на партийца. – Но вернемся от вашей познавательной околесицы к нашему следствию. Итак, до последней встречи с четой Ключниковых ваше запятнанное взятками лицо было невредимым?

– Да, товарищ Бендер. – Слово "взятками" Ираклий Давыдович предпочел не оспаривать.

– И партбилет был на месте?

– Да, товарищ Бендер.

– Понятно. И вы не знаете, кто у вас свистнул партийный билет?

– Нет. А откуда мне знать? Думаю, потерял где-то. Ведь так? Так.

– Вы уже с кем-нибудь беседовали о пропаже?

– Беседовал? Вам, товарищ Бендер, легко говорить. Беседовал! Это, извините великодушно, мягко сказано. Беседовал! Вы видите мое лицо? Следователь ОГПУ со мной побеседовал!

– Так что же, вас забирали в "гепеу"?

– Я сам к ним пришел.

– Сами? Вы это – серьезно?

– Вполне.

– Нет, вы точно – идиот! Теперь мне совершенно ясно, что ваша голова до краев наполнена только решениями партактивов. – А что мне оставалось делать? Потерять партбилет – не шутка вам. Это хуже, чем потерять деньги. Потеря партбилета это потеря партийной чести. Это плевок в рабоче-крестьянские завоевания. Партия этого не прощает. А я, товарищ Бендер, человек честный!

– И вас вот так просто отпустили?

– С тем, чтобы через неделю я вернулся с партбилетом. Или...

Но Остап не дал ему договорить.

– Все ясно. Из нашей слезощипательной беседы я почерпнул три бесповоротных факта. Первое. Я четко знаю виновника вашего так называемого горя. Второе. Здесь чувствуется неплохая комбинация. И третье... Вы живете один?

– Один... Уже восемь лет. Муся, моя супруга, чтоб она гикнулась, ушла от меня в двадцать третьем...

– Это хорошо. Я буду жить у вас.

– Пожалуйста, живите себе на здоровье, – умоляюще произнес Суржанский. – Только найдите мне партбилет. Заклинаю вас, товарищ Бендер.

– Конечно найду, – уверенно пообещал Остап. – Ваша книжица теперь для меня стала путеводной звездой. Как говорил друг моего детства Мишель Буане, начало комбинации есть. Карты розданы. Игроки расселись. Командовать игрой буду я. Звучит талантливая фантазия для фортепиано с оркестром. Аплодисментов не жалеть! Ничего, взойдет солнце и перед нашими воротами! Ну же, шире шаг! Ведите меня в свой замок, благородный барон в изгнании!

Глава 7

СОННЫЙ ДОМИК ПАРТИЙЦА СУРЖАНСКОГО

Некоторое время спустя две фигуры появились в Студенческом переулке. Исполкомовский барон в изгнании и его молодой спаситель подходили, обнявшись, к сонному домику, построенному из горизонтально уложенных бревен в духе классической колхозной архитектуры: двускатная крыша, покосившийся фундамент и расхлябанные наружные ставни.

На глазах Ираклия Давыдовича показались первые за несколько последних дней лишений счастливые слезы.

– Я знаю, как этот тип стал владельцем "Карт-бланша", прошепелявил он, учтиво открывая дверь.

– Меня это не интересует, – сухо промолвил Остап, пока не интересует, так будет точнее. Расскажите о состоянии его сегодняшних дел. В частности, о его связях с исполкомом, местными деловыми кругами и банком.

– Деловыми кругами? Вы смеетесь! Дела теперь всюду в упадке. От старого уже почти ничего не осталось. Ключников это и есть "деловые круги" нашего города. Его терпят только потому, что он напрямую связан с товарищем Канареечкиным.

– Это кто?

– Председатель исполкома...

– И что же?

– Скоро и "Карт-бланш" сожрут. Читали последние постановления? Хотя... что я говорю? Вы же...

В домике Суржанского оказалось три комнаты. Вся обстановка в доме свидетельствовала о том, что его хозяин был холостяком. На выбеленных известкой стенах висели многочисленные портреты партийных и государственных деятелей. Дощатый пол был окрашен в светло-коричневый цвет. Пол был грязный. В первой комнате возле окна стояли кровать и письменный стол. Вторая комната, которая, судя по всему, функционировала как спальня или как еще черт знает что, была меблирована железной кроватью. Постель имела беспорядочный вид. Дверь в третью комнату оказалась закрытой. – А вы, соломенный вдовец, неплохо устроились.

Остап радовался в душе, что ему повезло в этом богом забытом Немешаевске.

– А что в той комнате?

– Это комната моей бывшей супруги, – поспешно ответил Суржанский. – Вам, правда, у меня нравится?

– Да. Типичное жилье советских партийцев, не обремененных семейными узами. Для полного комфорта не хватает настенных часов с кукишем.

– А почему вас заинтересовал "Карт-бланш" и Ключников, чтоб его мухи поели?

– Ираклий Давыдович, пока вопросы задавать буду я! А вы будете отвечать. Так как именно мне вы обязаны своим будущим спасением, – нервно ответил Остап. – И вообще, долго я тут с вами пестоваться не намерен. Будете плохо себя вести, – Бендер улыбнулся, – превращу ваш дом в виварий, а подопытным кроликом назначу вас.

Тут Ираклий Давыдович сжался в комок, вытаращил глаза, начал ими дергать, после чего поводил взглядом сначала по комнате, затем по Остапу, и, наконец, понял, что его спаситель просто пошутил. Изобразив на своем круглом лице светлую улыбку, партиец нежно проворковал:

– Да-да-да. Я просто так спрашиваю... чтоб разговор поддержать. Вы не поймите меня правильно.

– Просто так только кошки плодятся, – с некоторой насмешливой ноткой в голосе заметил Остап. – Какие лично у вас имеются связи в исполкоме?

– У меня? Лично?

– Кто у вас в исполкоме заведует регистрацией предприятий? Как получить разрешение на изготовление печати?

– По поводу регистрации – это к Ключникову, – зашептал Суржанский. – Он там весь орготдел скупил. А печать можно изготовить в мастерской на улице Хлюпкина-Спаскина. Напротив типографии.

– Типографии? В этом убогом городе есть типография? – с оскорбительной вежливостью поинтересовался Остап.

– А вы как думали? Недавно выстроили. Директором там у нас значится э... Леонид Маркович Курочкин. Прямо скажу, взяточник до мозга костей.

– Это хорошо, что взяточник.

Остап потер руки и несколько минут сидел в задумчивости. – Итак, Ираклий Давыдович, пишите отношение из исполкома в типографию. Не мне вас учить: "Дано сие тому-сему (такому-сякому) в том, что ему разрешается то да се, что подписью и приложением штемпеля удостоверяется". Ясно?

– Сейчас напишу. Я, товарищ Бендер, для вас все сделаю. Только умоляю – найдите мне билет партийный.

– Вы что, не понимаете? Я только этим и занимаюсь.

После этих слов партиец Суржанский окончательно растворился в высоком интеллекте великого комбинатора. Поэтому, малую толику погодя, он воскликнул бархатным контральто:

– Большое человеческое спасибо, товарищ Бендер!

Глава 8

ОФИЦИАЛЬНЫЙ ВРАЖЕСКИЙ ВИЗИТ

На следующее утро спаситель взял у барона в изгнании "напрокат" его выходной костюм. Стоя перед большим зеркалом, атлетически сложенный Остап с удовольствием разглядывал гражданина с джентльменской прической и коротенькими фартовыми усиками.

Позавтракав на скорую руку, джентльмен отправился на улицу Хлюпкина-Спаскина.

Мастерская штемпелей и печатей, как сиамский близнец, прилипла к одноэтажному обувному магазину, фасад которого был украшен надписью:

МЫ ОБУЕМ ВСЮ ЕВРОПУ!

Остап порадовался за Европу, но отвернулся от сиамских близнецов. Он обратился к "Заре социалистической печати". Солнце било в чистые типографские стекла, и они горели золотом, отражаясь в зрачках великого комбинатора. Ему показалось, что там, в этом золоте, возник на мгновение лик Фортуны.

Так стряслось, что бетонный куб немешаевской типографии "Заря социалистической печати" был построен как раз накануне тринадцатой Октябрьской годовщины. Здание было до того чистым и светлым, что в нем вполне можно было проводить конгрессы Коминтерна.

Внутри типографского куба, кроме производственных помещений, бухгалтерии и отдела кадров, располагался просторный кабинет директора Леонида Марковича Курочкина. В кабинете пахло циркулярами, отношениями, требованиями и прочей бумажной продукцией, которой был завален длинный, покрытый малиновым сукном, рабочий стол товарища Курочкина. Возле стола стояла плетеная мусорная корзинка, над которой висел портрет местного руководителя – товарища Канареечкина. От одного портрета к другому тянулся плакат с ни к чему не обязывающей надписью: "Привет шефам!" Время от времени в кабинете звонил телефон. Трубку Леонид Маркович снимать не любил. Иногда раскрывалась дверь, накрашенная до одури секретарша Леночка подходила к столу, открывала папку и выкладывала на стол директора несколько листков бумаги. Леонид Маркович расписывался и взмахом руки отпускал секретаршу, даже не взглянув ни на бумаги, ни на смазливую мордашку. Леночка кокетливо фыркала, но покорно уходила.

Несмотря на свою закатную молодость, Леонид Маркович был человеком демократического склада и достаточно отпетым взяточником. Голова у него была круглая, костюм – черный, жилет – серый, короткие каштановые волосы блестели, точно шерсть у морского котика. До революции Леонид Маркович был генеральским денщиком. Но Октябрь его раскрепостил, и он начал продвигаться по службе так стремительно и с таким рвением, что, в конце концов, товарищ Канареечкин оценил по достоинству заслуги Курочкина перед городом и сделал из бывшей генеральской задницы первое лицо немешаевской "Зари социалистической печати".

"Я страшно люблю деньги, – говорил товарищ Курочкин своей жене Надежде Пантелеевне. – Я не могу без них никак. Нет, Надечка, я не взяточник, я хороший! Верь мне, душечка, я хороший!" Душечка не верила и кормила Ленечку из ряда вон плохо.

В тот самый момент рабочего дня, когда Леонид Маркович, дохнув на кругленькую печатку, с удовольствием поставил оттиск на финансовом отчете за первый квартал, в приемной директора типографии появилась корпусная фигура великого комбинатора. Остап быстро прошел мимо стола, за которым пудрила свой носик секретарша Леночка и на миг остановился у дерматиновой двери с табличкой "Без доклада не входить". Леночка спрятала черепаховую пудреницу, окинула пришельца эротическим взглядом и поняла, что это свеженький, как со льдины, заказчик. Остап ей подмигнул и живо открыл дверь.

– Здравствуйте, товарищ Курочкин, – напористым, не допускающим возражений голосом сказал он, войдя в кабинет.

– Добрый день, – произнес Леонид Маркович несколько озадаченно. – Вам что, товарищ? Вы от какой организации?

– Вы сами прекрасно знаете, от какой, – Бендер значительно посмотрел на директора и, бесцеремонно сев в стоявшее у окна кресло, добавил: – Семен Никитич Люксембурцев. Республиканское ГПУ.

При этом правая рука "Семена Никитича" извлекла из нагрудного кармана красное удостоверение и снова отправила его в карман.

Леонид Маркович встал, раболепно поклонился, поправил галстук и сейчас же снова опустился на прежнее место, почувствовав себя генеральским денщиком.

Наступила продолжительная пауза, в течение которой, в душе денщика раздавался тихий стон гибнущего индивидуума.

– Здравствуйте, товарищ Люксембурцев. – Леонид Маркович начал внимательно и в то же время осторожно рассматривать посетителя.

– Необходимо срочно выполнить секретный заказ. Это в порядке эксперимента. По линии Совнаркома. Вот эскиз и письмо. Необычный заказчик, наклонясь вперед, протянул два листка бумаги, на одном из которых было написано:

Секретно Срочно Директору Немешаевской типографии "Заря социалистической печати" тов. Курочкину Л.М.

Приказываю отпечатать тиражом в 10000 (Десять тысяч) экз., по прилагаемому эскизу, и выдать готовую печатную продукцию тов. Люксембурцеву С.Н.

Начальник ГПУ PСФСP Подохлестов Н.О.

Эскиз представлял собой неплохой рисунок, выполненный акварелью и походивший на этикетку от плоской бутылки "Зубровки". В верхней части рисунка был намалеван желтый затушеванный диск финского солнца с несколькими полосочками и тенями по кругу. По центру было красиво написано:

"Черноморский херес", ниже: "крепкое", и еще ниже: "Изготовлено в Испании. Исключительно тонкий букет.

Альдегиды и эфиры – по нулям. Продлевает жизнь. Похмелья не вызывает. Аромат меда и цветов ромашки. Содержание спирта 20%". Прочитав письмо, директор типографии вытаращил, насколько это возможно глаза, округлил руки, словно в них был поднос с фужерами, чуть покосился на финское солнце и, захлебываясь от радости, что ему ничего не будет, почти закричал:

– Так, что ж вы, товарищ, сразу не доложили!.. Конечно! – Мне нужен тираж максимум через три часа, – произнес Остап довольно неприятным голосом и посмотрел на часы. -Сейчас одиннадцать, значит к обеду все должно быть готово.

– К обеду – так к обеду, – проделикатничал Леонид Маркович и между тем подумал: "Этот свое возьмет без всяких подачек. Да, плохой день".

Он кивнул головой, витиеватым росчерком наложил резолюцию: "В производство!", вызвал секретаршу и, передавая ей бумаги, подчеркнул: "Это срочно!" – Пожалуйста, товарищ Люксембурцев. Сейчас же займутся вашим заказом. Можете не сомневаться, Семен Никитич, сделаем! Великий комбинатор поднялся во весь рост и быстро направился к выходу. Но, собравшись было открыть дверь, он вдруг обернулся и сказал с чарующей, хотя и грубой улыбкой:

– Ах да, совсем забыл, Леонид Маркович... Тут мое начальство попросило выяснить, так сказать, вскрыть истину, или точнее, вылупить на свет правду...

Остап занял позицию у окна и продолжил:

– В наше управление, видимо, от ваших заказчиков, поступила странная, но ужасно интересная жалоба.

Леонид Маркович вздрогнул и ясно почувствовал приближение внутреннего насморка.

Посетитель по-канцелярски спокойно вынул из кармана брюк желтый листок бумаги и, развернув его, прочитал:

– "Немешаевская мясная артель "Моршанские шницеля" сообщает..." Жалоба на вас, товарищ Курочкин... да, на вас. Ну что, голуба, делать-то будем?

Голуба от страха потеряла дар речи. Юношеские румянцы быстро сошли, лоб покрылся блестящим потом, а остальная часть лица – траурными морщинами.

– Дело ясное, – жестко сказал Бендер. – По глазам вижу, что вы взяточник с большим стажем.

На взяточника прямо жалко было смотреть. Дремлющая совесть начала покусывать все его существо.

– Я...

– Нехорошо, Леонид Маркович, нехорошо. Вам, значит, доверили такой пост, а вы, пользуясь служебным положением облимониваете государство. Втираете заказчикам очки. Таскаете республику за нос. Третируете Советскую власть.

– Но, товарищ, ведь я же...

– Вы кого хотите оставить с носом? Советскую власть?

– Нет, я не хочу ее оставлять с носом!

– Вы кого хотите оставить в дураках? Партию?

– Клянусь! нет! нет! нет! я не хочу оставлять партию в дураках!

– Мне придется сообщить товарищу Свистопляскину.

Остап заложил руки за спину и прошелся по кабинету.

– Нехорошо, нехорошо, – сказал он, остановившись. -Очень нехорошо. Даже и не знаю, что теперь нам с вами делать... Ведь что получается? Уголовный кодекс. Глава третья. Должностные преступления...

Леонид Маркович знал, что делать. Он почти бегом приблизился к несгораемому шкафу, открыл дверцу, достал новенькую, перевязанную шпагатом, пачку. Деньги посетителю были протянуты обеими дрожащими руками так торжественно, словно происходила церемония вручения маршальского жезла.

– Вот, возьмите.

Остап схватил взяточника выше локтя, посмотрел ему в глаза отеческим взглядом, спрятал пачку в карман и сказал просто, без обиняков:

– Да вы что? По сто четырнадцатой загреметь хотите? Если вы так будете работать, то ваш лозунг на стенке не далее как через пару месяцев будет заменен другим: "Железной рукой погоним человечество к счастью!" Стыдно, Леонид Маркович, очень стыдно. Ладно, пока прощаем.

Великий комбинатор грустно пожал взяточнику руку и деловой походкой направился к выходу. Заглушив хлопнувшей дверью бой кабинетных часов, он подарил секретарше Леночке громкий воздушный поцелуй. Леночка вздрогнула, поправила прическу и очаровательно улыбнулась. Но улыбка на фоне большой, как артиллерийская мишень, стенной газеты, стала усиленно агитационной. Это обстоятельство отпугнуло Остапа и он вымолвил так:

– Мадемуазель, вы обворожительны.

Слово "мадемуазель" он произнес кротко, "вы" сонно, а "обворожительны" у него вообще завязло в горле. Тактично добавив: "Девушка, от вас исходит такое амбре, что я просто захлебываюсь от восторга!", Остап отчалил со своими комплиментами из приемной.

Через десять минут он был в печатном цехе, где лично руководил процессом по выпуску этикеток "Черноморского хереса". После обеда фургончик с односкатными задними колесами остановился в Студенческом переулке и свеженькие типографские пачки были выгружены во двор сонного домика с покосившимся фундаментом.

Вечером товарищ Суржанский весело рассказывал своему благодетелю, как выполнил его задание. Задание Бендера, согласно задуманной комбинации, заключалось в том, чтобы в качестве Ответ-работника исполкома поговорить с сотрудником "Немешаевской правды" Фицнером, известным своими критическими статьями.

Глава 9

ЧЕТА КЛЮЧНИКОВЫХ

Утром двадцать второго марта на Немешаевск навалился собачий холод. Замешканная где-то в Африке весна издевалась над городом. Чудаковатые градусники, устроенные по системе Цельсия, показывали минус двадцать. Мороз был такой лютобессердечный, что творческая ячейка "Светлые стороны в интеллигентской прослойке" отменила предстоящую лекцию на тему "Свиносовхозы в борьбе за коллективизацию и культурную революцию".

В этот день, впоследствии вошедший в историю Немешаевска, как день Собачьего холода, в немешаевской газете "Немешаевская правда" началась ожесточенная, инспирированная райкомом ВКП(б) антиалкогольная кампания. Со статьей под заголовком "До каких пор нас будут спаивать растленные нэпманы?" выступил журналист Василий Фицнер, который, в частности, писал: "Никто не спорит о том, что алкогольные напитки и пиво употреблять нельзя. Речь, товарищи, идет о спаивании растленными нэпманами трудового населения нашего города. Ничего себе, в центре города без зазрения совести продается пиво и водка. Ни на грамм нам это не надо! У этого шинка я даже видел членов кружка "Театральных критиков". Это до чего же мы, товарищи, дожили на четырнадцатый год Советской власти?! За что мы проливали свою кровь?! При таком самотеке мы социализма не построим. Можно с уверенностью ожидать, что к концу пятилетки сопьются все творческие ячейки нашего города. Это как же понимать: в наше прекрасное и героическое время, когда паролем и лозунгом эпохи становятся слова партийного гимна "Отречемся от старого мира!", нас клеймят буржуазным лозунгом "Пиво-водка"? Это непорядок. Но можете не сомневаться, "господа" разгильдяи, пресса пролетарским словом вскроет это вредительское головотяпство. Меткие слова найдутся и виновные тоже. Я предлагаю конкретно: учинить варфоломеевскую ночь с факелами, директивами и оргвыводами над опустившимися нэпманами, организовав в нашем городе товарищество трезвости "Даешь деалкоголизацию трудящихся!" В городе орудует банда корчмарей-вредителей. Кто за этим всем стоит? Вот вопрос дня. Но кто же, товарищи, смазывает этот вопрос? Непонятно." В номере была также помещена огромная, мастерски нарисованная карикатура: человек с большой головой, лошадиным туловищем, и с подписью, шедшей изо рта: "Иго-го!", причем лицо этого кобылочеловека очень походило на слащавую физиономию нэпмана Ключникова. Не без эзоповской колкости в адрес Петра Тимофеевича, ниже лошадиного туловища была опубликована непростая агитационная задачка: "Рабочий человек Советской России состоит из ста триллионов клеток. Африканский слон, угнетаемый империалистами и антантскими прихвостнями, имеет в своем теле шесть с половиной квадриллионов клеток. Сколько нужно выпить нэпмановского пива и шинковской водки, чтобы жители Немешаевска опустились до живодерства Антанты?".

Пока подписчики "Немешаевской правды", хохоча, читали фицнеровские строки, в квартире Ключниковых произошли события, вследствие которых глава дома пребывал в миноре.

В семье Ключниковых было только два человека трогательный добряк Ключников и его дражайшая половина, бывшая пепиньерка, а ныне – Александра Станиславовна. Семейные ссоры между Петром Тимофеевичем и Александрой Станиславовной были обычным явлением: трогательный добряк был страстным табакокуром, поглощающим в день по две пачки папирос "Норд", в то время, как запах этого самого "Норда" бывшая пепиньерка не переносила до такой степени, что, когда чаша терпения разбивалась вдребезги, Александра Станиславовна запиралась на кухне и начинала есть, есть и еще раз есть. Чем больше папирос выкуривал Петр Тимофеевич, тем больше съедала провизии Александра Станиславовна.

Просмотрев "Немправду" – со статьей и карикатурой владелец шинка "Пиво-водка" впал в полное отчаянье. Именно в такие минуты он отдавал свои легкие во власть никотина и дымил папиросой до помутнения в мозгах.

– Выдвиженец чертов, развел тут цитатничество!

Товарищество трезвозсти! То же мне писатель-маратель, репортеришко с поганым именем! – с ненавистью бормотал Петр Тимофеевич и машинально курил папиросу за папиросой.

Несмотря на то что в горле першило от табака, ужасно хотелось есть. Поголодав минут пятнадцать, Петр Тимофеевич застонал, перевернулся на другой бок, затем резко встал с дивана, стряхнул пепел с пижамных брюк и медленным шагом направился в кухню.

Кухня Ключниковых была розовой и светлой. На окнах красовались великолепные батистовые шторы. Шумно кипящий желтоватый чайник стоял на невысоком керосиновом примусе и, жалуясь на свою судьбу, просил, умолял и даже требовал, чтобы его немедленно сняли с огня. Кухонные мухи, чрезвычайно похожие на отредактированных слонов, церемонились и не ставили свои лапочки на нежный, свежеиспеченный хлеб. Мелкие коричневые муравьи по полу не ползали, как это бывает в жактовских кухнях, ибо пол был чист и свеж, как арктическое утро.

Александра Станиславовна, толстушечка с сорокалетним жизненным опытом и упитанным байковым лицом, сидела за похожим на перевернутое каноэ столом и страстно вкладывала в свой ротик хрустящие дольки картофеля, полегонечку запивая все это дело портвейном номер семнадцать. Толстушка была так увлечена противоникотиновой трапезой, что даже не заметила голодного Питера, который уже около пяти минут слонялся по кухне в поисках чего-нибудь мясного.

– Я так и знал, – зажужжал Петр Тимофеевич. – Ты опять, вражина, все съела. Нет даже мяса! Мне теперь что же – идти обедать в общепит со знатными людьми колхозов? Это ж нахальство девятьсот девяносто девятой пробы!

Толстушка вздрогнула, приподнялась и обратила свою милую физиономию в сторону мужа.

– Пшел вон! Не будешь коптить квартиру! Накурился, хоть противогаз вешай! – крикнула Александра Станиславовна так громко, что всполошенные мухи принялись кружить по кухне. – Я тебе сейчас такого мяса задам! Обжора!

Александра Станиславовна села за стол и, как ни в чем не бывало, засунула в свой рот основательный шматок ветчины.

– Ах, как надоела мне эта картошка! – издевательским голосом сказала она. – Хочется белужины, тянет к сардинкам, к семге, к консоме!

И бывшая пепиньерка захватила с тарелки щепоть нарезанного лука и принялась хрустко его жевать. Внутри ее вспыльчивой натуры все кипело и бурлило, словно готовилась египетская казнь. Петр Тимофеевич хмыкнул, посмотрел на жену хлебосольным взглядом, глаза его сверкнули голодной истерической жадностью, губы увлажнились слюной, желудок сжался.

– Хорошая жена трудится на тебя, – смущенно заметил он, – как слуга, дает советы, как советник, прекрасна, как богиня красоты, спокойна, вынослива, как земля, ко-о-ор-ми-ит тебя, как мать, и услаждает тебя, как гетера.

– Кто?

– Я говорю, гетера. Хорошая жена – это шесть лиц в одном. Это еще индийские йоги говорили.

В конце концов горе-муж не выдержал и в прокуренном кабинете протянул свои кусачие руки к комоду, где в ряд, как солдатская шеренга, вытянулись стеклянные банки с говяжьей тушенкой. Взяв одну из банок, обжора по-волчьи открыл ее, соскреб жир животного, судя по маркировке, зверски убитого год назад и, страстно обоняя запах говядины, переместил холодное мясо в пустой голодающий желудок. Но хотелось чего-то еще. Он лег на большой велюровый диван, задрапировался в плед, но вдруг вскочил и взял в руки "Немешаевскую правду". Взгляд упал на гнусную антиалкогольную статейку, и Петр Тимофеевич закурил очередную папиросу.

– Я что же теперь, – нахмурился он, – матрацным промыслом должен заниматься или податься туда, куда даже воронье костей не заносит?

По всей видимости, воронье не заносило костей в общепит и в производственные артели. Петр Тимофеевич мгновенно представил цех по производству матрацев и замусоренную столовую Дворца Труда с большой дежурной яичницей из десяти яиц с колбасой. Командиром матрацного производства Петр Тимофеевич быть не хотел. Яичницу же требовал желудок. Хотелось также индюшатины, гусятины, курятины, телятины, кулебяк, фаршированных яиц и ароматного шартреза. Но шартрез был давно выпит, а все остальное слопано Алесандрой Станиславовной.

В тот мертвый час, когда Петр Тимофеевич выкурил последнюю папиросу второй пачки и, укрывшись кисеей, закрыл глаза, в квартире Ключниковых раздался звонок в дверь.

– Кого это еще там черт несет?! – с набитым ртом промычала Александра Станиславовна.

Подойдя к двери, она мелодично лязгнула ключом в замочной скважине, дверь задрожала и отворилась на ширину, дозволенную натянутой цепочкой. Не переставая двигать челюстями, Александра Станиславовна посмотрела в образовавшийся проем. На лестничной площадке топтался Ираклий Давыдович Суржанский. Глаза у него были закатаны вверх, а руки по-архирейски скрещены.

– Явление Христа народу в лаптях! Акт второй, – жирно хихикая, произнесла Александра Станиславовна и, сняв дверную цепочку, впустила гостя. – Питер, – мурлыкнула она, закрывая дверь, – к тебе пришли.

Ираклий Давыдович вошел в прихожую, вытер ноги о полугрязное веретье, снял пальто и бережно повесил его на вешалку.

– Я только что с заседания райплана, – соврал он. – А к вам буквально на минутку. Простите, если помешал.

– Петр Тимофеевич у себя в кабинете, – сообщила Александра Станиславовна. – Питер, оглох что ли?!

Из кабинета Питера никто не отвечал. Ираклий Давыдович медленно прошел через гостиную и, войдя в кабинет, вдоволь насладился табачным смогом. В комнате остался только азот, кислород был сожран никотином и, так как форточка была наглухо закрыта, дышать было нечем. Петр Тимофеевич лежал, распластавшись, на диване. В зубах у него дымылась папироса. Увидев Суржанского, Петр Тимофевич затушил окурок и, легко дрогнув губами, не без иронии пробубнил:

– А, это опять вы?

– Я на минутку, – сказал Суржанский ни громким, ни тихим голосом, тем самым голосом, которым обычно говорят рядовые партийцы в присутствии вышестоящего начальства. – На самую малость.

– На минуту, на минутку. Вас только здесь не хватало.

Петр Тимофеевич лениво встал, с язвительной усмешкой пожал гостю руку и пригласил сесть.

Ираклий Давыдович робко уселся на краешек кресла и, изобразив на своем круглом лице миловидную улыбку, на секунду замер так, как будто на его голову вот-вот должен свалиться кирпич.

– Я вас слушаю, товарищ Суржанский, – самодовольно выговорил Ключников. – Опять вас нелегкая к нам занесла?

– Понимаете, – кисло проговорил Суржанский. – Нет, не это... Хотелось бы... это... как сказать-то... забыть наши распри.

Петр Тимофеевич вытаращил от удивления глаза и раскрыл рот, как бы желая проглотить жирного отредактированного слона. – Вы меня давно знаете, Петр Тимофеевич, – продолжал Суржанский, щелкая зубами, – как-то не хотелось бы ссориться из-за чепухи. Ведь так? Так.

– Хм! А я же вам еще тогда упомянул, что деньги ваши в целости, – немного погодя, произнес Ключников. – Вложены они, куда надо. А вы тюльку гнали неизвестно зачем. На кой черт попусту свое сердце в кровь макать?

– Да-да. Так вот. Я хотел бы предложить вам новое дельце...

– Интересно будет полюбопытствовать.

– Тут ко мне приехал дальний родственник из Черноморска. Он проездом. Сами понимаете, время сейчас сложное. Крутимся, что там говорить, как можем.

– Ну, ну, ну. Не тяните.

– Так вот. Хороший человек... Он мне рассказал... А я к вам. Думаю, как бы ни было, а надо помочь Петру Тимофеевичу. Ведь вино-то сейчас у вас плохо берут. Так? Так. Все больше водку, а вино же куда девать.

– Ну, что вы тянете собаку за хвост?

Ираклий Давыдович вынул из внутреннего кармана пиджака небольшую стопочку цветных этикеток "Черноморского хереса" и одну из них протянул Ключникову. Петр Тимофеевич внимательно прочитал надпись на ярлыке, впился взором в намалеванный диск финского солнца, потер бумагу меж пальцами, понюхал.

– Интересно, – пролепетал он, закончив свое исследование, – очень интересно, но пока не понятно...

– Этот "Черноморский херес" – очень популярное вино. Мой родственник направлен в командировку для обмена опытом. И вот этикетки у него с собой, чтоб тамошним товарищам, значит, показать.

– Ну так и что же?

– А почему бы, Петр Тимофеевич, на ваши бутылки не наклеивать эти этикеточки?

– Ах, наклеивать! Очень даже интересно!..

– Он бы уступил вам по гривеннику за штучку. Вот вам пока десяток, так сказать, для пробы.

– Хорошо придумано. А сколько всего у вас таких?..

– Этикеточек? Немного. Десять тысяч.

– Очень интересно.

Секунду-другую нэпман колебался, затем махнул рукой, достал из ящика стола желтый бумажный рубль и протянул его Суржанскому.

– Жду вас денька через три. Посмотрим, как пойдут мои пошатнувшиеся делишечки с вашими этикеточками. Бог даст, все куплю. Я уж в долгу, сами знаете, не останусь.

"Да уж, знаю. Не останешься", – подумал Ираклий Давыдович, а вслух согласился:

– Хорошо, хорошо. Вы уж не серчайте на меня, Петр Тимофеевич. Мы ж с вами друзья старые. Одного горя нахлебались-то сколько! Ведь так? Так.

– Да что вы, Ираклий Давыдович, я уже и позабыл-то все. У меня и без... Читали? Нет? Читали. То-то. Этот подлец Фицнер кого угодно с ног до головы обпишет. После такой препакостной гадости немешаевца и калачом не заманишь в мой ларек. Сволочь! Паству от меня отваживает! А мне что прикажете? В калошу садиться и плыть против течения? Может, ваши картинки и сделают доброе дело. А пока ни тпру ни ну. Вот так.

– Так я затем и пришел. Помочь другу – вещь святая. Я хоть и не семи пядей во лбу, но все понимаю, а газетную утку этого Фицнера мы в исполкоме проработаем. Это я вам обещаю. Мне б только... Так что все обиды прочь. Мир? Ведь так? Так.

– Мир, мир.

И друзья крепко пожали друг другу руки.

Секунда в секунду в пятнадцать с четвертью Ираклий Давыдович был у себя дома и подробно докладывал Остапу о произошедшем в квартире Ключниковых разговоре.

А через день, прогуливаясь по городу, великий комбинатор зашел в распределитель немешаевского Нарпищетреста и купил бутылку "Черноморского хереса". Херес оказался обыкновенным грошовым портвейном, гадкий вкус которого ни в какой мере не соответствовал рекламному тексту под финским солнцем. Еще через день Ираклий Давыдович уже продал нэпману Ключникову триста наклеек, а через десять дней Петр Тимофеевич скупил все. Поначалу торговля "Черноморским хересом" приносила неплохие барыши. Алкашей-выпивох и граждан-любителей пьянства очень притягивал отличительный признак хереса от других алкогольных напитков, а именно то, что синдрома похмелья черноморско-испанский херес не вызывает. Когда же питейцы, отводя душу, глушили новоявленный напиток стаканами, к утру вместо ясности сознания они испытывали дурноту и муть, тяжесть в голове и во всем теле. В конце концов Петр Тимофеевич остался в дураках: на складе "Карт-бланша" лежали новенькие пачки с девятью тысячами этикеток, а в кармане у Остапа – тысяча советских рублей.

Но для великого комбинатора эта мелкая афера была лишь началом большой комбинации...

Глава 10

НОЧЬ БЫЛА ПРОМОЗГЛАЯ...

Ночь была промозглая. На немешаевских улочках выли собаки и свистели сквозняки. Почерневшее небо похоронило во мраке всякую привлекательность. Сон подкрадывался к жителям города. Кутаясь в пальто, великий комбинатор быстро шел по проспекту Диктатуры пролетариата. Хулиганствующий холодный ветер мял ему лицо, проникал сквозь одежду и пинал в спину. В эту насморочную ночь должна была решиться судьба задуманного предприятия. Вихри дерзких идей веяли под Остапом Бендером. "Или я завязну в трясине жактовского служащего, или этот "карт-бланш" станет моим компаньоном, – думал он. – Других шансов на успех у меня пока нет".

Ключниковы жили в кирпичном доме на улице Парижской коммуны. Остап свернул в переулок, прошел мимо городской бани, миновал рыночную площадь и вскоре уперся в двухэтажный дом № 23-бис. Поднявшись на второй этаж, он дернул за держку звонка. – Кто? – осведомился за дверью сонный женский голос.

– Гражданин Ключников здесь проживает? – спросил Остап строго.

Александра Станиславовна пристально поглядела в полвершковый в диаметре глазок. Вид с иголочки одетого молодого человека и удостоверение заставили ее вздрогнуть и слепо открыть дверь.

Великий комбинатор долго не церемонился. Бросил пальто в передней, огляделся и прошел в гостиную. На диване лежал околпаченный Ключников. Лоб был прикрыт мокрым полотенцем. Лицо блестело от пота.

– Гражданин Ключников? – спросил Остап беспощадным до издевательства голосом.

– Да, я... – ответил Петр Тимофеевич, приподнимаясь с дивана и тупо глядя на гостя.

– Петр Тимофеевич?

– Я...

– Вы-то мне и нужны, – сухо сказал Остап, без церемоний усаживаясь в кресло.

– Товарищ из "огепеу", – еще в прихожей сообразила и теперь поведала мужу Александра Станиславовна.

Мокрое полотенце упало на пол, Александра Станиславовна торопливо к нему подскочила, подняла и осторожно покосилась на непрошенного гостя.

– Чем обязан? – обеспокоенно спросил Петр Тимофеевич.

– Фамилия Суржанский вам о чем-нибудь говорит?

Ключников хотел спросить: "Это что, допрос?", но удержал эти слова, а с его губ сорвалось жалкое и тихое:

– Как вам сказать...

– Это пока не допрос! – будто услышав непроизнесенное, успокоил Остап. – Я вам просто задаю вопросы, а вы обязаны на них отвечать.

– А-а, понимаю... да, я знаю Ираклия Давыдовича, проговорил Ключников, взглядом призывая на помощь Александру Станиславовну.

Бывшая пепиньерка молчала.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Недели две тому назад, но точно не помню. – Петр Тимофеевич поджал под диван ноги, поджилки затряслись, на лице появился отпечаток страха. – А в чем, собственно говоря, дело? – У нас есть сведения, что он в вашем доме совершил кражу.

– Ираклий? – Петр Тимофеевич вскинул брови и конфузливо кашлянул.

Остап закурил папиросу и, перекатывая ее из одного угла рта в другой, полувопросительно выговорил:

– У вас все ценности на месте?

– Не может быть.

Остап немного помедлил, затем стряхнул пепел папироски на ковер, улыбнулся и сказал с ледяным спокойствием:

– Органы никогда не ошибаются, товарищ Ключников. Если я говорю, что кража была, значит она была. Где вы храните деньги, драгоценности?

Ошарашенный Ключников лихо помчался в свой кабинет.

Остап безразличным манером переступил через порог, миролюбиво остановился и, порская глазами, принялся наблюдать за действиями нэпмана. Петр Тимофеевич отодвинул невысокий деревянный шкаф. В стену был вмурован тайник. Ключников открыл стальную дверцу.

– Все на месте... – протянул Петр Тимофеевич, оборачиваясь.

– Неужели на месте?

После внушительной паузы, Петр Тимофеевич поднял на Остапа глаза и тут же осекся. Ему стало ясно, что он попался на удочку. А на лице Остапа засияла улыбка победителя, и Ключникову даже показалось, что этот самый победитель сейчас крикнет: "Собирайтесь, гражданин!", но Бендер лишь посмотрел на нэпмана с некоторой жалостью, после чего смахнул со своего пиджака пылинку и, стараясь придать своему голосу наиболее вразумительное звучание, проговорил так:

– Да, денег столько, что дорогу до Москвы устлать можно, а до второй столицы – вообще не перевешаешь! Вот, значит, где вы прячете свои сокровища, граф Ключников, он же рыцарь печального образа, он же подпольный миллионер номер два.

"Граф" без сил опустился на пол. Его румяное личико стало нервно-злым, тонкие морщины выделились, глаза стремились спрятаться, убежать, навсегда исчезнуть с физиономии. Бледная Александра Станиславовна стояла в дверях.

– Горе пришло в наш дом! – воскликнул Петр Тимофеевич и обхватил голову руками. – Горе пришло... Мужайся, Александра. Органы достали нас!

Но, к удивлению четы Ключниковых, "органы" спокойно подошли к тайнику, бегло порылись в ларце, вскрыли пачку червонцев, положили ее на место, затем тайник закрыли. После чего, "органы" официально улыбнулись.

– Один мой знакомый тоже имел тайничок, подобный вашему, правда сделал он его за обшивкой санок, теперь он отдыхает в краях далеких и мало привлекательных, изобретает секретные дверные задвижки.

Ключников молчал и смотрел куда-то мимо Остапа.

– Поставьте шкаф на свое место, – добродушно указал Остап и наставительно добавил: – Вам не бизнесом, Петр Тимофеевич, нужно заниматься, а библиотечным делом.

– Как? Вы не будете все это конфисковывать? – не надеясь на положительный ответ, спросил Ключников. – Нет, не будем. Расслабьте руки, граф! Не надо мне показывать кукиш в кармане. Как зовут вашу очаровательную супругу?

– Александра Станиславовна... А причем здесь она? Это все мое!

– Александра Станиславовна, как говорили в общежитии имени монаха Бертольда Шварца, все хорошо, что хорошо кончается. Я надеюсь, вы умеете угощать гостей не только ударами в пах? Вы где обычно ужинаете?

– В гостиной, – проговорила ошалевшая Александра Станиславовна.

– Пусть будет в гостиной, – сказал Остап ей вслед, одновременно протягивая нэпману руку. – Вставайте граф. Сегодня осады не будет. Я пришел к вам как физическое лицо к юридическому.

– Может, вам надо заплатить, товарищ? – нимало не смущаясь, спросил "граф". – Берите все чохом! Не жалко!

Остап отвел глаза, цокнул языком и сказал со вздохом:

– Нет, не надо товарищу платить. Товарищ не лихоимец.

Ключников немного помолчал, развел руками и, бледнея от страха, вымолвил:

– Тогда я ничего не понимаю.

– А я вам сейчас все объясню.

Они задвинули шкаф, вошли в гостиную и уселись за круглый стол, покрытый голландской кружевной скатертью. Александра Станиславовна резво посуетилась – на столе уже стоял графин с водкой.

– Кража у вас совершена все-таки была. Только не из этого тайника. Волочильных дел мастером был я, а сподручником – ваш друг и товарищ, гражданин Суржанский... Десять тысяч хереса. Припоминаете?

Ключников напряг свое лицо, на котором проступил одуряющий страх.

– Хорошо, Петр Тимофеевич, больше вас пытать не буду. Я не чекист и никаких там органов не представляю.

– Как?

– Молча, граф, молча. Этикетки, тайник и ваша лихорадка – все это на мне. Но хочу вам заметить, что блюсти чистоту в чужих карманах не в моих правилах.

Великий комбинатор озарил графа добродушным взглядом и смекнул, что язык Петра Тимофеевича присох к небу. Бендеровские слова так же подействовали и на хозяйку дома: из ее рук чуть было не выпал поднос с легким нэпмановским ужином.

– Как? – будто подстреленная гусыня, вскричала она.

– Александра Станиславовна, не пугайтесь! – Остап в пожарном порядке перехватил у нее поднос. – Я просто хотел познакомиться с вами. Взорвать ваш семейный бюджет у меня и в мыслях не было.

Тут он представился хозяевам дома.

Ключниковы безмолвствовали.

– Что вам от меня нужно? – наконец, прохрипел нэпман.

Остап ласково улыбнулся.

– Это я вам нужен, Петр Тимофеевич.

– Я не понимаю...

– Хорошо, сейчас объясню. Вы зарабатываете для себя деньги и судите не по уму, а по карману. Но вот вы убедились, что в один нехороший день все ваши нэпмановские сбережения могут исчезнуть. Я делаю деньги по-своему. Если раньше было не в моих правилах набрасываться на госучреждения или акционерные общества, то после некоторых событий мне ничего не остается, как отказаться от вздорного соцджентльментства.

– Ничего не понимаю... – тряся головой, буркнул Ключников. – Что тут непонятного? Есть, Петр Тимофеевич, идея или, если хотите, суперидея. Один я эту суперидею воплотить в жизнь не смогу. Мне нужен компаньон, причем такой, который разбирается в работе банков и еще кое в чем.

– Любопытно... – с интересом глядя на Остапа, высказался Петр Тимофеевич.

– Мы сделаем деньги. Эти деньги будут нас дожидаться в одном из швейцарских банков. – Какой смысл? Зачем мне швейцарский банк? У меня есть деньги. У меня много денег!

– Друг мой, вы больны... – Остап сделал достаточно долгую паузу. – Нелепостью рассуждений. Что ваши деньги на сегодняшний момент? Вы не можете ими воспользоваться. Вся эта роскошь, – Остап сделал дугообразный жест, – через пару хозлет обернется, в лучшем случае, сырой камерой, а в худшем, – Остап изобразил стреляющего красноармейца, – кирпичной стеной в темном подвале. Государство не любит довольных нэпманов. А скоро, вообще, их начнет расстреливать. И нужно быть слепым, чтобы не видеть такого положения вещей.

Дока по части политики окинул кротким взглядом шкаф, в зеркалах которого отражался архидорогой сервиз на двенадцать персон из майсенского фарфора работы мастера Эберлейна, и без дальнейших прелюдий осознал тысячекратную правоту молодого человека. Вышло приблизительно так:

– Вы правы. Скоро за нашим братом нэпманом будет охотиться вся конвойная стража. В том году проводилась налоговая реформа. Разве этого мало? Соцкредитная система сожрала частный сектор. Госбанк теперь стал единым. Угар нэпа. А тут еще этот Фицнер... Читали? Это конец моему шинку. Они умеют не только кричать "Пятилетку в четыре года и двенадцать месяцев", но и так запудривать мозги, что, глядишь – и из нормального человека получается коммунист... Я согласен. Но перевести деньги за границу... это же невозможно!

– Наконец, вы начинаете что-то понимать. Наличные невозможно, Петр Тимофеевич, наличные.

– Сейчас нужно крутануться так называемым безналом. Для начала, думаю, миллионов пять.

– Пять? – спросил Петр Тимофеевич. – Пять миллионов безналичных рублей?! Да вы смеетесь.

– Сделайте нормальное лицо и не закатывайте глаза на лоб. Все наши деньги, в том числе и безналичные, приходят к нам из других карманов. – Такими суммами оперируют только крупные предприятия, и даже им нужен хотя бы год, чтобы собрать столь большую выручку. Легче корове пролезти в игольное ушко, чем сделать такой безнал. Это же физически невозможно!

Бендер спокойно достал из кармана коробку с папиросами "Норд" и закурил.

– Мы создадим такое предприятие. Создавать будете вы с помощью ваших связей в исполкоме.

– Это мне под силу – нужные люди в городе есть, подумав самую малость, пояснил Ключников. – Но все равно я пока ничего не понимаю. Как вы заработаете миллионы?

– Не я, а предприятие, – сообщил Бендер, обводя Петра Тимофеевича веселым взором. – В отличие от четырехсот сравнительно честных способов отъема денег у граждан, существует один проверенный способ отъема денег у предприятий – подделка документов. Меня сейчас совершенно не интересуют спекуляции валютой, драгоценностями, мехами, камушками – это все мелкий пошиб. Меня интересуют самовзрывающиеся предприятия. У вас в городе есть контора, которая оперирует большими деньгами?

Петр Тимофеевич с минуту порылся в своей памяти.

– Производственный кооператив "Немпищторг", к примеру.

– Пусть будет "Немпищторг"! – воскликнул Остап. – Итак, дорогой граф, как говорят в Одессе, слушайте сюда внимательно. Представьте себе, что в Немешаевске создается завод по производству какого-либо алкогольного напитка, положим "Немешаевского хереса". Что для этого нужно? Первое: ваши связи в исполкоме, второе: на нас должна работать пресса, и, наконец, третье: материальная база. Иначе говоря, создается акционерное общество, скажем, "Немхерес", в которое войдут кооператив "Немпищторг" и несколько солидных московских контор. Это что касается официальной стороны дела. Теперь о наших подземных начинаниях...

– Но для чего все это нужно?

– Узнаете со временем, – лаконично пояснил Бендер.

– Можно, конечно, попробовать...

– Нечего пробовать, нужно действовать, действовать и еще раз действовать. – Остап, потирая руки, прошелся по комнате. – Слушайте и запоминайте. Ваша задача: связаться с Канареечкиным и кинуть ему байку о том, что в Немешаевске необходимо построить завод по производству хереса. Он, разумеется, спросит: "А где же взять деньги?" Вы отвечаете: "Деньги, товарищ председатель, это пустяки! Мы учредим акционерное общество "Немхерес", и так как дело затевается великое (Это вы должны, Петр Тимофеевич, доказать.), стране необходимое, пайщики всегда найдутся." Далее. С помощью вашего же Канареечкина вы регистрируете акционерное общество "Немхересплюс", председателем которого является Петр Тимофеевич Ключников, а номер расчетного счета этого общества отличается от номера счета-"Немхерес" любой одной цифрой, точнее – ее должно не хватать.

– Начинаю кое-что понимать... – Петр Тимофеевич от удовольствия сглотнул слюну. – Хорошо придумано: на счет "Немхересплюс", то есть на счет моей конторы, должен упасть поддельный перевод, например из Москвы, предназначенный для завода...

– Похвально, граф! – Бендер подмигнул непману правым глазом. – Именно так. Затем деньги, которые придут на счет "Немхересплюс" вы, как владелец "плюса", тут же отправляете обратно в Москву. А из Москвы они уже не идут, а летят белым лебедем в Женеву.

– А как же мы?

– Мы, уважаемый граф, летим вслед за лебедем. Номер московского счета, паспорта, визы, командировку за границу я устраиваю с помощью третьего конциссионера.

– Третьего?

– Представьте себе этакого красномордого подхалима с белыми глазами. Представили? Так вот, без этих белых глазок наши деньги осядут в Немешаевске до самого коммунизма, то есть на всю оставшуюся. Поэтому мне придется ехать в солнечный Газганд. Но это уже из другой оперы... Главное – вы должны подготовить почву здесь. В ваших силах?

– Проще пареной репы.

– Тогда слушаю-постанавляю: завтра же начинайте парить! – торжественно сказал Остап и тут же спросил: – Сколько вам для этого понадобится времени?

– Недели три.

– Нет, три недели я в вашем Немешаевске торчать не намерен. Номер счета "плюса" мне необходим в ближайшее время. – Сказано – сделано. Завтра я вам его сообщу. Вот только пресса... Я, конечно, не семи пядей во лбу, но знаю точно: если этот щелкопер Фицнер и дальше будет авторствовать в таком духе, то все мои связи с Канареечкиным в пух и прах разлетятся.

– Прессой займусь лично, – с достоинством сообщил великий комбинатор. – Уверен, что после моего визита в "Немправду", товарищ Фицнер уже не будет считать себя фельетонным прокурором. Для начала он напишет такую статью, блеск которой заставит немешаевцев не просто покупать "Черноморский херес", а рвать его с прилавков. Ну мне пора. Остап встал и быстро направился в прихожую, но вдруг остановился:

– Ах-да, чуть не забыл, рассеянность. Петр Тимофеевич, верните партбилет гражданину Суржанскому, нехорошо обижать Ответ-работников...

– Партбилет? Какой?

– Это я его взяла, молодой человек, – шмыгнув носом, призналась Александра Станиславовна. – Вот, возьмите.

– Спасибо, мадам. Ваше лицо так красиво, что оно может затмить солнце, – с жаром проговорил Бендер. – Адье!

Великий комбинатор вышел на улицу Парижской коммуны. Пролетарская луна была окружена почетом и уважением. Вокруг хороводили звезды. Остап хотел спать, поэтому быстро удалялся от дома № 23-бис. Он не мог услышать оглушающего выстрела бутылки шампанского. В квартире Ключниковых затевалась интимная вечеринка.

Глава 11

"НЕ ДИСКУТИРУЙТЕ С ОРГАНАМИ, ТОВАРИЩ!"

В немешаевском Доме печати находилось всего две редакции: газета "Немешаевская правда" и журнал "Охотник за мухами". "Охотник" занимал третий этаж, "Правда" – первые два.

За день до того, как Суржанский потерял свой партбилет, "Охотник" пригласил в свою редакцию на банкет московскую знаменитость поэта Фому Несдержанного. Но судьбе было угодно, чтобы информация просочилась в уши главного редактора "Правды" товарища Маркированного Владимира Ильича. На сверхсекретной летучке "правдинцы" приняли решение: Фома Несдержанный должен посетить исключительно их редакцию, а все попытки "охотников" отбить у "правдинцев" Фому постараться свести на нет. Так в Доме печати был накрыт второй банкетный стол, а между редакциями завязалась война.

Военачальники сошлись лицом к лицу на лестничной площадке третьего этажа.

– Что же это получается, Владимир Ильич?! – возопил главный редактор "Охотника" товарищ Ямочкин. – Это наш гость! Вы не имеете права.

– В корне отметаю! В корне! Ваши позиции, Иван Семенович, слабы, – произнес Маркированный. – Товарищ Несдержанный, в любом случае, должен подняться на второй этаж.

– Это наша инициатива!

– Ваша? Да, согласен. Но к вам в редакцию таких людей запускать нельзя.

– Это почему же?

– Нельзя и все, – быстро, отрывисто и веско сказал Маркированный. – Что подумает о нашем городе товарищ Несдержанный? Что? У вас же не журнал, а черт знает что!

– Вы не имеете права! – в отчаянии прокукарекал Ямочкин. – Чем вы будете его кормить? Может быть мухами? пошутил военачальник "Немешаевской правды".

– То есть вы, товарищ, хотите сказать, что кроме как мухами нам его кормить нечем? – возмутился Ямочкин.

– Именно это, товарищ, я и сказал! – прожужжал Маркированный.

– Знаете, кто вы после этого?

– Кто же я после этого, товарищ?

– Вы, товарищ, после этого безответственный!

– Это почему же я, товарищ, безответственный? Я-то, как раз, ответственен! А вот вы, товарищ, безответственны!

– Это я безответственный? Чем же я, товарищ, безответственный?

– Тем, что вас, товарищ, ответственным никак нельзя назвать!

– А вы, значит, ответственный? Вы, значит, можете делать в мой адрес безответственные обвинения?

– Ну если вы, товарищ, можете делать безответственные выпады, то почему же я не могу делать безответственные обвинения?

– А потому, товарищ Маркированный, что из вас безответственность хлещет водопадом!

– Чем, чем, чем?

– Водопадом, товарищ, водопадом!

– Ах, водопадом!

– Да вы просто-напросто, товарищ Ямочкин, дурачок!

– Ну, знаете ли, – вынужден был сказать Ямочкин. – Это уже свинство!

– У вас же никакой критики нет! – как ни в чем не бывало продолжал Маркированный. – Курам на смех.

– Есть критика!

– Нет, Иван Семенович! Нет у вас в журнале никакой критики.

– А может, нам вообще каждое критическое выступление в нашей газете оплачивать? – вытягиваясь во весь рост, кудахтнул Ямочкин. – Учредить так называемый Фонд критики? Или еще что-нибудь вроде этого?

– Может быть! – язвительно усмехнулся редактор местной "Правды". – Но Фонда-то нет! Значит и Несдержанного у вас не будет! Ха!

– Ах так?

– Да так!

Иван Семенович плюнул на пол и понесся карьером на третий этаж. Через минуту рядом с конференц-залом стояло около десяти решительных "охотников".

– Не хотите по-хорошому, будем применять силу. Товарищи, рассредотачивайтесь по зданию. Нечего тут церемониться! Менелаев, Лжефилиппов, Ардалионов – дежурить у входа... где заведующий литературной частью?.. хорошо! Мальчиков, "борзописец" Клаксонов и Иероним Полиектович – на улицу, остальные – за мной.

Отряд "охотников" под предводительством Ямочкина с криками "У-p-p-а!" начал наступать на "правдинский" второй этаж.

– Войны захотели? Ну, будет вам война!

И товарищ Маркированный, в свою очередь, помчался на первый этаж.

Войска сошлись на первом этаже в апендиксе между холлом и мраморным выгоном вестибюля. Раздался бой вестибюльных часов. – Товарищи, давайте все-таки по-человечески разберемся! – предлагали "охотники".

– А вы не хотите по-человечески! – возражали "правдинцы".

– Но ведь так же нельзя! – недоумевали "охотники".

В это время в Доме печати появился Остап Бендер.

– Мне нужен товарищ Фицнер, – важно сказал Остап, остановившись между противоборствующими сторонами.

– Василий Маркович? – выдвигаясь на полкорпуса вперед, спросил кто-то из "охотников".

– Василий Маркович, – подтвердил Остап.

– Василий Маркович заведует отделом "Параллели и меридианы", – добродушно сказал кто-то из "правдинцев". -Поднимитесь, товарищ, на второй этаж.

– А что тут происходит?

– Проходите, товарищ, не мешайте работать! – хором воскликнули "правдинцы" и "охотники".

Остап хмыкнул, сдунул пылинку с рукава пиджака, поднялся на второй этаж и, шаркнув ногой, ударил по двери с табличкой "Параллели и меридианы". Дверь визгливо спела и впустила Бендера в кабинет. Репортер Фицнер в синей рубахе с закатанными выше локтя рукавами сидел за большим конторским столом и, свесив голову вниз, говорил по телефону. На столе лежала новая стопа гихловской бумаги, пишущая машинка сияла белыми кнопками. – Да... Нет... И это поддерживаю. А фельетон уже готов!

Да. Непременно. И передайте товарищу Сорочкину, что его статья не прошла. Это не наш стиль!.. Да, Эдит Тимофеевна, все сделаем. Ну вы же меня знаете? Знаете... Кого? Несдержанного? Можете не сомневаться, он в наших руках. Мы этим "охотникам" все провода телефонные пообрываем! Можете не сомневаться!.. Статью товарища Ксенофонтова?.. Проработал с фельетонным блеском! Но текучка нас все равно заедает, настигает и давит! Товарищ Маркированный отбивается, как может! Всего хорошего, до свидания.

Остап бесцеремонно сел напротив стола.

– Вам что, товарищ? – скороговоркой спросил Фицнер, приставив трубку к щеке ниже уха.

Остап вместо ответа вытянул из кармана удостоверение и тут же убрал. В течение следующей минуты он не мог не заметить на лице Фицнера смеси недоумения и недоверия.

– Я по поводу вашей заметки "Растленные нэпманы".

– Да, я вас слушаю...

– Да нет, Василий Маркович, это вас я хочу послушать!

Недоумение Фицнера стало еще заметнее.

– Вот приехал в ваш город по делам службы, я из республиканского управления, сидим с товарищем Свистопляскиным, думаем, разрабатываем план решительных действий, сами знаете, время нынче какое, а тут ваша статья!..

Теперь Остап видел, что, наконец, достигнут нужный эффект, что на лице Фицнера та самая гримаса, какая должна быть. Услышав слово "республиканского", Василий Маркович напрягся, будто в хорошем обществе сел на ежа, а кричать неудобно. Он-то было подумал, что это кто-то с Диктатуры пролетариата, причем новенький, так как Василий Маркович никогда его раньше не видел, может, даже добровольный агент. А оно вон как!..

– Я понимаю, – промолвил он, сникнув. – Вы, товарищ Фицнер, не волнуйтесь сильно-то. Мы ведь пока никаких оргвыводов не сделали. Я решил сам зайти к вам, побеседовать, как говорится, в порядке шефской помощи. А, Василий Маркович?!

Бендер рассмеялся. Фицнер тоже попробовал, но у него не очень получилось.

– Вы-то хоть сами понимаете, что это левый загиб? мрачно улыбаясь, сказал Остап. – Что это беспредметно и не актуально?.. Это не по-советски. Подача материала при объективно правильном замысле субъективно враждебна.

Фицнер вздрогнул, будто у него над ухом выстрелили из ружья.

– Чем же враждебна моя статья? – краснея до слез, прошептал он. – Чем?

– Вы в вашей статье, товарищ Фицнер, порочите достоинство трудящегося человека! Вы демагогически вопрошаете, за что мы проливали кровь! Да как у вас перо повернулось написать такое!.. – Остапа, явно, понесло. Он понял, что уже пора. -Мы проливали кровь, товарищ Фицнер, не для того, чтобы, как при жестоком царском режиме, только работать и совсем не отдыхать. Советский человек, вы же знаете, это звучит гордо! Наш труженик имеет право и вполне может хорошо, культурно отдыхать. А вы говорите о бескультурье! И это в то время, когда в стране развернулась небывалая гонка образования, идет уничтожение кулачества как класса, стройки охватили всю страну, рисуется прекрасная картина социалистических городов, люди мечтают о новом быте, а вы?!

Остап перевел дыхание.

На Фицнера без жалости трудно было смотреть. Его лицо покрывала густая сеть "параллелей и меридианов".

– Есть мнение, товарищ Фицнер, что вы занимаетесь клеветничеством. Вы, понимаете чем это пахнет?

И тут только Фицнер понял, в какую историю он влип.

– Я понимаю, – выдохнул он.

– Вы хотите сказать, что вот, дескать, пришел из органов и прессу зажимает? Обвиняет журналиста в тенденциозности и отсутствии объективности? Так?

– Нет, но я... – дрожащим голосом пропел Василий Маркович.

– Не спорьте с органами!

– Я не спорю.

– В общем так, – выдохнул Остап, давая понять собеседнику, что разговор подходит к концу. – Мы пока оргвыводов делать не будем. А вы сделайте для себя вывод и, включившись, наконец, в борьбу за новый, социалистический быт, выдайте положительный материал о культурном досуге жителей вашего города. Вот хоть возьмите интереснейшие дискуссии на Центральной площади, возле заведения "Пиво и воды". Так? Напишите и о целебности "Черноморского хереса". Трудящиеся должны знать, что государство о них заботится... Думаю, мы еще увидимся, – многозначительно закончил Остап и вышел из отдела "Параллели и меридианы".

Операция прошла успешно.

Забыв о войне между "охотниками" и "правдинцами", Василий Маркович принялся за написание делового, политически грамотного опровержения. Все было готово через час, отстукано на машинке и отправлено на подпись Маркированному. Но редактору было не до подписей и поэтому статья сразу пошла в набор.

...Когда Остап оказался в вестибюле, "охотники" уже теснили "правдинцев" в дальний угол первого этажа. Но силы были не равные. Вскоре "правдинцы" согнали "охотников" в другой угол и держали их в нем до тех пор, пока с улицы не донеслись протяжные звуки клаксона штабного автомобиля "АМО-Ф-15", на заднем сиденье которого находился московский поэт Фома Несдержанный.

Банкет проходил на втором этаже.

Через неделю "Немешаевская правда" вышла на четырех страницах. Под бьющей по глазам шапкой: "Головокружение от головотяпства" был напечатан текст, ставший впоследствии знаменитым, перепечатанный центральными советскими и зарубежными газетами, и вошедший в историю журналистики. Вот только небольшая цитата из этого основополагающего труда:

"Возьмем, к примеру, уважаемого гражданина нашего города Петра Тимофеевича Ключникова. Ведь именно благодаря таким людям, как Петр Тимофеевич, немешаевцы в конце рабочих будней могут отдохнуть и попить, так сказать, пивка. Чтобы досрочно выполнить первый пятилетний план, необходимо много работать. Это каждый знает. Но нужен, товарищи, и отдых. Это знает не каждый. В этой связи особо хотелось бы подчеркнуть превосходство недавно появившегося на прилавках практически всех (внимание руководителей госторговли!) магазинов города испанского напитка "Черноморский херес". По самым свежим данным, это вино, товарищи, самого высшего качества, его должен попробовать каждый немешаевец. А почему бы и не попробовать? В результате сложного анализа этого напитка стало ясно, что "Черноморский херес" имеет исключительно тонкий букет.

"Черноморскому хересу" присущ устойчиво выраженный аромат настоя следующих ингредиентов: полыни лимонной, мяты пупегоновой, душицы, зверобоя, чабреца, майорана, монарды, мелиссы, лаванды, цветов ромашки и даже, товарищи, меда. Это вино двухлетней выдержки, оно награждено серебрянной и золотой медалями, Большими почетными дипломами. Мы не боимся смотреть в глаза правде-матке: увеличивающаяся алкоголизация населения нашего города связана прежде всего с тем, что трудящиеся забыли о вкусовых качествах винных изделий. "Черноморский херес" предмет первой необходимости немешаевца! Пейте, товарищи, херес и вы повысите свое человеческое достоинство!"

Глава 12

ДУРДОМ

У великого комбинатора в Немешаевске все шло как по маслу. Но все же села в масло одна черная муха и омрачила настроение Остапа.

Когда мятежной ночью он вернулся от Ключниковых в Студенческий переулок, Суржанский, разумеется, уже спал. А утром ушел на работу в то время, когда еще спал его спаситель. Выйдя днем из Дома печати после "шефской" беседы с Фицнером, Остап отправился в исполком. Там, в одном из многочисленных кабинетов, он нашел Ответ-работника Суржанского и торжественно вручил ему партийный билет, предусмотрительно обернутый в какую-то бумажку.

– Получите! – сказал он юбилейным голосом. – Я вас освобождаю от карающего дамоклова меча. Теперь он в музее пролетарских интеллектов. Можете спать спокойно и не щелкать зубами.

Минут пять, а может, и больше после ухода Бендера счастливый обладатель партбилета сидел за своим столом, тупо уставившись на святую красную книжицу. Наконец, его прорвало: – Нашелся? Нашелся! О, какое счастье! Ведь так? Так! Это уму не постижимо!

Последние слова оказались пророчеством. Или предчувствием. Ираклий Давыдович затрясся всем телом, затем засмеялся от радости, потом зажмурил глаза, в следующую секунду у него зашевелились кустики в ушах и он выжал из себя еще один душераздирающий вопль:

– Большое душистое спасибо товарищу Бендеру! Я теперь счастлив! Ведь так? Так!

Он начал бегать по кабинету, запрыгивать на диван, подпрыгивать на нем до потолка, становиться на колени, дико махать руками и молиться, молиться, молиться. Потом, ему вдруг одновременно захотелось плясать, кататься по полу и лизать янычарские пятки сына турецко-подданного. Но Остапа не было. Тогда партиец встал и начал кружить по кабинету, подобно Одилии в балете Чайковского "Лебединое озеро".

– Ведь от тайги до британских морей я счастлив! Слава товарищу Бендеру! Слава партии! Слава всем!..

Постепенно речь счастливца становилась все путанее, все бесмысленнее. Ираклий Давыдович непонятно зачем начал затравленно озираться. Кожа его лица приняла холерный оттенок, а само лицо скривилось судорогой. Изо рта изрыгалась пена. Глаза стали мутными и безумными. В уме что-то сдвинулось и партиец заржал. Никакой иронии. То, что вырвалось изо рта Ираклия Давыдовича походило на лошадиное ржание, которое вскоре сменил истерический смех! На эти ржание и смех в кабинет сбежались сослуживцы.

Карета скорой помощи с лакированными дверцами и жирными красными крестиками по бокам долго ждать себя не заставила. Плечистые и кругломордые санитары из немешаевского "желтого дома" появились как раз перед очередным оглушающим криком:

– Я его нашел, товарищи! Нашел, вы понимаете, нашел?! О, как я счастлив!

Санитары взяли счастливца под мышки и поволокли его в машину.

Дом скорби, немешаевская клиника для умалишенных, располагался на углу улицы Свердлова (бывшая Купеческая) и переулка имени Клары Цеткин (бывший Лошадиный) и представлял собой строение в два этажа с рельефной корабельной резьбой и желтой крышей, выгнутой бочкой. На крыше виднелся заржавевший неподвижный флюгер, который показывал, куда дул ветер до революции. Второй этаж клиники занимали буйно помешанные. Первый был предоставлен лицам с маниакально-депрессивным психозом, психопатизацией личности, а так же маршалам, мичманам, вождям мирового пролетариата и простым гражданам-симулянтам. Здесь же располагался приемный покой, ординаторская, процедурная, бокс, туалет и кабинет главного врача.

Суржанского поместили в небольшую палату на втором этаже. В палате было три койки, столько же ночных столиков, одна белая накрахмаленная штора и двое пациентов с манией величия. Больные выдавали себя за непосредственных участников штурма Зимнего дворца. Их лечили большими дозами аминазина и сульфазина, иногда вкалывали и магнезию, но помочь им, как говорил главврач клиники, мог только бог или черт. Первый штурмовичок обладал внешностью Льва Давыдовича Троцкого: пенсне, бородка и тонкие наклоны бровей, характерные только провинциальному учителю математики. Другой совмещал в своем лице копию молодецкой хари легендарного большевика Антонова-Овсеенко и красные глаза местного алкоголика Берендея Зареченского.

Ровно в десять утра в палате появился главный врач клиники профессор Мешочников Авдей Эммануилович. Это был седоватый, но еще полный свежести старичок, с круглыми голубыми глазами и весьма интеллигентными манерами. Лицо его имело некоторые оттенки упитанности и было начисто выбрито. В скобках заметим, что в свое время у ларька "Пиво-водка" именно об этом самом Мешочникове рассказывали забавный анекдот: "Приезжает как-то в немешаевский Дом скорби комиссия РКК. Спрашивают у Мешочникова: "А почему это у вас по коридорам психи с рулями от авто бегают?" – "Что, все?" – удивляется главный врач. "Все", отвечают ему. Тогда Мешочников достает из сейфа руль и в ажиотаже восклицает: "Поехали, проверим!" Но все это были сплетни немешаевской шушеры. На самом деле Мешочников был здоров, как бык.

Профессор сел на белый табурет и ласково поманил к себе новенького.

– Что с вами, голубчик? – по-отечески спросил он и значительно пошевелил бровями. – Ишачок заел или ротик по ночам зажимает?

– Я не сумасшедший, доктор, я просто самый счастливый на свете человек! Вы и вообразить себе не можете, как я счастлив!

Понимаете, в четверг утром, вы помните, тогда еще снег шел, хороший такой снег – он был.

Профессор ласково улыбнулся. Глаза его, приняв цвет морской волны, ярко сверкнули душещипательностью.

"Диагноз ясен: или типичная шизофрения, или парафренный бред", – подумал профессор, а вслух, покачав головой, спросил: – Кто был? Снег?

– Да нет же! Партийный билет. Я его потерял как раз в четверг утром, – поспешно сказал Суржанский. – А теперь он нашелся. Это ж какое счастье, доктор! Ведь так? Так.

– Вы не волнуйтесь, голубчик, – сказал профессор спокойным голосом, поглаживая больного по голове. – Мы вас вылечим, и вы будете совершенно счастливы. Вам здесь будет хорошо. Питание у нас здесь, голубчик, сладостное. (Тут он сверкнул глазами.) Правда, филейчиками из дроздов кухня нас не балует. (Тут он качнул головою.) Спиртного то ж не употребляем-с, но вот кашку-с манненькую на завтрачки – всегда пожалуйте! (Тут он выпучил глаза.) И добавки до безмерности.

– Спасибо, доктор. Ну я же ведь счастлив? Ведь так? – не унимался больной.

– Так, так, – сладостно протянул профессор, бегая голубыми глазками. – Конечно же, так.

– Я счастлив! – вдруг заорал Ираклий Давыдович так залихватски, что его лоб покрылся испариной. – Я потерял партийный билет. А потом его нашел. Какое счастье! Ведь так? Двое участников штурма Зимнего подозрительно покосились на новенького. Идеологически светлое понятие "партийный билет" и реакционный глагол "потерял" в их ревсоцсознании никак не стыковались.

– Так, так, голубчик. – Авдей Эммануилович проникновенно улыбнулся. – Успокойтесь. Будем кормить вас манной кашечкой, и вы вылечитесь. Непременнейше вылечитесь!

При повторном упоминании о манной каше глаза у штурмовичков подернулись печалью. Рты перекосило.

– Всех вылечим, – строго, но с отеческой нежностью, глядя на штурмовичков, заключил главный врач. – Манная каша лекарство против всех болезней!

– Доктор, – вдруг сказал первый штурмовичок с мордой Троцкого. – Избавьте нас от этого типа! Это же издевательство. Мы не можем лечиться в одной палате с контрой! Весь курс лечения петухам на ржачку пойдет – не более как на ржачку!

– И вас вылечим, – профессор развел руками, – вам что, мало дают кашки? Так мы усилим дозу. И все будет славненько.

– Нет, это просто невыносимо! – прохрипел второй штурмовичок с лицом Антонова-Овсеенко, тут же подбежал к стене и забарабанил по ней кулаками. – Профессор, избавьте нас от контры! Иначе мы за себя не ручаемся. В расход и – баста! Без церемоний. Мы Зимний штурмовали, а он, безответственный, билет теряет партийный. Это ж курам насмех! За что ж боролись мы? У-у-x, не понимаю.

– Успокойтесь, товарищи большевики. Гражданин Суржанский уже все осознал. Билет он нашел, теперь он вылечится, и все будет славненько.

С этими словами профессор Мешочников быстро вышел. Объявилась милая старушка тетя Глаша и положила на кровать новенького махровое полотенце, больничный голубой халат в полосочку и пахнущие стиркой штаны.

– Переодевайтесь! – ласково сказала она. – И не свинячьте здеся! Тут все-таки гослечебница, а не частная свинарня.

Новенький покорно переоделся.

Тетя Глаша взяла "вольные" вещи больного, бережно положила в тумбочку партбилет и медленно вышла из палаты.

Ираклий Давыдович присел и, робко взглянув на своих сокоечников, удрученно сконфузился. Кожа на его лице снова приняла холерный оттенок, глаза помутнели.

Первый штурмовичок взглядом предреввоенсовета республики смотрел на Суржанского как на распустившуюся контру. У второго был вид совершенно освирепевшего начдива, сжигающего глазами пойманного белогвардейского лазутчика.

– Ну что, контрик, билет партийный потерял? прикладывая руки к груди, ехидно спросил Троцкий. – Мы боролись, временное свергали, а ты, значит, ставишь точку? Билетик-то кому, сучара, загнал? Ты что, гад, простым испугом отделаться хочешь? А?

– Я...

– А? – в унисон Троцкому взвизгнул Антонов-Овсеенко. -Ты только глянь, интеллигент, а под пролетария косит! Ох, попался бы ты мне в Питере в семнадцатом – тут же бы под первый же трамвай, курву такую, пристроил!

– Я не потерял, вот он! Я нашел его, товарищи, ведь так? Так. Вы мне верите? Я его нашел. Я не втирал очки следователю, нет, я был пред ним открытый, как окошко: все, как на духу, душу ему выложил. И вот билет нашелся! я безмерно счастлив! верьте мне, товарищи! верьте мне! я – коммунист до мозга костей! я предан делу! верьте мне!

Большевики не верили.

И наступило гробовое молчание, глубина которого была настолько невыносимой, что у партийного олуха Ираклия Давыдовича Суржанского помутилось и без того помутненное сознание. Большевики пошептались и перешли в стремительное наступление. В их лицах без особого труда можно было прочитать тщательно спланированный штурм койки Суржанского.

– Послушай, товарищ Лев, – остановившись в метре от койки и дико поглядывая по сторонам, проговорил Антонов-Овсеенко, – а, может, поближе к ночи пустим его в расход? Ночью-то и морду набить можно. Без свидетелей? А?

– Нет, товарищ Антон, никак невозможно. Сами знаете: промедление – смерти подобно! – отрезал товарищ Лев. – Вы заходите с правого фланга, я с левого. Будем бить сейчас. Только тихо...

...Тем временем фельдшерица тетя Глаша, она же ценный работник немешаевского ГПУ, определив новенького, со скоростью ветра понеслась в кабинет главного врача. Кабинет был пуст, так как главный врач "обедали". Она подбежала к телефону и набрала номер товарища Ишаченко.

– Алло, Альберт Карлович? Это Букашкина, из лечебницы. Поступил новенький. Ираклий Давыдович Суржанский... Так точно! Слушаюсь...

Глава 13

ЯЩИК ПАНДОРЫ

На следующий день в немешаевском ОГПУ из центра пришла директива – разнарядка о поимке "врагов народа" и о раскрытии "преступного заговора". Товарищ Свистопляскин, сидя в своем кабинете, чесал затылок и кусал локти. Наконец, он вызвал к себе старшего следователя по особо важным делам.

– Вот, почитай. Что делать будем?

Капитан Ишаченко зашевелил губами и красногвардейскими усиками. Потом с минуту молчал. И вдруг просиял:

– Есть, Роман Брониславович, есть!

– Да ты не ори, говори толком.

– Есть же у нас один гад-вредитель, меньшевик-заговорщик! – Кто? – обрадовался и Роман Брониславович.

– Да этот, Суржанский.

– Давай!..

Через полчаса "враги народа" (Ишаченко вместе с Суржанским прихватил и участников штурма Зимнего) были доставлены в толстый двухэтажный дом на проспекте Диктатуры пролетариата.

За окном кабинета номер тринадцать бесился ветер, шел легкий секущий дождь: погода была циничная.

Капитан самолично допрашивал гражданина Суржанского, который предал все идеалы революции, создал преступную организацию, а чтобы легче было проводить собрания, разместился вместе с сообщниками в Доме скорби под видом сумасшедших. Враги готовили диверсию, а именно разрушение пивного ларька на Центральной площади города с целью лишить трудящихся культурного досуга и полноценного отдыха и сорвать досрочное выполнение первого пятилетнего плана.

– Выхода нет, Ираклий Давыдович, – ласково, но совершенно равнодушно сказал капитан. – Придется вас расстрелять! А что делать?

Суржанского передернуло.

– Меня должны судить, – поспешно заметил он. – Я протестую... Я...

– Протест отклонен, – спокойно отрезал капитан. -Контру у нас не судят, а ставят к стенке и пускают в расход без суда и следствия. Так что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Следующий!

Со следующими капитан вообще не стал возиться. С ними ему все было ясно и без допроса.

Как водится, ровно в полночь капитан в сопровождении трех молодцеватых красноармейцев отвел арестованных в серый, плохо освещенный подвал немешаевского ОГПУ. Когда в подвале замаячил сам начальник управления Свистопляскин, три красноармейца замерли по стойке "смирно". Роман Брониславович прислонился к стене и, по-бабьи скрестив руки на животе, мрачно приказал:

– Начинайте.

Капитан закурил папиросу и громко скомандовал:

– Готовсь! Целься! По Антанте...

Приговоренные к смерти сделались такими, словно их опустили в воду и тут же из нее вытащили.

Товарищ Лев, дрожа всем телом, начал бормотать что-то о том, что он не враг, что он предан делу партии до мозга костей и, вообще, все это какое-то недоразумение.

– Товарищи, но есть же постановление об амнистии! Его пока никто не отменял. Нас должны судить. Мы не виновны! чувствуя в себе инстинктивный страх смерти, заблеял товарищ Антон.

– Я протестую перед лицом всей Советской России!

Эти слова принадлежали Ираклию Давыдовичу Суржанскому и были последними в его жизни.

Товарищ Свистопляскин спокойно сомкнул глаза, капитан Ишаченко махнул рукой и, чихнув в кулак, выбросил из своих уст роковое "Пли!". Прогремело три одновременных раскатистых выстрела. Подвал заволокло дымом, запахло порохом.

– Вот и порешили контру! – душевно обрадовался капитан. – Ханырики неотесанные, мать их в жало! Пусть теперь на том свете черту лысому рассказывают о своих подвигах.

– Так-то оно так. Но ты опять все с кондачка решаешь! наставительно проверещал Свистопляскин. – А зачем решать с кондачка? Не надо! Ты понимаешь, Альберт, что скажут в центре по поводу этих трех типчиков? "Что это за дурдом?! – вот что там скажут. – Вы, товарищ Свистопляскин, пешек поймали. Разве это заговор? Нет заговора! Кто за этим всем стоял?" – Недопер, товарищ начальник.

– Ничего, допрешь. Тут надо мозгами крутить. И потом. Мне в последнее время совершенно не нравиться это Фицнер. Фельетонный прокурор чертов! По-моему, он не лучший репортерский мозг, а обыкновенный враг народа. Соображаешь? Что это за писульки он настрочил. Что это за "растленные нэпманы"? Стоп! Нэпманы! Как же мы забыли! У нас же в городе еще остались нэпманы! Мотаешь на ус? Мотай! Мозгуй, капитан, мозгуй. Тут попахивает саботажем. Вся страна охвачена безразличием по отношению к великому делу, предпринятому партией! Вся страна, понимаешь? А Немешаевск что же, в стороне?

– Об этом я не подумал...

– Об этом, товарищ капитан, нужно всегда думать. А вы чуть что, – с кондачка.

– Слушаюсь!

– Ты не елозь, не елозь. Ты обдумай все, установи наблюдение. Завязка у тебя есть – Суржанский. Проверь всех его знакомых. Не мне тебя учить...

– Я все понял, товарищ Свистопляскин.

– Ну, а раз понял, тогда действуй. И помни, Альберт: либо мы сделаем это, либо нас сомнут вражьи Союзы и тому подобные саботажники. Вредят, гады! Вредят же, черти, стране!

А страна тем временем превращалась из аграрной в индустриальную, освобождала рабочих и крестьян от всего, открывала трудящимся дорогу в светлое коммунистическое "завтра", сбрасывала с себя старорежимное "вчера", вулканировала беспрецедентной кампанией по выдвижению на ответственные посты рабочих-коммунистов, вступала в новую эру, в которой простому трудящемуся были открыты все дороги, уничтожала безработицу и частную торговлю, собирала сливки с проведенной налоговой реформы, создавала закрытые распределители и показательные универмаги, вводила карточную систему распределения товаров, строила избы-читальни и металлургические комбинаты, чумы и красные юрты, снимала фильмы "Привидение, которое не возвращается" и "Октябрь", "Мать" и "Генеральная линия", "Стачка" и "Конец Санкт-Петербурга", писала книги "Разгром" и "Земля", "Человек, осознавший величие" и "Коммунистка Раушан", "Как закалялась сталь" и "Марш 30 года", да и вообще, делала еще много чего, и все ради благосостояния честного советского человека.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АФЕРА

Глава 14

СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Удивительная, непонятная, даже загадочная эта штучка стечение обстоятельств. Кто же правит здесь – Его величество Случай? Господь Бог? Дьявол?

– Все от бога, – уверяют одни. (Я есмь путь и истина и жизнь.) – Все на свете случай, – заявляют другие. (Куда дышло, туда и вышло.) – Все в мире закономерно, даже случайность, – утверждают третьи. (Наука – враг случайности.) Вот и попробуйте после этого разъяснить историю, описанную в "Правде Канавинского исполкома" (№ 54 от 26 мая 1929 г.): "Гражданин Свинкин, председатель кустарной мастерской "Хром, юфть и другие виды кожи", возвращался с работы домой. На Дуденовской улице ему как снег на голову упал кирпич. Свинкин, не приходя в сознание, скончался на месте".

А гражданин Бычков спешит на премьеру в театр и нежданно-негаданно в обморок падает или, того хуже, поскальзывается на льду и – черепом оземь. Позже в театре анатомическом – его самого рассматривают студенты.

Произвол судьбы, скажете. Возможно. Но о произволе мы сейчас не будем, потом поговорим. В другой раз идет беспартийный Сморчков по темной улице, а из-за угла выходит молодой человек с мордой зверя. После недолгого общения этот Сморчков остается без бумажника, но с синяком под глазом.

Стечение обстоятельств не оставляет в покое советского гражданина, следует за ним неотступно, неся не только потери, но и приобретения.

Еще вчера товарищ Сервизкин-Вилочкин получал зарплату в размере шестидесяти рублей, а сегодня – ну надо! – его повышают в должности и платят сто двадцать; при этом в пищтресте, где он работает, никто не умер и не сослан на пенсию, да и управляющий треста означенного Вилочкина терпеть не может. Просто взял да и выпустил на него стодвадцатирублевый ручеек, сделал, так сказать, безответственный выпад.

Впрочем, с советскими гражданами и не такие казусы случаются. Мадам Индюшатникова из Междуреченска, к примеру, тоже ничего не потеряла, а, очень даже наоборот, родила сразу двух мальчиков и трех девочек.

С гражданином Дизентериевым из славного города Лакинска произошло и вовсе неописуемое событие. Поругавшись с супругой во время завтрака, он втолкнул себе в рот огромный кусок кренделя, намоченный в горячем чае, и обжег язык. Справедливости ради, однако, надо заметить, что ругаться с супругами доводится гражданам и в капиталистическом мире, где, как известно, царит дух предпринимательства. Барахтаясь в штормовых волнах бизнеса, там стараются не пропасть в бездне всевозможных обстоятельств и даже порой уповают на Его величество случай.

Безработный из города Хингхэма в штате Массачусетс однажды, после очередной ругачки с дорогой женой, решил прогуляться по берегу залива. Из найденной мокрой палки он смастерил превосходную игрушку. (Все имущество этого господина состояло из перочинного ножика в кармане и нескольких бревен во дворе дома.) В то время и в том месте прогуливалась богатая дама с белобрысым румяным мальчуганом. Увидев у дяденьки игрушку, мальчонка расплакался. Мама купила игрушку и заказала дяденьке еще парочку. Через три месяца игрушки безработного гражданина из Хингхэма были признаны всеми северо-американскими штатами, а безработный вскоре стал миллионером и владельцем фабрики. А что бы стало с этим счастливцем, не ругайся он со своей супругой?..

Другой избранник судьбы, коммивояжер Дэвид Кертин, заработал миллион долларов только на том, что изобрел... бумажный стаканчик. Кто помог? Его величество случай. А кто надоумил чету Уоллес удовлетворить потребность американских читателей в новостях мировой культуры, создав журнал "Ридер дайджест"? Почему Генри Люс и Бритон Хэдден начали издавать журнал "Тайм", еженедельник с самыми важными новостями планеты? То-то и оно!..

Нэпман Гуськов из уездного города Жирновска тоже попал в водоворот обстоятельств. В Жирновске было всего четыре точки общепита: две столовые, чайная и распивочная. Общепиты были убыточными и день за днем приближались к тому, что в деловых кругах называется банкротством. Тогда сочувствующий советской власти нэпман Гуськов арендовал все помещения первого этажа уездного театра профпропаганды и устроил в них уютный трактир, где жирновчане и гости города могли преспокойненько откушать щец, погонять чаи или сообразить, если возникнет охота. И все это в одном месте. Красота! Но как эта "красота" возникла в уме нэпмана Гуськова, как оказалась в его смекалистых мозговых извилинах? Ответ один: стечение обстоятельств. Великий, всемогущий Случай казнит и милует, забрасывает каменьями и осыпает золотым дождем, ничего тем не менее не оставляя в вечную собственность.

Случай соединяет и разъединяет людей. Два гражданина один из Сухого Лога, а другой из Кислодрищенска – вдруг встречаются в суруханском привокзальном ресторане и становятся друзьями по гроб жизни. Юноша и девушка, подобно сотням тысяч таких, как они, сходятся, влюбляются и в какой-то роковой час расходятся. Подозревают ли они, что находятся во власти Случая? Рождаются дети, стреляются молодые люди, ни с того ни с сего травятся очаровательные мадемуазели.

Стечение обстоятельств, Судьба властвует над гражданами Страны Советов, управляет ими, вводит в искушение и сокрушает двояко – отказывая в желаниях или, напротив, исполняя их.

Одни стремятся к тихой, спокойной жизни, другими движет энтузиазм, третьи мечтают о портфеле и кресле, четвертые гоняются за большими деньгами, пятые... пятые гоняются за четвертыми.

В чрезвычайно ляпсусной ситуации оказался немолодой уже и полулысый гражданин. Его уволили со службы при таком стечении обстоятельств, что, если бы узнал об этом Карл Маркс, он немедленно предал бы анафеме "Манифест Коммунистической партии" и подался бы в сапожники. Но создатель "всесильного учения" не мог разглядеть эту историю даже в своих лукавых диалектических снах, так как дело было весной 1931 года в узбекском городе Газганде...

Глава 15

СЧЕТОВОД ПЕРВОГО РАЗРЯДА

Полулысый человек с желтыми пшеничными бровями над мелкими белыми глазками и с такими же желтыми английскими усиками, а манерами, присущими только советским конторским служащим, проснулся от оглушительного звона будильника. Протяжно зевнув, он машинальным движением руки подавил усердие звонка и бодро встал с кровати. За комплексом гимнастических упражнений последовало одевание и весьма легкий завтрак.

Вскоре из трехэтажного рабочего общежития вышел полулысый человек с достоинством, отраженном на красном железопартийном лице, в белой рубашке, убогих светлых брюках, поношенных парусиновых туфлях и с небольшим, местами обшарпанным крокодиловым портфелем под мышкой. Сделав несколько шагов, он остановился и тихо сказал самому себе:

– Сегодня понедельник. Кому в лес, кому по дрова, а я вынужден проверить чемодан.

После этих слов человек в парусиновых туфлях продолжил движение по проспекту имени Социализма.

Было раннее, дышащее свежестью, среднеазиатское утро. Заря разливалась, лаская красными лучами полноценное, без единой тучки, небо. Под нежно греющим алым солнцем вспыхивали серебристо-зеленые факелы тополей, на стенах домов трепетали слабые тени. Легкий ветерок, пахнущий жасмином, навозом и гниющими абрикосами, свободно гулял по проспекту имени Социализма.

Прибавив шагу, человек в парусиновых туфлях свернул на узкую улочку с глинобитными заборами и, дойдя до ее конца, очутился между седельной мастерской "Вольтижер Востока" и магазинчиком "Газгандский книготорг". Пройдя еще метров двадцать, он остановился.

Слева располагался туземный базар – целый город с торговыми улицами, переулками и тупиками. Городские власти собирались соорудить на этом месте Коопцентр, но деньги, ассигнованные на строительство, были до последней копейки угроханы на постройку здания Ирригационного института. Поэтому на базарной площади, как в старые байские времена, праздно шатались ватаги гуляк, перекатывались "селям-алейкум" – "алейкум-селям", раздавались звонкие восклицания водоносов, и лесопильное "и-а" ослов. Пахло кебабом и уксусно-шашлычным дымом. Человек в почтенных летах с широким лизоблюдским лицом махал над высоким мангалом небольшой фанеркой и часто вскидывал на проходивших граждан свои узенькие приживальческие глазки. Неподалеку от приживальческих глазок прыгала стайка молодых узбечек без паранджей, с окрашенными сурьмой бровями и румяными щечками. Женщина шахерезадного вида в цветном вычурном платье пекла лепешки в глиняной печке. Какой-то славный узбек, напоминающий обликом странствующего аскета, но с лукавыми черными глазами ударял по струнам танбура. Возле него на земле ютилась расписная пиала с недопитым зеленым чаем. Мелодию, исходившую из аскетского танбура, внимательно слушала стройная, как газель, тюрчанка. На тюрчанку, томясь от соблазна, смотрел толстый, покрытый азиатским загаром мужчина в штанах с широким шагом и халате, подпоясанном кушаком вокруг. Благоухало мускусом, миндалем, розовым маслом и прочими пряностями. В пестрой сутолоке базара, среди тесных шелковых, седельных, красильных и ковровых рядов, движущихся стопок горячих лепешек и узкогорлых кувшинов, мелькали халаты особого покроя, узорчатые тюбетейки, кисейные чалмы, шальвары и ишаки с длинными ушами. Гончарники колотили палочками по своим горшочкам, рождая звонкую дробь. Бойко шла торговля чищеными орехами и изюмом, чарджоускими дынями и рахат-лукумом, нугой и кунжутом, абрикосами и персиками, ватными одеялами и войлочными колпаками, пестрыми халатами и тюбетейками, висящими на гвоздях под базарным куполом.

Справа, за домиками из сырцового кирпича с плоскими мазаными крышами и крытыми террасами, виднелись смеющиеся сады, одетые в яркий шелк. Неоформившаяся жара простиралась над садами. От нее распускались интенсивно красными цветками аргуваны. Стоял пронзительный аромат пряной амбры, странно соединявшийся с запахом цветущих яблонь. Сладко разило пробуждающейся от ночной прохлады влажной землей. Гудели пчелы, собирая дань с нежно-малиновых цветков. Затаенно журчала и смеялась тяжелая, словно ртуть, вода в арыках.

Под садами картинно возвышалась мечеть Хазрет-Хызр с айванами по осям двора, монументальными порталами на главном фасаде и древней узорной кирпичной кладкой в основании. Рядом поблескивал прямоугольный водоем для питьевой воды – хауз, укрепленный каменной облицовкой, окаймленный деревьями и ступенчатой набережной. В нем отражалось все великолепие Хазрет-Хызра. Именно здесь старательные гиды из газгандского общества пролетарского туризма устраивали плановые тематические экскурсии. Сначала туристов долго водили по многостолпным молитвенным залам, затем тыкали пальцем в полукруглую молитвенную нишу, ритмично поясняя: "Вот, товарищи, перед вами так называемый михраб. Он находится в стене, обращенной к Мекке", потом их заставляли подниматься по кирпичным ступенькам на круглую галерею, превращенную в смотровую площадку с перископом и подзорной трубой. Отсюда можно было панорамно обозревать местность. Пролетарские гиды, по-ленински протягивая руки и методично разъясняя, показывали туристам городище "Афрасиаб", сводчато-купольные архитектурные ансамбли Шахи-Зинда, мавзолей Рухабад, остатки моста-вододелителя через Зеравшан, эмирский дворец с бойницами и зубчатым верхом, памятник комсомольцам-красногвардейцам, монумент "Свобода", колонну Марксизма и другие изыски восточного колорита.

"Что-то сегодня на душе кошки скребутся", – с внезапным раздражением подумал полулысый человек и, спешно миновав базарную площадь, дымную чайхану над арыком и карагачи с огромными гнездами аистов, вышел на улицу Улугбека.

Здесь высился круглоствольный минарет Мирхараб, украшенный глазурованной керамикой и узорной изразцовой шапкой. До революции с этого самого Мирхараба призывали мусульман-суннитов на молитву и сбрасывали вниз преступников. Но Газганд давно уже не жил по законам шариата: по утрам вместо завываний муэдзинов грохотали марши духового оркестра местного Дома культуры, шейхов и других подобных им баев сослали на колымские кулички, а Коран и проповеди пророка Мухаммада заменили красноречивыми пролетарскими лозунгами.

Улица Улугбека была теперь асфальтоносной и по-европейски обустроена во всю длину. Рядом с трубой минарета величественно громоздилось построенное пару месяцев назад блочное здание Научно-исследовательского Ирригационного института имени Саади. Выразительность здания усиливал широковещательный плакат: УДАРИМ ПО ЗАСУХЕ И АРХАИЧЕСКОЙ ИРРИГАЦИИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ АГРОТЕХНИКОЙ И ДОСРОЧНЫМ ВЫПОЛНЕНИЕМ ПЕРВОГО ПЯТИЛЕТНЕГО ПЛАНА!

Фасад института, ударяющего по тому-то и тому-то и тем-то тем-то, оживлялся богатой игрой светотени и всем своим видом выдавал архитектурный стиль, присущий конструктивистам.

В конце улицы Улугбека возвышалась каменная колонна Марксизма. Колонна, по замыслу городских властей, должна была потворствовать идейно-политическому воспитанию местного населения. В этом причудливо-монументальном сооружении узнавался творческий почерк московского скульптора-станковиста товарища Чернышева-Ласточкина: ствол колонны был украшен скульптурными многофигурными сценами битв красных молодцов с басмачами и увенчан грудным бюстом бородатого, как Аксакал, Карла Маркса.

Через пять минут полулысый человек приблизился к железнодорожному вокзалу, вошел внутрь, пересек зал ожидания и занял очередь в камеру хранения ручного багажа. Простояв около десяти минут и небрежно сунув багажному смотрителю квитанцию и десятикопеечную монету, он получил деревянный чемодан, оклеенный искусственной фиброй. Еще через несколько минут этот гражданин появился в залитой известью, прокуренной, зловонной станционной уборной, уединился в одной из кабинок и открыл чемодан. Ласковым взглядом окинул он содержимое. Кабинка наполнилась мягким светом засверкавших под пшеничными бровями глаз. Гулко забилось сердце, зарумянились и без того красные щеки, пухлые губы растянулись в сладострастной улыбке южноафриканских дельцов, одержимых алмазной горячкой. Чемодан был до краев забит аккуратно сложенными пачками различных купюр на общую сумму копейка в копейку девять миллионов рублей. Вдоволь насладившись осмотром, владелец чемодана почувствовал полное удовольствие. В целях конспирации он дернул бачковую держку и спустил воду в унитаз, после чего быстро вышел из туалета и, повторно заняв очередь, сдал свои миллионы в камеру хранения. – Надо же так упариться! – выдохнул миллионер, выйдя на вокзальную площадь. – Да и до десяточки одного миллиончика не хватает! Мелочь, но неприятно – хоть зубы на полку клади. А вообще, получается, что я только в этом ватерклозете калиф, и то на час!

Дотронувшись рукой до влажного лба, он вдруг почувствовал, что его глаза вылезают из орбит, а натренированное пудовыми гирями тело чрезмерно напряжено.

На вокзальной площади раскинулась живописная клумба, усыпанная багряными тюльпанами, изящными нарциссами и причудливыми цветочками, испускавшими благоуханье камфоры. Гражданин сомкнул веки, потянул носом утренний воздух и замер.

Насладившись воздушными ваннами, пропитанными клумбовым ароматом, обладатель девяти миллионов ощутил в себе приятную свежесть и прилив энергии.

Пробормотав в английские усики: "Ну вот я и завладел своим телом!", он на всех парусах кинулся к автобусной остановке. Подошел автобус номер два. Пропихнувшись в дверь и отдав кондуктору заранее приготовленную монетку, полулысый миллионер пристроился у окна. Второй номер обдал вокзальную площадь кучевым дымом, похожим на цветную капусту, тронулся с остановки, пробежал пятьсот метров по улице Улугбека, свернул на проспект Баби-Ханыма и, тормознув на остановке "Трест", выплюнул из своего тропического салона пассажира-миллионера. Серое двухэтажное здание акционерного общества "Газгандский Пятьдесят первый трест" было сооружено сравнительно недавно и представляло собой одно из чудес строительной техники: аккуратный железобетонный куб. Внутри куба помещался небольшой вестибюль с лестницей на второй этаж и павильон-сторожка, на фасаде которого была прикреплена дощечка: "Предъявляй пропуск в развернутом виде, не ожидая требования". Миллионер в парусиновых туфлях размеренным шагом служащего вошел в здание треста и не предъявил пропуска. Прочитал на доске объявлений:

Товарищи!

Сегодня в 17.00 состоится общее собрание служащих треста. На повестке дня стоит доклад "О неделе гражданской войны 1919 года". Докладчик П.С.Колбаскин.

Явка обязательна. поднялся на второй этаж, открыл обитую дерматином дверь с табличкой "Бухгалтерия" и проник в маленькое светлое помещение, единственным украшением которого являлся плакат с надписью: ПОМНИ, ТОВАРИЩ, БУХГАЛТЕР – ПРОФЕССИЯ ТВОРЧЕСКАЯ!

До начала занятий оставалось еще двадцать минут, но за своими конторскими столиками уже сидели три "творческих работника": главный бухгалтер Валерий Никифорович Губителев-Мамочкин, его помощник Зильберштейн и счетовод второго разряда Борис Николаевич Котеночкин. Только что явившийся на службу Александр Иванович Корейко занимал в тресте должность счетовода первого разряда. Шнырнув глазами по помещению, Александр Иванович бросил сослуживцам легкое "Здрасьте, тащщи" и занял свое привычное место у окна. Перочинным ножом он методично очистил желтую ядреную репку, порезал ее и начал пережевывать ломтик за ломтиком с аппетитным хрустом. Перед счетоводом лежали еще два холодных яйца всмятку и краюшка хлеба. Участь этих продуктов была предрешена.

Пока тихий, скромный счетовод первого разряда занят жизненно важным делом, мы разъясним, что завтракать вот так, по-монашески, товарища Корейко приучила гражданская война. Да, он участвовал в гражданской войне. Постольку, поскольку она приносила ему прибыль. Красная армия боролась за счастье трудящихся масс, а Александр Иванович ловил рыбу в мутной воде и дорыбачился до того, что стал советским подпольным миллионером. 1931 год застал подпольного миллионера сорокалетним коммунистом. В партию его затащила мохнатая лапа – служащий Внешторга Оконников Аркадий Борисович, с которым Корейко был на паях, прокручивая ссудные деньги московской лжеартели "Реванш". Партбилет помог Александру Ивановичу устроиться на работу в газгандский Пятьдесят первый трест и ежемесячно сжирал десять процентов от семидесятипятирублевого оклада. Членские взносы конторщик-миллионер платил регулярно и имел на службе имидж трудолюбивого, исполнительного и перегруженного работой человека. На заседания ячейки Александр Иванович прибывал раньше всех, никогда не выступал, но смотрел на ораторов преданными глазами, если их речь совпадала с директивами управляющего трестом Дотехпоровича.

Но никто из сослуживцев Корейко и вообразить себе не мог, что Александр Иванович не простой советский служащий, а человек с натурой скрытной, жадной, что он ненавидит советскую власть, что он подвижник, сознательно изнуряющий себя финансовыми веригами, что он дока по части коммерческих тайн. Никто, кроме великого комбинатора, не знал, что этот индивид с железопартийным лицом обладает купеческой жилкой и девятимиллионным капиталом. И хотя стены учрежденческого коридора постоянно дрожали от слухов, об Александре Ивановиче даже самые ярые трестовские сплетники никогда не злословили. Ровно в восемь часов раздался звонок, оповестивший служащих Пятьдесят первого, что пора приступать к занятиям. Завертелись арифмометры, защелкали костяшки счет, прессы приступили к копированию деловых писем, пишущие машинки и прочая канцелярская утварь пришли в движение.

Рабочий день грянул.

Александр Иванович смахнул со стола крошки и с громадным жаром принялся за работу.

– Товарищи, – тявкнул главбух Губителев-Мамочкин. -Отчет на носу. И РКК тоже. Так что хватит ушами хлопать. Мух ловить тоже. Пора к ответственной работе приступать.

– А что делать со снабженцами? – занимательно поинтересовался товарищ Котеночкин. – От них до сих пор никаких отношений не поступало.

– Надо крутиться, Борис Николаевич, – ответствовал главбух. – Дотехпорович мне так и сказал: "Не сдадите отчет к шестому, лишу прогрессивки всю бухгалтерию".

– Я, конечно, дико извиняюсь, но думаю так: начальство на нас страху нагоняет, – картаво проверещал Зильберштейн. – Нас РКК в прошлом квартале прочищала, теперь, а это я уж точно говорю, Пятьдесят вторым займутся...

– Вы слышали новость, товарищи? – устремляя свой взгляд на главбуха, заверещал Котеночкин. – Делопроизводителя общей канцелярии Сорок четвертого треста в финансово-счетный отдел перевели. Заведующим назначили... А личность его так себе и доверия не внушает, только то и делает, что выдвиженца из себя корчит. А сам в прошлый вторник на базаре пластинками торговал...

– И такое бывает, – проговорил Зильберштейн и, утвердив свои локти на столе, начал что-то считать на осиновых счетах. – Так-то оно так, – Котеночкин сдвинул на лоб очки, но не забывать о работе... Как же со снабженцами быть? Валерий Никифорович?

– Надо крутиться! – повторил уже как указание Губителев-Мамочкин. – Кру-ти-ться! И потом... Товарищ Котеночкин, я вам давно говорил! Разберитесь, наконец, с уплатой подозрительной задолженности кооперативу "Бришстрой"! – Александр Иванович, – учтиво пропел Зильберштейн, отрываясь от счет. – Сколько будет двести тридцать четыре на тридцать восемь?

Александр Иванович даже не наморщил лоб.

– Восемь тысяч восемьсот девяносто...

Но договорить он не успел. Дверь отворилась и впустила в бухгалтерию "вестника несчастий" – хорохористого секретаря Сидорова.

– Товарищ Корейко, к управляющему, – мигал от удовольствия секретарь. – Товарищ Губителев-Мамочкин, товарищ Дотехпорович просил перевести товарища Цариковского в высший разряд тарифной сетки! Приказ о переводе он передаст позднее. Какая там у нас вилка окладов в высшем?

– А вам зачем?

– Товарищ Анастас Васильевич просил уточнить...

– От ста двадцати до ста тридцати.

– Ладаньки, пойду доложу... Товарищ Корейко, поторопитесь, вас ждут.

– Тэк-с! – недовольно произнес Корейко, с громом отдвинул стул и направился к выходу.

Ничего хорошего Александр Иванович не ждал, но не дано ему было узнать, что его недовольное "тэк-с" напрямую связано с одним примечательным эпизодом из жизни управляющего Пятьдесят первым трестом товарища Дотехпоровича.

В субботу днем, когда базарная площадь гудела от затопившей ее из конца в конец многоцветной толпы так волнующе и маняще, что не посетить базар было бы непростительной глупостью, Анастас Васильевич осматривал полки с книгами "Газгандского книготорга". Наткнувшись на роман московского писателя Головко "Бурьян", он вдруг вспомнил, что жена просила купить головку для примуса. Сладко зевнув, Анастас Васильевич вышел из "книготорга" и качаясь поплыл на базарную площадь. У входа на базар его внимание привлек бородатый старичок с лицом, подобным вялой дыне.

Вялая дыня, сложив руки трубой, кричала:

– Определяю способности по телодвижениям! По почерку! По выражению глаз!

Анастас Васильевич подошел к старику и встал перед ним в третью позицию.

– Это правда? – полюбопытствовал он насмешливым голосом. – Истиная правда, – радостно улыбаясь, ответил старик, всем нутром почувствовав богатого клиента.

– И по почерку можете?

– А то!

– И по глазам?

– А как же!

– И по телодвижениям можете?

– Могу. Вот, к примеру, вы. Ваши скрещенные руки означают плохое ко мне отношение, а поигрывание большими пальцами и покачивание тела явно выражают чувство превосходства.

– Изумительно! – с веселым удивлением воскликнул Анастас Васильевич. – Просто и необыкновенно! – Тут он дико оглянулся и деловито уточнил: – Значит, и по почерку можете?

– Могу! Конечно, могу! – сиял старичок.

Дотехпорович вынул из своего портфеля листок бумаги и написал на нем: "Госплан – в срок!".

Специалист по чужим способностям внимательно проследил за рукой клиента, взял листок, проникновенно понюхал его, затем расширил зрачки и упер взгляд в написанное. Ухмыльнувшись, графолог многозначительно поднял брови и изрек:

– Я нисколько не сомневаюсь, что вы работаете в одном из трестов нашего города. А год назад работали в управлении недвижимым имуществом в Бухаре. Знаете свою работу до тонкостей. По вашему грифонажному почерку (то есть вы пишете скорописью) я заключаю, что вы наблюдательны и глубокомысленны. Однако очень беспокойны и нервны. Одновременно быстры и активны.

Ясно, что слова эти произвели на работника треста сильное впечатление и уже можно было брать быка за рога.

– Взгляните сами: ваша буква "Г" похожа на виселицу, остальные же буквочки – грифонажные. Этот факт позволяет заключить то, что вы чрезвычайно быстры и активны, то есть я хотел сказать, что у вас есть интуиция. С вас рупь!

– Изумительно! Вам цены, товарищ, нет!

– Цена – рупь.

Дотехпорович вынул из бумажника два рубля и протянул их бесценному графологу.

– Вы то мне, дорогой товарищ, и нужны!

Он извлек из портфеля список сотрудников Пятьдесят первого треста.

– Вот вам списочек. В нем – факсимильчики. Мне нужны характеристики.

Старик молча взял листок и сосредоточенно пересчитал служащих.

– Всего тридцать пять человеко-почерков. С вас тридцать пять...

– О деньгах не волнуйтесь. Я получу характеристики, вы требуемую сумму. Когда мне придти?

– Завтра утром, впрочем, почему? Сегодня вечером, в семь часиков...

– Вот и чудненько.

...Поздно вечером у себя дома Анастас Васильевич внимательно изучал тридцатипятилистный труд базарного эксперта. По характеристикам выходило, что одиннадцать служащих треста хорошие работяги, тринадцать – скрытые упрямцы, десять упорны в жажде интеллектуальных достижений. Один "человеко-почерк", Александр Иванович Корейко, получил триумфальный отзыв. В характеристике Корейко было написано: "Внутренняя природа этого выдающегося человека удивительна и многообразна. Такие люди ставят перед собой единственную цель: быть на вершине славы. Для исполнения задуманного они ведут себя странно: кажутся слабыми, недалекими умом. Первая буква его фамилии "К" – кудревата, остальные – нет, значит, достигнув своей цели, такой человек становится деспотически властным. Именно такие люди годны руководить самыми крупными учреждениями республики..." Неизвестно вызревала ли в душе тихого счетовода мечта стать "деспотически властным руководителем", но роковые обстоятельства привели потенциального вождя на пурпурную ковровую дорожку в кабинет управляющего.

В кабинете стоял привычный запах эвакопункта и большой стол, за которым восседал Анастас Васильевич – с нехитрым морщинистым лицом и усами, хитроумно завинченными в штопор. Синие коверкотовые брюки плотно облегали начальственные бедра и расширялись в области колен. В брюки по-идиотски была вправлена графитная сорочка с пристежным воротником. Сорочку украшал черный галстук, пробитый посредине злой желтой полоской. Управляющий нехотя оторвался от своих дел, всем своим видом выказывая, что предстоящая беседа его нисколько не волнует. Он встал с высокого кожаного кресла и пронзительно чмокнул.

– Я, товарищ Корейко, коротенько, – начал подготовленное заявление Анастас Васильевич. – Чем вы занимаетесь в нашем тресте?

– Да вот, сейчас заактировал недоделки...

– Заактировали? Замечательно! Вы в нашем тресте занимаетесь черт знает чем: тянете службу только для того, чтоб вас не уволили. Это очень подозрительно и странно. Вы не счетовод, а барьер, ставший преградой на пути всей нашей работы. Руководствуясь гражданской совестью и защитой хозяйственных интересов бережливости, вам инкриминируется безответственность, нечуткое отношение к своим товарищам по работе, а кроме того, вы не деятельны и не участвуете в культработе.

Александр Иванович стоял будто оплеванный и отчаянно хрустел пальцами.

– Как?.. Я участвовал, – горько возразил он.

– Не участвовали. Секретарь месткома мне доложил.

– Участвовал.

– Ну хватит, товарищ, мне на мозги капать! Я понял ваши инвективные слова. И понял, товарищ Корейко, очень хорошо. Дальше можете не продолжать. В свете активной борьбы с недостаточной посещаемостью общих собраний, на которых вы, кстати, тоже постоянно отсутствуете, а также на основании вышеизложенного, я объявляю вам строгий выговор...

– Выговор? За что? Да вы смеетесь надо мной.

– Да, выговор, дорогой мой Александр Иванович. А кроме выговора, мы вас увольняем.

Корейко вздрогнул. Кислое выражение разлилось по его лицу. – Как увольняете? Это невозможно! – опомнился Александр Иванович. – Без уважительной причины?

– С выговором! С вы-го-во-ром! Вы индифферентная личность, товарищ Корейко. Вам абсолютно на все наплевать.

– Я коммунист.

– И я тоже.

– И без РКК?

– Без РКК и выходного пособия, – добивал своего врага председатель. – Приказ уже подписан. Я даже заявления об увольнении от вас не потребую. Выплевывайтесь на все четыре стороны. В нашей членской массе вы чуждый элемент.

– Да как же это возможно? Я буду жаловаться. Да я в городской профсовет... – не сдавался робкий счетовод. – Я напишу докладную записку на имя самого...

– Пишите! Ваше право! – торжествовал председатель.

– И почему вы разговариваете со мной таким тоном? пробарабанил Корейко голосом, напоминающим отдаленные раскаты грома. – Что случилось вдруг?

– Скажите спасибо, что я избегаю ненормативной лексики.

В этот момент в голове счетовода родилась ясная мысль, могущая повлиять на его судьбу в желательном направлении, но под стойким взглядом управляющего она развалилась и, мелькнув хвостом, исчезла без следа; на свет выплыл гнев:

– Товарищ Дотехпорович, вы превратили наш трест в учреждение, высасывающее кровь из его служащих!!!

Все нижеследующее "дело" Дотехпорович проговорил весьма раздраженным гоолосом:

– Я не намерен дискутировать. Воленс-неволенс, а я вас уволенс. И все. Сколько можно измываться над трестом? Сколько можно мне капать на мозги? Товарищ, вы пришли к очень занятому человеку. Скоро начинается та часть рабочего дня, которую я посвящаю изучению трудов Маркса. И вы это знаете. Кто вам дал право тут бучу поднимать? Я лишаю вас слова и больше не задерживаю.

"Бюрократ паршивый. Чинуша с акцизным рылом!" – подумал Корейко и, хлопнув дверью, быстро вышел из кабинета.

– Представляете, товарищи, сократили. Ни за что! – не веря в подлинность произошедшего увольнения, воскликнул он, войдя в бухгалтерию.

– Отмежевываетесь, значит? Ай-ай-ай! – блестя глазами, фальшиво запричитал главбух Губителев-Мамочкин.

– Я ж не по своей воле.

– А может вас за половое влечение? – хихикнул Котеночкин. А, Александр Иванович?

– Или за голый техницизм? – добавил Зильберштейн.

– А может, за упадничество и за шулятиковщину? рассудил главбух.

– Да что вы, товарищи! – Корейко постарался проявить на лице и в голосе побольше строгости. – Я же партийный.

Но на него не обращали никакого внимания.

– За беспробудное пьянство? – предполагал Котеночкин.

– Я не пью! – оправдывался Корейко. – И не курю тоже. Понимаете?

– За смазывание важнейших вопросов в области техпропаганды! – обвинял Зильберштейн.

– А может, у него порок пятого клапана или того хуже водяной рак желудка? – дедуктивно предположил Губителев-Мамочкин, глядя на Котеночкина.

– Да какой там у него рак! – отозвался Котеночкин. – А если, и правда, ни за что? Тогда что же у нас за трест! Только план да баланс копейка в копейку. А о человеке совершенно не думают.

– Вы, товарищ Котеночкин, говорите, но знайте меру! заволновался главбух Любителев-Мамочкин. – А что, Александр Иванович, и даже РКК не назначили?

– Дотехпорович своим приказом снял. На доске уже вывесили, – с горечью сообщил Корейко. – Выплевывайтесь, говорит, на все четыре стороны!

– Если так дело пойдет, то и нас всех выплюнут! Без всяких там общих собраний и РКК, – резюмировал Губителев-Мамочкин.

– А помните, вы на десять минут опоздали? одновременно и кашляя, и сморкаясь, прогнусавил Котеночкин.

– Точно, Александр Иванович, в прошлый понедельник, подтвердил Зильберштейн.

– Да, что вы, товарищи... – замотал головой Корейко.

– Правильно. Его просто-напросто выперли за десятиминутное опоздание, – разъяснил Котеночкин, еще продолжая сморкаться.

– И я так думаю. За опоздание выперли. Представляете, украсть у государства десять минут рабочего времени! подытожил Губителев-Мамочкин. – Это ведь все равно что в буржуазное болото сползти! Не иначе, как в буржуазное!

Корейко сострил такую гримасу, словно собирался возложить на Дотехпоровича и всю бухгалтерию жестяной могильный венок с муаровыми лентами.

Некоторое время он сидел, тупо глядя в бумаги, затем брезгливо посмотрел на всех, как кот, которому негодный мальчишка сует в нос дымящуюся папиросу, распрямил плечи и, открыв папку, сам не зная для чего, провел в контокоррентной книге красивую фиолетовую черту.

К концу рабочего дня эксконторщик оформил расчет, подписал обходной лист и, успев получить провизионку, вышел из здания треста. Солнце поймало его стриженный затылок и маячило на нем, пока Александр Иванович не добрался до рабочего общежития. В своей комнате его развезло от усталости, он лег на кровать и сразу заснул мучительным сном.

Глава 16

ДВА КОНЦЕССИОНЕРА

Расхлябанный поезд, нервно постукивая колесами, медленно полз среди крутых откосов красной глины, преодолевая последний тягун перед Бришкентом. Вздрагивая на стыках, скрипели плацкартные вагоны. Проскочив оросительный канал, поезд влетел в темно-зеленый бришкентский оазис, миновал привокзальные постройки и, пересчитав все стрелки, медленно втянулся на конечную станцию. Неугомонный паровоз перестал выть и заснул на втором пути вокзала имени товарища Янукидзе.

Едва лишь вокзальные часы показали двенадцать, на дощатый перрон с мечущимися проводниками, носильщиками, бабками с тюками, встречающими и провожающими ступила нога великого комбинатора.

Весенний солнечный день байствовал вовсю.

Вход в вокзал был закрыт гигантским плакатом с надписью: "Месячник помощи узбекским детям начался". Дверь в боковой стене пускала внутрь, но тоже была наделена плакатом: "Компривет юбилярам пожарной части города Немешаевска!". Внутри пахло урюком и раздавленным клопом. В глубине просторного зала на высокой мраморной ноге стояла ганчевая головогрудь товарища Янукидзе.

Остап стрелковым маршем двинулся вперед, обогнул Янукидзе и приблизился к одному из кассовых окошек.

– Один билет до Газганда и два до Москвы на послезавтра! – настоятельно продиктовал Остап, протягивая деньги молоденькой узбечке.

Путь из Бришкента в Газганд лежал через Джизак. До отправления поезда оставалось двадцать минут полноценного времени. Остап вышел на вокзальную площадь. Здесь он увидел: по левому флангу – стихийно сложившиеся глинокаркасные двухэтажные дома и величественно возвышающееся над городом медресе Кукельташ, по правому – портально-купольный мавзолей Шейхантаур и здание Туркестанской казенной палаты, прямо высокий мангал с шашлыками и тучного узбека, на лице которого было написано: "Жарю барашка. Он только что травку кушал. Подходите, покупайте! Теперь вы его кушать будете".

– Сейчас бы мороженого из синего стаканчика с костяной ложечкой, – вытирая платком лицо, выдохнул Остап. – Но придется утолить свой голод этим барашком.

Душисто отрыгнув шашлыком, Бендер зашагал к поезду и, когда сел на свое место в плацкартном вагоне, воскликнул грудным голосом примерно так:

– Чертово торжество в восточном вкусе!

Как только путейцы перестали простукивать буксы, поезд "Бришкент-Газганд" тронулся с места. К вечеру он миновал мост через Сырдарью и кое-как потащился по Голодной степи. Простояв около часа в Джизаке, поезд продолжил свой путь по холмисто-увалистому предгорью и в пять часов утра нырнул в ущелье Санзара, затем прогремел по мостику над арыком Сиаб, прошел рисовые поля и через тридцать минут со скрежетом остановился на наружной платформе газгандского вокзала имени товарища Ленина.

Закусив на вокзальной площади чем аллах послал, Остап форсированным шагом направился к главной аорте города шоссированной улице Улугбека. Он остановился под вывеской "Прокат автомобилей акционерного общества Узбеккурсо", с деловым видом открыл заднюю дверцу таксомотора "рено", сел на сиденье и, растолкав дремавшего шофера, холодно приказал:

– К рабочему общежитию имени товарища Копыто, улица Максимильена Робеспьера, дом восемь.

Водитель с красным лицом и закрученными усами а ля "жиллет" молча завел мотор, авто взвыл, наддал, развернулся и понесся по проспекту Социализма.

Сладко зевнув, великий комбинатор открыл новый кожаный портфель с окованными металлом углами, вытащил из него коробку папирос и лениво закурил.

Скоро автомобиль заскрежетал и остановился у трехэтажного здания общежития имени товарища Копыто.

Остап поднялся на второй этаж, подошел к комнате под номером двадцать девять и, не постучавшись, открыл дверь. Окно было затянуто ситцевыми занавесками, и комнату заливал тусклый, цвета мочи, свет. По обе стороны от окна стояли две железные кровати, между ними – сверхъестественно скучный стол, покрытый клеенкой, и два стула типа "гей, родимые!". За столом сидел Александр Иванович Корейко. Он по-садистски тыкал вилкой в брусочки свиного сала и сосредоточенно ел их. Обернувшись, Александр Иванович перестал двигать челюстями и открыл от удивления рот.

– Ты жива еще, моя старушка! А вот и я! Привет тебе, привет! – заорал с порога молодой человек, распахнув для объятия руки.

– Здрасьте, – проронила старушка исказившимся голосом. Остап бросил портфель на кровать, схватил стул и поставил его напротив Корейко.

– Ну что вы на меня смотрите так, словно собираетесь родить ишака? – с наивозможной дикцией пробасил великий комбинатор, верхом усаживаясь на стул. – Что вы там такое лопаете? Уж не бутерброд ли с какой-нибудь собачьей радостью? – Я...

Остап встал со стула и наотмашь снял кепку.

– Нет, студент не понял. Ставлю вас в известность, Александр Иванович, что я прибыл в Газганд. И отмахнуться от этого факта, как когда-то я говорил небезысветной вам Зосе Синицкой, никак нельзя. Ну же! Что это у вас глаза, как у быка, на выкате?

И в самом деле: Александр Иванович с удивлением смотрел на сияющего, полного задора и неукротимой энергии Остапа Бендера. Наконец он через силу выдавил вертевшуюся внутри фразу:

– Только вас тут и не хватало.

– Ох, как это грубо, – деланно возмутился Остап. – Не по-восточному. К вам приехал гость, а вы его, кроме кислого "здрасьте", ничем не угостили...

Корейко поднял голову и с раздражением спросил:

– Вы что же, опять пришли за деньгами?

– О, деньги! Из вашего фибрового чемодана! Новенькие пачки, аккуратно заклеенные в белую бумагу. Каждая пачка перевязана шпагатом. Этакие милые миниатюрные бандерольки. Билетики Госбанка с рисунком сеятеля! Картинки с выставки! Так вот, они мне не нужны!

Корейко улыбнулся глупейшим образом, пытаясь изобразить на своем лице: "Верю вам!".

– Чего же вы хотите?

– Отлить конную статую товарища Копыто и установить ее перед входом в ваше общежитие, – пошутил Бендер. – Поможете? Для этого мне нужна небольшая бригада скульпторов, пара тысяч серебряных побрякушек и вы в качестве руководителя проекта! Корейко усмехнулся.

– Меня вчера сократили. Так что можно заняться и статуей. – Сократили? – Остап был в приподнятом настроении. Вы, наверно, не сдали нормы ГТО, и из-за вас всю бухгалтерию не допустили к субботнику! Она оказалась в планово-финансовом тупике! Ай, как нехорошо! Не отчаивайтесь. Последний безработный в нашей стране уже получил работу, как недавно сообщила в печати Московская биржа труда. Найдется что-нибудь и для вас! Сибирь большая!..

– Мне не до смеха, – скривился Корейко.

Тут они подумали разно. Корейко: "Может, в этом портфеле у него новое дело-компромат?", Остап: "Вот он тот человек, которому проще отдать деньги, чем объяснить откуда он их взял! А смотрит-то как! Взгляд гиганта мысли! Ей-богу дыру на мне протрет!" Остап погладил на джентльменский манер свои тонкие усики и, смотря себе под ноги, произнес с повелительной интонацией: – Ладно, поговорим серьезно. Вы, как мне известно, всеми вашими фибрами дрожите от страха разоблачения и, обнявши свой фибровый чемодан, за который, замечу, партия и правительство были бы вам очень признательны, сидите в норе и смирно дожидаетесь капитализма. Но этого не случится! В ближайшие полсотни лет, по крайней мере.

– Что же вы от меня опять хотите? – в душе подпольного миллионера росло напряжение.

Великий комбинатор подтянул портфель и водрузил его себе на колени.

"Я так и знал. Компромат!" – вновь пронеслось в голове экссчетовода.

– Спокойствие, любезный Александр Иванович! Отцвели уж давно хризантемы в саду... Подзащитного я из вас больше делать не буду. Если нет возражений, мы сейчас же отправляемся в Москву. Такси, как говорил Адам Козлевич, уже подан.

Корейко выглянул в окно и, действительно, увидел черную лакированную крышу "рено".

– Ничего не понимаю. Какая Москва?

– Я предлагаю вам, что не в моих правилах, вступить в концессию.

– Работать с вами? Да вы смеетесь.

– Александр Иванович, я сын турецко-подданного, то есть потомок янычаров. Я очень гордый и могу обидеться... Вам фамилия Оконников, случаем, не знакома?

Корейко невольно охнул.

– Да не трепещите вы! Я не собираюсь по всей республике трубить о ваших прошлых связях с гражданином Оконниковым.

– Все это как-то закомуристо!

Потомок янычаров встал и поместил свой портфель рядом с недоеденным салом.

– Вы хотите поближе к телу?! Получите. Вот здесь лежит отношение, на котором указан номер рассчетного счета. Ничего особенного, так, обыкновенный номер. Но на этом номере можно заработать как минимум пять миллионов. – Ну и зарабатывайте. Я-то здесь причем?

– Вы хотели сказать: "У меня уже есть деньги!". Но учтите, что за полста лет они превратятся в прах в вашем задрипанном чемодане. При социализме миллионер – это детская игра в крысу. Я предлагаю вам комбинацию по вашей части небольшое дельце с безналичными рублями.

– И что же?

В этом вопросе уже звучало согласие. Комбинатор вдохновился.

– Представьте, у нас есть контора. На ее счету – пять миллионов. Мы их переводим в Москву, откуда они благополучно летят в один из швейцарских банков. – Поэтому вам нужен Оконников?

– Да, мне нужны его связи. А с ними все просто: командировка, поезд, оревуар, шампанское в "Мулен-Руж" и прогулка по левому берегу Сены до площади Согласия.

– Надо подумать.

– Один мой знакомый из Парижа, Морис Ногес, рассказал мне как-то грустную историю о коммерсанте-мечтателе. Хотите послушать?

– Меня мало интересует, что говорят ваши знакомые.

– Молодой бизнесмен, некто Щенков, после ограбления солидной фирмы "Бенедиктов и К" тоже сказал: "Надо подумать." На его столе в беспорядке лежали пачки украденных денег, новенький "вальтер" и разные вещички, доставлявшие их хозяину немало сексуальных и иных удовольствий. Щенков развалился на диване и мечтал. И видел он себя богатым, как во сне. Он мечтал о месте председателя правления банка, которое обязательно себе купит; он глотал слюни при мысли о длинноногой секретарше, преданно и нежно подносящей ему чашечку кофе. Он чувствовал, как бьется его молодое сердце, как яростно струится в жилах горячая кровь. Он любил деньги и удовольствия. Он думал, что теперь у него будет все. Но тут распахнулась дверь, с грохотом ворвались посланные Сигизмундом Апатьевичем Бенедиктовым молодцы и пристрелили, как собаку, мечтательного коммерсанта. – Не понимаю, зачем вы все это мне рассказываете, пробормотал Корейко.

– А затем, Александр Иванович, что думать надо быстрее. Мы плывем на одном большом корабле, и не исключено, что это "Титаник".

– Причем здесь "Титаник"?

Бендер начал терять терпение:

– Притом, что вы вместо газгандского сала будете есть шницель под брильянтовым соусом из слез на бессрочных каторжных работах, где-нибудь в пределах Магаданской области, и лет через десять, как раз за день до того, как будут раздавать конфеты, сыграете в ящик. Итак, вы хотите близко познакомиться с магическим словом "сверхприбыль"?

– Суть дела? Только не тяните.

– Хорошо, не буду!

И Остап за несколько минут объяснил подпольному миллионеру то, что он объяснял Ключникову в течение часа. Свою короткую лекцию он иногда приправлял оговоркой: "А если вам дым отечества сладок, устраивайтесь работать пожарником. Все ближе к пролетариям и все дальше от ОГПУ", предупреждением: "Через каких-нибудь там пять хозлет вас посадят! Вот тогда-то вы вспомните мои слова!", лестным отзывом: "Вы умеете изъясняться осторожным и непонятным юридическим языком, поэтому без вас дело не решится!", занозистым замечанием: "После того как я встретился с вами и потерял веру в человечество, меня постоянно гложет мысль о том, чтобы поскорее убраться из этой страны...", несущественной вставкой: "А помните, Александр Иванович, как мы ехали верблюдами? Взлетали на ухабах, пугливо хватаясь за талию возницы!", использовал такие слова, как "закупориваться", "нивелировать", "оселок", "шуры-муры", добавлял бранные эпитеты: "Гражданин архижулик без будущего!", "Зенки протрите, товарищ Корейко!", "Не плюйте в колодец, вылетит – не поймаете!", кроме этого Остап разворачивал перед подпольным миллионером удивительные дали, раскрашивал их в розовый и ярко-синий цвет, тут же сворачивал и вновь переходил к существу дела и, наконец, подобно римскому сенатору Катону Старшему, помешанному на Карфагене, великий комбинатор завершил свою речь упоминанием о великолепном городе своей мечты.

Корейко заерзал на стуле.

– Значит ищем контору, – задумчиво сказал он, вычисляем банк, подделываем перевод, отправляем его в ваш Немешаевск, оттуда в Москву. Затем на сцене появляется мой Оконников?

– Не здесь, а раньше!

– То есть?

– Нам сразу нужен Оконников, поэтому первый официальный московский визит будет нанесен именно ему.

– Лучше обойтись без визита.

– Ну тогда...

– Проще пригласить его в ресторан. Аркадий Борисович человек светский, изыск любит.

– Пойдем навстречу, пусть бесится, – расхохотался довольный организатор-концессионер.

– Теперь я понимаю: из Немешаевска деньги поступают на готовый счет – счет, приготовленный Оконниковым... – Корейко уже не злился на незванного гостя. – Да-да, я кое-что слышал о спецсчетах... Вы знаете, интересно! Вполне интересное дело. Время шло невероятно быстро. Подпольный миллионер взглянул на часы – они показывали четыре.

– Итак? – с деловой улыбкой, желая расставить все точки над "i", холодно молвил Остап.

– Москва, так Москва!

– Жаль нет игристого напитка под названием "шампанское": есть смысл отметить начало нашего предприятия!

– А что, если...

– Если что?

– Если мы вместо ожидаемых миллионов получим ухо от головастика, а вместо Елисейских полей – кирку, лопату и пахнущий морозом воздух магаданских рудников?

– Как руководитель нашей концессии, отвечаю за все!

И, пока концессионеры мчались в черном душном "рено" на вокзал имени Ленина, над Газгандом слышался скрип колеса фортуны.

Глава 17

РЕЦЕПТ ПРОЛЕТАРСКОЙ РИФМЫ

В час пополуночи, когда до отправления поезда "Бришкент-Москва" оставалось что-то около тридцати минут, уставшие до одури концессионеры прибыли на бришкентский вокзал имени товарища Янукидзе. Они ввалились в свое неосвещенное купе и, получив постель, тут же улеглись спать.

Скоро дверь в купе открылась, запустив внутрь полоску света и типа с длинными прямыми волосами. Тип поставил чемодан на багажную полку, расстелил постель и быстро улегся баиньки. Утром, Остап, едва проснулся, почуствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

И в самом деле, на нижней полке сидел человек огромного роста, слегка сутулый, с серо-синими глазами и длинными ресницами на хмуром скуластом лице. Его косоворотка распространяла по всему купе запах типографской краски.

– О! – крайне удивился Остап. – Фома Несдержанный поэтический мастер, работник пера. Я не ошибся, товарищ Фома? – Ну и что же? – осклабился мастер.

Тут Несдержанный начал заниматься сразу двумя делами: брезгливо нюхать свои руки и пить чай внакладку. На столике стояла тарелка, на которой нагло раскинулось песочное печенье, рядом с тарелкой лежало яблоко с родинкой.

– Помните, вы были в Немешаевске?

– Немешаевск – забытый мотив. Сейчас вот езжу по стране... Представляете, строка в голову не лезет?! Как снял я год назад с машинки талантливую поэму "Мужики и бабы", так после этого – хоть тресни!..

– Как же так?

– Да вот так. Хоть я имею право называть себя Фомой Несдержанным, получается, что я поэт с двойным дном, иначе говоря, поэт со странностями всех великих поэтов. Замучил гад меня столбняк, так мучит землю злой сорняк. Попробуйте сейчас описать сволочь во всей красе! После банкета в "Немправде" не могу найти правду. Сами знаете, правда – это не потаскушка, которая вешается на шею каждому, даже тому, кто не желает быть с ней знакомиться. Меня уже тошнит от агропоэм и огородных кантат. Хочется чего-нибудь пролетарского.

Александр Иванович еще спал: с его полки время от времени слышался пронзительный храп.

Бендер свесился с полки.

– Могу вам дать рецепт пролетарской рифмы. Хотите?

Фома оставил в покое чай, принялся за печенье.

– Вы что, поэт?

– Некоторым образом. Я владею тайной стиха.

Яблоко с родинкой подскочило на месте.

– Тайной? – Фома скроил мрачное лицо. – Рецепт? И что это за рецепт?

– Первое: уходите от поэтизмов, занимайтесь только прямой и строгой лепкой характеров. Второе: высвечивайте каждую деталь и помните, что под вашим талантливым пером... У вас перо талантливое?

– Да, разумеется.

– Так вот, под вашим талантливым пером говорит вся страна.

– И все?

– Почти. У вас из-за чего произошел кризис творчества?

– Сам не знаю, наверное, критики...

– Пишут, что ваши стихи бездарны, беззубы и убоги?

Фома пожал плечами.

– И из-за этой чепухи у вас слова не высекаются пером?

– Ну не только... Вы же знаете, что я пишу политические курбеты...

"Вот идиот навязался на мою голову!" – подумал Остап.

– Знаете, что я вам скажу, товарищ Несдержанный? Вы сосредоточьтесь и выкиньте из головы дореволюционных поэтических монстров. Прославьте, черт возьми, несокрушимый фасад социализма, а выразительные строки сами лягут на бумагу. Вот попробуйте...

– Что, прямо сейчас? Здесь?

– Все гениальные поэмы создаются в поездах. Вспомните Пушкина... Ну, например, напишите что-нибудь о партии. Партийная тема – самая благодарная и, как правило, не требует рифм.

– Вы так думаете?

– Только так. Попробуйте. Итак: встаем медленно, смотрим в окно и на одном дыхании...

Несдержанный встал и неожиданно для себя родил ставшую впоследствии знаменитой поэму о партии.

Я спросил у Луны: "Где сегодня она?" Не ответила мне золотая Луна.

Я спросил у весны: "Где сегодня она?" Не ответила мне молодая весна.

Я спросил у страны: "Где сегодня она?" И ответила мне родная страна:

"Кто она?" – я спросил.

У кого я спросил? У Луны?

А не надо просить у Луны!

У Весны? А не надо просить у Весны!

Ты у партии нашей спроси о своем.

И ответит она: "Не пошлет?" – "Не пошлет!" Есть Вселенная, мир, есть планета Земля.

На планете на той съезд за съездом идет...

И поет, и поет о народе моем,

Честных, смелых, простых мужиках, Рабочих-ударниках в горячих цехах.

Вы шагайте смелее и идите все в ряд!

Наша партия это – комсомольский отряд!

"Мы смело шагаем, построившись в ряд, Ибо твердо мы знаем, что такое отряд!

Отряд это кукиш подлым врагам!

Кто сказал, что Субботник "Комсомольский обман"?

Три, четыре, раз, два, а потом – и один!

Смейся гад и обжора, подлый враг-буржуин!

Слава партии! Слава!

"Кто же в бой поведет?..

Помолчите! Я знаю! – комсомольский слет!" Вижу, снова вижу, слышу, снова слышу:

"Товарищ мой родной, тише, только тише...

Говорит Герой!

Товарищ, товарищ, товарищ и вождь!

Он за нас все сделает.

Надо – скосит рожь, надо – хлеб посеет, Надо – и к станку.

А сказать точнее:

Я его люблю!" Вижу! Вижу! Слышу съезд!

Он родней, живее всех!

Не прожить нам съездов без!

Я в лес пошел и спросил у дуба:

"А, что ты, дубина, о партии знаешь?" Дуб дал дуба, ветками помахал, ничего не сказал.

И вдруг мужик один идет,

Он песню звонкую поет:

"А я партию люблю!.." Я к нему. Он от меня.

Я к нему. Убегает он...

Я спросил: "Куда ж ты бежишь мужичина?

Где твой дом?" "Дом – моя страна! Партия – жена!" "А враги то есть?" "Есть!" "Где? Здесь?" "Нет, не здесь!" "А где? Там?" "Где там?" "Где живет Антант".

"А не гады ли они?" "Точно – гады!" "А ты кто?" "Я – никто...

Я сегодня не люблю, я сегодня съезд пою!" Комсомольская бригада сеет в поле кукурузу.

"Есть ли старший?" – я спросил.

"Есть!" – ответил мне один.

"За какие за награды Вы здесь пашете бригадой?" "Раз, два, три, четыре, пять...

Коминтерн и съезд опять.

Съезд! Ура! Моя страна!

И не нужно много драк!" – Гордо вымолвил вожак.

"Ну, а как же кукуруза?" "Для колхоза мы ее!

Мы сегодня за "бесплатно",

Мы сегодня "все для съезда!" "Ура! Ура!" – кричит страна.

У далекой у Центавры проживают вроде мавров, А вблизи Кассиопеи обретаются и плебеи.

Что же знают все они о партийности страны?

"Ничего?" – скажите мне.

"Нет, не так! – скажу тебе.

И в системах, звездах дальних,

И в галактиках бескрайних Нет роднее и живее, Нет прекрасней и добрее, Нет пахучей и свежее, Нет весомей и мощнее, Нет приятней и теплее, Нет счастливей и умнее, Нет певучей и звончее, Нет бессмертней и вечнее, Чем партийный лозунг мой:

"Слава партии родной!"

– Ну как? – нетерпеливо спросил Фома.

– А кто автор этой поэмы?

– Ну как же? Я!

– Бытово и гениально!

– Правда?

– Впечатляет! Абсолютно выдержанная поэма. Она будет иметь ураганный успех! Я это говорю подчеркнуто и без всякой тени сомнения. Тут и густейшей социалистической правды не нужно. И глаголы в плюсквамперфектум переводить нет необходимости. Ведь можете! Можете! Сразу видно, что у вас стиль, от которого не тошнит. И знаете, когда вы читали, даже мне на минуту хотелось стать коммунистом. Вот только много текста. Но, все равно, гениально!

– Неужели? Молодой человек...

– Остап Бендер, для вас просто – товарищ Бендер.

– Товарищ Бендер, вы меня спасли. Вы оплодотворили вашим рецептом пролетарской рифмы мои творческие мучения. За это вам большое поэтическое спасибо.

Остап оживился.

– Могу вам дать ещу кучу поэтрецептиков. К примеру, вы стихи прозой не пробовали писать? Нет? Зря. Ударная штучка. А к скетчистам никогда не прислушивались? Нет? Тоже зря. Забойно-виртуозные вещички иногда выделывают. А по методу контаминирования не пробовали? Нет? Так отпробуйте! А юморные стихи? Вот где жила! Тут только помнить надо, что юмор – это когда боль обращают в смех, а не когда смех причиняет боль. Запомнили? Выкиньте массам такое, отчего гром грянет. Отличитесь остроумным коктейлем из обыденной пролетарской жизни Союза Республик! Напишите, в конце-концов, о пролетарском захолустье городе Немешаевске. Тем более, вы там были. Или вообще пишите прозой. Хотите, начало романа?

– Прозой? Да нет, я же поэт.

– А вы послушайте.

Утро февраля двенадцатого числа 1623 года выдалось дождливым. Господин де Тревиль, капитан королевских мушкетеров, проснулся от лая соседской собаки. В это же самое время в Париж со стороны деревни Парле Вруж Шампаньской провинции на лихом скакуне пьяный в доску, гордо держа уздечку, въехал молодой самовлюбленный болван, внешностью напоминающий гасконца. Звали молодого человека Д`Артаньян. Отец его, будучи бедным дворянином, по случайному совпадению обстоятельств носил то же самое имя. Впрочем, и благородные корни их родословной начинали виться где-то в десятом веке с рыцаря голубых подвязок мессира Д`Артаньяна. В тот самый момент, когда месье де Тревилю принесли в постель ароматную чашечку орлеанского чая, в лошадь молодого гасконца безжалостно запустили камнем. Кобыла встала на дыбы и протяжно завыла: "И-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о! О! О! О! О! А!". Д`Артаньян свалился с коня и через некоторое время, в течение которого капитан королевских мушкетеров пил свою чашечку чая, лениво встал и, потирая ушибленную часть ягодицы, с ужасающим ревом прохрипел: "Какая падаль это сделала?" Ему ответила миледи, выведшая на утреннюю прогулку своего пса по кличке Рошфор. "Что вы имеете в виду, молодой человек, когда говорите слово "падаль"?" – спросила она. "Тысяча чертей! Но эта барышня создана для любви!" – с восхищением воскликнул гасконец и приблизился к миледи. "Сударь, а вам не кажется, что вы слишком много говорите?!" – строго спросил Рошфор, державший миледи за руку и время от времени говоривший ей с неподдельным собачьим акцентом: "Мадам, я верен вам! До гроба, мадам! До ада, мадам! Я верен вам, мадам...".

– Ну как? – строго спросил Бендер. – Застучало в голове?! Проза – это тоже виртуозная штучка. Так что, вы подумайте.

– Может, вы и правы...

"Удивительное дело, как по разному люди сходят с ума. Но надо подкрепиться", – подумал Остап и, бросив Фоме крылатую фразу "Помните, что гнев рождает поэта!", моментально вышел. Тем временем проснулся подпольный миллионер. Не обратив большого внимания на пассажира в косоворотке, он быстро оделся, сунул ноги в домашние туфли с язычками, взял махровое полотенце, кусок белого марсельского мыла и вышмыгнул из душного купе, но через минуту вернулся и долго ворчал, что в поезде совершенно неудобно: хотя на окнах и висят изящные занавески, уборная, видите ли, заперта на весь рейс. В ней, как объяснил проводник хранятся поездные масленки и пакля, и его, Корейко, туда не пустили, так как посчитали, что он вор.

– Видали, какие порядочки тут поразводили! – сердился Александр Иванович, ни к кому не обращаясь.

Поэт Фома Несдержанный кивнул, но в разговор не ввязался. Он задумчиво смотрел сквозь оконное стекло на белые чистые пески и печально качал головой. Если бы сейчас в купе заглянул известный критик Варлаам Писанино, то, несомненно, сказал бы, что в голове Фомы гонорарно зреет, а может, даже уже и созрела мысль о карьере поэта-прозаика.

А состав между тем следовал зеленой улицей. По откосам, по шпалам и по гравийному баласту гудел ветер, убаюкивая пощелкивающие рельсы. Поезд мотало из стороны в сторону, подбрасывало на стыках, на уклонах он, раскачиваясь, ускорял ход, и тогда пронзительно визжали тормоза и ревел гудок. Поезд пролетал по мостам и нырял в туннели. В клубах пыли он продвигался по своей колее, по сложной системе разъездов, узлов и станций. Иногда полотно железной дороги спускалось ниже, и тогда за окном проносились утесы, дикие водовороты, длинные песчаные косы, дымящиеся трубы и разительные весенние пейзажи. Когда же поезд останавливался, то с фасадов станционных зданий на пассажиров с огромного плаката смотрел намалеванный темперными красками поэт Фома Несдержанный. Из уст поэта вылетали слова: "Зато от нас в Америке все давно в истерике!". Интересен тот факт, что во времена, когда гнилое буржуазное общество еще не было таким гнилым, каким оно стало после революции, на месте таких вот темперных плакатов вывешивались портреты (в фас и в профиль) поездных воров. Поэтому-то некоторые пассажиры по старорежимной привычке воспринимают пролетарские станционные плакаты как предупреждение: "Будьте бдительны, господа! Эти люди еще не пойманы. Берегите свои вещи!".

На седьмой день пути поезд "Бришкент-Москва", натужно просвистев, крадучись подошел к перрону Рязанского вокзала. Концессионеры вместе с пестрой массой пассажиров высыпали на перрон и зашагали вдоль пышущих азиатским жаром вагонов. Выйдя на площадь, Остап нашел глазами циферблат на фасаде Рязанского вокзала, украшенный знаками Зодиака. Стрелки показывали пять минут восьмого.

– Ах, время – это костер, в котором мы горим! пустился в рассуждения возбужденный московским пейзажем молодой искатель приключений. – Вы не находите, Александр Иванович? Удивительно устроен человек: он огорчается, когда теряет богатство, но равнодушен к тому, что безвозвратно проходит жизнь!

– Это уж точно! – вздохнул Корейко, поглядывая на свой перевязанный веревкой чемодан.

Компаньоны сели в запыленную извозчичью пролетку.

– К "Метрополю", любезный! – приказал Остап с наигранным холодком в голосе. Путешествие его утомило. Пухленький, в ловкой поддевке извозчик пустил понурую лошадь карьером. Пролетка, качаясь на круглых английских рессорах, выехала на Каланчевскую площадь, проколесила изрядное пространство по Домченской, покатила вниз по Мясницкой, срезала площадь имени товарища Железного Феликса, втянулась в Театральную и, наконец, остановилась у парадного подъезда гостиницы "Метрополь".

Расплатившись с извозчиком, Остап поспешил в вестибюль гостиницы, Корейко – за ним. Они подошли к стойке администратора и минут через десять, вонзившись в открытую пасть освещенного лифта, переступили порог тридцать четвертого номера и оказались в огромных, обставленных с королевской роскошью пятикомнатных апартаментах с вазонами, персидскими коврами и мебелью в стиле Людовика XVI.

Баловень судьбы вышел на балкон, жадно вдохнул свежесть весеннего утра, закурил папиросу.

– Выше голову, Александр Иванович! – крикнул он в глубину комнаты. – Дела нас здесь ждут великие. Заседание, вроде бы, продолжается.

Он стоял в самом центре советской столицы на балконе любимой гостиницы (стиль модерн!), по фасаду которой, прямо над его головой, узкой мозаичной лентой растянулось заявление:

ТОЛЬКО ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА В СОСТОЯНИИ ОСВОБОДИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОТ ИГА КАПИТАЛИЗМА. В.И.ЛЕНИН Слева, за зданием бывшей Городской думы, на Красной площади витал коммунистический дух над новым, величественным сооружением, облицованным ценными материалами, в котором находился саркофаг с бесценным телом. Сооружение стерегли золотые двуглавые орлы, зорко следя с высоты башен Кремля и Исторического музея.

Справа катил Аполлон в своей колеснице; манил к себе покупателей "Мюр-Мерилиз"; певец Замоскворечья грелся на солнышке, сидя в кресле на том самом месте, где Остап года три-четыре назад? – он засмеялся, вспомнив об этом – давал интервью, "попав под лошадь".

Прямо, за сквером, сносили лавки некогда шумного, огромного Охотного ряда. Москва расставалась с прошлым. Оперившаяся весна наедалась согревающим душу московским ударным солнцем. Бульвары и скверы были окутаны зеленой дымкой. Чистое, без единого облачка, небо представлялось в виде огромного рабоче-крестьянского транспаранта с лозунгом "Даешь!" Через день в московские окна должен был постучаться Первомай.

Глава 18

ПОДЗЕМНО-КОММЕРЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Трудно было представить служащего Внешторга Аркадия Борисовича Оконникова без шикарного пиджака из английской ткани с лацканами в виде ласточкина крыла и без брюк классического покроя. Порой казалось, что Аркадий Борисович и спит в этом костюме, и разве только утром снимает его на несколько минут для того, чтобы побрызгать на английскую ткань, ласково погладить ласточкины крылья и пройтись утюжком по смятым брюкам.

У человечества испокон веков сложилось мнение: одежда необходима, чтобы прикрывать человека, согревать и украшать его. Аркадий Борисович с этим не спорил. Но был убежден и в том, что всякое одеяние имеет свой код, свою символику. Поэтому он носил черный костюм, так как с этим цветом связывал материальное благополучие. Кроме своего костюма, Аркадию Борисовичу нравилась еще и своя победительная "джентльменская" физиономия: гладкий лоб, наглый и умный взгляд светлых голубых глаз, тонкие усики и выбритый подбородок. Двигался он всегда плавно, несколько сдержанным аристократическим манером.

Товарищ Оконников прочно служил во Внешторге на штатной должности заместителя управляющего подотделом сбыта. По долгу своей службы он сбывал за границу продовольствие и фураж, текстиль и сырье, кожевенные товары и топливо. С суммы совершенных сделок спадал "куртаж" – высокое вознаграждение, которое выводило доход товарища Оконникова за рамки оплаты совслужащих наиболее высоких квалификаций. Твердой ставки с поощрительной тантьемой Аркадий Борисович боялся как огня жить на одну зарплату было не в его правилах.

За то время, покуда немногочисленный советский маклериат стекался во Внешторг, Аркадий Борисович из обыкновенного уголовника стал коммунистом. В свое время сей уголовник вместе с "подзащитным" Корейко организовал на Сретенском бульваре промысловую лжеартель химических продуктов "Реванш". В артели Аркадий Борисович работал не покладая рук и с бесконечным терпением: заключал с банком кредитный договор и, получив ссуду для расширения производства, бежал на черную биржу; в трестах выбивал химпродукты, а выбив, продавал их на госзаводы. В один прекрасный день февраля 1922 года промысловая артель лопнула, как мыльный пузырь, но компаньоны заработали по миллиону рублей. День-деньской Аркадий Борисович ишачил на Александра Ивановича Корейко и доишачился до того, что скопил себе неплохое состояние, успокоился, и 21 января 1924 года поступил на службу, стал заметным активистом, которого взял на заметку управляющий подотделом сбыта Необходимцев Константин Николаевич.

Товарищ Необходимцев был тот еще жук, и по части государственных хищений Корейко и Оконников ему и в подметки не годились. Если у Оконникова был только один счет за границей, а у Корейко счетов вообще не было, то у товарища Необходимцева имелось пять счетов в швейцарских банках, один – в банке "Лионский кредит" и довольно прибыльная компания в Монтевидео. – Деньги – это маленькие кусочки бумаги, с помощью которых можно делать большую игру, – часто говорил Константин Николаевич своему помощнику, даже не подозревая, что эти слова принадлежат французскому аферисту Сержу-Александру Ставискому. Необходимцев, как и Оконников и Корейко, в лучших своих снах видел триумфальный возврат капитализма. Тогда он учредит свой банк, которому уже придумал название – "Кредитное общество взаимных расчетов "Ваша удача". Однако удача с каждым днем все более отворачивалась от управляющего, градом сыпались бесчисленные инспекции, ревизии, поэтому все чаще он изрекал: "Нужно делать деньги сейчас, потом будет поздно! Не ровен час – когда и Внешторг закроют!" И смышленный помощник с ним полностью соглашался.

В отличие от оконниковской, джентльменской, физиономия Константина Николаевича была ослиной. Константин Николаевич уже как год вступил в тот возраст, когда человек начинает терять волосы, зубы и иллюзии. Может быть, поэтому его жизненным кредо и было "не поддаваться никаким фикциям". Управляющий подотделом сбыта, пятидесятилетний человек с морщинистым и желчно-неприятным лицом умел выдать серию льстивых улыбок, когда, по долгу службы, приходилось давать взятки тем, кто выше, при этом с языка срывалась отработанная фраза: "Никанор Никанорович, я готов перевести на ваш счет пятьсот рублей", и тут же он вручал деньги.

– Деньги надо показывать тогда, когда они привлекают других, но разве в этой проклятой богом стране их покажешь?!

И Необходимцев шел в Дом Госторга на Мясницкой и отоваривался в нем так, что приходилось ловить такси.

Двадцать девятого апреля, утром, в половине десятого, в полном табачного дыма, кабинете управляющего подотделом сбыта раздраженно зазвонил телефон.

– Необходимцев у аппарата, – с достоинством проговорил Константин Николаевич.

– Аркадия Борисовича, – попросила трубка.

– Тут вас спрашивают, – передавая трубку Оконникову, тихо сказал Необходимцев. – Меня? – с удивлением поднял брови Оконников. – Да, вас, – подтвердил Необходимцев. – Оконников у аппарата!

– Здравствуйте, Аркадий Борисович! – чеканно поздоровалась трубка и представилась: – С вами говорит Александр Иванович.

– Александр Иванович? Вы в Москве? – взволнованно откликнулся Оконников. – Мы могли бы встретиться?

– Вы где сейчас?

– Мы остановились в "Метрополе".

– Мы?

– Я вам при встрече объясню. Жду вас на Арбате в "Праге". – Выезжаю немедленно!

Еще не успокоился потревоженный телефон, чем-то внутри позвякивая и не исчезло туманное пятно на трубке, а Аркадий Борисович уже понял, что затевается новое дельце, да не простое дельце, а дельце с большой прибылью и, наверняка, валютной. "Вот так дела! – стукнуло в его черепе. – Корейко-то в Москве!" – Кто звонил, Аркадий? – спросил Необходимцев. – Звонили деньги.

– Кто, кто?

– Я потом...

– Опять явишься на службу с крупным опозданием?

Вопрос повис в воздухе. Телефон опять зазвонил. Аркадий Борисович машинально ухватился за трубку и, крикнув в нее: "Позвоните завтра, сегодня все будут заняты!", кинулся в нехарактерной для него манере к блестящей дверной ручке, нервно потряс ее, открыл дверь, бросил управляющему "простите", пронесся мимо двери с надписью "Наркомвнешторг", налетел на личную секретаршу товарища Микояна, легким аллюром проскакал по коридору до лестничной клетки, покатил по лестнице и вихрем пролетел четыре мраморных марша, следуя причудливым заворотам внешторговских коридоров. Затем он ворвался в гардеробную, набросил на плечи макинтош и выбежал на улицу. Здесь он остановился, посмотрел направо, налево, и, переведя дыхание, во все горло возопил:

– Извозчик!

Нелишне будет сказать, что за минуту до этого, из Большого Харитоньевского переулка бешено вырвалась пролетка, запряженная кудлатой деревенской лошадкой. Извозчик, взмахивая кнутом и крича: "Посторонись!", гнал клячу вперед, наполняя экипажным грохотом Чистопрудный бульвар. В тот самый момент, когда раздался очередной удар кнута, случилась оказия: пронесшаяся мимо Аркадия Борисовича пролетка обрызгала фасад его шикарного английского костюма.

– Сволочь дерзкая! – взвизгнул Аркадий Борисович, вытирая брюки.

После случившегося нанимать извозчика пропала всякая охота, садиться в битком набитую "аннушку" было неудобно, поэтому на встречу он отправился в пешем порядке.

Москва кипела предстоящим Первомаем. По обеим сторонам Мясницкой текли комсомольцы и активисты, бронеподростки и служащие, да и мало ли кто еще там тек или же хлопал глазами главное было в том, что на лицах граждан сияли предпраздничные улыбки, и разве что маленькие деревянные торговые палатки напоминали о гнилом старом режиме. Рядом с палатками, голубой кафельной молочной и квасной будкой властвовали, точно свиньи в апельсинах, немые витрины госторгов. Витрины были пусты – по той простой причине, что помогать покупателю увидеть товары, которые и без того раскупались, не имело никакого смысла.

Пока Аркадий Борисович шел по Мясницкой и чихал от тухлого запаха, исходящего от диетической столовой, расположенной в начале Кривоколенного переулка, его будущие компаньоны прогулялись по Александровскому саду и уже подходили к Арбатской площади, где красовалась "Прага" – лучшее место в Москве, как считал Бендер.

Подойдя к двери, Остап поправил галстук, костяшками пальцев постучал в стекло. Дверь открылась. Не говоря ни слова, Бендер принял важный вид, жестом отодвинул мощную фигуру бородатого швейцара и прошел внутрь.

– У вас заказано? – удивленно приподнял левую бровь швейцар.

– Естес-с-сно! Вот что, любезнейший, минут через пять придет наш товарищ, Оконников. Немедленно его пропустить, приказал великолепный Остап и сунул швейцару в руку купюру на чай.

Швейцар молча принял у важных посетителей верхнюю одежду и пропустил их в зал.

В ресторане было шумно и дымно. Играла музыка.

"Челаэк!" – открыл было рот Корейко, но Остап его одернул:

– Нужно быть вежливым. Мы пришли не в какой-нибудь кабак, а в образцовую столовую МСПО!

Возник метрдотель в смокинге и белом галстуке-бабочке.

– Добрый день! – учтиво проворковал он и с достоинством поклонился.

– Нас будет трое. – Остап скользнул глазами по столикам. – Мы бы хотели пообедать.

Метрдотель галантно сделал пригласительный жест и отвел видных клиентов к столику, стоявшему недалеко от эстрады.

– Что прикажете? – Метродотель подал меню. – Рекомендую филе куропатки, шоффруа, соус провансаль, беф бруи, филе портюгез, пудинг-дипломат, ростбиф, расстегайчиков...

– Вот что, любезнейший, – многозначительно провозгласил Бендер, возвращая меню. – Все самое самое... и столик накройте, как в лучших домах. – И Остап небрежно сунул метрдотелю несколько купюр.

Любезнейший раскрыл от удивления глаза, принял лакейскую позу и тихо произнес:

– Одну минуточку-с!

Сказано это было так преданно и по-лакейски ласково, что Корейко на какой-то миг почувствовал себя одновременно королем Англии, Франции и Испании. Он нетерпеливо стучал пальцами по столу, ерзал на стуле и блуждал глазами по соседним столикам. Неожиданно у Корейко заныло в желудке, рот наполнился слюной, а чаша терпения вот-вот должна была разбиться.

Ждать пришлось недолго.

К невысокой черной вазе с выводком рюмок и бокалов на белоснежную крахмальную скатерть прибыли во множестве тарелочки, чашечки и судочки с неподдающимися описанию яствами. – Хорошое вино, – причмокнул Корейко, вонзив в себя рюмочку. – Правильно говорят, что Россия без выпивки потеряет свою душу.

– Ну где же ваш Оконников?

Остап был немного взволнован.

– Задерживается... а вот он.

К столику подошел не первой молодости человек с блистающим джентльменским лицом, в новом, с иголочки, но мокром в некоторых местах, английском костюме того самого стиля, который Остап Бендер называет "шик-модерн".

– Александр Иванович... – приветливо улыбнулся джентльмен и крепко пожал руку Корейко.

– Познакомьтесь, – пролепетал Корейко.

– Оконников Аркадий Борисович, – представился "шик-модерн".

– Бендер Остап Ибрагимович, – в свою очередь представился Остап, пожимая руку джентльмену.

Оконников сел за стол, взял салфетку, развернул ее и положил на колени.

– Как давно вы в Москве? – горделиво спросил он, обращаясь к подпольному миллионеру.

– Только сегодня приехали, – кашляя, вымолвил Корейко. – В наше время друг к другу, кроме "товарищ" или "гражданин", никак не обращаются, – начал Остап. – Впрочем, постойте, у актеров еще остались длинные высокопарные титулы. Так что же выберем мы?

– Чтобы не привлекать к себе внимания оставим эти титулы до лучших времен.

– Без титулов, так без титулов! За что выпьем?

– За знакомство, разумеется!

После того как выпили, Остап начал зондировать почву.

– Вы работаете в подотделе сбыта? – спросил он.

– Служу, – ответил Оконников. – "Служить бы рад!.." Да, чем только не занимаются люди. – Остап поднес к губам папиросу и, не прикурив, вдруг спросил понизившимся до полной нелегальности голосом: – Ждете прихода капитализма?

Оконников недоверчиво покосился на Бендера.

– Вы можете быть с ним совершенно откровенны, – выручил Корейко, попутно пригубив свой бокал.

Принесли какой-то экзотический бульон. К телячьему жаркому разлили бургундское.

– Остап Ибрагимович... – осторожно сказал Оконников. – Я понял! – как бы переходя Рубикон, отозвался Бендер. – Аркадий Борисович, представьте себе, что у меня есть бронепоезд.

– Бронепоезд?

– И я его хочу продать на металлолом за валюту. Поможете? – Я что-то не понимаю...

– Другими словами, если на расчетный счет Внешторга поступит, скажем, миллионов десять, возможно ли переправить эти деньги за рубеж?

– Десять миллионов? Это около пяти миллионов долларов, если по курсу!

– Что-то около того.

– Солидно.

– Мелко не плаваем.

– Мне нужно переговорить с Необходимцевым. Все заграничные счета проходят через него. Конвертация тоже через него. Если Александр Иванович в деле...

– Александр Иванович в деле, но первую скрипку играю я. – А что это за деньги? Они чистые?

Остап многозначительно кашлянул, наполнил бокал Оконникова:

– Какая вам разница. Деньги не пахнут, если их хорошо отмыть. Вся сумма поступит из Немешаевска, с расчетного счета акционерного общества "Немхересплюс".

– Вы председатель?

– Председатель – некто Ключников, он вас не должен интересовать.

– Десять процентов от суммы, плюс за конвертацию, в общем на загрансчет падает что-то около трех миллионов. – В долларах?

– Разумеется.

– Ну и проценты у вас. Как говорил один мой знакомый фининспектор, нас задешево не купишь. Гарантии?

– Никаких. Мы работаем честно.

– Не сомневаюсь. Но бизнес есть бизнес, и если будет прокол и мне покажут комбинацию из трех пальцев, я как сын турецко-подданного, никого не пощажу. К любой служебной лестнице можно пристроить эшафот.

Корейко с замиранием сердца прислушался к голосу Бендера и начал крутить носом.

– Нет необходимости говорить такие слова, разнервничался Аркадий Борисович.

Остап был величественнен, как император.

– Я не говорю так, если ни в чем не заинтересован.

Оконников закурил в свойственной ему аристократической манере.

– Когда поступят ваши миллионы?

– Когда? Скоро. Нужно ваше принципиальное согласие. Был бы лес, а леший найдется.

– Если все это серьезно, я сегодня же поговорю с Необходимцевым, и не далее как дня через два-три сообщу номера ваших счетов в одном из швейцарских банков и номер счета в московском Банке для Внешней торговли, на который должны поступить деньги из Немешаевска. Далее деньги конвертируются и после вычета комиссионных преспокойненько летят в Женеву. Система отлаженная.

– В таком случае, заседание продолжается! Полагаю, что через недели две, максимум три, деньги будут на счету в вашем банке. Мне необходимо основание для перевода.

– Договор?

– Пусть будет договор, – согласился Остап.

Он разлил по высоким конусообразным бокалам охлажденное "Абрау" и, подняв свой бокал примерно до уровня глаз, дружеским кивком головы пригласил Корейко и Оконникова поднять свои бокалы, после чего провозгласил тост:

– Выпьем за нас с вами и за хрен с ними! И за то, чтобы у нас все было и чтобы нам за это ничего не было! За успех!

На десерт гостям были предложены апельсины, персики, мороженое и легкая музыка.

– Я так понимаю, – продолжил прерванный разговор Ответ-работник, – что сумму придется разделить: половина – на счет Александра Ивановича, другая – на ваш. Я правильно понял? – Именно так. А это вам для начала...

И Остап достал из портфеля несколько перевязанных банковским способом пачек на сумму сто тысяч рублей и положил их на колени нового знакомого. Оконников, мигая глазами, упаковал пачки в два листа вчерашних "Известий" и, оглядываясь по сторонам, спрятал сверток.

– Буду с вами откровенен. Я всем нутром жажду покинуть эту страну большого эксперимента.

– Нужны загранпаспорта, визы... – вставил свое слово Корейко, смакуя вино.

– Все в наших руках! – Оконников потер руки, будто собирался прямо здесь, за столом извлечь из ниоткуда, подобно фокуснику, необходимые визы и паспорта.

– Значит решено и подписано? – казалось, Бендер был доволен встречей. – Не так ли? И у нас не получится, как в том анекдоте: "Нашли общий язык. Не поделили"? А, Аркадий Борисович?

– Нет, так не получится.

Фокусник из Внешторга поднялся и, откланявшись удалился. Остап обдал подпольного миллионера табачным дымом.

– А мне понравился ваш Оконников, – удовлетворенно отметил он. – По-моему, человек он деловой.

– Да уж, дубиной стоеросовой его не назовешь – тертый калач. Бой-мужик! – Корейко растянул в улыбке щель рта. – А какими делами мы с ним ворочали! На одном только "Реванше" по лимону отхватили.

– Резюмирую, Александр Иванович, мы все ближе подходим к краеугольному камню нашего предприятия.

– Как бы голову не потерять. Бог его знает, чем это пахнет.

– Студент, не трещите крыльями без повода: кто напуган наполовину погиб, alias, сдайте в архив ваши рассуждения о гусарстве! Скоро мы будем срывать цветы удовольствия. Все на свете идет к лучшему. Лед тронулся!

Глава 19

НА ИППОДРОМЕ

Остап отвел захмелевшего подпольного миллионера в гостиницу и, как ребенка, уложил спать. Сам же отправился на ипподром. Желание посетить скачки у него возникало всегда, когда он появлялся в столице.

На Театральной площади Бендер нанял таксомотор. Машина выехала на Тверскую, пронеслась по Петроградскому шоссе, повернула на Беговую и вскоре остановилась у главного входа на ипподром.

Молодое весеннее солнце азартно играло на стеклах толпившихся "фиатов" и "рено", щедро разбрасывало золото своих лучей на головы валом валившей публики.

Сезон гладких скачек окончился месяц назад, открывался сезон барьерных скачек и стипль-чезов. Вот-вот должен был начаться важный заезд.

Остап снял плащ, перекинул его через руку и подошел к окошкам тотализатора. Здесь топталось много ипподромовских завсегдатаев. Они обсуждали предстоящие скачки. Когда же из громкоговорителя раздавался спокойный голос комментатора, все разом замолкали.

Великий комбинатор решил не рисковать и поэтому для начала поставил по сто рублей на трех лошадей – Выдержанного, Отчаянного и Быстрого. Он поднялся в верхнюю ложу и посмотрел на исхлестанное ветром скаковое поле. Перед трибуной пританцовывала черно-гнедая лошадь с большим белым пятном на лбу, жокеи старались ее сдерживать. "Скорее всего это и есть фаворит", – подумал Остап и принялся наблюдать за ходом скачки. Прошло два заезда, оставалось еще четыре. Получилось так, что два раза Остап проиграл, один раз выиграл, затем опять проиграл и, когда лошади выходили на третий круг, полностью овладел программой скачек.

В во время третьего заезда Бендер, случайно оглянувшись, обратил внимание на невысокого человека сидевшего почти за ним сбоку. Остап старательно осмотрел его. Под расстегнутым очень интересного фасона – плащом был виден великолепно сшитый двубортный блейзер с золотыми пуговицами, белая рубашка с воротником-стойкой и черный галстук. Волосы, сообщавшие о размеренной и богатой жизни, выразительный нос греческого типа, аристократические аккуратные ногти и даже манера держать сигару – все выдавало в нем иностранца. Остап поднялся и сел рядом с ним.

Еще не кончился заезд, а великий комбинатор уже выяснил, что англичанин Джон Кервуд живет в Лондоне, в доме георгианской постройки, по роду занятий букмекер, а по природной склонности большой любитель шотландского виски и джина с тоником.

Не часто Ее высочество судьба преподносила товарищу Бендеру такие подарки: это был третий случай, когда великий комбинатор встречался с одним из представителей буржуазного мира. Ликующий Остап решил ухватить фортуну за хвост и держать ее так до тех пор, пока она перед ним не капитулирует.

– Вы хорошо говорите по-русски, – констатировал Остап. – Благодарю вас, – с легким акцентом произнес Джон. – В свое время я посещал конный завод недалеко от Ростова-на-Дону. – Все англичане помешаны на теннисе и на лошадях. Не так ли?

Джон откусил кончик сигары, сплюнул, щелкнул зажигалкой, сладко затянулся и, самодовольно улыбнувшись, спросил:

– Вы, я вижу, тоже регулярно играете на скачках?

Вместо ответа Остап добродушно рассмеялся.

– Я предпочитаю гладкие скачки. Барьерные – не по моему вкусу, – откровенничал англичанин.

– А как же азарт? Кстати, вы поставили на Быстрого?

Кервуд устремил на собеседника удивленно-вопрошающий взгляд.

– А как вы это поняли?

– Зря. – Остап, конечно, не стал объяснять иностранцу, что следил за ним. – По-моему, Быстрый имеет средние шансы на успех.

– Я поставил три червонца на то, что Быстрый придет в первой тройке.

Остап снисходительно улыбнулся.

– А почему не тысячу? Вам нравиться швырять деньги на ветер?

В голосе Бендера чувствовалась легкая насмешка. Но англичанин не понял.

– На Выдержанного необходимо ставить, – категорично заявил Остап.

– Вы жокей?

– Разве я похож на жокея?

– Букмекер?

– Некоторым образом...

– О!

В глазах британца вспыхнули яркие радостные огоньки. А его русский коллега выплеснул из себя целый поток восторженных фраз.

– Вы только посмотрите на Выдержанного... Вон он, в сиреневой попоне... Нет, вон там... ноздрями фыркает на огороженном участке газона. Поставили метку? Это самый красивый, лучший из лучших скаковых коней! Видите, как он горделиво переступает ногами? Он преисполнен воли к победе. Ясно, что этот фаворит может выиграть любой чемпионат по барьерным скачкам. Это же не конь, а личность, которая случайно стала лошадью!

В глазах Джона промелькнула настороженность, и он медленно проговорил:

– А кто тренирует этого коня? Кто наездник?

– В программе все написано.

– Хм... – задумчиво произнес Джон. – Стас Устинов!

Остап воодушевился:

– Это первоклассный жокей! Я его знал еще ребенком! Он ездил почти на всех лошадях, которые сейчас участвуют в скачке. Вы знаете, сколько он выиграл скачек?!

– Да-да, я вам верю.

– Выдержанный будет участвовать в последнем заезде. Мой прогноз: он придет первым. Это будет красивая победа!

– Да, превосходная лошадь. Вы советуете поставить на нее? Остап поднес к глазам бинокль и посмотрел на доску объявлений, вывешенную возле букмекерских киосков, выстроившихся в ряд под трибуной.

– На Отчаянного принимают один к двум, – не отрывая от глаз бинокль, говорил Бендер. – На Быстрого два к трем, на Выдержанного тоже один к двум, а на Мужественного пять к четырем.

Джон взял из рук Остапа бинокль и внимательно посмотрел на лошадей в паддоке.

– А Быстрый тоже великолепно выглядит.

– Вы все-таки сомневаетесь? Хотите, я вам уступлю половину своей ставки?

– Нет, спасибо.

Джон вышел из ложи и поспешил к тотализатору. Пройдя ряд букмекерских киосков, он остановился у бюро и сделал ставку в крайнем окошечке. Когда он вернулся, уже начался последний заезд. Публика гудела, как на параде: лошади заканчивали дистанцию. Поле рвалось к финишному столбу. По скаковой дорожке шли, вытянувшись в цепочку, десять лошадей. Черно-гнедой Выдержанный оставил всех в битом поле, затем обошел Отчаянного на корпус и галопом полетел на подъем к финишу. В конце поля, как и предполагал Остап, пришел Выдержанный.

У Кервуда был нахохленный вид. Он с серьезной миной посмотрел на финишную прямую.

Остап хлопнул его по плечу, как старого приятеля, и с азартом прокричал:

– Ну что я вам говорил! Сами видите, Быстрый пришел последним, а Выдержанный первым.

Джон сконфуженно улыбнулся.

– У нас в Англии предпочитают ставить не в тотализаторе, а у букмекеров. – У независимых или у тех, которые работают в отделении ставок? – спросил Остап, нарочито бравируя знанием дела.

– Конечно же, у независимых, но они должны вас хорошо знать.

– Прояснили.

– В тотализаторе идет слепая игра и выигрыши в нем бывают такие маленькие, что до конца скачек нельзя понять, какой будет сумма выплаты. Если, например, тотализатор выплачивает два к одному, то у букмекеров, как правило, только стартовый курс составляет четыре к одному.

– Это что, самореклама? – с улыбкой спросил Остап.

Джон развел руками и тот час же улыбнулся:

– Я всегда плачу по очень выгодному курсу.

– Это точно. Нет смысла ставить мало – ничего не выиграешь. Кстати, это правда, что в Великобритании очень уважают человека маленького и все лорды, пэры, и даже члены королевской фамилии говорят: "Маленький человек всегда прав"? – Вполне возможно, – весело сказал Джон. – Но я человек не маленький. Пять лет назад у меня был превосходный стиплер. – Стиплер?

– Лошадь для стипль-чеза. – Джон вздохнул. – Ах, какая это была скаковая лошадь!

– Куда же она делась?

– Пришлось продать. Финансовые трудности...

– Вы когда-нибудь ставили на лошадь сто тысяч?

– Сто тысяч фунтов? – переспросил Кервуд. – Вы шутите! Даже на рождественских скачках в "Кемптон-парке", это ипподром в местечке Кэмптон близ Лондона, никто не делает таких ставок. – То же мне миллионеры!

– Я не миллионер, но у меня в Девоншире есть роскошная конюшня с сорока боксами. Мечта любого любителя лошадей! Она, конечно, хуже тех больших конюшен в Суссексе, которые известны отличными результатами в тренировке лошадей для барьерных скачек, но не уступает конюшням в Ньюмаркете со средними достижениями. К тому же, я член "Жокей-клуба".

– А скаковые лошади у вас есть?

– Пока только боксы...

– Это правда, что в вашей стране первоклассный фаворит стоит около миллиона фунтов. Джон задумался.

– Может стоить и больше. Смотря какая лошадь.

– А русские рысаки?

– Да что вы! Это одни из самых дорогих лошадей. До трех миллионов на аукционе за орловского рысака могут дать. До вашей революции их продавали только за золото.

– А что же сейчас?

– Сейчас, извините, полный бардак...

Остап задумался. Потом взглянул исподлобья на иностранца: – Хотите стать, как говорят в России, толстосумом? Иначе говоря, разбогатеть и переселиться из вашего георгианского дома в Хампстед? Так, по-моему, называется фешенебельный район в северной части Лондона?

Джон кивнул.

– По глазам вижу, что очень хотите, – продолжал Остап. – Плох тот англичанин, который не метит в Ротшильды. Или вы придерживаетесь мнения, что с ростом богатства растут и заботы? Нет? Вы только представьте: ваши сорок боксов заняты первоклассными фаворитами, которые с триумфом участвуют во всех соревнованиях по скаковому спорту.

– И что же?

– Могу вам подарить три комбинации по части конных скачек.

– Комбинации? Это что, как в шахматах?

– Что-то вроде того... Комбинация номер один простенькая. Так сказать, грошевая. Вы представляетесь тренером. Находите себе богатенького любителя скачек. Втираетесь к нему в доверие. И, наконец, покупаете ему отличную лошадь. При этом счет выставляете на сумму в два или даже в три раза большую, чем вы сами должны уплатить.

– Любопытно, – с дрожью в голосе выговорил Кервуд. По выражению его запоминающегося лица было видно, что в голове у него гнались друг за другом разного рода мыслишки.

Остап закурил и спокойно продолжил:

– Комбинация номер два связана непосредственно с профессией букмекера. Итак, вы букмекер. Репутация у вас превосходная. Если не превосходная, то это можно устроить. Например, поместить о вас в прессе несколько рекламных статей. Далее вы находите себе хорошего тренера, покупаете его обещаниями. Как в первой комбинации, подыскиваете богатенького любителя скачек. Этому любителю вы предлагаете свои услуги. Он с удовольствием соглашается (репутация-то у вас превосходная!). Знакомите его с тренером. Тренер советует купить такую-то лошадь. Богатей покупает. Далее, по вашему совету, этот любитель ставит на победу рублей так пятьсот, или, если по вашему, фунтов сто пятьдесят. Он ставит. Но лошадь приходит второй. Победы нет. Вы, как честный и порядочный букмекер, выплачиваете богатею небольшую сумму. На следующих скачках вы советуете своему богачу сделать большую ставку, подкрепляя ваш совет словами тренера, который доказывает, что лошадь в превосходной форме и этот забег она должна обязательно выиграть. Итак, вы предлагаете ему хороший курс, и он ставит пятьдесят тысяч. Но лошадь приходит четвертой. Ваш богач в истерике. Но вы доказываете, опять же не без помощи тренера, что на следующих скачках все будет о`кей. Кроме того вы распространяете слух об этой лошадке, и на следующих скачках она стартует как фаворит. В этом вам помогают пятьдесят тысяч. Улавливаете?

– Да-да. Продолжайте.

– Ваш богатей соглашается и ставит на нее, скажем, три к одному. Тренер подготавливает лошадь и выбирает выгодный заезд. Фаворит приходит первым! Ваш богатей рад до ушей и, как говорят в Турции, целует вам пятки. Естественно! Он получил назад все свои деньги, да еще к тому же отхватил неплохой куш. Но вы начеку. По вашему совету и по рекомендации тренера богатей покупает еще одну лошадь. Здесь вы можете воспользоваться промежуточной комбинацией номер один, благодаря которой в ваш карман оседает тысяч сто. Новая лошадь еще лучше прежней. Вы распространяете о ней слухи (деньги у вас есть и вы с ними обращаетесь к какому-нибудь спортивному журналисту), и она становится суперфаворитом. Вы подливаете масла в огонь, говоря, что нужно действовать сейчас, пока нет конкуренции. Богатея охватывает ажиотаж и он ставит полмиллиона. Но тут случается непредвиденный казус: в самом начале дистанции суперфаворит начинает хромать – у него отваливается подкова. Это подстраивает тренер или жокей, который хоть и всегда автоматически получает процент от назначенной призовой суммы, но получить свой куш от любых темных делишек тоже не прочь. У богатея – лихорадка. Проходит неделя. Суперфаворит продолжает участвовать в скачках и всегда приходит первым. Вы заявляетесь к богатею. Показываете результаты. Объясняете, что последнее фиаско – это чистая случайность. Клиент успокаивается. Но вы начеку. Теперь вы ему советуете не делать больших ставок. Вы его подготавливаете к тому, чтобы он сам, без вашей помощи, сделал нужную ставку. Он ставит по куску и всегда получает выигрыш. Он доволен своей лошадью и постепенно входит во вкус. И в какой-то день ставит на своего суперфаворита миллион. Вы к тренеру. С лошадью опять происходит обидное злоключение, например, разрывается пряжка на стременном ремне.

– Эффектно.

– Причем комбинацией номер два можно варьировать. Кто сказал, что вы сами, как букмекер, не можете делать ставки? Вы сговариваетесь с тренером, тренер – с жокеем и другими наездниками. Лошадь приходит первой, происходит дележ денег. Все довольны. И так далее, до тех пор пока богатый любитель не отказывается от ваших услуг. Тогда вы находите другого и прокручиваете все сначала... Но существует еще комбинация номер три.

Кервуд вновь изменился в лице.

– Вы покупаете лошадь, – с задором продолжал Остап, похожую как две капли воды на суперфаворита и выставляете ее на скачках только в том случае, когда ваш богатей ставит на суперфаворита большую сумму.

– Дальше можете не продолжать. Мне все ясно.

– Ловко, не правда ли?

– Приглашаю вас через месяц в Лондон. В середине июня на ипподроме "Аскот" близ Виндзора будут проводится четырехдневные королевские скачки. Весь аристократический Лондон соберется там. Приедете? Это не то что ваши, московские скачки. Вот моя визитка. Я вас жду.

– Хотите комбинацию номер четыре?

– Я с удовольствием выслушаю ее в Лондоне.

– У меня сейчас дела в Москве. Не знаю, как долго они будут тянуться. И потом... у меня были совсем другие планы, в которые, правда, входила заграничная поездка...

– Вот видите... – ...в Рио-де-Жанейро.

– И что вы забыли в этом убогом месте?

– Это почему же убогом?

– Я там был год назад. Там как раз пальба началась...

– Революция?

– А бог его знает, еле ноги унес.

Остап печально покачал головой.

– Интересно, господин Бендер, что вас держит в этой стране? – Джон хитро улыбнулся.

– Четыреста первый способ, – медленно ответил Остап.

– Способ? Бросьте! В Совке можно только быть энтузиастом и получать почетные грамоты.

– И что вы предлагаете?

– Мне глупо вам что-либо предлагать. Но уверен в одном, что в Англии, например, вы бы могли ворочать делами не хуже, чем этот франт Ставиский.

– Ваш мир слишком сложен для моего восприятия. В меня так въелась система, что нужен, по крайней мере год, чтобы войти во вкус.

– И это говорит мне человек – автор гениальных комбинаций? В один прекрасный день ваше имя окружит светлый ореол славы.

– Вы мне льстите, дорогой мистер Кервуд. По этой части я пессимист: сколько раз мне доставалась от бублика одна дырка. Джон по-прежнему лукаво улыбался.

– Жду вас в Лондоне, господин Бендер.

– Хорошо, буду. Как только завершу кое-какие дела.

– Желаю вам удачи.

– И вам того же.

Они пожали друг другу руки.

Остап еще долго смотрел на спускавшегося с трибуны английского букмекера, затем отвел взгляд, закурил и зажмурился от удовольствия.

Был ранний легкомысленный вечер. Тонкие прозрачные облака лениво плыли по небу. Вдали таился бесконечно красивый закат. Остап решил немного пройтись. В голове прокручивался разговор с иностранцем. Конечно, этот молодой буржуй может пригодиться, когда он, Остап, покинет Страну Советов, страну рабов, где властвует страх.

Этот сытый лондонский франт не может понять, что, если у них в Англии дворянское происхождение – почет, то здесь оно часто является смертным приговором. Ему незнаком леденящий душу ужас, страх перед возможным арестом, когда ночью, заслышав шум на лестничной площадке, человек дрожит, думая, что пришли за ним, а не за соседом. В их Европе не знают, что крестьяне в этой стране мрут от голода не потому, что нет хлеба, а потому что начался "великий перелом". Что в этой стране нельзя иметь друзей, так как твой друг может оказаться сторонником Троцкого или родственником белогвардейского офицера, что уже само по себе вроде как преступление.

Ничего этого, да и много другого не узнал молодой букмекер, побывав в России. Но надо заметить, что и Бендер многого не знал. В мечтах о близкой заграничной жизни он дошел до Тверской заставы, здесь сел в пролетку и, когда ночь уже уложила в постели весь город, а куранты на Спасской башне проникновенно исполнили "Вы жертвою пали", подкатил к любимому "Метрополю".

Глава 20

ПЕРВОМАЙ

По указанию отрывного календаря "Светоч" первомайское солнце взошло в Москве в 5 часов 42 минуты.

Еще была оцеплена двумя рядами газовых фонарных огоньков Берсеневская набережная, а у Большого Каменного моста сияли высоко подвешенные электрические лампы. В белом дыму с мостика у Александровского вокзала маневрировали паравозы. Начинали поблескивать зеленые кафли на шатровых кремлевских башнях. Проснулись задремавшие было орлы и парой своих клювов очищали золотые перышки. Солнце, солнце, радостное первомайское солнце выкатило на небо, осветило Красную площадь и все другие площади, улицы, переулки и закоулки сумасшедшего организма под названием "Москва".

В этот день солнце было по-особенному междунардно солидарно. В этот великий день столица не проснется волнами: в седьмом часу утра не возникнет рабочая волна, к восьми часам не покатится по улицам говорливый вал домохозяек и прыщавых шкрабовцев, к девяти часам не будут двигаться в свои конторы Ответ-работники; на рынках, вокзалах, в банках, акционерных обществах и тому подобных " – ах" все будет тихо и спокойно.

И, хотя накануне в распределители госучреждений поступили мыло и спички, папиросы и башмаки, колбасы и молоко, в них тоже будет тихо и спокойно.

Нет, не будет сегодня места трудовому подвигу. Не станут грязнить воздух высокие трубы паровых станций! Не слышны крики паровых гудков. Какой смысл призывать рабочих "Красной звезды" и "Большевички", "Гознака" и "Металлиста"? Сегодня Первомай! Сегодня День международной солидарности трудящихся! И даже на фабрике "Ява" и заводе "Серп и молот" не будет сегодня кипучей работы.

Свежевымытые вагоны трамвая побежали по пока еще пустым улицам. У газетных экспедиций суетятся горластые разносчики московской печатной продукции: они стремятся как можно скорее получить свою порцию прибыльных "Известий" и первыми занять посты на Лубянке, Арбате, Мясницкой.

Не видно в Третьяковском проезде китайцев, которые в сухие рабочие будни продают здесь средство для склеивания посуды и ничем не примечательные женские сумочки.

Грустят извозчики в синих жупанах: закрыт центр.

Все выше, выше и выше поднимается первомайское солнце. Просыпаются окраины, но на Чистопрудном бульваре еще ни души. Спит московский центр.

Еще пуста трибуна мавзолея.

Но растет первомайский день. Солнце ломится во все окна, будит столицу. Просыпается центр. Просыпается правительство. Надевает очки всесоюзный староста Калинин, начинает посасывать трубку кремлевский горец, принимает холодный душ нарком Внешторга Микоян, пьет кофе Рудольф Менжинский, разными делами занимаются члены Политбюро: гоняют чаи, трескают гречку. Нарядные школьники в красных пионерских галстуках стекаются к школьным площадям.

Вот уже и звучат позывные Коминтерна. Радостный женский альт поздравляет Страну Советов с праздником. К девятому часу во всех направлениях начинают двигаться совслужащие. В руках у них нет брезентовых портфелей – сегодня портфели им не нужны. Вместо них служащие держат в руках цветы, скрученные транспаранты, флажки и другие атрибуты совпраздников. Яркие людские ручьи из рабочих, служащих, лиц свободных профессий, толстых и не очень толстых комсомольских активистов текут, как вулканическая лава, к общим местам сбора. Спешат люди труда. Сотрясают мостовые грузовики "бюссинги", которые еще вчера вывозили плоды Союза безбожников. Но сегодня Первомай! Кузова "бюссингов" украшены красным ситцем и они набиты румяными детскими личиками.

Но еще пуста трибуна мавзолея.

Раздается бой курантов. Раз, два, три...

Десять часов утра.

– Да здравствует Международный день солидарности трудящихся! – орет репродуктор.

– Ура! – отвечает толпа.

И пошли колонны трактористов и агрономов, работников Главакадемснаба, лучших дитятей рабфака и рабочих с бумажными флажками.

– Даешь пятилетний план в три года!

– Даешь! Даешь! Даешь!

Сотни красных бантиков и алых косынок огибают Исторический музей и выступают стремительным маршем на Красную площадь.

– Советской женщине слава!

– Ура! Ура! Ура!

Огромные толпы со знаменами вывалили из Большого Кисельного переулка на Большую Лубянку.

Суетятся организаторы.

Цепью вдоль улиц рассыпались краснощекие милиционеры.

– Да здравствует мировая революция!

Захохотали толстые заграничные цыплята в белых костюмах. – Слава труду!

Замахали рабочие бумажными цветами.

– Грамотный, обучи неграмотного!

– Даешь!

Слышна дробь барабана: это идут советские дети.

А вот и лихая краснознаменная буденовская конница легким аллюром пошла с Манежной площади.

– У-p-p-а!

Конница под радостные крики горделиво топочет. Кавалеристы в шлемах буденовках улыбаются: они в добром здравии и безмерно счастливы. Придерживая сабли, они сворачивают на Ильинку. За кавалеристами, словно пленные танцмейстеры, браво козыряя, соблюдая строй, походным маршем "Левой! Левой! Раз-два-три!" чеканят шаг чекисты в фуражках с голубым околышем.

– Слава товарищу Сталину!

– Сла-а-а-ва! – гремит толпа.

Защелкали фотоаппаратами корреспонденты.

Забили оркестры:

Смелее, бодрее, под огненным стягом, С наукой, борьбою, трудом, Пока не ударит всемирный штормяга Последняя схватка с врагом.

– Слово для праздничного доклада предоставляется товарищу Сталину.

Тихо, тихо, безмерно тихо на Красной площади.

С трибуны мавзолея звучит голос русского царя.

– Товарищи! Мы празднуем Первомай, совершив великий перелом на всех фронтах социалистического строительства, осуществив решительное наступление социализма на капиталистические элементы города и деревни. Характерная особенность этого наступления состоит в том, что оно уже дало нам ряд решающих успехов в основных областях социалистической реконструкции нашего народного хозяйства. Из этого следует, что партия сумела целесообразно использовать наше отступление на первых стадиях новой экономической политики для того, чтобы потом, на последующих ее стадиях, организовать перелом и повести успешное наступление на капиталистические элементы. Что мы имеем теперь? Социалистическую промышленность, развитую систему совхозов и колхозов, умирающую "новую" буржуазию в городе, умирающее кулачество в деревне. Мы идем на всех парах по пути индустриализации! Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации. И когда посадим СССP на автомобиль, а мужика на трактор, – пусть попробуют догнать нас почтенные капиталисты, кичащиеся "цивилизацией". Мы еще посмотрим, какие из стран можно будет "определить" в отсталые и какие в передовые. Товарищи! Со знаменем Ленина добились мы решающих успехов в борьбе за победу социалистического строительства. С этим же знанием победим в пролетарской революции во всем мире. Выше темпы! Нет таких крепостей, которых мы, большевики, не взяли бы! Да здравствует Международный день солидарности трудящихся! Да здравствует ленинизм! Ура, товарищи!

Сталин протягивает руки к первомайскому солнцу.

Орет толпа:

– Ура-а-а-а-а-а! Ура-а-а-а-а-а!

УРА КУЛЬТПОХОДУ И ВСЕСОЮЗНОМУ СУББОТНИКУ!

"НЕТ" – ТРУДНОСТЯМ В ПРОМЫШЛЕННОСТИ!

"ДА" – ТРУДОВЫМ ПОДВИГАМ!

Пока еще ждут своей очереди манифестанты растянувшиеся по Гоголевскому, Никитскому, Тверскому и Страстному бульварам. Но вот от Триумфальных ворот уже повалила толпа трудящихся фабрики "Шерсть и сукно", по Тверской задвигался "Пролетарский труд", с Ходынки начал наступать Миир.

Запели на Воздвиженке:

Гей, мы сражались,

Мы сражались за народ трудовой.

Гей, за несчастных,

За несчастных, обездоленных судьбой.

Заголосили на Малой Никитской:

Буденный – наш братишка,

С нами весь народ.

Приказ: "Голов не вешать И глядеть вперед!" Ведь с нами Ворошилов, Первый красный офицер.

Сумеем кровь пролить За СССP.

На Большой Никитской до полусмерти закачали известного всей Москве активиста треста "Москомстрой" Захара Казимирова. И только тогда, когда он начал дергать ногами, словно паяц, и официально-вежливо кричать "Довольно, таащи, довольно!", его отпустили.

Площадь Петровских ворот была погружена в слух. С грузовика читала свои новые стихи столичная знаменитость поэт Фома Несдержанный.

Народ мой советский,

Рабочий и солдат!

Послушай глас поэта,

Вникай в мой дифирамб.

С Центральным Комитетом Ровней держите шаг!

Долой эпоху нэпа!

Всех прихвостней в Гулаг!

Церемониальным маршем пошла колонна тружеников гобоя и флейты. Свистят оркестры. За ними двигается грузовик с зеленым фанерным паровозом. Свистят оркестры! За паровозом пыхтят миировские грузовики, пожарные линейки завода "Промет" и автобусы с шестицилиндровым двигателем "Геркулес" Ярославского автомобильного завода. Свистят оркестры! В соблазнительной шеренге двигаются штабные авто "АМО-Ф-15" с односкатными колесами. Визжат, словно некормленные поросята, нижегородские "форды" завода "Гудок Октября". Свистят оркестры! Щеголяет закрытый серый "кадиллак", декорированный зеленью. Франтит зеленый тарантас, общий вид которого вызывает в памяти совершенно умопомрачительный антураж: грязь, ветер, солнце и легкомысленный напиток шампанское. Свистят оркестры!

ТОВАРИЩ!

ВОСПИТЫВАЙ В СЕБЕ БЕРЕЖЛИВОСТЬ!

БЕРЕЖЕНОГО ПАРТИЯ БЕРЕЖЕТ!

– Миировцы идут! – таинственно прошелестели в толпе. – Ура миировцам! Ура!

– Миир – это силища!

С РАДОСТЬЮ КОНСТАТИРУЕМ – ОРГАНИЗИЦИЯ МИИРОВСКИХ ПОСТОВ ПО ОТДЕЛЬНЫМ ЯЧЕЙКАМ ПРОШЛА НА "УРА!"

ПАРТЯЧЕЙКА МИИРА БОРЕТСЯ ЗА ЗВАНИЕ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ!

ТОВАРИЩ, АННУЛИРУЙ ПРОМЕДЛЕНИЕ, ИНАЧЕ ПРОМЕДЛЕНИЕ ГРОЗИТ АННУЛИРОВАНИЕМ! ОТДАЙ СВОЙ ДИФПАЙ ПАРТИЙЦУ!

Стучат пионерские барабаны. НЕКВАЛИФИЦИРОВАННАЯ МОЛОДЕЖЬ, КВАЛИФИЦИРУЙСЯ!

Выгибают груди допризывники.

РОЖДЕННЫЙ ПО ПОЧИНУ КОМСОМОЛА КОМСОМОЛЕЦ, БУДЬ АКТИВНЫМ БОЙЦОМ!

Походкой Наполеона, спешащего к Аустерлицу, идут в ногу столичные милиционеры. За ними, ловко придерживая ременные уздечки, скачет взвод конного милицейского резерва. Слышатся высокие цокающие звуки подков. Все лошади в шорах.

ТОВАРИЩ! НЕ ТРАТЬ ВРЕМЯ ЗРЯ!

КОНТРА НЕ ДРЕМЛЕТ!

За взводом конного милицейского резерва семенят бойцы Ревтрибунала в фуражках с синим кантом. Над их головами натянуто красное полотно с большими прагматическими буквами: МАССИРОВАННЫМ ОГНЕМ ПО САБОТАЖНИКАМ ПЛИ!

Хрипит репродуктор:

– Ура постам сквозного контроля!

Орут в толпе:

– Комсомольские активы учреждений, связывайтесь цепью сквозного контроля!

Визжат активисты:

– Мобилизуем себя на хозяйственный фронт!

Восклицают рабочие-ударники:

– Ура коксобензольным заводам!

Пропагандируют профработники:

– Инициаторы, будьте инициативнее! Хозяйственники, будьте хозяйственнее!

Наставляют партийцы:

– Фабзавучники! Учитесь использовать естественные богатства для строительства социализма!

Благодарят фабзавучники.

– Партиец! Организуй хозяйственный поход комсомола!

Не нарадуются комсомольцы.

– Комсомолец – застрельщик коммунистических форм труда! Гудят молодые граждане:

– Молодежь! Все дружно в бой за Урало-Кузнецкий комбинат! Кукарекают советские ученые:

– Путеводный знак – вешка по счету вторая. По важности – особая!

Крякают трактористы:

– Даешь Челябинский тракторный!

Торжествуют творческие работники:

– Ура творческим домам и творческим ячейкам!

Улыбаются сотрудники ОГПУ:

– Не топчись на месте – дотопчешься!..

...Сразу после того, как Остап закурил папиросу, понесли чучело немецкого фашиста Адольфа Шикльгрубера-Гитлера. На его лбу была прибита гвоздем фанерка с надписью: "Сволочь!" – Александр Иванович, вы только посмотрите! "Сволочь" и точка, так сказать, без пояснений.

– И чему вы радуетесь?

– Трудно представить, что столько людей живет в Москве! – На то она и Москва.

– Вы заметили миировскую колонну? – веско спросил Остап. – Ну и что?

– Поставьте метку.

– Зачем?

– С оборотом контора, а люди тупые. Это то, что нам надо! – Так полагаете? – Корейко весьма умным взглядом посмотрел в сторону скрывавшихся за собор Василия Блаженного миировцев. – Где ж их искать?

– Сами найдутся. Пока идите по старому следу!

За Гитлером, стоя на автомобилях, едут работники Главка. В руках они держат красные знамена.

– А это уже по вашей части! – воскликнул Остап, показывая Корейко на физкультурников, которые выделывали умопомрачительные вещички в стиле "А ты так не можешь!" – Сейчас только и остается, что спортом заниматься! проворчал Корейко и вздрогнул: вдохнули медные трубы и сыграли "Интернационал".

В такт музыке маршем "Ать-два!" идут по мостовой служащие диетической столовой "Вкус и запах социализма". Служащие вызывают восторг! Слышатся бурные хлопки, переходящие в овацию. УДАРНЫЕ БРИГАДНЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ В ПЕРЕДОВЫЕ БРИГАДЫ!

За "Вкусом социализма" качается огромное чучело английского министра Чемберлена. В толпе слышится громкий смех и болтовня о международном положении. Почем зря и на ком мать стоит ругают министра. Преимущество отдается фразам: "Сволота неподкошенная", "Гадина бездарная" и "Свинья аглицкая".

ДАДИМ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ДИСЦИПЛИНОЙ ПО НЕТОЧНОСТЯМ И ТРЕЩИНКАМ ТОЛЩИНОЮ В ВОЛОСОК!

Ближе к Александровскому саду стоит кучка разноцветных первомаевцев, в кучке – общественник-агитатор товарищ Сволоткин-Хороткин. Его голос понижен до зазорного баса:

– Товарищи! Ближе ко мне! Ага, ага, ага. Вот что я вам скажу. Совершенно очевидно, что результатом неверия в возможность осуществления пятилетнего плана является предположение бывших вождей правой оппозиции заменить пятилетку индустриализации двухлеткой аграризации нашей республики!

В толпе проносится гул одобрения.

– Точно! Неча с ними церемониться! – Жабры от головастика получат они! – Ухо от мучного червя!

– И это правильно!

– Товарищи! А может нам ответить ударной победой?!

– И ответим!

– А почему бы и не ответить!

Сволоткину-Хороткину поддакивает его коллега, пропагандист-общественник товарищ Тварькин-Нежкин:

– Я отвечу! Товарищи! Ближе ко мне! Ага, ага, ага. Как вы думаете, для чего в том году был утвержден орден Ленина? Вот что я вам скажу: теперь прошел достаточный срок для того, чтобы подвести некоторые итоги результатов пятилетнего плана!

Из толпы начинают вылетать фразы:

– Не может быть!

– Может, товарищи!

– Может!

– Ура партии!

– Ура комсомолу!

– Слава! Слава! Слава!

– А правда, что пятилетке предшествовал план ГОЭЛРО?

– Правда, товарищи! Правда!

– И нам хватило зрелости технической мысли его осуществить! Ура!

– Нет, не "ура", а слава партии!

– Хорошо! Товарищи, все вместе! Ура и слава партии! Ура и слава партии!

– Ура и слава партии!

КОМСОМОЛЕЦ – ОТВАЖНЫЙ БОЕЦ, А ПАРТИЕЦ СОВСЕМ МОЛОДЕЦ!

ДОЛОЙ НЕДОЧЕТЫ, ДАЕШЬ ДОЧЕТЫ!

Ревет репродуктор:

– Ударим по мировой проституции социалистическим фронтом семейного счастья!

– Ура! Ура! Ура!

– Долой поправки и отмежевки!

– Долой! Долой! Долой!

– Слава партии!

– Слава! Слава! Слава!

Колонны, колонны, колонны. С непостежимой методичностью двигаются деревенские активисты, Московский союз работников просвещения в полном составе, хозяйственники, погруженные по самые бедра в фетровые сапоги, барышни-овечки с мраморно-прекрасными лицами, бронеподростки в легких сиротских брюках, комсомолочки в платьях из солдатского сукна и красных косынках "я – активистка", остроносые начальники финсчета в волосатых полушерстяных брюках, простоволосые заведующие железнодорожными клубами, управляющие гостиничными трестами в русских косоворотках хлебозаготовительного образца, работники по снабжению продовольствием в долгополых френчах, мыслящие только постановками вопросов ревизоры-переучетчики, немыслящие пожарники в куртках с золотыми насосами в петлицах, изрядно бородатый изоколлектив железнодорожных художников в галстуках "мечта ударника", председатели областных обществ друзей кремации, контрагенты в форменных сюртуках, кооперативная корпорация драмписателей в галстуках "Пиши – не хочу!", велосипедно-атлетическое общество, секция труб и печей промтоварищества "Любовь и ненависть", черте-какие администраторы в красных нарукавных повязках, репортеры в толстовках, поэты в толстовках-гладковках, противогазники с диковинными харями с водолазными очами и резиновым хоботом, непонятные таащи с благообразными актерскими лицами, члены учстрахкасс с атлетическими носами, нетактичные колхозники и прочие образцовые граждане в брюках фасона "полпред".

У СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА ОСОБЫЙ ХРОМОСОМНЫЙ НАБОР!

И вдруг в толпе служащих Внешторга образовался ручеек, который потек на Никольскую, после чего повернул в Ветошный переулок и слился в большую людскую лужицу на Биржевой площади: в честь Первого мая москошвеевцы устроили распродажу женских шляпок с короткой вуалеткой и мужских желтых курточек на молнии.

– Бегите, Александр Иванович, а то не достанется! пошутил Остап.

– И зачем мы сюда пришли?

– По делу.

Остап с легким пренебрежением провел пальцем по переносице: его тешила мысль, что, если с демонстрантов снять праздничные наряды и заменить их на карикатурные грязные ватники и рваные треухи, поморить голодом, дать обрасти щетиной, то все эти радостные граждане будут походить на обитателей сводчатого подвала Солокамской городской милиции, в котором, как известно, содержатся "уголовники, саботажники и другие враги народа".

– Александр Иванович, вам не напоминает это шествие траурную процессию? Нет?

– И зачем мы сюда пришли...

– Это ударничество меня порядком заколебало, – тихо ругнулся Бендер крепкой социалистической бранью. -Высокотемповики хреновы!

– Ничего, посмотрим, где и как они будут маршировать лет так через пять, – так же тихо отозвался Корейко.

– Что же может случиться через пять лет? А-а, понимаю! Реставрация капитализма!

– Да тише вы!

– Не надейтесь! Реставрации не будет! Это я вам еще в Газганде сообщил. Тот, кто сидит вон за той кирпичной стеной, умрет своей смертью! Улавливаете? Но и потом все останется по-старому: переменится ямщик – клячи останутся прежними. Всякий народ имеет такое правительство, какого заслуживает!

– Эхе-хе-хе...

– Впрочем, можете надеяться, если это вас так тешит, на стечение обстоятельств. – Стечение обстоятельств?

– Его величество случай во всех делах имеет наибольшую силу.

– В нашей стране надеяться на случай – все равно что играть в вист с самим с собой.

– Поэтому мы и играем втроем: я, вы и государство. Козырь определен: он в моей колоде, лишний козырь – в вашей. Ход за вами, перекрестный огонь, дублет...

– И белым лебедем в Женеву...

– Иронизируете?

– Все не так просто. Только на игральных картах дамы круглый год с цветами.

– А мы будем бить карту за картой! – сказал Остап так, точно хотел объявить войну всей республики Советов. – Куш назначен! Главное – не складывать карты рубашками наружу. Выше голову, товарищ Корейко! У плывущих против течения свои рекорды!

– Рекорды-рекордами, но мой дядя...

– Самых честных правил?! – ...делопроизводитель воинского начальника, часто говаривал мне в детстве: "Поменьше, Сашук, гусарства! Побольше скрытности!" Любители плыть против течения с большим трудом продрались сквозь толпу и вышли на сравнительно немноголюдную Никольскую улицу. Они решили вернуться в гостиницу и отобедать.

Здесь гул человеческих голосов перекрывал писклявый тенор, принадлежавший глупейшего вида гражданину (говорили, что это и был тот самый революционер Онисим Свалкин-Трущобов с потопленного крейсера "Императрица Мария") с выпуклым лбом, узким, с родинкой, носом, острым подбородком и выпяченной верхней губой. Гражданин этот доказывал, водя пальцем по передовице в "Известиях", что тварь, она всегда остается тварью, даже если ее повесить на фонарном столбе в Мерзляковском переулке.

Тот час праздника, когда на деревьях начали светиться электрические лампочки, а сверхсметные толпы значительно поредели, увенчался малоприметным событием: пьяный в доску уголовный элемент Хвастурнеевич, сбежавший из неведомо какой тюрьмы, подошел к табачному киоску, расположенному на углу Мясницкой и Милютинского переулка и (вежливо!) поинтересовался о наличии его любимых сигарет.

– "Аллегро" нет и в ближайшее время не предвидится! ответил продавец голосом, не принимающим возражений. – Сами видите – сегодня праздник!

– Что же, мне теперь, как последнему болвану, "Люксом" травиться? – гневно спросил Хвастурнеевич, пытаясь заглушить в себе отчаянный крик души.

Солнце, то самое, первомайское солнце постепенно начало таять за ласковыми, похожими на марихуанский смог облаками и после того, как уголовный элемент Хвастурнеевич безжалостно избил ни в чем не повинного продавца, окончательно скрылось за горизонт.

Глава 21

КАК РОЖДАЮТСЯ ЛЕГЕНДЫ

Даже босоногий сопляк много на себя не возьмет, если каким-нибудь тихим майским вечером у костра начнет разбалтывать легенду о том, что покушение на товарища Ленина явилось следствием борьбы за власть внутри большевистского партийного руководства. Чего скрывать? Ведь и гибель товарища Свердлова в злосчастном 1919 году неразрывно связана с этой борьбой: в тот год кремлевский горец и будущий мексиканский изгнанник послали туберкулезника Свердлова на митинг ткачих. Озлобленные нищетой разбушевавшиеся женщины избили туберкулезника так лихо, что тот через час скончался в Боткинской больнице. Аналогичная ситуация была и с товарищем Лениным, которого, правда, не избили, а подстрелили: козлом отпущения стала полуслепая, не умеющая стрелять, Фанни Каплан. Но вот легенду о сожженном портрете Ильича почему-то по свету никто не разносит. А ведь по преданию, тот самый портрет, который висит в Музее Ленина в Москве рядом с пальто, якобы простреленным эсэркой Каплан, не является подлинником, настоящий-то портрет сожгли, а о том, что его сожгли, звезда второй величины и тринадцатой степени немешаевского ГПУ капитан Ишаченко узнал из той самой анонимки, которую он нашел в специальном ящичке, приделанном к порталу управления.

В кабинете Альберта Карловича было зловеще и пакостно. Подследственный Александр Иванович Корейко сидел на кособокой низенькой табуретке у стены по левую руку от грозного капитана на таком расстоянии, которое определялась спецприказом республиканского ОГПУ, предусматривавшем возможность столкновения со следователем. В простенке между окнами висела живописная картина с душесогревающим сюжетом: на фоне изумрудной равнины товарищ Сталин держал на руках премиленькую пятилетнюю девочку. По правую руку от капитана висел плакат, с которого на подследственного Корейко глядел широкоплечий красноармеец, пальцем грозил, да цитировал Великого Учителя:

МЫ ДОЛЖНЫ ОРГАНИЗОВАТЬ БЕСПОЩАДНУЮ БОРЬБУ СО ВСЕМИ!

Грянул телефонный звонок.

– Расстрелять! – приказал капитан трубке. – "Дни Турбиных"? Это что, пародия? Нет? Что-то вроде "Евгения Онегина"? Не знаю такого! Снять! А директора театра и всех лошадей блатных под суд! Что? Да ничего подобного! Управу мы на всех найдем. Хотите – расстреливайте! В клинику? То же можно! Вы там, товарищи, сами решайте, чего меня от дел отрывать!

На лице подпольного миллионера на самом деле никакого лица не было.

– Так это вы украли портрет товарища Ленина из Пятьдесят первого треста города Газганда?

– Я не крал, товарищ следователь.

– Разберемся.

– Я коммунист! – Александр Иванович встал и тут же опустился на прежнее место.

– А как быть вот?..

И с этими словами капитан протянул Александру Ивановичу листок бумаги, исписанный крупным, анонимным, почерком.

– Это же анонимка! – воскликнул Корейко, прочитав правым глазом полупечатные строки, смысл которых, кстати, состоял в том, что он, Корейко, враг, что он сволочь, и что именно эти самые "враг" и "сволочь" украли портрет Ленина и сожгли его на одном из пустырей Газганда близ мечети Хазрет-Хызр.

– Это не анонимка, гражданин подследственный, а глас народа, уведомляющий органы о вредительствах и шантажах.

– Я ничего не крал и ничего не сжигал, – улыбнулся грустной улыбкой Корейко.

– Созна-аешься! – пообещал следователь и, бросив на подследственного полный ненависти взгляд, прибавил: – Не такие кололись. Тебе куда палец воткнуть, чтоб полилось? А?

Александр Иванович мучительно простонал, сцепил обе руки ладонь к ладони и сто первым чувством человека, которого должны бить, понял, что у него неприятности.

Между тем капитан встал из-за стола и подошел к плакату с цитатой вождя. Пришпилив кнопкой анонимный глас народа к стене, Альберт Карлович закурил папиросу и, начиная терять терпение, грозно ухнул:

– Ты будешь просить меня о смерти, но я не из добреньких! – Я не жег! Я не крал! – визгливо заныл Корейко. – Это какое-то безумие!

Сперва капитан произвел свой коронный удар по челюсти, затем чуть подушил подследственного, потом мягко ударил поддых и закончил экзекуцию смачной пощечиной и словами:

– Контра недобитая!

Александр Иванович подумал так: "Да пошел ты!", но пробормотал по-другому: – Может, это кто-то другой жег? А, товарищ?

– Ты на кого, петух гамбургский, стрелки переводишь?

– Я не перевожу.

– Как же не переводишь, когда переводишь!

И тут в голове у Александра Ивановича соскочил какой-то рычажок: Корейко потянул носом воздух, испустил тяжелый насосный выдох, на щеках забрезжил румянец, одним словом, ополоумел:

– Я не петух гамбургский, я гражданин Советской страны! – Чего, чего?! Тебе что, мало? Я вижу, что ты мозгов добавлять не хочешь!

После этого восклицания капитан сильным ударом в лицо столкнул подозреваемого с табуретки. Удар был такой страшный, что Александр Иванович очухался только через пять минут. Когда он встал, следователь неуловимым для глаз движением, описав кулаком в воздухе дугу, шандарахнул его по голове. Александр Иванович с глухим стуком вновь свалился на пол. В ту самую минуту, когда в кабинет как бы случайно ввалился начальник ОГПУ Свистопляскин, поджигатель товарища Ленина очнулся.

– Кого мутузим? – без всяких церемоний спросил Свистопляскин.

– Контру, Роман Брониславович. Сжег, собака, портрет Ленина.

– Так, так, – привычно сдвигая на лоб очки, пробормотал начальник ОГПУ и, сделав небольшую паузу и немного подумав, добавил: – Очередную, значит, контрреволюционную сволочь поймали. И когда ж вы, гады, успокоитесь? А? Ведь бесполезно же. Бесполезно! Сколько вас в СЛОН, на Вишеру поотправляли... Ан нет, все равно лезут, вредят. Что, говоришь, он сделал?

– Сжег портрет...

– Ах ты ж стерва! – стиснув зубы, продолжал Свистопляскин. – Ленина жечь?! Не иначе тут, капитан, заговор! Не иначе.

– Я понимаю, Роман Брониславович.

– Я никого не жег! – упирался поджигатель. – Я не понимаю!

Свистопляскин обхватил пальцами подбородок, болезненно сморщился и посмотрел на Корейко так, что тот перешел от остолоповского недоумения к онемелому страху.

– Милое дело! – претенциозно воскликнул начальник. -Мы, значит, тут остатки контрреволюции добиваем, а вы...

– Бандитствует... – сорвалось с языка Ишаченко.

– Я не бандитствую!

– Молчи, тварь! – жестко приказал капитан.

– Не кричите, Альберт Карлович, не надо!

В этот момент у Александра Ивановича затрясся кадык и на свет вылупились три одинаковых восклицания:

– Я не жег! Я не жег! Я не жег!

– Жег и бандитствовал! – отрывисто настаивал капитан.

– Бандитствовать, значит, решили, гражданин? – почти мирным голосом пропел начальник. – Строить социализм не хотим, значит? Ну мы из вас душу вытрясем!.. Вот что, Альберт, с кондачка мы это дело решать не будем. Давай-ка этого сначала в камеру, так сказать, на обработку, а завтра с утречка мы его вместе и допросим...

– Есть, товарищ начальник!

Вошел молоденький лейтенант с полусонной гримасой. Залязгали наручники.

– На выход, собака! – утомленно провыл он. – По сторонам не смотреть!

Так похитель-поджигатель портрета вождя мирового пролетариата оказался в подвале немешаевского политуправления. Ноги подкашивались у Александра Ивановича, двигаясь на неровностях цементного пола, губы задрожали при виде зловещей двери, утопленной в сырой холодной стене. Дверь открылась тяжело, с душераздирающим скрежетом. Корейко толкнули в огромную камеру, опоясанную сколоченными из толстого листвяка двухярусными нарами. Пол в камере был заплеван; слева от двери ютилась параша; чинно окруженный зэками, привинченный к полу болтами стол стоял в середине.

С пугающим скрежетом звякнул засов: дверь закрылась, кошмар продолжался.

– Ты на чем рога замочил? – холодно и спокойно спросил у новенького толстый зэк с желтыми зубами, в которых болталась потухшая папироса.

– Я, товарищи, не виновен!

– Цацачка! – послышалось с верхних нар.

– Придержи язык, Червь! Не мути поганку. Червь закрыл рот и сделал серьезное лицо. – Ты какой масти?

– Я не понимаю... – слабо улыбнувшись, ответил новенький.

– Политический, что ли?

– Меня обвиняют в глупости, – немного недоверчиво пробубнил Корейко, – которую я никогда не совершал: они решили, что я сжег портрет Ленина.

– Стало быть, мастью ты не вышел! – восторженно грянул толстый зэк, обращаясь к сокамерникам. – Политический!

И тут со всех нар послышались возбужденные голоса.

– Кто? Этот-то пистон – политический?

– Кидала он!

– Крыса он, которая тошнит!

Корейко стоял, оперевшись о дверь, как оплеванный.

– Конь педальный!

– Рогопил!

– Ты только посмотри на него – зажрался в корень!

"Щас морду набьют", – вглядываясь в пустоту, подумал Александр Иванович.

Когда страсти поутихли, новенькому указали место.

В камере пахло прелой кожей и парашей. За столом сидел хмурый зэк с наколотой на правой руке той еще фразочкой: "Не забуду мать родную!" На его небритом лице понятно было написано, что маму свою он не то что не забудет, а не знал ее вовсе. В лице его, кроме этого, было что-то дерзкое открытое, удалое. С одной стороны, тип этот походил на амбала, но с другой – на прокоцаного барахольщика. В темноте трудно было разобрать.

"Пахан!" – почему-то подумал про него Корейко.

Пахан своими рысьими глазами посмотрел на новенького. Корейко взглянул на пахана.

– Хочешь классно выпить и классно закусить? – заранее улыбаясь, спросил пахан, обращаясь к новенькому.

Новенький был угрюм, бледен и сильно подавлен.

– Ну, допустим, хочу... – ответил он, пытаясь уйти из поля зрения пахана.

– Так вот, это будут твои похороны!

Залп, громкий залп визгливого смеха огласил всю камеру. На лице у Корейко, ко всему прочему, появилось тоскливое выражение.

– Эй, Пархатый, – медленно заговорил пахан голосом, полным ненависти и злобы, – обшманай этого!

– Этого? – сложив губы сердечком, угодливо произнес Пархатый.

– Его!

Пархатый, он же зэк с крупным тупоумным лицом, подвалил к новенькому.

– А ну-ка, цацачка, напряги ноги! – приказал он.

Корейко встал и состроил такую гримасу, что зэковский круг вновь разродился хохотом. Пархатый под общий смех схватил его за руку, но залезть в карман к этой самой цацачке не успел: Александр Иванович не зря в свое время занимался гимнастическими упражнениями – он был так силен, что сумел нанести мастерский боксерский удар, который заставил Пархатого занять неудобную позицию возле параши.

– Ах ты, фуфло! – отплевываясь, взвизгнул Пархатый. -Пахан, это ж фуфло, а под цацачку косит.

– Пархатый! По-новой!

Корейко залепил по тупоумному лицу оглушительную плюху.

– Червь, помоги Пархатому!

Коренастый длиннорукий Червь спустился с нар.

Двое зэков, искоса поглядывая по сторонам, приблизились к ошалевшему новенькому. Завязалась драка. Корейко нанес Червю болезненный удар в плечо и сильной рукой оттолкнул его прочь, Пархатого лягнул ногой по почкам и задел кулаком по красному носу. Но силы были неравные. В конце концов новенького скрутили. Червь и Пархатый подвели его к пахану.

– Без шорохов, цацачка! – хмуро и спокойно заскрипел зубами пахан. – Ты не на ринге... Хочешь послушать лязг железа о камень? – В его опытных руках сверкнуло тонкое острие ножа. – На-ка, понюхай!

– Надзиратель! – глупо пискнул поверженный Корейко.

– Ах ты, сволочь, вертухаев звать?! – зеленея лицом, заскулил Червь.

– Цацачка, еще один гудок с твоей платформы, и твоя челюсть уходит первым рейсом! – стараясь не смотреть на новенького, ощетинился пахан.

– Замочи его, пахан, замочи! – вскипел Пархатый.

– Заткнись, Пархатый! – наставительно промямлил пахан. – Ладно... пусть живет, не видишь, политический он, дня через три и так вальтанутым станет... Что в карманах?

– Пустой я, – запинаясь ответил новенький.

– Курево есть?

– Некурящий.

– Так, ладно, отпустите его.

Кодла разбрелась по своим местам.

– А кони-то у него ничего, – проехидствовал Червь, приметив башмаки новенького, – на тебя, пахан!

– Не будь крысой, Червь! – ответил пахан раздраженным тоном. – А ну, цыпочка, сымай кони!..

– Какие кони, товарищ?

– Ну шо ты на меня, тошнотик, косяка давишь? Я Кремль из говна не леплю! Тошнит он тут "товарищами"! Кони, говорю, сымай!

– Ты шо, белат, коньки откинуть хочешь? – прибавил Червь.

Новенький все понял и, менжуясь, снял башмаки. "Ну, курвы, чтоб я вас всех видел на одной ноге, а вы меня одним глазом!", – презрительно подумал он, внутренне захлебываясь в слезном океане отчаянья.

– То-то, дядя. – Червь засуетился и подал башмаки новенького пахану. – Топчи, здоровый!

Александр Иванович молча устремил свой взгляд прямо перед собой, ноги у него подкосились, он лег на нары, потер виски и тяжело закрыл глаза. И стало ему так плохо, так скверно, что даже показалось, что его сердце приколото к нарам длинной булавкой, той самой – с алмазными шариками на концах, которую дают сотрудникам ГПУ. Неудержимо клонило в сон, хотелось забыться. Он свернулся клубочком, долго шептал, задремал, ждал не долго, вот оно... вот оно... еще самую чуточку... сон забежал в глаза, сжалился... миллионер начал выводить носом арпеджио... и посетило Александра Ивановича связное сновидение. И это была Колыма. И это были тучи пыли. Он шел по этапу с севера. На нем был серый бушлат, серые брюки, серая шапка, серые ботинки. Он шел с лесозаготовок, где его начальство ставило "на комарей". Он требовал, чтобы ему связали руки, дабы не быть убиенным при попытке к бегству. Руки связали... О, это был кошмар! Мерцание, мерцание, пелена. Пелена, пелена и опять мерцание. Вот и московская расстрельная комиссия приехала. Указали на него. "Значит, это ты сжег портрет?" – нежно так спросил начальник комиссии. "Не сжигал я!" – раздраженным тоном ответил он. И грянул выстрел...

Александр Иванович проснулся. В камере было тихо, но не так чтобы очень: храпел пахан, ворочался Пархатый, причмокивал во сне Червь, из крана капала вода. Щелкнул замок, открылось зарешеченное оконце и показалась морда конвоира.

– Подъем, подлюги!

Кто-то слегка ткнул Корейко в плечо. Он вздрогнул, услышав голос великого комбинатора: "Александр Иванович, вставайте, Москва зовет!" Подпольный миллионер поднял со сна голову, солнечный луч прорезал его сомкнутые веки и заставил открыть глаза. Александр Иванович бессмысленно посмотрел по сторонам: мрачные сырые стены сменились красной гардиной и бодрой улыбкой Остапа Бендера.

– Что с вами, Александр Иванович? Вы выглядите так, словно вас только что вытянули из парилки!

– Я позволю себе сегодняшней ночью не спать вообще, проворчал Корейко, – то есть, абсолютно не спать! Спишь, спишь, а отдохнуть некогда.. Если б вы знали, какой я видел сон... Подвал, камера, лагерь, расстрельная комиссия, стенка... бах! бах! бах!

– Скажу откровенно: прямо анекдотический сон вам приснился.

– Чем же он анекдотический?

И Остап выразил свою мысль в нескольких словах:

– Сновидение ворвалось в ваш мозг, напичканный первомайским шествием!

– Все шутите...

– Нисколько. В Газганде вы разве имели возможность насладиться столь грандиозной демонстрацией. Нет. Значит ваш сон – следствие... Как это? (Остап щелкнул пальцами.) Ага, вот! Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Центральном Комитете! Воистину так, ибо даже вы, товарищ подпольный миллионер, человек с устойчивой психикой, попали во власть политических снов. Другими словами, на вас весьма скверно влияет построение социализма. А это уже плохо, я бы даже сказал, это нехорошо...

– Все опять смеетесь?

– А знаете, Александр Иванович, что мне приснилось в ночь, перед тем как я повстречался с Шурой Балагановым, который, кстати, и сообщил мне о вашем существовании?

– И что же вам приснилось?

– Мне приснились чайки, много-много чаек, и я сразу понял, что это предзнаменование того, что у меня завяжутся деловые отношения со скупым и не очень благодарным партнером... Ну что ж, будем завтракать?

– Пожалуй.

Остап вызвал гостиничную прислугу.

И случилось так, что этот удивительный послепервомайский сон подпольного миллионера стал предвестником тех невероятных событий, которые произошли в милом пролетарском захолустье, городе Немешаевске, прославившемся впоследствии из-за этого самого сна не только совхозом-техникумом с единственным в республике асфальтно-топтальным факультетом, но и... Об этом позже, намного-намного позже. Сейчас же нас ждет Москва и контора Миир, контора с оборотом солидным, с двумя председателями, хранителем круглой печати, главбухом, да и много еще с чем.

Глава 22

МИИР

И настал день следующий, который, нужно сказать, был довольно светлым днем. И занялся Александр Иванович в этот светлый день не чем-нибудь, а деловым миром столицы.

Ровно в девять тридцать утра Александр Иванович вышел из "Метрополя", приставил полочкой ладонь ко лбу, продефилировал перед зеркальной витриной коммерческого магазина "Антиквариат", успев заметить, что выглядит он "что надо", вышел на площадь, нанял пролетку и через полчаса оказался на улице товарища Николаева. Почему именно на Николаева? А черт его знает почему! Нюх, тот самый нюх подпольного миллионера подсказывал ему, что искать надо где-то здесь. Что искать? Конечно же контору, и не просто контору, а контору с большим оборотом. Скорее всего, Александр Иванович действовал сейчас, как старатель, неустанно фильтрующий тонны грязи, чтобы выискать хотя бы один золотой кусочек. Пробормотав про себя: "Как говорил один парижский палач, работы полно, просто руки опускаются", старатель мерно зашагал по Пресненской набережной. Ноги сами вынесли его на какую-то улицу. Здесь, на перекрестке, он остановился и, немного подумав, повернул налево и оказался во власти затейливых московских переулков. Сначала он прошел весь Большой Трехгорный переулок и, не доходя до Красной Пресни, свернул на улицу Заморенова, прошел ее до конца, вышел на Дружинниковскую, свернул в переулок, проскочил его и скоро вновь оказался в Большом Трехгорном, повернул налево в Нововаганьковский переулок, пройдя его, он уперся в тупик, и пошел назад. Нюх обманул.

Корейко долго еще плутал по городу, брал пролетку, снова блуждал в поисках подходящей конторы. Наконец, он сам не понял, как оказался на Сухаревской площади.

От площади стелилась улица Сретенка. Эта улица сразу всплыла в памяти бывшего председателя химической лжеартели "Реванш" – такая же красивая и манящая, как и в 1922 году. Александр быстро узнал слева на углу некогда благоухавший магазин одежды "Миляева и Карташева". За "миляйкарташевым" шел магазин спорттоваров. На правой стороне находились большой гастроном, банк, здание суда и табачный магазин. Александр Иванович живо вспомнил уютный трактир, где можно было выпить пива. Но сейчас было не до пива.

Накрутив, в общей сложности, километров тридцать с гаком (гак равнялся трем), он повернул на 1-ю Мещанскую, зачем-то плюнул на стены греческого посольства, прошел несколько кварталов скорым шагом, юркнул в Колокольников переулок и, остановившись у трехэтажного особняка с вывеской "Миир", подумал так: "Опять этот Миир! Этот гусар говорил, чтоб я поставил на нем метку. А почему именно на нем? Никогда раньше не слышал. Что, черт возьми, это такое?.. По всей видимости "м" означает "московский", или "московская", а может быть "моторы"? Или "моем"? "Моем и индивидуально раскапываем"! Что же они раскапывают? И почему индивидуально! Не понятно и уж больно закомуристо".

У подъезда закомуристого особняка стоял черный "шевроле". За рулем сидел важнецкого вида шофер, с таким приторным лицом, что было ясно: в бумажнике у него благодать божия.

Корейко подошел к авто и вежливо поинтересовался:

– Скажите, товарищ, вы работаете в Миире?

Важный водитель с лицом, не истощенным умственными упражнениями, подбородоком, как кошелек, и усами в аршин выразил на своей морде отталкивающую физию, пригладил сначала правый ус, затем левый, кинул на любопытного субъекта несколько неуклюжий взгляд, кивнул, ответил грубо:

– Работаю. Конечно, работаю. Пыль дорожную жру, да уши рву стонами клаксонов – вот моя работа!

– Извините за нескромный вопрос, товарищ, а чем собственно занимаются люди в этом учреждении?

– Дядя, ты задаешь много вопросов! – прошипел сквозь зубы водитель "шевроле".

"Сам ты дядя! Тоже мне племянник нашелся!" – подумал Корейко, но промолчал.

– Иди, дядя, в контору, тама тебе все и скажут! зевнув, посоветовал водитель и, откинувшись на мягкую спинку, задремал.

В вестибюле было по-деловому суетно. Туда, оттуда и сюда метались курьеры. Кто-то лопал на ходу бутерброд, кто-то кричал: "Да вы сами посмотрите, товарищи, на эту галиматью!" Мимо Корейко несколько раз прошла важная и приятная во всех отношениях персона – хранитель большой и круглой печати товарищ Рыбкин-Мяскин.

– Гражданин, можно вас на минутку? – вежливо обратился к хранителю печати Александр Иванович.

– А успеете? – капризно прогундел Рыбкин-Мяскин.

– Долго ли умеючи?

– Умеючи-то долго.

– Скажите, а это не Ковчег частников?

– Вы что – сбрендили?!

– Точно не Ковчег?

– Да нет же, я вам говорю!

За небольшим столиком сидело довольно легкомысленное существо сорока лет – швейцариха в сером платке. Швейцариха вязала носки. Время от времени она закрывала глаза и на всех фыркала. Вошедший гражданин ей тоже не понравился.

– Что вы меня фотографируете? – спросила она с надсадой в голосе.

– Мамаша, как пройти к председателю? – наивно и трогательно спросил Корейко.

– Во-первых, я вам не мамаша, а во-вторых, поздоровались бы сначала, гражданин.

"Колом бы по балде тебе дать", – подумал Корейко, а вслух решился сказать мягко:

– Добрый день.

– Да какой же он добрый?!

– Как пройти к председателю?

– А вы не грубите! Вам к какому из председателей? К Парфену Ферапонтовичу или Пахому Феофилактовичу?

– Кто ж из них главнее?

Швейцариха косо поглядела на Корейко.

– А я почем знаю? Поднимайтесь на третий, там их приемная.

Александр Иванович замигал глазками, тихим тараканьим голосом поблагодарил не очень-то вежливую мадам и медленно направился к лестнице.

"Странно и закомуристо, – рассуждал он. – Учреждение одно, а председателя – два! Это тебе не газгандский Пятьдесят первый!" На третьем этаже на Александра Ивановича налетел один из миировских служащих с придурковатым носом и быстрыми красноватыми глазками.

– Ага! Вот и вы! – радостно взвизгнул служащий. – У меня из-за вас все нервы отвинтились!

– Какие нервы, товарищ?

– Как же какие! За ваш поступок, Ефим Агапович, башку отломить надо! Вы знаете, что мне сказал Парфен Ферапонтович? – Нет, я не знаю, что вам сказал Парфен Ферапонтович!

Дайте пройти...

– Конечно, не знаете. А как задарма провизионку получать, вы знаете?

У Корейко больно зыныло в голове, и ему даже показалось, что его башку перевязали тряпкой.

– Какую провизионку?

– Комиссия разберется, какую! Припаяет такой срок, что до гроба помнить будете! Вы, товарищ Будомиров, под суд пойдете. Досконально пойдете!

– Послушайте, я не Будомиров, я...

– Не Будомиров? Так, что ж вы мне голову битый час морочите?

Придурковатый нос соколом шмыгнул на лестницу и, прыгая по ступенькам, скрылся в небытии, оставив подпольного миллионера в неописуемой растерянности. Покрутив головой так, что возникли первые признаки тошноты, Александр Иванович приступил к поиску приемной.

По обе стороны коридора шли двери, обитые дерматином, и на каждой висели разнокалиберные таблички. В конце коридора на подоконнике сидело четверо. – ...Ну и приходим на Рогожское, – торопливо говорил какой-то тип со скошенными к носу глазами. – Поначалу сказали, что будут там хоронить. Потом оказалось, что на Калитниковском. Ну, мы с товарищами пешкодралом... У пруда народу тьма! Покойник на Боясова походил, но весьма растяжимо. Так и не узнали, где его похоронили. Форменная труба какая-то, да и неловко. В общем, так и ушли в дураках.

Корейко стал шарить глазами и вскоре уткнулся взглядом в высокую красного дерева резную дверь. На двери было две таблички: "Приемная председателя тов. П.Ф.Иванова" и "Приемная председателя тов. П.Ф.Сидорова".

В хорошо обставленной приемной Иванова-Сидорова было тихо-тихо. Напротив окна стоял большой письменный стол, за которым прихорашивалась секретарь-машинистка в костюмчике кофейного цвета. Взглянув на секретаршу, Корейко без труда вычислил, что перед ним сидит тот самый тип государственных служащих, для которых характерна чиновничья почтительность, перемешанная с фамильярной пренебрежительностью.

– Здравствуйте!

– Вы записаны?

– Я к вам курьером из Немешаевска.

– Кем?

– Курьером.

– Откуда?

– Из Немешаевска – Ага!

– Мне к председателю.

– К какому председателю?

– К Иванову.

– Пахом Феофилактович будет через час.

– Тогда к Сидорову.

– Парфен Ферапонтович будет тоже через час. – Хорошо, я подожду.

Секретарша хмыкнула.

– Я тогда прогуляюсь по Мииру.

Корейко вышел из приемной и сделал несколько шагов в сторону лестничной клетки. Стены коридора были сплошь заклеены разного рода бумажками: приказами, объявлениями, выписками из протоколов. Одна из бумажек с напечатанным на машинке престраннейшего смысла текстиком даже заставила улыбнуться всегда серьезного Александра Ивановича:

МИИРОВЕЦ! БУДЬ БДИТЕЛЕН!

НЕ ТО НЕ ПОЛУЧИШЬ КИРПИЧЕЙ!

Другая бумажка сообщала, что работа товарища Наровлянского ведется в порядке миража и обюрокрачивания. Серый подмокший листок с написанным от руки словом "Внимание!" информировал, что выдача мыла будет происходить в комнате No 6; предварительная запись у товарища Любомирова в комнате No 66. Текст же следующей бумаженции Александр Иванович был вынужден презрительно прочитать вслух:

– "Согласно приказу по Мииру No 2356/2357 от 25.04.31. выдача сала приостановлена. Выдача граблей завершена. Выдача тяпок продолжается, но уже по коммерческим ценам. Лопаты кончились. Чулки можно получить у товарища Конкордневой-Златовой. Членам профсоюза в 16.30 в порядке живой очереди будут выдаваться носки".

Корейко дошел до середины коридора и остановился возле плаката с надписью:

НЕ ДРЕЙФЬ, МИИРОВЕЦ!

ДАЕШЬ СОЦСОРЕВНОВАНИЕ!

Ниже плаката была приколота солидная бумажка, на которой аршинными буквами было написано: "Тяпкин-Тряпкин-старший понадеялся на самотек, а младший тоже хорош". Рядом с аршинными буквами наискось было написано красными чернилами:

"Партийная и комсомольская прослойки Миира бракуют и корят за отсталость следующих товарищей: Зубочистку, Кириленко, Наливайко, Смесь, Беляковича, Магончука, Кравчука (очень особо), Корагина (завирается), Лещенко (последнее предупреждение), Прищепу и Панченко", ниже фиолетовыми: "Предлагаю взнуздать и бросить на низовку за обыкновенный хилес культуртрегеров К.Б.Нагишом и И.И.Одетого. Тов. Н.Селиверстова", еще ниже гвоздем к стене была прибита осьмушка листа с анонимным возмущением: "Почему монотонно молчит коллектив Миира по поводу безобразного поведения товарища Стульчикова-Пеночкина?" Пока Александр Иванович читал всю эту ахинею и раскидывал мозгами по поводу прочитанного, его чуть не сшибли раскрывшейся дверью с табличкой "Отдел булавок". Из пахнущей мытым полом комнаты выскочила барышня с решительно дьявольскими глазами и спешно направилась к группе миировцев, облепивших окно в конце коридора.

– Представляете, товарищи, – гаркнула она на ходу. -Стягунчиков правым уклоном страдает! Все думали левым, а он правым! Мне только что позвонили!

– Да не может этого быть...

– Стягунчиков?!

– Враки!

– Сын сукин он. Я всегда говорил, что в голове у него сквозняк.

– Вот это шок! Ай-да Стягунчиков, подлец этакий!

– Аида Васильевна, а сведения точны?

– Вне всяких сомнений. Светозаров звонил!

– Позор на все учреждение!

– А наши председатели тоже хороши! Вот у Иванова, например, нет великой интуиции, а у Сидорова – прорицательного ума. Как вы думаете, кто из них обладает даром творческого воображения? Конечно, никто. Они только и умеют строгие приказы отдавать. Знаете, что мне вчера сказал личный секретарь товарища Иванова? Иванов и Сидоров – финансово обеспеченные люди! И скоро у наших шефов будет не один авто, а целых два.

– А я всегда вам говорила, что Иванов перспективу не видит.

– А Сидоров рисковать не умеет.

– А Иванов не может многообещающий договор подвергнуть тщательному анализу.

– А вы знаете, что кредитное соглашение с Италией на триста пятьдесят миллионов лир уже заключено? Вот где работа была! Вот где работают способные Ответ-работники. Не то что наши миировцы!

– Да, ворочать советскими миллионными суммами – это вам не шуточки шутить!

– Иванов, по-моему, вообще не думает о растущей известности Миира.

– Это Сидоров не думает, а Иванов как раз думает!

– Вы хоть сами понимаете, что сказали?

– А что такое?

– А в чем дело?

– Вы сказали глупость!

– Я, например, хотела сказать, что приемов Миир давно не устраивал.

– Тоже мне сообщили!

– А вы человек, которому присущ только сухой цивилизованный юмор.

– Опять туманно и непонятно говорите!

– Ах! ах! ах!

– Да! да! да!

Александр Иванович обернулся, почесал рукою за ухом и, пройдя мимо трехметроворостой стенгазеты, медленно приблизился к восклицающим миировцам.

– Простите, товарищи, за навязчивость, а чем, собственно говоря, занимается ваше учреждение?

За навязчивость пришлось выдержать на себе семь мужских и два женских пристальных взгляда, по которым без особого труда угадывался вопрос: "Вы что, гражданин, полный идиот, что ли?" А в поросячьих глазках вышеупомянутой Аиды Васильевны даже блеснул веселый огонек, изо рта вылетело деревянное, полное сарказма замечаньице:

– В Миире идиотизмом не занимаются, тут люди работают!

– Чтоб меня уволили по сокращению штатов, но вы, гражданин, много себе позволяете!

Голос этот принадлежал худощавому мужчине в синей жилетке. – А он лобан!

– А почему лобан?

– Да вы посмотрите на него: ни лица, ни морды, один лоб – и тот безобразный! – пробасил сероглазый тип, хлопая себя по брюху.

– Благодарю вас, – с гусарской надменностью процедил Корейко и, поклонившись соответствующим образом, отошел от глупых миировцев и уселся на один из трех стульев напротив двери с табличкой "Бухгалтерия".

Контора большая, это ясно, – предался размышлениям бывший счетовод. – С оборотом тоже немалым, это понятно. Люди работают. Чем занимаются? Какая разница! Что мне нужно? Точнее, кто мне нужен? Конечно же, председатель. А их два! Непонятно. Бардак какой-то! А если так, то необходимо использовать этот бардак в своих целях. Как же их заинтересовать? Может быть, тягой к прогрессу? "Немхерес" – прогрессивный винный напиток? А что? Бредово? Да, бредово! Но могут клюнуть. Идиотам надо делать идиотские предложения! У них своя логика. Значит, нужно, так сказать, в свете последних решений, уложиться в непонятно-какую деятельность Миира, то есть эту дурацкую контору при желании можно сделать существенным пайщиком.

Пока Александр Иванович обнаруживал в себе способность нестандартно мыслить в ситуациях с идиотскими конторами, за дверью бухгалтерии раздавались битте-дриттовские возгласы.

– А вы меня буржуями не стращайте! Я в Миире главбух со дня основания! Счетовод вшивый! Вы и полушки не стоите! Буржуйчик вы недорезанный, Платон Миронович! Происхожденьецем своим, прямо скажу, не блещете!

– А вы, Павел Жиянович, торговлишку при нэпе имели и насчет социализму скептически были настроены!

– Это я-то скептически?

– Ну не я же!

– Нэп – это полная утопия!

Слово "утопия" было сказано с ударением на последнем слоге.

– Это вы сейчас рветесь, а внутри вас нэпманишко сидит! Знайте, звякните на меня доносом – я вас тоже не пощажу!

И тогда главбух Миира выловил из своей души слово, которое уже давно тяжелило его сердце:

– Умалишенец!

– Нэпман двурогий!

– Хватит, Платон Миронович, в бухгалтерии детсадовщиной заниматься! Хватит. Лучше работайте лучше!

– А я что, по-вашему, делаю? Вечно вы, товарищ Ксенофонтов, меня зажимаете, вот мы и ссоримся с вами. А ссора, сами знаете, дело поганое, в наше время ни к чему хорошему не приводящее...

– Знаете что?..

Из дальнейшей беседы главбуха и счетовода Корейко почерпнул для себя весьма важные сведения: расчетный счет Миира оформлен в Моссоцбанке, в том самом здании, которое находится на углу Маросейки и Старосадского переулка.

Но вот в коридоре показались двое. Первый – мужчина средних лет с атласным подбородком, бодрым казацким чубом и лобиком типа "Я человек положительный, но с характером!"; второй – мужчина закатных лет с байковым подбородком, трехволосной прической и лобиком типа "Я человек благородный и требую, чтобы все поступали благородно". Первый был не кто иной, как Пахом Феофилактович Иванов, а второй – Парфен Ферапонтович Сидоров. Председатели маршевой походкой подошли к резной двери и, искрясь и сияя, обменялись приглашениями:

– Прошу вас, Пахом Феофилактович!

– Ну уж нет, только после вас, Парфен Ферапонтович!

– Да как же это возможно? После вас! Только после вас!

– Окажите любезность, Парфен Ферапонтович, прошу вас!

Корейко подбежал к председателям.

– Товарищи, я к вам курьером из Немешаевска...

– А у вас назначено, товарищ? – одновременно спросили председатели.

– Так я...

– Не назначено? – шмыгнув носом, фыркнул Пахом Феофилактович.

– Запишитесь у секретаря! – учтиво добавил Парфен Ферапонтович.

И председатели, помрачнев, друг за другом вошли в приемную.

– Что ж вы, дорогая?.. – строго проговорил товарищ Иванов, обращаясь к секретарше.

– Не записали товарища на прием? – не менее строго добавил товарищ Сидоров. – Он к нам аж из Немешаевска прибыл... – прерывисто мурлыкнул Иванов. – А вы его в коридоре держите! – подпел звонким тенорком Сидоров. С этими замечаниями довольные председатели разошлись по своим кабинетам.

Когда с формальностями было покончено, Александр Иванович открыл дверь с табличкой "Иванов".

– Разрешите?

– Проходите, товарищ...

– Корейко Александр Иванович.

– Прошу вас, товарищ Корейко... Одну минуточку.

Корейко сел в кресло с неудобной резной спинкой и некоторое время сидел, устремив свои глаза в потолок. "Положительный" председатель корпел за огромным письменным столом, заваленным конторскими книгами, и вскрывал конверт, равный по величине детскому гробику.

– Я к вам курьером из Немешаевска...

– Это я уже слышал, товарищ...

– Корейко.

– Товарищ Корейко... По какому делу?

Пахом Феофилактович отложил конверт и достал из кармана плоскую коробку с папиросами "Кавказ".

– Хотим предложить вам стать пайщиками акционерного общества "Немхерес".

– Пайщиками?

– Общество будет производить великолепное вино "Немешаевский херес".

– Хм...

– Это будет лучшее вино в республике!

– А почему вы выбрали именно Миир?

– Для нас это великая честь работать с такой организацией, как Миир!

– Да, Миир – это силища!

– Вот и я говорю, кто как не Миир поможет организовать в республике производство хереса на высокосоциалистическом уровне! Сами взгляните...

Корейко достал "Немешаевскую правду" с фицнеровской рекламной статьей.

– Согласовано? – поинтересовался председатель.

– Все как полагается, – кивнул Корейко.

– А-а, тогда это совсем другой разговор! – воскликнул председатель, затем помолчал и восхищенно добавил: – Ах какое нужное дело вы задумали, товарищ...

– Корейко. Я...

Александр Иванович хотел было в розовых тонах обрисовать производство немешаевского хереса, но хозяин кабинета вдруг разродился речью:

– Как это прекрасно, товарищ Корейко! И правильно, что пришли в Миир. К кому как не к нам? Мы, товарищ Корейко, работаем на голом энтузиазме! (Тут он затянулся папиросой.) Один из показателей мощи социализма – это Миир! Приятно, что немешаевцы тоже не отстают! Вы, товарищ, правильно сделали, что к нам пришли. (Тут он затянулся папиросой еще раз.) К нам даже негры приезжали. Мы им такой размах показали, что они побелели от зависти! Не верите? Мы, миировцы, зря словами не швыряемся! В три рефрена – нате, в два – о чем разговор! Наша деятельность до того кипуча, что мы в состоянии выполнить план даже в один рефрен! Не верите?

"Чем же, черт возьми, они занимаются?" – думал Корейко. – В настоящее время вы что производите?

Курьеру пришлось выслушать целый поток учрежденческих слов. – Конечно производим! – казацкий чубик от волнения дрожал. – Мы еще поглядим, кто кого! Это я насчет Тиира. Соревноваться, энтузиасты несостоявшиеся, с нами решили! Это с ихним-то коллективом, напичканным старослужащими, по которым Соловки плачут! Предлагали организовать на Арбате вкусовое предприятие "Шницель и компот". Представляете? Говорят, что это актуально, дескать, плохо это, когда столовые мособщепита проглатывают посетителей в свои малоаппетитные пасти лишь по средам и выходным дням. Ну это же враки!.. Так значит, говорите, "Немхерес"? Ну что же, велико, велико и бескорыстно, а главное – радует! Поможем! А как не помочь?! Мы с вами теперь так махнем вперед, что оглянуться не успеем, как в третьей пятилетке окажемся!

Далее "положительный" председатель, довольный собой, захихикал и протянул такую гряду предложений с присоединительными членами и отуманивающими голову социалистическими вокабулами, что челюсть у Александра Ивановича отвисла, он приосанился и начал со снисходительным любопытством озираться по сторонам. Но в какой-то момент председатель запнулся, после чего чмокнул губами, сощурился, потом со вздохом спросил:

– А у Парфена Ферапонтовича вы уже были?

– У товарища Сидорова? Нет, еще не был.

– Без его согласия пойтить вам навстречу никак не могу. – Так... это...

– Идите, идите к товарищу Сидорову! – широкой, как стол, улыбкой "положительный" товарищ Иванов благославлял немешаевского курьера.

Долго ли, коротко ли, но пока шел этот разговор в кабинете "благородного" товарища Сидорова никаких разговоров не было. Товарищу Сидорову было не до разговоров. Товарищ Сидоров занимался весьма серьезным делом. Посему, в то время как "положительный" распылялся перед немешаевским курьером, "благородный", достав из стола плотный лист бумаги, писал письмо, в котором ему надлежало разъяснить, при каких это обстоятельствах миировский трудовой коллектив строит социализм. Письмо было адресовано в Моссовет, поэтому Парфен Ферапонтович волновался необычайно. Перо вертелось между пальцами, выскальзывало, натирало мозоль. Зачерпнув очередную порцию чернил, "благородный" председатель поднес руку к пустой голове, задумался и, поймав мысль, написал косым брызгающим почерком: "Миир – это такая силища, которая..." Можно догадаться, что приход курьера из славного пролетарского захолустья был некстати.

– Разрешите?

– Ну что ж вы делаете?!

– А что такое?

– Вы... Вы...

– Я к вам курьером из Немешаевска.

Товарищ Сидоров был уверен, что в его голове плеснулась еще одна мысль, но ее поймать он не успел, поэтому с досадой спросил:

– Вы по какому вопросу?

В кабинете стоял профкомовский запах. Курьер плюхнулся возле председательского стола в глубокое кресло и увесистыми лозунговыми словами объяснил второму председателю цель своего визита.

– Как вы говорите? – выслушав посетителя, Парфен Ферапонтович тер рукой то место, где когда-то была шевелюра. -"Немхерес"? Очень хорошо! (Тут он ударил ладонью по столу.) А ведь это замечательно! Да вы, подарок, дорогой товарищ! Теперь несомненно Миир с общественных высот сделает стремительный рывок к солнцу!

Далее "благородный" председатель, довольный собой, захихикал и выпалил такую плеяду заковыристых выражений и междометий с облапошивающими голову терминами, что у Александра Ивановича задергались мочки ушей. Но в какой-то момент председатель запнулся, после чего пару раз чмокнул губами, сощурился, потом со вздохом спросил:

– У Пахома Феофилактовича вы были?

– У товарища Иванова?

– У него.

– Пахом Феофилактович ничего не имеет против, если вы "за".

– А это в его манере! Он человек с бюрократической сумасшедшинкой! – "Благородный" вышел из-за стола и приблизился к посетителю. – Ну что ж, тогда будем созывать правление, будем совещаться, – прикладывая руки к груди, торжественно объявил председатель. – Будем заседать. Оставьте ваши бумаги у секретаря и зайдите завтра.

– Так.. это... – пролепетал Корейко, удивленный таким скорым решением дела. – Завтра?

– Конечно же, завтра! – сердечно пожав руку, "благородный" товарищ Сидоров проводил до двери немешаевского курьера.

Курьер скорым шагом выбрался на улицу.

В 17.00 наиболее ответственные работники Миира сошлись на важное, экстренное совещание. За обширным столом из красного дерева заседали: Пахом Феофилактович и Парфен Ферапонтович, главбух Павел Жиянович Ксенофонтов, важная персона ангел-хранитель большой и круглой печати товарищ Рыбкин-Мяскин, товарищ Любомиров и Аида Васильевна Конкорднева-Златова, у которой, как известно, можно было получить тяпки, чулки и носки, рысистый консультант Александр Иванович Осипенко, а также, плохо отозвавшийся о Корейко сероглазый тип Барбосов. Обсуждался вопрос о выговоре товарищу Вражкину и – с волнением – предложение немешаевских товарищей об организации производства в стране высококачественного хереса. С докладом о необходимости объявить выговор товарищу Вражкину выступил председатель Иванов. Выговор Вражкину объявили. Председатель Сидоров произнес речь по поводу хереса. На херес тоже отреагировали положительно.

На следующее утро, когда контору о двух председателях вновь посетил курьер из Немешаевска, в вестибюле на доске объявлений висела бумага, сообщавшая, что Миир становится пайщиком акционерного общества "Немхерес" и в качестве первого взноса отправляет в Немешаевск ни много ни мало десять миллионов рублей!

Александр Иванович потер зачесавшийся нос. Ему показалось, что где-то заиграла музыка. Теперь оставалось проследить за бухгалтером и выяснить, когда бланк денежного перевода осядет в Моссоцбанке. Александр Иванович гадливо улыбнулся и поднялся на третий этаж.

Глава 23

ДОЧЬ ЗЕВСА И СЕСТРА ДИОСКУРОВ

В природе все увязано и укручено: мужчины инфантильны, когда нет праздников, женщины индифферентны без банкетов, дети анемичны, когда нет веселых утренников. Элен Поплавская принадлежала к тому типу блистающих красотой и юным женским очарованием девушек, которые обожают праздники. Элен работала в солидном московском банке. Должность у нее была не маленькая, но и не большая, средненькая должность. Поплавская руководила в банке отделом междугородних переводов. Она занимала в меру просторный кабинетик с сейфом, яичного цвета столом и сверкающей велосипедным звонком пишущей машинкой.

Сухонькая канцелярская обстановка кабинета междугородних переводов совершенно не увязывалась с обликом молодой, стройной и красивой Элен. Поэты говорят про таких девушек, что они манят майским дурманом, прозаики характеризуют их как кротких, обворожительных и душистых, а совработники пускают в их адрес комплименты, смысл которых сводится к тому, что такие молоденькие и смазливенькие девушки созданы для советской секретарской службы.

Чтобы наш рассказ не показался читателю скучным и, как заикнулся бы Александр Иванович Корейко, закомуристым, попробуем познакомить великого комбинатора с Элен Поплавской и посмотрим, что из этого получится...

Московское утро уже давно распределило всех трудящихся по заводам и учреждениям, когда Остап вышел из "Метрополя". В Театральном проезде он задержался у книжного развала, поболтал с букинистами, полистал какую-то шикарную книгу, потом не спеша, подставляя солнцу довольное лицо, прогулялся вдоль Китайгородской стены, дошел до Маросейки и скоро остановился там, куда, собственно, и держал путь. Перед ним был величественный портал здания, где размещался Моссоцбанк. Прекрасный Остап открыл дубовую дверь.

– А я-то думал, что попаду в кооперативную артель лжеинвалидов! – ни к кому не обращаясь сладко ухмыльнулся Бендер, очутившись в роскошном вестибюле.

И в самом деле, обширный вестибюль с колоннами, гранитной лестницей и матовыми лампионами был так старорежимно великолепен, что нужно было обладать больной фантазией, чтобы приписать его к собственности вшивой артели лжеинвалидов. Правда, лакеев, снимающих с посетителей верхнюю одежду, здесь не было, но зато был швейцар. Внешностью он смахивал на театрального капельдинера.

Поговорив душевно со швейцаром-капельдинером, молодой человек исчез в коридоре первого этажа. Ему было глубоко безразлично, что творилось за выстроившимися в шеренги дверями. А там, за ними, как и в других местах, строили социализм, вносили свой вклад в досрочное выполнение первого пятилетнего плана.

– Мы им отпустили десять тысяч рублей на приспособление усадеб.

– Это так. Кто спорит? Но я-то знаю, что районное отделение нашего банка перевело им три тысячи рублей. А это как?

– Сам не знаю!

– Я прослужил в этом банке десять лет. Десять! Представляете?

– В конце прошлого года мы им задебетовали три тысячи рублей. Оперируйте, мол. Организуйтесь. Никакого результата. Мы им шлем запросы об обмолоте хлебов, о подготовке кадров, а они молчат!

– Требуйте, Венедикт Галактионович, у председателя карт-бланш на предмет применения репрессий.

– Все боятся ответственности.

– Можно с ума сойти от баланса этого года! А вся отчетность на мне висит. И вы считаете, что это нормальная работа?

– Правительству удалось получить заем в Италии на триста миллионов лир. А мы потерпели убытков на двести тысяч!

– Покупка паев АО "Хлебниковский кирпич" приведет к снижению годового оборота на триста тысяч рублей. Это очень плохо, товарищ Непридержайко. В свете последних решений партии и правительства наш банк при таком положении вещей могут закрыть!

"Словом, куда ни глянь, кипит работа!" – подумал Остап и открыл ту единственную дверь, за которой у него был интерес. Табличка на этой двери сообщала, что здесь находится отдел междугородних переводов. За столом сидела белокурая девушка с розовыми щечками и мягкими губами. Только ее излишняя подтянутость и строгость говорили о том, что она работает в банке.

– Разрешите? – деловито начал Остап.

– Да, пожалуйста, – ответили мягкие губки.

Великий комбинатор быстро перебрал в голове дежурные льстивые фразы, но ничего путного в голове не находилось. "Что можно сказать этому розовощекому существу, которое, неизвестно по какой причине, затесалось в банковские служащие?" От нее исходил сладковатый аромат дорогих духов. Белое платье делало весьма выразительным ее лицо. К платью была приколота красивая брошь из слоновой кости. Бендер почти шепотом произнес:

– Диковинно хороша!

– Что?

– Эта брошь меня восхищает. Она проявляет ваш хороший вкус.

– Вы подчеркиваете в людях хорошее с целью подчинить их? Удар, если это был удар, попал в точку. Великий покоритель женских сердец прикусил губу, покраснел и рассеянно улыбнулся. "Тоже мне фраер с конфетной фабрики! – подумал он. – Ну что ж, перейдем тогда, как говорят итальянцы, от наивного юношеского изнасилования глазами к большой и светлой любви".

– И в мыслях не имел вас подчинять! Позвольте представиться. Остап Бендер. Можно ли узнать ваше имя?

– Елена Поплавская.

– Елена? Дочь Зевса и Леды? – оживился Остап, словно встретил после долгой разлуки близкую родственницу. – Сестра Диоскуров и Клитемнестры?

Девушка широко рассмеялась, сверкая белоснежными зубами. – Вы мне дарите комплимент?

– В греческих сказаниях вы прекраснейшая из женщин. Вы знаете свою историю? Нет? Тесей и Пирифой похитили вас и увезли в Аттику. Припоминаете? Вас освободили Диоскуры. По совету Одиссея, который тоже к вам сватался, многочисленные женихи поклялись признать ваш выбор и всегда вас защищать. За "яблоко раздора" вы были обещаны Афродитой Парису и увезены им в Трою. И из-за вас – ай-я-яй! – разразилась Троянская война.

Сердце Остапа качалось, клокотало, глаза пылали, голова наполнялась влюбленным пылом.

– Вы до того красивы, Элен, что не влюбиться в вас просто невозможно.

– И если бы я была акцией, вы бы поставили на меня все свои деньги?! – Поплавская улыбнулась.

Остапу уже начинало казаться, что он влюблен.

– Вы от какой организации? – перешла к обыденной банковской прозе сестра Диоскуров. – Организации?

– По какому делу?

– Ах, да! Опьяненный вашим очарованием, я совсем забыл, что пришел по делу. Скажите, перевод в Немешаевск уже отправлен?

– Миировский?

– На десять миллионов...

Поплавская перебрала своими тонкими пальцами ворох бумаг на столе.

– Еще не оформлен, – проговорила она с излишней строгостью, как подобает лицу, облеченному доверием государства. – В понедельник отошлем.

– Спасибо, – любезно поблагодарил Остап, вставая. – Это все, что я хотел узнать.

Он уже было собрался уходить, но в дверях остановился, секунду подумал и серьезно произнес:

– Вы сегодня вечером свободны?

Элен поглядела Остапу прямо в глаза.

– Свободна, – ответила она потупясь, словно невеста во время венчания.

– Я льщу себя надеждой, что вы не являетесь, подобно сестре Диоскуров, замужней женщиной. Поэтому прошу вас о свидании. Помните, у Пушкина: "Куда бы ты ни поспешал, хоть на любовное свиданье, но встретясь с ней, смущенный, ты остановишься невольно".

– Это вы-то смущенный?

– Так вы придете?

– Только из уважения к Пушкину.

– Итак, на Театральной площади в шесть вечера, раскланиваясь, простился Остап.

Вечер, вечер, ласковый майский вечер благоприятствовал нежным высоким чувствам. Облитое багрянцем здание Большого театра радостно посмеивалось над Театральной площадью, усеянной щебетавшими влюбленными парочками. Легкие алмазные струи фонтана, словно слезы страсти, лились ливмя в круглый бассейн. Остап сидел на зеленой скамье. Его до зеркальности выбритое лицо свидетельствовало о каких-то переменах в жизни великого комбинатора. Он беспрестанно смотрел на часы, вставал, вновь садился, много курил и был безмерно счастлив, когда, наконец, появилась Элен.

Он поклонился, поцеловал ей руку и подарил букет гвоздик. – Как это мило.

Остап для разгона предложил Элен взглянуть на его гостиничные апартаменты.

– Для чего они мне?

– Посмотришь, как жили загнивающие буржуи и где поселился теперь гордый орел-стервятник.

– Для чего? – переспросила она.

– А ни для чего! Могут же люди быть нелогичными. Поколебавшись еще немного, Элен пошла с Остапом к "Метрополю".

В коридоре гостиницы поскрипывал паркет и пахло лавандой. Они вошли в номер. Корейко по просьбе Остапа отправился в театр, с ухмылкой пообещав компаньону, что до полуночи его не будет. Поэтому в номере было пусто и трепетно. Посредине стоял большой круглый стол со стульями. Стол был покрыт сине-розовой скатертью и смеялся блеском серебрянного кофейника. Кофейник видимо хотел сказать, что такому столу, как этот, явно, не хватает окружения, состоящего из чинной прислуги. Ближе к окну спинками к стене, ожидали гостей два глубоких кресла с бахромой и кистями. Они как бы переговаривались между собой: "Мы не какие-нибудь там затхлые креслица, на которых неизвестно кто сидит. Мы созданы для важных людей". Перед важными креслами сверкал журнальный столик. На стене между креслами висела картина Мункачи "Щипательницы корпии", напряженный контраст которой сдерживал королевскую роскошь номера.

Остап предложил девушке выпить кофе. Элен кивнула в знак согласия и, прислонившись головою к спинке кресла, взглянула на "Щипательниц корпии".

– Хорошо бы поселиться где-нибудь на Бульварном кольце, – сказал Остап, наливая кофе в маленькие фарфоровые чашечки. – Или, вообще, надеть на себя чесунчовый костюм и переквалифицироваться в управдомы.

– Вам это не грозит, – лукаво вздохнула она, принимая чашку из рук Бендера.

– Это почему же?

– Вы не любите эту страну.

– Хм... м... верно подмечено! – восхитился Остап. -Если откровенно, я не страну не люблю, я не хочу строить в ней социализм.

– Тогда вам срочно надо уезжать. Я думаю, что...

– Вы можете быть со мной совершенно откровенной... я не чекист и не доносчик.

– Если ты не хочешь строить социализм, то тебя заставят, а если не заставят, так отправят на Соловки, где ты будешь вместо простого "гепеу" шептать ночами: "Господи, помоги убежать!" – Я первый раз в своей жизни встречаю такую девушку.

– У вас было много девушек?

Остап не ответил...

...Они вышли на Театральную площадь.

Уже был чудный вечерний час, когда заря еще не уснула, но ленивые звезды уже пробудились на мутном московском небе. "Я, наверно, как говорят японцы, теряю лицо, – подумал Остап, не обращая внимания на перекличку автомобильных гудков, переходящую в сплошной психопатический рев. – Но женщина на корабле! Что ж поделаешь! Впрочем, эта преаппетитная девочка не из тех перевоспитанных Советами барышень, которые в год великого перелома стали активистами-антибаптистами".

– Элен, ты с какого года в партии?

– Очень остроумно! С тысяча восемьсот двенадцатого, устраивает? – со смехом ответила она.

– Вполне... Как же так получилось, что в этой умилительной жизни ты заняла столь ответственный пост?

Они уже успели перейти на "ты".

– Давай уйдем от этого шума... Пост?.. Папа помог. Остап шел не спеша, покуривая, Элен рядом цокала каблучками.

– А вот у меня нет папы, – сказал великий комбинатор. -И никто не может меня устроить, так что приходится все делать самому.

– Гордым орлам-стервятникам покровители не нужны...

Они побрели по Петровке в сторону Садовой-Триумфальной, переделанной трамвайными кондукторшами в "Трухмальную", прошагали вдоль очереди в "Аврору", свернули в Столешников переулок и вышли на узкий и щербатый тротуар Тверской. Тверская была скудно освещена мигающими фонарями. Сквозь запотевшие окна ресторанов были видны кадки с пальмами, сверкающие люстры, за столиками – бывшие дельцы с бывшего ристалища валютчиков на Ильинке.

В подворотне Козицкого переулка голосили два типа.

– Так это вы взяли брезент? – строго спросил первый. – Кого? – дребезжащим тенором ответил второй.

– Брезент, спрашиваю, вы взяли?

– Где?

– В плотницкой.

– Нет, не брал.

– А мне сказали, что брезент у вас.

– Ничего подобного... А сколько брезента пропало? – Чего пропало?

– Брезента.

– Откуда пропало?

– Из плотницкой.

– Пошутил я! В плотницкой испокон веков никаких брезентов не водится.

– Кто ж его взял?

– Чего взял?

– Брезент.

– Какой еще брезент?

– Известно какой, плотницкий брезент.

– Да, пошутил я.

– Удачная шутка, но брезента-то нет!

– Действительно, нет.

– Следовательно, его кто-то взял. Так?

– Вполне допустимая вещь.

– Может, вы взяли?

– Издевательство какое-то! Я ведь пошутил.

– Ничуть я не издеваюсь, пропажу я ищу. Вот, что там у вас за пазухой?

– Брезент там у меня!

– Ах, вы выжига! Зачем же вы врали? И сколько его там?

– Чего?

– Брезента, говорю, сколько у вас за пазухой?

– Какого брезента?

– Нет, наверно, я дурак.

– Почему?

– Потому что дурак.

– Оно и видно.

– Что?

– Что дурак!

– А-а! А брезент все-таки вы взяли?

– Какой брезент?

Остап и Элен прыснули со смеху. Типчики грозно взглянули на них и неторопливо скрылись в глубине подворотни.

– И эти типчики делали революцию! – Остап был оживлен и как-то особенно беспокоен. – Лишенцы! Да, подзадержался я в этой стране.

– И сколько ты еще пробудешь у нас?

– Ты иронизируешь? Я понимаю...

Они свернули и пошли по пахнущей весной аллее Тверского бульвара. Идти было удобно, под ногами мягко и приятно хрустел гравий. Ветер дул теплым майским валом. Откуда-то доносилась песня: женский ленивый голос.

От обрушивающихся мыслей болели виски.

"Изменить своим убеждениям и взять ее с собой? Она умна и красива. Но обременять себя женщиной? Нелепо. Почему же нелепо? Взять из жалости? Но сколько их таких? Почему именно она?.. Все глупо. Прочь, прочь бред влюбленного идиота! Лекарства от любви нет. Под сильными страстями часто скрывается слабая воля. К черту страсти! Нужна ясность мысли. Все обстоятельства направлять только в нужное мне русло! Она умна, красива, обворожительна, но в Париже будут еще не те мадамы, леди, сеньориты... Или я влюблен? Чепуха! Итак, действовать, действовать и еще раз действовать".

Но действовать было все труднее и труднее. Великий комбинатор еще долго спорил с влюбленным Остапом и не мог найти убедительного ответа. Он очнулся от своих дум лишь тогда, когда увидел краснонеоновую вывеску ресторана "Париж". Они прошли мимо магазина "Директивные брюки", несколько раз отразились в витринах с тяжелой одеждой "Москошвеи" и вступили в прилегающий к Арбату таинственный лабиринт маленьких и больших переулков. На Пречистенке Остап остановился и, видимо, продолжая какой-то разговор, спросил:

– А ты знаешь историю церкви Архидиакона Евпла? Той, что была на углу Мясницкой?

– Ее снесли?

– Какой-то зодчий из новых хотел возвести на месте церкви Дворец Трестов. Но потом оказалось, что участок для дворца мал. Представляешь, оказалось!..

С Остоженки они забрели на Волхонку, спустились к реке.

– Ну и прогулочка, – смеялась Элен. Ей казалось, что этого парня, который появился в ее жизни утром и которому она подарила чудный майский вечер, она знает уже давно-давно. Ей было хорошо с ним.

– Ты рассказал о церкви Архидиакона Евпла? А что ты думаешь вот об этой красоте?...

– Храм Христа Спасителя, как говорило подавляющее большинство немешаевской шушеры, обречен. Год великого перелома – это год тотального разрушения московских храмов. Ты помнишь декабрь позапрошлого года?

– А-а! Так называемое антирождество?

– Парк культуры, сто тысяч идиотов, инквизиторские костры из икон, гробов религии, религиозных книг и дебильные лозунги: "За безбожную Москву, за безбожную колхозную деревню". Декабрь этого года станет тем еще праздничком. У них это уже вошло в традицию. Уверен, что Спаситель именно в декабре будет превращен в груду щебня.

– Не может быть! Неужели можно снести такую прелесть?

– Газеты, очаровательная Элен, иногда читать надо. Они уже сейчас пишут о культе империализма в храме Христа Спасителя. Статью этого шизика Луначарского читала? Этот патриарх советской культуры благословил уничтожение храма так: "На месте храма будет сооружен Дворец Советов, который явится архитектурной доминантой в ансамбле социалистической Москвы". Вот так! Придурок с высшим образованием! "Доминанты"! Панургово стадо чертово! Взгляни вон туда. Что видишь?

– Забор...

Бендер встал, мигом преобразился в экскурсовода из общества пролетарского туризма и заговорил быстрее, выше и сильнее, одним словом, великого комбинатора понесло:

– Итак... Товарищи, внимание! Внимание, я сказал! Эй, вы, чудак с мешком, на меня смотреть! Ну что вы там, гражданка, жрете? Выплюнуть! А это что за идиот в трусах и валенках? Снять! Да не трусы, придурок, валенки сними! Эй вы, да, вы, гражданин без усов, обнимите вашу даму, разве вы не видите, что она скучает! Так, шутки в сторону! Всем смотреть на меня!

Элен хохотала. На фоне ее заразительного смеха из красноречивых уст Остапа начала струиться одна из последних публикаций в газете "Известия".

– Товарищи! Сегодня внимание туристов, совершающих прогулку по бывшему дворянскому району Москвы и попадающих на Волхонку, привлекает не усадьба вельможи Голицына, не Музей изящных искусств, не дом забытого автора "Аскольдовой могилы", а построенный всего лишь несколько дней назад длинный серый забор... Этот забор – первый вестник конца старой "дворянской" Волхонки. Там, за ним, быстро, без шума и шороха освобождают место для Дворца Советов. Этот Дворец изменит физиономию не только Волхонки, но и всего района, который из музея дворянской Москвы превратится в живой центр Москвы советской, Москвы социалистической...

– Бездна комизма... и как это ужасно.

Ночь, ночь, ночь была легкой, теплой, как будто созданной для любви. Остап с нежностью посмотрел на Элен и как бы случайно прикоснулся губами к ее бархатистой щечке. Элен не обиделась, но мягко отстранилась. Остап почувствовал в своей груди нечто похожее на любовь.

– Мое сердце пронизано аэроплановой стрелой. Я влюблен в тебя, Элен!

Ощущая неудержимую страсть, он провел по упругому бедру девушки. Элен вздрогнула, руки потянулись к Остапу. Она закрыла глаза и вдруг ощутила на своих губах что-то сладкое. Тепло разлилось по всему телу. Закружилась голова...

Ветер, ветер, ночной ветер тихо выл и пел песню скорби и ненависти: и явился на свет сатана. И отдал он власть свою Первому. И все поклонялись Первому. И тогда дана была власть ему действовать сорок два месяца. И вел войну Первый. И победил он. И поклонялись ему. Но лиха беда одну беду нажить, другая сама пришла. И явился тогда Второй. И взрывались тогда церкви, раскалывались на безмолвные осколки когда-то звонкие колокола, падали храмы – и не могли упасть, рушились – и не могли разрушиться. И наступили на Руси времена трагические. И плевали тогда на православие. И осквернялись святыни. И стерли с земли русской колокольни собора Казанского на площади Красной, и колокольни церкви Благовещения на Тверской, и церкви Трех святителей на площади Красных ворот, и Иоанна Предтечи на Пятницкой, и Рождества Богородицы на Петровке, и Панкратия в Панкратьевском переулке, и Николы на Мясницкой; взорвали вандалы и Страстной, и Чудов, и Вознесенский, и Скорбященский монастыри, и Богоявленский монастырь на Никольской, и часовню преподобного Сергия Радонежского у Ильинских ворот; и Никитский монастырь на Большой Никитской в небытие канул. И облепили храм Христа слуги сатанинские, и сбрасывали они скульптуры в грязь со ступеней высоких, раскалывали горельефы мраморные, оголяли от золота колокола, стаскивали кресты золотые с куполов малых, и превращалось все в груды щебня. На смерть стояли стены священные, но вгрызались в них кувалды тяжелые. И обречен был несчастный храм... Взалкала Русь сатану. И проклял тогда Бог Россию, забыл он ее навеки. И окреп тогда Второй. И заставлял он поклоняться Первому. И уничтожаем был всякий, кто не поклонялся образу Первого. И сосчитал ветер число второго. И число его шестьсот шестьдесят шесть. И затягивал ветер песню скорби плачевно и жалобно. Ветру все равно, что петь.

Глава 24

АНТАБЛЕМЕНТ ПО-СОВЕТСКИ

В четверг в половине пятого в московском кинотеатре "Форум" произошло весьма интересное событие. В ту самую минуту, когда по сияющей белизне экрана начал двигаться поезд с красноармейцами, и зрители замерли в ожидании предстоящей развязки нового боевика фабрики Межрабпомфильм "Стой, товарищ, я стреляю!", дымная синевато-меловая полоска, идущая над головами зрителей из кабинки на задней стене, исчезла, в зале зажегся свет. Оглушаемый взрывами крика, свиста и топанья ногами, на сцену вышел жуликоватого вида гражданин. Назовем этого гражданина, хотя бы, Христофором Ласковичем Беринговым. Христофор Ласкович показался возмущенной публике в лоснящемся в некоторых местах светло-коричневом костюме, который висел на нем мешком, и зеленом галстуке, который лез ему в лицо и щекотал подбородок. Христофор Ласкович поднял руку и довольно мило посмотрел в зал. Со сцены зал выглядел великолепно: сборная мебель, ложи и сиденья, обитые малиновым плюшем, по стенам развешаны картины с причудливыми сюжетами.

– Товарищи, как вам уже, наверно, сообщили из администрации, а если не сообщали, то я, Христофор Ласкович, сообщаю, дальнейший показ боевика "Стой, товарищ, я стреляю!" отменяется!.. Спокойно, товарищи!.. По традиции, я позволю себе прочитать вам лекцию, точнее вводную ее часть – "Политика партии и советская архитектура".

Великий комбинатор, сидевший во втором ряду рядом с Элен, бросил взгляд на жуликоватого лектора.

– Не было печали, так приплыл Христофор! – выразил он свое отношение к происходящему. – Может уйдем?

Элен улыбнулась и отрицательно покачала головой. Остап пожал плечами.

Тем временем ропот в зале не смолкал. Завсегдатаи "Форума" возмущенно гремели: "Да сколько же можно!", на галерке кто-то рявкнул: "Верните наши деньги!" и почему-то тут же осекся, "Сукин кот!", – рявкнула мадам с халой на голове и перламутровым моноклем в руках, "Опять началось!" прогорланил чудак из тринадцатого ряда. А Христофор Ласкович, по всей видимости лектор привычный для такого рода поведения публики, одернул свой зеленый галстук и легонько хлопнул рукой по кафедре, которую только что подтащила парочка фельтикультяпного вида граждан.

– Товарищи! Я не ставлю целью быстро расположить вас к себе!.. Что вы орете? Я имею ввиду во-о-он ту группу молодежи в глубине зала. Постыдились бы бесноваться!.. Товарищи! Мой лекторский стаж – это двадцать лет лекций в окраинных клубах, это десятки лекционных часов в день, это сотни публичных...

– Издевательств! – довольно громко заявил зритель из третьего ряда. – Сколько же можно?

Вопрос растворился в необразимом шуме. – ...лекций! Поэтому меня криками не продерешь! Не продерешь! Я вам говорю! Во-о-он та группа молодежи! Я гусь стреляный! А если кто слушать не желает – пожалте на выход!

В отдалении зашевелилась чья-то голова. – А фильма точно не будет?

– Все зависит от того, как вы будете себя вести! Хе-хе!.. Товарищи, ну ведь быстрей начнем – быстрей и закончим! -Христофор Ласкович выпил стакан воды и, словно труба, прогремел: – Будем противиться дальше?

Кинотеатр гудел.

Лектор вынул из кармана пачку папирос "Таис", достал одну папиросу, зажег спичку, долго держал ее на расстоянии вытянутой руки, в самый последний момент прикурил, глубоко затянулся и, высоко закинув голову вверх, выпустил из легких огромную струю дыма. Таращя глаза сквозь пелену смога, он объявил:

– Возмущения отменяются!

Нужно сказать, что другой бы лектор на месте Христофора Ласковича предстал бы сейчас перед столь необузданной публикой с растерянной физиономией. Однако товарищ Берингов был не из пугливых общественников, о чем, кстати, свидетельствовало его лицо, истощенное вечной насмешкой: Христофор Ласкович и не такое видывал на многочисленных заседаниях Главискусства, на которых критики могут так распинаться, что потом неделю мутит. Поэтому, после того как он повторно хлопнул рукой по кафедре, в зале стало относительно тихо.

– Товарищи! Вот я смотрю перед собой и вижу личики в количестве двухсот штук. Подавляющее число владельцев этих личиков имели неосторожность выказать неудовольствие по поводу предстоящей лекции. (Тут Христофор Ласкович потер одна о другую свои огромные жирные руки.) А как же, товарищи, год великого перелома? Первая пятилетка? Где же, товарищи, ваша сознательность?

На последнем слове Христофор Ласкович противно икнул, а предпоследнее – произнес муторно-протяжно. Получив таким образом (прием проверенный) власть над публикой, он зловеще улыбнулся.

– Негоже, товарищи, ответственную лекцию срывать! Негоже! Хе-хе! Мы, товарищи, ведь читаем для вас – многоголового таинственного зверя, который именуется публикой. Но разве вы все – публика? Особенно во-о-он та группа молодежи в глубине зала! Вам, молодые люди, не по кинотеатрам ходить нужно, а оптовой торговлей бычачьими шкурами заниматься. Хе-хе! Итак, товарищи, начнем! – Лектор расстегнул раскисший воротничок, оскалил зубы и погладил свои бритые щечки. – Товарищи! Как я уже вам докладывал, речь пойдет о взаимосвязи между политикой партии и советской архитектурой. Небольшой экскурс в науку. Товарищи! Любой антаблемент, как известно, членится на архитрав, опирающийся на него фриз и венчающую часть – карниз. А что такое, товарищи, антаблемент по-советски? Кто-нибудь знает? Хе-хе... Никто не знает! Антаблемент по-советски, товарищи, это вам не эклектизм и не задрипанный стаффакс с вредительской светотенью, градации которой вскрывают гниение империалистического искусства. Антаблемент по-советски, товарищи – это составной элемент социалистического архитектурного ордера. – Лектор скривил рот и поднял вверх правую руку. – Долой айваны и ампиры, чуждые советскому человеку! Долой буржуазные фризы и упадочные фронтоны! Да здравствует советский шабер, способный из любого металла вырезать мемориал! Товарищи! Советская архитектура – это триптих последних решений партии и правительства. Из чего состоит этот триптих? А состоит он, товарищи, из энтузиазма масс, раз, величественности достижений, два, и замечательности эпохи, три! Вот из чего состоит этот триптих! Позволю себе одну ремарку, так сказать, в качестве разжевывания мысли.

Рассмотрим, например, пронаос, то есть полуоткрытую часть античного храма между входным портиком и целлой. Как вы все знаете, спереди пронаос ограждается колоннами, а с боков стенами в виде антов. Для чего? Зачем эта вычурность? Для головотяпства? Конечно, для головотяпства! Да кому они нужны, эти анты? Никому! А зачем делать ограждения из колонн? Незачем! Все это глупо и нелепо, одним словом – примитивизм! Или взять, хотя бы, маскарон. Зачем тратить годы, десятилетия, столетия, изображая на декоративном рельефе человеческое лицо? Для чего? А ведь изображают же! Да еще и в гротескном образе! Представляете, до чего додумались, я имею в виду буржуев? Фантазия их завела так далеко, что они решили использовать эти самые маскароны в качестве водометов! Ха-ха-ха! А вы поезжайте в Ленинград! – И Христофор Ласкович закатился таким заразительным и душесмакующим смехом, что зал мигом превратился в смехотворный балаган. – Там этого добра, – продолжал он, мигая слезоточивыми глазами, – до сыту насмотритесь... Советская архитектура, – уже без смеха, восхищенно воскликнул лектор, – проста, товарищи, и величественна! Она базируется на том самом постулате, из которого вытекает, что без партии нет и не может быть советской архитектуры! Это все равно что псевдопериптер без античного храма! Это все равно что стереобат без стилобата! Вот она, база постулата! Нам нужны, товарищи, здания в стиле соцарта с главным фасадом, направленным в социалистическое завтра, дворовым – в буржуазное вчера и уличным – в социалистическое сегодня!

В зале начался бунт.

– Это недопустимо! – воскликнула средних лет дама, сидевшая в бенуаре.

– Вон его! – хрипло хохотнул встельку пьяный брюхан, сидевший на галерке.

– Элемент без имени! – взвизгнул дискантом тааищ с седоватыми отвисшими усами.

– Хватит тут фордыбачить! – проскрежетал, размахивая руками, гражданин с фосфоресцирующими глазами.

– Пиявка подзаборная! – крикнула суфлерским шепотом гражданка с муфтой в руках.

– Кино давай, оператор!

– Жги свечи!

– Сапожники!

– За что мы деньги платим! – Это ж свинство!

– Долой со сцены!

– Да что же это такое!

Здесь по рядам зрителей прошелестело одним махом:

– Даешь боевик! Даешь! Даешь!

Далее зал и охал, и ахал, и хрипел, и бурно хохотал, и свистел.

Лектор был невозмутим.

– Товарищи! Сколько же можно порскать?! Прекратить улюлюканье! Зачем показывать мне ваш низкий культурный уровень?! Если кто имеет вопросы, прошу задавать. Товарищи! Спокойнее! Спокойнее! Лекция продолжается!

Остап откинулся на спинку сиденья и в тот момент, когда на сцене появилась массивная фигура мужчины в белом кунтуше и начала наступать на лектора, а лектор отступал, как затравленый зверь, серьезно спросил:

– Сестру Диоскуров заинтересовала совархитектура?

Сестра Диоскуров заразительно смеялась.

– Псевдопериптер без античного храма! – Элен закрыла лицо руками. – Тебе не кажется, что он идиот?

– Эта мысль мелькала у меня в голове. Скорее всего, у него обворовали склад ума. Может, оставим этого потерпевшего на съедение разгневанной публике?

Но не успел он закончить, как в зале погас свет. Показ боевика был возобновлен. Под взрыв аплодисментов, вспыхнул экран. Пальба, пальба, пальба. Белые выводят на расстрел красных бойцов. "За глумление над дворянами, за подлую защиту хрен знает какой революции именем России приговариваю вас к смертной казни через расстреляние!" Осечка. Опять осечка. Снова осечка. Ругательства. "А повесить их!" Рвется веревка. "Топите их, господа!" Топят. Утопили. Всплыли. Поплыли. Затрещал пулемет...

Через какие-нибудь полчаса Остап и Элен вышли на Садовое кольцо и вскоре пошли по Божедомке, прошли сберкассу, канцбум, бакалейную лавку, оставили позади пожарную каланчу, миновали Выползов переулок и сошли по ступенькам спирального спуска в Екатерининский сад. Здесь они сели на скамейку. Остап надорвал пачку "Норда" и закурил папиросу.

– Ах, как хочется в Париж, в Лондон, – тихонечко шепнула Элен, – поближе к цивилизации и подальше от социализма.

– Я вижу, что твое сердце тоже оцарапано Советской властью!

– Здесь тихо, пустынно, но тихо, – прошептала Элен. -Ты действительно меня любишь?.. Или я одна из гаек твой комбинации?

Остап молчал, но ему понравились обе части вопроса.

– Ты пришел в банк, познакомился с начальником отдела междугородних переводов, наговорил кучу комплиментов. Это можно понять... А потом заговорил о любви. Странно, не правда ли? Или я – пешка в большой игре?

– Пешка может стать ферзем! Но все не совсем так. Женщина знает смысл любви, мужчина – ее цель.

"А, впрочем, чем она рискует? – Остап обнял Элен за плечи. – Даже если подлог всплывет... все можно списать на опечатку машинистки".

Элен положила свою изящную головку на плечо Бенедера.

– Да, действительно, я тебя люблю... – признался Остап. Он наклонился и поцеловал Элен в шею. Элен запрокинула голову.

– Эти слова исходят из сердца великого комбинатора?..

– Мое сердце находится в голове, как у Наполеона.

Элен не обиделась.

– Помнишь, у Есенина: "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?" – Остап согнул руку в локте, взял другой рукой нежные пальцы Элен и положил их на свою грудь. – Послушай, как оно бьется... Это все оттого, что у меня в голове шумит фруктовый сад.

– Как ты говоришь? Жизнь прекрасна, несмотря на недочеты? – Несмотря на недочеты... или, как кильки в томате...

Если честно, то ты во многом права. Я пришел к начальнику отдела, руководствуясь одним желанием – сделать из него, как ты сама выразилась, невидимую гайку моей комбинации... Ты не обижайся, Элен. Но я нашел нежную и удивительную девушку... Я еще никогда и ни с кем не был так откровенен... даже слова куда-то проваливаются... В свое время в Черноморске у меня был подобный случай...

– Случай?

– Прости, я волнуюсь... не до красивых слов. В Черноморске была неплохая комбинация, связанная с одним гражданином. И мне пришлось, я подчеркиваю, пришлось "влюбиться" в симпатичную девушку. Того гражданина я потерял, она знала адрес – все просто. Но я увлекся. Нет, высоких чувств не было – вокруг да около... Если бы тогда наивный Козлевич, (помнишь, я тебе рассказывал про него?) остановил свою "Антилопу" у того самого серенького домика с обыкновенной серенькой вывеской "Отдел записей актов гражданского состояния"... Если бы да кабы... я бы тогда у него спросил: "Адам, это что? Так нужно?" – "Обязательно", – ответил бы он. – "Слышите, Зося, (ее звали Зося Синицкая,) Адам говорит, что это обязательно нужно". – "Ну раз Адам так говорит..." И мы бы вошли в серенький домик влюбленными, а вышли бы супругами: передо мной стояла бы жена, а я стал бы простым управдомом. Мечты... мечты... мечты идиота. Ничего этого не произошло. Приятны воспоминания о минувших невзгодах...

– Значит, все зависило от водителя "Антилопы"?

– От обстоятельств, моя прекрасная Елена! Его величество случай правит миром... С тобой, Элен, все по-другому! Да, я сначала говорил тебе комплименты ради этой дурацкой комбинации. Но ведь уже и тогда я выражал свое восхищение тобой. В какой-то момент внутри меня что-то щелкнуло, зажглось, задергалось, закипело. Такого никогда не было... Я понимаю, что семейная жизнь это вытрезвитель любви... любви... Ты поедешь со мной? Элен сидела, задумавшись.

– Я брошу к вашим ногам мир, моя царица! У нас будет свой дом в Швейцарии... в бананово-лимонном Сингапуре... или в городе моей мечты... По широким ступеням вы спускаетесь к серебристому лимузину. На вас темное вечернее платье, бриллантовое колье... Лиловый негр вам подает манто, и вы... Вы едете со мной, Элен?

– Ты действительно этого хочешь, дорогой Парис?

– Да, мы соединены судьбой для блаженства! Но здесь оно невозможно!

– Но там у тебя еще нет дома с широкими ступенями: ни на Женевском озере, ни на Елисейских полях... – Элен добродушно смеялась.

– Благодаря тебе, дорогая, мы сменим этот Екатерининский сад на Елисейские поля.

И влюбленный Парис в двух словах описал ей аферу, связанную с денежным переводом.

– Это низко, Остап! – вспыхнула Элен, чувствуя, что к горлу подступил комок.

– Только не уходи. Это слишком просто... Ты можешь кричать, обвинять – все, что угодно, но только не уходи.

– Это очень низко.

– Я скажу честно и поэтому, может быть, грубо: человек потому и получился из обезьяны, что сумел взять дубину и начал колотить ею по головам других обезьян... Совесть – это хорошая штука, когда она есть у других.

– Но ведь все это шито белыми нитками.

– Завтра или послезавтра деньги уже будут на спецсчете Внешторга.

– А причем тут Немешаевск?

– Связующее звено.

– Меня могут уволить.

– Не думаю.

– Ты не оставляешь мне никакого выхода.

– Что ты здесь теряешь? В этой стране кончилась прекрасная эпоха.

– Значит, ты меня обманул: пока я ходила на мнимую встречу с твоим Корейко, ты подпечатал бланк перевода?

– Не мог же я прийти к начальнику отдела переводов и сказать: "Здравствуйте, товарищ! Помогите, пожалуйста, подделать перевод?" – "Для чего?" – "Да, пустяки: мне не хватает для полного счастья десяти миллионов!" – И ты использовал меня.

– Мне очень хочется показать тебе Париж во всей его красоте! Ты поедешь?

– Ты меня подло подставил.

– Ты права: я не ангел!

– Ты мошенник.

– Да, в честности меня упрекнуть нельзя.

– Ты лгун.

– И в этом ты права.

Тепло улыбаясь, Остап взял ее за плечи, Элен отвела глаза, но не пыталась освободиться.

– Ты поедешь со мной?

Она не сердилась. Посмотрела на него, улыбнулась.

– Чтоб ты меня опять обманул?

– Только не тебя! – патетически произнес Бендер. -Прекрасная гвоздика не должна стоять в безобразном кувшине. Ей нужна ваза из чистейшего хрусталя.

Тут он полностью покорил Элен. Она понимала, что любима, и в своей душе ощущала любовный огонь.

Вечерело. Легкий ветерок играл душистыми волосами Элен. Усталое солнце прощалось с Москвой. Элен беспечно провожала его. Ей было хорошо. В юных глазах сияло счастье.

Глава 25

ТОВАРИЩ КАНАРЕЕЧКИН

Да, но мы совсем забыли о простом советском нэпмане гражданине Ключникове. Где же этот убедительный прорицатель? В каких краях витает его алчная душа? Может, с ней сталось то же самое, что привелось испытать несчастному герою сновидений подпольного миллионера? Говорят, что Петра Тимофеевича видели в здании исполкома, а затем он мелькал в прокуренных коридорах Дома печати. Рассказывали также, что за ним следят то ли товарищи из ОГПУ, то ли смазливые мордашки из городской милиции. Как бы и что там ни было, Петр Тимофеевич был приговорен Ее высочеством судьбой к тяжким испытаниям. И причин тому было не мало, ибо вечером в немешаевском Доме печати в отделе "Параллели и меридианы", прислонившись к дверному косяку, стоял грозный капитан Ишаченко и с нетерпением ожидал репортера Фицнера. В руке капитан держал свежий номер "Немешаевской правды". Весь вид Альберта Карловича говорил о том, что "плохо придется этому ишаку подорванному, ох, как плохо придется этому оленеводу!" Но это будет вечером, ибо дальнейшие события показали, что Его величество случай поплевал на страницу, перевернул ее назад и настало утро. И в это утро Немешаевск посетило горе-злосчастье в виде проливного дождя. Тут уже постаралась Ее высочество судьба. Она распорядилась так, что в предвестии этого самого дождя с вечера появились кучевые облака, за ночь разросшиеся и принявшие форму отдельных узких башен. Воздух, и без того свежий, стал озонированным до крайности. Грязь, притоптанная к тротуарам, смывалась, стекая в водостоки. Канавки в садах наполнялись водой. Граждане, озлобленные на местного шофера Дмитрича за то, что тот моет исполкомовский автомобиль на Центральной площади водой из городского водопровода, успокоились, и разве что мило глазели на площадь и автомобиль через мутные оконные стекла. А дождь тем временем набирал силу. Ветер мотался сикось накось. Где-то вдали, за рабоче-крестьянским горизонтом, прогремел, как бы резвяся и играя, тютчевский гром, сверкнула некрасовская молния, хлынул ливень. В лужах забулькало, как в варящейся пшенной каше. Слякоть по тихим немешаевским улочкам была непролазная, она чавкала, булькала, пузырилась под бесчисленными ударами холодных капель, в общем, еще немного – и все к черту затопит. Небо, точно прорвало. Тучи, те самые горьковские тучи, наступали на город. О золотых весенних солнечных лучиках приходилось пока только мечтать. Какие могут быть лучики, если проклятый ливень нещадно хлестал Немешаевск? Все шло к тому, что весь день будет пасмурным или, того хуже, дождливым.

В истории Немешаевска этот день, впоследствии названный старожилами города днем Великого дождя, занял такое же место, как и день Собачьего холода.

Так вот, этот самый дождь и поливал почем зря трехэтажное, с колоннами и расписным порталом, здание немешаевского исполкома, построенное в 1912 году на месте снесенного мухоморосжигательного завода и, по придурковатому желанию архитектора, украшенное узорной кирпичной кладкой, вследствие чего исполком издали напоминал одну из газгандских мечетей. Когда же косые и прямые полосы дождя начали сверкать серебром, промокший до последней нитки Петр Тимофеевич Ключников с думой: "Опять придется блином масляным в рот лезти" подвалил к зданию исполкома. В исполкоме было тепло, но пахло сыростью и ватерклозетом. Войдя в приемную председателя, Петр Тимофеевич небрежно поздоровался с секретаршей Зосимой Денисовной, девушкой, с глазами пылкими, которой было всего-навсего 18 лет и 32 зимы, без приглашения вошел в кабинет, шаркнул ногой и сел в кресло возле стола. Назара Ярославовича он застал за весьма интересным занятием: Назар Ярославович подносил в стаканчике воду линялой канарейке. Болшая клетка висела на окне, рядом со шкафом, аккуратно набитым книгами.

– А-а, Петр Тимофеевич?

– Наикрепчайшего вам здоровьица, многоуважаемый Назар Ярославович!

– Не поет птица, не щебечет!

Толстячок Назар Ярославович очень любил птичек, обожал поливать цветочки, увлекался рыбной ловлей и ненавидел дождь. В исполкоме про него говорили так: "Наш председатель такая душка! Наш председатель такая лапочка! Ай да человек, наш председатель!" – Дождь... что ей петь?!

– Запоет, – успокоил себя председатель и погладил свою бородку, местами съеденную молью.

Канарейку звали Вовкой. Вовка на самом деле был самкой, поэтому петь не умел.

Назар Ярославович протяжно свистнул. Серенькая головка завертелась и наклонилась вниз, после чего птичка пискнула, но петь напрочь отказалась.

– Вы по поводу "Немхересплюс"?.. Все уже готово... Вот документы. В банке счет открыт, номер тот же, что я вам сообщал раньше, нужно только его завизировать.

На председателе была тафтяная желтая манишка, на которой красовался жилет канареечного цвета с полосками из бордового бархата.

– Птички – это так прекрасно! – проворковал Назар Ярославович.

Его золотистые без седины волосы нежно перекликались с жилетом.

– Так и есть, Назар Ярославович, удивительно прекрасно! – подобострастно воскликнул Петр Тимофеевич.

Председатель подошел к окну и забарабанил пальцами по подоконнику.

– А гадюка-дождь так и хлещет, – бормотал он, – так и льет!.. Вот и еще одно дельце организовали. Вот, возьмите.

– Да, и вам хорошо, Назар Ярославович, и я в накладе не останусь.

– А что Москва? Нашли пайщиков?

– Сегодня должен приехать курьер и, думаю, с хорошими весточками.

Глаза Назара Ярославовича, как на беду, были маленькие, канареечные. А то можно было бы сказать: "В его глазах птицей летала радость".

– Это же как здоровски! Это же... В нашем городе будет производиться лучшее в республике вино! Правда?

– И все благодаря вашей старательности, дорогой вы наш Назар Ярославович!.. – и тут же польстил: – Яблочко вы наше наливное, Назар Ярославович! Ждите повышения по партийной линии.

– Да уж... А гадюка-дождь так и хлещет, так и льет... Кенар, кенар, канареечка спой мне, лапушка-соловушка!

Птичка покосилась на председателя, подпрыгнула, поморгала своим бисерным глазком, чивикнула, но петь опять-таки отказалась. В ответ на это безобразие Назар Ярославович нервно погладил свою рубашку в просторную канареечную клеточку, поправил галстук, потом его одернул, потеребил усы и ласково сказал через зубы:

– И что им надо, пернатым? Все у них есть: зерна, водичка... Знаете, что я вам скажу, Петр Тимофеевич, горя они не знали. Горя не видели, вот что я вам скажу! Правда?

– Конечно, правда!

– Спой, соловушка!.. Вот же гадство – молчит пернатая. Не щебечет. Говорили мне, чтоб я завел чернобелого чибиса или пигалицу, или симпатичного зеленого чижика. Чижики так весело щебечут, к рукам привыкают. Это не то, что снегири – скрипят да скрипят. Я так и не понял, Петр Тимофеевич, для чего нам нужен "Немхересплюс"?

– На всякий пожарный.

– И это правильно.

– Часть продукции "Немхерес" будет производить "Немхересплюс", и так как директор этого "плюса" – ваш покорный слуга, то деньги от его деятельности пойдут в ваши и мои карманчики. Уж меня ты вы, Назар Ярославович, знаете – я кривить душой не умею. Крошечку себе возьму, а остальное все вам отдам.

– Весьма вероятно, что дождик этот – надолго. Или нет? – Как вам сказать...

– А знаете, что я знаю? Я знаю удивительнейшую историю! Жили-были попугай и канарейка. В вольере жили. В неволе. Но в один прекрасный день улетели. И вот тогда попугай стал принцем, а канарейка принцессой! Ах, как это хорошо вы придумали с "Немхересплюс"! Вы уже посчитали возможную прибыль?

– Не беспокойтесь, Назар Ярославович, сальдо всегда будет в нашу пользу!

– А что же это мы без чая сидим?

Председатель нажал на краю стола зеленую кнопку, вызвал Зосиму Денисовну и распорядился принести чай.

– Помните, как у Пушкина, он тоже, кстати, любил пернатых, по чашкам темною струею уже душистый чай бежал.

Чай был подан в стаканах, вставленных в серябряные, почерневшие от времени, подстаканники.

– Удивительно ароматный у вас чаишко, Захар Ярославович! Удивительно наварист!

– Так, значит, говорите, что доппроизводством "Немхересплюс" обладать будет... А не опасно ли?

– Все схвачено, Назар Ярославович, все в моих руках.

– А ну-ка пой, пернатая! – не унимался председатель.

Назар Ярославович был миловиден и зрелищен со своими птичками. Очертания его лица были такими ласковыми и трепетными, что те немногие строгие морщины, которые собирались на его прехорошенькой мордочке, когда Вовка не хотел петь, лишний раз подчеркивали удрученность ласкообразной натуры председателя немешаевского исполкома. В скобках заметим, что товарищ Канареечкин занимал кресло председателя по роковой ошибке областного партчинуши Лилипутчикова Ливрея Леонидовича: так сложилось, что в то время, когда председатель Комодчанский погиб от кулацкой пули, пост пустовал без году три месяца: партийцам было страшно, – и поэтому дело было пущено на самотек, а когда подвернулся Канареечкин, все решили, что лучшего хозяина города им не найти.

– А цветочек-то я и забыл полить!

И Назар Ярославович полил цветочек. Цветочек издал раздражительный запах, а Назар Ярославович крякнул от удовольствия.

– Вечером, говорите, приезжает?

– Мне киблограммой сообщили.

– Телеграммой? Так, значит, пайщики найдены! Ах, как же это чудно! Немешаевск и лучший сорт хереса!

– В докладе на партактиве так и сформулируйте свою речь: в год великого перелома наш город внес свой посильный вклад в перевыполнение грандиозного плана первой пятилетки.

– Как вы сказали? – засветилась прехорошенькая мордочка городского головы. – Подождите, я запишу!

Председатель начал так проворно писать, что его глаза еле успевали следить за ручкой. – ...планов первой пятилетки. Вот так! Ах, как это прекрасно!

В Немсоцбанк Петр Тимофеевич шел с драгоценной папкой, в которой находились учредительные документы "Немхересплюс". Нужно было завизировать расчетный счет и ждать перевода из Москвы.

Но ждать не пришлось.

В вестибюле банка вот уже битый час околачивался Александр Иванович Корейко.

– Петр Тимофеевич? – бухнул спроста подпольный миллионер, завидев полулысого брюнета с румяным лицом.

– С кем имею честь? – раздраженно спросил брюнет.

– Успокойтесь. Что вы кричите?

– Я не кричу!

– Вы ждете курьера из Москвы? – намекнул Корейко.

– Жду, но к вечеру, – блеснул глазами брюнет.

– Курьер перед вами, здравствуйте!

– Добрый день.

– Документы готовы?

– Вот...

– Торопитесь, по моим сведениям, перевод уже пришел.

– Оперативно! Конторы еще нет, а деньги на ее счет уже поступили! Однако, оперативно!

– Вот вам отношение со спецсчетом Внешторга. Отправляйте немедленно!

И мошенники поднялись по банковской лестнице на второй этаж.

Петр Тимофеевич быстро подписал необходимые бланки, сдал их в окошко бухгалтерии и тут же оформил перевод с плательщиком "Немхересплюс", а получателем "Внешторг". Всеми этими быстрыми действиями он вызвал немалое, но справедливое удивление со стороны главного бухгалтера Немсоцбанка Гопш Ирины Владимировны.

– Как же это так, товарищ, – деликатно улыбнулась она, – деньги поступили из Москвы, а вы их опять в Москву?

– А что вас, собственно, смущает?

– До сегодняшнего дня у вас был счет с очень мизерным сальдо в дебете. А тут на тебе! Не понятно!

– Что вам не понятно?

– Все непонятно.

– С Канареечкиным все согласовано!

Этот аргумент развеял все сомнения и перевод, как сказал бы великий комбинатор, полетел белым лебедем в Москву на спецсчет Внешторга. Вслед за переводом отправилась и телеграмма на имя Остапа Бендера:

"Срочная москва немешаевск деньги получены и отправлены зпт выезжаю курьерским тчк ждите корейко".

Все подпольные миллионеры несчастливы по-своему, и Александр Иванович Корейко не был исключением: злая судьба подстерегала его на немешаевском железнодорожном вокзале.

Глава 26

МУЖЧИНА НЕ ПЛАЧЕТ, МУЖЧИНА ОБИЖАЕТСЯ!

Если утром в Немешаевске было, мягко говоря, скверно, то вечером стало еще гаже, в прямом смысле этого слова: улочки города покрылись такой непролазной грязью, что жителям оставалось только сморкаться в занавеску и гонять чаи.

Пока Александр Иванович медленно продвигался на вокзал по гадкому бурому киселю и матерился оттого, что грязь залезала в голенища сапог, лицо Петра Тимофеевича медленно покрывалось россыпью цыганского пота ибо, он увидел в дверях тонкие красноармейские усики, принадлежащие молодцу с короткой мальчишеской стрижкой... На колючих плечах молодца покоилось двубортное плащ-пальто из прорезиненной ткани цвета хаки с отложным воротником. К воротнику были пришиты шинельные петлицы ОГПУ. Цвет петлиц указывал на то, что их владелец является капитаном.

Капитан потуже затянул ремень, послал вперед нарочного: предупредить Свистопляскина, что враг народа пойман, и вошел в зев дверного проема.

– Собирайтесь, Петр Тимофеевич...

– Куда?

– Туда, где вас быстро разъяснят.

– Где?

– Не будьте наивным!

Петр Тимофеевич суетливо начал надевать на себя пальто.

– Да не наряжайтесь вы в теплое, – дохнув на него водкой, забурчал капитан. – У нас в управлении жарко! В частности тебя, пупырчик нэпманский, будет мучить зной.

Капитан противно рассмеялся.

Они вышли на улицу Парижской коммуны. Дождь, дождь, дождь не переставал идти. Сквозь мутно-серую завесу виднелся черный воронок. Открылась задняя дверца. Пахнущий махоркой салон принял в свои объятья несчастного нэпмана. Ключников в последний раз посмотрел на двухэтажный дом No 23-бис. Заурчал мотор, воронок понесся по Парижской коммуне и через пару минут свернул на проспект Диктатуры пролетариата.

В тесной приемной начальника немешаевского ОГПУ кипела деятельность: проносились фельдъегери, адъютанты, вельможи во френчах, юркие и не так чтобы штатские, моложавые барышни с блокнотиками в руках; широкогрудая секретарша Сонечка ритмично выстукивала приказы и постановления на пишущей машинке "Эрика". Ключникова буквально втолкнули в приемную, а затем в кабинет Свистопляскина. Мебель в кабинете была большей частью старинная, конфискат. В серванте стоял мейсенский, с темными узорами сервиз, тоже конфискат.

Роман Брониславович поднялся из-за стола, поначалу был чрезвычайно вежлив с арестованным, затем вежливость сменилась повышенным тоном, потом криками, после криков к допросу приступил капитан Ишаченко. Альберт Карлович ловким движением кадровика раскрыл желтую папку, с минуту порылся в ней, вытянул из общей пачки какой-то листок, пробурчал: "Вот с этой, пожалуй, мы и начнем", подошел к Ключникову, двинул ему по челюсти, рявкнул:

– Ну что, козел, горя хапануть хочешь!

Капитан был в гневе. Губы дрожали.

– Начнем, гнида, с "Карт-бланша". Чем вы занимались в "Карт-бланше"?

– Я...

– Отвечать, лошадь нэпмановская!

"Сам такой. Держиморда!" – подумал Ключников, а вслух проворчал:

– Скажите толком, Альберт Карлович, в чем меня обвиняют? – Кто подтолкнул репортера Фицнера к написанию антисоветской статьи? Кто?

Капитан щелкнул пальцем, ввели Василия Марковича с синяком под глазом.

– Вам знаком этот человек? – яростно спросил капитан, обращаясь к Фицнеру.

Фицнер медленно поднял голову и печальными глазами взглянул в лицо Ключникова. Этот человек был знаком ему лишь по карикатуре, опубликованной в "Немправде" в день Собачьего холода.

– Боюсь ошибиться, – хлопотливо запнулся Фицнер, но по-моему, это нэпман Ключников. – Хорошо. А вы, гражданин Ключников, узнаете этого человека?

– Не имею чести.

– Та-ак... – протянул капитан. – Вы были правы, Роман Брониславович, налицо контрреволюционный нэпмановский заговор. Цель – путем вооруженного выступления, скажем, в ночь с 24 на 25 мая текущего года, разгромить советские учреждения и захватить, таким образом, власть в свои руки... Ключников лишь пешка в этом заговоре. Фицнер – ответственный за захват печатных органов Немешаевска... Репортер Фицнер, вам знаком этот документ?

И с этими словами он поднес к носу Фицнера листок оберточной бумаги, на котором огромными буквами было напечатанно:

ВОЗЗВАНИЕ Немешаевцы! Советская власть доканала справедливых немешаевских тружеников. Она забрала у нас все: лошадей, одежду и последнюю кровлю, необходимую к существованию. Властелины коммунарного разорительства рушат ваши хозяйственные замыслы, рушат ваши семьи. Граждане! С этими приятелями чертей, разбойникам пособничающими, хулиганам потакающими, грабителям помогающими, религию и церковь православную оскверняющими надо кончать! Надо с дубинками в руках избавиться от этих приятелей жидовских кормителей. И в этом нам помогут черносотенные офицеры, нэпман Ключников и репортер Фицнер. Выступаем в ночь с 24 на 25 мая.

Долой Советы! Долой ОГПУ!

Василий Маркович читал воззвание про себя и с каждой прочитанной строчкой обнаруживал в себе внутренний страх, о чем свидетельствовало частое щелканье языком и губами. Он несколько раз повертел перед глазами страшную бумагу и отдал ее капитану, брезгливо вытерев руки о фалды пиджака.

– Клевета поносная!!! Вы же меня знаете, Альберт Карлович! Я этого не мог написать!

– А кто написал, Пушкин?

– Только не я... – дрожащим от волнения голосом ответил Фицнер.

– А ну-ка, Альберт, дай-ка мне какую-нибудь статью этого подонка... – участливо пробормотал Свистопляскин. – Так... Сверяем... Получаем... Да это же ваш стиль, Василий Маркович! Нехорошо! Очень плохо!

– Я не писал! – несколько поднимаясь, вспыхнул репортер. – Ну, это же заговор! – Свистопляскин был очень доволен. – Все ясно, – продолжал Ишаченко. – Кто вами руководит?

Где штаб? Штаб, спрашиваю, где? Отвечать!

Ключников и Фицнер, не сговариваясь, выжидательно молчали. – Хорошо. Я вас заставлю говорить! Вы у меня петь будете!.. Гражданин Ключников, вы имели знакомство с гражданином Суржанским?

– Ираклием Давыдовичем?

– Ираклием Давыдовичем, мать его!

– Да, я его знаю!

– А знаешь ли ты, нэпман поганый, что твой дружок расстрелян?

– Я...

– А вот и его показания...

Ключников взял листок.

– Можешь, подлюка, не читать. Я тебе, жидомор, так все скажу. Суржанский был обвинен во вредительстве. Он предал идеалы революции. Готовил диверсию – разрушение пивного ларька на Центральной площади.

– Это же мой ларек! Сами подумайте, какой смысл мне его взрывать?!

– Взрывать? Ты, сказал взрывать? Так. Понятно! Вот, вы и признались, Петр Тимофеевич. Понимаешь ли ты, тварь, что, если мы расстреляли, как собаку, Ответ-работника исполкома, то с тобой мы вообще возиться не будем?! Жилы порвем!

И тут Петр Тимофеевич понял, что вся его жизнь висит на волоске.

"А ты как думал? От органов ничего не утаишь!" усмехнулся про себя капитан и подмигнул Свистопляскину. "Расколются!" – улыбнулся начальник ОГПУ.

– Хорошо. Я буду говорить.

– Кто подтолкнул Фицнера к написанию опровержения?

– Я никогда его раньше не видел, – начал Ключников. -Вы же знаете, Альберт Карлович, я за Советы. А потом Суржанский приходит. До этого этот партиец в Дом печати ходил. К Фицнеру. Результат – статья. Еще немного – и я банкрот. Тогда Ираклий мне этикетки предлагает. Я же не знал, что он все по нотам разыграл? Нет, не знал. Я купился. Потом он сам заявляется. Органами представился. Наколобродил, то есть. Я на него сентябрем смотрю, сердце запрыгало, упало. Я и угодил промеж косяка и двери. Тайник находит. Нелегкая угораздила. Потом назвался. Чтоб ему пусто было. Душу – нараспашку. Увиваться начал. Головомойку мне устроил. Дело предложил. Тогда и вышла эта статья под вторым номером. Непричастен я. Этот Бендер сам ходил к Фицнеру.

– Роман Брониславович, вы что-нибудь поняли? Я – тоже. Вот что, гражданин, еще раз и помедленее.

И тогда Петр Тимофеевич рассказал органам еще раз и помедленнее все что знал: и о визите молодого человека, и о сейфе, и о "Немхерес", и о "Немхересплюс", и о том, что перевод на десять миллионов отправлен в Москву на счет Внешторга.

На лице Ишаченко проявилось замешательство. Свистопляскин судорожно задергал обеими щечками. С минуту чекисты глядели на нэпмана весьма смутно. Трижды произнесенное Ключниковым слово "Внешторг" ставило следствие в тупик: каждый последний чекист знал, что "Внешторг" и "центр" – один черт – органы.

– Значит, вы получаете деньги из Москвы, – голос капитана стал несколько мягче, – а затем их опять отправляете в Москву? Зачем?

– "Немхересплюс" – это промежуточное звено, растроганно ответил нэпман.

– Не понимаю. Еще раз.

– Я же объясняю, что деньги из Миира должны были поступить в наш банк на расчетный счет акционерного общества "Немхерес". Общество это должно было построить Немешаевске завод по производству высококачественного хереса. Нужны пайщики. Пайщиков нашли в Москве.

– Так, дальше.

– Перевод подделывается. К "Немхерес" приписывается "плюс" – получается "Немхересплюс". Деньги падают на счет "Немхересплюс". А это уже моя контора, то есть не государственная – что хочу, то и ворочу. Я оформляю перевод и отправляю его во Внешторг. В банке для Внешторга имеется спецсчет. Деньги падают на спецсчет, после чего уходят в Женеву.

– К буржуям?

– Так точно, к ним.

– Начинаю понимать. Вы понимаете, Роман Брониславович? Начальник взглядом приказал Ишаченко, чтобы арестованных увели.

– Что будем делать, Альберт? – хрипло спросил Свистопляскин.

– А что такое?

– Ты понимаешь, что все это значит? С одной стороны, мы должны задержать этот перевод, а с другой... Внешторг... Внешторг... Понимаешь, чем пахнет?

– Понимаю, Роман Брониславович.

– А я нет! Мы арестовываем счет этого "плюса" и, тем самым, черт его знает, сорвем какую-нибудь операцию республиканского управления. Тут с кондачка решать не стоит.

– Понимаю, Роман Брониславович.

– Нужны детали, Альберт. Де-та-ли! Но в любом случае этих двоих надо убрать. Выжать из них все – и убрать. Не было их и все! Ключников и Фицнер слишком мелкие фигуры. За ними стоит очень большой человек. Кто этот человек? Наш сотрудник или бандит? Твоя версия?

– Бандит, товарищ начальник.

– Так думаешь или считаешь?

– Не могу знать, но думаю так.

– Ладно вытягивай детали. По какому пути идти – знаешь. Капитан щелкнул пальцами. Ввели арестованных.

– Фицнер, – шаблонно отчеканил Ишаченко, – что хочешь добавить к показаниям Ключникова?

– Хочу добавить?.. – простонал репортер. – Добавлю, Альберт Карлович. Обязательно добавлю... Именно этот гражданин... Бен...бен...дер представился мне сот...сот...рудником ОГПУ. Это он зас...зас...тавил меня написать так наз...назы...ы...ваемое передовое опровержение.

– Как ты понял, что он сотрудник ГПУ? – Удостоверение предъявил.

– Фамилия какая там была?

Фицнер закрыл лицо руками.

– Он был очень убедителен. Я не стал проверять.

Капитан брезгливо покачал головой.

– Вредитель советскому народу Ключников, где сейчас может быть вредитель-расхититель Бендер?

– Скорее всего, гражданин начальник, в Москве. – Петр Тимофеевич поджал под себя ноги – его крючило. – От него сегодня приезжал курьер.

Капитан с минуту постоял молча.

– Курьер? Какой курьер?

– Мы встретились с ним в банке, – промямлил нэпман.

– Фамилия! – обрадовался Альберт Карлович. – Приметы! – Не могу знать ни фамилии, ни примет!.. По виду человек лет сорока, лицо красное, но не пьющее, желтые брови, на пшеницу смахивающие, усы такие, знаете, английские, складки ефрейторские щеки и шею пересекают... Ах, да! Скорее всего, он сейчас на вокзале...

Капитан вызвал конвоира.

Вошел веселый лейтенант со вздернутым носом.

– Лейтенант, вот приметы. Обшманайте весь город, особенно – вокзал. Даю час. Сверимся... – Капитан взглянул на свои котлы. Котлы показывали шесть с копейками. – Не найдете лично расстреляю. Задача ясна?

– Ясна, товарищ капитан!

– Выполняйте! И заправочку, заправочку, мать твою, на высоте держи! Свободен!

Лейтенант, шаркнув, вышел.

– Ну что ж, носатые вонючки, картина битвы мне ясна!

– Хм... – хмыкнул Свистопляскин. Ты, Альберт не елозь.... Вот что, запроси-ка в информационном дело этого...

– Бендера?

– Его... Не может такого быть, чтоб об этой фигуре в управлении не было сведений. Если нет в нашем, пусть запросят Москву.

Капитан вызвал конвоира.

Вошел хмурый сержант с бородавкой на носу и мордой, похожей на сковородку с ушами.

– Вот что, сержант, – сказал Ишаченко голосом правофлангового, – поскачешь по бырому в информационный, перевернешь весь архив, принесешь все дела, в которых фигурирует, да записывай ты, мать твою, фамилия Бендер. Задача ясна?

– Так точно, товарищ капитан, ясна.

– Выполняйте! И заправочка, мать твою, чтоб во всем была! Пошел галопом!

Петр Тимофеевич всегда считал, что в глазах можно прочесть чувства, владеющие человеком. В глазах капитана Ишаченко он ничего не прочитал. Но понял, что там, наверняка, готовится смертный приговор...

...Через час сержант вернулся с двумя папками, а лейтенант – с одним Корейко.

– А говорят, двух зайцев нельзя сразу убить!.. чувственно воскликнул капитан. – Докладайте по очереди! Лейтенант...

– Задержали на вокзале. – Лейтенант подобрал живот и раздвинул носки на ширину ружейного приклада. – Хотел укатить вечерней лошадью. Оказывал сопротивление.

– Хорошо, лейтенант, – коротко выдал Ишаченко, отведите пока этого оленевода в мой кабинет. Сержант!

– В информационном отделе ничего не нашел! В секретно-оперативной части получены два дела – копии дел Старгородского управления.

– Докладывайте!

– Бендер-Грицацуев Остап-Сулейман-Берта-Мария Ибрагимович. Имеет турецкий паспорт. Иностранное гражданство получил с тем, чтобы уклониться от воинской обязанности. Судим. Еще раз судим. Мошенник. Организатор тайного общества...

– Папки на стол. Можете идти!

Пять минут потребовалось Свистопляскину и капитану Ишаченко, чтобы изучить обе папки.

– Ах ты, сволочь какая! – воскликнул Свистопляскин. -Смотри, Альберт, кто затесался в наши края! А я-то думал, что он из республиканского. А он – организатор так называемого тайного общества "Союз меча и орала"... Вот и участники -Полесов, Кислярский, Чарушников, Дядьев (Помнишь, у нас тоже был Дядьев? Ну, жирный такой? Пришиб ты его!)... Организовали центр во главе с неким Воробьяниновым, все пойманы, а этот прохвост скрылся. Вот же гад! – Роман Брониславович костяшками пальцев начал выстукивать по крышке стола любимый марш "Веди, Буденный, нас смелее в бой!.." – Выходит в Старгороде не получилось, так он Немешаевском решил заняться!

– Какое дело раскопали, Роман Брониславович! – и капитан немедленно представил себя полковником.

Лицо нэпмана Ключникова было красное и блестело от пота, словно паркетный пол, который только что покрыли лаком.

– Ну, контрики, теперь стало все на свои места! забулькал глуховатый голос Ишаченко. – Итак, в Немешаевск прибывает, скорее всего, из-за границы, антисоветчик-меньшевик Бендер с целью организовать в нашем городе тайное контрреволюционное общество. К кому идти? Естественно, к буржуям, к нэпманам. Так он встретил вас, Петр Тимофеевич. Далее. Нужны деньги. Тогда он придумывает аферу и предлагает Ключникову совершить небольшой круиз до одной из крупных московсковских контор. Выбирает, собака, Миир. Ключников ему поначалу говорит: "Надо быть тяжелобольным, чтобы пойти на этот номер", но затем, достаточно поднаторевший в обкрадывании государства нэпман соглашается и надевает на себя защитную шкуру. Аферист Бендер придумывает ловко: зачем нужны бумажные деньги? Органы все равно узнают об их происхождении. Нужен безнал! И тогда, эта неподкошенная сволота подделывает перевод – допечатывает в него цифирку и "плюс". Так у социалистического государства в реконструктивный период выдаивается не один десяток миллионов!!! Но этого мало. На деньги сейчас мало кого купишь, нужно еще захватить печать. И тут антисоветчик Бендер знакомится с вредителем Фицнером, который не смог распознать классового врага! Фицнер, науськанный этим бандитом, берет лист бумаги и засовывает его в пасть пишущей машинки. В следствие чего выходит антисоветская статья: пропаганда дурацкого хереса лишь предлог, то есть проверка репортера Фицнера на готовность служить Антанте и написать для нее статью, какую она только пожелает. В это время враг Бендер делает Миир. Но все это, господа опереточные комики, шито белыми нитками! Губы они раскатали! У органов есть антигубораскатин! Что, не знали? Далее. Ключников идет в исполком и получает учредительные документы... Стоп! Исполком! Как же я забыл! Кто вам помогал в исполкоме? Отвечать!

– Председатель Канареечкин, – мрачно ответил Ключников. – Та-та-та-та-та-та! – цокнул языком Свистопляскин. – Я этого птичника всегда подозревал. Чижиков он любит! Альберт, немедленно арестовать. Этих по камерам.

Капитан подошел к арестованным и сановито улыбнулся:

– Все, гр. бандиты! – Он так и произнес: вместо "граждане" – "гр." – Все! Подрасстрельная статья! Сегодня ночью – к стенке.

– Я же все честно... – заныл Ключников. – Да как же это так? – пропищал Фицнер.

Капитан окинул арестованных оценивающим взглядом и залился смехом.

– А что ж вам, пни обрыганные, талоны на усиленное питание дать? Костюмы на вас шить? Мы не портные, чтоб с вас мерки снимать! Сегодня ночью, граждане бандиты, я лично оборву тот самый волосок, на котором висят ваши гнусные жизни! Это только в юморных романчиках все гладко идет. В жизни, господа жулики, все гораздо круче. Обвинение вынесено. Приговор... подписан. Поводов к кассации мы не видим, а посему обжалованию он не подлежит. Финиточка!

Взгляд Ключникова потупился. Фицнер скорбно глядел в одну точку.

– Это невозможно! – вдруг воскликнул Петр Тимофеевич ярким фальцетом.

– Как же это? – Фицнер утирал слезы. – Как же это? Как же?

– Мужчина не плачет, мужчина обижается.

Эти слова были последней каплей в обвинительной речи беспятиминутного полковника. Ишаченко вызвал охрану. Арестованных увели.

– Что будем делать, капитан? – с военной отчетливостью спросил Свистопляскин. – Заговор заговором, но реально-то ни черта на свои места не встало.

– Как же это не встало?

– Ты опять с кондачка? Не надо с кондачка! Внешторг дело сурьезное! Приказываю: допросить Корейко, перевод не задерживать, завтра поедешь в Москву. Будешь разбираться с этим делом вместе с московскими товарищами. Им виднее. Все понял?

– Партия сказала, комсомол ответил! – услужливо крикнул капитан.

– Да не ори ты! Нечему пока радоваться! Ладно, иди, -Роман Брониславович махнул рукой. – Я пока замполиту звякну. Скоро к тебе загляну.

– Хорошо, Роман Брониславович.

Глава 27

ВТОРОЙ СОН АЛЕКСАНДРА ИВАНОВИЧА КОРЕЙКО

В кабинете Альберта Карловича было тихо и пакостно. Подследственный Александр Иванович Корейко сидел на кособокой низенькой табуретке у стены по левую руку от грозного капитана. Зазвонил телефон.

– Расстрелять! – ухнул в медь капитан. – Чья квартира? Зойкина? Ах, "Зойкина квартира"! Это что, пародия? Что-то вроде "Сильвы"? Не знаю такой! Снять! А директора театра и всех лошадей блатных под суд! Что? Да ничего подобного! Управу мы на всех найдем. Хотите – расстреливайте! В клинику? Или в клинику! Вы там, товарищи, сами решайте, чего меня зря от дел отрывать!

На лице подпольного миллионера на самом деле лица не было.

Ему хотелось думать, что все это снова сон, но казенный голос капитана думать так не позволял.

– Ну? Что ты нам расскажешь про город Магадан?!

– Какой еще город?!

– Колоться начали! Живо!

– Да, ей-бого, же...

– Копейку кто втихаря кроит? Папа Римский?! Кто расхищает социалистическую собственность? Пушкин?! Я и так все знаю! Отвечать!!!

Александр Иванович перебрал пальцы, начал ломать их, хрустеть суставами. "Вот и не верь после этого в сновидения", – печально подумал он.

– Я...

– Разберемся! – заверил капитан.

– Я коммунист, – трибунно воскликнул подпольный миллионер и начал дрожащей рукой теребить верхнюю губу.

– Были коммунистом!

И с этими словами капитан протянул Александру Ивановичу денежный перевод из Москвы на счет "Немхересплюс".

– Кто стоит за этой конторой? Вы?

– Я не понимаю! – отвернувшись от следователя, буркнул подследственный.

– Не понимаешь? Может, тебе объяснить? Зачем стрекоча задал? Знаю зачем. Хотел, как эфир раствориться?! Не вышло?! А-а!

– Что вы от меня хотите? – Александр Иванович улыбнулся грустной улыбкой.

– Созна-аешься! – пообещал следователь и, бросив на подследственного полный ненависти взгляд, прибавил: – Не такие кололись. Тебе куда палец воткнуть, чтоб полилось?

– Я ничего не знаю.

– А ты знаешь, я тебе тысячу раз верю!!!

– Ей-бого же, я ничего не знаю!

– Короче. Кто стоит за этой конторой? Расколешься будешь свободен, как сопля в полете!

– Запарили вы меня, товарищ капитан. Я же вам говорю, что ничего не знаю!

– Смени бас, грузило!

Тут эксконцессионер почувствовал себя так, точно его приперли нарами к сырой кирпичной стенке. Сперва капитан произвел свой коронный удар по челюсти, после которого глаза красномордого подхалима зажглись мириадами огней, затем чуть подушил подследственного, потом мягко ударил поддых и закончил экзекуцию смачной пощечиной и словами:

– Контра недобитая!

– Почему я должен знать о том, кто стоит за какой-то там конторой? Почему я? Может, это кто-то из вашего банка?

– Ты на кого, нюхач занюханный, батон крошишь?

– Я...

– Головка от коня!

– Я не не крошу.

– Как же не крошишь, когда крошишь?

– Я не нюхач занюханный, я гражданин Советской страны! – Заморил ты меня. Тебе что, мало? Я вижу, что ты мозгов добавлять не хочешь!

Кульминацией допроса стала серия ударов в пах. Александр Иванович с глухим стуком свалился на пол. В ту самую минуту, когда в кабинет как бы случайно ввалился начальник ОГПУ Свистопляскин, Корейко очнулся.

– Ну, как тут у тебя? – без всяких церемоний спросил Свистопляскин.

– Да, заколебал меня этот гумозник!

– Так, так, – привычно сдвигая на лоб очки, пробормотал начальник ОГПУ и, сделав небольшую паузу, добавил со вздохом: – Так вот она какая, очередная контрреволюционная сволочь. В корень охреневает! И когда ж вы, гады, успокоитесь? Ведь бесполезно же. Бесполезно! Сколько вас в СЛОН, на Вишеру поотправляли... Ан нет, все равно лезут, вредят. Ни стыда, ни совести!

– Где у него совесть была, там выросло что-то. Он свою совесть еще в школе на тетрадки променял!

– Не колется, значит?

– Выплюнь слово из губы, козел подорванный! Очисти совесть! Тебе же лучше будет!

– Ба! ба! ба! – Свистопляскин расставил руки. – Слушай, а мне его портрет знаком! Не тот ли это тип, что рассказывал на площади возле шинка анекдот про товарища Сталина?

– Припоминаю, припоминаю... розоволицый хлопчик в каракулевой кепке. Нет, Роман Брониславович, не он.

– Он. Приглядись. Морда то ж красная!

– Не он. Тот был в вязаном кардигане.

– Ну да ладно! Разберемся опосля.

Корейко вздрогнул, двинул головою с чувством собственного достоинства, пошевелил губами и сказал пониженным голосом:

– Я никому никогда ничего не рассказывал!

– Чего это он у тебя все околицей уйкает? – сделал вопрос Свистопляскин.

– Мы его заставим говорить прямо, товарищ начальник!

– Нет, капитан, тут надо по-другому. Сам знаешь, заставь дурака в воду пердеть, так он туда и насерит... Ах ты ж стерва! – Свистопляскин стиснул зубы. – Ни хрена себе! Ведущую контору страны обворовывать мы могем, а признаваться не хотим? – Я ничего не знаю!

– Ну, мы из тебя душу вытрясем!.. Вот что, Альберт, с кондачка мы это дело решать не будем. Давай-ка его сначала в камеру, так сказать, на обработку, а завтра, со свежачка, мы его вместе и допросим...

– Так и сделаем, товарищ начальник.

Вошел веселый лейтенант с вздернутым носом, залязгали наручники.

– На выход, собака! – приказал он. – По сторонам не смотреть!

После слов "На выход, собака" за окном с бешеной силой грянул гром, загудел дождь. Подпольному миллионеру ясно представилась неизбежность скорого конца. Прилипший к памяти постпервомайский сон начал сбываться...

Ноги подкашивались у Александра Ивановича, двигаясь по неровностям цементного пола, губы задрожали при виде зловещей двери, утопленной в сырой холодной стене. Дверь открылась тяжело, с душераздирающим скрежетом. Корейко втолкнули в огромную камеру, опоясанную сколоченными из толстого листвяка двухярусными нарами. Пол в камере был всячески заплеван. Слева от двери ютилась параша.

С пугающим скрежетом звякнул засов: дверь закрылась, кошмар продолжался.

– Ты на чем рога замочил? – холодно и спокойно спросил у новенького амбал с желтыми зубами, в которых болталась потухшая папироса.

– Я не виновен!

– Цацачка! – послышалось с верхних нар. – Гляди, как косяка давит!

– Придержи язык, Червь! Не мути поганку.

Червь закрыл рот и сделал серьезное лицо.

– Ты какой масти?

– Я не понимаю... – слабо улыбнувшись, ответил новенький.

– Майданщик, что ли?

– Меня обвиняют в глупости, – немного недоверчиво пробубнил Корейко, – которую я никогда не совершал.

– Стало быть, мастью ты не вышел! – во всю глотку закричал толстый зэк, обращаясь с сокамерникам.

И тут со всех нар послышались возбужденные голоса.

– Кто? Этот-то пистон – майданщик?

– Порчушка он!

– Он даже на форточника не тянет!

– Хлопчик, нажми на клавишу, продай талант!

Корейко стоял, оперевшись о дверь, как оплеванный. – Козел пионерский!

– Петух гамбургский!

"Щас морду набьют, – вглядываясь в пустоту, подумал Александр Иванович. – И хильнуть некуда".

В камере пахло прелой кожей и парашей. За столом сидел хмурый зэк с наколотой на правой руке той еще фразочкой: "Не забуду мать родную!" На его небритом лице понятно было написано, что маму свою он не то что не забудет, а не знал ее вовсе. В лице его, кроме этого, было что-то дерзкое открытое, удалое. С одной стороны, тип этот походил на амбала, но с другой – на прокоцаного барахольщика. В темноте трудно было разобрать.

"Пахан!" – почему-то подумал Корейко.

– Хочешь классно выпить и классно закусить? – заранее улыбаясь, спросил пахан, обращаясь к новенькому.

Новенький был угрюм, бледен и сильно подавлен.

– Ну, допустим, хочу... – ответил он, пытаясь уйти из поля зрения пахана.

– Так вот, это будут твои похороны!

Залп, громкий залп визгливого смеха огласил всю камеру. На лице у Корейко, ко всему прочему, появилось тоскливое выражение.

– Эй, Пархатый, – медленно заговорил пахан голосом, полным ненависти и злобы, – обшманай-ка залетку!

– Этого? – противно щурясь, угодливо произнес Пархатый. – Его!

Пархатый подвалил к новенькому.

– А ну-ка, падла, напряги ноги! – то ли попросил, то ли приказал он.

Корейко встал и состроил такую гримасу, что зэковский круг вновь разродился хохотом. Пархатый под общий смех схватил его за руку, но залезть в карман к этой самой цацачке не успел: Корейко нанес мастерский боксерский удар, заставивший Пархатого занять неудобную позицию возле параши.

– Поганку мутить задумал! – отплевываясь, взвизгнул Пархатый. – Пахан, э то ж фуфло, а под цацачку косит.

– Пархатый!

Корейко залепил по вальтанутому лицу оглушительную плюху. – Червь! Умри этого хлюста рукопашного!

Духаристый длиннорукий Червь без суеты спрыгнул с нар.

Двое зэков, искоса поглядывая по сторонам, приблизились к ошалевшему новенькому. Завязалась драка. Корейко ребром ладони нанес Червю болезненный удар в плечо, Пархатого лягнул ногой по почкам и задел кулаком по красному носу. Но силы были неравные. В конце концов новенького скрутили. Червь и Пархатый подвели его к пахану.

– Ша! Не рыпаться! – спокойно скомандовал пахан. – Ты не на ринге... Хочешь послушать лязг железа о камень? – И в его опытных руках сверкнула пиковина. – На-ка, понюхай!

– Надзиратель! – глупо крикнул перепуганный Корейко. -Тут беспределом занимаются!

– Ах ты, сволочь, хипиш поднимать?! – зеленея лицом, заскулил Червь.

– Фуфло, не толкай меня на мокруху! – медленно, стараясь не смотреть на новенького, ожесточился пахан. – Ну и масть же пошла...

– Гадом буду, заделай его, пахан! – взбеленился Пархатый.

– Крови не терплю! – туманно пояснил пахан. – Да и на хрена нам рога мочить? Пусть живет. Его менты и без нас заквасят... Что в карманах?

– Пустой я, – запинаясь ответил новенький. – Курево есть?

– Некурящий.

– Ладно, без шорохов! Отпустите его. Блатота разбрелась по своим местам.

– А лепень-то у него ничего, – проехидствовал Червь, приметив пиджак новенького, – на тебя, пахан!

– Ты что духаришься, Червь! – просипел пахан... – Это тебе не пайку закашивать. А ну-ка, вахлак, сымай лепень!..

– Какой еще лепень, товарищ?

– Ну шо ты на меня, тошнотик, косяка давишь? Тошнит он тут "товарищами"! Лепень, говорю, сымай!

– Ты что, рогомет, кони отбросить хочешь? – прибавил Червь.

Новенький все понял и, менжуясь, снял пиджак. "О, люди, порождение ехидны!" – по-чеховски остро воскликнул в душе Корейко.

– То-то, терпило! – Червь засуетился и поднес пиджак новенького к пахану. – Носи, здоровый!.. Пахан, а может и прохоря у него заштопорим?

– Вахмуркам оставь его прохоря!

Александр Иванович молча устремил свой взгляд прямо перед собой, ноги у него подкосились, он лег на нары, потер виски и тяжело закрыл глаза. Неудержимо клонило в сон, хотелось забыться. Он свернулся клубочком, задремал, ждал не долго, вот оно... вот оно... сон забежал в глаза... и посетило Александра Ивановича связное сновидение. И снилось подпольному миллионеру нежное, ласковое, манящее, бурляще-кипящее крымское солнышко, то самое солнышко, которое безжалостно падало на каменистый пляж и белые спины отдыхающих. Безропотно выкатывались на кишащий людьми берег морские волны. На пляже среди сотни отдыхающих особенно выделялась широкогрудая мадам с удлиненным бюстом и стройными ногами. Ее тело вялилось под горящими лучами июльского солнца и медленно покрывалось красным ожоговым загаром. Мадам вздыхала и, переворачиваясь на купальной простыне, ворчала: "Эх-хо-хо! Не отдых, а черт знает что!" Со стороны Феодосии подплывали два рыболовецких сейнера. С Ялтинской бухты подгребал своим ходом москвич Максим Иванов. "Хороша водичка!" – радостно сверкая глазками, протрезвонил Иванов, выходя из воды. Максим был свежий, пахнущий йодом, с недопеченными плечами, к его синим в клеточку трусикам была прикреплена зеленая капроновая авоська, доверху заполненная крупными мидиями. "Послушайте, вы! – обратился к господину Иванову товарищ с прогорелой спиной. – Вы, что это, из Турции приплыли?" – "Нет, из Парижа!" – пошутил товарищ Иванов, бросая на берег авоську. Вскоре он осмотрелся, и ему предстала ужасающая картина: романтично кишащий людьми пляж сгорал дотла. Нет, у него не помутилось в глазах. Товарищ Иванов ясно видел сгоравшие дотла спины, груди, бедра и даже сгоревшие черные трусы – все реально. Иванов зашагал к морю, бултыхнулся и, колотя воду руками, быстро поплыл по-собачьи вникуда.

Корейко проснулся. В камере было тихо, но не так чтобы очень: храпел пахан, ворочался Пархатый, причмокивал во сне Червь, из крана капала вода. Щелкнул замок, открылось зарешеченное оконце, показалась морда конвоира.

– Подъем, подлюги!

Корейко поднял со сна голову, вдохнул в себя порцию тлетворного воздуха и бессмысленно посмотрел по сторонам: мрачные стены, испещренные следами от воды, были похожи на каменную могилу, где-то пряталась смерть.

Глава 28

ДАЛЕКАЯ И УХОДЯЩАЯ НАВСЕГДА МОСКВА

В воскресенье утром мадам Настасья Феоктисовна Долампочкина спала посредине Большого Златоустинского переулка в одной из квартир двухэтажного особняка. Ее не беспокоило, что звезда второй величины и тринадцатой степени немешаевского политуправления капитан Ишаченко в четверть двенадцатого вышел из того самого здания на Лубянке, которое в начале века было доходным домом страхового общества "Россия". В расстроенном мозгу Альберта Карловича, словно в бурлящем море, полоскался приказ: "Найти, обезвредить, доставить!" – Где же искать этого жида маланского?! – сквозь зубы процедил Альберт Карлович, окидывая взглядом площадь имени товарища Железного Феликса. – Так, отставить истерику мысли! Приказ номер один: рассуждать логически... а машину не дали, шляйся теперича по ихней столице... Ладно... Деньги у него есть. Приказ номер два: действовать. Начнем с гостиниц. Разумеется, с дорогих гостиниц. Какие в этой прорве дорогие гостиницы? Первоклассными гостиницами являются "Националь", "Савой" и этот, как его, "Гранд"...

От слова "Гранд" потерялась добавочка "Отель", но скоро нашлась, и получилось: "Гранд-отель". Альберт Карлович кивнул и немедленно направился в сторону Кузнецкого моста.

– Профессор непонятных наук! – ругнулся капитан, переходя улицу. – Ходи тут по этой срани.

И тут шесть мыслей пронзили мозг капитана: пень обрыганный – раз, сандаль губатый – два, фантик занюханный – три, ну, я ему устрою – четыре, смерти будет просить – пять, но я буду зол и беспощаден – шесть.

Кузнецкий бурлил книжниками, букинистами, старыми спекуляторами, торговцами антиквариатом, другими дельцами высшего разбора и всем своим видом доказывал, что никакой революции не было. У витрин трикотажной лавки на фоне розовых сорочек и дамских фетровых колпачков стояла старушенция. Она пела, выпуская из своего рта хлюпающе-свистящие альты:

"Нет в этой жизни счастья!" Спел на прощанье музыкант.

И мое хилое запястье не украшает бриллиант.

О, где вы, страсти изумруды?

Покоя нет в душе моей.

Душа стремится на Бермуды, А я пою вам здесь! Ей-ей!

В "Гранд-отель" Альберта Карловича не пустили: ультрабородый швейцар показал фигу. В свою очередь, капитану Ишаченко пришлось не удержаться, предъявить удостоверение, набить ультрабородому морду, плюнуть в бороду, взять из урны окурок, подойти к портье, ядовито расшаркаться, тыкнуть окурок в морду портье и спросить змеиным сипом:

– Врагов народа прикрываете?

Портье вздрогнул и еле шевелящимися губами пролепетал: "Никак нет, товарищ". Ишаченко описал приметы гр. Бендера, портье развел руками, капитан плюнул на пол и, фыркнув: "Ну, я вас еще достану!", вышел на улицу.

В "Савойе" картина не изменилась.

– Вы мне тут Кремль из говна не лепите! – веско говорил капитан. – Сопельники тут свои повытаскивали! Где вражеский элемент?

– У нас тут, товарищ, только иностранцы.

– Э-ге-ге. Ну, я до вас еще доберусь!..

Угол Неглинной и Кузнецкого моста был забит разношерстной оравой. В ораве суетился режиссер с рупором. У киноаппарата крутил задом оператор.

– Все представили ситуацию: ровное поле, ни ямки, ни кочки, ни колышка... – ревел режиссер. – И вдруг из-за куста выезжает грузовик. Водитель, поехали. Так, так. Лепешинская! Лепешинская, я сказал! Ага! Так, подходишь. Хватаешься за кузов... перебираешь ножками... Ага! Вот, вот, вот. Хорошо. (Тут режиссер начал орать не своим голосом.) Федя! Федя! Запускай уток! Уток запускай, говорю! Шум! Трескотня! Гвалт! Содом! Понеслось! Так, так. Говор! Говора побольше! Больше шума! Вася! Выводи корову и лошадь! Почему не слышу гука?! Больше гука!

Лепешинская (в роли коровы) восклицает:

– Это надо же? Вроде на северо-юг летим, а все вторник и вторник.

– Прекрасно! Тот же план! Муравейчиков, пошел! Больше шелеста! Больше шепота! Так, так.

Муравейчиков (в роли муравья) лезет под грузовик и кричит: "И чего только с пьяну домой не притащишь!" – Чудесно! Пошел Нахрапкин! Больше стукотни! Пошли скоморохи! Федя! Федя! Давай гаеров!

Грузный Нахрапкин (в роли слона) размеренным шагом подходит к смазливой девице. Девица осыпает его с головы до ног пшеничной мукой. Нахрапкин направляется к зеркалу, висящему на заднице грузовика и рубит с плеча:

– Ничего себе пельмешек!

– Великолепно! Юпитеры на лягушек! Лапочникова, кувшинки готовы? Больше фарсу! Меньше ребячества! Кто это там буффонит? Начали!

Две девчушечки (в роли лягушечек) садятся на огромные кувшиночки.

– Смотри, – квакает первая в красном платье, – вон, видишь, на берегу стоит стог сена. Вот так и люди! Живут, живут, а потом умирают...

– Да-а! – многозначительно подквакивает ей вторая в желтом платье.

– Снято! Дайте свет! Больше лучистости! Вася! Вася! Лучи бросай! Ближе, еще, вот так! Чинно и корректно работаем! Ежик, полез на кактус! Терпеливо! Елейно!

На дерево, выкрашенное зеленой краской, залезает артист Трубников-Табачников. – Крупно! Оператор, снимаем крупно! Фон! Фона больше! Трубников, речь!

Трубников слезает с "кактуса", вертит мордочкой, смотрит на небо.

– Как все-таки обманчива природа.

– Прекрасно! Присоединяешься к другим ежам. Вот так! Стаю, стаю, образовываем стаю! Стихийно! Побежали рысцой. Майский, пейзажно! Пейзажно и грамотно! Ассортиментно! Уступчиво! Больше перспективы! Без моложавости!

Ежи сбиваются в стаю и начинают бегать вокруг грузовика. Впереди стаи несется пучеглазый Трубников-Табачников. – Ежи! – гремит он.

– О-о-о!

– Мы бежим?

– А-а-а!

– Земля гудит?

– У-у-у!

– Ну, чем мы не кони?!

– Да-а-а!

– Финальная сцена! Пышно и разубранно! Где корова?

– Я здесь, – кусая толстые губы, отвечает Лепешинская. – Где вас носит? Майский, средний план! Ноги крупно!

Лепешинская, больше сдержанности, бюст прямее! Понеслось! Лепешинская лезет на дерево. С крыши на веревке к ней спускается артист МХАТа Рвачкин (в роли ворона), болтаясь, он каркает:

– Ты куда лезешь, корова?

– Лепешинская, бюст прямее! Больше мягкости! – кричит режиссер. – Пышно и разубранно! Взрачно!

– Яблоки кушать! – мычит Лепешинская.

– Ты что, с ума сошла? – орет Рвачкин. – Это же ведь береза!

– Уйди, черный, – визжит Лепешинская, – не видишь, с собой у меня!

– Снято! Майский, задний план. Комплектно! Юпитеры на задний! Вася! Майский! Безжелчно и тишайше!..

Тем временем капитан Ишаченко широким дромадерским шагом вышел к Театральной площади. В "Метрополь" он вошел без особых осложнений. После "душевного" разговора с портье у капитана не осталось даже зерна сомнения в том, что тот, кого он ищет, находится в "Метрополе", и не просто в "Метрополе", а в тридцать четвертом номере. Но, поднявшись в номер, капитан никого там не застал. На столе стоял поднос с недоеденным завтраком. Кофе был еще теплым. Альберт Карлович снял телефонную трубку.

– Барышня, Ж 2-17-46, и поскорее, дура!.. Товарищ Зотов? Ага! Ишаченко говорит. Преступник только что был в своем номере, я в "Метрополе". Так точно! Жду. – И звезда второй величины и тринадцатой степени спустился в вестибюль.

Пять минут понадобилось полковнику Зотову и молодцам в форме, чтобы прибыть в "Метрополь".

Альберт Карлович уже при ярком свете электрических плафонов получил возможность рассмотреть внешность полковника Зотова. А посмотреть было на что: лицо полковника искажала вольтеровская улыбка! Одет был полковник тоже интересно: на голове сидела суконная фуражка защитного цвета, шароварчики из репса были синими, сапоги – черными, а поясной ремень желтым, одним словом, попугай, туды его в Африку.

– Здорово, капитан! Ну, что тут у тебя?

Ишаченко достал блокнот и, глядя в него, залихватски отрапортовал:

– Товарищ полковник, после небольшого опроса свидетелей выяснилось, что вражеский элемент остановился в этой гостинице в тридцать четвертом номере. По показаниям портье, преступник жил в этом номере около недели.

При упоминании капитаном портье, послышался стон избитого индивидуума: в углу вестибюля, оперевшись на кадку с пальмовым деревом, отплевывался кровью маленький, худенький человек в мятом фраке и с опухшим, словно подушка, лицом.

– Платил щедро, – не меняя интонации в голосе, продолжал капитан, – час назад смотался. В номере оставил недоеденный завтрак.

– Угу! – одобрительно протрубил Зотов. – Молодец, капитан, быстро ты его выследил... Может, почуял слежку? Как думаешь?

– Вещь возможная.

– И я говорю, что возможная.

– Предупредить его мог только Корейко... – Капитан почесал за ухом. – Телеграммой. В нашем управлении это сейчас выясняют.

– Долго выясняете, очень долго, капитан.

– Его сам Свистопляскин обрабатывает.

– Что мне твой Свистопляскин? Не вижу работы... Где же искать? Норкин! Норкин, мать твою!.. Фотографии сюда!

Молодой болван с характерыми ушами, похожими на унитазы усть-сысольского производственного объединения "Соцсантехпром", шаркающей кавалерийской походкой (ноги дугою, носки внутрь, пятки наружу, коленки порознь, таз низкий, уши врозь) подскакал на своих двоих к полковнику и, вытянув из полевой сумки небольшую пачку фотографических снимков, протянул их Зотову.

– Когда успели? – удивился капитан.

– Фотографический постарался! – горячо воскликнул полковник. – Вот, капитан, рожа организатора тайного союза "Меча и орала".

Ишаченко взял одну из фотографий. Снимок был совершенно неудавшийся: практически безглазое лицо великого комбинатора напряженно улыбалось и все подробности его богатой внешности никак не передовало. Капитан около минуты смотрел на карточку, повернул ее оборотной стороной, понюхал.

– Можно?

– Бери... Вот же поганяло хренов! Навязался нам на голову! Давай-ка, капитан, попробуем мыслить.

Глагол "мыслить" был сказан с таким напрягом, что было ясно: полковник Зотов приступал к умственным упражнениям весьма редко, а если и приступал, то с недовольством.

Чекисты опустились на небольшой кожаный диванчик. Зотов предложил Ишаченко папиросу.

– Деньги у него были, так?

– Так точно, товарищ полковник.

Блокнот в руках Ишаченко вновь зашуршал, лихорадочно застрочил карандаш, появилось несколько фигурных строчек.

– Да перестань там свои писульки строчить... Ты выяснил какие рестораны посещал этот франт?

– Виноват! Недопер, товарищ полковник.

– Недопер... В трубку высморкайся, тогда допрешь! И чем только у вас там в Немешаевске занимаются?.. Норкин! Норкин, мать твою!

Притащился той же походкой тот же молодой болван с ушами. – Норкин, – сказал полковник ужасным голосом. – Портье сюда!

– Есть!

– Сменщика его уже взяли?

– Везут!

– Ладно, давай этого.

Портье сняли с пальмового якоря и приволокли к полковнику. Кровью он уже не отплевывался. Теперь все было наоборот: губы его походили на плотно сжатые тиски. Увидев такие губы, глаза Зотова почему-то вспыхнули тайной злобой.

– Как звать? – хрипло тявкнул полковник.

– Лафунтий Эрнестович...

– Фамилию спрашиваю, придурок! – взорвался Зотов. Лафунтий Эрнестович надул губы.

– Щипачкин я, товарищ полковник.

– Вот что, сыкун форточный, сейчас ты мне про этого козла расскажешь все! – Полковник показал фотографию и с желчью в голосе прибавил: – Понял? Все! Все, что знаешь и о чем только догадываешься! У меня, как на исповеди...

– Они... их... приехали...ло... двое, с виду культурные, почти, сказать точнее, иностранцы...

– Паспорта? -...

– Почему поселили? -...

– Щипачкин, отвечать!

– Хорошо заплатили... – проболтался портье.

– Так.

– Закрыли глаза, дали им тридцать четвертый! Это дорогой номер, товарищ полковник.

– Сколько же ты, пес смердячий, от этих врагов народа получил?

– Я не знал, что они враги!

– Сколько?

– Триста... нет... четыреста, – оговорился портье, – и Хуликин пять сотен.

– Напарник?

– Он.

– Мурчи дальше.

– Позавчера он с девицей приходил...

– Это который? Этот? – Зотов указал на фотокарточку.

– Этот.

– Что за баба? Приметы.

– Вроде блондинка.

Зотов крепко сжал губы: он думал.

– Ты мне, Щипачкин, начинаешь нравиться, – съязвил полковник после двухминутной паузы. – Поэтому расстреливать я тебя сразу не буду. Все расакажешь и с чистой совестью в Магадан поедешь!

– По-моему, она в банке работает, – обрадовался Щипачкин.

– В банке? Почему в банке?

– Говорили... Она особенно. Про банки...

– Ладно. Норкин! Норкин, мать твою!.. Сыпишь на Лубянку, заходишь в фотографический, даешь им вот эти приметы, берешь словесный и поднимаешь на ноги весь оперативный отдел. Даю два часа. Сверим время... Вот так... В Москве банков не так много – прочешете все! Искать эту белобрысую кралю. Все понял?

– Так точно! Разрешите выполнять?

– Пошел!

Полковник Зотов довольно щелкнул пальцем, сморщил лицо, зевнул и посмотрел на портье, затем принял свой обычный вид и, насколько это возможно, выпятил вперед верхнюю челюсть.

– Капай дальше.

– Приходили поздно, уходили рано... что еще? А вот! Как-то этот... красномордый пропал.

– Так. Где они жрали?

– Не могу знать... Как приехали, слышал, говорили, что на Арбат пойдут.

– Думаешь так или считаешь?

– Считаю, что так, товарищ полковник.

– Ладно, изыди! Подождем второго... Ситуация, таким образом, меняется. Нужна баба! Ты все понял, капитан?

– Так точно, понял! – внятно сказал Ишаченко.

– Через бабу выходим на него. – Полковник с радостью похлопал Ишаченко по спине. – Ничего, капитан, найдем! Там где замешана баба – все просто. Из практики знаю!.. Вот что, на Арбате ведь – "Прага". Слетай-ка ты туда. Допросишь всех. Понял? Может, он там сейчас с этой белобрысой шницеля хавает. Все понял? Давай!

Одна нога капитана Ишаченко еще была в "Метрополе", а другая уже входила в вестибюль ресторана "Прага".

– Он здесь был? – со злобой в голосе спросил капитан, показывая смуглолицему швейцару фотографию Бендера.

Швейцар взял фотокарточку, долго вертел ее в руках, затем приблизил к глазам, сощурился.

– Кхе-кхе-кхе!.. Бес его знает.

– За беса ответишь. Позже.

– Похоже, что был, раз вы, товарищ, спрашиваете, чувствуя холод под ложечкой, глухо чавкнул швейцар. – Трудно вспомнить, сами понимаете, народу через меня тьма проходит. Спросите, товарищ, у метрдотеля.

– Никуда не уходить.

– Слушаюсь.

– Я тобой, пес смердячий, позже займусь! – пообещал Ишаченко и шмыгнул в зал.

Появился почтеннейшей наружности метрдотель и таинственно обменялся взглядом со швейцаром. Капитан заметил.

– Вы мне тут зенками не разгуливайте!

И Альберт Карлович свинтил обоим таких два кукиша с большими грязными ногтями, что швейцара хватила кондрашка, а метрдотель от страха дрогнул всем телом и попятился назад.

– Куда? Нет, не уйдешь.

– Чего товарищ капитан прикажет? – заискивающе спросил метрдотель.

Капитан показал фотографию.

– Он здесь был?

– Кхм... по-моему, да.

– Один?

– По-моему, один.

– По-твоему, или один?

– Точно, намедни был-с. Трое. Весьма интеллигентные товарищи.

– Ты что? – Хочешь срок схлопотать?

– Не желаете ли отобедать?

– Ладно, накрывай. И чтоб быстро там у меня.

Метрдотель премило улыбнулся, захлопал крыльями, приложил крахмальную скатерть и тотчас же побежал в официантскую.

В мгновеньи ока, нет, еще быстрее, на столик Ишаченко были поданы яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках, дрозды с трюфелями, стерлядь в золоченой кастрюльке, супник с зелеными щами и пузатый графин водки.

После того, как капитан выпил пять стопок и съел две тарелки щей к его столику подошел высокий официант с томным выражением лица и наколкой в виде знака доллара на руке.

– Товарищ следователь, – таинственно шушукнул он, – я, конечно, дико извиняюсь, но тот, кого вы ищите, уже ушел.

– Как ушел?

– С дамой.

– Когда ушел?

– Полчаса...

– Ах вы вражины! В жмурки со мной играть?!

– Куда ушел?

– В дверь.

В сердце капитана начала вариться каша ненависти.

– Ну, я еще вами займусь! – сказал чекист до чрезвычайности раскипятившимся голосом. – Я вам еще так втемяшу, что смерти желать будете! Вы у меня еще взбледнете! В муку сотру!

Дело шло к полудню.

Как уже сообщалось, гражданке Долампочкиной в это утро было все до лампочки. Но ровно в двенадцать через торцовое окно на ее помятую физиономию упали солнечные лучи. Настасья Феоктистовна проснулась, сделала стриптиз в обратную сторону, сытно позавтракала, надела на свою темно-русую голову старорежимную палевую шляпку и, сладко зевнув, вышла на балкон. Шляпка на мадам была легкая, точно пирожное, и ее чуть не сдуло ветром. Мадам поспешила ее придержать и машинально взглянула вниз. В палисаднике с сиренью, набухшей, как разваренный рис, на широкой, окрашенной охрой скамье сидели двое: блондинка в розовом платье, которое мило рисовалось на ее стройной фигуре, и молодой человек с внешностью белогвардейского офицера. – ...судьба никогда не благоприятствует с полной искренностью, Элен. Положение хуже губернаторского. Повторяю: тебе оставаться в Москве слишком опасно.

– Опасно?

– Интуиция мне подсказывает: тебя ищут. Нас видели в "Метрополе"... И дернул меня черт тебя затащить...

– Я могу уехать к тетке в Мытищи.

– Ты уже решила?

– Что?

– Ты едешь со мной?

– Мы что, уже сейчас отправляемся в Париж?

– Не сейчас. Мне нужен еще месяц.

– Остап, ты уверен, что меня ищут?

– Можешь позвонить в банк, если сомневаешься.

– Вот адрес. – Элен протянула Остапу листок из записной книжки. – Я ждать тебя буду.

Остап спрятал листок в карман.

– Найму таксомотор.

Он выбежал на перекресток и через десять минут вернулся на черной легковушке с шашечками на боку.

– Останови машину за несколько километров от дома. Я договорился.

– Ты меня не бросишь? – Что ты, глупенькая! Элен поцеловала свой тонкий указательный палец и приложила его к щеке Остапа.

– Где же тебя искать?

– Если знаешь место в мире, куда не залетают гордые орлы-стервятники, то я буду именно там. Шучу...

– Ты будешь всегда жить в самых светлых уголках моей памяти!

Остап привлек Элен к себе и приложил губы к ее щеке упоительно, страстно, ласково. Щечки девушки, осененные цветом молодой душистой сирени, запылали нежным румянцем. Остап провел рукой по ее мягким белокурым волосам... и тут их губы сблизились и слились в беззвучный прощальный поцелуй.

Таксомотор с хрустальными фонарями принял девушку в свое коленкоровое лоно, взвыл, прыгнул вперед, его заволокло пылью, он медленно поплыл к перекрестку. Остап бросил на машину прощальный взгляд. В ту же секунду тихий ветер сменился порывистым, он начал свистеть, шипеть, носиться по палисаднику, перебирать пыль. Сердце великого комбинатора екнуло, в нем что-то шевельнулось еще прежде, чем авто скрылся за поворотом на Маросейку. Остап сел на скамью и только через минуту понял, что рядом с ним сидит молодцеватый мужчина, из числа тех, которых обычно называют идиотами.

– Гражданин Бендер? – голос идиота заплетался, изо рта несло зелеными щами.

– Допустим, что Бендер.

Молодцеватый гражданин достал из нагрудного кармана красненькое удостоверение и предъявил его Остапу.

– Немешаевское политуправление, капитан Ишаченко. Ну что, добегался? Ах, как ты страдательно спел песню прощания этой белобрысой крале! – Ишаченко ехидно засмеялся. – Как ты с ней валандался! А номер-то вот он! Вот мы ее с тетей в сраных Мытищах и повяжем. То же мне, комбинатор! У абажура я и моя дура... Да, не сложилось у тебя в жизни, не сложилось.

Остап слушал капитана со значительной миной, затем вздернул голову, надвинул кепку на лоб, на минуту поднял глаза и, с угрозой в голосе, просипел:

– А-а! Новая полиция-милиция! Ну иди сюда, родной! Придурок из столицы пролетариев умственного труда.

И не успел капитан сказать: "Смотрите, как эта босота в корень охренела!", как получил мощный удар поддых и порцию многозначительных слов:

– Дыши глубже, капитан, ты взволнован! Твоя речь еще будет впереди!

– Сволочь!

– Не пытайся меня оскорбить. Меня оскорбляли высококвалифицированные специалисты!

– Чего, чего?

– Тебе не кажется, дядя, что твое лицо отмечено печатью смерти?

– Соблюдайте закон, гражданин Бендер. Вы арестованы!

– О, этим немало сказано! Но больше звона, чем смысла. Необходимость, товарищ чекист, ломает законы.

– Чего, чего?

– Пойдем, я тебе все объясню без гнева и пристрастия!

После нескольких, не заслуживающих особого внимания процедур и ненавистного хрипа: "Далеко не уйдешь, тебя падла вся...", товарищ капитан отключился.

– Все! Занавес! – Остап залихватски сплюнул. – Укатали сивку крутые горки! Сыграно прекрасно, вот только в финале немного облажались. Но Москва – это далеко не центр мироздания! Будем считать, что настало время антракта. Заседание продолжается!

Но прежде чем опустить занавес, Остап подхватил стонущего Ишаченко и, не оглядываясь, поволок его во двор. Здесь он достал из портфеля бутылку "Черноморского хереса", влил ее содержимое в глотку капитана, весело похлопал его по щеке и прощально воскликнул:

– Россия, тебя, сволочь, никогда не забудет! Ты останешься в ее памяти ослом навеки веков. Бендер зашвырнул револьвер, спрятал в свой карман удостоверение и, стряхивая с пиджака пылинку, вышел к полисаднику.

– Картина битвы мне ясна: осел к вечеру очухается, задумчиво отметил он. – Значит, у меня есть что-то около десяти часов...

Остап оглянулся по сторонам и каким-то седьмым чувством уловил за спиной чей-то взгляд.

Средних лет мадам в палевой шляпке и с гиацинтовым перстнем на указательном пальце сидела в плетеном кресле и курила папироску.

– Мадам, – дипломатически вежливо обронил Остап, – я к вам обращаюсь.

В бойких зеленых глазах мадам Долампочкиной запрыгала тревога, в горле ее что-то пискнуло и на свет вырвалось сухонькое:

– Простите?!

– Не делайте глупым ваше и без того ненормальное лицо.

– Я...

– Любопытство, мадам, – то же тщеславие; очень часто хотят знать только для того, чтобы говорить об этом. Так вот, я бы вам советовал молчать.

– О чем вы, молодой человек? – скороговоркой спросила мадам.

– Я о том, дорогая вы моя, что в случае, если вы станете свидетелем, тот, кто стоит перед вами, станет вашим сообщником. Улавливаете? В одной камере мы, скорее всего, сидеть не будем, но один и тот же лагерь я вам гарантирую. Адье!

– Да что вы, молодой человек...

Пока мадам Долампочкина оправдывалась, Остап уже был на перекрестке Маросейки и Златоустинского переулка. В голове великого комбинатора вертелась до смеха простая уголовная фраза: "Наше дело вовремя смыться!". Остап во все лопатки погнал на Курский вокзал. Вскоре за его спиной оставалась мутная полоска Москвы. Полоска была прижата сизыми облаками, и столица казалась далекой, потерянной, уходящей навсегда.

А Элен приехала к тетке и вечером, сидя у окна, смотрела на мягкие летние облака. Рядом с ней лежал завядший букет гвоздик, подаренный ей Остапом на Театральной площади. Она прижала колкие лепестки к лицу и тихо заплакала. Жизнь казалась ей конченной.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГОЛЬ НА ВЫДУМКУ ХИТРА

Глава 29

ЖЕСТЫ ОТЧАЯНИЯ

Мощный социалистический поезд "Москва-Новороссийск" медленно тронулся от второй платформы Курского вокзала. Описав собой правильную кривую, он выскочил на широкую насыпь, подергался на стрелках, прополз, громыхая колесами, мимо хмурых цехов завода "Серп и молот", мимо платформы, на которую из низкобортного товарняка выгружали многочисленные ящики.

Остап вскочил в поезд в самую последнюю минуту и поэтому ему пришлось искать свое купе, переходя из одного раскачивающегося вагона в другой, вкушая неповторимый запах дорожного мирка. Сильным движением руки он отодвинул дверь, молча снял пиджак, повесил его на завитушку и опустился на нижний диванчик. Купе было маленькое, уютное, по всей видимости, – образцово-показательное: обитые малиновым бархатом диванчики, густо покрашенные рифленые стены, кожаные ремешки с блестящими пряжками, покрытый фирменной скатеркой стол, на столе – омедненная пепельница. Вслед за опоздавшим пассажиром в показательное купе с крестьянской степенностью заглянул преблагонравных манер проводник с никелированными компостерскими щипцами.

– Будем компостироваться, граждане пассажиры! – с достоинством сказал он.

Купейники протянули проводнику билеты. Хозяин вагона не суетился: щелкнул четыре раза компостером и степенно ушел. Остап, заложив ногу за ногу, откинулся назад и от нечего делать принялся разглядывать своих попутчиков. С полки над ним свешивалась только часть попутчика. Этой частью была лошадиноподобная голова с необычайно узкими скулами, отвратительным ртом, а еще с тупоумными холодными глазами, которыми она время от времени смотрела в окно.

Прямо перед Остапом полулежал весь из себя белобрысый юноша-купидон с румянцем по обеим щекам и тем самым видом, который Остап называет "блеск джентльмена": костюм на юноше был нарочито небрежен и состоял из чуть помятого пиджака общепринятого покроя и из брюк на выпуск. "Мальчик, созданный для воздушных поцелуев", – подумал про купидона Остап.

Над белобрысым, на верхней полке, лежал дородный старикашка с красным от застарелого насморка носом, в распашном пиджаке, белой рубашке и классических шароваристых брюках. На носу покоилось пенсне с половинными стеклами. Пиджак распахивался до того, что походил на простертые гусиные крылья. "Старый мальчик", – подумал про старика Остап.

– Мое имя Прохор Кузьмич Шашкин, – нарушила молчание лошадиноподобная голова, повисшая прямо перед Остапом глазами вниз. – Позвольте узнать ваше? И до какой вы станции, товарищ? На это Остап ответил дешевой, но меткой фразой:

– До самой дальней!

– Так, – голова грустно улыбнулась и пристала к белобрысому: – А вы, товарищ?

Белобрысый оказался покладистым.

– До Верхне-Баканской, – весело ответил он. – Еду, товарищи, к дяде. Хочу, товарищи, употребить каникулы с наибольшей пользой.

"Студент", – подумал Бендер.

"Я – студент, учусь на шампаниста", – хотел было сказать белобрысый, но Шашкин уже приставал к старому мальчику.

– А вы?

– Pardon? – скромно произнес тот.

– До какой станции, спрашиваю! Вы, я вижу, человек крайней учености?

Старый мальчик оказался профессором.

– Меня должны встретить в Новороссийске, – объяснил он, снял с носа пенсне, повертел и снова приделал на нос.

– Ага, значит, хошь – не хошь, мы вместе едем в этом купе ночь-день-ночь, – подытожила голова и проглотила хлеб с маслом.

За окном пронеслась станция. Слышался вольный стук колес. Купе тряслось и скрипело. Ложечки бряцали в стаканах. Наступила никчемная минута молчания, длившаяся около пяти минут. Прервала ее все та же разговорчивая голова по имени Шашкин.

– Ну что ж, товарищи, будем кантовать анекдоты? Я в том смысле говорю, а не начать ли нам с анекдотов?

Не дождавшись ответа, лошадиноподобная голова устремилась мимо Остапа к полу; при ней, слава богу, оказалось и туловище с довольно длинными конечностями.

– Кантуй, дядя, кантуй! – равнодушно бросил ему Остап. – Ты у нас самый говорливый.

– Ага, значит так... (Тут говорливый запнулся и почесал затылок.) Про следователя и про нож никто не знает? Нет?.. Следователь говорит обвиняемому: "Вы узнаете этот нож?" "Узнаю". – "Ну, наконец-то, гражданин, вы признались!" – "В чем же я признался? Это нож, который вы мне показываете уже три недели".

На лицах пассажиров промелькнули улыбки.

– Не боитесь? – с наигранной строгостью спросил Остап. – Чего? – не понял лошадиноподобный.

– Как чего?

– А-а! А это мне одна сволочь в бане рассказала. И потом, анекдот дореволюционный, так что бояться нечего!

– Вот как?.. Ну тогда революционный анекдот... Звонок в Смольный: "Алло, это Смольный?" Отвечают: "Да, Смольный!" -"Пиво у вас продается?" Отвечают: "Нет". – "А где же оно продается?" Отвечают: "В Зимнем!" – "Все на штурм Зимнего! Ура-а!" – А вы не боитесь?

– А мне, как вас... Шашкин? – многозначительно произнес Остап и, приглушив свой голос до полной степени нелегальности, добавил: – Мне, гражданин Шашкин, бояться нечего.

В это время белобрысый достал из багажной сетки газетный сверток, вытащил из него кусок мяса с налипшими газетными строчками, откусил небольшой кусочек и, жуя, рассказал вот такой анекдот:

– Человек в противогазе косит траву. Идет девушка. "Вы что, такая жара, а вы в противогазе?" – "Я комсомолец, не могу без трудностей".

– Молодцом, молодое племя! – воскликнул Остап.

Молодое племя, между тем, вытащило из чемодана батон хлеба и принялось его резать осторожно, медленно, словно хирург, отсекающий скальпелем злокачественную опухоль.

"Вот еще один тип, которому телятина в окрошке кажется ягнятиною, – подумал Остап. – Купидон цигейской породы!" – Профессор, – Шашкин плутовато улыбнулся, – ваша очередь.

– Ну что ж, извольте. – Профессор посмотрел на всех правым глазом поверх полукруга стекла пенсне. – Политические тоже?

– Любые, любые, – отмахнулся Остап. – Вас, гражданин профессор, уже не посадят – годы не те.

– Это верно, что не те... – профессор всплеснул старческими мелованными ладонями. – В мои годы только и остается, что рыбачить, а тем более сейчас! Рыбалка – разве может быть что-либо лучше?! Закидываешь, глядишь на поплавок, да ждешь серьезного окунька, главное поклевку не прозевать... Белобрысый покатился со смеху.

– Это что, анекдот, профессор?

– Ах, анекдот! Сейчас расскажу... Александр Македонский, Юлий Цезарь и Наполеон Бонапарт присутствуют на параде на Красной площади. "Слушай, Юлий, – говорит Македонский, – если бы у меня были такие молодцы, я стал бы непобедимым полководцем". – "Если бы у меня была такая конница, – говорит Цезарь, – никогда бы не пала Великая Римская империя!" – "Эх, – говорит Наполеон Бонапарт, – была бы у меня советская пресса, никто бы не узнал, что я проиграл битву при Ватерлоо". Все засмеялись, громче всех закатывался лошадиноподобный Шашкин.

Поезд бежал по Подмосковью. Уже остались позади Никольское, Салтыковка, Железноводск. Такты колес были длинными, веселыми.

– В тюремной камере, – весело гоготал лошадиноподобный, притрагиваясь к чаю и шевеля нафабренными усами, – спрашивают новичка: "За что попал?" – "За браконьерство". – "Сколько влепили?" – "Десять лет". – "Ты что, мужик, – удивляется шара, – кто ж за это дает десятку?" – "Да рыбу я глушил, объясняет тот, – закинул динамит, а он как шарахнет! Всплыло три леща и двенадцать водолазов".

Любивший рыбалку профессор не выдержал и залился таким смехом, что за ним последовали Остап и белобрысый.

Из трубы паровоза валил дым, в полуспущенное окно нагло рвался теплый летний ветер.

– Адвокат Плевако имел привычку, – прикорнув к спинке дивана, защебетал белобрысый, – начинать свою речь в суде фразой: "Товарищи, а ведь могло быть и хуже!" И какое бы дело ни попадало адвокату, он не изменял своей фразе. Однажды Плевако взялся защищать человека, изнасиловавшего собственную дочь. Зал был набит битком, все ждали, с чего начнет адвокат свою защитительную речь. Неужели с любимой фразы? Невероятно. Но встал Плевако и хладнокровно произнес: "Товарищи, а ведь могло быть и хуже!.." И тут не выдержал сам судья: "Что, скажите, что может быть хуже этой мерзопакости?" – "Товарищ судья, – огрызнулся Плевако. – А если бы он изнасиловал вашу дочь?" Почему-то никто не засмеялся. Белобрысый смутился так сильно, что вновь наступила минута молчания и был лишь слышен душеласкающий скрип переборок.

– Ничего, студент, анекдот хороший! – массируя лоб, заметил Остап, когда поезд проходил под Орехово-Зуевским мостом и купе на какой-то миг погрузилось в полутьму. – А вот вам из жизни царствующих особ... – Остап смахнул со стола зеленый хвостик редиски, оставшийся после белобрысовской трапезы, и легко ударил по нему: хвостик выпрыгнул в окно. – У императрицы Екатерины околела любимая собака по кличке Томсон. Она попросила графа Брюса распорядиться, чтобы с собаки содрали шкуру и сделали чучело. Граф Брюс приказал об этом Никите Рылееву. Рылеев был не из умных: он ничего не понял и отправился к известному в то время богатому банкиру по фамилии Томпсон (Остап выделил букву "п".) и передал ему волю императрицы. Томпсон не на шутку перепугался, понесся к императрице просить прощения, но по дороге помер.

Все покатились со смеху, особенно отличился лошадиноподобный: он ржал с таким напором, что все долго могли видеть его выставленные наружу сплошные желтые зубы.

По вагону, скрипя сапогами, прошел проводник. Он постучался, заглянул в купе и с хрипотцой в голосе промолвил: – А-а, вас я уже компостировал, извиняйте, граждане... Как только дверь за ним закрылась, поезд остановился.

Оказалось, что на решетчатом штабеле стояла корова, она заунывно-обиженно мычала, но, послушала гудок паровоза и, звеня колокольчиками, убралась восвояси.

– Раз пошла такая тема... – Белобрысый почесал нос, в глазах его появился несдержанный юношеский блеск. – Анекдот из жизни князя Цицианова... Князь Цицианов, известный поэзией рассказов, говорил, что в деревне его одна крестьянка разрешилась от долгого бремени семилетним мальчиком, и первое его слово в час рождения было: "Стакан самогонки с содовой!" – Парадоксально интересно! – воскликнул Остап. – Не в бровь, а прямо в глаз.

Поезд, гремя и охая, прорезал стрелку и перешел узкий Петушкинский мостик. Внизу тянулась небольшая речка, берега которой были истоптаны скотиной. По воде плавали пестрые утки. Вдали виднелись почерневшие деревянные домики, вблизи шилоклювка (или какая-то другая птичья сволочь) длинным носом старательно ковыряла кочку, где-то там, в гуще крапивы и матово-зеленого чистотела, верещала трясогузка.

– Рабинович удивительно похож на Ленина! – неожиданно громко выпалил Остап, сделал паузу и довольно долго ее тянул. – Гмм.. кто похож на Ленина? – инстинктивно робея, удивился лошадиноподобный.

– Это анекдот.

– А-а...

– Так вот, Рабинович удивительно похож на Ленина. Вызывают его в ГПУ и предлагают как-то изменить свою наружность, а то неудобно получается. "Ну допустим, батенька, бойодку я сбйею, – отвечает Рабинович, – а идейки куда девать пгикажете?" Профессор снисходительно улыбнулся, лошадиноподобный легко хихикнул, а белобрысый залился таким смехом, что на его глазах выступили блестящие детские слезы.

– Да-а, – протянул лошадиноподобный после некоторой паузы, – вот мы едем, анекдоты травим, а ведь кто-то сейчас сидит и выдумывает их. А, товарищи?

– Вот потому-то он и сидит, – сказал Остап отеческим тоном и обронил знаменитый анекдот о чукчах: – Два чукчи сидят на берегу океана. "Хочешь, анекдот расскажу?" – "Политицкий?" – "Ну!" – "Не надо, сошлют!" – А вот тоже о чукчах, – живо подхватил белобрысый. -Чукча говорит: "Я оцень, оцень сильно изуцаю русский языка. Казный день я запоминая восемнадцать слов. И всего я зауцил тысяцу слов. И это все здесь (показывает на голову), в зопе!" Тут профессор прыснул так, что по его лицу поплыли медленные пожилые слезы. Лошадиноподобный Шашкин фыркнул и вписался не в тему:

– "Ты за что сидишь?" – "За лень. Мы с приятелем рассказывали друг другу анекдоты. Ладно, думаю, утром донесу. Но утром за мной уже пришли".

Едва он закончил, пенснеобразный любитель рыбной ловли стряхнул с себя анекдот из жизни палачей:

– Приходит палач домой. За плечами мешок, в котором что-то шевелится. Жена спрашивает: "Что это ты притащил?" -"Да так... халтурку на дом прихватил".

По всему купе раздался взрыв заразительного смеха.

– Сидит обезьяна на берегу Нила и полощет веревку в воде, – продолжал Остап. – Идет бегемот: "Ты что делаешь?" – "Дай двадцать центов, скажу". – "Возьми. А зачем тебе веревка?" -"Крокодилов ловлю". – "Дура! Кто же ловит крокодилов на пустую веревку?" Обезьяна (про себя): "Дура – не дура, а двадцать долларов в день имею".

Снова общий неудержимый хохот охватил все купе.

– Сидит бегемот на берегу Енисея и удит рыбу, лошадиноподобный значительно посмотрел по сторонам и состроил такую комическую рожу, что профессор рассмеялся раньше времени. – Мимо проплывает крокодил. "Далеко ли до Астрахани?" -"Близко". – "Ничего, я на велосипеде".

– Летят два крокодила, – белобрысый вытер платком лицо и достал из рюкзака куль с овсяным печеньем. – "Мы можем упасть!" – "Да нет, у меня во рту гайки!" – Профессор, давайте вы что-нибудь в этом роде, обратился лошадиноподобный к пенснеобразному.

– В этом роде? сейчас... а вот! Посетитель в ресторане. "Принесите мне кастрюлю супу." Принесли. Он берет и выливает себе на голову. Официант: "Что вы делаете? Это же суп!" – "А я думал – компот".

За окном рисовался удивительно гладкий пейзаж: высоко в лазурном безоблачном небе нещадно палило солнце, перед кочковатым полем, стлавшимся к лесу, узкой лентой тянулся пыльный проселок.

– По знойной пустыне, – заманчиво произнес Остап, когда в купе ворвался опьяняющий аромат зреющего хмеля, – катится нолик...

"Стоп! Стоп! Стоп! И еще раз стоп! Да сколько же можно заниматься тягомотиной? – расхорохорится нетерпеливый читатель. – Что это за анекдотики? – сорвется у него с языка. – Тары-бары-раздобары!.. Что это за ремарочки в романе? Жесты отчаяния? Интермедия? Зачем же играть на трепещущих струнах читателя? Что это за смехотворные занятия? Желание вызвать таким образом доброе расположение?.. Совершенно непонятно!" Ну ведь могут же люди ехать в поезде и рассказывать друг другу анекдоты?

"Не могут!" Ну ведь могут же!

"Нет, не могут! А если и могут, то..." Ну что ж, извольте! Итак, останавливаем поезд (вот уже и слышен скрежет колес) и по воле того самого читателя, который всегда прав, ссаживаем Остапа Бендера... (Где же его ссадить-то?) ну, скажем... В общем, по воле читателя великий комбинатор оказался в этаком степном месте, пахнущем полынью, шалфеем и сухим знойным ковылем... Поехали дальше?

"Поехали, поехали. Это черт знает что!"

Глава 30

КОННЫЙ ПЕШЕМУ НЕ ТОВАРИЩ!

Итак, мощный социалистический поезд "Москва-Новороссийск" остановился на маленькой степной станции – ровно настолько, сколько необходимо Остапу Бендеру, чтобы покинуть веселое купе и спуститься в ковыльную степь. Остап посмотрел вслед убегающему поезду и расправил плечи. Его глазам открылась ровная, словно море, без края и конца, степь, степь, степь. "Постойте, это почему же без края?! Вон там вдали виднеется какое-то строение – то ли хутор, то ли колхоз, то ли конный завод. Это кто там пасется? Конечно же, русская степная борзая. А кто там рядом с борзой? Ну да, вороная лошадь-степняк. Значит, конный завод!" Послушайте, дорогой читатель, вы так и будете влезать и спорить?! Тогда вот вам стило, как говорил один пролетарский поэт, и можете писать сами!..

Ладно, пусть будет по-вашему.

Остап поднял с земли саквояж, махнул рукой (Где наша не пропадала!) и зашагал к маячившему в степи конному заводу. Минут через двадцать он стоял у полуразвалившегося кормового сарая. Неподалеку от сарая, рядом с тем местом, где лежал очумевший от жажды пегий пес, худощавый и расстрепанный мужичонка распрягал горячую в серых яблоках лошадь с целью задать ей корм. Остап сладко зевнул и надвинул фуражку на нос. При беглом осмотре мужик тянул на все пятьдесят. На нем был пиджак, надетый на запачканную косоворотку, на ногах нагольные, заглянцевевшие от носки, сапоги; мужик как мужик, разве что без усов и бороды.

– Необразованность ты моя! – рыкнул мужик на кобылу.

– Что ругаешься, отец? – немножко устало спросил Остап, предлагая ему папироску.

– Знамо, шо ругаюсь. Онисим, чудо без умолку, не наездник, а хуже любого дояра!

– Кого хуже?

– Знамо кого. Сбрую и ту надеть по-человечески не могет! Так и получается: канитель задарма – это с одной стороны, а с другой – злобен есмь из-за этого Онисима.

– А ты, знамо, тут конюхом числишься? – легко перешел на язык мужичонки Остап.

– Конюхом, а то кем!

– А что, отец, в вашу конюшню администраторы нужны?

– Не конюшня у нас... Прилежаевский конный завод! Может, слыхал?

– Прилежаевское коннозаводство?! То самое?! – с фальшивым восторгом воскликнул Бендер. – Ну конечно же! – И он для убедительности легко ударил себя по лбу. – Слыхал, отец, слыхал.

– Ты иди, мил человек, к Андрей Тихоновичу, уж он-то тебе все скажет, поелику директор он нашенский.

– Гран-мерси, отец!

– Чего?

– Спасибо, говорю!

– Бывай здоров. Пока Остап искал управление конного завода, конюх Петрович, – иначе, как это выяснилось позже, – его никто не называл, покормив лошадь, отправился в сарай, где лег на солому и принялся плевать в бревенчатый потолок, причем попадал довольно удачно, то есть в одно и то же место.

Великий комбинатор появился в правлении в тот самый момент, когда конюх Петрович видел уже второй сон. Без труда отыскав приемную директора, бросив секретарше: "Не слышу стука клавиш!", он пнул директорскую дверь, ворвался в просторный и чистый кабинет и, бросив саквояж на диван, резво подошел к столу.

– Что же это у вас в хозяйстве творится, Андрей Тихонович?

Директор оторопел.

– А что?.. а... где?..

– Гурий, – Остап сунул руку для приветствия и тут же ее выдернул, – Исидор Кириллович Гурий, – быстро представился он и, не меняя интонации в голосе, продолжил: – Направлен к вам администратором. Я имею в виду конюха Петровича. Где же дисциплина? Секретарь-машинистка тоже хороша! Я даже не слышал стука клавиш! Непорядок! Возле кормового сарая грязь водится и в количестве предостаточном.

– Товарищ, товарищ...

– Товарищ Гурий, – напомнил о себе Остап.

– Вы к нам администратором?

– Администратором.

Ум Остапа быстро овладел ситуацией, и поэтому слова пришли сами. Великий комбинатор начал жарко толковать о необходимости культработы, профучебы, создания музыкально-драматической студии и кружка гармонистов-пианистов, без лишней помпы заговорил, что кривая безработицы в США лезет вверх, с военной отчетливостью предложил соорудить агитационный гроб и возглавить политический карнавал, призвал всех к сознательности, наконец, закончил горячими словами о том, что он, Гурий, как человек социалистической закалки, поможет все это претворить в жизнь.

– После института? – Андрей Тихонович рывком пожал администратору руку. – На практику?

– На практику.

– Бурлит молодая кровь!

– Бурлит, товарищ директор, бурлит.

– Ах, молодость, молодость. Энергия! Задор! Люблю я вас, энтузиастов, черти вы, лешие! И все-то вы подмечаете! Молодец! – Так стараемся, Андрей Тихонович, стара...

– Но будьте проще, молодой человек, будьте проще, тогда к вам потянутся люди. Мы тут все – люди простые, без выкрутасов. – Это уж точно.

– Ай-да молодец, не успел приехать, сразу включился в работу! Ай-да молодец!

– Андрей Тихонович, хозяйство-то покажете?

– А как же! Перед вами, молодой человек, открываются врата великих возможностей! Щас мы с тобой все посмотрим. Я вижу, мы с тобой сладим.

И он похлопал новоявленного администратора по плечу. Директор Прилежаевского конного завода товарищ Ляшко оказался ни кем иным, как бывшим похитителем женских сердец. В коннозаводстве за ним прочно закрепилась кличка "бабник". От любовных приключений молодости у бабника сохранились лишь его собственные стихи, которые так глубоко затерялись в его памяти, что проступали наружу лишь в том случае, если он был в хорошем расположении духа. Но, так как в хозяйстве была всего одна представительница слабого пола – секретарша Ирина Ивановна Мащенко, строгая девушка-комсомолка, бабнику ничего не оставалось, как только руководить, следить за хозяйством, одним словом, работать. Андрей Тихонович был видным человеком с не лишенными приятности чертами лица, чуть толстенького, но зато с широкими бровями типа "Ай да прелесть!" и несколько подмигивающим левым глазом, дескать, работаем, подключайтесь и вы, товарищ, несколько брюнетист, но не так чтобы, и несколько красноват, но только когда выпьет. Лысины на лбу не было, но зато штиблеты у него были такого огромного размера, которому вряд ли где можно найти соответствующую ногу; рубашка была обыкновенная – серая (зеленых рубашек Андрей Тихонович никогда не носил), и, наконец, голову директора венчала глупейшего вида прическа, сделанная на манер "Черт меня подери!".

Ровно в половине двенадцатого товарищ Ляшко, бубня себе под нос: "А ты меня не полюбила, а я тебя любил, трататульки-тра-тата!", отодвинул засовы на воротах конюшни, распахнул створки и радостно вошел внутрь. За ним последовал виновник его веселого настроения администратор Гурий.

– Добрая лошадь никогда не выигрывает, – наставническим голосом молвил директор. – Ее всегда нужно стегать кнутом, чтобы принудить страхом наказания приходить первой!

– Иначе она будет приходить в конце поля? – добавил администратор.

Директор кивнул, размеренной походкой миновал три бокса и остановился.

В деннике стоял великолепный жеребец.

– Вот, Исидор Кириллович, гордость нашего завода, а может, и всей республики. Черный Вихрь. Ему три года. На моих глазах вырос. Мы возлагаем на него большие надежды. Администратор профессиональным взглядом окинул лошадь.

Черный Вихрь равнодушно посмотрел на администратора.

– Хороший трехлеток, – с пониманием дела заключил администратор. – И все-таки нужна ласка. С любой лошадью можно найти общий язык.

– Вот когда она переработается, тогда нужна и ваша ласка. – Хорошая мысль.

"На Черном Вихре, пожалуй, и остановимся" – подумал Остап, а вслух, как бы между прочим, поинтересовался:

– Дорогой, наверное, жеребец?

– Черный Вихрь? Еще бы! Ведь он чистых кровей. Тут к нам как-то буржуи приезжали, золото за него давали. Вы с ним поосторожней, он у нас раздражительный.

Они прошли дальше. Навстречу им плелся заспанный конюх Петрович.

– Опять ты, Петрович, разгоряченную лошадь в конюшню поставил!

– Да что вы, Андрей Тихонович.

– Что вы, что вы! Дождешься ты у меня! Небось, снова сивухи нализался!

– Не прельщался я...

– Не прельщался! Почему в прошлый раз после потения Пиринейку не прикрыл?

– Да прикрывал я.

– Прикрывал! Ох и дождешься ты у меня!.. Вот так и работаем, Исидор Кириллович, вот так и трудимся. А вы говорите, дисциплина... Савелич, осторожней давай рожь, осторожней! Ну прямо как дети... Стрижка у нас в октябре, за копытами ухаживаем педантически.

– Как ухаживаете? – с восхищением спросил администратор. – Я говорю, педантически, – повторил Андрей Тихонович. Администратор одобрительно закивал головой.

– А вы молодцом, товарищ Гурий, – похвалил директор. -В карьере, точно говорю, преуспеете. Не то, что наши самоуверенные болваны. Взять, хотя бы, Кима. Это же паяц! Натуральный паяц!.. Конюшни, как сами видите, у нас хорошо проветриваются, светлые, сухие. В общем, конюшни у нас, товарищ Гурий, теплые. Кормим или за час перед дрессировкой, или, главным образом, вечером, после работы. Главный корм, ну это вы тоже знаете, составляют овес и луговое сено.

– Не перенапрягаете?

– Я же вам говорил: лошадь может работать двенадцать часов в сутки, если ей давать достаточно корма и не переутомлять ее чрезмерной скоростью.

– Да, да, да...

– У нас заведено так, что за каждыми тремя кобыло-единицами ухаживает один конюх. Сами видите, кобылы находятся то в стойле, то в загоне... А здесь у нас родилка. Жеребята всегда остаются с матками – мы не звери. Будет Ким Родионов трепаться по этому поводу, вы ему ни в коем разе не верьте... – Андрей Тихонович подошел к маленькому годовалому жеребенку. Жеребенок лежал на земляном полу. – У, ты моя лапочка золотая! Ты что на меня свои глазенки таращишь? Что там у тебя, мой золотой, в голове? А? Отвечай, мой хороший. -Жеребенок, прижав уши к голове, попытался встать на ноги. Но так и не встал. – Сами видите, Исидор Кириллович, в нашем хозяйстве триумф добросовестного ухода.

– Как вы сказали?

– Триумф.

– О, конгениально!

Директор улыбнулся и вошел в соседний бокс, щедро устланный соломой. Здесь он нежно провел опытными руками по брюху серой в яблоках кобылы и голосом колхозного ветеринара заключил:

– Через день эта приспущенная кобыла должна понести.

Администратор понимающе кивнул.

В это время в конюшню быстро, словно по раскаленной крыше, вошла знаменитость Прилежаевского конного завода спортсмен-наездник, он же комсорг с подмоченной совестью Ким Родионов. – Андрей Тихонович, – сдержанно заговорил он, – там вас к телефону. Из райкома звонят.

Нос у комсорга был вздернут до необычайности.

– Да-да, иду. Вот, это наш наездник Ким Родионов. Тот самый... Познакомься, Ким. Наш новый администратор Исидор Кириллович Гурий.

– Ну здравствуйте, товарищ Ким, здравствуйте!

Директор засеменил из конюшни.

– Значит, вы наш новый администратор? – поздоровавшись, начал комсорг. – Вы уже включились? Нет? Да? А директор вам уже все показал? Нет? Да? Вы профессионал? Нет? Да? И это хорошо. А я вот уже скоро как три года на этом заводе.

– Три года? А в гонках в последний раз когда участвовали? Я тут был на ипподроме в Москве...

Наездник надулся, точно индийский петух, и заносчиво воскликнул:

– Вы задеваете мое наездническое честолюбие.

Он хмыкнул, обнял шею красивой и стройной лошади с тонкими ляжками и блестящей гнедой шерстью, надел на нее уздечку с кистями, взял под уздцы, вывел из денника и, наконец, сел на нее верхом. Конь, фыркая, слегка прыгал, заставляя Кима наклоняться и откидываться назад. Остап усмехнулся: "Высоко парит!" Ким же хлестанул коня по бокам нагайкой и поскакал на конное поле. Зрелище было великолепным. Земля слегка тряслась под копытами стройной гнедой. Наездник выровнял перед прыжком шаг и с захватывающей скоростью перелетел через препятствие из ивовых прутьев. Остап закурил. Наездник был ему не интересен.

Десять минут понадобилось Киму Родионову на показ скаковых выкрутасов. – Тпру!

Администратор торжественно улыбался.

– Впечатляет! Сразу видно, что вы лошадник с рождения. Ким с апломбом слез с лошади, отвел ее назад в стойло, после чего выдал вот такой текст:

– Вы, наверно, не знаете, что пригодными чистокровными жеребцами считают таких, которые испытаны на бегах. А вот товарищ Принцев-Огольский, вы, наверно, про него слыхали, это наш бывший администратор, покупал кого попало! Ведь жеребцов-то только я умею выбирать. Где там! Один по конным ездил. Вы знаете, сколько продолжается беременность матки? Нет? Да? Никто не знает! Одиннадцать месяцев!..

– При чем здесь это? – прервал его Остап, а про себя подумал: "Вот навязался".

– Как же причем, товарищ Гурий?! Как же причем? Вы, как администратор, обязаны это знать. А вот Андрей Тихонович этого знать не желает. Он уже через два месяца отнимает жеребенка у матки – и на продажу. Не завод, а конная биржа. Тут скоро так будет, что нам останется разве только скрещивать осла с кобылою...

– Ну это вы зря. – ...и получать мулов! Точно вам говорю! Не верите? Нет? Да? Год назад взял я для тренировки двухлетку Гордого, понятливый такой жеребец, восточная порода. Полюбил я его, дрессировал целый год. А он его цирку продал! Неделю тому назад!

– Кто продал?

– Как кто? Андрей Тихонович!

– Вы что же, товарищ Родионов, жалуетесь?

– Представьте себе, что да!

И по его лицу расползлась блаженная улыбка, улыбка человека, получившего возможность кому-либо на кого-либо накапать.

– Кому же мне жаловаться, как не новому администратору. Ляшко всех в дугу гнет! Всех! И вас гнуть будет! Ведь ясно же, что старых коняг, изъезженных, продавать надо, а не этих... красавцев! Это так же ясно, как ясно то, что конный пешему не товарищ. Вы видали его кабинет? Нет? Да? Он не явился вам сюрпризом? Нет? Да? Ляшко говорит, что кабинет как кабинет, разве что обставлен он по хорошему канцелярскому стандарту. Ведь вы только посмотрите!... (Тут он запнулся.) Видите, идет человек?

– Вон тот, низенький?

– Да.

– У него что, всегда на лице играют серии улыбок различной силы и скепсиса?

– Это наш злой бухгалтер Нечаев. – Злой?

– Стал злым после того, как у него украли портфель с чемоданным ремнем. Сейчас увидите!

Гражданин с "сериями улыбок" на лице приблизился к молодым людям.

– Это вы наш новый администратор?

– Да, на практику направили.

– Очень приятно. Меня зовут Олег Вячеславович...

– Нечаев?

– Ах, вы уже знаете...

И злой бухгалтер злобно покосился на комсорга с подмоченной совестью.

– Пожалуйте в управление, товарищ администратор. Вам необходимо определить ставку.

"Да, лицо в стиле "тот еще типчик", – подумал Остап, а вслух кротко поинтересовался:

– По максимуму платить будете?

– Как полагается! – суконным языком ответил Нечаев. – Что я вам говорил, – шепнул на ухо администратору Ким. – Не зря его у нас прозвали злым. Отставной козы барабанщик хренов. – Что вы там, товарищ Родионов, шепчете? – Олег Вячеславович от злости закрутил пуговицу на пиджаке.

– А что я шепчу?

– Гадости, наверно, опять про меня кукарекаешь?! -Чувствовалось, что у Олега Вячеславовича сосало под ложечкой. – Опять звонишь, что у меня на языке мед, а на сердце – кусок льда? Ну, Ким, держись!

– А что? А я ничего...

– Пожалуйте в правление. А вы, товарищ Родионов, за лошадьми бы лучше присматривали.

– Я? На это Петрович и Савелич есть. Вы бы лучше сказали, когда, наконец, бухгалтерия объявит выплату гонорара.

– Все Андрей Тихоновичу скажу! Вы – дезертир трудового фронта!

– Дезертир трудового фронта, дезертир трудового фронта... – передразнил Родионов. – Ну и говорите! Мне с вашим Андрей Тихоновичем лясы точить нет никакого смысла! Я человек слишком известный для этого.

– Ну ты дождешься!

"По-моему, я попал в детский сад", – подумал великий комбинатор.

На светлом июньском небе дотошно висело яркое солнце. Где-то чирикали надоедливые воробьи. Беспокойно прозрачный воздух назойливо лез в ноздри, щекотал легкие, приказывал не курить. Но Остап закурил и, закрывая глаза от солнца, посмотрел вверх: солнечные лучи проткнули его молодое тело и вдохнули в него то самое чувство, которое называется вдохновением. Великий комбинатор эффектно выплюнул недокуренную папиросу, с щемящей нежностью взглянул на злого бухгалтера и двинулся через конный двор в сторону правления. Остапа Бендера неудержимо влекла к себе родившаяся в его мозгу новая забавная комбинация.

Глава 31

"ТРУДАРМЕЙСКИЙ" ФАНТОМ

В тот день, когда Остап прощался с капитаном Ишаченко в Москве, в Ростове-на-Дону в редакцию газеты "Донской трудармеец" назначили нового главного редактора. Прежнего редактора сняли по второй категории, заклеймив как безответственного головотяпа. Новый глава "Трудармейца" Аггей Трифонович Длинноногов битых четыре часа ходил из комнаты в комнату и знакомился с каждым сотрудником.

– Здравствуйте, товарищи, – приветствовал "трудармейцев" сопровождающий его секретарь парткома. – Это ваш новый главный редактор, товарищ Длинноногов. – Ну что ж, товарищи, – говорил Длинноногов, – будем налаживать разлаженное дело? Конечно, будем! Хватит, товарищи, лямку тянуть. Будем поднимать газету!

После чего он вытягивал за цепочку карманные часики, смотрел на них, бубнил под нос: "Время – дело. Пора бы уже размахиваться, товарищи!" – тонким негнущимся пальцем захлопывал крышку часов, шел дальше.

И так в каждой комнате.

Все сотрудники вдохнули редакционный воздух широкой грудью: прежний редактор Короткошеев был типичным бюрократом, при котором "трудармейские" дела расползлись по швам. Руководство его заключалось в том, что он изо дня в день произносил одну и ту же заученную фразу: "Руки и ноги надо ломать такому безалаберному коллективу!" Аггей Трифонович всем понравился. И в самом деле, как может не понравиться руководитель высокого роста в весьма элегантном костюме и с легкими интеллигентскими морщинками на лице!

Но на другой день случилось невероятное: этот самый интеллигентный руководитель заперся в своем кабинете, окна которого были занавешены коричневыми ситцевыми занавесками с выцветшими разводами, никого не принимал, никаких указаний не давал, на телефонные звонки не отвечал.

В последующие дни повторилось то же самое.

Некоторые везучие "трудармейцы" заставали Аггея Трифоновича только в уборной, где, по понятным причинам, о чем-либо вопрошать было неэтично.

"Трудармеец" стал трещать по швам пуще прежнего. Приезжали из горкома, грозили – никакого эффекта. Трещал "Трудармеец". Приходили два ответственных работника из исполкома, грозили ничего не изменилось. Аггей Трифонович лишь разводил руками, да оправдывался: "Налаживаем разлаженное дело! Трудно? Конечно, трудно! Сами видите, все запущено!" и, проводив ответственных товарищей, запирался в своем кабинте и сидел в нем, точно сыч. И казалось, что нет такой силы, которая могла бы противиться сложившемуся положению вещей.

Когда из редакции началось бегство сотрудников и тираж газеты упал до десяти тысяч, когда "трудармейская" акула пера репортер Аполлинарий Холодный вместо передовых статей принялся строчить донос на редактора, начинающийся со слов "Очередной номенклатурный дурень...", в кабинете с выцветшими занавесками появился призрак первого в истории человечества вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина.

Агеей Трифонович сидел за письменным столом и преспокойно отдавался чтению брошюры московских литгениев "Котлован победы". Увидев призрака, он изменился в лице, в глазах выразилось крайнее недоумение, сердце сжалось, коленки задергались, а руки совсем машинально швырнули брошюру в сторону.

– Владимир Ильич? – выжал из себя главред.

Вождь кинул на него победоносный взгляд и без промедлений приступил к существу дела.

– Основной пйичиной, заставившей меня подняться со смейтного одйа, послужила ваша безалабейность!

Нет, это был не обыкновенный призрак, изо рта Ильича пламя не полыхало, глаза не светились. Вид у Ленина был такой же, как на фотографии, висевшей рядом с пальто, простреленным эсеркой Каплан, в музее Ленина в Москве: слегка наклоненная голова, долгий, задумчивый, ушедший в себя взгляд. Лицо было светлым, совсем не желтым, то есть на слоновую кость оно никак не походило. Сам Ильич был, как всегда, в черном костюме, черном галстуке, черном жилетике с черными пуговицами и черном пальто внакидку.

– Это же нереально! – громко воскликнул Аггей Трифонович.

Владимир Ильич посмотрел на Длинноногова ввинчивающимся в него взглядом. Он любил так смотреть. Выдержав долгую паузу, он ехидно улыбнулся и с увлечением втемяшил:

– Йеальность это только то, в чем мы себя убеждаем. Шучу, батенька, шучу. Но я – здесь. Значит, я существую.

– Неужели это вы? – вторично воскикнул Длинноногов. – Вы что ж думаете, что я пойожден вашим йазгойяченным вообйажением?

– Вы – фантом!

– Я вождь! Вождь мийового пйолетайиата! Не ждали, товайищ йедактой, вождя?

– Отдохнули бы, Владимир Ильич, – беспечно заметил Длинноногов, – поехали за город с девочками.

Ленин бросил на редактора недоуменный взгляд и во весь голос возбужденно вскрикнул:

– Вот именно, батенька мой, с де-во-чка-ми! А не с этой политической пйоституткой Тйоцким!

– Троцкого давно сослали.

– Сослали, вы говойите? А почему не йастйеляли? Его надо пйенепйеменно йасстйелять! Пять лет йастйелла – и басточка!

– Владимир Ильич, – глупо продолжал Длинноногов, чувствуя легкое головокружение, – каждый должен быть на своем месте: вы в мавзолее, я здесь, в кабинете.

Ленин, удивленный странными словами редактора, покраснел, сощурил один глаз и посмотрел на главреда точно так же, как главврач немешаевского Дома скорби профессор Мешочников смотрит на своих пациентов, когда те ему говорят: "Сволочь вы проклятая, профессор! Заканали мы от вашей кашки!", но быстро собрался, краска сбежала с его лица.

– Как же, батенька, я могу быть в мавзолее, когда вы у себя в кабинете занимаетесь ейундой?

Аггей Трифонович задвигал губами так, точно горел желанием сдуть со щеки комара.

– Мы работаем, товарищ Ленин! Освещаем... нищь и оголь. – Йаботаете? Вы, товайищ, не йаботаете! Вы, товайищ Длинноногов бездельничаете! Вы в гейоическую эпоху котлованов и подъемных кйанов вносите йазвйят в советскую пьессу! И я вас от души ненавижу.

– Владимир Ильич, извольте отправляться назад, в мавзолей! – настаивал Аггей Трифонович. – Я не могу тут с фантомом поднимать газету!

– Именно поднимать! – ничуть не смутился вождь. -Непйеменно поднимать! На такую высоту, на котойой еще не стояло человечество! Это вам, батенька, не в аквайиуме ноги мыть!

– Причем тут аквайиум? Я говорю про мавзолей!

– Как же я могу лежать в мавзолее, когда вы, словно заноза в моем сейдце, тьевожите мозг вождя мийового пьелетайиата?

– Ваше место под Красной стеной.

– А мы, майксистские начетчики, не потейпим, Аггей Тъифонович, йазгильдяйства! Вот, напйимей, что вы тут читаете? – Ильич взял книгу и перелистал ее. – А-а! "Котлован победы"! Бйед! Йешительный бйед!

– Бред? – довольно усмехнулся Длинноногов. – Это не бред! Это, товарищ Ленин, гениально!

Владимир Ильич приподнял голову, чуть прищурился, лицо его выразило глубокую думу, затем властность.

– Так. Значит, хотите подискутийовать с вождем! А понимаете ли вы, что дискутийуя с вождем, вы тем самым йазвязываете мелкобуйжуазную стихию? – Владимир Ильич вытащил блокнот и сделал в нем беглые записи. – Так и запишем, сказал он самоуверенным повелительным голосом. -"А.Т.Длинноногов йазвивает мелкобуржуазную стихию..." Поставим вопйос о вашем поведении на Совнайкоме!

– Простите, Владимир Ильич. Я зарвался.

– Будем вести йазговой начистоту?

– Будем, Владимир Ильич.

– Для чего, батенька мой, я вас учил? – гневно обрушился на него вождь. – Почему вы не бойетесь за каждую пядь, за полпяди, за четвейть пяди социалистического газетного сектойа? Почему отступаете? Почему пйоявляете непоколебимую нейешимость? Почему пйиукйашиваете в своей газетенке суйовую действительность? А не есть ли это, Аггей Тьифонович, йавнение на узкие места?

– Так ведь я...

Здесь, с присущей только Ленину быстротой переходов мысли по путям отдаленных ассоциаций, Владимир Ильич выложил перед редактором знаменитый план электрификации.

– Владимир Ильич, все уже электрифицировано!

– Пйекйатить смеяться над Лениным! – с присущим только вождям мирового пролетариата политическим бесстрашием остервенился Ильич.

– Простите, Владимир Ильич.

Владимир Ильич простил и, слега жестикулируя, толкнул кратенькую речь:

– Как вы знаете, моя сила была в том, что я говойил людям пйавду. Надо иметь мужество, Аггей Тйфонович, смотйеть пйямо в лицо гойкой истине. "Тйудаймейцы" больны. Вашу газету тйеплет лихойадка.

Раздался телефонный звонок. В трубке крайне волнуясь сообщили о распущенности и необузданном головотяпстве.

– Я пйовожу с товайищем Длинноноговым воспитательный пгоцесс, – быстро, с увлечением, прямо и без всякой позы сказал Ильич. – Не мешайте йаботать... Кто говойит?! Ленин говойит!

Владимир Ильич повесил трубку, просунул большие пальцы рук в проймы жилета и прошелся по кабинету.

– Кто звонил, Владимир Ильич? – кротко спросил редактор. – Молчать!

И в этом "молчать" была такая интонация, такой тембр, сказано оно было с таким жестом, что Аггей Трифонович покрылся испариной.

– Молчать! – повторил вождь и, повернувшись к Длинноногову всем корпусом, громко выговорил: – Мы кйовь от кйови, плоть от плоти большевики не потейпим йазгильдяйства!

– Я буду стараться...

Владимир Ильич смял кепку в руке, на его смугловатом лице с быстро меняющимся выражением появилась живая улыбка, но она быстро исчезла. Ильич стал хмурым и несколько задумчивым.

– Будете стайаться? И это все?

"Тик-так! Тик-так! Бум! Бум! Бум!" – Уже час, Владимир Ильич, как вы мне крутите мозги. Я же вам пообещал, что я буду трудиться! Мы сделаем что-нибудь эдакое! Дайте только срок!

– Какой сйок?

– Подумать, Владимир Ильич.

– Думайте скойее! Скойее, батенька!

– Можете не сомневаться, Владимир Ильич, что-нибудь придумаем!

После этих слов призрак растворился.

"Вот только что? – потирая виски, думал Длинноногов. -Что? Вот в чем вопрос!" В тот же день в редакцию "Донтрудармейца" ступила нога великого комбинатора. Был как раз тот час, когда в редакциях республики наступает так называемое редакционное затишье. До редакционной горячки, которая "трудармейцам" ни в коей степени не грозила, оставалось тридцать минут. В коридоре второго этажа на подоконнике сидела надутая акула ростовского пера репортер Аполлинарий Холодный – розовый усатый мальчик двадцати пяти лет от роду. Он был в синей, до колен, сатиновой толстовке и с пачкой бумаги в руках.

– Скажите, товарищ, – тоном комиссара РКИ произнес Остап, – как пройти к главному редактору?

Репортер улыбнулся одними глазами.

– А зачем вам, товарищ, к редактору? – По делу! – отрезал Остап.

– Товарищ, – порывисто поднялся репортер, – вы у нас работаете?

– Нет, я у вас не работаю.

– А я работаю. – Аполлинарий Холодный тяжело вздохнул. – Никто, понимаете, никто из "трудармейцев" не может попасть к редактору!

– Очень занятой человек?

– Да какой там занятой! – сердито отозвался Холодный. -Бюрократ! Но, понимаете, странный бюрократ! – Вот уже как неделю заперся в своем кабинете и никого, ничего, и вообще... – Так и не принимает? – покачал головой Остап.

– Слышали, как меня называют? Акулой ростовского пера! А знаете, чем я занимаюсь в этой редакции? Нет? Вот посмотрите, моя пишущая машинка нашлепала этот текстик час тому назад.

– "Очередной номенклатурный дурень, редактор Длинноно..." Да это же донос! – Остап покачал головой.

– Конечно, донос! А что делать?

– Прошу... – Остап предложил доносчику папиросу.

– Очень признателен.

– Будем знакомы. – Остап протянул руку. – Товарищ Гурий, администратор Прилежаевского конного завода.

– Очень приятно, товарищ Гурий, – репортер кивнул головой, – Аполлинарий Холодный...

– Как? Вы? – не удержался от восклицания Остап. – Тот самый? Статьи, писанные с неподкупной пролетарской обстоятельностью?! Гениальные юбилейные тексты, фурорные табельные фельетоны, сметливые оды, изворотливые тропари?! Вот так встреча!

Они прикурили папиросы от одной спички. Аполлинарий концами длинных пальцев старательно поправил свои усики.

– А вы, товарищ Гурий, к нам по какому делу?

– Я собственно приехал узнать, почему ведущая газета области предательски умалчивает о событиях, связанных с предстоящим международным конным пробегом. Но теперь мне стало все ясно... Ладно, поехал назад.

– Постойте, постойте! Какой пробег? – Новость была ошеломляющей. Холодный запнулся, словно его шандарахнули обухом по голове. – Пробег, вы говорите?

– Ростов-Дон-Париж! – подтвердил Остап. – Стыдно, товарищ Холодный. Стыдно! – Тут он добавил важно-шутливым тоном: – Вы – акула пера и ничего не знаете?! Ладно, поеду. Вижу, что здесь мне ловить нечего. Представляю, как наш директор слюной истечет!!!

Аполлинарий Холодный стоял, точно опозоренный. Ему, действительно, было стыдно. Как же можно было пропустить такую важную новость? Он деловито посмотрел на администратора, глазки его засветились, сердце застучало, на щечках заиграли румянцы, а рука машинально полезла в накладной карман толстовки за английским блокнотом.

– Как вы говорите? Международный конный пробег?..

– Вы меня удивляете, товарищ репортер! Конечно, пробег. Ростов-Дон-Париж. Наш завод выставляет десять лучших жеребцов. Все – орловские рысаки.

Карандаш в руке Холодного задрожал. Страница блокнота покрылась рядами серых слов. – Ай-я-яй! – айкнул Холодный, немного погодя. – Ба! ба! ба! Как же это мы упустили... Орловские рысаки, вы говорите? Ах! ах! ах!..

– И это лучшая газета области!

Аполлинарию Холодному опять стало стыдно. Но теперь уже не за себя, а за всю редакцию "трудармейцев".

– Нужна резолюция Длинноногова.

Остап щелкнул три раза пальцами.

– Могу вам помочь, – с очень серьезным видом шепнул он. – Давайте договоримся. Вы готовите материалец для статьи, а я получаю у вашего Длинноногова широкую, размашистую резолюцию. Слух Остапа воспринял печальный вздох.

– К нему трудно, почти невозможно попасть. А если он вас и примет, то все равно не наложит резолюцию... Вы упретесь в заградительный возглас секретаря и на этом все кончится. Я же вам говорил, работать с Длинноноговым – это все равно что лепить сухую грязь к стенке. Хоть волком вой.

Остап изрек тоном философа новую, пахнущую нафталином, фразу:

– От трудного до невозможного еще далеко!

Холодный выслушал ее, глядя в одну точку, после чего пожал плечами и тяжело вздохнул.

– Статью-то я напишу...

– Ну что ж, тогда кропайте.

Приемная редактора находилась в самом конце длинного коридора. Остап прошел мимо корректорской, нескольких кабинетов, машбюро и уперся в закрытую матово-стеклянную дверь. Он стукнул по стеклу так звонко, так резко, что из кабинетов и машбюро высунулось несколько настороженных голов. Послышалось шипение:

– Товарищ, наш редактор не принимает!

– Меня примет. Работайте, товарищи, работайте!

Посетитель торкнулся еще сильнее. За стеклом, будто швейная машинка, сердито застучали каблучки. Ключ в замочной скважине повернулся, дверь шумно отворилась на обе половины, показалась заспанная секретарша.

– Что это за стукотня! – возмутилось что-то среднее между пионервожатой и руководительницей кружка домоводства. -Что же вы тут, товарищ, буйствуете!

– Товарищ не буйствует, – возразил посетитель, товарищ ищет свои законные права.

Бендер уже проник в приемную и озирался, точно в самом деле искал, не завалялись ли где его права.

Секретарша окинула посетителя ненавидящим взглядом.

– Главный редактор никого не принимает!

Но настырный посетитель уже исчез за дверью редакторского кабинета.

Редактор сидел за столом и смачно сморкался в носовой платок.

– Вы из обкома? – рассердился он, всматриваясь в лицо посетителя. – По какому делу?

– Я по важному делу.

Начав с этой лаконичной импровизации, великий комбинатор уже не сомневался, что успех обеспечен.

– По важному? – удивился редактор.

– По сугубо важному! По архиважному!

– Хорошо, я согласен... – Редактор кашлянул. Последнее слово его, видимо, убедило. – Если по очень важному...

– Моя фамилия Гурий. Администратор Прилежаевского конного завода, – представился Остап.

– Прилежаевский конный завод?

– Наш директор, товарищ Ляшко, вы его, вероятно, знаете, – начал посетитель с грустной улыбкой, – весьма обеспокоен тем обстоятельством, что ведущая областная газета предательски молчит об организованном нашим заводом международном конном пробеге...

– Пробег? Международный?

– Ростов-Дон-Париж, – продолжил Остап уже со вздохом. -Поначалу хотели до Праги, но потом подумали и решили: до Праги, пожалуй, не сможем, а вот до Парижа дотянем. Чему быть, того не миновать! Правильно говорю?!

И Остап похлопал редактора по плечу.

– А мы действительно замалчиваем?.. Да, странно. Весьма странно. – Редактор вызвал секретаршу. – Вот что, Агнесса, немедленно ко мне нашего лучшего репортера!

– Аполлинария Холодного?

– Давай, давай, давай! И побыстрее!

Не прошло и десяти секунд, как в кабинет редактора приплыла акула ростовского пера.

– Что же вы, товарищ Холодный? – кашлянул Аггей Трифонович.

– А что я, товарищ редактор? – сердито отозвался репортер.

– Не налаживаете разлаженное дело? – осведомился Длинноногов. – Как же это?!

– Как же не налаживаю, когда налаживаю?! – возразил репортер.

– Нет, не налаживаете.

– Налаживаю. Вот как раз сейчас пишу статью о Межконпробе "Ростов-Дон-Париж"!

– Как? – почесывая за воротником, удивился редактор. -Вы в курсе?!

– Помилуйте, Аггей Трифонович, вся страна в курсе!

– А почему же я не в курсе?

– Так ведь... – заколебался репортер и тяжело вздохнул.

– Что вы там бубните?! – возмутился редактор.

– А-а... – протянула акула пера. – Я как раз вам сообщаю об этом.

– Немедленно в печать! – изо всей силы напрягая свой голос, приказал главред. – Хорошенько общелкайте материал и немедленно в печать! Понимаете? Немедлено!

Третье "немедленно" выскочило по инерции, так как Холодного в кабинете уже не было.

– Спасибо, товарищ, – сказал "трудармейский" начальник, обращаясь к администратору Гурию, – спасибо! – Благодарность плескалась в его глазах. – Вы нам очень, товарищ, помогли. Спасибо вам, товарищ, от всех сотрудников и от меня лично!

– Да что вы! – скромно протестовал товарищ. – Не за что.

– Есть за что. За большую новость, которая разбудила нашу газету и, в частности, ее редактора.

Тем временем Аполлинарий Холодный, сотрясая своим голосом весь второй этаж, звонил по телефону.

– Аллоу? Это "Атеист и коммунист"?.. У вас нет материала по Межконпробу?.. Холодный из "Трудармейца" говорит... Как не знаете? Вы понимаете, что тяжелый свинский скандал назревает? Что?.. Нет, вы прекрасно знаете, что я не строю гипотез!.. И я про то же! Молнируйте немедленно!.. Аллоу? "Ростовская правда"? Это Холодный из "Трудармейца". Врубель Гепардович? У вас информации о Межконпробе не имеется? Нет?.. Как не знаете? Да вы что! Вы понимаете, что назревает гнусный скандал?.. Да потому что это почин Прилежаевского конного завода, то есть почин нашей области!.. С самим Куйбышевым согласовано. Ну вы даете!.. А?.. Как что?! Международный конный пробег Ростов-Дон-Париж. Почетный приз – "Золотой хомут"... Москва, говорите?.. Я уже послал пять телеграмм... Пять, говорю! Как, и вы послали? Десять? С минуты на минуту ответа ожидаете? Коротковолновики эфир наполняют? Тогда понятно... Врубель Гепардович, ну вы уж тогда меня-то не забудете? Если что, телефонограммку продиктуете? Ага! Хорошо! Форсировать события, говорите? Совершенно с вами согласен!..

Остап вышел на широкую улицу Энгельса. Прямо перед ним распластался сквер с высохшим фонтаном и узкими асфальтовыми дорожками. Под погасшими керосино-камильными фонарями шел немногочисленный митинг. – Товарищи, гадина империалистического застоя своим позорным жалом насилует наши социалистические завоевания! Еще немного – и республика будет беременна! – зверским голосом вещал толстый во все стороны оратор. – И, что самое важное, мы ничего не можем этой твари противопоставить!

– А ну ее в болото! – вмешался участник в костюме цвета уснувшего морского животного.

– Вы считаете, что этого будет достаточно? – трубил агитатор.

– А то! – подтвердил свое предложение участник.

– Товарищи! Похоже, что в наши ряды затесалась одна из этих паршивых сволочей! – с угрозой в голосе воскликнул толстяк, соскочил с трибуны и дал серебрянному в нос.

Дул легкий ветерок, он приятно шевелил волосы и забирался через воротник под пиджак к самому телу. Остап бесконечно потянулся и, испытывая удовольствие, торжественно молвил:

– Конгениально! Кашу на огонь я поставил. Пусть варится. Будем ждать.

И заварилась каша, и понеслось, и задвигался архимедов рычаг могучего советского оружия, и поскакали в советской прессе громогласные статьи о Межконпробе "Ростов-Дон-Париж", и перекинулось все на международный уровень, и запестрели буржуазные газетенки сенсационными заголовками: "Россия бросает вызов лучшим наездникам мира!", "Азиаты-революционеры стремятся попасть в цивилизацию на кобылах!". Затрясся от сообщений эфир: "Неужели "Золотой хомут" получат большевики?", "Почему молчит Лондон?", "Кто же получит почетный приз?" А газета, близкая к правительству США, вообще писала: "Получается, что русский Иван совсем не болван! Русский Иван подарил миру Межконпроб!" Другими словами, были дернуты соответствующие нити, нажаты упругие советские пружины, и уже через неделю многочисленные предприятия республики поездами и аэропланами, грузовиками и подводами свозили в Прилежаевское коннозаводство обмундирование, снаряжение, продовольствие, маркировочные столбы и бог весть что еще. Товарищ Ляшко забыл, что такое сон. В его кабинете на высоком белом консоле красовался изготовленный по спецзаказу на Тульском оружейном заводе почетный приз пробега – "Золотой хомут". Что до товарища Гурия, то он ограничился общим руководством. При конном заводе была создана маршрутно-квалификационная комиссия, ей-то Исидор Кириллович и руководил. Днями и ночами пыхтела МКК над общей картой маршрута. Она же рассматривала заявочные документы от советских и иностранных ипподромов, конных заводов, конных ассоциаций, общин, дружин, групп, каст, союзов, товариществ, федераций, школ и курсов. Заявок было хоть отбавляй! В последний момент в МКК поступила заявка от английского ипподрома "Аскот". Наездникам Новой Гвинеи и Республики Зимбабве, после обстоятельной беседы с начальником МКК Гурием, по непонятной причине, дали от Полежаевских ворот поворот. Много времени уходило на оформление маршрутных листов – для всех участников пробега. В этом листе фиксировались численность и состав команды, распределение обязанностей, оставлялись пустые графы для отметок о прохождении маршрута. Остап лично дышал на новенькую печать МКК, с предельной бюрократичностью хлопал ею по маршрутному листу, макал перо и залихватски расписывался. В финале этой процедуры, к удовольствию председателя МКК, по оформленным документам скакало пресс-папье с ручкой в виде золотой лошади. 15 июня, ранним утром, когда небо засинело так притягательно, что подбивало на энтузиазм, на Прилежаевском конном заводе по случаю Международного конного пробега "Ростов-Дон-Париж" под лозунгом "Даешь Межконпроб!" открылся грандиозный митинг. Взрыв вездесущего оркестра ударной волной окатил конный завод. Музыканты, обжигая губы о горячие металлические мундштуки, играли церемониальный марш. Текли величественные звуки, пробуждающие в сердце гордость за советских наездников. Под звуки оркестра участники Межконпроба вели под уздцы холеных жеребцов. Торжественно развевалось кумачовое знамя. Гудела разношерстная толпа, состоящая из представителей крупнейших газет и телеграфных агентств мира, коннозаводческого населения и маститых наездников. Поднявшийся на трибуну Ляшко обдал собравшихся теплыми словами. Каждую минуту громкий дикторский голос, усиленный репродуктором, объявлял:

– Товарищи! Отойдите за пределы досягаемости задних копыт!

Жеребцы снисходительно поглядывали по сторонам. Сияющий Ким Родионов трусил вдоль трибуны на небольшой белой лошадке. За ним бежала взъерошенная лошадь с подвешенными боками. На низкорослой пегой кобыле, покрытой красной скатертью, с чувством собственного достоинства, держась за уздечку из переплетенной широкой зеленой тесьмы, разъезжал злой бухгалтер Нечаев. Недалеко от конюшни конюх Савелич дергал за узду горячую лошадку, задирая ее голову кверху. Из кормового сарая доносился голос Петровича: "Ах ты, старая холява!" Когда у товарища Ляшко от обжигающей речи высохла глотка, его место занял поэт Фома Несдержанный.

Словно раскаты грома, раздались стихи:

Раздув меха, звучит гармонь:

Пою тебе, советский конь! Тяну к тебе свою ладонь, Горит в душе моей огонь!

И этот славный атрибут, Бесценный "Золотой хомут", Пройдя извилистый маршрут, Уж точно снова будет тут! Так погоняй коня овсом! Пусть он несется напролом! Зовет парижский ипподром! Вперед! Во Францию верхом! Со стороны британских участников неслось на ломанном русском:

– У меня в Манчестере теперь три жеребца! Три, понимаете, май френд? И поэтому ежедневно проходят припуск около пяти кобыл! О, это большая работа! На ваш пробег мы взяли апрельских двухлеток. Это прекрасные кони! Мы будем первые!

– А зато у нас все жеребцы государственные! – отвечал представитель Анапского конного завода.

– А у нас застрахованы!

– У вас все лошади с наследственной леностью!

– А у вас без родословной!

– Это у нас без родословной?!

– А у нас все кобылы плодовиты!

– А у нас трудолюбивы!

– У нас все лошади – предки победителей "Дерби"!

– А у нас... все кобылы покрыты исключительными жеребцами! Во-он, видите? Примерно такими!

Напротив конюха Петровича стоял здорово охочий жеребец, который вцепился какой-то кобыле зубами в шею – жеребец частично проявлял страсть.

– Зато они у вас болеют!

– Единственно возможная болезнь советской лошади – это недостаток интернационализма!

И вдруг все стихло.

На конном поле появилось три правительственных авто. Эскорт пестрых, сверкающих на солнце наездников скакал позади. Авто остановились возле трибуны. Товарищ Ляшко, в сопровождении администратора Гурия и секретарши Ирины Ивановны Мащенко, с хлебосольным подносом двинулся навстречу правительству.

Жирный зной попостнел.

Вездесущий оркестр заиграл туш. Счастливо залаяли псы. Восторженно заржали лошади. Длинный полотняный лозунг "Долой тяпства!" с трепетом заколыхался на ветру.

Репортеры, выпятив животы, побежали к трибуне. Десятки фотоаппаратов нацелились на правительство. Вспыхнул магний. Товарищ Сталин, а также тт. Ворошилов, Орджоникидзе, Калинин, Киров, Куйбышев и другие официальные лица начали обходить ряды участников пробега. Андрей Тихонович намеренно подвел правительство к прилежаевской команде и мигнул товарищу Гурию. Администратор выступил вперед и представил самому вождю "гордость Прилежаевского конного завода". Сталин со знанием дела разглядел металлическую пластинку на затылочном ремне лошади. На пластинке было выгравировано: "Черный Вихрь". Рулевые советского государства уставились на Черного Вихря. Сильный жеребец с крепкими округлыми мышцами, гибкими суставами, напряженными сухожилиями выглядел по-королевски пышно. Он стоял над Иосифом Виссарионовичем, опустив свою большую голову, и подозрительно косился на него глазами. Вождь ему не нравился. Сталин потребовал морковку. Ему дали. Сталин начал кормить ею Черного Вихря, одновременно гладя его по щеке. Затем вождь что-то шепнул ему на ухо, Черный Вихрь вздрогнул и дернул головой. Вождь сделал шаг, похлопал коня по гнедому крупу и молвил проникновенным голосом:

– Волшебная лошадь! Как вы считаете, товарищ Киров?

– Да, лошадь хоть куда! – согласился с вождем один из любимцев партии.

– Прямо социалистический алмаз! – выпорхнуло из уст всесоюзного старосты.

"Фантастический скакун!" – подумал Клим Ворошилов. – Ему три года, товарищ Сталин! – дергая щекой, задушевно воскликнул Ляшко. – На моих глазах вырос. Мы возлагаем на него большие надежды.

– Большие надежды возлагаете... – размеренно повторил вождь. – А не тот ли это жеребец, которому все газеты предсказывают победу?

– Это жеребец чистых кровей, – ворвался в разговор администратор Гурий. – Вы с ним поосторожней, товарищ Сталин, он у нас раздражительный.

– А вы кто такой? – нахмурил брови вождь.

– Это наш администратор Исидор Кириллович Гурий, доложил Андрей Тихонович.

Вождь вгляделся в лицо товарища Гурия. Лицо ему понравилось.

– Чистых кровей, говорите, эта лошадка?..

– Чистых, товарищ Сталин! – голосом наибольшей звучности откликнулся администратор.

– Это хорошо, что чистых! – улыбнулся, как на портретах, вождь. – Я безоговорочно восхищен Черным Вихрем!

– Он к вам тоже привязался, товарищ Сталин! – радостно воскликнул администратор.

Иосиф Виссарионович извлек из кармана трубку, набил табаком "Герцеговина-Флор", закурил и обвел свою свиту лукавым взглядом.

– А кто руководитель этой команды? – спросил он после некоторого молчания.

– Так вот Гурий и есть руководитель! – музыкально мурлыкнул товарищ Ляшко.

Вождь повернулся к администратору, затянулся, выпустил изо рта дым, слегка взмахнул трубкой и тихо спросил:

– Значит, Черный Вихрь пойдет под вашим личным руководством?

– Да, товарищ Сталин! – так же тихо ответил администратор.

– А кто наездник? – не унимался вождь.

– Ким Родионов, товарищ Сталин! – быстро сообщил администратор.

– Так за кем же будет победа, товарищ Гурий?

– Победа будет за нами, товарищ Сталин! – со всей патриотической ответственностью заявил Исидор Кириллович.

"Как хорошо сказал, шельмец! – подумал вождь. – Надо запомнить". И запомнил.

– Удачи вам, товарищ Гурий! Возвращайтесь с победой!.. Начинайте, товарищи!

Администратор щелкнул пальцами. Ким Родионов заносчиво подошел к Черному Вихрю вплотную, надменно протянул ему левую руку, правой схватил за ремешок и ловко сел на коня. Затем он крутанулся и двинулся по дорожке на стартовое поле пробега. Повсюду загудело.

От трибуны группами прорывались репортеры – все хотели видеть вождей и лошадей с близкого расстояния.

Репродуктор рычал-надрывался:

– Товарищи! Отойдите за пределы досягаемости задних копыт!

Но тут раздалась команда приготовиться. Дали старт. Лошади с поразительной быстротой понеслись от бушующей трибуны на запад. Их неудержимо влекло в Париж.

Глава 32

В ДЕШЕВОМ ЭЛЕКТРИЧЕСКОМ РАЮ

Таксомотор перевалил через мост и тихо пополз по набережным Сены. Справа плыл "кораблик" Сите со знаменитой Парижской Богоматерью. Всюду, куда ни глянь, царило великолепие! Кружилась голова и захватывало дух.

Гвардейцы кардинала... Именем короля!.. Один за всех и все за одного!.. Либертэ, эгалитэ, фратернитэ... Дерни за веревочку, дитя мое, дверь и откроется!.. Государство – это я! А ля гэр ком, а ля гэр... После нас хоть потоп!.. Вставай, проклятьем заклейменный!..

В голове Остапа Бендера пронеслась вся великая история Франции.

Он попросил шофера остановить недалеко от бульвара Распай. На другом берегу Сены по-прежнему стоял Лувр. Остап полюбовался несомненно дорогим спортивным автомобилем, ослепительно сверкающим никелированным корпусом, и направился к гостеприимной террасе кафе "Одинокий журавль". Под длинным полотняным тентом стояли столики. Остап миновал столики, вошел в кафе, остановился у зеркала, поправил галстук с маленькими подковками, смахнул пылинку с черного люстринового пиджака и направился в зал. Тут было шумно и тесно. С крохотной сцены под фортепианный аккомпанемент ровно лилась заунывная тягучая песня:

В вечерних ресторанах, в парижских балаганах В дешевом электрическом раю, Всю ночь ломая руки от ярости и муки, Я людям что-то жалобно пою...

Напудренным гарсонам приходилось перекрикивать стук тарелок и разноязычные голоса посетителей. Остап щелкнул пальцами, подозвал одного из гарсонов и выдавил из своего горла несколько французских слов:

– Я ищу Джона, Джона Кервуда.

Гарсон подбородком указал на столик неподалеку от невысокой стойки, около которой теснились три американца в коричневых парусиновых брюках и русский полковник с седыми подусниками. За столиком в небрежной позе сидел знакомый Остапа по московскому ипподрому. Он пил кофе со сливками и медленно откусывал сандвич с красной икрой.

– Итак, вы приехали! – Остап пожал Джону руку. -Здравствуйте, мистер Кервуд.

– Здраствуйте, мой дорогой русский друг!

– Вот уж, действительно, в яблочко. Я теперь, на самом деле, дорогой!

– Вам что-нибудь заказать?.. Месье! – Джон щелкнул пальцами. – Чашку кофе, коньяк и сaviar rouge!

Остап закурил.

– Вы предпочитаете красную икру черной, господин Кервуд? Посмеялись.

– Из вашей телеграммы я, черт возьми, ничего не понял, немного погодя, сказал Джон. – Вы сообщили "срочно". К чему такая спешка?

Остап начал деловито.

– Во вторник советские участники Межконпроба отправляются на родину. У нас с вами – три дня.

– Три дня?

– Именно. Три дня и десять часов. – Плохо понимаю.

– Джон, вы хотите...

– Можете не продолжать, мистер Бендер. Да, хочу! Опять гениальная комбинация?

– Вы в курсе последних событий?

– Каких событий? – с веселым удивлением спросил Джон.

Великий комбинатор проницательно улыбнулся.

– Об этом самом пробеге, мистер Джон.

Остап бросил на стол утренний выпуск "Сиффле". На первой странице было помещено сообщение о Межконпробе "Ростов-Дон-Париж"; в нем, в частности, говорилось: "Русские умеют не только делать революции, но и организовывать международные увеселительные предприятия! Блестящая победа советских наездников. Второе место разделили наездники Великобритании и Франции. Третье..." – Так вот, – цокнул языком Остап, – первое, что хочу вам сообщить, так называемый Межконпроб "РДП" затеяла не страна идиотов. Смех сказать. Заварил кашу один из ее представителей. – Как?! Вы?! Неужели это возможно?!

– Как говорят американцы, а почему бы и нет! В совковском ристалище все возможно.

Кервуд задорно улыбнулся.

– Я вами восхищаюсь!

– Голь, господин Джон, как известно, хитра на выдумки. -Остап многообещающе подмигнул. – Это была не комбинация, а обыкновенное бегство.

– Вас разыскивало "гепеу"? – тоже подмигнув, спросил Джон. – Как же вы перешли границу?

– Я фигура неприкасаемая. Сам вождь пожелал мне удачи... но это все лирика. Мы теряем время.

– Я вас слушаю.

Остап докурил папиросу и положил окурок в пепельницу.

– Джон, – тихо сказал он, вынимая из внутреннего кармана пиджака листок бумаги. – Мне нужен покупатель. Ознакомьтесь вот с этим. Это копия...

Глаза Джона забегали по бумаге.

– Черный Вихрь?! Он продается?

– Я хочу проститься с советскими околотками последней комбинацией.

– Отличная родословная! На миллиона три потянет без всяких напрягов. – Нужно запросить больше.

– Мой куш?

– Куша не будет. Фифти-фифти.

– Я опять повторюсь, я вами восхищаюсь!

– Давайте без лирики. Сomme il faut, как говорят французы.

– Вы мне можете все это оставить?

– Разумеется. Когда вы выезжаете в Лондон?

– Только завтра...

– Никаких "завтра"! Выезжайте немедленно.

– Маленький ньюанс. Эта лошадь будет украдена?

– Вы хотите сказать, не пахнет ли это дело парижской тюрьмой Санте? Нет, не пахнет! Все будет оформлено по всей форме – адвокат, юрист, все дела. Вот адрес моей гостиницы... – У вас телефон в номере есть?

– Никаких телефонов. Как вернетесь из Лондона, немедленно приходите в гостиницу. У портье спросите администратора Гурия. – Гурия?.. Хорошо.

– Я вас провожу. Это ваш авто сияет на улице?

Джон кивнул.

– Итак, в путь.

Они вышли из кафе. Лакей в смокинге, галстучке-фокстрот и брюках с узким черным лампасом проворно открыл дверцы авто и после того как компаньоны сели, встал в лакейскую позу, поднес руку в лимонной перчатке к фетровому шляпсу и наиобольстительнейшим образом попрощался.

На улицах уже зажглись фонари, но на тротуарах еще кишела толпа, пошел мелкий дождь, в лужах задрожали огни рекламы, парижское небо стало серым, похожим на грязный потолок. Сплошным студенистым потоком с грохотом двигались по шоссе разномарочные авто. Вдали возвышалась Эйфелева башня, увенчанная трехцветным флагом. Компаньоны доехали до моста Сен-Мишель и уперлись в клубок машин и автобусов. – Сворачивайте, – скомандовал Остап. – Пробка апендицит цивилизации. Терпеть ненавижу.

На выезде из города полицейские проверяли документы. – У вас паспорт в порядке? – на всякий случай спросил Джон.

– В самом полном, – поспешно ответил Остап.

– Они здесь не церемонятся.

Автомобиль Джона пропустили, не проверяя.

– Что значит класс машины! – усмехнулся Джон, включая четвертую передачу.

– Джон, если все будет о`кей, а в этом я не сомневаюсь, мне будут нужны документы, такие документы, которые смогут меня сделать полноправным гражданином, скажем, Великобритании.

– Сложно, но можно.

– А что если это поставить в условие нашему покупателю? – Хотите стать бароном?

– А почему бы и нет! Почему бы мне не нанять расторопного слугу с телеграфным блокнотом? Думаю, вы согласитесь с тем, что барон Бендер – это звучит.

– Сделаем.

– Знаете чего мне сейчас хочется? Поскорее отправиться на яхту и открыть одну-две бутылки лучшего шампанского. Пора бы отметить свой триумф!

– У вас уже есть яхта?

– Образно, мистер Кервуд, образно! Но все это не за горами.

– А как же Бразилия?

– По завершении комбинации!

– Вы все-таки...

– Увлеченность Рио канула в Лету еще в Немешаевске. Там в России. Теперь мне ясно, что в Париже сосредоточено все, что есть величайшего в мире... Нет, просто смерить глазами. Нужно же узнать, куда стремился советский паломник-пилигрим. Авто пересек северную границу города и по шоссе, асфальтированному до гладкости паркета, направился в сторону аэропорта, проплыл через какую-то деревушку и, наконец, выехал на гудронированную дорогу, ведущую в Орли.

Простившись с Джоном, великий комбинатор взял такси и как раз в то время, когда Кервуд пересекал Ла Манш, возвратился в Париж. Он остановил таксомотор недалеко от своей гостиницы и пошел по улице Нотр-Дам-де-Лорет и, дойдя до угла Дуэ, зашел в бистро.

– Кофе с двойным ромом, – монотонно сказал он, усаживаясь за один из свободных столиков. За стойкой сидело четверо посетителей. Было уже поздно. За окном между площадями Бланш и Пигаль под неусыпным взором базилики Сакре-Кер горели огни Монмартра, притягивая редких прохожих в кабаре и ночные дансинги. Прикончив кофе, Остап расплатился, купил пачку "Сamel", две бутылки кубинского рома и вышел на улицу. Тротуарные плиты были несколько мокрыми от дождя. Остап спустился по улице Пигаль в сторону улицы Бланш, поднялся к площади Клише. Через пять минут он был в гостинице. Был первый час ночи. До отъезда советской команды оставалось трое суток. Остап прошел по коридору и как бы случайно остановился у номера Ляшко. Андрей Тихонович спал: был слышен храп. Остап попробовал приоткрыть дверь, она поддалась. Он легко вошел в номер и, поставив на трюмо бутылку, быстро вышел. То же самое он проделал в номере Кима Родионова. "Для чего я им презентовал этот чертов перебродивший сок? – думал Бендер. – Я не знаю, как прокрутить эту комбинацию? Может, проще снять двух девчонок на Пигаль? Нет, не будем поступью великана занимать мост. Не купится. Париж Парижем, а система в него въелась по самые кости. Значит, остается только этот, последний, вариант. Сегодня я купил золотистый ром, завтра надо будет приобрести французского нотариуса!" С этими думами великий комбинатор поднялся по лестнице, покосился на рыхлого с рыжеватой бородой коридорного, вошел в свой номер и, не раздеваясь, плюхнулся на кровать.

Под утро его разбудил телефонный звонок. Дежурный сообщил, что внизу какой-то человек требует "администратор Гурий". Остап быстро спустился. В вестибюле на зеленом диванчике сидел Джон. Под глазами у него были черные мешки. Видимо, компаньон Бендера не спал всю ночь.

– Май дарлинг, на вас нет лица!

Джон сразу перешел к делу.

– Покупатель готов. – Конгениально.

– А у вас все готово?

– Сейчас только утро. К вечеру, мой друг, к вечеру. Как говорят французы, все дело в шляпе. Где вас найти? Или нет. Вам не хочется выпить старого доброго лимонада перед ланчем? Нет? Тогда отправляйтесь в мой номер и хорошенько проспитесь. Вечером будет небольшая пьянка.

– Sorry?

– Little party... Drink... Ясно?

– О, ясно!

– До вечера. Вот вам ключи. Если кто будет вами интересоваться, представьтесь французским коммунистом, так сказать, мы с вами воевали в гражданскую.

– Кем представиться?

– Позже...

Бендер вышел из гостиницы. Взглядом он приказал швейцару поймать такси. Швейцар засуетился и зовуще взмахнул рукой: подъехала "альфа-ромео". Швейцар добродушно открыл дверцу. Остап влез на заднее сиденье.

– Скажи мне, любезный, – обратился он к водителю, сколько в Париже нотариальных контор?

– Нотариальных? Вы хотите сказать, адвокатских? Очень много, месье, очень много.

– Мне нужна самая обыкновенная, средненькая контора.

Толстый с багровыми щечками водитель несколько секунд подумал, завел мотор, дернул скоростной рычаг и повел машину в сторону Монмартра. Через двадцать минут он остановился недалеко от бульвара Ришар-Ленуар и, указав пальцем на вывеску "Адвокатская контора Жан Оноре", прикрякнул так:

– Если "Оноре" вас не устроит, поедем на бульвар Сен-Мишель, там между клубом "Пижон" и букинистическим магазином находится конторка "Фернан Жентон", похуже, чем эта, но весьма недурная.

– Хорошо, я скоро.

Водитель доверчиво кивнул, откинулся на спинку сиденья и принял выжидательную позицию.

По левую руку простиралась глубокая улица, по правую прохладная, с мыльным запахом станция метро, рядом с метро старушка, торгующая орешками какаут, прямо – живописная аллея! Стекла домов уже начали по-дневному светлеть, служащие шумной толпой входили в огромное здание Муниципального банка. Великий комбинатор пересек аллею, подошел к двухэтажному дому, углы которого были украшены деревянными изображениями апельсиновых деревьев с аккуратно нарезанными ветвями, поднялся по ступенькам на крыльцо и нажал кнопку звонка.

Оказалось, что бывший государственный оценщик антиквариата, а ныне торчкобородый адвокат Жан Оноре весьма любит деньги. Особенно ему нравились крупные суммы. А когда Бендер выписал ему чек на сумму в сто тысяч франков, доктор Оноре, почти не знавший русского языка, сказал по-русски:

– Я до гроба ваш, месье Бендер!

– Вот до гроба не надо, – ответил ему на это Остап. -Итак, в пять вечера на Шмэн-Вер.

– Я буду там гораздо раньше.

Остап возвратился к машине.

– Бульвар Сен-Мишель отменяется. В гостиницу! Или нет. Пусть поспит. Никогда не был в "Мулен-Руж". Поехали в кабаре!

К вечеру великий комбинатор был в своем номере.

– Итак, мой друг, вы французский коммунист, – плавно начал он. – Откуда я вас знаю? По гражданской войне. Вместе сидели в окопах. Там вы и познали великий могучий русский язык. Далее. Приехали, скажем, из Марселя. Ваша комячейка испытывает финансовые трудности. Но это лирика. Главное – вы ветеринар-профессор, дока. Понимаете? Сейчас я вас представлю Ляшко! Он уже должен быть под мухой. В сопровождении Андрея Тихоновича мы прокатимся в Сен-Жерменский лес. Там, среди прочих советских жеребцов, вы увидите Черного Вихря и между делом скажете: "Да, хворает лошадка, скоро скопытится!" и тут же переводите разговор на другую тему. Далее. Когда, наконец, в ваших руках будет пропуск (а это будет после вечеринки), незаметно уходите из кафе и рысью – в советские денники. Помните, в нашем распоряжении будет только ночь. Утром он проснется, будет скандал, но мы уже должны быть в Лондоне. Вы все поняли?

– Почти.

– Вот вам вырезка, в ней статья о болезни Борна. Статью надо выучить наизусть.

– Сказать пару слов... статья...

– Затем вечеринка на Шмэн-Вер.

– Это кафе? А может затащим его в самый дорогой ресторан Парижа?

– Тащить его в Пера?! Да вы что? Вы имеете дело с обыкновенным советским бюрократом, который считает, что если быть проще, тогда к тебе потянутся люди.

– На Шмэн-Вер, так на Шмэн-Вер.

– Ну вот и прекрасно. Вперед, к Ляшко!

Молодые люди спустились на этаж ниже, обронили свои взгляды на поднимающихся по лестнице вертлявых, в белых передниках, горничных с утюгами и шемизетками, зашагали по коридору и вошли в номер Ляшко.

– Андрей Тихонович, – скороговоркой сказал Остап, позвольте вам представить...

Но Андрей Тихонович его оборвал.

– Добрый день, уважаемый Исидор Кириллович, добрый день! – На трюмо стояла наполовину опустошенная бутылка рома. Директор был навеселе. От него несло ромом. – Представляете, товарищ Гурий?! Просыпаюсь, протираю глаза, смотрю... бутылка отличного рома! Этот ром я пил еще в годы... А-а! Ты хотел меня познакомить... Что, здесь, в Париже, встретились?!..

– Чисто случайно.

– Камарад Пьер, – представил себя Джон.

– Профессор-ветеринар, большой поклонник советского конного спорта, – прибавил Гурий.

– Вместе в гражданскую воевали.

– Ах! ах! ах! – заахал Ляшко. – А под чьим командованием сражались? Я, например, с басмачами... Очень приятно, очень, товарищ Пьер!.. Мировая революция не за...

– Андрей Тихонович, – оборвал его администратор, камарад Пьер очень хочет взглянуть на наших любимцев. Надо показать. Я хотел было сам, но все же с директором будет пообстоятельнее.

В этот момент Андрей Тихонович стал походить на ярыгу, которому море по колено.

– И вы еще спрашиваете?! – директор всплеснул руками. -Поехали, поехали! Камарад Пьер, у нас лучшие в мире жеребцы! Понимаете? Лучшие! Едем, едем... Так, портфель... боюсь его здесь оставлять. Буржуи все-таки! Сопрут...

– И то верно. Берите его с собой... Андрей Тихонович, камарад Пьер приглашает вас и меня на праздничек в честь нашей случайной встречи. Сами понимаете, такое раз в жизни случается! – О чем разговор? Нет никаких разговоров... Может Кима разбудить?

– Он спит? – удивленно спросил администратор. – Что с ним такое?

– Выглушил всю бутылку такого же рома!

Администратор неопределенно поглядел на Ляшко, постоял молча, почесал в затылке, рассудил так:

– Это кто-то из поклонников вам этот ром презентовал, не иначе!

– Может разбудим? – спросил Ляшко.

– Да зачем же? – Исидор Кириллович театрально сморщился. – Пусть отдыхает.

– Хорошо! Черт с ним. Пусть дрыхнет. Итак в...

– В Мэзон-Лаффит.

– Туда!

Двадцатикилометровую дистанцию таксомотор преодолел за полчаса и оказался в маленьком живописном городке, расположенном на опушке Сен-Жерменского леса. Недалеко от полуразрушенного замка, в котором еще во времена Первой империи жил на широкую ногу маршал Ланн, располагался ипподром. Въезд в конюшню советской команды вел прямо с улицы. Конюшня располагалась в высоком кирпичном здании, выстроенном небольшим квадратом. Все ворота и двери были выкрашены коричневой краской. Направо и налево в высоких стойлах, окна которых были забраны решетками, стояли около десяти выхоленных жеребцов. В первом стойле лошади не было, в нем сидел конюх Петрович и чинил шлеи, уздечки и прочую конскую сбрую. Андрей Тихонович хотел было с характерным только товарищу Ляшко комчванством заметить: "Наерундил ты, Петрович, делов!", но промолчал и лишь любезно повел товарища Пьера на середку конюшни. Здесь он остановился с замиранием сердца. В четвертом стойле полулежал Черный Вихрь.

– Вот она, наша гордость! – торжественно сказал директор, войдя в стойло к жеребцу.

Но "гордость" на камарада Пьера не произвела особого впечатления. Он быстро осмотрел лошадь, недовольно причмокнул, хрустнул пальцами и, смотря почему-то не на коня, а на дорогую наборную сбрую со светящимися медяшками, почти в ужасе пробормотал:

– Ах, какие у него мутные глаза и взъерошенные волосы... – Что вы говорите? – заволновался директор.

– Сами взгляните. – Камарад Пьер зевнул и приложил обе ладони, как шоры, к своим глазам. – Типичное лихорадочное явление – понурость. Как бы hypersustentation не было... -Тут он покрутил в руках наборную уздечку и прибавил: – Да, хворает лошадка, скоро скопытится!

– Чего?

– А в другом стойле это кто?

– А-а! Это Смелый Ветер, там дальше – Рвущийся Парус... – Прекрасно, прекрасно...

Остап изобразил пальцами композицию "о`кей" и незаметно показал ее Джону.

В Париж возвратились к вечеру.

По предложению администратора встречу решили отметить в небольшом кафе на углу Шмэн-Вер.

В углу за дальним столиком как ни в чем не бывало уже сидел метр Оноре. Он ждал от великого комбинатора условного знака. К столику Остапа подошла официантка с рыжими волосами и в белом переднике с прошивками на черном платье.

– Bonsoir!

Администратор заказал шесть жареных куропаток, три бутылки бордо, столько же бурбона, и еще кофе с желтым шартрезом.

"Ну что ж, – подумал великий комбинатор, – будем доводить до кондиции". И он разлил по стаканам бордо.

– Вспрыснем по бокалу красного за мировую революцию!

Вспрыснули.

"Бордо и ром – какая гадость!" – подумал Остап и разлил по рюмкам ледяной бурбон.

Выпили.

После третьей рюмки Андрей Тихонович заговорил о своих любимцах.

– Ну как вам наши кони, товарищ Пьер?

Вместо ответа камарад Пьер задал странный вопрос администратору Гурию:

– Вы уже информировали товарища Ляшко?

– Нет, не успел, – ответил администратор.

– А что такое? – насторажился Ляшко и бросил косой взгяд на администратора.

Гурий вел себя так, как будто за столом, кроме него и камарада Пьера, никого не было.

– Не успел, – повторил он.

– Да как же это, Исидор Кириллович! – с французским акцентом укорил Пьер.

– Да вот не успел! – оправдывался администратор.

– Надо информировать. Очень надо.

– Может вы скажете?

– Я?

– Ну, конечно, вы!

– А почему я?

– Ну не я же! Кто из нас профессор, черт возьми?!

– Профессор – я! Но сообщить должны вы!

– Я?

– Конечно, вы!

– Черт возьми! – воскликнул вконец запутавшийся директор. – Что такое? В чем дело?

– Андрей Тихонович, ничего страшного. – Гурий широко зевнул. – Главное, не впадать в панику. Черный Вихрь – болен! – Не может быть... – тоненько заскулил директор.

– Майн готт, Андрей Тихонович! – Гурий прищурился. -Можно подумать, что вам пятнадцать месяцев и четыре зуба! Вы, что младенец в люльке? Разуйте глаза, в конце концов! При вас же говорил камарад Пьер: "сюс-тасьон".

Лоб Ляшко заблестел, точно блин.

– Но...

Тут Гурий сказал твердо и безжалостно:

– Туго соображаете, Андрей Тихонович! Очень туго. Совсем, как Черный Вихрь!

– Спасибо!

– Пользуйтесь на здоровье. Поймите, что камарад Пьер профессор. И не по каким-нибудь там танцулькам, а профессор-ветеринар! Да, у него нет аккуратной профессорской бородки, но зато он коммунист! А коммунисты говорят только правду. Не мне вас учить.

– Хорошо, хорошо. А что, этот "сюссьон" опасный?

Пьер по-профессорски поднял голову и по-лекторски монотонно молвил:

– Я обнаружил у этого животного воспаление головного мозга и копыта левой передней ноги. Alea jakta est.

– Якта? – Директор, массируя дрожащими пальцами веки, покосился на опытного ветеринара. – Скажу по чести, ничего не понимаю!

– Это научное определение, – любезно разъяснил ветеринар. – Если вам интересно, расскажу подробнее.

– Конечно, конечно, профессор. Меня это жгуче беспокоит! – Это болезнь не то, чтобы заразная, но заразная.

– Заразная? – у директора задрожали губы.

Администратор легко улыбнулся.

– Андрей Тихонович, давайте сначала выслушаем профессора, а потом будем думать, как нам выйти из этого ЧП.

– Че пе... – пробормотал в ужасе Андрей Тихонович.

– ЧП! – равнодушно подтвердил администратор. – А чего не бывает? Мы же в Париже.

– ЧП! – с отчаяньем повторил директор.

– Успокойтесь, товарищ директор, – сказал администратор, сощурясь. – Я пока с вами. Не пропадем. Продолжайте, товарищ профессор.

– Болезнь эта эпидемическая, обусловленная спецмикроорганизмами, передающимися с пищей. Первые симптомы проявляются весной. Достигает своего развития в июне, другими словами, еще немного и у Черного Вихря будет паралич.

"Хорошо излагает!" – подумал Остап.

– Ну тогда его нужно изолировать! – рявкнул директор, но прибавил робко: – Может так? Исидор Кириллович?

– Изолировать... – Гурий вздохнул. – Куда вы его изолируете? – решительно спросил он. – Кому нужна зараза? Это же Париж! Цивилизация! И потом, он у нас по накладным проходит! Андрей Тихонович затрясся всем телом, глаза его наполнились слезами.

– А это все точно?.. – рассеянно проговорил он. -Паралич и все прочее?.. Эта "якта"?..

– Вы не верите профессору-коммунисту?! – ласково попенял ему администратор. – Участнику гражданской войны?

– А почему молчали ваши ветеринары? – степенно выделяя слова, поинтересовался камарад Пьер. – А, Андрей Тихонович?

– Наши вредители? – гневно ответил за Ляшко Гурий. -Они же только и думают, как подставить честнейшего директора Андрея Тихоновича! Лучше и не спрашивайте, товарищ Пьер! -Исидор Кириллович махнул рукой и, точно обиженный, отвернулся. – Да-а... – простонал Андрей Тихонович. – А ведь...

– Да не "да-а", а ситуация! – перебил его необычайным тоном безжалостный Гурий. – Си-ту-а-ция! Представляете, Андрей Тихонович, мы возвращаемся на завод, а все лошади сдохли!

– Почему же все?

– Зараза, Андрей Тихонович, она никого не щадит!

– Я пропал!

– Конечно, пропал! И я пропал. А что мы скажем товарищу Сталину?!. Давайте мыслить.

– Давайте.

– Истина в вине! – категорически бросил Гурий. – Так будем же ее искать!

Все трое выпили.

– Исидор Кириллович... – Ляшко немного помедлил и потом, после раздумья, с уважением прошептал: – Вы же администратор, вам и решать.

– А что если нам продать Черного Вихря? – вдруг предложил администратор.

Андрей Тихонович остолбенел.

– Продать?.. Исидор Кириллович, вы сказали продать?

– А что тут такого? – Гурий улыбнулся мефистофелевской улыбкой. – И накладные в порядке будут...

Услышав, что накладные будут в порядке, Андрей Тихонович оживился.

– И в самом деле! Это же мысль! Чего тут голову ломать! Нужно только хорошего покупателя найти!.. Хотя, кто же купит заразную лошадь?

– А вот хотя бы камарад Пьер!

Профессор не выдержал, отвернулся и начал тихо смеяться в кулак.

– Камарад Пьер? – тревожно спросил Ляшко.

– А почему бы и нет!

– А зачем? – тихо, шепотом спросил Андрей Тихонович.

– Для опытов, – громко объяснил Гурий. – Товарищ профессор, где вы там?! У вас чековая партийная книжка с собой? – Всегда с собой, камарад Гурий! – профессор смачно высморкался в европейский носовой платок.

– Ну и отлично!.. Андрей Тихонович, какую цену мы назначим за заразного коня участнику гражданской войны коммунисту товарищу Пьеру?

– Коммунисту Пьеру? за заразного коня? назначим? много, конечно же, ему нельзя... Триста тысяч.

– Триста мало! – отрезал Гурий. – Коммунист коммунистом, но сальдо всегда должно быть в нашу пользу. Пятьсот! И не меньше! Договорились, камарад Пьер?

– Согласен, – выразив некоторое недовольство, отозвался Пьер. – Сейчас я как раз работаю над диссертацией по болезни Борна.

– Вот и хорошо! – заторопился директор. – Забирайте ради бога. Эй, товарищ! Еще ром!

Казалось, что потребность в роме у Ляшко стремительно вошла в привычку.

– Андрей Тихонович, ром успеется. Документы... торопливо молвил администратор в ту самую секунду, когда на лице Ляшко наконец определилась утешительная улыбка. – Камарад Пьер, выписывайте чек! Не видите, товарищ директор ждет... На Прилежаевский конный завод... пятьсот тысяч франков... Вот так... А вот и юристы подоспели! Париж, все-таки!

– Bonsoir! – поприветствовал всех торчкобородый господин, голова которого была не то чтобы маленькая, но могущая глядеть в монокль двумя синими бегающими глазами сразу. – Это кто? – поинтересовался Ляшко.

– Это юрист! – бросил Гурий. – Он заверит вашу подпись... Господин Оноре, приступайте к своим обязанностям. Товарищ Ляшко, а вы пока выпишите пропуск на вывоз Черного Вихря.

– Товарищ гарсон, еще рома! – аукнул товарищ директор так, что в баре на полках звякнули бутылки. Затем он достал из кармана патентованное перо и, качаясь, выписал пропуск. Администратор взмахом руки успокоил бармена и налил Андрею Тихоновичу еще рома. Андрей Тихонович, мотая из стороны в сторону головой, душно посмотрел на рюмку, осушил ее залпом и шибанул камарада Пьера насыщенным перегаром.

– Поднимем эти заздравные бокалы за меня – лучшего конного директора!

Бокал стоял на одной своей ножке, а товарищ Ляшко на своих двоих уже стоять не мог, поэтому Остапу пришлось поднимать уже не бокал, а самого Ляшко.

Камарад Пьер со словами "mille pardon" встал из-за стола и поспешно удалился. Андрей Тихонович пожал плечами, проводил его пустомысленным взглядом и, пробубнив: "Нужо быть проще, тогда к вам потянутся люди!", тягуче запел:

Трататульки-тра-та-та!

А я тебя любил, А ты меня не полюбила!

Через четверть часа Остап отвез мертвецки пьяного товарища директора в гостиницу.

И дольше века длилась ночь у Андрея Тихоновича Ляшко. И ждал его невеселый рассвет. И не мог он знать, что, когда ночь уже растратила одну свою половину и принялась за вторую, из Сен-Жерменского леса в направлении Кале осторожно выехал бежевый фургончик. В фургончике на четырех здоровых ногах стоял Черный Вихрь. В Англии его и господина Кервуда ждал как манны небесной некий Эдвард Сваггерт с чеком на пять миллионов фунтов стерлингов. Великого комбинатора же ожидали баронство, легкая безалаберная жизнь и берег теплого океана, где среди балконных пальм и фикусов красовался город Рио-де-Жанейро.

Глава 33

В ЛАЗУРНОЙ БУХТЕ ГУАНАБАРА

12 августа, во второй половине дня, а точнее в восемь склянок, с пассажирской пристани Шербурга, сияя ватерлинией и оставляя за собой расходящиеся к пирсу волны, отчалил высокий двухтрубный океанский лайнер гусиного цвета. Длинная тень с ярко-красным отблеском "Маджестик" бежала по воде. Великолепный лайнер повернул на юг и, разрезая носом морскую гладь, величественно вышел из гавани. За ним, плавно махая широкими крыльями, летели чайки-хохотуньи. Они носились возле бортов "Маджестика", поднимались вверх и с пронзительными криками требовали яств. Но вскоре хохотуньи пропали: "Маджестик", взяв курс на Рио-де-Жанейро, вышел в открытое море. Гордые бирюзовые волны, вздымая густую пену, давили друг друга, суетились, бежали вдоль ватерлинии, разбивались о мощную грудь лайнера. На все четыре стороны раскинулась необъятная молочно-голубая масса Атлантического океана. Она тянулась серебристой скатертью, кое-где тронутой ясной лазурью и фосфорическим светом.

На восьмой день "Маджестик", глубоко врезаясь форштевнем в гладкую поверхность Атлантического океана и качаясь на пенистых волнах, малым ходом вошел в обширную бухту Гуанабара. В ее сказочной глубине блестел от огромного потока зеркальных авто главный порт Бразилии Рио-де-Жанейро.

Была тихая, свежая, сияющая над морем утренняя рань. Сквозь нежно-голубой туман проступали высокие холмы с отвесными гранитными скалами и шапками зелени на округлых вершинах. Холмы приткнулись тесно между морем, заливом Гуанабара и лагунами. Над городом господствовала только что построенная на вершине высокого холма Корковадо тридцатиметровая статуя Христа с распростертыми в благодати руками. Подсвеченная прожекторами фигура как будто парила в небе и вызывала волнение даже у самых закоренелых безбожников. Взгляд бетонного Христа устремлялся через море в Южную зону Рио-де-Жанейро, расположенную между Корковадо и берегом.

Лайнер остановился, и через его борт в море шлепнулся якорь.

Ближе к порту шло строительство многоэтажных жилых домов и гидроаэропорта. На главных улицах и вдоль набережной пучками стеклянного света горели эффектные здания.

Героический и Весьма Верноподданный Город Святого Себастьяна на Январской Реке встречал великого комбинатора шумно, громко, упоительно. На цокольной набережной стояли сотни людей. На корме белого парохода Остап мечтательно наблюдал за полетом чаек, круживших вокруг судна. Граждане в белых штанах и гражданки в белых шелковых платьях скопом показывали на теплоход указательными пальцами. На их лицах читался восторг. Командор отвел от них взгляд и неожиданно увидел в глубине бухты на фоне белых кубов рио-де-жанейровских домов огромный океанский лайнер желтого цвета. Остап вдруг вспомнил сновидение, посетившее его в тесовой резиденции бутлегера Тыры. Он усмехнулся и присмотрелся к капитанскому мостику желтого лайнера. Паниковского на мостике не было.

Из радиорепродуктора "Маджестика" по всему лайнеру разносился приятный женский голос:

– Дамы и господа! Президент Бразилии господин Варгас и команда океанского лайнера "Маджестик" приветствуют вас в одном из красивейших городов Латинской Америки. Город основан в 1502 году. Побережье Бразилии около Натала было открыто в 1500 году португальским мореплавателем Педру Алвариш Кабралом. Столица Бразилии обязана своей красотой главным образом горам и океану. С юга границу Рио очерчивает океан, с востока – залив Гуанабара. Климат здесь жарко-влажный. Основные районы разделены холмами, мысами и круто падающими к морю береговыми выступами. К вашим услугам большая омнибусная сеть. Из Рио в Сан-Паулу ведет самая оживленная магистраль в Латинской Америке – Виа-Дутра. Рекомендуем вам посетить большой водопад Паулу-Афонсу на реке Сан-Франциску. Приятного вам отдыха!

К этому можно добавить, что в 1922 году, сразу после того, как Владимир Ильич Ленин покинул пост генсека, в Бразилии была создана коммунистическая партия, которая тут же и весьма надолго ушла в подполье.

Но к нам все это не имеет никакого отношения, так как здесь приключения великого комбинатора застилает туман. Слухами земля полнится, и, как водится, чепуха совершенная вырастает как раз из этих самых слухов. Одни говорили, что великий комбинатор имеет дело с европейским могиканином по части афер Стависким, другие – что он живет в благоденствии в Бельгии. Поговаривали даже, что тело Остапа Бендера подвергнуто анабиозу и что лежит оно по сей день в специальной камере, а некий югославский профессор Вражич поддерживает в ней постоянную температуру. Слухи они и есть слухи, а подлинная судьба великого комбинатора, как уже было сказано, покрыта туманом, да таким, что, дабы его рассеять, понадобится не один роман. Впрочем, если над всепожирающим временем приподнять завесу, то выяснится, что, когда Остап плыл на теплоходе в Северо-Американские Штаты и сплевывал в море табачинки, с Атлантики дул едкий, соленый ветер.

– Представление окончено! – сказал тогда Остап и ветер подхватил его слова и понес их на восток.

И разбивались в тот день мощные волны о береговые кручи. И летели вверх белые брызги. И крепчал ветер. И бурлили океанские валы. И румянилось на востоке небо. И стал тогда ветер красным. И стал тогда ветер белым. И струилась горькая песня: ветер красный, ветер белый собирает тучи гнева. Над седой равниной моря, синей молнии подобный, между тучами в проклятье, реет глупый Буревестник. А когда крылом касался он волны бурлящей пенно, то стрелой взмывал он к тучам. Небо слушало с вниманьем гоготанье черной чайки. И смеялись пять бакланов, две гагары плыли в море, три пингвина жрали падаль. Пали духом альбатросы. И металось все над морем... Не понять бакланам вредным крик потухший в страхе бури. Недоступно наслажденье глупым страждущим гагарам. Не тягаться альбатросам с подлой братией бакланов. Кто же видел смысл в изгнаньи? Кто у страха ищет силы? Кто пытался вздернуть к солнцу леденящих вражьих гадов? Буревестник! Глупый, слабый Буревестник! Буревестник бурно смотрит. Но в дали незримо солнце. Буревестник ищет пламя, и победный марш играет! Страх обуял его душу?! Нету страха. Битву ищет Буревестник?! Нету битвы. Все уж сдохли. Все объявлены врагами. Только пингвины рыдают, робко пряча свои клювы от коварных нитей спрута. Не нужна им больше падаль. Все уж отдано бакланам.

Content

Леонтьев Борис Триумф великого комбинатора

Борис ЛЕОНТЬЕВ ТРИУМФ ВЕЛИКОГО КОМБИНАТОРА, ИЛИ ВОЗВРАЩЕНИЕ ОСТАПА БЕНДЕРА

ПОСЛЕДНЯЯ КОМБИНАЦИЯ ОСТАПА БЕНДЕРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КАВАЛЕР ОРДЕНА ЗОЛОТОГО ТЕЛЕНКА

Глава 1 НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО И БУТЛЕГЕР ТЫРА

Глава 2 НЕМЕШАЕВЦЫ И ДОКА ПО ЧАСТИ ПОЛИТИКИ

Глава 3 ЯБЛОКО РАЗДОРА

Глава 4 ПОТЕРЯ ПАРТИЙНОГО БИЛЕТА

Глава 5 НАЙМИТ АНТАНТЫ

Глава 6 ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА

Глава 7 СОННЫЙ ДОМИК ПАРТИЙЦА СУРЖАНСКОГО

Глава 8 ОФИЦИАЛЬНЫЙ ВРАЖЕСКИЙ ВИЗИТ

Глава 9 ЧЕТА КЛЮЧНИКОВЫХ

Глава 10 НОЧЬ БЫЛА ПРОМОЗГЛАЯ...

Глава 11 "НЕ ДИСКУТИРУЙТЕ С ОРГАНАМИ, ТОВАРИЩ!"

Глава 12 ДУРДОМ

Глава 13 ЯЩИК ПАНДОРЫ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ АФЕРА

Глава 14 СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Глава 15 СЧЕТОВОД ПЕРВОГО РАЗРЯДА

Глава 16 ДВА КОНЦЕССИОНЕРА

Глава 17 РЕЦЕПТ ПРОЛЕТАРСКОЙ РИФМЫ

Глава 18 ПОДЗЕМНО-КОММЕРЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Глава 19 НА ИППОДРОМЕ

Глава 20 ПЕРВОМАЙ

Глава 21 КАК РОЖДАЮТСЯ ЛЕГЕНДЫ

Глава 22 МИИР

Глава 23 ДОЧЬ ЗЕВСА И СЕСТРА ДИОСКУРОВ

Глава 24 АНТАБЛЕМЕНТ ПО-СОВЕТСКИ

Глава 25 ТОВАРИЩ КАНАРЕЕЧКИН

Глава 26 МУЖЧИНА НЕ ПЛАЧЕТ, МУЖЧИНА ОБИЖАЕТСЯ!

Глава 27 ВТОРОЙ СОН АЛЕКСАНДРА ИВАНОВИЧА КОРЕЙКО

Глава 28 ДАЛЕКАЯ И УХОДЯЩАЯ НАВСЕГДА МОСКВА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ГОЛЬ НА ВЫДУМКУ ХИТРА

Глава 29 ЖЕСТЫ ОТЧАЯНИЯ

Глава 30 КОННЫЙ ПЕШЕМУ НЕ ТОВАРИЩ!

Глава 31 "ТРУДАРМЕЙСКИЙ" ФАНТОМ

Глава 32 В ДЕШЕВОМ ЭЛЕКТРИЧЕСКОМ РАЮ

Глава 33 В ЛАЗУРНОЙ БУХТЕ ГУАНАБАРА