Борис Лапин

Ничьи дети

Откуда я? Я родом из детства.

Я пришел из детства, как из страны.

Антуан-де Сент-Экзюпери

1

Сирена.

Ошалело продирая глаза, они сыплются со своих трехъярусных коек, суют ноги в башмаки, на ходу напяливают хаки — одинаковые здоровенные парни, похожие друг на друга пустотой взгляда, тупым равнодушием лиц, одинаково вышколенные и покорные, одинаково стриженные под машинку.

Они стоят в строю. И как монотонный стук барабана — капрал выкрикивает их имена.

— Айз! — кричит капрал, и Айз делает шаг вперед и шаг назад.

— Найс!

— Хэт!

— Кэт!

— Дэй!

— Грей!

— Дэк!

— Стек!

— Дог!

— Виг!

Это каждый день, и так было всегда. Вся жизнь каждого из них — в этом. Что было до этого, никто не помнит. Все, что они помнят, началось с этого.

Их мысли коротки и односложны, как их имена. Их действия доведены до автоматизма. Айз машинально проглатывает у стойки что-то жесткое и безвкусное, что называют бифштекс, и выпивает кружку чего-то теплого, сладковатого, что называют кофе. Айз достаточно умен, он понимает, что кормят их не для того, чтобы доставить удовольствие; пища поддерживает силу, а сила нужна на полосе. Главное в их жизни — полоса.

Капрал выстраивает их лицом в поле. Перед каждым — своя полоса. Десять одинаковых полос. У каждого по ножу и правой руке. Десять коротких сверкающих клинков. Далеко, в конце полосы, так же, лицом в поле, стоят враги. Десять врагов. Для каждого — свой враг.

— Марш! — кричит капрал.

Айз бросается вперед. Все препятствия, которыми до отказа напичкана, полоса, нужно преодолеть за считанные минуты. Перемахнуть забор. Перепрыгнуть через канаву. Переплыть канал, зажав нож в зубах. Вскарабкаться на трехэтажную стену, подтягиваясь на карнизах, скользя и теряя опору Как обезьяна, взметнуться по канату и вместе с ним перелететь через яму. Ползти, ползти, ползти под колючей проволокой, не обращая внимания на шипы, вонзающиеся в спину. Стремглав промчаться по шатающемуся бревну — и ухитриться не потерять равновесия, не упасть. Только бы не упасть!

Все. Вот он наконец враг!

Айз уже понял, что это не настоящий враг, это брезентовое чучело, набитое пенькой; другие еще не поняли; но все равно, быстрее, быстрее кромсать жесткий прорезиненный брезент, резать, рвать ногтями, потрошить тугую пеньку; нет сил — зубами, но скорее, скорее добраться до красного мешочка величиной с кулак; он всегда в левом боку врага, этот желанный мешочек; и тем же путем, преодолевая те же препятствия, — назад, к капралу, быстрее, быстрее!

Они подбегают по одному, усталые, запыхавшиеся, довольные, руки по локоть и лица в красной краске, в правой руке нож, в левой — красный мешочек величиной с кулак, и каждый протягивает свой мешочек капралу — Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грей, Дэк, Стек, Дог, Биг.

Они толпятся вокруг капрала, в их взглядах появляется заинтересованность, на лицах — нетерпеливое ожидание: сейчас они будут получать жетоны. Тот, кто пришел первым, получит три желтых металлических кружочка, второй — два, третий — один. Остальные не получат ничего.

Они прекрасно умеют считать и знают свою выгоду. Жетон — все в их жизни, и они на все готовы ради жетона. Потому что за пять жетонов автомат в казарме выдает по вечерам стакан жгущей к веселящей жидкости, которую называют виски, а за десять жетонов, спущенных в прорезь двери дома, что ближе к Стене, автомат пропускает в клетушку, где ждет женщина.

Айз пришел третьим. Иной был бы рад, да он и сам радовался бы в другой раз, потому что не так-то просто отличиться среди десятка ребят, имеющих абсолютно равные шансы. Но сегодня он надеялся заработать два жетона — восемь у него уже было; а за девять дверь не открывается, некоторые недоумки попались на этом, теперь знают все; но раз не вышло, значит, не вышло, значит, надо ждать завтрашнего дня и постараться; конечно, лучше всего сначала выпить стакан виски, но для этого нужно десять да еще пять жетонов, целый капитал; столько почти никто не мог накопить, терпения не хватало.

Айз исподлобья глянул на Бига; Биг самый сильный в их десятке, зато самый тупой; Айз ловчее его, хитрее, проворнее. Но сегодня Биг пришел первым и получил три жетона; зачем они ему сегодня, все равно на три жетона ничего не получишь, а в запасе у Бига нет, это точно. Конечно, можно попросить у него один жетон; пока Биг накопит девять, Айз непременно вернет; но об этом и речь заводить не стоит, никто не даст, Айз уже пробовал объяснить им, не поняли, слишком сложно, да он и сам-то едва допетрил…

Они лежали на песке, отдыхали, кто дремал, кто бессмысленно уставился в небо, кто ковырял в носу, когда капрал крикнул:

— Строиться!

Мгновение — и они в строю.

— Сегодня вам будет проверка. Живой враг. Называется — собака. Враг, который кусает зубами. Премии повышены. Первый получает десять жетонов, второй — девять, третий — восемь и так далее. Последний — один жетон. Премии получают все. Ясно?

Это было что-то новое. Десять стриженых голов задумались, шевеля губами; подсчитывали, сколько получит четвертый, шестой, девятый; складывали с тем, что припрятано в специальных кармашках.

Капрал повел их серой улицей куда-то по направлению к Стене, мимо других таких же казарм, других полос, других улиц. Городок был достаточно велик; высокая бетонная Стена то исчезала за серыми прямоугольниками казарм, то вновь появлялась в просвете улицы. Они пришли во двор с десятью совсем особенными полосами. Десять коридоров из проволочной сетки, десять дверей за спиной, а впереди, на цепях, десять откормленных псов — налитые кровью глаза, вздыбленная шерсть, клокочущие, оскаленные клыками пасти.

— Внимание! Марш!

Двадцать врагов устремляются друг на друга; двадцать рычащих глоток; сорок налитых кровью глаз.

Айз хватает своего врага за шею — душить; комок пружинящих мускулов под рукой — вырвался, отскочил, сам нападает; пожалуй, это посложнее, чем брезентовое чучело; надо зажать пасть, капрал говорил, он кусается зубами; что такое — как огнем ожгло руку? — плевать; скорее, скорее, душить, резать, рвать ногтями еще горячее, извивающееся, хрипящее тело, ломать кости, разрывать сухожилия; где же тот мешочек величиной с кулак? — ага, вот он!

— Айз — десять жетонов. Биг…

Сколько получит Биг — не его дело. Он весь в красном, другие тоже; из раны в руке хлещет кровь. Появляется человек в белом халате, его называют доктор, он промывает и перевязывает рану; рана — пустяк, главное, теперь у него десять да еще девять жетонов, целое богатство, еще никогда не было так много.

Вечер. В казарме праздник. На стакан того, что называют виски, есть сегодня у всех. Айз тоже опрокидывает стаканчик, становится тепло, весело, беззаботно, но он помнит главное, что сверлит его мозг давно, он никогда не забывает об этом; не забыть бы об этом и сегодня.

Он отсчитывает десять жетонов и бережно, один за другим, опускает в прорезь двери; дверь открывается. В полутемной клетушке — девушка в короткой юбочке и куртке цвета хаки; у нее длинные льющиеся на плечи волосы; какая радость — эти волосы, нежные, щекочущие, шелковистые, их можно перебирать без конца и вспоминать что-то, чего никогда не было; она совсем молоденькая, моложе Айза, но глаза безразличные.

— Меня зовут Айз, — говорит он неуверенно. — А тебя?

— Шпринг.

— Шпринг, — повторяет он, касаясь ее волос. — Шпринг, весна…

— Скажи, Шпринг, ты не знаешь… никто не знает у вас, в женском корпусе, кто мы? Откуда мы?

Он всегда спрашивает об этом здесь; он задает эти же вопросы парням из других казарм; иные смеются над ним, иные задумываются, и лишь совсем немногие высказывают свои предположения; но при следующей встрече и те, и другие, и третьи смотрят осмысленнее, во взгляде пробивается интерес, и они уже сами спрашивают: «А правда, кто мы? Как ты думаешь, кто мы?» Ответов множество, и все разные; у Айза скопилась уже приличная коллекция крошечных фактов и самых невероятных догадок, он лелеет их, перебирает, классифицирует, хранит как зеницу ока, но настоящего ответа пока нет.

Не будет его и сегодня. Девушку не интересуют высокие материи, ее зеленые глаза наивны и лукавы, а рот смеется — полный белых зубов рот.

— Разве ты потратил свои десять жетонов, чтобы вести со мной умные разговоры?

Не знает! И эта не знает! А говорили, у них, в женских казармах, жизнь вольготнее. Но неужели никто не знает?

Она обнимает его голову, прижимает к груди, нежные волосы щекочут лицо, и ему представляется, что он маленький-маленький, совсем крошечный; как будто бы это называется — младенец; ему кажется — когда-то, давным-давно, это уже было с ним…

— Шпринг…

— Айз…

Ее волосы — теплый душистый дождь; ее руки — порывы ветра; ее глаза — зелень, омытая дождем после долгого зноя.

— Шпринг, весна… Ты никогда не задумывалась, что там, за Стеной?

— Там нет ничего.

— Я знаю одного парня, он залезал починять антенну главного корпуса; он говорит, за Стеной — лужайка, белые домики под красными крышами и синяя-синяя речка, а по ее берегам растут цветы: оранжевые, бирюзовые, сиреневые, желтые, розовые, фиолетовые…

Она недоверчиво улыбается.

— Это сказка, Айз. Мир не может быть таким ярким. Мир серый. А что такое цветы?

— Цветы? Ну, это — это самое прекрасное, что есть на свете. Когда-нибудь я принесу тебе столько цветов, сколько смогу поднять.

— Спасибо. Уже сейчас спасибо. Ты добрый. А ты-то знаешь, кто мы?

— Пока не знаю. Но узнаю обязательно. Пусть ради этого придется опрокинуть Стену!

— Опрокинуть Стену?! Возьми меня с собой — опрокидывать Стену!

Ему пора уходить; она удерживает его робкой, неумелой рукой; ей интересно, впервые в жизни интересно.

— Ты странный, Айз. Никогда таких не встречала. Мне хорошо с тобой. А ты придешь еще?

— Я приду. Но мы не встретимся больше, Шпринг. Здесь никто не может встретиться дважды. На ее лицо набегает тучка, дождем наливаются глаза.

— Я хочу, чтобы ты пришел еще, Айз. Чтобы ты пришел завтра! Чтобы ты не уходил никогда!

Все, отбой.

— Я приду за тобой, обязательно приду! А пока прощай, Шпринг, прощай, весна!

Теплыми дождевыми струями льются ее волосы; ее голос — задохнувшийся порыв ветра:

— Нет, нет, нет, нет, нет…

…Казарма. Пьяный Биг сидит на койке Найса, сразу видно, принял две порции, глаза помутнели.

— Мы — высшая каста! — кричит Биг. — Мы призваны стать владыками мира!

— Знаю, знаю, — бормочет Найс. — Но кто мы? Люди или не люди?

— Мы не просто люди, мы — сверхчеловеки!

Биг — порядочная дубина; крепко же вколотили в его башку эту чушь о сверхчеловеках. Но Айз — и многие другие тоже — не верят капралам, смеются над этой чушью; зато их постоянно мучает вопрос: кто они? А Бига ничего не мучает, Биг все знает.

Как-то доктор, перевязывая Айзу рассаженную о колючую проволоку ногу, спросил:

— Больно?

Айз пожал плечами; он не понимал, что такое больно; они все не знали боли.

— Бедные роботы, — пробормотал доктор, и шрам, рассекший его лицо от уха к подбородку, болезненно перекосился.

— Доктор, — осмелился Айз, — что называют роботом?

— Робот — это живая машина. Автомат, который может думать, но ничего не чувствует, — неохотно ответил доктор.

— А мы?

— Но, но! — озираясь, прикрикнул доктор. — Ты стал слишком много рассуждать! Разве забыл? Вы — сверхчеловеки, призванные стать владыками мира.

Кто же они? Если действительно только машины, тогда почему он так тоскует по правде? Почему эти проклятые вопросы не дают ему жить? И почему, расставаясь, кричала Шпринг: «Нет, нет, нет»? Может, их скупили младенцами у бедных родителей? Но тогда почему они так похожи друг на друга? И почему никто из них не помнит детства? Может, у них специально каким-то образом убили память? Отняли прошлое? Так кто же они, черт возьми?!

— Мы — нация господ! — пьяно орал Биг. — Мы — цвет мира!

Айз дал ему разок по шее.

— Заткнись, господин мира. Мы просто механические люди. Мы ничем не отличаемся от автомата для выдачи виски. Только он лучше нас, его работа — веселить людей, а наша работа — убивать.

Биг заморгал белесыми ресницами. Длинный Стек иронически хмыкнул. А Найс захныкал:

— Мы сироты. Мы бедные сироты. У нас нет мамы и папы. Мы ничьи дети…

По лицу Найса катились слезы.

«Роботы не стали бы плакать, — отметил Айз. — Роботы лишены чувств. Значит, мы все-таки не роботы. Но кто мы? Кто мы?!»

Он быстро уснул. Всю ночь мерещилась ему Шпринг, ее шелковистые волосы, ее ласковые руки. Она плакала у него на плече и шептала:

— Мы — ничьи дети… Ничьи дети… Но как же так — разве могут быть ничьи дети?

Он гладил ее волосы, и успокаивал, и уговаривал, но она все плакала. И тогда они вдвоем полезли на антенну главного корпуса — он хотел показать ей, что такое цветы. Они уже залезли высоко, очень высоко, еще чуть — и она увидит, как ярок мир за Стеной…

Сирена.

Ошалело продирая глаза, они сыплются со своих коек — Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грей, Дэк, Стек, Дог, Биг.

2

Заместитель военного министра Тхор, дымя сигаретой, вольготно полулежал в кресле.

Показываться здесь в форме не годилось, поэтому он приехал в штатском. Тхор был одет изысканно, но с той нарочитой непринужденностью, даже небрежностью, которая отличает художников и киноактеров, однако никак не генералов. Он выглядел джентльменом, джентльменом с головы до пят, и сам чувствовал это. И в то же время понимал, что старик Климмер видит его насквозь и посмеивается в душе над наивным генеральским маскарадом. За долгие годы работы в штабах армии Тхор уверовал не столько в собственную проницательность, сколько в проницательность других; разве смог бы он подняться так высоко без почтительной веры в человека?

— Это успех, доктор Климмер, колоссальный успех! То, что достигнуто здесь, на полигоне, прямо-таки грандиозно! Я, признаться, не ожидал, что эксперимент уже подходит к концу.

— Мы предпочитаем называть это не полигоном, а Городком, — улыбнулся Климмер своей мягкой улыбкой.

— Пожалуй, вы правы, хотя суть дела от этого не меняется. Пусть будет Городок. Для меня же все равно ваш Городок — полигон из полигонов. Для меня все, во что вкладывает средства министерство, является полигоном. Такова логика военных, дорогой доктор. И мы вправе рассчитывать на дивиденды…

— Смею вам напомнить, господин Тхор, Городок существует не только на ваши средства. Часть вкладов принадлежит частным лицам, мне в том числе.

— Знаю, знаю. И тем не менее. Ну что вам стоит, я прошу так немного: всего-то пять сотен ваших парней. Поверьте, доктор, без крайней надобности…

— Вы разрушаете научный эксперимент, — вежливо прервал его Климмер. — Пока это невозможно. Мои ребята еще не готовы для практической деятельности.

— Ого-го! — расхохотался Тхор. — Будто я не видел, как они распотрошили у меня на глазах откормленных цепных овчарок! Неужели вы думаете, что с повстанцами, засевшими в болотах… Бросьте, доктор Климмер! К тому же, когда министерство убедится в незаменимости ваших «стриженых», вас же буквально золотом засыплют. Вас и ваш полигон. То есть, я хочу сказать, Городок.

Услышав «полигон», Климмер поморщился, точно на лицо его села муха; но вот муха улетела, и он снова стал тем же, чем был в начале разговора, — благообразным старичком, седеньким, чистеньким, пухленьким, с румяными щечками и кротким взглядом. Если бы Тхор не знал, что Климмер действительно большой ученый, он принял бы его за этакого семейного патриарха, счастливого отца нескольких дебелых дочек и восторженного дедушку, единственное хобби которого — сажать на горшок любимых внучат.

— Не надо форсировать события, господин Тхор. Все мои ребята предназначены для вас, только для вас. Но тем не менее это наука, и пока рано. Их воспитание еще не завершено. Они лишены страха и чувства самосохранения, но в них еще не полностью подавлены эмоции. Представьте себе, что может произойти, когда, эти чистые души столкнутся с миром страстей…

— Чепуха! — Тхор даже кулаком пристукнул.

Климмер внутренне издевался над этим тупым солдафоном в облике кинозвезды, но улыбка его оставалась отменно вежливой, отменно мягкой. Что ж, все шло как по маслу. Тхор и рассчитывал на проницательность старикашки, а потому подготовил для него под маской джентльмена образ недалекого служаки-генерала; было бы хуже, если бы Климмер обнаружил под маской генерала личину дипломата, разведчика, дельца; во всяком случае, Тхор играл сегодня «подтекст» солдафона и, кажется, успешно.

— Конечно, я и мысли не допускаю о неповиновении, но они не готовы, господин Тхор, просто не готовы. Им еще предстоит генеральная проверка здесь, в Городке.

— Это и будет проверкой, доктор Климмер. Проверкой в боевых условиях. Хорошо, пусть не пятьсот, пусть двести. Но мне нужно поднять с помощью ваших парней дух армии. Дух нашей славной армии, застрявшей в болотах. Они покажут себя — и сразу же ассигнования вам увеличатся втрое, впятеро. И всего двести парней.

Доктор Климмер задумался, вернее, сделал вид, что задумался.

— Предположим, я соглашусь. А вдруг дело дойдет до газетчиков? Они и без того что-то пронюхали, день и ночь рыщут вокруг. Какая-нибудь комиссия, расследование, грандиозный международный скандал — и полетело к чертовой бабушке дело всей жизни. И не только моей жизни.

— Это я беру на себя, доктор. Не так уж сложно заткнуть глотки десятку жалких писак…

— Не очень-то убедительная гарантия, особенно если вспомнить прошлогоднюю историю. — Старикашка явно намекал на отставку предшественника Тхора, вызванную газетными разоблачениями. — Нет, не могу. Через год — пожалуйста, но не раньше.

— Значит, нет?

— Нет.

— И вас не трогает, что проклятые повстанцы захватывают одну провинцию Лорингании за другой, что наше правительство теряет не только дивизии, но и престиж?

— Это ваша забота, господин Тхор. Дело военных — война, дело ученых — наука. У каждого свое ремесло.

Переговоры зашли в тупик. Заместитель министра начал терять самообладание. Это явно не понравилось Климмеру: ссориться с военными, разумеется, вовсе не входило в его планы.

— Нет, я вижу, вы не верите мне, господин Тхор. — Климмер особенно обаятельно улыбнулся. — Я хотел бы, чтобы вы сами убедились, что это не упрямство, не стариковский каприз, а необходимость. Так сказать, научная необходимость. Вы человек образованный… — Тхор гордо выпятил грудь, — и без труда разберетесь во всем. Прошу вас, пройдемте со мной по Городку.

Тхор встал — и сразу испарился джентльмен, небрежно-величественный представитель богемы; перед Климмером стоял ограниченный, исполнительный, самодовольный вояка. Да, маска инспектирующего генерала оказалась самой подходящей, чтобы проникнуть в эту дьявольскую кухню, старина Климмер безоговорочно поверил в его тупость; что ж, первый раунд можно считать выигранным по очкам.

— С удовольствием, дорогой доктор! Откровенно говоря, я и сам хотел попроситься взглянуть на ваше хозяйство. Чертовски любопытно, как вы из ничего делаете солдатиков!

Глухие бетонные заборы, бетонные улицы, бетонные тротуары; серые, без окон, коробки казарм; ни деревца, ни травинки; порядок образцовый. В каждой казарме десять отсеков, в каждом отсеке десять стриженых парией; возле казармы дворик с полосой препятствий. Сколько же здесь казарм? Тхор попытался прикинуть примерную мощь этой армии — куда там, со счету сбился. На каждые десять казарм одна женская, такая же серая, но без полосы препятствий, зато с дверями-автоматами. Проще, конечно, считать женские корпуса. Тхор вполуха слушал болтовню Климмера, а сам потихоньку загибал пальцы, но вскоре опять спутался. В общем, решил он, потенциальная военная мощь этого «научного центра» настолько велика, что было бы оплошностью не держать его под особым контролем министерства.

— В остальном это мало чем отличается от дрессировки, — говорил между тем Климмер. — Правда, зверя в случае неудачи наказывают, у нас же никаких наказаний, только поощрения, мы гуманны — все-таки у нас человеческий материал. За всю историю Городка ни один из моих парней не получил ни одного удара…

— Оно и понятно, — насмешливо перебил Тхор, — ведь они не чувствуют боли, не знают чувства самосохранения.

— Разумеется, разумеется, и поэтому тоже, но глазное — гуманность. Уверяю вас, господин Тхор, им совсем неплохо живется, а главное, беззаботно. Вот бы нам с вами, — и он захихикал.

Они уже прошли изрядное расстояние, а все тянулись одинаковые серые казармы, серые заборы, серые улицы. Изредка попадалась идущая навстречу десятка «стриженых» во главе с капралом — круглые, бездумные, стертые лица.

— А капралы, доктор Климмер? Они что, оттуда? — Он кивнул за стену Городка.

— Нет, и капралы свои, так сказать, местного производства. Это моя первая партия, первенцы, — не без гордости объявил Климмер. — Но капрал в десятки раз дороже «стриженого», его нужно учить, воспитывать. Кстати, когда мы говорим о ценности человеческой жизни там, — он махнул рукой в сторону Стены, — мы имеем в виду главным образом обучение, воспитание.

Тхора покоробило; его вообще коробили простодушные переходы этого ученого от гуманистических сентенций к «человеческому материалу»; почему-то вспомнились дети, два сына, студент и школьник; во сколько же обошлось их воспитание? Впрочем, сам он их воспитанием никогда не занимался, это делали другие, он лишь платил. «Здесь в обнаженном виде повторяется весь скрытый цинизм нашей жизни», — подумалось Тхору.

— Слушайте, доктор, какого черта вы меня водите по полигону? Слава богу, казармы для меня не новость. Где же ваш научный центр, лаборатории, опытные установки? Где все это?

— Вот мы и пришли как раз, — сказал коротышка Климмер, и Тхор впервые уловил в его голосе акцент, кажется, немецкий. Сколько же ему, этому «ученому»? Уж никак не меньше семидесяти, а держится молодцом. Неужели за столько лет не мог избавиться от акцента?

Это было круглое приземистое здание, как и все здесь, без окон. В бронированной двери — прорезь автомата. Климмер сунул Тхору фигурный жетон.

— Автомат-часовой. Педант, знаете ли. Хоть лопни, на один жетон двоих не пропустит. Прошу вас, господин Тхор.

Большой зал был ярко освещен и совершенно пуст, если не считать круглой площадочки с перильцами и крохотным пультом. Они встали на эту площадку, и Климмер набрал на клавиатуре пульта какой-то сложный шифр; пол ушел из-под ног, они поплыли вниз, окруженные темнотой. Едва площадка остановилась, вспыхнул мертвенный фиолетовый свет; Тхору почудился отдаленный детский плат.

— Прошу сюда, господин Тхор, — оживился Климмер. По всему было видно: подземелье — его любимое детище; наверху он был сдержан и деловит, здесь же его охватило что-то похожее на вдохновение. — Позвольте представить вам весь, так сказать, технологический цикл. Это «Анализатор». Здесь мы сортируем эмбрионы. Анализ дает почти стопроцентную уверенность, что мы выращиваем мальчика, мужчину, а ведь нам нужны мужчины, не правда ли, господин Тхор? Эмбрионов девочек берем в соотношении один к десяти. Хотите посмотреть? Но это обычная работа с пробирками и микроскопом, ничего внешне интересного…

— А где вы берете эмбрионы? — как бы мимоходом поинтересовался Тхор. Доктор Климмер был настроен благодушно, его так и тянуло поболтать; генерал Тхор, профан во всех этих делах, ждал ответа с вполне понятным любопытством зрителя; разведчик Тхор насторожился и напружинился.

— Покупаем, — сказал Климмер. — К сожалению, анализ довольно сложен, и наши агенты вынуждены приобретать эмбрионы без разбора, вслепую. Говоря откровенно, это наша ахиллесова пята… Пока мы не можем понять, почему, но искусственнее оплодотворение в лабораторных условиях дает крайне нежизнестойкий эмбрион. Двухнедельный же эмбрион, извлеченный из чрева матери, — богатырь! Кстати, и операция пустяковая. Последнее время от поставщиц отбоя нет. Как-никак мы хорошо платим. Между прочим, могу вам похвастать, в ближайшее время мы закончим отработку процесса селекции, тогда не нужно будет скупать эмбрионы на стороне, своих хватит. — Старик, ухмыльнувшись, ткнул пальцем в потолок. — И каких эмбрионов, пальчики оближешь! Технологическая цепочка замкнется — и это будет венец творения! Прошу вас, «Инкубаторий».

Он распахнул дверь. Вдоль длинного прохода тянулись стеллажи с большими стеклянными колбами; колбы медленно вращались; от каждой уходили в стену разноцветные шланги и проводки. Тхор склонился над одной из колб; в мутноватой жидкости плавал головастик, не то рыбка, не то лягушка; нечто похожее он видел в школе — препараты в формалине; к горлу подступила тошнота.

— Будущие солдаты вашей армии, — торжественно представил Климмер.

Тхор поспешил вперед, Климмер покатился за ним. Зародыши в колбах становились все крупнее, Тхор машинально достал сигареты, зажигалку.

— Прошу прощения, господин Тхор, — чуть ли не взмолился Климмер, — только не здесь. Пожалуйста, в коридоре.

В коридоре Тхор прислонился к стене; сесть было некуда; торопливо закурил; сигарета отвратительно пахла формалином.

— Между прочим, условия идеальные. Отсева на этой стадии почти не бывает, дети рождаются здоровенькие. Инкубаторий — наша гордость. Заметьте, полная автоматизация. В отделение вскармливания я вас не приглашаю; вы натура чувствительная, а там, знаете ли… пахнет, но тоже почти полностью автоматизировано.

Все, что требовалось пронюхать в этом подземелье, Тхор уже пронюхал; к тому же он устал, а предстоял еще третий раунд. Потому он охотно согласился покинуть эту «адскую кухню» Климмера. Но уйти просто так, не выразив своего восхищения, было бы неосмотрительно.

— Благодарю вас, доктор Климмер, этого достаточно. Я вполне убедился, что вы прекрасный организатор производства и большой… ученый.

»…Большой негодяй! — сдерживая тошноту, думал Тхор, пока шагал непослушными ногами вслед за Климмером. — Негодяй! Негодяй! Хотел бы я знать, что ждет тебя впереди: миллионное состояние или электрический стул?»

Только в кабинете Климмера он пришел в себя: помог бокал неразбавленного виски.

— Итак, продолжим наш разговор, доктор. — Теперь он не очень-то щепетильничал с этим человеком; дело было сделано; и джентльмен, и генерал, и разведчик, выполнив свою миссию, испарились; на сцену вышел Тхор-делец. — До сих пор мы полагали, что вы приобретаете лишь половые клетки, а вы, оказывается, начинаете с эмбрионов… Скажите, эмбриону уже свойственна жизнь? Ха-ха, разумеется, если его можно убить, что вы и делаете с девяноста процентами женских эмбрионов. Вот здесь-то и обнаружилось слабое звено вашего отлично продуманного и прекрасно поставленного предприятия: вы скупаете людей, вы рабовладелец, а в нашей свободной стране человек не может быть собственностью человека!

— Но позвольте! — Климмер поднял руку, точно пытаясь заслониться, и беспомощная стариковская гримаса исказила его лицо. Казалось, он вот-вот расплачется. Но Тхор «не позволил».

— Вы преступник, доктор Климмер, и я вынужден, как это ни прискорбно, отправить вас на электрический стул. Все. Прощайте!

Тхор встал. Он был удовлетворен; удар нанесен по всем правилам; что же дальше — нокаут или выброшенное на ринг полотенце?

Старикашка неподвижно сидел в своем кресле. Тхор ждал чего угодно: истерики, взрыва бешенства, даже выстрела в упор. Но ничего не произошло. Климмер улыбнулся застенчиво и беззащитно.

— Хорошо, господин Тхор, вы получите две сотни опытных образцов. Но имейте в виду: если пронюхают журналисты…

Расставаясь, они пожали друг другу руки.

У себя в лимузине Тхор тщательно протер руки одеколоном, который постоянно возил с собой на всякий случай, и выбросил платок за окно.

3

Старик шел бесшумно, как ходят в джунглях только ягуары да охотники-лоринганцы. Ни одна веточка не хрустнула, ни одна кочка не чавкнула, а ведь ночь была такой темной, что земля под ногами виделась сплошным бездонным провалом. Но Старик знал свою землю.

Он никого не опасался; звери благоразумно предпочитали обходить его стороной, а каратели не смогли бы проникнуть в эту глушь да топь — смерть ждала их здесь на каждом шагу; и все-таки Старик шел бесшумно — он не умел ходить иначе.

Не видя ничего, он обогнул густо заросшее травой озерцо, опасное даже днем; еще два поворота, и будет деревня, в которой он заночует; эта деревня уже вне досягаемости карателей, руки коротки; тем более не дотянуться им до партизанского центра в джунглях, в самой середине болот; туда ему идти еще день — завтра. Это на побережье, где большие города и хорошие дороги, «акулы» смогли установить свои порядки, но в джунглях им делать нечего; пока есть джунгли, народ не покорить, а джунгли — почти вся Лорингания. Под покровом джунглей партизаны могут незаметно собрать в кулак свои силы и ударить в самый неожиданный момент, а потом бесследно раствориться в болотах под носом у карателей. Армия «акул» сильна и многочисленна, только не очень-то надежна; ее солдаты — дети крестьян, рыбаков, рудокопов, а кому по душе воевать против своего народа? Единственная опора «акул» — каратели, наемники без роду и племени, их можно повернуть и против партизан, и против армии; но таких немного; и все-таки правительство «акул» держится на них. Только вопрос — долго ли продержится правительство, чуждое не только народу, но и армии? Казалось бы, дни его сочтены. Но год идет за годом, а партизаны все не могут взять верх, то наступают, то вновь отступают, и Командир говорит: «Наш час еще не настал». Конечно, ему виднее, Командиру; взять власть — полдела, главное — удержать, ее; и все же народ устал, скорее бы создавалась «ситуация», о которой толковал Командир…

Так думал Старик, подходя к деревне. Он всегда думал в пути. Длинная дума сокращает длинную дорогу — это знает любой лоринганец. Внезапно думы его оборвались; Старик насторожился, как ягуар, почуявший опасность; его ухо не уловило ни единого из тех еле слышных звуков, которыми обычно встречает путника деревня. Что могло случиться? Болезнь, подкосившая все двадцать деревенских хижин? Но тогда тревожно скрипел бы на всю округу флюгер, предупреждая прохожих, чтоб обходили деревню стороной. Наводнение? Но вода не подымалась эту неделю. Пожар? Не чувствовалось запаха гари. Каратели? Но им не пройти через болота, а вертолеты и парашютисты бессильны в джунглях. Разве что опылили это место каким-нибудь ядовитым порошком или; отравили газом? Но его нос не заметил ничего такого. Тогда в чем же дело?

Старик шел особенно осторожно — неведомая опасность подстерегала его впереди — и думал особенно старательно, но не мог придумать ничего, что хоть как-нибудь объяснило бы тревожащую тишину деревни.

Дойдя до нужного места, он трижды кинул в темноту пронзительный свист ночной птицы — никто не отозвался. Тогда Старик крадучись, готовый каждое мгновение метнуться прочь и слиться с землей, пробрался на деревенскую площадь. Вокруг смутно маячили силуэты хижин; нигде ни огонька; пренебрегая опасностью, он тихо позвал:

— Гвидо! Айяно!

Тишина. Не откликаются его друзья, его сверстники, такие же, как он, старики охотники, ставшие партизанскими связными. Никто не откликается.

Старик постоял в тени хижины, подумал и решился на крайность.

— Момо! — позвал он. — Момо!

Тишина.

Он зажег фонарик, чиркнул острым лучом по площади; луч наткнулся на что-то, чего здесь никогда не было, не могло быть — и замер. Старик подошел поближе и узнал белую бороду Момо, залитую кровью; потом заметил раскрытые глаза Момо и прикрыл ему веки пальцем; наконец увидел распластанную грудь Момо; он склонился пониже и понял, что у Момо вырвано сердце.

Старик лег рядом с Момо, прижался к земле и из последних сил вцепился в нее пальцами, чтобы не сорваться. Ему казалось, земля бешено вертится и вот-вот скинет его; что-то похожее рассказывали про вращение Земли ребятишки, ходившие в школу, но ведь то были сказки для детей!

Он знал всех зверей, и тварей болотных и речных, и птиц, что питаются падалью; ни один из хищников не мог так осквернить труп. Но кто же мог? Кто мог вырвать и унести сердце Момо? Сердце Момо — да ведь это целая легенда, а легенда — душа народа. Не было на свете сердца нежнее и мужественнее, чем сердце Момо.

Они были еще совсем мальчишками — он, Гвидо, Айяно, а Момо был так же стар, так же мудр и белобород; казалось, время не тронуло его. Момо наравне со всеми участвовал в охоте, на праздниках прыгал через костры не хуже молодых и без одышки пробегал десять раз вокруг деревни. Все уважали Момо за мудрость и мужество; все любили Момо за то, что он до глубокой старости сохранил силу, удаль и веселость.

Они были мальчишками, когда началась война. Их отцы ушли защищать Лоринганию и не вернулись. А разве мальчишка без отца постигнет ремесло охотника, рыбака, рудокопа, разве привяжется к родной земле? Момо стал отцом всех деревенских мальчишек, родным отцом. И отцом, и учителем, и примером для подражания.

Они были мальчишками, а о нем уже ходили легенды.

Момо только что взял в дом молодую жену, когда в соседней деревеньке вспыхнул мор. Люди сгорали за ночь и лежали по земле с черными раздувшимися лицами. Никто не осмеливался подать заболевшему напиться. А трупы начали гнить, хищные птицы могли разнести заразу по всей стране. И Момо пошел в ту деревню, кормил детей, подавал воду больным, жег трупы на большом костре, и мор ушел. А Момо долго еще сидел в джунглях и проверял себя: не затаилась ли в нем болезнь?

И когда пьяный мутноглазый полицейский в белой панаме и с кольтом на ремне схватил за волосы юную дочь Хиамоно и поволок ее в джунгли, когда опустил глаза в землю сам Хиамоно, и опустил глаза в землю молодой и сильный Зуо, нареченный ее женихом, и все остальные опустили глаза, это Момо одним ударом кулака свалил полицейского наземь и освободил девушку. Назавтра полицейский бил его на площади, каждый удар оставлял на спине багровый рубец, а Момо только смеялся в глаза полицейскому.

И когда, кто-то в их деревне прикончил иноземного купца, скупавшего по джунглям молодых женщин для увеселения бездельников в больших городах чужой страны, и власти грозились сжечь дотла всю деревню, если не найдется виновный, а виновный не находился, Момо, только что вернувшийся с большой охоты, вышел вперед и сказал:

— Я.

И его на много лет засадили в тюрьму, на столько лет, что его внуки успели обзавестись бородой.

Вот какое было оно, сердце Момо.

Земля успокоилась понемногу и снова приняла свое обычное положение; Старик вошел в хижину, взял рогожу и накрыл тело Момо. Старик знал, что это темнело в углах хижины, но не стал смотреть, с него было довольно. Если бы он был просто старик, старик сам по себе, он остался бы здесь и предал земле Момо и других, но он нес важное письмо в партизанский центр, он был связной, и ему предстоял еще длинный переход завтра с самого рассвета до вечера; он должен был поспать и дать отдохнуть своим старым ногам.

Старик устроился под навесом очага возле хижины Момо. Он уже совсем было задремал, и тут его кольнула новая мысль. Он разгреб золу очага; под золой мелькнули и сразу угасли искры; значит, это произошло недавно, скорее всего в полдень, в самую жару, когда все в деревне спали. Кто же мог сделать это? Кто?

Старик очень старался уснуть, но сон не шел к нему; только под утро вздремнулось. Слабый отблеск зари разбудил его; Старик был снова свеж и полон сил. Прежде чем уйти, он тщательно осмотрел все вокруг. Те, кто растерзал Момо и остальных, пришли не по тропе, они пробрались прямо через болото; на трясине остались их следы — они ползли по кочкам, они примяли траву. Но кто сможет проползти через болота так много длинных миль? Голова Старика пухла от догадок, однако он так и не понял ничего; порой ему казалось: это стадо выдрессированных карателями обезьян; только почему же на обезьянах подкованные башмаки?

Командир надолго задумался; он нетерпеливо ходил по землянке, теребил бороду и думал; он был еще молод, и лишь первые серебристые нити появились в его густой черной бороде; Командир никогда не думал так долго; рассказ Старика озадачил всех, но и письмо тоже, видно, было не из приятных.

Командир подошел к карте, что-то измерил на ней циркулем и снова задумался.

— То, что пишет Джо Садовник, — тихо сказал Начальник штаба, вежливый человек в очках, прежде школьный учитель, — и то, что рассказал Старик… Мне кажется, тут есть связь. Вот послушайте еще раз. — Он взял письмо и отыскал нужное место. — «Но это не люди, это скорее роботы, механизмы уничтожения, свирепые и безжалостные автоматы, призванные убивать все живое. Прибытие нескольких сотен этих „стриженых“ может внести коренной перелом в обстановку. Единственное, что удалось узнать, и то с колоссальным риском для нашего человека: „стриженые“ выращены в специальных изолированных казармах и с малых лет оторваны от общества людей, никто из них не помнит своего детства…» Ну и так далее. А ведь это, товарищи, уже четвертая деревня, вырезанная неизвестно кем. Думаю, среди населения распространяется ужас…

— Да, Старик прав, это обезьяны, — сказал Командир. — Но обезьяны в облике человека, вот что самое страшное. Это они убили Момо. Если так будет продолжаться, за месяц нас отрежут от столицы. Противник отлично понимает, как важно уничтожить все деревни в полосе между побережьем и болотами, как важно терроризировать и запугать население этой полосы. Если у нас не будет друзей среди болот, наши блестящие планы обречены на провал. Мы уже потеряли Момо. С помощью «стриженых», кто бы они ни были, враг надеется лишить нас поддержки в народе и поднять дух своей армии. Что ж, расчет точен. И прост. К сожалению, слишком прост. Таким же предельно простым должен быть наш ответ. Вот в чем сложность, товарищи, — в простоте.

Командир снова заходил по землянке, и пламя светильника металось вслед за ним. Все как-то сникли, как-то подавленно задумались.

— Но все-таки, — нерешительно подал голос Старик, — кто они, люди или нет?

— Люди, — горько усмехнулся Командир. — Судя по всему, люди. Но хуже автоматов, которые продают воду со льдом в городах. Те хоть можно испортить…

— Но они сделаны из мяса и костей, а не из железа? — допытывался Старик. Ему не ответили. — Если они все-таки люди, не может быть, чтобы на них нельзя было повлиять. Пусть их с детства отняли от отцов и матерей, превратили в животных — не совсем же потеряли они человечий облик…

Комиссар остановил его нетерпеливым жестом руки: не мешай, дескать, думать, Старик. Но Старик, в голову которого втемяшилась эта мысль, решительно встал.

— Каратели убили обоих моих сыновей, — хрипло сказал Старик, и все повернулись к нему. — Я теперь ничей отец. Они — ничьи дети. Почему бы не попробовать? Человек, не связанный через отца и мать с прошлым своей страны, своего народа, — бросовый человек, из него можно сделать какого угодно негодяя. Но если этот человек обретет отца… Растолкуйте мне, все-таки они настоящие люди, не автоматы?

— Что ты замыслил? — спросил Начальник штаба. — Я вижу, ты опять что-то замыслил.

— Нет, нет, ничего не замыслил. Я только подумал: а если попробовать вернуть им детство? Разве не детство творит человека?

— И ты хочешь внушить им, что они родились и выросли в джунглях?

— Я хочу только попробовать… попробовать убедить их, что они обыкновенные хорошие парни… Или вы перестали верить в силу убеждения?

Командир положил на плечо Старика тяжелую руку.

— Вот оно, простое и мудрое решение. Ты прав, Старик, надо попробовать. Иного выхода нет. Болота — наша крепость, но «акулы» могут превратить крепость в мышеловку, и тогда…

— Только придется тебя побрить, — добавил Начальник штаба. — И одеть поприличнее. Не то они сразу растерзают тебя как «повстанца», и слова сказать не успеешь.

…Наутро Старик, совсем непохожий на старика, а похожий скорее на торговца из большого города или на сборщика налогов, готов был двинуться в обратный путь.

— Ну с богом, — сказал Командир, стиснув руку Старика. — Надеемся на тебя. Будь осторожен, Старик, ты нужен нам живой. Все, иди.

Почему-то все молча встали.

По старинному обычаю Старик поклонился на четыре стороны и вышел в рассвет.

4

Их разместили на окраине столицы, в старинной казарме, бывшей когда-то резиденцией лоринганских императоров. Резиденцию усиленно охраняют солдаты, так что мышь не проскочит; но в этом благословенном городе, в этом просторном здании Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грей, Дэк, Стек, Дог и Биг чувствуют себя вольготно. После трехъярусных коек и бетонной серости Городка обычная солдатская жизнь кажется им сущим раем, чуть ли не полной свободой. Наконец-то настало их время!

Прохладный предвечерний час. Они только что вернулись из довольно утомительного похода. Час на вертолете, три часа ползком, пять минут — работа, опять три часа ползком и опять час на вертолете. Потом душ, поздний обед из настоящих ароматных бифштексов, душистых плодов и первосортного виски. И вот они лежат на своих койках, немного усталые, разомлевшие, и заняты каждый своим делом; одно только объединяет их в этот час — сигареты; на воле все пристрастились к курению.

Айз тоже курит и смотрит на своих товарищей. Туповатый Биг считает жетоны; здесь им хорошо отваливают, за набег — десять раз по десять жетонов; у каждого полные мешочки желтеньких жетонов; но тратить их некуда, здесь все удовольствия даром; жетоны, вероятно, пригодятся, когда закончится кампания, во всяком случае, так говорят капралы. Биг, старательно шевеля толстыми оттопыренными губами, отсчитывает десять жетонов и ставит палочку на пачке от сигарет; когда набирается десять палочек, он рисует кружок; интересно, что сделает Биг, когда наберется десять кружков?

Длинный Стек задумчиво слюнит пальцы и листает журнал. Он все свободное время листает журналы, старательно рассматривает картинки. С помощью журналов он открыл для себя, что мир велик и, кроме «стриженых», есть в нем великое множество разных людей. Особенно нравятся ему картинки о детях.

Несколько раз в течение вечера Стек выходит с журналом во двор казармы, подзывает свистом своего девятилетнего приятеля Педро и просит прочитать объяснение. Кудрявый, чумазый, весь в коростах и синяках Чертенок Педро — любимец и баловень казармы; во всем мире у него нет ничего, кроме казармы; здесь он кормится и ночует, здесь его знает каждый часовой; но если надо, Чертенок Педро проникает в казарму и помимо часовых. Он берет у Стека журнал, читает по складам и пыхтит, словно выполняет тяжелую работу. Для него и впрямь прочесть страницу много сложнее, чем вдруг исчезнуть из казармы через какую-то щель и вмиг приволочь бог весть откуда кипу свежих разноцветных журналов. Но ради Стека ой старается вовсю; наивный двадцатилетний Стек стал для Педро чем-то вроде младшего брата.

Стек шелестит страницами и все чаще задумывается. Иногда его можно звать десять раз подряд — он ничего не слышит.

Грей тоже смотрит журналы, но интересуется только смешными картинками, понятными без слов. Он подолгу хохочет над этими картинками, и тогда остальные глядят на него со страхом: смех — состояние непривычное, а потому пугающее.

Найс подобрал в одной деревеньке, где им пришлось поработать, маленькую поющую коробочку и теперь каждую свободную минуту крутит ее колесико, ищет музыку. Больше всего нравятся ему грустные мелодии, низкие женские голоса. Он слушает музыку, и лицо его становится блаженным, а когда песня особенно жалостная, по щекам Найса сами собой катятся слезы.

Они узнали — это называется хобби; хобби всячески поощряются капралами и лейтенантами; только у Айза нет хобби; Айз понимает: те проклятые вопросы, что засели в его голове и не дают покоя, — это не хобби, это вся его жизнь. Но здесь не у кого спрашивать, кто они, откуда они. К тому же здесь им приходится иметь дело не с брезентовыми чучелами, а с живыми людьми. Повстанцы — враги, уничтожить врага во много раз важнее, чем чучело, говорят капралы; поэтому за врага и платят больше. Но Айз должен знать, имеет ли он право убивать повстанцев. Кто он такой, чтобы иметь это право? Айз не знает, кто он такой, кто его товарищи.

Вечер. Затеялась игра, недавно придуманная Кэтом, очень азартная: двое кидают по очереди жетон; если он упадет вверх картинкой — достается хозяину, вверх надписью — противнику; если жетон достался твоему противнику, ты должен снова кидать свой жетон. У одних мешочки пустеют, у других толстеют, а назавтра наоборот, зато длинные вечера проходят быстрее. Лишь Биг не принимает участия в игре, хотя смотрит на играющих с завистью; Биг — парень прижимистый, к тому же вбил себе в голову, что должен жениться и купить домик и сад. Бедняга Биг не понимает, что эти жетоны — липа; в городе ходят другие жетоны. Их называют деньгами. Только на них можно купить домик и сад, но пусть Биг остается в счастливом неведении. Айз не собирается просвещать его.

Айзу безразлично, выиграет он или проиграет, но следить за азартным Кэтом — одно удовольствие, все переживания Кэта написаны на его лице. Когда Кэт выиграл у Айза три десятка жетонов и весь порозовел от удовольствия, окно, выходящее на карниз, приоткрылось, показалась взъерошенная голова Чертенка Педро.

— Стек, — позвал он шепотом. — Я привел к вам в гости одного человека. Он хочет поговорить с вами. Мы пробрались через водосток…

Вслед за мальчишкой в проеме окна показался благообразный приветливый старик.

— Здравствуйте, — сказал он очень вежливо. — Простите, что помешал вашим занятиям. Дело в том, что я ищу… сына.

Жетон выпал из рук Кэта и закатился под койку. Биг разинул рот. Найс выключил свою музыку.

— Сына? — переспросил Стек. — Ты ищешь сына — здесь? Здесь нет сыновей.

Старик недоверчиво улыбнулся — он принял слова Стека за шутку.

— Я понимаю тебя, парень. Ты хочешь сказать, что вы уже взрослые. Но когда-то и вы были чьими-то сыновьями. Иначе не бывает. Все люди рождаются от отца и матери, вот ведь оно как.

— Почему ты пришел именно сюда искать своего сына? — холодно спросил Айз, хотя внутри у него все запрыгало от нетерпения.

Старик оглядел комнату и присел на краешек свободной койки.

— Я издалека, устал… Помогите мне, ребята, если можете. Мой сын жил в специальном городке…

— В Городке?

— Да. Я послал ему письмо, и мне ответили, что мой сын и его товарищи как раз направлены сюда, в столицу. Здесь вас не так уж много, не правда ли?

— Два раза по кружочку, — сказал Биг. Старик не понял. Биг начал сбивчиво и торопливо объяснять: — Десять — палочка, десять палочек — кружочек. Нас здесь как раз два кружочка. Два кружочка, два раза по десять палочек…

— Ага, две сотни, — догадался старик. — И среди них мой сын. Его зовут Диэго.

— Диэго? — повторил Стек. — Никогда не слышал такого странного имени.

— Скажи, старик, — Айз пересел на ту же койку. — А как твой сын Диэго попал в Городок?

— Это обыкновенная история, мальчики. Наверное, все вы попали в свой Городок точно так же…

Старик положил руку на стриженую голову Айза, и Айзу вдруг представилось, что сейчас произойдет невероятное: этот старик окажется его отцом; Айзу больше всего на свете хотелось, чтобы старик оказался его отцом.

— Эх, безотцовщина, безотцовщина, сироты вы мои! — Старик обвел всех десятерых ласковым взглядом, и все десятеро невольно подались вперед; Айз почувствовал, что каждый из его товарищей мечтает о том же.

— Моему Диэго было пять лет, когда я стал безработным и нищим. А моя жена, его мать, умерла еще раньше от болезни. Мы с ним голодали много-много дней, и он стал таким худеньким, таким бледным, что я боялся взглянуть на него. Я ходил по свалкам, искал сухие корки, обглоданные кости, огрызки фруктов — этим мы и жили. Диэго таял на глазах как свечка, и я думаю, очень скоро совсем растаял бы. Но тут появился человек в военной форме, он набирал мальчиков, чтобы отвезти их в Городок и выучить на механиков; он обещал, что с мальчишками будут хорошо обращаться, что они будут сыты, одеты, обуты и научены ремеслу. И я отдал своего Диэго — не помирать же мальчишке с голоду. Мне сказали: когда курс обучения в Городке закончится, я снова смогу взять его к себе. И вот теперь он где-то здесь, правда, не механик, а солдат…

Старик умолк и пристально оглядел всех по очереди. Его проницательный взгляд подолгу изучал каждого; остановился он и на Айзе, но меньше, чем на других; горькая ревность захлестнула Айза.

— Ты лжешь, старик! Он все лжет, ребята, его подослали повстанцы. Если бы нас взяли в Городок пятилетними, мы помнили бы детство, а никто из нас ничего не помнит. Так что поищи своего воображаемого сына где-нибудь в другом месте, не то мы кликнем капрала.

Старик нисколько не испугался, только резче обозначились морщины на его лице, и Айз сам ужаснулся тому, что сказал. Не он ли всю жизнь ждал этого случая?

— Эх, парень, парень, сколько обиды накопилось в тебе! А ведь я тебя не осуждаю. Что такое ребенок без матери, без отца? Почти звереныш. Да, ты не мой сын, разве ты не видишь, что совсем не похож на меня? Но и у тебя есть отец, может, он еще найдется. Ты умный парень и умеешь самостоятельно мыслить. Подумай, кто же осмелится прийти к вам без крайней нужды — после всего, что вы натворили в джунглях? Да ведь вас считают здесь дикими зверями, хуже зверей. Но я-то понимаю, вы обыкновенные ребята, не хорошие и не плохие, только выросшие без отцов. Кто мог научить вас добру? Ваши капралы, такие же сироты, как вы?

— Но почему мы не помним детства? — упрямо повторял Айз, глядя в пол.

— У вас отняли детство, — прошептал Старик. — У вас отняли самое дорогое, что есть у человека, чтобы вы не знали жалости и сострадания к людям.

— Как?! — разом выдохнули десять ртов.

— Не знаю. Откуда мне знать, как это делается, я человек неученый, даже грамоту не одолел. Может, сделали операцию на мозге. Может, вытравили память газом. Не знаю. Но я не верю, что из человека можно вытравить все человеческое. Что-то непременно должно остаться. Какие-то пусть едва заметные следы. Постарайтесь вспомнить.

— Старик, — попросил Найс, — расскажи нам, какой был твой сын. Может, мы и вспомним.

Старик подошел к Найсу, приложил ладони к его щекам и долго всматривался в лицо Найса.

— Он был похож на тебя, мальчик. Очень похож на тебя, — сказал Старик, и глаза его закрылись. Он продолжал с закрытыми глазами, как бы глядя в прошлое. — Не могу похвастать, что он рос мужественным. Он часто плакал — но не от боли. Это был чувствительный мальчишка, чертовски чувствительный и застенчивый. Моя жена неплохо пела, и он любил песни, особенно грустные. Когда она умерла, Диэго пристрастился слушать музыку по радио. Он слушал музыку целыми часами — и слезы текли по его лицу…

Они вскочили на ноги и окружили старика, только Найс остался сидеть.

— И ты можешь доказать?

— Есть какие-нибудь приметы?

— Родинки, шрамы, что-нибудь?

— Постойте, ребята, — сказал Найс. — Постойте, не мешайте. Скажи, старик, твоя жена была черноволосая? И у нее были большие карие глаза?

— Да, мальчик.

— Я помню ее.

— Ты… помнишь? — изумился Айз. — Ты же ничего не помнил раньше, я тебя спрашивал!

— Теперь я вспомнил. А ты… ты учил меня стрелять из лука?

— Конечно, сынок! Я сделал тебе лук из дикой лозы, и ты ловко управлялся с ним, хотя он был чуть не с тебя ростом.

— Я помню, — прошептал Найс и закрыл лицо руками. — Я помню это, отец…

— А я стрелял только из автомата, — с грустью вставил Чертенок Педро.

— Погоди, не торопись называть меня отцом. У кого в этой стране мать не была черноволосой и кареглазой, кого отец не учил стрелять из лука! Не разочароваться бы нам с тобой. Закатай брюки. Вот здесь, где-то здесь у тебя должен быть небольшой шрам. Ты напоролся ногой на ржавый гвоздь.

— Вот он! — закричал Стек, отыскав на ноге Найса едва заметный шрамик. Такие шрамы были у всех — много довелось ползать под колючей проволокой.

— И еще на руке, — сказал старик. — Только не помню точно, на какой, ведь столько лет прошло. Помню, чуть ниже локтя.

— Вот он! — закричал теперь уже сам Найс. — Вот он, отец! Теперь я вспоминаю, я сорвался с дерева и напоролся рукой на сучок.

— Диэго! — сказал старик.

— Отец! — Найс прижался головой к груди старика.

Все остальные молча стояли вокруг, потрясенные и обескураженные. Наконец старик поднял голову и глазами, полными слез, оглядел ребят.

— Я нашел сына. Диэго нашел отца. Но все вы дороги мне, как родные дети. Этот человек в военной форме скупил тогда много мальчишек, может, вас так и держали вместе. И пока вы не найдете своих отцов и матерей, считайте отцом меня. Все вы братья Диэго. Ведь так, Диэго, они твои братья? А раз твои братья, значит, мои сыновья. Мальчишки мои, сироты, дорогие мои!. Я должен вернуть вам страну вашего детства. Хотите, я отведу вас в эту удивительную страну?

5

Он тоже стреляет из лука!..

Лук большой, тяжелый, тугой; Айз упирает его в землю, натягивает тетиву, и заостренный конец стрелы тянется к плоду, висящему высоко на дереве; Айз отпускает тетиву. «Вжик!» — поет стрела, и плод грузно падает к ногам. Он бросается к плоду, разрезает его пополам, и вместе с маленькой сестренкой они пьют сочную, ароматную кашицу, пачкая в липком лица и руки.

«Вжик!» — поет стрела, и новый плод падает в траву.

Но что это за огоньки в ветвях — два зеленых злых огонька? И что за урчание, похожее на кошачье, только страшное? Айз весь леденеет; он никогда не видел ягуара, но он знает — это ягуар. Он загораживает собой сестренку, и она доверчиво прячется за его спину; Айз — будущий охотник, будущий мужчина, Айз должен защищать. Из последних силенок натягивает он лук, так что тетива звенит. «Вжик!» — поет стрела, и зверь в один прыжок опускается рядом. Из пятнистой шеи торчит стрела, брызжет тоненькая струйка крови. Зверь заносит могучую когтистую лапу…

«Все. Конец. Уже конец, — думает Айз сквозь сон. — Как жаль, едва попал в страну своего детства — и уже конец!»

Но пусть это будет только его конец. «Беги!» — кричит он сестренке, и она убегает, продираясь сквозь лианы. Он стиснул в руке игрушечный нож. Конечно, это не оружие против ягуара, но Айз не отдаст жизнь даром. Зверь напружинивается, скалится, слюна кипит на желтых клыках — и прыгает.

Две сильные руки хватают ягуара за шею. Айз изумленно стоит в стороне; он жив, он теперь только зритель. Зверь и какой-то смуглый бородатый человек сплелись в клубок. Человек все сильнее стискивает мускулистую шею зверя, а зверь молотит человека когтистыми лапами по плечам, по спине, по лицу, сдирает кожу, хрипит, извивается. Но поздно. Бородатый наступает ногой на грудь поверженного ягуара, достает белоснежный платок и вытирает окровавленное лицо.

— Кто ты? — спрашивает Айз, стараясь не выдать своих чувств. Он будущий охотник, будущий мужчина, он должен быть сдержанным.

— Разве ты не знаешь меня? — удивляется бородатый. — Я Момо, твой отец.

…Царапины на лице и на плечах Момо вздулись, почернели, рука Момо, опирающаяся на плечо маленького Айза, жжет как уголь. В траве у родника они ложатся отдохнуть, и Момо не то засыпает, не то теряет сознание. Он стонет сквозь стиснутые зубы, что-то шепчет, и Айз, вслушавшись, едва разбирает хриплые слова: «Сынок, сынок, как же ты дойдешь без меня?» Вот что значит отец: умирает, а в мыслях одно — как его сын, его несмышленый Айз доберется до дому, как пройдет через враждебные джунгли, не зная дороги. Айз ложится рядом с отцом, прижимается к нему и плачет от бессильной обиды. Если бы он мог что-нибудь сделать для отца! Он с восторгом отдал бы жизнь, десять жизней, всю кровь, капля за каплей, чтобы хоть немного облегчить его страдания. И вдруг Айз вспоминает старое поверье, его рассказывали старики у костра: молодая здоровая кровь помогает заживлять гноящиеся раны.

Айз вскакивает — теперь он знает, что делать. Острый ножик — рука — кровь, здоровая, густая, красная кровь. Кровь — платок — раны на лице отца. Раны на плече… на другом плече… на лице… на плече… Кружится голова, во рту сухо и знойно. На лице… на плече… Один мальчишка, который ходил в школу, как-то сказал Айзу, что Земля вертится. Тогда Айз только посмеялся над этими враками. Но теперь она и вправду вертится, выскальзывает, вырывается из-под ног. Только бы не упасть, только бы успеть еще раз обмыть раны. Кажется, отцу лучше, рука уже не такая горячая, дыхание не такое хриплое. Айз падает в траву — все-таки Земля сбросила его с себя. «Неужели тот мальчишка был прав и она в самом деле вертится?..

— Что с тобой, сынок? — спрашивает Момо.

Там, где были воспаленные раны, остались лишь сухие коросты. Айз старается улыбнуться отцу:

— Ты уже здоров? Вот и хорошо. Ты просто устал, а теперь отдохнул — и все в порядке.

— Что с тобой? — строго повторяет отец. — Почему ты такой бледный?

— Я лежал на солнышке и перегрелся, — говорит Айз, старательно пряча руки за спину. Но отец уже все понял.

— Мальчишка мой, мальчишка, — говорит он укоризненно и кладет тяжелую руку на стриженую голову Айза. — Что ты наделал? Ведь это все глупости, стариковские сказки — кровь не вылечивает гнойных ран. Но ты прав: сильнее лекарств забота, сильнее доктора любовь. Пойдем, нас ждут в деревне. — Он легко подхватывает Айза, сажает на плечо и несет по джунглям.

…У них в хижине тоска и уныние; сестренка не смеется и не играет; несколько дней они ничего не ели. Айз лежит и равнодушно смотрит в стену. Единственное, о чем он может думать, — это большая маисовая лепешка. Лепешка величиной с дом, даже больше.

Входит Момо. Одежда висит на нем, как на жерди, лицо — глаза да борода. Вздыхая, он делит пополам маленькую маисовую лепешку и кладет по половинке перед Айзом и сестренкой. Сестренка набрасывается на лепешку и моментально проглатывает. Айзу хочется отщипнуть от своей половинки хоть кусочек, хоть крошку, все его мысли, все желания, все мечты сосредоточены на этой крошке, кроме нее, не существует ничего на свете. Но он незаметно передвигает свою долю ближе к сестре.

— Ты почему не ешь? — спрашивает он, глотая слюнки.

— Как, разве я не съела? А мне показалось, съела, — радостно удивляется сестренка.

— Глупая, ты забыла, — говорит Айз и отворачивается к стене. Он будущий охотник, будущий мужчина, но смотреть, как она ест, он не в силах. Пока он просто мальчишка, ему семь лет.

…По их деревне ходит богато одетый мужчина с нафабренными усами, помахивает хлыстиком, разглядывает женщин маслеными глазками, то в одну, то в другую тычет пальцем: эту, эту, эту. И женщины, на которых указал его палец, бросаются на землю, молча бьются об нее головой, рвут на себе волосы.

Он смотрит и на Роситу, старшую сестру соседского мальчишки, друга Айза. Росита красива и добра; она всегда терпеливо вытаскивает занозы из ног своего брата и Айза, а потом угощает ребят ягодами. Росита удивительно звонко поет и так смеется, что ее белые зубы переливаются на солнышке. Айз совсем мальчишка, ему всего десять лет, а Росита взрослая девушка, но Айз тайно влюблен в нее. Опускает глаза в землю молодой охотник, нареченный женихом Роситы; опускает глаза в землю отец Роситы; значит, они согласны отдать ее этому человеку, отдать не на смерть, хуже — на вечный позор. Но Айз не отдаст Роситу!

Он прячется за выступом скалы, тяжелый камень под рукой, только шевельни — рухнет вниз, на тропу. Идут. Впереди несколько женщин и девушек с опущенными головами, среди них — Росита. Поодаль — он, с хлыстом.

Толчок рукой — камень — голова с нафабренными усами — хлыстик валяется в грязи. И скорей бежать, не дай бог, узнает Росита, кто это сделал.

Полицейские с коптящими факелами.

— Последний раз спрашиваю: кто толкнул камень? Нет виновного? Поджигайте деревню!

«Пусть жгут, — думает Айз. — Деревню можно заново отстроить. А где взять вторую такую Роситу?»

Факелы угрожающе вздымаются вверх — вот-вот вспыхнет деревня. И тогда из толпы выходит Момо.

— Я, — говорит Момо.

Полицейские хватают его за руки.

Как же так? Зачем Момо берет на себя чужую вину? Неизвестно чью вину. Не мог же он узнать, что это сделал Айз, ведь Момо только что вернулся с дальней охоты, вся его одежда в пыли.

Айз выскакивает вперед, толкает полицейских, кричит что есть мочи:

— Нет, это не он, это я толкнул камень. Это я! Я! Я!

Полицейские застыли в нерешительности. Еще мгновение, и Момо освободят. Но Момо говорит строго и презрительно:

— Что ты там болтаешь, скверный мальчишка! Маленький лгун! Разрешите напоследок проучить его, господа полицейские. Чтобы впредь умел держать себя в руках!

И Момо пребольно дерет вспыхнувшие уши Айза.

— Зачем ты это сделал, отец? — шепчет Айз. — Это несправедливо…

— Что ты знаешь о справедливости, мальчик? — говорит Момо.

Его уводят. Уводят в темноту. И долго еще звенят в темноте тяжелые наручники Момо.

…Молодой охотник, нареченный женихом Роситы, нежно протягивает ей свои сильные руки. А Росита наотмашь бьет его по щекам.

— Трус! Трус! Трус!

Он улыбается кривой виноватой улыбкой и снова тянет к ней руки. И Росита сдается, Росита кладет голову ему на плечо, тонкие пальцы Роситы перебирают его кудри.

Айз забивается в заросли за деревней и плачет; слезы сотрясают все его маленькое тело; но здесь никто не увидит, как он плачет. Здесь он может до вечера думать о мужестве и предательстве, о справедливости и благодарности. И он думает об этом, думает о Момо.

Чья-то рука касается его руки. Это Росита. Росита, чья улыбка сверкает двумя десятками маленьких солнц, чей смех звенит, как прозрачный родник. Красавица Росита.

— Не плачь, Айз. Не плачь, мой маленький спаситель. Я буду любить тебя всю жизнь.

— Уйди, — угрюмо говорит Айз. — Уйди, я не хочу видеть тебя. Что может теперь вернуть Момо? Уйди!

Она обижается, Росита, она пришла к нему с добрым сердцем, пожалеть, утешить — и такая несправедливость. Но что знает она о справедливости?!

…Сирена. Они вскакивают с коек: Айз, Найс, Хэт, Кэт, Дэй, Грей, Стек, Дог, Биг.

— А теперь — вперед! — кричит капрал. — Вперед!

Они ползут по болоту, ползут час, ползут два. Наконец показывается деревня, чужие хижины, чужие люди — враги. Повстанцы. Тишина — все отдыхают после обеда.

Айз ступает неслышно, как ягуар на охоте. Он первым входит в деревню. У очага сидит старик, почему-то не спит. Айз набрасывается на него сзади, трещат под ножом мускулы, сухожилия, ребра, ага, вот он, красный мешочек; за него капрал даст десять желтеньких жетонов. Голова старика бессильно падает на землю, белая борода в крови.

Что-то знакомое. Очень знакомое. Родное. Незабываемое.

— Момо! — кричит Айз страшным, не своим голосом. — Момо! Отец!

Холодный пот застилает глаза…

— Проснись, Айз, — откуда-то издалека донесся голос Стека. — Что с тобой, чего ты орешь?

Бледный, рассвет висел над землей. Давно угас очаг. Вокруг спали его товарищи, и рядом с Найсом, который вовсе не Найс, а Диэго, — старик, отец Найса.

— Что с тобой? — повторил Стек. — Ты кричал во сне как раненый ягуар.

Да, вчера ночью вот здесь, у очага, старик долго рассказывал им о своей жизни, о жизни своего народа. Они уснули только под утро.

— Я… убил… Момо… — тупо выговорил Айз и сдавил горло руками. — Я вспомнил: я убил Момо. На этом самом месте. У очага. Я убил отца.

Все отшатнулись от него, как от помешанного. Да он и сам не узнавал себя. В груди, где всегда ощущалась одна лишь ледяная пустота, щемило и обливалось кровью теплое человечье сердце. Вчера вечером он пришел в эту деревню ничьим сыном. А проснулся сыном Момо, наследником духа Момо.

Только теперь, побывав в стране своего детства, он узнал, что такое справедливость. Он узнал, что такое честь и долг, что такое свобода и счастье, что такое отец и отечество. Но как поздно узнал он это! И какой удар ждал его в первое же утро новой жизни!

Он еще сильнее сдавил себе горло, все окружающее померкло, колючий туман затянул деревню.

На его голову опустилась чья-то рука.

— Момо не мог быть твоим отцом. Когда я ходил под стол пешком, Момо был таким же стариком, как неделю назад.

— Я убил отца… своего отца… своего отца… — упрямо твердил Айз. И вдруг вспомнил: — Где же справедливость, старик?! Есть она на свете, нет?

— Есть, — ответил старик.

— Где?! Покажи мне ее! Покажи!

Старик промолчал. Да и что он мог сказать? Каждый приходит к справедливости своим собственным трудным путем.

— Я могу показать только дорогу к ней. Эта дорога ведет через болота, в партизанский центр. Она там, справедливость. Идти до нее нужно один день. И всю жизнь.

6

Ромуальдос Матео Кольпес Андриано дос Габарильдос любил жить тихо — тише воды, ниже травы; жизнь изрядно потрепала его; уже имея на руках диплом врача, он вкалывал на плантациях, мыл посуду в ночном баре, переправлял контрабанду через границу; попался с наркотиками, бежал и был схвачен конкурирующей бандой; с ним обошлись милостиво — лишь пометили ножевым шрамом через все лицо, от уха к подбородку; потом наступила эра полной безработицы, страха и отчаяния, и он сполна прошел курс великой науки, которая целиком укладывается в афоризм «голод не тетка». Повезло ему прямо-таки невероятно. Несложная работа в Городке доктора Климмера, вполне приличные деньги и домик у реки — о таком он и мечтать не смел. Правда, Р.М.К.А.Д.Г. очень скоро сообразил, что дело тут нечисто, что все эти «виварии», где людей, выращивают как поросят, все эти «полосы», где готовят патентованных убийц, — штучка еще та, почище торговли наркотиками; недаром острым душком секретности пропахла вся округа; недаром поговаривали коллеги, что живым отсюда еще никто не ушел. Но Р.М.К.А.Д.Г. и не собирался никуда уходить; что ждало его на севере, он уже звал; к тому же там, в этом благословенном мире, бушевали всевозможные страсти: восстания, карательные экспедиции, налеты партизан. Здесь же, на пустынной южной окраине Лорингании, вдали от городов и железных дорог, жилось спокойно. Перевязывать царапины роботам — занятие терпимое; деньги тратить некуда — пусть соберется кучка на черный день; правда, никаких развлечений, даже с коллегами не поговоришь ни о чем, кроме как о погоде, — зато к твоим услугам круглосуточные телепрограммы: регби, футбол, красотки. Единственное, чего опасался Р.М.К.А.Д.Г., — как бы не нашли его здесь бывшие дружки по банде, которых он оптом продал конкурентам, получив взамен жизнь и шрам. Так он и жил — не очень-то интересовался всем тем, что оставалось за рамками его прямых обязанностей в Городке, ни с кем не откровенничал, ни во что не ввязывался. Тише воды, ниже травы.

Только по воскресеньям он позволял себе посидеть в баре. Но сколько бы ни пил, язык держал за зубами. Да и не засиживался за стойкой, как другие, уже в полночь гнал себя домой.

Изрядно нагрузившись, отяжелевший и размякший, он неторопливо подходил к своему уютному домику; было темно, лишь на угловом столбе горел фонарь; от калитки отклеилась чья-то тень.

— Ромуальдос Матео Кольпес Андриано дос Габарильдос? — без запинки прошептала тень. — А в простонародье — Собачье Ухо?

Он не смог произнести ни слова — это были они, «дружки». Это был конец.

— Садись в машину, соколик, прокатимся вместе и потолкуем.

Если бы он закричал, наверняка получил бы нож в спину. Он плюхнулся на заднее сиденье, рядом сели двое. Авто рвануло с места; фары были погашены; люди рядом, как будто бы незнакомые, молчали, ни о чем не спрашивали; хуже всего, что они ни о чем не спрашивали.

— Я… все… скажу… — кое-как выдавил из себя Р.М.К.А.Д.Г.

— Разумеется, дружок. Мы не намерены портить тебе вторую щечку. Расскажи нам все, что ты знаешь о Городке и о докторе Климмере.

Впервые он пожалел, что знает так мало; они могут не поверить, и тогда не отделаешься «щечкой». Он постарался вспомнить все; он выложил не только факты, но и догадки; но сути, сути он не знал, в «кухню» Климмера не имел доступа; неужели придется расплачиваться за отсутствие научного, профессионального интереса к делу, элементарной любознательности?

Где-то далеко-далеко от Городка машина резко остановилась.

— Ну, дружок, выходи. Спасибо за информацию.

— За что? — простонал Р.М.К.А.Д.Г. — Я же все рассказал!

— Выходи, выходи, ты дома.

Он вылез из авто, ожидая удара в спину; перед ним распахнулась калитка; машина фыркнула, умчалась. Неужели он дома? Жив и невредим?

Он запер дверь, на полную громкость включил телевизор, прямо из бутылки глотнул виски, и только тогда до него дошло: бог миловал. «Это не они. Не „дружки“, — решил Р.М.К.А.Д.Г. — Но кто же это? А впрочем, плевать. Не все ли равно, если обошлось…»

Лишь наутро он вспомнил, что у этих людей не было, кажется, ни ножей, ни пистолетов.

Начальник военного архива имел одну маленькую слабость; он знал, что если когда-нибудь погорит по службе, так только из-за этой слабости; больше того, подозревал, что его грозные боссы из военного министерства уже пронюхали об этом пунктике и воспользуются им при первом же удобном случае; и все-таки был не в силах этой очаровательной слабости противостоять. Только что позвонила директриса балетной школы и сообщила в выражениях весьма дипломатичных, что в номере отеля «Лебединая песня» дожидается своего часа очередная «крошка» из кордебалета.

Начальник архива расправил седеющие усы, торопливо оглядел себя в зеркало, распрямил спину, которая начала уже предательски сутулиться, и, почувствовав новый прилив молодости, четким военным шагом направился к двери. Остановить его сейчас не смогла бы никакая сила.

Но зуммер связи с министерством все-таки остановил его. Нетерпеливым жестом поднял он трубку.

— Салют, старина! — раздался до тошноты знакомый голос Тхора.

— Здравия желаю! — приветливо гаркнул генерал и даже прищелкнул каблуком, подумав при этом: черт тебя возьми! Позвонил не вовремя!

— Готов поставить тысячу монет против одной, — игриво продолжал Тхор, и это было так похоже на него, интригана и комедианта, что рука, держащая трубку, разом повлажнела. — Внизу тебя уже ждет автомобиль.

— Н-не совсем вас понял.

— Автомобиль, элементарный автомобиль, чтобы ехать в отель «Лебединая песня».

— Зачем я должен ехать в отель, шеф? — запинаясь, сам не веря своей находчивости, подыграл начальник архива.

— Господи, он еще спрашивает! Разумеется, чтобы станцевать дуэт па-де-де из второго акта…

Трубка замолкла. Бравый седеющий генерал почувствовал приступ удушья; усы его обвисли; вот так и начинаются крупные неприятности: без распекании, без криков, без ругани. Шуточки и намеки. Но старый служака был «не лыком шит, хоть и с опозданием, но сообразил: Тхору что-то нужно от него, иначе сообщил бы о номере в отеле не ему, а министру.

— Слушаю вас, шеф.

— Дельце пустяковое, старина: Возле входа в «Лебединую песню» будет стоять мой человек. Инвалид, без левой ноги, в темных очках. Передай ему, пожалуйста, пленочку, которую ты сейчас сделаешь с досье некоего Климмера. Тебе же все равно по пути. А потом танцуй себе… хе-хе-хе… свой па-де-де.

— Но инструкция строжайше запрещает, шеф… — Он понял: может быть, это провокация, проверка. Может, собаке Тхору только и требуется застукать его с поличным. За девочек из балетной школы грозит всего лишь отставка, а пленочка в кармане… это попахивает трибуналом.

Трубка хранила ледяное молчание.

— Я, конечно, готов нарушить… ради вас, разумеется, но… где гарантия, что?..

— Хе-хе-хе, старина! А где гарантия, что сведения о твоих увлечениях балеринками не просочатся выше? Считай это одолжением мне, мне лично. Только сделай все своими руками.

— Слушаюсь, шеф!

Начальник архива торопливо сбежал в подвал: руки его все еще дрожали, но фотоаппарат птичкой порхал над листами досье; кажется, на сей раз пронесло; правда, он в руках Тхора, но и Тхор у него в руках; а главное, теперь он обязан, просто обязан поехать в «Лебединую песню». И никакие силы его не остановят — пусть хоть все военное министерство встанет стеной.

В машине он глянул на себя в зеркало — усы торчали молодцевато и задорно, как и полагается усам мужчины, привыкшего одерживать славные победы над очаровательными представительницами прекрасного пола…

Все обошлась наилучшим образом. И свидание прошло хорошо, и пленочку инвалиду удалось передать незаметно, и настроение было отменное. Только вот к концу дня опять позвонил Тхор.

— Салют, старина!

— Слушаю вас, шеф. Все в порядке?

— В каком смысле? — В голосе Тхора прозвучало неподдельное изумление. Вопрос и в самом деле был задан некстати. — Приготовь-ка мне досье NВ-140-462, я сейчас заеду.

— Опять?! — вырвалось у начальника архива. — А как же пленочка?

— Что вы там мелете? Какая еще пленочка?!

Сердце старого служаки ушло в пятки. Вот так влип! Это же был не Тхор! Тхор не мог по телефону назвать имя Климмера. Никогда! Тхор назвал бы шифр, как сейчас! А он-то, он, старый армейский башмак, настолько потерял разум из-за этого свидания, что поверил! Но голос… голос был похож. Да, только похож. Надо выкрутиться. Надо взять себя в руки и выкрутиться…

— Я, м-м-м… имею в виду… может быть, переснять досье на пленочку? Для удобства…

— Что?!! Вы рехнулись?! — Когда Тхор переходил на «вы», ничего доброго ждать не следовало. — Сидеть у себя в кабинете! Никуда не выходить. Сейчас разберемся.

Все. Мышеловка захлопнулась. Начальник архива достал пистолет, проверил, заряжен ли, и сунул в брючный карман. Кажется, это был его последний… как это выразился Тхор?.. то есть не Тхор, а тот, кто выдал себя за Тхора… Па-де-де…

Человек, носивший шифрованное имя РД-1, с самого начала, когда принял этот сверхсекретный институт, провидел свой последний день. Знал, что никакая сверхбдительная охрана, никакая автоматика не помогут; рано или поздно из-за портьеры в его кабинете выйдет черный человек, тускло блеснет дульный срез пистолета и булькнет выстрел, которого он уже не услышит. Вопрос был, в сущности, только в том, «рано или поздно?».

После вечернего кофе он сидел в кабинете, склонившись над таблицами и подперев сухощавой рукой клевавшуюся набок непропорционально тяжелую, зеркально выбритую голову. Эти вечерние часы он сумел отвоевать у институтской суеты, передряг и экспериментов — для чистой науки. Это были его лучшие часы.

И когда, уже втянувшись в работу, РД-1 обернулся и увидел того самого человека, он нисколько не удивился. Как и следовало ожидать, человек был одет во все черное. Правда, он не вышел из-за портьеры, а сидел в кресле у окна, да и пистолета не было видно, но едва ли это что-либо меняло. РД-1 не удивился и не испугался, лишь пожалел, что произошло это все-таки слишком рано. Как раз в тот момент, когда он стоял на пороге важного открытия. Впрочем, осадил он себя, он всю жизнь стоял на пороге нового важного открытия, то одного, то другого, и террористам или как их там… повстанцам пришлось бы долго ждать, чтобы не оборвать своим выстрелом никакого открытия.

Человек в черном встал, подошел поближе и чинно поклонился. РД-1 еще никогда не видел такого вежливого террориста и поэтому так же молча поклонился в ответ.

— Я безоружен, — сказал черный, для наглядности похлопав себя по карманам. — Если вам не хочется узнать, зачем я пришел, можете вызвать охрану.

РД-1 машинально пригласил его сесть, опустился в кресло рядом, придвинул «гостю» сигареты; оба неторопливо закурили, будто бы заранее условились об этой столь приятной встрече.

— Как вы сюда попали?

— Видите ли, я в своей стране. Здесь все двери для меня, можно сказать, распахнуты настежь.

— И форточки, — добавил РД-1.

«Гость» пропустил это замечание мимо ушей.

— Простите, профессор. У меня к вам деловой разговор. Но как я должен вас называть? РД-1, сами понимаете, не годится для дружеской беседы.

— Видите ли, приобретя имя в науке, я в некотором роде потерял собственное.

— Понимаю. И все же… как звали вас мальчишки во дворе? Надеюсь, это не секрет. Меня, например, звали Джо.

— А меня Рико.

— Отлично. Позвольте, Рико, сразу перейти к делу.

— Прежде вопрос, Джо. Вы пришли убить меня?

— Упаси бог! Если бы это зависело от меня, я сделал бы все, чтобы ни один волос с вашей головы не упал.

— Благодарю вас, особенно учитывая состояние моей шевелюры. Так, значит, вы не тер… не партизан?

— Не террорист, но партизан. Однако у партизан нет никаких резонов убивать вас, Рико. И даже если бы резоны были… мы ведь понимаем, что значит для Лорингании РД-1. Когда мы установим в стране народную власть, мы сможем гордиться таким ученым.

— Любопытно. Тогда зачем же вы здесь?

— Гм… Нам нужна консультация.

— У партизан затруднения психологического характера?

— Скажем точнее: проблемы. Но позвольте, почему вы решили, что партизаны должны вас убить?

Что-то неуловимо располагающее было в этом человеке, в этом партизане, которых газеты изображали злодеями, извергами, чудовищами. Скромность? Простота? Острый и быстрый ум? Проникновенный, но добрый взгляд? уверенность в себе? А может, все это вместе взятое? РД-1 уже не покидало ощущение, что давным-давно, еще мальчишками, они были знакомы, даже дружны. Возможно, именно это ощущение подсказало ему единственно верную в сложившейся ситуации тактику: будь откровенен, будь по возможности откровенен.

— Честно говоря, Джо, я не очень-то вникал в политику. Времени не хватало. Но как-никак я работаю над военной проблемой по заданию правительства и, стало быть, с вашей точки зрения, продался «акулам».

— А с вашей точки зрения?

— С моей? Пожалуй, да. Пожалуй, я и впрямь продался «акулам». Но взамен получил возможность заниматься наукой, которая в конечном итоге принесет благо людям.

— Значит, Рико, становясь на вашу точку зрения, надо рассуждать так: террористы должны меня убить, если вред, который я приношу народу, работая на «акул», перевешивает то благо, которое моя наука принесет народу в будущем. Стало быть, вред таки перевешивает?

— Когда Уатт изобрел паровой двигатель, едва ли эта неуклюжая машина перевешивала в глазах обывателя упряжку битюгов.

— Но, помнится, открытие радиоактивности, которое сулило народам исключительно благо, обернулось не только Хиросимой, но и гонкой вооружений, затормозившей развитие человечества, по крайней мере, на четверть века.

— Вы считаете, моя работа здесь идет во вред народу?

— Разумеется. Но мы понимаем и другое. РД-1 не спешит поставить свою науку на службу «акулам». Естественно, в той мере, чтобы это промедление не вызвало подозрений и не помешало чисто научной работе.

РД-1 вынул платок и долго тер им свою крупную голову. «Гость» дождался, когда большой клетчатый платок исчез в кармане, и продолжил:

— Но мы отвлеклись, Рико. Я хотел спросить: вы знаете доктора Климмера?

— Климмера? Это крупный ученый, специалист в области эмбриологии и генетики. Лично я с ним незнаком, но, думаю, его имя тоже… делает честь Лорингании.

— Я бы не сказал этого. Доктор Климмер в отличие от вас, Рико, спешит. Спешит поставить свою науку на службу «акулам». То есть уже поставил. В джунглях действует отряд людей-роботов, отряд головорезов, выращенных в реторте на фабрике доктора Климмера.

— Действует? Вы сказали — уже действует?

— Да. И эти парни вырезали в джунглях несколько деревень. Раскромсали ножами стариков, детей, женщин.

РД-1 спросил хрипло:

— Вы хотите, чтоб я… и другие ученые… объявили протест?

— Нет. Это бесполезно. «Акул» протестами не прошибешь. Я хочу лишь заметить, доктор Климмер выбивает у вас почву из-под ног. Он создает солдат, которых не потребуется «околпачивать».

— Вам знаком этот термин? Сугубо внутренний, институтский термин?

— Я же в своей стране, Рико.

— Ах, да. Но мы не собираемся никого околпачивать буквально. Этот шутливый термин появился только потому, что на голову подопытного надевается контактный колпак, который…

— Который позволяет стереть у человека собственные извилины и перенести в его мозг извилины из-под колпака некой модели, образца, «эталонного солдата». Так?

— Грубо говоря, так. — Рико вздохнул. — Я вижу, вы неплохо информированы. Но из наших лабораторий не вышел еще ни один «эталонный солдат», потому что…

Джо засмеялся. Его мягкий смех и твердый жест руки остановили РД-1.

— Потому что в вашей лаборатории существует еще и третий, никакой наукой не предусмотренный колпак, верно?

— Что за чушь, Джо? О чем вы говорите?

— О вашей бритой голове, Рико. И о следах от присосок, которые еще сейчас видны у вас на затылке. А третий колпак вместо «эталонного солдата» формирует некоего нейтрала, человека вне политики, вроде вас, не правда ли?

На сей раз большой клетчатый платок РД-1 изрядно-таки намок. Но, протерев насухо свой череп, Рико озорно подмигнул и рассмеялся.

— А мы бы подружились, Джо. Я имею в виду, во дворе, когда я был Рико, а вы Джо. Вы играли в нападении?

— Нет, я выступал центральным защитником.

— А я левым краем. Боже мой, как давно это было!

— Да, Рико, это было давно. К тому же теперь мы поменялись местами: я выступаю на левом краю, а вы, так сказать, в центре.

— Но я готов сместиться влево. Конечно, если вы подскажете, как это сделать.

— Сделать это очень просто. Мы приглашаем вас на денек в джунгли, в партизанский центр. Нам нужна консультация, как я уже говорил.

— Исключено, Джо. Я здесь слишком на виду.

— А жаль! Там у нас живет десяток «стриженых». То есть парней доктора Климмера. Парней из реторты.

— Да что вы говорите?! — вскочил с кресла РД-1. — Нет, серьезно? Целый десяток? Вы взяли их в плен?

— Нет, они пришли к нам добровольно.

— Невероятно! Убийцы — и добровольно?

РД-1 так заинтересовался, что схватил «гостя» за руку. Он напоминал в этот момент мальчишку из дворовой команды, забившего решающий гол в «девятку». Поняв, что дело сделано, Джо как-то сразу обмяк, расслабился, и стало ясно, что человек этот устал, смертельно устал, что он уже давненько не смыкал глаз.

— Это странные ребята, Рико. С точки зрения психологии они, по-моему, сплошная загадка. Двадцатилетние младенцы. Роботы, жаждущие найти маму и папу. Вам будет интересно познакомиться с ними. Интересно для науки. А нам нужен ваш совет. Совет специалиста.

— Я согласен, Джо. Но здесь охрана, автоматика. Отсюда мышь не убежит незамеченной.

— Но мы же в своей стране, черт возьми!

Джо Садовник, человек неприметной внешности и неопределенного возраста, досадливо отодвинул стопку листов фотокопии и, задумавшись, запустил пятерню в голову. Этот жест, типичный для лоринганского крестьянина, заставил его усмехнуться и на какое-то время забыть о деле; трудно все-таки переделать себя, в чем-нибудь да проглянет суть, пусть даже в таком пустяке; однажды, нарядившись, скажем, владельцем магазина, он вот так же простодушно поскребет в затылке — и это будет конец.

Как-то, было дело, Джо едва не засыпался на подобном же несоответствии; он служил садовником у Тхора, тогда заместителя начальника главного штаба; конечно, он не столько ухаживал за садом, сколько знакомился с положением дел в армии, хотя и сад успевал содержать в образцовом порядке; и однажды папаша Тхор застукал его в саду с томом «Стратегии контрудара». Вот это был удар! Никогда не знаешь наперед, на чем засыплешься, все, кажется, предусмотрено, а какая-нибудь мелочь, самая незначительная, разрушит скрупулезно возведенную конструкцию. За четыре года службы у Тхора Джо успел изрядно продвинуться в военном искусстве, изучив добрую половину специальной литературы в библиотеке хозяина и незримо присутствуя на всех приватных домашних совещаниях, где, как правило, решались самые щекотливые вопросы; все сходило благополучно; и вдруг — садовник читает «Стратегию контрудара»! Благо еще книга была с иллюстрациями, и Джо моментально сориентировался: простите, дескать, виноват, что в рабочее время, но страсть обожаю картинки про войну; Тхор поверил и назавтра же подарил своему воинственному садовнику кипу старых иллюстрированных журналов.

Да, вот и это — никогда не знаешь наперед, что может пригодиться в дальнейшем; мог ли он предположить, что умение мастерски имитировать голос и манеру речи Тхор а сослужит ему столь добрую службу? Сначала Джо скуки ради развлекал прислугу; именем хозяина отчитывал кухарку за пригоревший пирог, отпускал сомнительные комплименты в адрес горничной, ворчал на шофера за опоздание — те только за бока хватались. Потом и мальчики, сыновья папаши Тхора, постепенно втянулись в игру. А позднее, когда старший, студент, влип в историю, пришлось его выручать, звонить в полицию и голосом папаши взывать к милосердию, обещая «не остаться в долгу»; слава богу, дело удалось замять без лишнего шума, да и парень того стоил, не в отца пошел, стал хорошим помощником садовнику в разных «подозрительных» начинаниях…

Джо очнулся и шершавой ладонью садовника стер с лица липкую паутину сонливости; было не до воспоминаний; впрочем, когда уже третью ночь проводишь почти без сна, забыться на полчаса вовсе не грех; но времени мало, слишком мало — на рассвете будет ждать Рико, чтобы к вечеру успеть в центр. А до рассвета еще предстоит решить эту головоломку, раскусить сверхкрепкий орешек — досье доктора Климмера. Командир непременно спросит: «А ты что предлагаешь, Джо?» И Джо — хоть лопни — должен будет представить план дальнейших действий: но не потому, что он такой умный, наоборот, сейчас ему вовсе не помешало бы стать хоть чуточку поумнее, а потому, что начальник разведки просто обязан вносить предложения. Вопрос стоит слишком важный — отыскать ключ к проблеме «стриженых», научиться по крайней мере выключать из игры эту неожиданно возникшую силу. Старик и Айз как будто бы протоптали тропинку, по которой следует идти, но стратегия не может полагаться на тропинки; Джо предстоит превратить тропинку в добротное шоссе. И дело даже не в тех двух сотнях «стриженых», которые дислоцированы в столице; дело совсем не в них; в предвидении важных событий, о которых не только говорить, но и думать пока приходится крайне осторожно, следует обезопасить себя от возможного появления в тылу партизанской армии не двухсот, а двадцати тысяч «стриженых»; случись что серьезное — «акулы» не постесняются кинуть против восстания все воинство Климмера; вот почему так важно заранее это предусмотреть, заранее выработать рекомендации; вот почему он и не спит третью ночь.

Постукивая протезом, в каморку вошел инвалид, молча поставил перед Джо горячий кофейник; спасибо, дружище, очень кстати, чтобы освежить мозги; времени до рассвета осталось совсем немного, а он еще не сдвинулся места. Просто удивительно, как мало прибавило к его сведениям даже сверхсекретное досье военного министерства! Обычно такие досье — собрание улик, грешков и пороков, а вот доктор Климмер чист. Человек без ущербинки. Кристальная личность. Может быть, преданный служака? Прекраснодушный раб науки? Этакий сверхмозг с научными шорами на глазах? Эх, было бы за что зацепиться!

И Джо снова углубился в листы фотокопии.

Послужной список. Наградной лист. Военная характеристика. Муниципальная характеристика. «Характеристика нравственного облика». Ни сучка, ни задоринки. Купчая на приобретение участка земли посреди пустынного плато в южной провинции. Глушь, дичь, бездорожье — зато подальше от людских глаз, это понятно. Подряд на строительные работы — в самых общих словах, не очень-то доверяют главари «акул» своему военному архиву, и правильно делают. Медсправка. Группа крови. Наградной лист. Фотографии. Благообразное умное лицо, впрочем, пожалуй, с чертами ограниченности Это не редкость среди ученых — человек одной идеи. Кто же сказал, что умное лицо бывает не у того, кто много и легко думает, а у того, кто думает мало и трудно? Кажется, Гегель. Никаких следов страстей. Умеренность, самоограничение, дисциплина. Вероятно, педант, с такими трудно в домашней обстановке. А жена его нечто прямо противоположное: большеглазая, страстная, импульсивная женщина. Как говорится, пожившая.

Итак, займемся вплотную личной жизнью доктора Климмера. В день бракосочетания ей было… тридцать два. А ему… сорок восемь. Шестнадцать лет разницы, многовато. Что же их соединило? Нет, определенно красавица! Опасная, русалочья красота. Глаза, вероятно, зеленые. Коварная полуулыбка. Спадающие на плечи светлые волосы. И в тридцать два она выглядела прекрасно, в двадцать два, надо полагать, еще лучше. Интересно, какова же она теперь?

Стоп! Эдна Климмер, тридцати четырех лет от роду, погибла в автомобильной катастрофе. Это уже нечто! Автомобильная катастрофа всегда нечто. Но где же я видел ее раньше? А ведь где-то видел. Так, так, так… Откуда же выкопал эту красотку старичок Климмер? Кабаре? Балет? Кино? Ба, да это же… это же Эдна Браун! Эдна Браун, скандальная кинозвезда! «Ее веселая жизнь»… «Последний поцелуй»… «Вдова миллионера»… «Выстрел в ночи»… И что там еще? Ну да, «Девчонка из предместья», шикарный фильм, там-то она и запомнилась мне. Но за каким же дьяволом понадобилось тихому и скромному кабинетному ученому, по характеру затворнику, это воплощение страстей? Эта опасная, отпугивающая красота?

Джо вспомнил: душный зал, яркое пятно экрана — и на нем девчонка из предместья, оборванка, лихо отплясывающая на столе в сомнительном кабачке, куда волею судеб и режиссера попал почтенный и седовласый нефтяной король. Тогда Эдна очаровала не только короля — весь зал, всю страну. Чего уж там, и Джо не остался равнодушен, помнится, два или три раза бегал смотреть фильм. Одно время даже ее фотографию, вырезанную из журнала, носил в кармане.

Эдна… Она стала эталоном женщины. Ей подражала вся Лорингания. Шляпка «Эдна Браун». Юбка с разлохмаченным подолом. Кривая улыбочка — бьющая через край страсть… Едва ли не каждая лоринганка стремилась стать похожей на Эдну. Повальная мода. Зараза, облетевшая страну. На каждом тротуаре, в каждом баре, за каждым прилавком — Эдна, Эдна, Эдна… Массовый психоз? Не это ли повлияло на выбор Климмера — захотелось подержать в руках не копию, а эталон? Странно, не правда ли: серийное производство людей — и пристрастие к эталону? Ну что, Джо, разве это не зацепка, чтобы поразмышлять на досуге? Да, конечно, только досуга-то нет. «Женщина номер один». Выходит, и мужчина номер один? Два сапога пара? Но что это нам дает?..

Кофейник давно опустел, однако не прогнал усталость. Глаза слипались. До рассвета оставалось сто пятьдесят минут.

В пять его будет ждать Рико. В шесть их подберет у маяка рыбачья шхуна. В полдень с военно-морской базы подымется патрульный вертолет. От плато, где он их высадит, до центра еще два часа пешком. В девятнадцати начнется совещание у Командира. А в девятнадцать сорок пять Командир спросит: «А ты что предлагаешь, Джо?»

7

Командир встал, прошелся по землянке; на его исхудалом, изможденном лице остались, кажется, одни глаза; но глаза эти то лукаво щурились, то блестели азартом, то темнели в гневе, то мягко, застенчиво улыбались.

— Значит, по-твоему, иного выхода нет? — спросил Командир.

— Может, он и есть, выход, да времени у нас нет, — протирая очки, ответил Начальник штаба. — Если так будет продолжаться, через неделю-другую надо ждать их здесь, в болотах. А это нам сейчас совсем ни к чему.

— Тогда не проще ли перебазироваться дальше в джунгли? — усмехнулся Комиссар.

— Нет, перебазироваться — значит отступить, — жестко произнес Командир. — Для предстоящих событий вовсе не безразлично, где расположен центр. Мы должны ежеминутно чувствовать пульс страны. Отступить — значит погубить восстание.

— Но оставаться здесь просто опасно, — наставительно, как на уроке, повторил Начальник штаба. — Если они всего лишь обнаружат наше местоположение, уже тогда нарушатся все связи и повстанческая армия останется без головы. А если искромсают ножами? Едва ли это пойдет на пользу восстанию.

— Но ведь их всего две сотни! — воскликнул один из присутствующих.

— Теперь уже сто девяносто. А нас здесь, в центре, и того меньше. Так что это сила достаточно реальная, и не считаться с нею нельзя. Но главное, подчеркиваю, главное: они могут начать карательную операцию как раз в тот момент, когда мы уже сообщим на места день и час выступления, и задушат восстание еще в колыбели. А что касается перебазировки — мы только оттянем время. Рано или поздно они возьмут в кольцо и новый центр.

— Резонно.

— Далее. Предложение Комиссара повторить опыт Старика, по-моему, обречено на провал. Десятка «стриженых» исчезла неведомо куда — конечно же, охрана усилена. Но даже если бы и удалось вырвать еще десятку — какой от этого прок?

— Кстати, — спросил Командир, — занятия с ними продолжаются?

— Полным ходом, — ответил Начальник штаба. — За всю свою педагогическую практику не встречал более усердных и восприимчивых учеников. Заниматься с ними одно удовольствие.

— И все-таки ты предлагаешь…

— Да, Командир. Взорвать правее крыло Императорских казарм.

— Чтобы раскрыть свои карты? Чтобы вместо двух сетей против нас выпустили две тысячи головорезов? Возможно, «акулы» и не догадываются, что наткнулись на самую выгодную тактику.

— Совершенно верно, — поддержал Комиссар. — Вполне могут кинуть подкрепление. Айз говорит, их там несчетное количество, в этом Городке.

— Айз не умеет считать! — раздался насмешливый голос.

— Ну до тысячи считает даже Биг.

По землянке с лица на лицо перепорхнула беглая, невеселая улыбка.

— Прошло десять дней, как Старик привел их в джунгли. Скажи мне откровенно, Валентино, ты же учитель, у тебя специальное образование, неужели нет сдвигов?

— Сдвиги, конечно, есть. В них в каждом начал пробуждаться человек. Но беседы, которые мы ведем, — это же кустарщина. Мы действуем вслепую, наугад. Мы даже не знаем определенно, какая программа в них заложена…

— Программа! Будто это машины! — перебил Комиссар.

— Да, в какой-то степени. Но, к сожалению, все-таки не машины. Сменить программу компьютера несложно. А вот перевоспитать человека… Вы же знаете, какой это медленный, мучительный процесс. Мы стараемся, но все еще не добрались до понятий социальных. Покамест все ищут родственников… отцов.

— А почему здесь нет Старика? — вспомнил Командир. — Да сих пор он сделал больше, чем все мы, вместе взятые.

Бочком протиснулся в землянку Старик, пристроился в уголке.

— Мы тут обсуждаем проблему «стриженых». Старик. Итак, было предложение взорвать правое крыло Императорских казарм. На мой взгляд, предложение не выдерживает критики. Оно не обеспечивает безопасность центра, а главное, бесперспективно. Нам следовало бы гарантировать не только успешное начало восстания, но и его успешное завершение, а для этого мы должны во что бы то ни стало подобрать ключ к «стриженым». Давайте учитывать, что в определенной ситуации «акулы» двинут против нас весь Городок.

Наступила пауза. Командир обвел взглядом собравшихся и остановился на человеке с лицом, которое трудно запомнить, которое, три раза в день мелькнувши в толпе, не вызовет в памяти никаких ассоциаций. Это был Джо Садовник, о котором в повстанческой армии ходили легенды.

— А ты что скажешь, Джо? У тебя есть предложение?

Джо мельком глянул на часы и улыбнулся какой-то своей мысли.

— Есть. Но не предложение, скорее предположение. Вот в чем суть, если в двух словах. В армиях некоторых стран Европы и Америки существует сложная засекреченная система оперативного принудительного перевоспитания. В тонкостях этой механики я не разбираюсь, знаю только, что человека «околпачивают»: промывают бедняге мозги с мылом и щелочью, а затем в эти очищенные мозги вписывают содержимое головы вышколенного, образцового солдата. Так вот, подобная система есть и у нас, в Лорингании. Здесь ее называют «Кузнечик», потому что мысли перескакивают из головы в голову, понимаете? Правда, «Кузнечик» не работает на «акул», все еще настраивается, и за это мы должны благодарить нашего крупнейшего ученого-психолога, известного под «инициалами РД-1. Он антифашист, сочувствующий. И он… здесь.

— Здесь?!

— Зачем?

— А не слишком ли это рискованно?

— Нет, — твердо ответил Джо. — На человека, вот уже несколько лет саботирующего пуск системы, можно положиться.

— Я не об этом, — мягко перебил Командир. — Не опасно ли это для самого РД? Если его заподозрят в связях…

— Нет. Подозрений не будет, все предусмотрено. Я привел его сюда, чтобы он лично познакомился со «стрижеными» и высказал свое мнение. А кроме того, мне хотелось бы пригласить его на совещание…

— Ни больше ни меньше? — рассмеялся Командир.

— Да. Само присутствие на совещании, доверие центра должно подействовать на него.

Командир задумался на минуту, не более.

— Узнаю нашего Джо. Можно подумать, ты был не садовником, а эквилибристом в цирке.

— Приходилось и это, Командир, — скромно признался Джо. — А кроме того, я объезжал диких лошадей, охотился за змеями…

— Ладно, Джо, давай его сюда. Он в курсе проблемы?

— Насчет «стриженых» он знает все, что и мы.

— Как я должен его называть? Не этими же дурацкими буквами?

— Когда он гонял мяч во дворе, его звали Рико.

В землянку вошел высокий сутуловатый человек с голым черепом. Голова его, несоразмерно крупная, чуть клонилась набок — словно бы под тяжестью, накопленных в ней знаний. Он наклонил ее еще больше в знак приветствия и молча сел.

— Мы ценим ваши заслуги перед наукой и перед народом, Рико, — начал Командир. — И только крайняя нужда заставила нас пойти на риск пригласить вас сюда. Надеюсь, все, о чем здесь, пойдет речь, останется между нами.

— Само собой разумеется, — неожиданно густым басом ответил Рико. — Я честный лоринганец, и мои симпатии всегда были на стороне, народа.

— Отлично. Мы решаем проблему «стриженых». Пока было лишь одно предложение — взорвать казарму, то есть физически уничтожить отряд карателей. Но это нас не устраивает. Требуется более радикальное решение.

— Перетянуть «стриженых» на нашу сторону? — Это «на нашу сторону» произвело на всех хорошее впечатление. — Или хотя бы нейтрализовать?

— Совершенно верно.

— И для этих целей, как я понимаю, предлагается использовать систему «Кузнечик»?

— Если бы это было возможно!

— В принципе это возможно. Говоря между нами, система действует, хотя и не готова для широкого применения. Но практически… Что нам даст, если мы пропустим одного «стриженого», от силы двух? Здание института охраняется как первостепенный военный объект.

— А нельзя ли, скажем, похитить оборудование и установить здесь? Если понадобится, стоит подумать о десанте, — предложил Начальник штаба.

Рико только руками развел.

— Все оборудование института слишком громоздко и требует длительной отладки. Очень сожалею, что не в силах ничем помочь. Не знаю, как и отблагодарить вас за доверие. Разве что поделиться некоторыми научными соображениями…

Командир и Джо переглянулись.

— С удовольствием послушаем вас, — без особого энтузиазма согласился Начальник штаба.

— Видите ли, говоря откровенно, системы принудительного перевоспитания как таковой вообще не существует. Ни у нас, ни за рубежом. Эксперименты показали: достигаемый эффект крайне неустойчив. Солдата первой категории, созданного с помощью нашей техники, хватает на какую-то одну ответственную операцию, не более. Затем психика начинает восстанавливаться в первоначальном виде. Конечно, и этот эффект, попади он в руки «акул», весьма опасен: за день можно столько дров наломать! Но я лишь хочу подчеркнуть: психика непостижимо устойчива. Выбить из человека то, что заложено в детстве, практически невозможно. Любой педагог знает, как сравнительно легко воспитать человека и как трудно перевоспитать.

Все головы, как по команде, повернулись к Начальнику штаба: до сих пор никто не забыл, что он учитель.

— Вы хотите сказать, перевоспитание «стриженых» невозможно в принципе? — в упор спросил он.

— Напротив! Насколько я понимаю, их психика в известном смысле — табула раса, чистая доска. Дрессировка еще не воспитание, а они подвергались лишь дрессировке. Дрессировка же не затрагивает стержня личности, ее социальной основы, лишь заставляет приспосабливаться к обстоятельствам. Скажем, они беспощадны, но эту беспощадность при желании можно направить и в противоположную сторону. На мой взгляд, в отношении «стриженых» немыслим термин перевоспитание. Только — воспитание.

— По-вашему, ничего не стоит воспитать их заново? — недоверчиво улыбнулся Командир.

— Ну это уж слишком. Я не сказал: ничего не стоит. Я говорю: возможно. Мы, психологи, знаем, что античеловеческие, звериные инстинкты не приживаются в нормальной, здоровой психике. Как не приживается в организме чужое сердце. Оно попросту отторгается. Человек создан для человеческого. Стало быть, не так уж сложно было бы воспитать в этих ребятах основы человеческого, гуманного. Тем более что отчасти они взрослые люди, их интересы, любознательность, сознание своего человеческого «я» в известной степени сложились. Их уже мучают проклятые вопросы: кто я, зачем я, имею ли я право убивать? Только что мы два часа беседовали с Айзом — чрезвычайно поучительная была беседа! — и он меня окончательно убедил: такого рода парадоксальную личность воспитать легче, чем ребенка семи лет, хотя психика «стриженого» находится примерно на уровне семилетнего. А дети, как вы знаете, не рождаются злодеями.

— Любопытно, любопытно! — воскликнул Командир и в волнении прошелся но землянке, от стены к стене. — Стало быть, вы считаете, что самое надежное средство — обычное воспитание? Что к ним надо относиться как к детям?

— К ним надо относиться как к взрослым детям. В том-то и беда, что они уже сложились как личности — хилые, однобокие, уродливые личности. В них есть понятие «я», но нет для этого «я» устойчивого социального фундамента, нет «мы». Вот в чем их однобокость. И в этом случае существует только один подход для успешного воспитания, открытый русским ученым Макаренко: зацепиться за какой-то наиболее надежный сучок на кривом и хилом деревце этого «я»…

— И такой «сучок» есть? Вы его нащупали?

— Есть. Но нащупал его не я. Здесь у вас обнаружился талантливейший педагог… — И сиять все взгляды устремились к Начальнику штаба. — …который в кратчайшие сроки сумел сделать то, на что обычно уходят годы. Он перенес на «стриженых» не только свою психику, но и, условно говоря, элементы собственной личности. Уверяю вас, на подобное не способен никакой «Кузнечик»…

— Выходит, это ты, Старик, такой талантливый педагог? — рассмеялся Командир. — Вот уж не думал!

Старик, донельзя смущенный, нервно пощипывал вновь отросшее подобие бородки — мягкую сизую щетину. Реплика Командира заставила его подняться в пробормотать:

— Этот ученый человек много здесь наговорил правильных слов. Сразу видно, здорово подкован. Только уж ты, дорогой друг, не вгоняй меня в краску на старости лет. Какой из меня учитель! Видишь ли, дело простое: каратели отняли у меня обоих моих сыновей, и теперь эти десять стали мне вроде как сыновьями. А больше ничего.

И сел под добродушный смешок всех собравшихся.

— Вот именно, больше ничего, — продолжил Рико. — Старик нащупал главную направленность личности «стриженого», его больное место, если хотите, идефикс: кто я, чей я сын? Этим они все болели еще там, у себя в Городке. Очевидно, доктор Климмер допустил ошибку; им с самого начала не объяснила, чьи они дети. Или по каким-то неизвестным нам причинам не могли объяснить. А Старик интуитивно угадал эту потребность и вернул им детство, а заодно и социальный фундамент. Вместе с отцовством они обрели новое устойчивое «я», опирающееся на «мы». И это «мы» — наше, народное. Я не очень сложно говорю… друзья?

— Что вы, абсолютно понятно, дорогой товарищ! — откликнулся Командир.

— Постарайтесь понять меня и в дальнейшем, — предупредил Рико, — это очень важно. Хорошо, что Старик нащупал «сучок», плохо, что нащупал вслепую. Зацепка не очень-то надежна: мы ведь не в состоянии ответить на вопрос «стриженых», мы сами не знаем, чьи они дети. Если бы мы узнали это, в наших руках оказался бы ключ к их сердцам. Пока же мы действуем отмычкой, по сути, морочим беднягам головы…

— Ученый человек, верно, шутит, — снова вмешался Старик. — Я и не думал морочить им головы. Я только рассказал им про Момо. Вы ведь знаете Момо? Про Момо и немножко про себя. Я рассказывал эти истории еще своим маленьким сыновьям. А теперь все десять парней считают себя сыновьями Момо, даже тот, который поначалу принял за отца меня. И нет сил доказать им, что это не так. Вот ведь какая штука, а вовсе я не морочил…

На Старика зашикали, замахали руками, чтобы не мешал, но Рико со вниманием выслушал его.

— Я раньше не знал Момо. Да и не столь важно, чьими сыновьями считают они себя, твоими или Момо. Разве ты не заметил, Старик: они и на Момо смотрят твоим взглядом. Наверное, ты сам почитал его отцом. И все же это не ключ, только отмычка. Психологическая отмычка. Вот я и думаю: не лучше ли, чем взрывать казармы, воспользоваться отмычкой? Покуда не найден ключ…

Командир азартно хлопнул в ладоши:

— Блестящая идея! У меня у самого что-то подобное вертелось в голове. Но как?!

— А это уж совсем просто. Я уже говорил, что беседовал с Айзом. За два часа он едва не убедил меня — заметьте, меня, а не «стриженого», — что я сын Момо. И таких Айзов у нас десять.

— Вы предлагаете отправить их обратно в казармы?

— Выпустить на волю?!

— Рискованный шаг!

— Чтобы они вернулись с ножами?

— А что, в этом есть зерно…

Рико тщательно вытер голову большим клетчатым платком и, когда умолк шум, сказал коротко:

— Уверяю вас, риска никакого. То, что произошло с ними здесь, необратимо. Детство из человека не выколотить никакими палками.

— А как же ключ? — спросил Джо.

— Ищите! Чем быстрее найдете, тем лучше. Но я убежден: начинать надо уже сейчас, немедленно. Вот, друзья, и все научные соображения, которыми я хотел поделиться. Большое вам спасибо за внимание, давненько не встречал таких заинтересованных слушателей.

Командир поднялся и обнял его за плечи.

— Спасибо вам за науку, Рико.

— А тебя, Старик, я должен поблагодарить особо. — Рико подошел к Старику и низко склонил перед ним свою тяжелую голову. — С точки зрения науки ты меня здорово подковал. Большое тебе спасибо, Старик!

8

Время шло, а они все еще оставались в партизанском центре; здесь к ним хорошо относились; даже нет, к ним никак особенно не относились, они были как все, как все нормальные люди; может быть, они и стали уже нормальными людьми? Когда-то они были одинаковыми; теперь все больше и больше становились разными, совсем разными, непохожими. Если Айз мечтал о том, чтобы в его стране победили свобода и справедливость, то Биг, например, по-прежнему мечтал жениться, обзавестись домиком и жить тихо и мирно, выращивая детей и цветы. Но и Биг, и все другие очень хорошо понимали: их мечты осуществятся лишь после того, когда народ покончит с «акулами», заставляющими убивать.

В тот вечер к ним в землянку пришел большой веселый человек с бородой — Командир, любимец партизан; Айз тоже полюбил его; они разговаривали несколько раз, и Айз всем существом почувствовал: это самый надежный человек на свете. Вместе с Командиром пришел Старик.

— Вам придется вернуться в город, ребята. В казарму, — прямо сказал Командир. — Так надо.

— Ни за что! — воскликнул вспыльчивый Найс, и уши его покраснели. — Назад — ни за что! Нам здесь нравится.

Командир рассмеялся, он очень заразительно смеялся, этот большой человек, и объяснил, в чем дело. Им надо вернуться в казарму временно, чтобы рассказать остальным «стриженым» о том, что узнали они сами. Пусть все двести «ничьих» почувствуют себя сыновьями Момо, пусть узнают, что у них есть братья и сестры, и пусть помнят, что эти братья и сестры ждут их помощи. Нужно только рассказывать, больше ничего.

— А потом… когда все они сделаются, как мы, сыновьями Момо… тогда что? — спросил Айз.

— Тогда ты скажешь Педро, Чертенку Педро: передай дядюшке — мы готовы. И мы вместе освободим страну от «акул». Без вашей помощи не обойтись.

Десять пар глаз настороженно переглянулись; они и сейчас туговато соображали, его друзья по десятке, но глаза уже не были тупыми, мутно-равнодушными; у каждого теплились во взгляде то радость, то недоверие, то задумчивость, то смех; вот и теперь Айз прочел в их глазах решимость.

— Мы согласны, Командир, — сказал Айз. — Мы готовы выполнить все, что ты прикажешь. Потому что верим тебе. Только… почему бы вместо нас не пойти туда Старику? Он так здорово рассказывает — ему сразу все поверят, а нас, может, и слушать не станут.

— Ну уж нет! — закричал Найс. — С него хватит! Они могут растерзать его. Нет, нет, не отпущу!

Айз никогда не видел Найса таким решительным, таким непреклонным; вот что делает с человеком забота об отце; он вспомнил, как несмышленым мальчишкой промывал своей кровью гнойные раны Момо; вероятно, Найс прав, не следует посылать туда Старика.

— Да, Найс прав, — подтвердил Командир, — это опасно. Вспомните себя. Чтобы вы почувствовали себя сыновьями Момо, Старику пришлось увести вас в джунгли. А ведь там не десять человек, всех не уведешь. Да и охрана усилена после вашего исчезновения.

— Я бы пошел, — просто сказал Старик. — Я не боюсь. Но теперь они скорее поверят вам. Вы для них свои, а я все-таки чужак. Они поверят, а слов вам не занимать. У вас же есть все нужные слова, разве не так, Биг?

Биг постукал себя по голове и заявил с гордостью:

— Они все здесь. Ни одно не потерялось.

— Наши головы — как пластинки с песнями, — добавил Найс. — Пластинки тоже всегда поют одну и ту же песню.

— Да нет же, сынок! — одернул его Старик. — Ваши головы — как много-много пластинок. Вы будете каждый раз выбирать нужную песню, судя по обстановке.

— Это ясно, — сказал Стек. — И ребята нас поймут. Они все очень быстро полюбят Момо.

— А что мы скажем, когда вернемся? — озабоченно спросил Айз. — Что попали в плен, много дней сидели в темной яме, а потом сбежали?

— Примерно так, — согласился Командир. — Старик объяснит, что сказать. Будьте там осторожны, берегитесь капралов и не очень спешите. А пока прощайте. До встречи, Стек! До встречи, Кэт! — И он всем по очереди пожал руки, только один раз спутав Дэя с Дэком. — А ты, Айз, проводи меня до землянки.

Над джунглями висела густая черная ночь, обильно посыпанная искрящимся звездным песком. Где-то вдали глухо прокричала ночная птица.

— Назначаю тебя командиром группы, — сказал Командир. — Потом примешь командование и всем отрядом «стриженых». Учти — вам поручается очень важное дело. Кое в чем судьба Лорингании будет зависеть и от вас. Когда дашь сигнал, к вам придет Старик, расскажет, как действовать дальше.

— А ты не боишься. Командир, что мы выдадим вас, приведем сюда остальных?

— Нет.

— Почему?

— Я вам верю. Здесь вы стали людьми, а такое не забывается. Разве не правда?

— Да, конечно. Наверное, потому мне и не хочется туда.

— На такое дело, Айз, нельзя идти без желания. Тебя что-нибудь тревожит?

— Нет, ничего не тревожит, Командир. Я полон решимости. А грусть… это моя собственная грусть. Ведь я все понимаю… — Айз усмехнулся растерянно. — Я сразу понял, что Старик вовсе не отец Найса. Мы жаждали найти отцов — и мы их нашли. Но и Момо тоже… как это сказать? — только символический наш отец. Ведь признался же доктор, со шрамом, что за много лет его работы в Городке туда не привезли ни одного ребенка. Я и сам припоминаю: нам было два-три года… и мы ползали, как щенята, по загаженному бетонному полу… а потом шел теплый дождь, и мы тянулись к нему руками. — Командир слушал, попыхивал угольком сигары. — Нет-нет, у нас просто не может быть отцов. Мы искусственные люди или что-то вроде. Я чувствую себя сыном Лорингании, я связан с нею детством, судьбой, всем — и это наполняет меня уверенностью. Но я знаю, что никогда не найду своего отца, вот почему мне грустно. Никогда не найду отца…

— Возможно, ты и прав, Айз. Возможно, ты и в самом деле никогда не найдешь отца. Ну и что же? Ты взрослый человек. Зато ты нашел брата. Считай меня своим братом, Айз. Всех нас считай братьями. И, поверь, эти узы крепче кровных.

— Ты правда будешь моим братом?

— Конечно! Разве мы не похожи на братьев?

— Но я же не настоящий… мы все…

— Человек, родившийся на свет, — всегда настоящий человек. А как и от кого он родился — не так уж важно. У моей матери три сына, и все трое абсолютно не похожи друг на друга. Мы и понятия не имеем, кто наши отцы, а ничего, живем.

— Но у вас есть мать! Послушай, Командир. Скажи мне как брату: ты правда не знаешь, кто мы?

— Не знаю. Я не стал бы скрывать от тебя. Если бы мы узнали это, наша задача намного упростилась бы. Да и твоя тоже.

— А этот лысый человек, которому все известно наперед? Он тоже не догадался?

— Тоже, Айз. Кстати, ему было очень приятно поговорить с тобой. По-моему, за эти десять дней ты вырос на десять лет.

— Сам чувствую, Командир. Потому-то мне и хуже, чем остальным. Они еще многого не понимают. Это понимание делает меня одиноким.

— В твоем возрасте все парни чувствуют себя одинокими. А потом находят подружку, вьют гнездышко — и одиночества как не бывало. Вот погоди, покончим с «акулами» — сыграем тебе свадьбу. Так что приглядывайся к девушкам, Айз.

— У меня уже есть девушка.

— У тебя? Откуда?!

— Она осталась там, в Городке. Ее зовут Шпринг. Прошу тебя как брата: если со мной что-нибудь случится, запомни: ее зовут Шпринг, весна…

Прежде чем снова отправиться в столицу, Джо Садовник, отоспавшийся и посвежевший, зашел в командирскую землянку.

— Садись, Джо, наливай кофе. Опять в путь? Слишком уж часто появляешься ты в городе.

— Ничего не поделаешь, надо пройти еще сквозь некоторые закрытые двери. Не дает покоя проблема «стриженых». Я хочу держать в руках ключ.

Командир усмехнулся в бороду.

— Я тоже хочу держать ключ, и как можно быстрее. Но не очень ли много риска?

— Риск — самая надежная моя лошадка, Командир.

— Смотри, до поры до времени. Взбрыкнет и выбросит из седла.

— Лучше уж так, чем от инфаркта… как прошлой весной. Будут какие-нибудь указания?

— Только одно: рискуй разумно. Да, Джо! Кажется, я виноват перед тобой. Кажется, я проморгал нечто важное. Вчера мы прощались с Айзом, и он сказал, что у него есть девушка там, в Городке Климмера. Невеста. Ее зовут Шпринг, весна…

— Девушка? В Городке?!

— Ты не знал, что там есть женщины?

— Нет. Никто и словом не обмолвился об этом. Но как ты мог, Командир?!

— Сам удивляюсь. — Он выглядел как провинившийся мальчишка, даже голову повесил, переживая свой промах. — Только утром хватился, когда Старик уже увел их. Это важно для тебя?

— Не знаю. Никогда не знаю, что важно, что неважно. В нашем деле нет неважного. Похоже, это меняет всю картину. Эх, Командир, Командир! И он не сказал, как она выглядит?

— Не сказал.

— Полжизни отдал бы за портрет!..

Он шел знакомой тайной тропой сквозь джунгли и думал… Климмер, ученый затворник, педант, аккуратист — и Эдна Браун, «женщина номер один», прославившаяся скандальными романами. Какая дьявольская ниточка связала их? Бог мой, и женщины в Городке! От испуга, что ли, забыл про них меченый доктор? Но ведь и Айз ничего не говорил. А я… я не догадался спросить.

Итак, Эдна Браун. Погибла в автомобильной катастрофе через два года после свадьбы. Стало быть, сделала свое дело, превратилась в помеху. Грозила разоблачениями? Едва ли. Просто убрать. Убрать как ненужное. Господи, а как была хороша в этом фильме! На такую женщину ни у какого самого отпетого гангстера не подымется рука. И все-таки погибла в автомобильной катастрофе. Эдна Браун — и Шпринг, весна… Ладно, до Шпринг нам пока не добраться. Но автомобильную катастрофу попробуем раскопать… И все же почему Климмер не объяснил им, чьи они дети? Ошибка очевидная, Рико прав. Но Рико говорил и другое: «Это крупный ученый, его имя, делает честь Лорингании». А крупный ученый не мог так непростительно, так элементарно ошибиться. Значит, либо это входит в задумку, либо у него не было выбора. Эдна, Эдна… Тьфу ты, мама родная!

Задумавшись, он оступился и едва не угодил в болото. Вытаскивая ногу из хлюпающей жижи, он все еще твердил «мама родная». Вдруг два эти слова — «Эдна» и «мама» — сцепились и слились воедино. И Джо ухватился за них обеими руками, как провалившийся в болото хватается за спасительную ветку…

У себя в лачуге на окраине города, даже не умывшись после утомительной дороги, он извлек из тайника две фотографии и положил рядом: Климмер и Эдна Браун. Он долго рассматривал их цепким взглядом профессионала: нос, уши, скулы, овал, разрез глаз, подбородок, ноздри, брови, губы, — выискивая черты сходства с Айзом, Найсом, Бигом. Да, некоторые черты Климмера повторялись в «стриженых», однако полной уверенности не было. На мягком, интеллигентном лице Климмера резкие, первобытные черты Айза расплывались, теряли характерность. «Ну что ж, — думал Джо, — превратности жизни скрадывают генетические признаки. Даже два близнеца, тупой и умник, могут иметь меньше сходства, чем два ученых, два банкира, два политика разных национальностей. Не исключено, что Климмер их отец. Но Эдна — нет! Эдна не может быть их матерью. Ничего общего! Тогда за каким же чертом понадобилась ему эта роковая красавица, стоившая миллионы? И что представляет собой малютка Шпринг с ее сестрицами? Эх, Командир, Командир…»

В подвале было сыро и темно; уже несколько дней они жили в подвале, питались сухим хлебом, спали на голом полу; их объяснения о побеге из плена никто не стал слушать. Вскоре они поняли, что им не верят, но как сделать, чтобы им поверили, хотя бы выслушали? Однажды Грей сказал:

— Они ошиблись, Командир и Старик. Все наши слова при нас, а что толку?

— Нет, — решительно возразил Айз. — Это не они ошиблись. Это мы ничего не можем придумать. Был бы здесь Момо…

И они долго фантазировали, что предпринял бы на их месте Момо. Они напридумывали десять десятков остроумных выходов из положения, но все выходы никуда не годились, потому что опирались наг какое-нибудь «если». Если бы охранники забыли запереть дверь… Если бы в казарме начался пожар… Если бы у них оказался пистолет…

Вечером над головами бестолково топали тяжелые башмаки, доносились приглушенные крики. Как-то раз наверху включили музыку. Найс замер, знаками приказал всем застыть и не дышать. Музыка играла долго, час или два. На одеревеневшем было лице Найса проступила застенчивая, какая-то внутренняя улыбка, делающая его похожим на Старика.

— Будто дома побывал.

— Дома! — усмехнулся Айз. — Где наш дом? Казарма? Городок? Партизанский центр?

По ночам ему не спалось. Храпел Биг, стонал Стек, что-то бормотал спросонья Найс, а его неотступно преследовала все та же проклятая дума: кто мы, чьи мы дети? Казалось, узнан он это, и все образуется, все проблемы отпадут сами собой.

Но если даже Командир не догадался, кто они… и мудрый Старик… и этот сильно ученый человек с голой головой, неужели он, Айз, сможет решить задачу? Разве он умнее их? Но он же был в Городке, он помнит свое детство, а они могут чего-нибудь не учесть. Если бы ему все знания лысого, мудрость Старика и зоркость Командира, — уж он докопался бы до сути!

Он лежал до рассвета, ломал себе голову, пока не пришла к нему дрема, а вместе с нею Шпринг. Шпринг была как настоящая, она обнимала его тонкими руками и умоляла спасти ее, избавить от Городка, и звала на лужайку к реке, где цветут цветы. В эти минуты даже сквозь сон Айз думал о том, что надо бы поскорее выполнить задание Командира, чтобы потом…

Потом он во главе большого вооруженного отряда врывается в Городок. Треща, рушится Стена, оседают бетонные казармы, в панике мечутся капралы. Стрельба, дым, крики, стоны, языки огня и оскаленные, рычащие собачьи пасти… Вместе со своей доблестной десяткой он вламывается в женскую казарму, зовет: «Шпринг! Где ты, Шпринг?» Но что это? С воплями врассыпную бегут от него сотни одинаковых Шпринг — заломленные тонкие руки, рассыпанные по плечам волосы, бессмысленные зеленые глаза…

Он проснулся в ужасе, в холодном поту. Пришедшая во сне догадка сразила его: а ведь и верно, они все похожи, эти девушки за десять жетонов, как же я отыщу среди тысяч одинаковых свою Шпринг? Они похожи, как и мы…

«Слушай, Айз, не распускайся и не паникуй, — приказал он себе голосом Командира. — Придет время, разыщешь. Это проще, чем выполнить задание. Лучше сосредоточься и постарайся что-нибудь придумать». Но мысли вертелись в прежнем направлении… Почему же мы искали только отцов? Почему не матерей? Если девушки из казарм так похожи… и мы так похожи… Сказал же Командир, что у его матери было три сына, и все разные. А мы все одинаковые… Значит, у нас общий отец, общая мать. «Балбес! — стукнул он себя по макушке. — Совсем глупый Айз! Разве одна женщина сможет нарожать столько детей?»

На этом он и уснул.

А утром его разбудил треск над головой. Из черной щели в потолке посыпалась пыль, труха. Они все вскочили, еще ничего, не понимая спросонья. Доски раздвинулись, между ними показалась смеющаяся чумазая физиономия Чертенка Педро.

— Ловите! — И он упал на руки Дэя.

Вслед за ним в подвал спрыгнул «стриженый».

— Его зовут Рой, — прошептал Педро. — Он останется здесь. Кто-то один вместо него пойдет наверх. Рассказывать про Момо. Только быстрее! Кто?

— Я! — воскликнул Найс. — Я с удовольствием пойду.

— Я тоже с удовольствием пошел бы, — проворчал Биг. — Пусть идет Айз, он лучше всех сделает дело.

— Да, это правда, — потупился Найс. — Иди, Айз, я не обижусь.

— Но меня же схватят там. Что я им скажу?

Чертенок Педро расхохотался:

— Какой ты глупый, Айз! Как эта стенка. Никому ничего не надо говорить. Когда выкликнут «Рой», ты будешь кричать «я», только и всего. Вас же родная мама не различит. Идем, а то могут застукать. Завтра мы сменим еще одного. Подсади меня, Стек, ты самый длинный.

Джо начал нервничать. Время летело, а он ни на шаг не приблизился к решению задачи. Он прошел еще сквозь некоторые «закрытые» двери — безрезультатно. Даже пустяковый протокол об автомобильной катастрофе достался ему куда труднее, чем сверхсекретное досье Климмера. В их работе случается такое, но лучше бы оно случилось не сейчас, когда на счету каждая минута. Нет, ему положительно не везло последнее время, похоже, ветреная фортуна повернулась к нему спиной.

По сути, протокол не прибавил ничего нового к его знаниям, лишь подтвердил предположение: да, Эдна мешала, Эдну пришлось убрать. Междугородный автобус потерял управление и упал в море; двадцать семь пассажиров погибли, шофер успел выпрыгнуть; господи, какие мелочи — двадцать семь человек — для того, кто выпускает людей серийно! Впрочем, катастрофа еще не доказательство; доказательство — чудом спасшийся шофер, которого через неделю нашли с перерезанным горлом; свидетели никому не нужны. Только вот что это добавляет к его построению? Ровным счетом ничего.

Если полоса невезения протянется дальше, он не помощник Айзу. А как было бы здорово — прийти сказать: я знаю, кто вы, кто ваш папа! Заветный ключ, о котором толковал Рико, мечтал Командир… Но дни идут, Айз действует на свой страх и риск с помощью «отмычки», и, кажется, что-то у него получается, по крайней мере, набеги на деревни в джунглях прекратились. В Императорских казармах брожение, офицеры теряются в догадках: в чем дело, что происходит? Кто бы мог подумать, что среди роботов доктора Климмера витает тень Момо, безвестного Момо, любимца деревенских парнишек? Да, и такие казусы случаются в жизни: мертвый Момо работает на восстание, а я, живой и полный сил, мечусь в поисках решения чисто теоретической в общем-то проблемы и ничем не в силах помочь ни Момо, ни Айзу, ни центру…

Итак, Эдна. Снова начнем от печки. Эдна, холодная красавица, никогда не имевшая детей. А если она просто не пожелала, чтобы по ее образу и подобию штамповали детишек? Девушек? Будущих соперниц, которые, она знала, скоро затмят ее? Мама Эдна? Нет, немыслимо! Папа Климмер? Вполне возможно. Очевидно, он не лишен пристрастия к отцовству. Но столько детей — это ведь надо иметь запятую в мозгах. Комплекс. Какой? Комплекс отцовства? Такового вообще не существует, чувство отцовства — естественнейшее из естественных. Да и откуда бы? Военный врач, ученый… после войны эмигрировал из Германии… пригрело военное министерство. И все-таки без гипертрофии отцовства здесь не обошлось. Новая усовершенствованная раса, созданная на базе высочайших образцов? С ума сойти! Допустим, все это так. Но при чем тут Эдна?

Опять Эдна, возвращаемся на круги своя. Эдна не терпела детей, факт очевидный. Они прожили вместе два года. За два года женщина может родить максимум двух детей. Но даже если и эти… как их?.. Эмбрионы… А в Городке, по крайней мере, несколько сотен девиц, подобных Шпринг. Вот и ломай голову, Садовник. Если бы я знал генетику, эмбриологию, медицину хотя бы так же, как агрономию! Впрочем, я и агрономию никогда не изучал, так, нахватался верхушек. Однако это не помешало, мне выращивать деревья и цветы. Деревья… и… цветы… Постой-ка, постой-ка, Садовник! Эва оно что! Да это же и ребенок знает — растения размножаются не только семенами, но и почкованием! Помнится, кто-то когда-то вырастил лягушонка из одной клетки!

Джо схватил энциклопедический словарь, торопливо зашелестел страницами. «Вегетативное размножение… растения… простейшие живые организмы… делением или почкованием. Клонинг… Уникальный эксперимент поставил английский ученый Д.Гердон, вырастив в искусственной среде из ядра клетки взрослую особь лягушки, способную к размножению. Во многих странах ведутся опыты по выращиванию из клеточного ядра зародыша человека…»

Все стало на свои места. Долгожданный ключ был найден. Но Джо не испытывал никакого удовлетворения, наоборот, на сердце словно камень навалился: так это было гадко, так омерзительно. Какая уж тут любовь, таинство деторождения, материнство! Все просто, примитивно, ничего таинственного, ничего святого — вегетативное производство людей. Тысячи Климмеров. Сотни Эдн Браун. Копии, копии, копии… Но какова же скотина этот Климмер, если даже холодная кукла Эдна взбунтовалась против его чудовищных экспериментов с ее клетками!

И все-таки задача решена! Теперь надо срочно передать Айву: вас искусственно вырастил Климмер из клеток своей кожи, чтобы с вашей помощью завоевать мир, превратить его в сплошной Городок. Это должно подействовать на них: собственных сыновей — больше того, братьев, частицу самого себя — он превращает в тупых животных, в роботов, в убийц. Это ли не зверство? Вот и выбирайте, кто ваш отец: Момо или Климмер…

Скрипнула дверь, в каморку вошел инвалид в черных очках.

— Дядюшка Джо, — сообщил он с нотками торжества в голосе, — мой племянничек Педро передает тебе от сыновей Момо: «Мы готовы».

К его удивлению, дядюшка Джо нисколько не обрадовался. Больше того, дядюшка Джо так хватил толстенной книгой о стол, что с потолка посыпалась штукатурка.

9

— Вперед! — скомандовал Айз.

Три десятка теней метнулись к высоченной стене форта и слились с нею.

Часовые сонно топтались на своих постах. Что-то темное беззвучно падало на них сверху, и, ничего не успев сообразить, они уже лежали на земле, скрученные по рукам и ногам, с кляпами во рту.

Бесшумно распахнулись тяжелые бронированные ворота. Небольшой отряд хорошо вооруженных бородатых людей без единого звука разошелся по спящему гарнизону.

Четыре часа утра. Айз в сопровождении двух бородатых с автоматами наперевес вошел в казарму. Как убитые спали солдаты регулярной армии «акул», лишь изредка раздавался храп. Вспыхнул яркий свет.

— Тревога!

Посыпались с коек парни, ошалелые спросонья, дурные. Затоптались, заметались бессмысленно, забегали взад-вперед, натыкаясь друг на друга…

Этим утром, с четырех часов до пяти, были разоружены несколько гарнизонов армии «акул» в разных уголках страны — и ни единого выстрела не прозвучало: армия давно устала воевать с народом.

В полдень к военному министерству подкатил бронетранспортер; группа партизан во главе с Начальником штаба поднялась в вестибюль. Навстречу широким маршем парадной лестницы спускалась депутация с белым флагом; ее возглавлял заместитель военного министра Тхор; он отлично держался, этот генерал-актер, он был в меру важен и надут, в меру скорбен и удручен.

Он выслушал условия капитуляции — и ничего не отразилось на его лице. Он выслушал обвинение в государственной измене — и даже глазом не моргнул. Но когда его взгляд наткнулся на Айза, стоявшего рядом с Начальником штаба, — Тхор поперхнулся.

Айз отрастил пышную шевелюру и начал отпускать бороду — трудно было бы узнать в нем прежнего «стриженого». Ко Тхор, видимо, узнал. То и дело косился он на Айза, и постепенно горбилась статная фигура, серело лицо, улетучивалась генеральская спесь. Айз никак не мог понять: где видел он этого вылинявшего индюка? И наконец вспомнил. Собаки! Этот человек, только в штатском, приезжал в Городок, когда их врагом были собаки. Выходит, старый знакомый!..

В начале первого у Командира закончилось важное совещание. Усталый и счастливый, он шел по коридору бывшей резиденции диктатора и лицом к лицу столкнулся с Айзом. Айз протянул руку, чтобы поздравить Командира с победой, но тот по-братски обнял его.

— Ну вот, братишка, свершилось! Поздравляю!

— И тебя поздравляю, Командир. Здорово получилось, не правда ли? Ни одного выстрела!

— Да, просто удивительно. «Стриженые» действовали отлично, революция не забудет этого. Молодцы! Ну а как поживает твоя грусть, Айз? Еще не сбежала? Теперь-то уж ты сможешь заняться своими личными делами.

— Но ведь Городок еще не освобожден…

— Завтра будет освобожден. Утром туда вылетает Комиссар, ты назначен его заместителем. Мы уже передали Климмеру ультиматум.

Айза охватило неудержимое мальчишечье ликование.

— Значит, завтра я увижу…

Командир достал из кармана фотографию, усмехнулся загадочно:

— Ее?

На Айза смотрела беззаботная зеленоглазая Шпринг — тонкие руки, теплый дождь волос, доверчивая девчоночья улыбка на губах.

— Где ты раздобыл эту карточку?!

— Спроси у него, — рассмеялся Командир и кивнул на скромно стоявшего в сторонке, как всегда незаметного Джо Садовника.

Старик бережно взял фотографию из рук Командира, отставил подальше, прищурился.

— У тебя будет хорошая жена, сынок. И много-много детей. Пять или даже шесть. На свадьбу-то пригласишь?

— Обязательно, отец, — сказал Айз, и дыхание его перехватило. Будто бы и вправду Старик был его отцом, а Командир — братом.

А может, и вправду?

10

Доктор Климмер был сдержан и спокоен, как обычно. До истечения срока ультиматума оставалась еще более часа. Он тщательно, с присущей ему скрупулезностью взвесил все «за» и «против» — это был конец. Над Городком кружили самолеты повстанцев. За Стеной стояли наготове тяжелые артиллерийские орудия. Разумеется, мятежники не оставят у себя в тылу такую силу; если он не выкинет белый флаг, угрозы будут приведены в исполнение.

Конечно, он мог бы сейчас открыть ворота, выпустить всю ораву «стриженых» — и тогда еще бабушка надвое сказала, кто кого. Но это вовсе не входило в его планы. Он еще успел бы удрать на личном сверхзвуковом истребителе в соседнюю страну, прихватив драгоценный генный фонд, как в свое время праотец Ной прихватил каждой твари по паре, — чтобы там, за цепью гор, начать все сначала. Но у него уже нет ни сил, ни времени начинать все сначала. А третья возможность… Впрочем, думать о ней еще рано.

Он надел белоснежный халат и прошелся по лабораториям, с гордостью осматривая свое разросшееся хозяйство. В стеклянных утробах колб дрыгали ножками готовые появиться на свет девятимесячные младенцы. В виварии копошились малыши. Их смышленые звериные глазенки настороженно следили за соседями. Доктор Климмер включил душ — и малыши радостно запрокинули мордочки, потянулись ручонками к теплым струям. В гимнасиуме соревновались в ловкости двенадцатилетние подростки. Дело всей жизни доктора Климмера, отлаженное как часы, процветало.

И опять он почувствовал себя отцом этого огромного семейства, и опять отцовская гордость живительным теплом разлилась по телу. Вот чего он достиг, начав с нуля!

Снова предстал перед ним апрель сорок пятого… дымящиеся развалины родного города — результат жестокой и бессмысленной бомбежки… Последние «летающие крепости», сбросив свой груз, брали курс на запад, когда он, военный врач, едва отмыв руки от крови прооперированных солдат, прибежал домой, чтобы проведать трех своих малышей. И все трое, вместе с матерью… Нет, он не в силах забыть это ни на минуту! Его детки, его надежда, вся его жизнь…

С тех пор дети стали его слабостью. Дети, дети, дети… Он рожал их, и выкармливал, и нянчил, и оберегал, и гордился ими, и уже провидел их великое будущее. Если бы не ошибка… да-да, он поддался на шантаж Тхора… уж он взял бы мир за глотку руками своих мальчиков!

Доктор Климмер усмехнулся. Конечно, Тхор выиграл тогда все три раунда и добился своего. Но приятно вспомнить, как этот не нюхавший пороху вояка судорожно схватился за горло, когда Климмер как-то намекнул на омолаживающее свойство крови, младенцев. Солдафон решил, что он вливает себе кровь своих детей!

Три раунда остались за Тхором. И все-таки бой выиграл Климмер. Пусть дорогой ценой, но выиграл — сохранил тайну рождения своих мальчишек. Этот простофиля поверил, что он скупает эмбрионы! Чужие эмбрионы, может быть, с испорченной наследственностью! Да стоит только взглянуть на него… на него и на них… чтобы понять, в чем тут суть. Но Тхор не понял. Как не понял и того, что через год-другой мог бы полностью рассчитывать на старину Климмера. Потерпи он немного, и старина Климмер провозгласил бы его диктатором — ха, под своим диктатом, разумеется.

«Тхор поспешил, а я уступил — и вот результат. Но самое парадоксальное, что мятежники как-то ухитрились повернуть против меня моих же мальчиков. Без их помощи красные никогда не смогли бы взять власть, никогда. Даже тут без нас не обошлось! — с горькой гордостью подумал Климмер. — Впрочем, я выбрал не лучшую страну. Но, кто знал тогда, после войны, что и здесь созреет революция? Даже здесь!»

Через два года это была бы его страна. Через пять лет это был бы его континент. Через десять лет это была бы его планета. Он все предусмотрел. В лучших университетах Европы и Северной Америки учились бы лучшие из его мальчишек — под разными фамилиями, разумеется; если бы он не дожил до этих благословенных дней, один из них, самый способный, встал бы во главе дела. Сын. Брат. Ха, по сути, он сам, только более молодой, более энергичный и, кто знает, может быть, более счастливый.

Через десять лет планета была бы завоевана, завоевана тихо, спокойно и незаметно — одним только количеством «стриженых», до крайности необходимых для искоренения смуты в каждой стране этого бушующего континента, этого сумасшедшего шарика. Ему нужно было еще десять лет, чтобы построить на Земле свой мир.

Ему осталось десять минут.

Что ж, час пробил. Пора прощаться. Прощаться с детками. Детки его, детки, вся его надежда, вся жизнь! Пусть же они и умрут вместе с отцом, как в добрых старых рыцарских романах!

Доктор Климмер приложил к глазам платок, сделал ручкой стеклянным колбам и покинул лабораторию. У себя в кабинете он остановился перед портретом Эдны.

— Прощай и ты, милочка! Скоро встретимся… на том свете.

Даже она не поняла его. Даже она, которую он обессмертил, назвала его чудовищем. Пришлось пожертвовать оригиналом. Но почему он считал мальчиков своими сыновьями, девочек же не дочерьми Эдны, а ее сестрами? Психологический феномен?

Ему осталось пять минут.

Доктор Климмер налил рюмку лучшего рома и проглотил не разбавляя. Потом отомкнул бронированный сейф. В сейфе виднелась еще одна дверца, потайная. Он открыл и ее. В крохотном втором сейфе не было ничего, кроме стеклянного колпака и молоточка. Молоточек ударил по стеклу; во все стороны брызнули осколки; один из них впился в палец; показалась капля крови. Доктор Климмер побледнел, поморщился, подошел к аптечке и тщательно обработал царапину.

Когда секундная стрелка, обежав последний круг, коснулась цифры «12», он сунул руку в сейф и до отказа нажал красную Кнопку, таившуюся прежде под стеклянным колпаком. Он успел подумать с удовлетворением, что всегда был дальновиден и еще тридцать лет назад, проектируя Городок, учел и эту мелочь. Что ж, предусмотрительность оказалась не лишней, совсем не лиш…

* * *

Чудовищной силы взрыв поднял Городок в воздух и снова опустил на землю, разметав окрест его обломки.

Все было разбито, искромсано, искорежено. Только возле одной стеклянной колбы, отлетевшей дальше других и расколовшейся при падении пополам, лежал на земле и тоненько попискивал новорожденный ребенок — ничей сын.

Он лежал так весь день, и к вечеру его писк стал совсем слабым: еще час, и он, верно, вовсе замолчал бы. Но тут над ним склонилась женщина.

Нежные руки подняли младенца и прижали его холодные губки к теплой, полной материнского молока груди.

Content

Борис Лапин
Ничьи дети

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10