Брайан Ламли

Из глубины

Пролог

Лондон, окрестности Уоппинга[1].

Начало 1916 года.

Неделя до Рождества, час до рассвета

Квадратные каменные лица окутанных туманом фасадов складов зловеще таращились в предутреннюю тьму слепыми бельмами забитых досками окон. По-диккенсовски тихая, мощенная булыжником прибрежная улочка вдруг огласилась бешеным топотом. Но на сонной улице никого не было, не считая человека, несущегося со всех ног. Его плащ болтался и хлопал, точно сломанные крылья. Только он... и его преследователь, высокий мужчина, двигающийся беззвучно, словно плывущий, едва ли в сотне ярдов позади, как порожденный мглой призрак.

Кем бы ни были эти двое, их имена совершенно не важны. Достаточно сказать, что они были с абсолютно противоположных полюсов, и тот, кто боялся и с таким шумом пытался спастись, считался неплохим человеком... обычным человеком, в чем и заключалась его ошибка...

И он бежал шумно, разрывая туманную мглу, точно паутину в туннеле, оставляя за собой зияющую дыру; а его неумолимый преследователь плыл по этому туннелю, не издав ни единого звука, — леденящая душу картина.

Эх, Лондон! А беглец-то понадеялся, что уж здесь-то он будет в безопасности. Хватая ртом воздух, он остановился передохнуть в луче света, льющегося из окна почти под самой крышей одного из домов. В темном дверном проеме, точно рухнувшее с шеста пугало, сжимая в руке пустую бутылку, развалился оборванный бродяга, громко жалуясь на промозглый ночной холод. Сверху донесся хриплый хохот, звон стаканов и отпущенная вполголоса непристойная шутка. Снова хохот, женский, полный похоти. Нет, вряд ли беглецу удастся найти убежище здесь, где сам воздух пропитан разложением и пороком. Но здесь хотя бы был свет и люди, пусть и всего лишь отбросы общества.

Беглец приник к стене, слился с ней, превратился в единое целое с тьмой, благодарно глотая влажный и затхлый речной воздух и оглядываясь туда, откуда пришел. А там, на другом конце улицы, смутно вырисовываясь в облаке прибрежного тумана, теперь неподвижный и все же полный энергии, точно тихие воды запруды в последний момент перед тем, как откроются шлюзы, маячил...

Сверху снова донесся гортанный смех, заставив беглеца встрепенуться. Темные тени на ярком пятне света, падающего из освещенного окна на улицу, неуклюже закопошились, начали срывать друг с друга одежду. Внезапно свет погас, окно с треском захлопнулось, и мглистая тьма сомкнулась вокруг того места, где только что был освещенный пятачок булыжной мостовой. Молчаливый преследователь вновь пустился в погоню.

Немного восстановив силы, но понимая, что усталость берет свое, беглец оттолкнулся от стены, опять сорвался с места, принуждая ноги передвигаться, легкие пропускать через себя воздух, а сердце — биться столь же отчаянно, как и прежде. Но он был уже почти дома, уже почти в безопасности. Убежище лежало всего лишь за следующим углом.

«Лондон»... «дом»... «убежище». Когда-то эти слова несли в себе смысл, но в сложившейся ситуации стали совершенно бессмысленными. Неужели где-нибудь может быть безопасно? Должно быть, в Каире. Но после того как война из Европы перекинулась на Ближний Восток, там тоже стало небезопасно. С Парижем все обстояло еще хуже: он напоминал кипящий котел, готовый в любой миг взорваться. А в Тунисе... в Тунисе волнения, казалось, никогда не кончатся — французы вели партизанскую войну со всеми, и с сахарскими Сануси[2] не в последнюю очередь.

Сануси! Именно из тайного храма древней секты Сануси в пустыне беглец похитил эликсир. Недальновидный поступок! Вот почему сейчас он стал беглецом.

Жрецы Ожившей Смерти преследовали его, подбираясь все ближе, и вот здесь, в Лондоне, похоже, погоня подошла к концу. Он не мог бежать дальше. Все кончено. Его единственной надеждой было убежище — укромное местечко из его детства, безрадостного детства бездомного одинокого нищего бродяжки. Это было больше тридцати лет назад. Верно. Но он до сих пор помнил все так ясно, как будто это происходило вчера. И если Бог, от которого он давным-давно отрекся, не совсем отвернулся от него...

Под покровом тумана беглец завернул за угол, вынырнул из лабиринта улиц и выскочил на берег реки. Вот она, Темза, со всеми своими зловонными запахами, нечистотами, бессчетными крысами и нескончаемыми сточными водами — и тайными убежищами. Ничто не изменилось, все осталось в точности таким, каким сохранилось в его памяти. Даже туман теперь превратился в его союзника, скрывая его под своим безликим, серым плащом. Он был уверен, что отсюда найдет дорогу. С таким же успехом он мог бы передвигаться с завязанными глазами. В сером молоке этого тумана, наползавшего со всех сторон, невозможно было ничего разглядеть.

Чувствуя, как в сердце снова забрезжила надежда, он бросился бежать по безлюдной улице, идущей вдоль реки, нашел каменную стену, прошел вдоль нее пятьдесят ярдов на север, пока не наткнулся на железную ограду, ощетинившуюся острыми пиками против тех, кто опрометчиво вздумал бы на нее взобраться. За стеной в этом месте ленивый поток был достаточно глубок, а стена отвесна. Поскользнувшийся и упавший в воду человек мог здесь с легкостью утонуть. Но в намерения беглеца не входило падать. Он все еще оставался столь же ловким и проворным, как тот мальчишка, каким он когда-то был, за исключением того, что теперь обладал силой взрослого мужчины.

Даже не остановившись, он прыгнул, с легкостью ухватившись за верхний край стены, и тут же перенес руку на железную ограду. Он подтянулся на руках, в два счета перекинул ногу через коварные зубья, перемахнул на другую сторону и съехал по железному пруту вниз. А теперь... Боже милосердный... только оставь преследователя с носом. Пусть он блуждает там, во мгле, не показываясь на глаза. Спрячет свои гноящиеся горящие глаза и ввалившийся нос, сопящий, будто нос какой-то огромной и ужасной мертвой гончей.

Пусть память останется ясной и не подведет беглеца ни на единый миг, и пусть все в убежище окажется таким, каким было когда-то. Ибо если хоть что-то за этой длинной слизкой стеной изменилось...

Но ничего не изменилось!

Здесь, как воспоминание минувших дней, была его метка — основание одинокого железного прута, накренившееся в сторону, точно единственный нерадивый солдат в отлично вымуштрованной шеренге. Если он подвинет ногу влево, в пустоту над журчащей в темноте рекой...

...Его левая нога наткнулась на каменный брус, и беглец не смог сдержать легкого вскрика облегчения. Затем, одной рукой уцепившись за перила, он трясущейся второй потянулся вниз, пытаясь найти и ухватиться за каменную арку, и потом, отцепившись от перил, прополз вниз по стене и забился в потайную нишу. Это и был вход в его убежище.

Не осталось времени остановиться и подумать, какая счастливая звезда до сих пор вела его. Там, позади, в клубящейся мгле, преследователь все еще гнался за ним, безошибочно идя по его следу, — беглец в этом был уверен. Или он шел по следу эликсира?

Сегодня, в первый раз за все это время, эта мысль пришла к нему. Она появилась, когда он шел по промозглым улицам и, похлопав себя по внутреннему карману пальто, на миг решил, что фиал пропал. Ох, до чего же он тогда запаниковал! Но на крылечке магазина, когда руки уже охватила неистовая дрожь, он наконец нашел крошечный стеклянный пузырек, завалившийся сквозь дыру в кармане за подкладку пальто. Вот тогда-то, в блеклом сером свете зимних лондонских улиц, опустошенных войной, он пристально вгляделся в него... и в его содержимое.

Эликсир! С тем же успехом он мог оказаться простой водой! Несколько капель кристально чистой воды. Да, именно так он и выглядел. Но стоило только поднести его к свету...

Беглец вздрогнул, затаил дыхание, успокоился и заставил свой перескакивающий с одного на другое ум вернуться в настоящее, в сейчас. Откуда шел этот звук? С улицы сверху? Легкое эхо шагов в трех или четырех футах над его головой?

Он скорчился в темной нише, превратившись в ожидание, в обостренный ужасом слух... Но он слышал лишь глухие удары собственного сердца, шум крови в ушах. Он слишком недолго находился на одном месте, презрев злой рок, нависший над его бессмертной душой, уступив усталому телу. Но теперь он снова усилием воли заставил себя сдвинуться с места. Какая-то глыба преградила ему путь. Это оказалась груда камней, вероятно, обрушившихся с низкого потолка, но он перебрался через нее, задевая спиной пыльную кладку. Мимо с писком пронеслись маленькие мохнатые грызуны. С негромким плеском они плюхнулись в воду. С потолка капало. Покрытые разводами селитры стены слабо светились.

И когда беглец наконец ощупью отыскал нужный проход... лишь тогда он решился вытащить из кармана спичку и зажечь ее.

Взметнулись темные тени. Он сжался и с испугом огляделся вокруг, потом вздохнул и стал дышать спокойнее. Все осталось неизменным. Года, пролетевшие с той поры, ничего не изменили. Это было «его» место, его тайничок, куда он мальчишкой убегал от пьяного гнева скотины отчима. Что ж, теперь насквозь проспиртованный старый мерзавец давно мертв и незаслуженно похоронен в окрестностях близлежащей церквушки. Большая удача для него! Но тайничок остался.

Спичка догорела. Пламя лизнуло пальцы беглеца. Он отбросил ее, быстро зажег другую и поспешил вперед по подземному ходу.

Под сводами из древнего камня, в коридоре, высота которого не превышала пяти футов, ему приходилось идти наклонив голову, однако его локти с обеих сторон не доставали до стен дюймов по шесть. Хотя теперь он мог бы идти быстрее, он не спешил. Преследователь прошел за ним полмира, каким-то сверхъестественным способом отыскивая его след. Не отыщет ли он его след и здесь тоже?

Беглец снова остановился и поскреб жесткую щетину на подбородке, размышляя об эликсире. Именно он-то и был нужен преследователю, в этом не оставалось почти никакого сомнения. Но это не все, чего он хотел. Главная его цель — жизнь вора! Да, вора, кем он был всю свою жалкую жизнь. Сначала простым карманником, потом взломщиком, не лишенным дерзости и сноровки. Со временем, обретя славу, он оказался вынужден убраться за границу и стать грабителем могил и храмов.

Могил и храмов...

Он снова подумал об эликсире, крошечном фиале в кармане. Эх, если бы он только знал тогда... Но он не знал. Он думал, что эти треклятые черные колдуны Сануси хранили в том затерянном в дюнах храме сокровища предков. Так ему сказал Эрик Кафнас. Собака Кафнас — один из самых выдающихся в мире специалистов по оккультизму.

— Да, кстати, они хранят там еще и эликсир, — сказал он тогда. — Меня только он и интересует. Езжай туда, проберись в храм и обчисти их! Можешь взять себе что угодно, только привези мне эликсир. Я щедро заплачу тебе, и ты сможешь никогда больше не работать...

И он обчистил храм! Потребовалось все его искусство и еще немало везения. Но ради чего? Никаких сокровищ в храме не оказалось, и только один малюсенький фиал в кармане стал наградой за его труд. И какой труд! Даже сейчас беглеца бросало в дрожь при одном воспоминании о тех усеянных трупами катакомбах под пустыней.

Он отвез фиал прямо в Тунис, где его ждал Эрик Кафнас.

— Он у тебя? — дрожа от нетерпения, спросил его чернокожий маг.

— Может, и у меня, — ответ беглеца прозвучал уклончиво. — Может, я даже и продал бы его, если бы знал, что это. Но только на этот раз, Эрик, я хочу услышать правду. Я по горло сыт враньем и сказками про бесценное сокровище!

— Этот фиал бесполезен — для тебя. Бесполезен для любого, кроме того, кто совершенно чист и абсолютно невинен.

— Да? Ты что, себя имеешь в виду?

Кафнас удивленно посмотрел на вора:

— Нет, — медленно ответил он. — Не себя. Но я не глупец. Я буду использовать его осторожно, по капле, и в таком разбавленном виде, что он почти лишится своей силы. Во всяком случае, поначалу, пока не разберусь, с чем имею дело. Относительно того, что это за эликсир, скажу так: ни один человек не знает этого, за исключением, вероятно, колдуна Сануси. Легенды гласят, что три столетия назад он был вождем, а сейчас он — верховный жрец культа Ожившей Смерти!

— Что? — фыркнул вор, разразившись смехом. — Что! Неужели ты веришь в эти сказки? — А потом в голосе его появились твердые нотки: — В последний раз спрашиваю: что это такое!

При этих словах Кафнас вскочил и принялся мерить шагами пол своего кабинета, застеленный великолепными коврами.

— Глупец! — прошипел он, метнув в вора злобный взгляд. — Как может простой человек из двадцатого столетия «знать», что это? Это экстракт мандрагоры, пот с верхней губы трехдневного трупа, шесть серых крупинок порошка Ибн-Гази. Это влага из радужной оболочки зомби, туман, поднимающийся над Омутом Всех Знаний, насыщенное пыльцой дыхание черного лотоса. Я не «знаю», что это! Но я знаю кое-что о том, что оно может сделать с человеком...

— Я все еще слушаю, — поторопил вор.

— Для того, кто чист, невинен и безупречен, эликсир — хрустальный шар, магический кристалл, оракул.

Одна-единственная капля сделает такого человека... как бы это сказать... ОСВЕДОМЛЕННЫМ.

— Осведомленным?

— Да, но когда ты произносишь это слово, говори и думай о нем с большой буквы — ОСВЕДОМЛЕННЫМ.

— А! Так это наркотик. Он обостряет человеческие чувства.

— Скорее, восприятие... если ты улавливаешь разницу. И это не наркотик. Это эликсир.

— Ты смог бы распознать его?

— С одного взгляда!

— А сколько ты за него дашь?

— Если он настоящий, пятьдесят тысяч ваших фунтов.

— Наличными? — у вора вдруг пересохло в горле.

— Десять тысяч сейчас, остальное завтра утром.

И тогда беглец протянул руку и разжал пальцы. На его ладони лежал фиал, надежно заткнутый крохотной пробкой.

Кафнас взял его трясущимися руками и быстро поднес к льющемуся из окна свету. И фиал мгновенно заиграл золотистым светом, как будто оккультист поймал крошечную частичку самого солнца!

— Да! — прошипел он. — Да, это эликсир!

При этих словах вор выхватил фиал и протянул руку:

— Мои десять тысяч вперед, — объявил он. — Кроме того, нам понадобится пипетка.

Кафнас достал деньги и поинтересовался:

— А это еще зачем?

— Разве не ясно? Ты отдал мне одну пятую моих денег, а я отдам тебе одну пятую эликсира. Три капли, как я полагаю. А остальное завтра, когда я получу всю сумму.

Кафнас запротестовал, но вор был непреклонен. Он налил ему три капли, не больше. А через пять минут оккультист уже рассчитывал степень разбавления, необходимую для первого эксперимента. Его первого и, вероятнее всего, единственного эксперимента. Уж определенно последнего.

Когда на рассвете вор вернулся и прошел в обнесенный высокими стенами внутренний двор, а потом поднялся по вьющейся в тени смоковниц мраморной лестнице, ведущей в апартаменты Кафнаса, он обнаружил раздвижные входные двери раскрытыми. Так же как и узорная железная решетка в мавританском стиле позади них, и двери самого кабинета Кафнаса.

Там, на столе, в первых ярких лучах дневного света сверкала чаша с тем, что казалось простой водой, а рядом лежала пипетка. Но не было видно никаких следов ни Эрика Кафнаса, ни сорока тысяч фунтов. А потом, в углу кабинета оккультиста, он разглядел то ли скомканный кусок старой кожи, то ли большой брезентовый мешок. Что эта вещь делала в этих роскошных апартаментах? Лишь подойдя поближе, вор разглядел, что это на самом деле. На него уставились мертвые, остекленевшие, широко раскрытые глаза — глаза Кафнаса, все еще переполненные странной смесью шока, ужаса и навеки замершей злобы!

Да уж, воистину невинность и чистота!

Вору вполне хватило того, что он увидел. Он стремглав выбежал из кабинета... С этого все и началось. Насколько понял вор, именно тогда он впервые стал беглецом, именно с тех пор постоянно убегал.

И он больше не мог смеяться при мысли о вечном страже храма Сануси. Существо, которое преследовало его, подбираясь все ближе и ближе с каждым днем, было не живым в том смысле, в котором люди понимают это слово. Он видел его достаточно часто: горящие глаза и истлевшее лицо. И вот теперь здесь, в Лондоне, тварь наконец выследила его, загнала под землю...

Теперь глаза беглеца привыкли к темноте подземелья. Слабого света фосфоресцирующих стен, покрытых селитрой, хватало, хотя и едва-едва, чтобы осветить путь, так что жечь спички больше не пришлось. Это тоже было неплохо, так как коробок оказался уже изрядно опустошен. Беглец прошел по подземному ходу уже около ста пятидесяти ярдов и знал, что скоро выйдет в подземелье. Потом он окажется у подножия каменной лестницы, которая закончится у открытых дубовых дверей. За ними будет высокая просторная комната, где каждый звук отдается гулким эхом — пятиугольное помещение, где у каждой стены стоит по деревянной скамье, а в центре пьедестал с каменной чашей. Там будет вторая дубовая дверь, запертая. Ну или, по крайней мере, эта дверь всегда была заперта в те времена, когда беглец был мальчишкой.

Он никогда не знал, как строители предполагали использовать это место, но часто строил догадки. Пожалуй, это была библиотека, которую давно забросили, или какая-то тайная фабрика? А туннель, должно быть, служил для удаления отходов. Темза с ее приливами и отливами уносила их. Как бы то ни было, для него это место всегда служило убежищем. Теперь же ему предстояло еще раз сыграть эту роль, по меньшей мере, до рассвета. Его преследователь днем вел себя не так активно. А тем временем...

Сейчас беглец находился в подземелье, где ребристые каменные потолки поднимались к массивным замковым камням. Он разглядел старую каменную лестницу, уходящую во мглу. Пройдя по гулким каменным плитам и поднявшись по ступеням, беглец наконец подошел к двери и, навалившись плечом, открыл ее. Петли, многие сотни лет не видевшие смазки, зловеще заскрипели. Визгливое эхо раскатилось под каменными сводами и замерло. Он снова вглядывался в пыльную тьму оплетенного паутиной пятиугольного помещения из резного камня.

Здесь света оказалось больше, все еще слабого и тусклого от пыли и серых клубков паутины, но все же постепенно набирающего силу по мере того, как ночь сдавала позиции дню. Вот те самые скамьи, на которых беглец часто лежал долгими одинокими ночами, а в центре комнаты возвышался пьедестал с чашей, но теперь он оказался задрапирован белой тканью. А вторая дубовая дверь была... приоткрыта!

Руками, трясущимися так сильно, что они почти его не слушались, беглец зажег еще одну спичку и поднял ее высоко над головой, разгоняя мрак. На каменных плитах пола виднелись следы ног! Свежие следы в пыли... И чистое полотнище, задрапировавшее каменную чашу... Что все это значило?

Беглец подошел к пьедесталу, отогнул край полотнища. В чаше плескалась свежая вода. Ее поверхность слабо поблескивала. Он зачерпнул немного рукой, принюхался и наконец выпил ее, утолив жгучую жажду.

Отвернувшись от пьедестала, он чуть не столкнулся с полированным деревянным столбом с перекладиной, установленным в круглой опоре. Несмотря на то, что эта штуковина формой очень напоминала виселицу, она ни в коей мере не выглядела зловещей. Сверху с бронзовой цепочки на перекладине свисал блестящий крюк.

Только теперь беглец сообразил, где находится. Он знал, как проверить догадку. Чтобы не осталось совсем никаких сомнений, он быстро подошел к приоткрытой двери, открыл ее пошире, шагнул за порог и понял, что прав. Он оказался именно там, где рассчитывал, и подумал о том, имеет ли право находиться здесь. Наверное, нет.

Но в любом случае он не мог оставаться здесь. Скоро рассветет, и он снова будет в безопасности. Прежде чем наступит ночь, нужно оказаться далеко-далеко отсюда. Он вернулся в пятиугольную комнату, пересек ее, задержался у пьедестала с чашей, чтобы поправить покрывало там, где сбил его. Именно тогда его осенила мысль, прочно засевшая в голове.

Он вытащил из кармана фиал, поднял его вверх на ладони, и, хотя свет был скуден, эликсир все же вобрал в себя еле уловимое розоватое сияние. Неужели его преследователь охотился за этой жидкостью? Да, должно быть, все именно так. Интересно, по какому следу шел этот испорченный червями вурдалак: по следу вора, или же по следу таинственного эликсира? Можно ли сбить его со следа? В любом случае, что толку от этого эликсира?

Целая куча вопросов, и нет ответа ни на один.

Беглец снова быстро отогнул уголок покрывала, открыл крошечную бутылочку и, отвернув лицо, вылил ее содержимое в каменную чашу. Косясь краешком глаза, он увидел слабое золотистое сияние, подобно заблудившемуся солнечному лучу пробежавшее по поверхности воды, но вскоре даже слабая рябь замерла.

Вот и все. Беглец вздохнул, закрыл фиал и вернул его в карман.

Он вышел обратно за дверь и спустился по лестнице назад в склеп, а оттуда снова в тесную и узкую подземную галерею. Должно быть, до рассвета оставалось лишь несколько минут. Преследователь уже прекратил погоню, скрылся от наступающего дня. Чувствуя, как каждый шаг громом отдается в ушах, беглец прошел по собственным следам, перебрался через груду упавших обломков у выхода, высунул голову из ниши в стене и взглянул на реку.

Рассвет еще не наступил, но там, вдали, у горизонта, розовые пятна на серых крышах предвещали восход солнца, а туман уже оседал на воду, клубился завитками каких-то неземных сливок. Стену покрывал льдистый иней, возможно, первое дуновение приближающейся зимы, но беглец не обратил на него никакого внимания, ощупывая камни в поисках опоры. Потом, не задерживаясь, он выскользнул из ниши и начал карабкаться...

И застыл, когда на его запястье сомкнулись стальные пальцы и безо всяких усилий вытянули наверх!

Преследователь! Он стоял за оградой, точно огромная черная пиявка прицепившись к стене! И когда их лица оказались на одном уровне, когда одна лишь железная ограда разделяла их... как же дико должен был закричать беглец. Но он не смог. Зажав оба плененных запястья в одной черной, твердой и невероятно сильной лапе, преследователь просунул свободную руку между прутьями и ударил несчастного, пробив с легкостью, точно тонкую бумагу, лобовую кость!

Однако, вопреки всем законам природы, беглец не умер. Он отлично понимал, что происходит. Он чувствовал, как пальцы мертвеца роются в его мозгу, шарят среди его секретов. Черные пальцы зомби безболезненно перемешивали его мозги. Казалось, пытка может тянуться столько, сколько чудище того пожелает. Что это за смерть такая?

Но надежда не может теплиться вечно... Только не тогда, когда вы смотрите в глаза, горящие, точно два угля, на лице исчадия ада.

Беглец подождал, когда рот наполнится слюной, и плюнул прямо в эти горящие глаза.

Пальцы тут же изменили положение, затвердели и изнутри надавили на глазницы, выдавив глазные яблоки. Двумя фонтанами хлынули кровь и мозг. Все еще вцепившись в ограду, как пиявка, тварь рванула голову беглеца вверх и очень быстро обратно вниз, насадив ее на одну из пик. Руки и ноги несчастного разлетелись в стороны, дернулись в конвульсии и обмякли. Все было кончено.

Нечисть полуистлевшими ноздрями обнюхала труп, но ничего не нашла. Она сдернула тело бывшего вора с ограды и швырнула в реку. Туман на миг расступился — тело плюхнулось в воду, — а потом сомкнулся и заклубился точно так же, как раньше...

До рассвета оставалась лишь минута или две, и вурдалак знал это. Он знал и о том, где беглец побывал, или, по меньшей мере, откуда пришел. Тело чудовища растворилось, точно патока, и просочилось через решетку на вершине стены, стекло в нишу, после чего снова быстро обрело прежние очертания. И, точь-в-точь повторяя маршрут беглеца, чудище поплыло вперед в темноте, по галерее, ведущей в склепы, а потом вверх по лестнице.

Здесь существо остановилось, почувствовав первые волны какого-то непонятного воздействия, присутствие силы. Но близился рассвет, а ему еще надо было найти эликсир. Оно втекло наверх по ступеням и, как дым, просочилось сквозь полуоткрытую дверь в пятиугольную комнату... и снова остановилось.

Да, эликсир был здесь. Где-то. Здесь! Но здесь было и что-то еще. Сила стала сильнее, стала почти непереносимой...

Моора Данда Сануси подплыл ко второй двери, не оставляя за собой следов. Но перед дверью он остановился в третий раз. Что-то безумно злило его; что-то, чего он не мог видеть, но что незримо присутствовало здесь, разлитое в воздухе, проникшее в камень стен, что-то, пропитавшее сам эфир. В этот миг первые лучи солнца коснулись высоких пыльных окон и проникли внутрь, разбившись на сотни маленьких лучиков всех цветов радуги!

Восход солнца и свет, который породило светило, в десятки раз увеличил незримую силу. Магическая сила Мооры Данды Сануси начала покидать его. Вернулась нежеланная твердость, а с ней и вес, и в пыли стали вырисовываться слабые отпечатки ног, ведущие обратно в пятиугольную комнату и пересекающие ее каменный пол. Мертвец наткнулся на пьедестал, скинув с каменной чаши покрывало, и его рука на миг попала в воду.

Агония! Немыслимая агония! Существо, каким был Данда, не должно было почувствовать боли, так как умерло давным-давно, и все же боль пришла. Моора Данда Сануси узнал эту боль и понял ее источник — эликсир. Да, эликсир, но больше не заключенный в стеклянной тюрьме, опасный эликсир.

Существо вырвало свою мумифицированную руку из воды и побрело к лестнице, ведущей вниз, в темноту и спасение. Но это место больше не было убежищем для Мооры Данды Сануси, мертвого уже больше двухсот семидесяти лет. Проникая сверху сквозь мутное стекло многочисленных высоких окон, солнечные лучи образовали пламенеющую решетку копий, устремляющихся вниз, в пятиугольную комнату. Копья света вонзились в существо из загробного мира, пожирая его точно так же, как эликсир поглотил его руку.

Прижимая к себе расползающуюся конечность, зомби в смрадном безмолвии рухнул на плиты пола, окутанный клубами зловонного дыма, который волнами выходил наружу по подземному коридору. На миг его глаза полыхнули тусклым огнем и тут же безжизненно погасли. Последний и единственный звук, который он испустил, был вздохом успокоения... И его не стало.

Ветерок, гуляющий под сводами древней церкви, разметал то, что осталось от зомби, смешав его прах с пылью многих десятилетий...

* * *

Солнце встало, и лондонский туман рассеялся. Рассвет плавно перешел в ясный декабрьский день.

Местный викарий, торопливо идущий по прибрежным улицам, остановился, чтобы взглянуть на часы. «Ого, уже десять», — подумал он. Они уже должны ждать. Он прибавил ходу и раздраженно прищелкнул языком.

Все шло как-то неправильно. Очень неправильно. Разумеется, это семейство было хорошо известно своими щедрыми пожертвованиями церкви. Возможно, все-таки все не так уж и неправильно, ибо в этом роду уже несколько столетий всех детей крестили в этой старой церкви. Это действительно дело традиции...

Свернув за угол, викарий издалека увидел церковь с ее врезающейся в небо остроконечной крышей. Черепица местами шаталась, местами обвалилась вообще, некоторые окна оказались разбиты, а остальные были обречены на уничтожение вместе с прекрасным старым зданием... И это они называют прогрессом! Но церковь оставалось освященной, святым местом, настоящим домом Божьим. По крайней мере, еще на несколько недель.

Увидел он и своего служку, бредущего по улице с поднятым воротником. Викарий нахмурился. Ах, вот как? А ведь он велел ему проверить это место добрую неделю назад, а не оставлять все напоследок.

Подойдя ближе, служка наконец увидел его и понял, что его узнали. Его кислая мина вмиг превратилась в улыбку; он подошел прямо к викарию, улыбаясь до ушей.

— Ах, викарий! Все подготовлено. Я провел внутри целых два часа! Но пыль и паутина... Это что-то невероятное! Я заглядывал сюда на неделе, но столько всего надо было сделать...

— Все понятно, — кивнул викарий, подняв руку. — Они ждут?

— Да, ждут. Только что приехали. Я сказал им, что вы сейчас придете.

— Не сомневаюсь, — снова кивнул викарий. — Что ж, пойду-ка я займусь делом.

Через миг показался церковный двор. Там, на дорожке, идущей между старыми надгробиями, у впечатляющего сводчатого входа, перед открытыми дверьми стояла та самая пара с несколькими друзьями. Они увидели спешащего викария и подошли поздороваться. Последовал обычный обмен любезностями, а потом все вошли в высокое старое здание. Викарий принес с собой книги и все записи. Родители и свидетели подписали необходимые бумаги. Скромная церемония началась без помех.

Наконец викарий снял с шеи распятие и повесил его на крюк над купелью, потом протянул руки к ребенку. Он проделывал это тысячи раз, так что сейчас ему трудно было придать своим словам настоящую значимость.

Обряд завершился. Викарий погрузил руку в воду, окропил младенца, перекрестил его, и церковь, казалось, затаила дыхание...

Но только на мгновение.

Потом пятиугольная комната ожила, озаренная золотым сиянием. Разумеется, это солнце, выглянувшее из-за облака, заиграло на старых окнах. Викарий с улыбкой передал ребенка в крестильной сорочке его отцу.

— А вот и ты, — произнес красивый мужчина сильным низким голосом и показал ребенка матери.

Хорошенькая, точно утренняя роза, женщина с любовью взглянула на малыша, поцеловала его в лобик:

— Эти глазенки, — залепетала она. — Им еще так много предстоит увидеть. А этой маленькой голове столь многое предстоит узнать. Посмотрите на его личико, как оно светится!

— Это солнечный свет, — пробормотал викарий. — Он превращает кожу в лепесток розы! Ах, действительно, что за прекрасное дитя!

— Он прекрасен, — повторила мать, беря его на руки и поднимая вверх. — Он так прекрасен! Такой чистый, такой невинный. Наш крошка Титус. Наш маленький Титус Кроу...

Повелитель червей

Двадцать два — число Мастера! Двадцать два можно описать лишь яркими словами, ибо это великий человек. Пользуясь уважением и восхищением всех, кто его знает, он обладает разумом, силой и владеет магией! Да, он Мастер магии. Но одно слово в предостережение: точно так же, как есть день и ночь, есть и два вида магии: черная и белая!

«Нумерология» Гроссмана Вена, 1776

Глава 1

Война закончилась. Рождество 1945 года прошло, и новогодние праздники были в самом разгаре, а Титус Кроу сидел без работы. Молодой человек, чья склонность к темной и загадочной стороне жизни привлекала его к таинственным оккультным и эзотерическим материям, делал для военного департамента две, на первый взгляд, не связанные между собой совершенно секретные работы. С одной стороны, он консультировал министерство относительно интересов фюрера в области сверхъестественного, а с другой, использовал свои навыки нумеролога и криптографа, взламывая коды нацистов. В обоих этих начинаниях он достиг большого успеха, но теперь война завершилась, и таланты Титуса Кроу стали не нужны военным.

Теперь Титус Кроу сидел без работы. Не будучи еще известен как один из самых выдающихся оккультистов в мире и пока даже не подозревая о тех блестящих вершинах, которых ему предстояло достичь в самых разнообразных областях науки, он, тем не менее, полностью осознавал, что сделано, и чувствовал себя бесполезным. Это чувство было ему совсем не по вкусу. И все это после того, как во время войны ему пришлось жить и работать в разбомбленном Лондоне...

Поэтому он был рад, когда Джулиан Карстерз — так называемый «Современный маг», или «Повелитель червей», эксцентричный духовный лидер тайного культа — отозвался на объявление Кроу и предложил молодому человеку работу секретаря в своем загородном доме сроком не более трех месяцев. Предложенные деньги казались неплохими, хотя это не имело особого значения, а работа заключалась в составлении каталога роскошнейшей оккультной библиотеки Карстерза. За исключением этого, в письме ничего больше не уточнялось, но Титус Кроу не сомневался, что найдет в библиотеке Карстерза немало интересного, и нетерпеливо ожидал того дня, когда должна была состояться его первая встреча с человеком, которого он считал больше эксцентриком, нежели некромантом.

Наступило 9 января 1946 года. Кроу приехал по указанному в письме адресу в Бэрроуз[3]. Впервые услышав это название, Кроу представил себе равнину курганов и дольменов... Но оказалось, что усадьба расположена в конце уединенной извилистой лесной дороги неподалеку от старинного и живописного городка Хаслемир в графстве Сюррей. Большой двухэтажный дом, обнесенный высокой каменной стеной и окруженный обширным садом с темными кустарниками, заросшими тропинками и засохшими дубами, увитыми буйными гирляндами плюща, сильно отличался от классических английских особняков.

То, что этот дом некогда был великолепен, было неоспоримым, но очевидным был и тот факт, что в последнее время из-за невзгод войны его сильно запустили. Кроме запустения и общего унылого облика, присущего любой загородной усадьбе Англии в зимнее время, на Бэрроузе лежала печать какой-то мрачности. Было что-то гнетущее в его тусклых маленьких окнах, в кирпичных стенах, затаившихся в сени дубов и непроходимых зарослях кустов. Походка Кроу стала неторопливой и нерешительной, когда он вошел в усадьбу и, пройдя через скрипучие железные ворота и оставив позади подъездную аллею, побрел по заросшей шиповником тропинке к парадному входу.

После того как Кроу позвонил, массивная дверь резко распахнулась, и на пороге возник человек, больше напоминающий привидение, — сам Джулиан Карстерз, чей облик совершенно расходился с тем, каким представлял его себе молодой секретарь. Карстерз выглядел так, что даже та малость, которая осталась от сдержанной, но неистребимой жизнерадостности Кроу, немедленно испарилась. Внешность хозяина оказалась поистине зловещей.

Не представившись, даже не протянув руки, Карстерз провел его по мрачному коридору в гостиную — темную комнату, где тени, казалось, были нарисованы прямо на дубовых панелях. Там, включив тусклую лампу, Карстерз наконец представился и предложил посетителю сесть. Но руку гостю он так и не протянул.

Теперь, несмотря на скудное освещение, Кроу смог лучше рассмотреть внешность человека, который должен был стать, пусть и временно, его работодателем. То, что он увидел, не вселило в его сердце надежды. Карстерз оказался чрезвычайно высоким и худым, почти истощенным человеком, с широким лбом, густыми черными волосами и кустистыми бровями. Его бледность странно гармонировала с общей атмосферой дома. Запавшие щеки и сутулые плечи не давали точно определить его возраст. Ему можно было дать от семидесяти до восьмидесяти пяти лет, а возможно, он был еще старше. Его окружала аура, наводящая на мысль о замедленном или измененном процессе старения, которая обычно ассоциируется с мумиями, хранящимися в музейных альковах.

И все же, более пристально вглядевшись в лицо хозяина усадьбы, делая это осторожно и как можно более незаметно, Кроу заметил оспины, пятна и морщины бесчисленных лет, как будто Карстерз или прожил намного дольше отведенного ему срока, или же вел слишком бурный образ жизни. И молодой человек снова поймал себя на том, что сравнивает хозяина усадьбы с сухой и пыльной мумией.

В темных глазах Карстерза светилась мудрость, которая частично искупала холодное и недоброе выражение лица. Хотя Кроу совершенно не понравилась внешность этого человека, он решил, что перед ним человек мудрый, обладающий обширными оккультными знаниями, которыми, как утверждали, Карстерза наделила жизнь, полная дальних путешествий и уединенных изысканий. И, разумеется, он выглядел как ученый человек, или, по меньшей мере, человек, всей душой преданный своему делу.

В нем чувствовалась и скрытая сила, которая на первый взгляд никак не сочеталась с глубокими морщинами, изрезавшими его лицо и худые руки. Едва он начал говорить, его голос, плавный и звучный одновременно, подсказал Кроу, что он имеет дело с человеком огромной силы. После нескольких бессистемных вопросов и ничего не значащего обмена репликами Карстерз внезапно спросил у своего гостя дату его рождения. Задав вопрос, он замолчал, буравя Кроу внимательным взглядом в ожидании его реакции.

Кроу, которого этот вопрос застал врасплох, почувствовал непонятный озноб, будто внезапно открылась дверь, ведущая в холодное и враждебное место. Какое-то шестое чувство вопреки всякой логике предупредило его, что вопрос Карстерза опасен, как дуло заряженного пистолета, приставленное к виску. Практически не раздумывая, Кроу ответил, прибавив себе целых четыре года:

— Э-э-э, второе декабря 1912 года, — ответил он с нервной улыбкой. — А что?

Глаза Карстерза на миг спрятались под набрякшими веками, а потом он расплылся в зловещей, точно у мертвеца, улыбке. Он испустил вздох, вздох почти облегчения, со словами:

— Я просто хотел подтвердить свое подозрение относительно того, что вы Стрелец по гороскопу... Так и оказалось. Видите ли, наука о звездах — мое всепоглощающее хобби, впрочем, как и великое множество так называемых «тайных наук». Как я понимаю, вы осведомлены о моей репутации? О том, что мое имя связывают со всевозможными чудовищными ритуалами и темными делами? О том, что согласно по меньшей мере одной из бульварных газет я являюсь или считаю себя самим антихристом? — Кроу кивнул, и хозяин усадьбы насмешливо улыбнулся: — Ну, разумеется, осведомлены. Что ж, правда намного менее ужасна, уверяю вас. Конечно, я порой немного увлекаюсь, главным образом, чтобы развлечь своих друзей некоторыми вполне обыкновенными способностями, в числе которых оказалась и астрология... Но что касается некромантии и тому подобного... Я спрашиваю вас, мистер Кроу, возможно ли подобное в наше время, в современной Англии?

И он расплылся в улыбке, похожей на оскал черепа.

Прежде чем молодой человек смог как-то прокомментировать его высказывание, хозяин особняка снова заговорил, спросив:

— А чем вы интересуетесь, мистер Кроу?

— Интересуюсь? Ну... — в самый последний момент, когда Кроу чуть было не признался, что и он тоже изучает эзотерические и оккультные науки и считает себя белым магом, он снова почувствовал тот же холод, будто принесенный из бесконечных далей, и, пытаясь стряхнуть с себя странное оцепенение, заметил, какими большими и яркими стали глаза его собеседника. В тот же миг Кроу осознал, как близко подошел к тому, чтобы подпасть под чары Карстерза, которые были сродни гипнозу. Быстро собравшись, он старательно зевнул. — Я прошу извинить меня за мою непростительную грубость, — продолжал он. — Не знаю, что на меня нашло, но я чувствую себя смертельно усталым. Боюсь, что я чуть не уснул. Заметив, что улыбка Карстерза стала больше чем слегка натянутой — казалось, хозяин расстроен, — а кивок чуточку резким, Кроу быстро продолжал:

— Мои интересы достаточно банальны. Археология, палеонтология...

— Как же, банальны! — фыркнул Карстерз. — Не скажите! Такие интересы выдают пытливый характер, хотя и в отношении вещей, оставшихся в далеком прошлом. Нет, нет, это поразительное увлечение для молодого человека.

Он поджал тонкие губы и слегка почесал подбородок, прежде чем задать новый вопрос:

— Но, разумеется, со всей этой войной археологическая наука многое потеряла. Пожалуй, в последнее время произошло не так много интересного?

— Напротив, — возразил Кроу, — прошлый год был переполнен сенсациями. Наскальная живопись в Хоггаре[4], раскопки в Бреке в Сирии, бронзовые фигурки в нигерийском Ифе, открытия Блегера в Пилосе и Вейса в Микенах, сэр Леонард Вули и хетты... Что до меня, я очень интересовался раскопками Восточного Института в Мегиддо в Палестине. Это было в тридцать седьмом. Однако болезнь помешала мне сопровождать моего отца, отправившегося на раскопки.

— А! Так ваш интерес семейный? Не расстраивайтесь, что пропустили эту поездку. Раскопки в Мегиддо не увенчались успехом. Наши загадочные восточные друзья могли достичь большего на северо-западе, всего в каких-то двадцати пяти или тридцати милях.

— На берегах Галилеи? — Кроу удивился тем знаниям, которые кто-то другой проявил в одном из его любимых предметов.

— Именно, — сухо подтвердил Карстерз. — Пески времени погребли много интересных селений и городов на берегах Галилеи. Но скажите мне, что вы думаете о пещерных рисунках в Ласко[5], найденных... хм... в тридцать восьмом?

— Нет, в тысяча девятьсот сороковом, — улыбка Кроу неожиданно померкла, когда он внезапно осознал, что его экзаменуют. Карстерз разбирался в археологии ничуть не хуже его самого. — В сентябре сорокового... Это, вне всякого сомнения, дело рук кроманьонцев, примерно двадцати— или двадцатипятитысячелетней давности.

— Отлично! — просиял Карстерз, и Кроу решил, что сдал этот экзамен.

Теперь костлявый хозяин усадьбы поднялся на ноги, нависая над своим немаленьким гостем:

— Замечательно. Думаю, что вы отлично мне подойдете, мистер Кроу. Пойдемте, я покажу вам свою библиотеку, ведь там вы будете проводить большую часть времени. Вы, несомненно, будете рады заметить, что в том помещении гораздо больше окон и естественного света, чем в остальном доме. Там множество окон. Зарешеченных окон, ибо мои книги бесценны.

Ведя гостя по лабиринту мрачных коридоров, он размышлял вслух:

— Отсутствие дневного света ничуть меня не смущает. Я ведь гемералоп. Возможно, вы заметили, как чернеют мои глаза в темноте? Да, и именно поэтому в доме так мало электрических ламп. Надеюсь, это вас не беспокоит?

— Вовсе нет, — ответил Кроу, хотя на самом деле чувствовал себя беспомощным пленником в этих затхлых, душных коридорах.

— Так значит, вы любите старину, да? — продолжал Карстерз. — Интересно. Вы знаете, что ископаемые моллюски брахиоподы, из тех, что очень распространены здесь, на юге, когда-то считались ногтями с пальцев ног дьявола? — Он залился невеселым лающим смехом. — Вот что значит жить в просвещенную эпоху, да?

Глава 2

Отперев ключом дверь библиотеки, Карстерз пригласил Кроу в просторную комнату, потом вошел сам, наклонив голову, чтобы не стукнуться о притолоку, слишком низкую для человека его роста.

— Ну вот мы и пришли, — объявил он, немного поколебавшись и прикрыв глаза рукой, защищая их от тусклого света из зарешеченного окна. — Мои глаза, — пояснил он. — Я уверен, что вы поймете...

Быстро подойдя к окнам, он спустил шторы, и комнату окутал зловещий полумрак.

— Свет включается здесь, — объяснил он, указывая на выключатели на стене. — Можете пользоваться лампами, когда меня не будет в комнате. Ну, мистер Кроу, вот здесь вы будете работать. Да, кстати: я согласен с вашим требованием, которое вы указали в своем письме, и по уик-эндам вы можете быть свободны. Это как нельзя лучше мне подходит, поскольку выходные — единственное подходящее время для вечеринок. На выходные я приглашаю своих друзей. Однако вы очень обяжете меня, если в течение недели будете оставаться здесь. За занавесями у дальней стены есть небольшая ниша, куда я поставил кровать, маленький столик и стул.

Уверяю, здесь вас никто не потревожит. Я буду уважать ваше уединение — разумеется, при условии, что вы будете уважительно относиться к моему. Относительно этого существуют определенные правила распорядка. Вам ни при каких обстоятельствах не разрешается приводить в дом гостей и посетителей — Бэрроуз закрыт для посторонних. Подвал — также запретная зона. Что касается остального дома... За исключением моего кабинета, можете гулять, где захотите, хотя я подозреваю, что у вас будет для этого не слишком много времени. В любом случае, в доме, кроме меня, никого нет... Вы понимаете, что я могу нанять вас только на три месяца? Хорошо. Плату вы будете получать ежемесячно, авансом, и, чтобы обеспечить честную игру и добрую волю с обеих сторон, я попрошу вас подписать контракт, составленный юристом. Не хочу, чтобы вы ушли от меня, выполнив всего лишь половину работы... Относительно самой работы... Она будет достаточно простой для человека с терпением археолога. Мое основное требование, чтобы все мои книги были расположены по порядку: сначала по категории, затем по автору, а категории должны идти в алфавитном порядке. Сама же система классификации полностью на ваше усмотрение. Однако на все книги должны иметься перекрестные ссылки. Кроме того, я попрошу вас составить полный перечень книг по заглавиям, опять-таки в алфавитном порядке. Ну как, справитесь?

Кроу оглядел комнату, высокие стеллажи и пыльные, заваленные книгами столы. Казалось, книги громоздились повсюду. Здесь находилось никак не меньше семи-восьми тысяч томов! Три месяца больше не казались ему таким уж долгим сроком. С другой стороны, какая ничтожная часть названий этих книг была ему знакома... — Уверен, что моя работа полностью вас удовлетворит, — ответил он.

— Отлично! — кивнул Карстерз. — Поскольку время позднее, предлагаю сейчас вернуться в гостиную поужинать, после чего вы сможете снова прийти сюда и познакомиться с моими книгами. Завтра, во вторник, вы начнете работать в полную силу, а я буду беспокоить вас лишь в тех редких случаях, когда буду сам появляться в библиотеке и проверять, как продвигается ваша работа. Согласны?

— Согласен, — бодро подтвердил Кроу и вновь последовал за своим хозяином и работодателем по душным коридорам мрачного дома.

По пути Карстерз передал ему ключ от двери библиотеки, сказав:

— Думаю, это вам пригодится.

И, заметив недоумение на лице Кроу, пояснил:

— В последнее время мой дом привлек нескольких грабителей, отсюда и решетки на большинстве окон. Если даже такой вор и заберется внутрь, то, закрывшись в библиотеке, вы будете в полной безопасности.

— Я вполне могу постоять за себя, господин Карстерз, — объявил Кроу.

— Не сомневаюсь в этом, — ответил хозяин усадьбы. — Но, вручаю вам ключ не из чистого альтруизма. Если вы останетесь в безопасности, мистер Кроу, то и с моими книгами тоже ничего не произойдет.

И его лицо снова расплылось в пугающей улыбке...

* * *

Они ужинали, сидя на противоположных концах длинного стола в слабо освещенной столовой. Тут царил полумрак, как и в остальных комнатах этого дома. Угощение Титуса Кроу состояло из холодных ломтей мяса и красного вина, которое пришлось ему весьма по вкусу. Но он заметил, что на тарелке Карстерза лежала другая пища, красноватая и менее твердой консистенции, хотя расстояние между ними было достаточно велико, чтобы Кроу мог хорошенько рассмотреть, что же находится в тарелке хозяина усадьбы. Когда они поели, Карстерз проводил Кроу на кухню — хорошо оборудованную, хотя и неопрятную комнату с большой набитой кладовкой.

— С этого момента вы будете сами готовить себе пищу, — замогильным голосом объяснил Карстерз. — Можете есть, что пожелаете. Все, что хранится в кладовке, к вашим услугам. Мои собственные потребности весьма скромны, и обычно я ем в одиночестве. Слуг, разумеется, здесь нет. Я заметил, что вам понравилось вино. Мне оно тоже нравится. Можете пить сколько хотите, запасов более чем достаточно.

— Благодарю вас, — ответил Кроу. — А сейчас, если позволите, я хотел бы прояснить пару вопросов...

— Пожалуйста.

— Я приехал сюда на машине и...

— А! Сразу же за воротами поверните по аллее налево. Там увидите небольшой гараж. Двери открыты. Будет лучше, если на неделе вы будете оставлять машину там. Что еще?

— Мне не понадобится ключ? — поинтересовался Кроу после недолгого размышления. — Ключ от дома, я имею в виду, чтобы пользоваться, когда я буду уезжать на выходные?

— В этом нет необходимости, — покачал головой Карстерз. — В пятницу я буду провожать вас, а в понедельник утром встречать.

— Тогда, кажется, все. Однако я люблю свежий воздух и был бы признателен, если бы время от времени мог совершать прогулку по вашему саду.

— Вы имеете в виду, по моей чаще? — хрипло рассмеялся Карстерз. — Усадьба так заросла, что я буду бояться, как бы вы не заблудились. Но не беспокойтесь, днем дверь дома не заперта. Все, о чем я попрошу вас, это чтобы в мое отсутствие вы были осторожны и не захлопнули дверь, выходя на прогулку.

— Тогда, похоже, все, — кивнул Кроу. — Мне осталось разве что поблагодарить вас за ужин... и, конечно, предложить помыть посуду.

— Не нужно, — сказал Карстерз. — На этот раз этим займусь я. В будущем же мы будем мыть каждый за собой. А теперь я предлагаю вам завести машину в гараж.

Он провел Кроу по мрачным коридорам к входной двери. По дороге молодой человек вспомнил о замеченной им вывеске, которая украшала увитую плющом стену сада: «Осторожно, злая собака!» Когда он упомянул о ней, Карстерз снова хрипло рассмеялся:

— Ах, да... «Осторожно, злая собака!» Здесь нет собаки, мистер Кроу. Это просто для того, чтобы назойливые репортеры не нарушали мое уединение. На самом деле я ненавижу собак, а они ненавидят меня!

Кроу вышел из дома, поставил машину в гараж и вернулся в библиотеку. К этому времени его хозяин уже ушел в кабинет или куда-то еще, и Кроу остался в полном одиночестве. Войдя в свое будущее жилище, он не смог удержаться от того, чтобы не облизать губы в предвкушении. Если хотя бы одна или две книги соответствовали названиям, которые он прочел на корешках, и оказались действительно теми книгами... библиотека Карстерза была поистине бесценным источником оккультного знания! Кроу направился к ближайшему стеллажу и почти тотчас же заметил с полдюжины названий настолько редких книг, что многие библиофилы считали их полумифическими. Здесь имелся поразительно сохранившийся экземпляр «Liber Ivonie» дю Норда и «De Vermis Mysteriis» Принна. И такие изумительные находки были просто рассованы по полкам между такими обычными трактатами, как «Культ ведьм» Маргарет Мюррей и гораздо более сомнительными трудами мадам Блаватской и Скотт-Эллиота.

На второй полке обнаружились «Cultes des Goules» д'Эрлетта, «Image du Mond» Готье де Метца и «Ключ к мудрости» Артефауса. Третью заполнял невообразимый набор книг, касающихся тайн океана с леденящими кровь названиями, вроде «Hydrophinnae» Гэнтли, «Cthaat Aquadingen», немецким «Untersee Kulten», «Обитателями глубин» Фе, и «Fishbuch» Конрада фон Тернера, изданной приблизительно в 1598 году.

Двигаясь вдоль стеллажа, Кроу почувствовал, как его тело покрывается холодным потом при одной мысли о ценности этих книг, не говоря уже об их содержании. Список бесценных томов оказался столь велик, что вскоре новоиспеченный секретарь потерял им счет. Он отыскал даже «Pnakotic Manuscripts» и «Семь Тайных Книг Хсана» и наконец наткнулся на «R'lyeh Text». Это послужило последней каплей. А дальше стоял древний том в переплете из слоновой кости, украшенный золотыми и серебряными арабскими узорами, он оказался ничем иным, как самим «Аль-Азилем»... Кроу присел на один из пыльных столов, пытаясь прийти в себя.

Только тогда, приложив руку к пылающему лбу, он осознал, что плохо себя чувствует. Он почувствовал, что тело его липко от пота, а в горле пересохло. Во рту стоял вкус вина Карстерза. Может, это оно во всем виновато? Но хуже всего было головокружение. Кроу не считал, что слишком много выпил, однако он не понял, что это за вино, и не разобрался, насколько оно крепкое. Отлично. В будущем он за раз будет выпивать лишь один бокал... Тогда он не допускал даже мысли о том, что в вино могло быть что-то добавлено.

Без дальнейших церемоний, все еще очень нетвердо держась на ногах, он поднялся, включил свет в нише, где его ждала чистая постель, выключил лампы в библиотеке и улегся в кровать. Прежде чем его голова коснулась подушки, он уснул мертвым сном.

* * *

Титус Кроу видел сон.

Его альков окутал мрак, но окна библиотеки пропускали тусклые лучи лунного света, в которых танцевали дрожащие тени качающихся деревьев. Занавеси были открыты, и над его кроватью, впившись в него горящими взорами, стояло четверо незнакомцев в темных плащах с капюшонами. Один из них склонился к нему, и Кроу решил, что это Карстерз.

— Он спит, Мастер? — шелестящим шепотом спросил незнакомый голос.

— Да, сном младенца, — ответил Карстерз. — Широко раскрытые глаза — верный знак действенности наркотика. Что вы о нем думаете?

Третий голос, низкий и грубый, рассыпался хриплым смехом.

— Он подойдет, Мастер. Вы проживете еще сорок или пятьдесят лет.

— Тихо! — зашипел Карстерз, вытаращив глаза. — Не смей никогда об этом говорить, ни здесь, ни где-либо еще!

— Мастер! Прошу прощения! Я не понимал...

Карстерз презрительно фыркнул.

— Никто из вас никогда ничего не понимает, — проворчал он.

— А его знак, Мастер? — спросил четвертый незнакомец голосом клейким, точно ил. — Он благоприятный?

— Да. Он Стрелец, как и я. А его числа... в высшей степени благоприятны. — Голос Карстерза теперь звучал как мурлыканье. — В его имени не только девять букв, но в ортодоксальной системе число его рождения двадцать семь — три девятки. Однако, если складывать по отдельности, дата его рождения дает еще лучший результат, ибо сумма равна восемнадцати!

— Тройная шестерка! — невольно вырвалось у четвертого незнакомца.

— Именно, — подтвердил Карстерз.

— Ну, Мастер, он кажется достаточно высоким и сильным, — продолжал голос того, которому был сделан выговор. — Кажется, подходящее вместилище.

— Черт бы тебя побрал! — набросился на него Карстерз. — Болван! Сколько раз можно повторять... — на миг его шипящий голос сорвался, захлебнувшись яростью. — Вон отсюда! Вон! Есть работа для таких болванов, как вы, а есть и для других. Но послушайте меня: он Тот Самый, уверяю вас. Он пришел по собственной воле, как и должно быть.

Три фигуры растаяли во мраке, но Карстерз остался. Он взглянул на Кроу и тихим ровным шепотом объявил:

— Это был сон. Все, что ты мог увидеть, всего лишь сон. Не стоит вспоминать его, мистер Кроу. Совершенно не стоит. Всего лишь сон... сон... сон.

Хозяин усадьбы отступил назад и задернул занавеси, изгоняя из комнаты лунный свет. Но спящему показалось, что еще долго глаза Карстерза сверкали в ночи, точно улыбка чеширского кота из «Алисы».

Если не считать того, что они горели нечеловеческой злобой...

Глава 3

Утром, когда лучи январского солнца, просочившиеся сквозь закопченные окна, придали библиотеке безрадостный и ветхий вид, который куда больше пристал бы вечернему, а не дневному времени, Кроу проснулся, потянулся и зевнул. Спал он плохо, и у него ужасно болела голова, что само по себе заставило его вспомнить вечерний обет, чтобы с большим уважением относиться к вину своего работодателя. В его памяти всплыли какие-то обрывки сна, смутные и пугающие. Но это был лишь сон, который не стоил того, чтобы его вспоминать. Совершенно не стоил...

Тем не менее, нежась в постели, Кроу какое-то время пытался припомнить, что ему снилось. Но у него ничего не вышло. Он твердо помнил, что сон касался Карстерза и еще нескольких незнакомцев, но вот подробности... Вскоре Кроу выбросил все это из головы.

И все же он не мог отделаться от ощущения, что должен вспомнить сон, хотя бы ради собственного душевного спокойствия. Такое раздражающее чувство порой испытываешь, когда слово вертится на языке и все же ускользает каждый раз, когда кажется, что вот-вот его произнесешь. Еще у Кроу сохранилось смутное ощущение, что ночью он слышал монотонные песнопения или какую-то литургию, эхом отдающуюся в недрах дома. Доносилась ли она из погреба? Возможно. Или это результат заявления Карстерза о том, что Кроу должен держаться подальше от погреба?

Кроме того, Кроу мучило похмелье! Вино Карстерза? Крепкое!.. Да уж, крепче не бывает!

Он встал, накинул халат и отправился на поиски ванной, откуда десять минут спустя, освежившись, пошел в столовую. Там он обнаружил коротенькую записочку от Карстерза, в которой хозяин сообщал, что его весь день не будет дома, а также советовал пораньше приняться за работу. Кроу пожал плечами, позавтракал, убрал за собой и собирался вернуться в библиотеку. Но, убирая тарелки, он наткнулся на пачку аспирина, которая явно специально была оставлена на виду. Проницательность Карстерза заставила его улыбнуться. Хозяин усадьбы предвидел, что Кроу будет мучиться от последствий своей вчерашней невоздержанности, а эти таблетки должны были помочь Кроу начать работу с ясной головой!

От его веселья, однако, ничего не осталось, когда, перебравшись из кухни в библиотеку, он присел, чтобы подумать, с какой стороны лучше всего приступить к работе. Ибо, чем больше он смотрел на эти книги и прикасался к ним, тем больше укреплялось внутри него убеждение, что Карстерз не просто обладает этими томами, а их использует. И если это действительно так, значит, вчерашняя предосторожность, хотя и инстинктивная, могла сослужить Кроу хорошую службу. Он вспомнил вопрос Карстерза о дате его рождения и его мнимый, «всепоглощающий» интерес к астрологии. Очень странно, что среди его книг не было ни одной по астрологии!

Хотя не так странно, как то, что, отвечая на вопросы Карстерза, Кроу солгал. Как нумеролог, Кроу знал, насколько важны имена, числа и даты, в особенности для оккультиста! Ни один волшебник во всей истории человечества ни за что не позволил бы врагу узнать ни дату своего рождения, ни имени, если этого можно было избежать. Какую пользу мог извлечь враг из этих важнейших факторов, влияющих на судьбу человека? Что касается имени, с самых истоков человечества имя соотносилось с личностью, самой душой, и любой колдун, знавший имя человека, мог использовать его тому во вред. Библия полна упоминаний о таинстве и святости имен, например, третьего и «тайного» имени всадника на коне Апокалипсиса, или имени ангела, явившегося отцу Самсона, который поинтересовался: «Зачем спрашиваешь ты меня о моем имени, видя, что это есть тайна?» А ведь Библия написана не так давно по сравнению с некоторыми египетскими легендами об использовании имен в магии. Сейчас было уже слишком поздно тревожиться об этом. Однако, хотя Карстерз и знал имя Кроу, его число было ему неизвестно.

И что же это такое, удивился Кроу, нашло на него, когда оккультист задал ему вопрос о его интересах и увлечениях? Он мог бы поклясться, что в тот миг хозяин усадьбы чуть не загипнотизировал его. И опять-таки Кроу почему-то сказал неправду, или, если не полную неправду, то хотя бы полуправду. Неужели это тоже подсознательное желание защитить свою личность? Если да, то почему? Зачем Карстерзу причинять ему вред? Сама мысль об этом показалась Кроу совершенно абсурдной.

Что же касается археологии и палеонтологии, то интерес Кроу был вполне искренним, а познания — обширными, но точно такими же казались и познания Карстерза. Что он имел в виду, предположив, что экспедиция Восточного института могла достичь больших успехов, проводя раскопки в Галилее?

Повинуясь какому-то импульсу, Кроу достал с полки огромный пыльный атлас мира, отнюдь не современное издание, и перелистывая толстые замусоленные страницы, нашел карты Ближнего Востока, Палестины и Галилейского моря. Здесь давным-давно кто-то написал на полях бурыми выцветшими чернилами дату «1602», а на самой карте той же сепией вдоль северного побережья Галилеи были отмечены три крошечных крестика. Над центральным крестиком значилось «Хоразин».

Это название Кроу узнал сразу же. Он вернулся к стеллажам и отыскал экземпляр «Иллюстрированной семейной Библии» Джона Китто в двух томах, второй из которых отнес на свой стол.

В Евангелиях от Матфея и от Луки он быстро обнаружил стихи, которые искал, перейдя от них к комментариям в конце десятой главы Евангелия от Луки. Там были слова, относящиеся к стиху 13:

Хоразин — это место не упоминается нигде, за исключением этого и параллельных текстов, причем лишь в виде ссылок. По всей видимости, это был достаточно известный город на берегу Галилейского моря в окрестностях Капернаума, вместе с которым и с Вифсаидой встречается его название. Ответ местных жителей доктору Ричардсону, когда он спросил о Капернауме (см. примечание по IV, 31), связал Хоразин аналогичным образом с этим городом...

Кроу просмотрел указанное примечание и нашел еще одно упоминание о Хоразине, который современные местные жители называли «Хорази» и который ныне лежал в руинах. Поджав губы, Кроу вернулся к атласу и снова озабоченно взглянул на карту Галилеи с тремя крестиками. Если центральный был Хоразином, или тем местом, где в настоящее время находились его развалины, значит, два других, вероятно, обозначали Вифсаиду и Капернаум — проклятые города, разрушение которых предсказывал Иисус. Как заметил Карстерз, пески времени погребли много интересных селений и городов на берегах Галилеи.

Вот и все, чем смог ему помочь Джон Китто, доктор богословия. Разумеется, его огромная Библия была монументальным научным трудом, но он мог бы и поподробнее исследовать вопрос Хоразина. По сведениям Кроу, этот город считался одним из мест рождения «антихриста», которое предположительно случилось в 1602 году...

* * *

Титус Кроу хотел бы покопаться в прошлом Карстерза, узнать о его происхождении и понять его характер, а также оккультные направления, интересовавшие хозяина усадьбы. Но ему приходилось напоминать себе, что он находится здесь не в роли шпиона, а в роли секретаря и, будучи таковым, должен выполнять свою работу. Не прочь он был и попользоваться книгами Карстерза, ибо коллекция оккультиста без преувеличения оказалась великолепной.

При всем своем интересе к эзотерике Кроу никогда в жизни не видал такого фантастического собрания книг, даже в закрытых для широкой публики архивах Британского музея и Национальной библиотеки. На самом деле, если бы кто-нибудь до этого сказал, что такая коллекция существует, он, пожалуй, расхохотался бы ему в лицо. Не говоря уж о расходах, которые влекло за собой создание подобной библиотеки, откуда у обычного человека могло взяться столько времени и сил, да еще в рамках одной короткой жизни? Но пищу к размышлению Кроу дал совсем другой и, по его мнению, поразительный аспект, а именно беспечность или абсолютное невежество человека, который мог позволить подобной коллекции прийти в такой беспорядок, так плохо заботясь о ней.

Постепенно размеры беспечности Карстерза начали вырисовываться яснее. Ее признаки были повсюду... В полдень, отложив первые черновые наброски, Кроу собирался выйти из библиотеки на кухню. Но на пороге библиотеки он увидел червя — книжного червя, как предположил Кроу, хотя никогда до этого с ними не сталкивался. Секретарь заметил его на ковре у двери. Подобрав тварь, Кроу обнаружил, что червь жирный и розоватый. От него исходил слабый неприятный запах, и он казался холодным на ощупь. Раньше Кроу считал, что книжные черви мельче, суше и больше походят на насекомых. Это создание больше всего напоминало личинку! Кроу быстро вернулся в комнату, пересек ее, открыл небольшое зарешеченное окошко и выбросил омерзительное создание в темные кусты. А перед тем, как приготовить себе ланч, очень тщательно вымыл и вытер руки.

Остаток дня пролетел быстро, и Кроу забыл об ужине, пока около девяти вечера не почувствовал голод. За это время он набросал предварительный план действий, разобрался с категориями и начал передвигать книги и расчищать полку, с которой собирался начать перестановку.

В тот вечер он разогрел себе на ужин превосходную тушенку из консервной банки, сварил несколько картофелин и заварил кофе, а напоследок поставил на пустой стол бокал и одну из бутылок Карстерза с загадочным, но сильнодействующим вином. На этот раз, однако, он выпил лишь один бокал, да и тот налил не до краев. А потом, забравшись в свою нишу с книгой — увлекательным «Курсом таро» Э. Л. Мариньи, — поздравил себя с такой умеренностью. Кроу чувствовал тепло, и его тянуло в сон, но опьянение прошлой ночи не повторилось. Примерно в половину одиннадцатого, заметив, что клюет носом, он лег в постель и крепко и без сновидений проспал всю ночь. Пятница прошла очень спокойно, и Кроу ни разу не встретил, не увидел и даже не услышал Карстерза, так что не мог бы с уверенностью сказать, был ли тот дома вообще. Это устраивало его лучше некуда, ибо он до сих пор испытывал некоторые опасения относительно мотивов, которыми руководствовался оккультист. Однако, как Карстерз и обещал, вечером он появился, чтобы отправить Кроу на выходные. Высокий и тощий, он стоял в аллее, провожая глазами молодого человека, а призрачная змея тумана, поднимаясь от земли, обвивала его щиколотки.

* * *

Оказавшись в своей лондонской квартире, Кроу почти сразу же заскучал. Ему не спалось ночью ни в пятницу, ни в субботу, а в воскресенье на него обрушились тоска и депрессия — чувства, которые ему приходилось переживать крайне редко. Два раза он обнаруживал, что испытывает необъяснимую жажду, и пожалел, что не захватил с собой бутылочку вина из запасов Карстерза. В половине восьмого вечером в воскресенье он почти бессознательно принялся складывать пожитки, собираясь в обратный путь. Из его обыкновенно острой, но сейчас странно затуманенной памяти совершенно выветрилось, что он может не возвращаться до утра понедельника.

Примерно в десять вечера он поставил машину в маленьком гараже в усадьбе Бэрроуз и прошел пешком мимо трех других машин, припаркованных в аллее. Подойдя к дому, он почувствовал себя глупо, ибо у Карстерза, несомненно, были гости, и, разумеется, его там не ждали. Однако, если дверь окажется незапертой, он сможет войти так, чтобы никого не потревожить.

Дверь действительно была не заперта; Кроу вошел и направился в библиотеку. Там, на столе, рядом со своим раскрытым блокнотом, он обнаружил бутылку вина и записку:

Дорогой мистер Кроу, я просмотрел ваши записи и нашел ваш подход правильным. Пока я очень доволен вашей работой. Большую часть понедельника меня не будет, но я рассчитываю, что до моего отъезда мы увидимся. На тот случай, если вы приедете раньше, оставляю вам небольшой презент.

Спокойной ночи, Дж. К.

Все это показалось Кроу очень необычным. Записка наводила на мысль о том, что Карстерз знал, что он вернется раньше! Но в любом случае, как казалось, у этого человека были самые добрые намерения, и выглядело бы невежливо со стороны Кроу не поблагодарить его за столь щедрый подарок. По крайней мере, он может сделать попытку и, возможно, тогда не будет так переживать из-за того, что пробрался в дом, как какой-нибудь преступник. В конце концов, еще не так поздно.

С этими мыслями Кроу выпил для храбрости бокал вина, затем отправился по мрачным галереям и коридорам, разыскивая в темноте дорогу к кабинету Карстерза. Заметив узкую полосу тусклого электрического света, пробивающегося из-под двери кабинета оккультиста, и услышав голоса, он остановился, еще раз подумал, что делает, и собрался ретироваться, когда услышал свое имя. Он застыл на месте и сконцентрировался на разговоре, доносившемся из кабинета Карстерза. Он не мог разобрать всех слов, но...

— Дата назначена... канун праздника Факелов[6], — проговорил Карстерз. — А пока я... его своей воле. Он работает на меня. Понимаете вы? ...поэтому отчасти... власти с самого начала. Моя воля, подкрепленная... и вином, сделает все остальное. Так что я принял решение и никаких... возражений. Я утверждал это раньше и... снова: он тот, кто нам нужен. Гарбетт, как у него с пороками?

Ему ответил низкий гортанный голос. Кроу был уверен, что уже где-то слышал его:

— Вообще ничего, что мне... откопать. Никаких женщин... далеко он... ни наркотиков, хотя... изредка выкурит сигарету. Он не... азартные игры... не мот. Он...

— Он невинен, — снова донесся до Кроу голос Карстерза. — Но ты... работал в Военном департаменте? На... должности?

— Это точно каменная стена, Мастер... все равно что пытаться... в... Английский банк! Опасно... нажимать слишком сильно.

— Согласен, — ответил Карстерз. — Я хочу, чтобы между ним, нами и военными было как можно меньше общего. Со стороны должно казаться, что он вернулся... к старым привычкам, друзьям, интересам. Затем он начнет постепенно от них отдаляться... и не останется ничего... Кроме того... станем одним!

— И все же, Мастер, — возразил другой голос, который тоже показался Кроу странно знакомым, голос, похожий на шелест тростника. — Кажется, вы не... довольны...

После паузы голос Карстерза послышался снова:

— Он все еще не... гипнозу. Во время нашего первого... он сильно сопротивлялся... Необязательно плохой знак. Надо... проверить. Я сделаю это завтра, с помощью письма. Возможно, всего лишь возможно... солгал... дату рождения. В этом случае... есть время найти кого-нибудь другого.

— Но... мало времени! — вступил в разговор четвертый голос. — Они множатся внутри вас, Мастер, голодные, а праздник Факелов... так скоро.

Голос казался низким и вязким.

Вскоре Карстерз заговорил вновь, его голос поднялся на один-два тона. Несмотря на то, что он все еще звучал гулким, он зазвенел. В нем слышались нотки торжества:

— Да, они множатся, Могильная Орда... Они знают, что приближается их время! И тогда... То, что останется, будет принадлежать им. У них будет новый хозяин! — его голос стал тише, но все еще отчетлив. — Если Кроу солгал, я разберусь с ним. Тогда, — и тут его голос наполнился неожиданным демоническим сарказмом, чем-то вроде веселья безумца, — возможно, ты, Даррелл, вызовешься устроить пир червя? Вот, взгляни, как ты им нравишься!

За этим последовало шарканье ног и резкий звук передвигаемой мебели. Раздался вязкий булькающий крик, и Кроу едва успел отступить в крошечную нишу, так как дверь кабинета распахнулась, и в коридор сломя голову вылетела темная фигура, чуть не врезавшись в небольшой столик, стоявший рядом с дверью. Бледный человек с выпученными глазами пронесся мимо Кроу к входной двери. Он споткнулся и негромко застонал, потом швырнул на пол что-то, что с глухим звуком плюхнулось на вытертый ковер.

Когда за ним захлопнулась дверь, Кроу на цыпочках пробрался обратно в библиотеку. По пути ему на глаза попалось нечто маленькое и розовое, ползущее по полу в том месте, куда его бросил Даррелл. И все это время по дому разносился лающий кашель Карстерза...

Глава 4

Теперь вполне разумно было бы предположить, что Титус Кроу без предисловий быстро-быстро навсегда распрощается с усадьбой Бэрроуз и Карстерзом, что он уедет домой, в Лондон, или даже еще дальше, вернет месячный заработок, авансом выплаченный ему Карстерзом, разорвет подписанный им контракт и тем самым положит конец... коварным планам работодателя. И, возможно, он поступил бы именно так; но вино уже оказало на него определенное влияние. Это страшно могущественное и вызывающее быстрое привыкание вино, подчиняясь колдовской воле Карстерза, крепко привязало Кроу к этому дому.

Даже ощущая свою растущую зависимость от вина, услышав об этом из уст Карстерза, Кроу обнаружил, что трясущейся рукой тянется к ужасной бутылке и наливает себе еще один бокал. В мозгу мелькали всевозможные кошмарные видения, одно страшнее другого: хаотические картины древнего безумия, омерзительные злоключения, вынесенные из множества смутных и обрывочных доказательств и подозрений. Но он не мог оторваться от вина, пока в голове у него окончательно все не перемешалось. Он заснул прямо на столе, положив голову на руку...

И снова, казалось, ему приснился сон...

* * *

На этот раз их было только трое.

Они появились молча, прокравшись в ночи. Один из них, вероятно, Карстерз, выключил свет. Теперь, в бледном свете луны, они стояли вокруг Кроу.

— Видите, — продолжал Карстерз, — моей воли и вина оказалось достаточно, чтобы позвать его назад. Теперь он прикован к Бэрроуз не хуже, чем цепями. В какой-то степени я даже разочарован. Его воля вовсе не так сильна, как показалось мне сначала. Или, возможно, я сделал вино чересчур крепким.

— Мастер, — заговорил тот, которого называли Гарбеттом, — возможно, глаза подводят меня в этом свете, но...

— Да?

— Мне кажется, он дрожит! И почему он не в кровати?

Кроу почувствовал на своем пылающем лбу холодную и липкую ладонь Гарбетта.

— Видите, он дрожит! Как будто чего-то боится...

— А! — отмахнулся хозяин усадьбы. — Твоя наблюдательность делает тебе честь, друг Гарбетт. Хорошо, что ты участвуешь в наших шабашах. Да, несмотря на то, что вино крепко держит его в своей власти, он все-таки дрожит. Возможно, он услышал что-либо из того, о чем ему лучше бы не знать. Ну, это можно уладить. А теперь помогите мне. Было бы нехорошо оставить его здесь, к тому же, лежа на кровати, он будет меньше сопротивляться.

Кроу почувствовал, как три пары рук подняли его, поставили на ноги и повели по полу, раздели и уложили в кровать. Он видел очень смутно, почти ничего не чувствовал, но слышал довольно отчетливо. Последним, что он слышал, был гипнотический голос Карстерза, приказывающий ему забыть... забыть. Забыть все, что он мог услышать этой ночью. Ибо все это было сном...

* * *

Утром в понедельник Кроу разбудил голос Карстерза. Болезненное январское солнце уже встало, и на стрелках его наручных часов было девять утра.

— Вы что-то заспались, мистер Кроу. Ну да ладно... Вы нуждались в отдыхе после беспокойных выходных, не так ли? Я уезжаю и не вернусь до темноты. Не хотите ли, чтобы я что-нибудь вам привез? Возможно, что-нибудь, что облегчило бы вам работу?

— Нет, — ответил Кроу. — Мне ничего не нужно. Но, в любом случае, благодарю вас. — Он заморгал, пытаясь прогнать сон, и почувствовал первый толчок тупой боли, разлившейся под его черепом. — Непростительно... Как я мог спать в столь поздний час. Не то чтобы я очень хорошо спал...

— Вот как? — удивился Карстерз. — Ладно, не волнуйтесь. Все в порядке. Уверен, что после завтрака вам станет значительно лучше. А теперь прошу меня простить. До вечера.

Кроу посмотрел ему вслед и еще несколько минут лежал, раздумывая и пытаясь не обращать внимания на туман в голове. Он был уверен, что ему снова приснился сон, но ясно помнил лишь совсем немногое, а мелкие подробности совершенно от него ускользнули. Он вспомнил, что рано возвратился в поместье Бэрроуз... но дальше в памяти зияла черная дыра. Наконец Кроу встал и, как только увидел на столе полупустую бутылку вина, понял, что произошло. Во всем виновато это чертово вино!

Рассерженный на себя за собственную глупость, он закрутился в утренней рутине и вернулся к работе над книгами Карстерза. Но теперь, несмотря на тот факт, что солнце стояло высоко, сияя по-зимнему ярко, Кроу казалось, что над домом все сильнее сгущаются тени и тьма становится все непрогляднее.

* * *

На следующий день, снова воспользовавшись отсутствием Карстерза, Кроу обыскал усадьбу Бэрроуз с чердака до погреба, но в сам погреб заглянуть ему не удалось. Он попытался, подергал дверь под лестницей, но обнаружил, что она надежно заперта. На втором этаже дома оказалось множество комнат, укутанных толстым слоем пыли и скудно обставленных, с пятнами плесени на стенах и попорченной мебелью. Наверху царило такое же запустение и упадок, как и внизу, хотя осмотр Кроу был по большей части поверхностным. Перед дверью кабинета Карстерза он, однако, вынужден был остановиться, так как им на миг овладело непонятное и пугающее чувство.

Внезапно Кроу бросило в дрожь, в холодный пот. Ему показалось, что те же смутно знакомые голоса вновь глухо и зловеще зазвучали у него в мозгу. Ощущение было мимолетным, но вызвало приступ слабости и странную тошноту. Снова рассердившись на себя и не на шутку встревожившись, Кроу толкнул дверь кабинета и обнаружил, что она не заперта. Внутри комната разительно отличалась от остального дома.

В этой просторной комнате не оказалось ни пыли, ни беспорядка. Напротив, она содержалась достойным образом. На ковре в восточном стиле расположились стол и стулья. Еще один громадный письменный стол, квадратный и приземистый, подпирал стену, на которой красовалось шесть картин в позолоченных рамах. Эти картины привлекли внимание Кроу. Он подошел ближе, чтобы получше их разглядеть. На рамах картин имелись небольшие металлические пластинки с датами, но без имен.

На первом полотне был изображен смуглый мужчина в тюрбане и одежде кочевников, судя по хищной внешности, араб. Датирована она оказалась цифрами 1602-1668. На втором — человек среднеазиатского вида, на этот раз в роскошных одеждах шейха или принца, и под ним стояла дата 1668-1734. Третья была помечена 1734 — 1790 и изображала величественного чернокожего мужчину с высоким лбом и чертами, выдающими сильный характер, вероятно, эфиопского происхождения, тогда как с четвертой смотрел угрюмый молодой человек в парике и кюлотах, а табличка под ним гласила: 1790-1839. На пятой, датированной 1839-1888, был изображен черноглазый бородач в жилете и с моноклем, чья бледность казалась совершенно неестественной, а на шестой...

Шестая оказалась портретом самого Карстерза, и на табличке стояло: 1888-1946!

Кроу снова уставился на даты, раздумывая, что они значат и почему следуют одна за другой. Не могли ли эти люди быть предыдущими руководителями эзотерического культа Карстерза, а даты обозначать годы их правления? Но 1888... да, это казалось логичным, поскольку этот год определенно не мог быть годом рождения Карстерза. В таком случае, ему было бы сейчас всего пятьдесят семь лет! Но он выглядел по меньшей мере лет на пятнадцать-двадцать старше и производил впечатление пожилого человека, несмотря на свою необычайную энергичность. А последняя дата, 1946? Неужели этот человек планировал свою смерть? Или в этом году должность руководителя должен был занять кто-то другой?

Затем, переведя взгляд на самую первую картину, на портрет хищного араба, Кроу почувствовал, как будто что-то в его голове, щелкнув, встало на свое место. Дата — 1602... И в следующий миг он вспомнил, что именно эта дата была нацарапана бурыми чернилами на полях старого атласа. 1602, дата рождения предполагаемого Антихриста, в месте, некогда известном как Хоразин Проклятый!

В этом не было почти никакого смысла... или все-таки был? Кроу знал, что где-то в глубине его собственного подсознания хранятся все ответы, и ничего не мог с этим поделать.

Выходя из кабинета, он бросил последний испуганный взгляд на портреты. Розовая ползучая тварь, прежде незамеченная, сорвалась с края рамы и плюхнулась на лежавший на полу бухарский ковер...

* * *

Почти полностью предоставленный самому себе, Кроу усердно проработал остаток вторника, среду и утро четверга, но после легкого обеда в четверг он решил, что ему не помешает небольшая прогулка по свежему воздуху. К тому же, найдя в библиотеке еще одного червя или личинку, он мысленно напомнил себе поговорить с Карстерзом о возможной опасности для его здоровья.

Поскольку погода стояла ясная, Кроу направился в сад, выбрав одну из множества заросших тропинок усыпанной гравием широкой аллеи. Очень скоро голова его прояснилась, и он обнаружил, что с удовольствием вдыхает полной грудью холодный воздух. Тогда Кроу решил, что, пожалуй, стоит гулять почаще, ибо работа и отсутствие веселья делали Титуса Кроу очень скучным парнем.

Он не знал, дома его хозяин или в отъезде, но, окольным путем добравшись до главных ворот, решил, что, скорее, последнее. Или же Карстерз еще не спускался за почтой. В ящике оказалось несколько писем, клапаны двух из которых были частично открыты. Начав замерзать, Кроу прихватил письма и по тому же петляющему маршруту отправился обратно к дому. Из чистого любопытства он по пути осмотрел их, заметив, что на одном из них неверный адрес. Письмо было адресовано «Мистеру Кастейну, солиситору, в Барроуз». Около почтовых марок конверт едва заметно франкирован печатью с названием и гербом Сомерсет-Хауза в Лондоне.

Сомерсет-Хауз, центральное бюро регистрации рождений и смертей? Что еще за дела у Карстерза с...

И снова на Титуса Кроу накатила волна слабости. Всю его оживленность вмиг как рукой сняло, и его рука, сжимающая подозрительный конверт, задрожала. Его разум лихорадочно заметался, отчаянно пытаясь что-то вспомнить, борясь против внутреннего голоса, который настаивал, что все это не важно и письмо его не касается. Но Кроу знал, что это очень важно.

Спрятавшись за кустом, который загораживал его, как если бы кто-то следил за ним из окон дома, Кроу вытащил конверт с гербом из стопки писем и сунул его во внутренний карман. Затем, покрывшись холодным потом, он вошел в дом, положив письма на столик у двери в кабинет Карстерза. По пути в библиотеку он увидел, что дверь погреба под лестницей открыта, и услышал внизу чьи-то шаги.

Остановившись, он крикнул в погреб:

— Мистер Карстерз, вам пришла почта. Я оставил письма перед дверью в ваш кабинет.

Шум внизу затих, и Карстерз ответил:

— Благодарю, мистер Кроу. Я сейчас поднимусь.

Не дожидаясь, Кроу поспешил в библиотеку и некоторое время просидел за рабочим столом, размышляя, что ему делать, и изумляясь порыву, заставившему его украсть чужую корреспонденцию, или, скорее даже, выбрать именно это письмо. Незадолго до этого он перенес в библиотеку электрический чайник, чтобы делать себе кофе, и сейчас, наткнувшись на него взглядом, он принял решение. Теперь ему не оставалось ничего другого, кроме как позволить интуиции вести его. Он должен был следовать своим инстинктам.

На случай внезапного появления Карстерза он обставил все так, словно делал себе растворимый кофе — изобретение военных лет, снискавшее его определенное благорасположение. До краев наполнив кружку кипящей водой, Кроу поднес конверт к носику чайника и держал его над паром до тех пор, пока полуоткрытый клапан не отошел совсем. Дрожащими пальцами Кроу извлек письмо и аккуратно положил конверт обратно в карман. Потом заложил письмо между страницами своего блокнота, чтобы никто не смог усомниться, что он на самом деле работает. Предосторожность оказалась излишней, ибо его никто не потревожил, но вот какой текст, написанный аккуратной рукой на бланке Сомерсет-Хауза, он прочел:

Дорогой мистер Кастейн, что касается сделанного Вами от лица Вашего клиента запроса, то сообщаем, что мы никогда не даем такие ответы по телефону. Так же, как не разглашаем информацию такого характера, за исключением запросов родственников и, в некоторых случаях, полиции. Мы ожидаем, что теперь, когда военные действия подошли к концу, эти ограничения могут быть сняты. Однако, поскольку Вы подчеркнули, что это дело крайней важности, и поскольку, как Вы утверждаете, лицо, которое Вы разыскиваете, может оказаться владельцем крупной денежной суммы, мы сделали необходимые запросы.

В 1912 году в Лондоне родилось несколько Томасов Кроу и один Тревор Кроу, но сведений о рождении Тшпуса Кроу нет. Также в Эдинбурге родился Тимеус Кроу, а в Девоне — Титус Кру.

Фактически имя Титус Кроу является достаточно редким, и наиболее близкой к вашим требованиям датой является 1916 год, когда в Лондоне 2 декабря на самом деле родился некий Титус Кроу. Очень сожалеем, если этого недостаточно.

Если Вы, однако, пожелаете провести какие-либо дальнейшие исследования, мы будем вынуждены потребовать от Вас некоторых доказательств, например, удостоверения Ваших полномочий и мотива действий.

Искренне Ваши...

Чувствуя, как его тело и разум охватывает какое-то оцепенение, Кроу перечитал письмо еще раз... и еще раз. Доказательство полномочий и мотива действий Карстерза!

Отлично! Теперь, что бы ни происходило, Титус Кроу получил настоящее предупреждение. Предупрежден — значит вооружен, как говорится, и теперь Кроу должен был вооружиться, или, по меньшей мере, приготовиться защищаться. Но чего он точно не собирался делать, так это бежать от пока еще неопределенной опасности, от таинственной угрозы. Его интерес к эзотерическим и оккультным материям привел его в Бэрроуз, и тот же самый интерес должен теперь его выручить.

Итак, он объявил своеобразную войну. Но каково оружие врага и каковы его цели? Остаток дня Кроу не работал, а в задумчивом молчании сидел и строил планы...

Глава 5

В 16:45 Кроу подошел к двери Карстерза и постучал. Хозяин усадьбы отозвался, но не пригласил его войти. Вместо этого он сам вышел в коридор. Зловеще нависая над Кроу и заслонив и без того тусклый свет, он спросил:

— Да, мистер Кроу? Чем могу быть полезен?

— Сэр, — ответил тот, — я неплохо продвигаюсь по графику работы и не вижу никаких препятствий, которые могли бы помешать мне закончить ее вовремя, что побуждает меня просить вас об одолжении. Сегодня вечером в Лондон приедут мои друзья, и я...

— Вы хотите удлинить свой уик-энд, верно? Не вижу никакой проблемы, мистер Кроу, — хотя слова Карстерза прозвучали достаточно искренне, Кроу подозревал, что на самом деле подбросил-таки своему хозяину проблему. Его просьба застала оккультиста врасплох, удивила и озадачила, как будто Карстерз ни на миг не задумывался о том, что Кроу может захотеть взять дополнительный выходной. Однако он изо всех сил постарался скрыть свое разочарование. — Да-да, разумеется, поезжайте и встретьтесь со своими друзьями. Возможно, вы окажете мне честь, приняв маленький подарок, который сможете взять с собой? Может быть, бутылочку вина? Отлично! Когда вы хотите уехать?

— Как можно скорее, — быстро выпалил Кроу. — Если я отправлюсь прямо сейчас, то у меня останется весь завтрашний день и вся суббота, которые я смогу провести со своими друзьями. Возможно, мне даже удастся в воскресенье вернуться пораньше, чтобы наверстать потерянное время.

— Нет. Я даже слушать об этом не желаю, — Карстерз поднял вверх длинные тощие руки. — Кроме того, на этот уик-энд ко мне тоже приедут друзья. И в этот раз я действительно не хочу, чтобы мне кто-нибудь мешал. — Он многозначительно взглянул на Кроу: — Я буду ждать вас в понедельник утром. Желаю вам приятных выходных и настаиваю, чтобы вы прихватили с собой бутылочку моего вина, — при этих словах он улыбнулся своей наводящей ужас улыбкой.

— Благодарю вас, — кивнул Кроу и протянул руку, которую Карстерз проигнорировал или притворился, что не заметил, скрывшись за дверью кабинета...

* * *

В 17:20 Кроу остановился в отеле в окрестностях Гилдфорда и разыскал телефонную будку. В первый же день пребывания в Бэрроузе Карстерз дал ему свой номер на тот случай, если у него возникнет необходимость немедленно с ним связаться. Теперь он достал письмо из Сомерсет-Хауза, обернул носовым платком телефонную трубку и набрал номер Карстерза.

Его работодатель, голос которого он ни с кем бы не спутал, ответил почти сразу же:

— Карстерз. Кто говорит?

— А, мистер Кастейн, — зачастил Кроу. — Хм! Вы ведь сказали Кастейн, да?

В трубке воцарилась тишина, потом до Кроу донеслось:

— Да, мистер Кастейн, совершенно верно. Это Сомерсет-Хауз?

— Да, я звоню относительно вашего запроса о мистере Кроу.

— Конечно... Кроу, Титус Кроу, — ответил Карстерз. — Я ожидал информации того ли иного рода.

— Замечательно, — продолжал Кроу. — Что ж, имя Титус Кроу на самом деле достаточно редкое, так что мы без труда обнаружили его. В наших документах действительно имеется запись о его рождении, датированная вторым декабря тысяча девятьсот двенадцатого года.

— Чудесно! — продолжал обрадованный Карстерз.

— Однако, — продолжал Кроу, — я должен подчеркнуть, что мы обычно не отвечаем на запросы подобного характера, и я бы посоветовал вам в будущем...

— Я понял, — оборвал его Карстерз. — Не утруждайтесь, сэр, ибо я сомневаюсь, что когда-либо потревожу вас снова.

И повесил трубку.

«Ну вот, дело сделано», — подумал Кроу, вздохнув с облегчением и тоже повесив трубку. Его первая линия обороны сработала.

Теперь ему предстояло заняться другими делами...

* * *

Оказавшись в Лондоне, Кроу решил первым делом навестить приятеля-химика, с которым учился вместе в Эдинбурге. Тэйлор Эйнсворт был человеком, чьи интересы к довольно загадочным областям химии привели к тому, что его равно избегали как преподаватели, так и студенты. Даже сейчас, когда он стал знаменитостью, значительной величиной в своей области, находились такие, кто считал его скорее алхимиком, чем химиком. Недавно вернувшись в Лондон, Эйнсворт возобновил старое знакомство и принял приглашение Кроу вместе выпить на его квартире, но с одним условием: он уйдет рано, поскольку у него еще есть дела.

Следующим Кроу позвонил Гарри Таунли, своему семейному врачу. Тот был старше Кроу по меньшей мере лет на двадцать и собирался уже завершить практику и принять духовный сан, но оставался другом и наперсником и, кроме того, тоже считался неортодоксальным в своей области деятельности. Таунли верил в гипноз, гомеопатию, акупунктуру и прочие методы, от которых шарахалась более ортодоксальная медицина. Впоследствии достоинства этих методов признали, но в далеких сороковых его считали оригиналом.

Таланты этих двух человек, в противоположность более приземленным специалистам, были именно тем, в чем нуждался Кроу. Они приехали к нему с разницей в несколько минут, Кроу представил их друг другу и предложил попробовать, в крошечных дозах, вино Карстерза. Кроу и сам отведал этого вина, но лишь в том же ничтожном количестве, что и его друзья — увлажнил небо, не более. В отличие от них он чувствовал настоятельную необходимость наполнить свой бокал, но сейчас у него имелось более чем достаточно поводов обуздать свое желание.

— Превосходно! — было мнение Тэйлора Эйнсворта. — Где ты отыскал его, Титус? Он взял бутылку и пригляделся к этикетке. — Арабское вино, верно?

— Судя по этикетке, да, — ответил Кроу. — На ней сказано просто «столовое вино», по крайней мере, насколько я разобрал. Так вы оба находите его хорошим, да?

Гости кивнули в унисон, и Таунли признался:

— Я не отказался бы заиметь парочку бутылок такого вина для своего бара, малыш Кроу. Сможешь достать?

Кроу покачал головой:

— Честно говоря, не думаю, чтобы я захотел это делать, — признался он. — Я уже отчасти чувствую привыкание к этой дряни... У меня от нее голова раскалывается! И это вино уж точно не стоит пить, если вы за рулем. Нет, Гарри, у меня здесь припасено кое-что другое, что мы сможем выпить во время нашего разговора. Вино, но далеко не такое крепкое. А эта бутылка — для Тэйлора.

— Для меня? — удивился Эйнсворт. — Ты хочешь сказать, что это подарок? Как мило с твоей стороны...

Тут он заметил приподнятую бровь Кроу:

— Или здесь какой-то подвох?

Кроу усмехнулся.

— Да, здесь не обошлось без подвоха. Мне нужен анализ. Я хочу знать, не подмешано ли чего-нибудь в вино. Какой-нибудь наркотик или что-нибудь в таком роде.

— Думаю, что смогу это организовать, — кивнул тот. — Но мне понадобится образец...

— Возьми всю бутылку, — тут же ответил Кроу. — Потом делай с ней что угодно, только сделай для меня этот анализ. Я свяжусь с тобой в следующие выходные, если все будет в порядке, ладно?

Кроу вытащил пробку из бутылки с вином более распространенной марки и наполнил бокалы своих гостей.

— Гарри, думаю, мне понадобится медицинский осмотр, — обратился он к Таунли. — Вот почему я попросил тебя принести инструменты.

— Кому, тебе? — удивился доктор. — Да ты здоров как бык, и всегда был таким.

— Ну, бык не бык, а чувствую я себя не очень, — возразил Кроу и пустился в подробное описание симптомов внезапной дурноты, головных болей, приступов головокружения и явной потери памяти. — Да, кстати, — добавил он, — это вполне может быть как-то связано с вином, которое вы оба нашли таким восхитительным!

Пока Таунли готовился осмотреть его, Эйнсворт извинился и собрался уходить. Кроу отпустил его, но заставил пообещать, что тот не скажет о вине и о его просьбе сделать анализ ни единой живой душе. Химик ушел, унося бутылку Карстерза, надежно спрятав ее от посторонних взглядов в большом внутреннем кармане своего пальто.

Таунли прослушал грудь Кроу, проверил сердце, глаза, после чего нахмурился и отложил инструменты. Затем он сел лицом к Кроу и забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Морщины на его лбу не разгладились даже после того, как он отхлебнул вина.

— Ну? — не выдержал наконец Кроу.

— Не нукай, малыш Кроу, — ответил Таунли. — Давай, выкладывай все начистоту.

Кроу приподнял брови:

— Начистоту? Со мной и в самом деле что-то не в порядке?

Таунли вздохнул. Вид у него был слегка раздраженный:

— Ну, будь по-твоему, — проворчал он. — Да, с тобой что-то не так. Отклонения не сильные, но вполне достаточные, чтобы я забеспокоился. Во-первых: в твоем организме какой-то наркотик. У тебя слишком замедленный пульс и слишком высокое давление. Есть еще и побочные симптомы, о которых ты мне рассказал. Во-вторых: твои глаза. Твои глаза о многом мне говорят. Навскидку... я сказал бы, что ты баловался гипнозом, одновременно принимая слабый наркотик.

— Нет, сам я точно не делал этого, — возразил Кроу, но запнулся на последнем слове. Внезапно он вспомнил, что думал о том, что Карстерз практикует гипноз.

— Значит, похоже, кто-то тебя загипнотизировал без твоего ведома, — предположил Таунли.

— Такое возможно?

— Конечно, — врач снова нахмурился. — Что за компанию ты водишь в последнее время, Титус?

— Да, компания сомнительная, Гарри, — ответил тот. — Но ты заинтриговал меня. Гипноз и потеря памяти, да? Ну ладно, — он задумчиво потер подбородок. — Послушай, может быть, ты сможешь разгипнотизировать меня? Проследить проблему до ее корней, так сказать?

— Я могу попытаться. Если ты уже был под гипнозом, во второй раз все обычно проходит значительно легче. Ты готов?

— Да, — мрачно ответил Кроу. — Здесь кроется что-то такое, до сути чего я должен добраться, и если гипноз поможет, что ж, все в жизни надо попробовать!

Через час, с полдюжины раз погрузив Кроу в транс и выведя его оттуда, доктор наконец покачал головой и признал свое поражение.

— Тебя действительно загипнотизировали, я в этом уверен, — сказал он. — Но это сделал кто-то, знакомый с гипнозом гораздо лучше меня. Ты помнишь какой-нибудь из вопросов, который я тебе задавал?

Кроу покачал головой.

— Это нормально, — вздохнул доктор. — Странно, что я не смог выудить из тебя ничего относительно событий последней пары недель!

— Да? — изумился Кроу. — Но я с радостью расскажу тебе все о нескольких последних неделях, если хочешь, причем безо всякого гипноза.

— Все?

— Разумеется.

— Сомневаюсь, — улыбнулся Таунли. — Здесь-то и зарыта собака. Ты не знаешь всего. То, что ты помнишь, это далеко не все.

— Понятно, — протянул Кроу, вернувшись мыслями в тот смутный мрачный сон и попытавшись восстановить странные воспоминания о малопонятных обрывках отдающегося эхом разговора. — Спасибо тебе, Гарри. Ты отличный друг, и я очень благодарен тебе за помощь.

— Послушай, Титус, — забота старого доктора была непритворной. — Если я еще что-то могу для тебя сделать, что угодно, просто дай мне знать, и я...

— Нет, нет, ничего не нужно, — Кроу заставил себя улыбнуться в ответ встревоженному другу. — Просто я угодил во что-то, лежащее за рамками обычных вещей, во что-то, что нужно довести до конца.

— Да? Что ж, должно быть, это чертовски забавное дельце, если ты не можешь мне о нем рассказать. В любом случае, я не из тех, кто лезет в чужие дела, но очень прошу тебя, будь осторожен.

— Это действительно забавное дельце, Гарри, — заверил доктора Кроу. — Только теперь я начинаю видеть свет в конце туннеля. Что же касается моей осторожности... Можешь быть твердо уверен, я стану действовать с максимальной осторожностью!

Провожая Таунли до двери, он вспомнил еще кое-что:

— Гарри, помнится мне, у тебя был шестизарядный пистолет?

— Револьвер сорок пятого калибра. Еще отцовский. У меня и патроны к нему есть.

— Не возражаешь, если я одолжу его у тебя на несколько недель?

Таунли внимательно посмотрел на Титус а, но в конце концов широко улыбнулся:

— Ну, разумеется, не возражаю, — решил он наконец. — Завтра я его тебе заброшу. Но есть еще и такая вещь, как чрезмерная осторожность, не забывай об этом!

Глава 6

Утро пятницы, восемнадцатого января, сменившее беспокойную ночь, заставило Титуса Кроу, вздрогнув, проснуться. Горло пересохло и горело, глаза слезились и налились кровью. Первая его мысль, как только он вылез из кровати, была о вине Карстерза, а вторая — воспоминание о том, что он отдал его Тэйлору Эйнсворту на анализ. Кроу уныло поплелся в ванную и, стоя под душем, клял себя на разные лады. Ему следовало дать приятелю только образец. Но потом, когда остатки сна выветрились и разум возобладал, Кроу вытерся, все еще пребывая в угрюмом настроении.

Казалось, никакое количество кофе не сможет потушить пожар, бушевавший в глотке Кроу, и, хотя было еще очень рано, он достал остатки вчерашней бутылки обычного вина. Бокал-другой отчасти помогли, но через час жажда скрутила его с новой силой. И тут в квартире Кроу появился Гарри Таунли с обещанным револьвером. Видя, в каком состоянии находится его друг, он осмотрел его и немедленно объявил, что его недомогание — психосоматическое.

— Что? — хрипло переспросил Кроу. — Ты хочешь сказать, что я все это вообразил? Да уж, для этого потребовалось бы довольно живое воображение!

— Нет, — возразил Таунли. — Я не говорил, что ты все вообразил. Я сказал, что это не физическое заболевание. И значит, тебе не помогут обычные лекарства.

— Я думаю, какое-то лекарство все-таки существует, — ответил Кроу. — Но вчера вечером я отдал бутылку!

— Неужели? — Брови Таунли поползли вверх. — Абстинентный синдром, да?

— В обычном смысле — нет, — уверенно ответил Кроу. — Гарри, у тебя не найдется времени еще разок ввести меня в транс? Я бы хотел принять некоторые предосторожности, прежде чем возобновить то забавное дельце, о котором мы говорили вчера вечером.

— Неплохая мысль, — согласился доктор. — По меньшей мере, я могу попытаться вылечить твое больное горло. Если заболевание действительно психосоматическое, возможно, мне удастся что-нибудь сделать. Я достиг некоторого успеха с курильщиками...

— Все это здорово, — перебил его Кроу. — Но я хочу, чтобы ты сделал нечто большее. Если я назову тебе имя одного человека, ты сможешь приказать мне никогда не позволять себе подпадать под его влияние — сделать так, чтобы он никогда больше не смог меня загипнотизировать?

— Что ж, это нелегкая задача, — признал добросердечный доктор. — Однако я могу попытаться.

Через полчаса, когда по щелчку Таунли Кроу вышел из транса, он чувствовал себя намного лучше, а к тому времени, когда они с Таунли вышли из квартиры, горло вообще перестало болеть. И больше оно Кроу не беспокоило. Он пообедал в городе вместе с доктором, потом поймал такси и в одиночестве отправился в Британский музей.

За время своих многочисленных прошлых визитов в это величественное здание он близко познакомился с управляющим отделом редких книг, худощавым джентльменом, имевшим энциклопедическое образование, тридцать пять лет возглавлявшим этот отдел, наблюдательным и обладавшим сдержанным и озорным чувством юмора. Его звали Сэджвик, но Кроу неизменно величал его «сэр».

— Что, опять вы? — приветствовал его Сэджвик. — Неужели никто не рассказал вам, что война закончилась? И что же вы расшифровываете сейчас, а?

Кроу был очень удивлен:

— Я не подозревал, что вы знали о роде моей деятельности, — признался он наконец.

— Ну, разумеется, знал! Ваше начальство позаботилось о том, чтобы я получил приказ оказывать вам всяческое содействие. Вы же не думаете, что я стал бы носиться по всему музею ради кого попало, правда?

— На этот раз я провожу собственное расследование, — признался Кроу. — Это меняет положение вещей, сэр?

— Нет, дружище, — улыбнулся пожилой джентльмен. — Только скажите мне, что вы ищете, и я посмотрю, что можно сделать. Мы снова будем заниматься шифрами, кодами и криптограммами?

— Боюсь, на этот раз все не так просто, — отозвался Кроу. — Послушайте, возможно, это покажется вам несколько странным, но я разыскиваю сведения о культе поклонения Червю.

Его собеседник нахмурился.

— Поклонение Червю? Человеку или животному?

— Простите? — Кроу выглядел озадаченно.

— Поклонение аннелидам, семейство люмбрици-дов, или человеку — Ворму[7]?

— Человеку-червю?

— Нет, просто человеку, — усмехнулся Сэджвик. — Он был датским врачом, анатомом. Олаус Ворм. Жил где-то в начале шестнадцатого столетия, насколько я помню. У него были последователи. Отсюда и слово «вормианский», относящееся к его открытиям.

— Вы с каждым днем все больше и больше походите на энциклопедию! — шутливо пожаловался Кроу. Но его улыбка быстро сменилось озабоченным выражением лица. — Олаус Ворм, да? Интересно, а латинизированный вариант этого имени не может быть «Олаус Вормиус»?

— Старый Вормиус, который перевел греческий «Некрономикон»? Нет, тот жил в тринадцатом веке.

Кроу со вздохом почесал лоб.

— Вы выбили меня из колеи. Нет, я имел в виду поклонение животному — аннелиде если угодно, поклонение личинке.

Настала очередь Сэджвика нахмуриться:

— Личинке! — повторил он. — Так вы говорите совершенно о другой группе червей. Личинки — это могильные черви. Если именно они вам нужны... вам не попадались «Мистерии Червя»?

Кроу разинул рот от удивления. «Мистерии Червя»! Он видел экземпляр в библиотеке Карстерза, даже брал его в руки. «De Vermis Mysteriis» Людвига Принна!

Заметив его реакцию, Сэджвик спросил:

— Неужели я отгадал?

— Принн! — смятение Кроу было очевидным. — Он ведь был фламандцем, да?

— Верно! Колдуном, алхимиком и некромантом. Его сожгли в Брюсселе. Свою книгу он написал в тюрьме незадолго до казни, а его рукопись очутилась в Кельне, где ее напечатали уже после смерти Принна.

— У вас есть экземпляр на английском?

Сэджвик с улыбкой покачал головой:

— Думаю, такой экземпляр существует... Приблизительно 1820 года, работа некоего Чарльза Леггета, который перевел ее со старонемецкого, но у нас его нет. Я могу разрешить вам посмотреть старонемецкий вариант, если хотите.

Кроу покачал головой.

— Нет, у меня при одной мысли о старонемецком начинает болеть голова. Моих знаний языка просто не хватит для этого. А как насчет латыни?

— У нас только половина перевода. Очень ветхая. Вы можете взглянуть на нее, но трогать — нет.

— Нельзя трогать? А я хотел бы взять ее на время!

— Даже и разговора быть не может, дружище. Это будет стоить мне места.

— Значит, старонемецкий... — Кроу пришел в отчаяние. — Я могу просмотреть ее? Здесь? Неофициально?

Его собеседник поджал губы, несколько секунд обдумывал это предложение и наконец улыбнулся:

— Полагаю, вы попросите еще и ручку с бумагой, так? Что ж, пойдемте.

Через несколько минут, сидя за столиком в крошечной закрытой каморке, Кроу открыл фолиант и с первого взгляда понял, что ему придется очень нелегко. Его задача казалась практически невыполнимой. Тем не менее он мужественно принялся за работу, и через два часа Сэджвик, заглянувший посмотреть, как у Кроу идут дела, нашел его в глубочайшем сосредоточении рассматривающим красочные, но совершенно непонятные страницы. Услышав звук шагов пожилого библиотекаря, Кроу поднял глаза:

— Возможно, это именно то, что я искал, — кивнул он. — Думаю, все, что я хотел бы знать, содержится в главе «Сарацинские ритуалы».

— Темные обряды сарацинов? — переспросил его Сэджвик. — Ну что же вы сразу-то не сказали? У нас есть «Ритуалы» в переводе!

— На английском? — вскочил на ноги Кроу.

Сэджвик кивнул:

— Да. Это безымянный труд некоего священника или кого-то в этом роде, и я, разумеется, не могу гарантировать его достоверности, но если вы пожелаете...

— Хочу! — горячо подтвердил Кроу.

— Послушайте, мы уже закрываемся. Если я достану вам книгу, то есть если я позволю вам взять ее с собой, вы должны дать мне слово, что будете обращаться с ней с бесконечной аккуратностью. Я хочу сказать, что я не буду находить себе места, пока она не вернется обратно.

— Можете считать, что я дал вам слово, — поспешно ответил Кроу.

Через десять минут Сэджвик проводил его до выхода из здания. По дороге Кроу спросил:

— Как вы думаете, откуда Принн, уроженец Брюсселя, узнал так много об обычаях черной магии среди сирийских и арабских кочевников?

Сэджвик задумался:

— Я что-то где-то об этом читал, — пробормотал он. — Принн очень много путешествовал, много лет прожил в ордене сирийских колдунов в Джебель-эль-Ансарийе. Вот где он мог этому выучиться. Переодетые нищими или юродивыми, они вместе с другими членами этого ордена совершали паломничества к самым известным местам зла в мире, что, как считалось, способствовало изучению демонологии. Помню, что одно такое центральное место зла особенно меня поразило, поскольку находилось на побережье Галилеи! Старый Принн некоторое время жил там среди развалин. Он даже упоминает его название где-то в своей книге. — Сэджвик наморщил лоб. — Как же называлось это место?

— Хоразин, — объявил Кроу, чувствуя, как сердце стискивают ледяные пальцы страха.

— Да, именно так, — подтвердил библиотекарь, одарив его одобрительным взглядом. — Знаете, мне кажется, что вы хотите лишить меня моего места! А теперь идите и позаботьтесь об этой книжечке, ладно?

* * *

Эту ночь, всю субботу и воскресенье Кроу провел над «Сарацинскими ритуалами», и хотя он подробно изучил книгу, она тем не менее оставила его разочарованным. Казалось, что он гораздо больше узнал из длиннейшего предисловия, чем из самого текста. Таинственный автор, кем бы он ни был, по всей видимости, потратил уйму времени на исследование жизни Людвига Принна, и гораздо меньше — на сам перевод его текстов.

В предисловии автор прошелся по различным гипотезам о происхождении Принна, о его жизни, путешествиях, истоках его сил и колдовства, зачастую ссылаясь на те или иные главы в «De Vermis Mysteriis», например, говоря о духах-хранителях, о демонах из цикла мифов Ктулху[8], о прорицателях, о некромантии, стихиях и вампирах. Но когда дело дошло до того, чтобы запечатлеть некоторые из богохульств Принна на бумаге, он, по всей видимости, оказался в затруднении. Или, возможно, его религиозное воспитание удержало его.

Снова и снова Кроу обнаруживал, что следует за писателем до грани каких-то леденящих душу откровений, но лишь затем, чтобы оказаться разочарованным нежеланием автора раскрывать истинные слова Принна. Там, например, было следующее место с интересной выдержкой из "Аль-Азифа[9]" Альхазреда, где, в свою очередь, оказалась ссылка на еще более древний трактат Ибн-Шакабао:

И велика была мудрость Альхазреда, который видел деяния червя и хорошо его знал. Его слова звучали загадочно, как здесь, где он размышляет о склепах червей-колдунов древнего Ирема и некоторых их заклинаниях:

«Нижние пещеры (сказал он) не для очей зрячих, ибо чудеса их странны и ужасающи. Проклята земля, где мертвый разум обретает новое воплощение, и зло есть тот разум. Мудры были слова Ибн Шакабао, изрекшего, что блажен град, чьи колдуны все суть прах. Древняя молва гласит, что душа, проданная дьяволу, не спешит из земли могильной, но питает и взращивает самого червя грызущего; пока гниение и тлен не дает рождение зловещей жизни, пока жалкие пожиратели останков не обретут хитрость, чтобы вредить, и силу, чтобы губить. Огромные ходы втайне прорываются там, где достало бы обычных пор земных, и твари, обреченные ползать, научаются ходить...»

В Сирии я, Людвиг Принн, собственными глазами видел, как один чародей многих лет без числа переместился в тело молодого человека, чье число он узнал посредством магии, когда в назначенный час он произнес слова червя. Я видел это... (Примечание редактора: описанное Принном разложение чародея и его вселение в новое тело мы сочли чересчур ужасающим и чудовищным, чтобы допустить к нему любой случайный или неподготовленный взгляд.)

Этот отрывок невыносимо раздосадовал Кроу, но в конце его попалась та самая фраза, которая дала ему первый настоящий ключ к тайне и к мотивам действия Карстерза. Хотя в то время, если бы Кроу даже сумел добраться до истины, он не смог бы в нее поверить. Ключ скрывался в упоминании о том, что колдун знал число молодого человека. Когда Кроу перечитал эту строчку, в его памяти всплыл день его первой встречи с Карстерзом, когда тот внезапно спросил у него дату его рождения. Кроу солгал, добавив себе целых четыре года и назвав в качестве даты 2 декабря 1912 года. Теперь же он впервые задумался об этой дате с точки зрения нумеролога.

По ортодоксальной системе 2 декабря 1912 года значило: 2+12+1+9+1+2 — двадцати семи, а если сложить цифры этого числа, то получалось девять.

Кроме того, само по себе число двадцать семь представляло собой три девятки.

Девятка считалась либо числом смерти, либо числом невиданных духовных и умственных достижений. И, разумеется, результат подкреплялся тем, что в имени Кроу девять букв, если бы это была истинная дата его рождения.

Применив же другую систему, можно было получить из цифр фиктивной даты следующий результат: 2+1+2+1+9+1+2 = 18, а сложив друг с другом один и восемь, Кроу снова получил девять.

Или можно считать 18 — Тройной Шестеркой.

Шестьсот шестьдесят шесть!

Число Зверя! У Кроу голова пошла кругом. Откуда-то из дальних уголков памяти смутно всплыл отдающийся эхом голос: «Его числа самые благоприятные... благоприятные... благоприятные...» Но когда Кроу попытался ухватить этот голос, тот стих, и в голове зазвучало: «Не стоит... всего лишь сон... неважно... совершенно неважно...»

Кроу встряхнулся, швырнул на пол ручку, потом поднял ее. Знакомая комната казалась Кроу фрагментом какого-то ночного кошмара.

— Это важно! — закричал он. — Чертовски важно!

Но, разумеется, его никто не мог услышать.

* * *

Позже, подкрепившись кофе и твердо решив продолжать, он воспользовался каббалистической системой и рассчитал свое число, сложив числа, соответствующие буквам его имени и фамилии. Поскольку в этой системе не использовалось число 9, он вполне мог надеяться получить какой-нибудь другой ответ. Но его результат оказался равным 36. А, сложив три и шесть, он в третий раз получил девять. Но тридцать шесть само по себе было удвоенным числом восемнадцать. Удвоенное число Зверя!

Благоприятное? Как и кому? Уж точно не ему!

Значит, Карстерзу?

Медленно и осторожно Кроу отложил ручку...

Глава 7

Карстерзу, поджидавшему Кроу в полумраке входа, показалось, что тот необычайно долго ставил машину в гараж, а когда он показался на ведущей ко входу дорожке, кое-какие черты в его облике при других обстоятельствах могли бы вызвать немалое беспокойство. Его измятая и растрепанная одежда, усталость, проскальзывающая в его осанке, непривычно поникшая голова и покрасневшие воспаленные глаза. Карстерз, однако, не беспокоился; напротив, он ничего другого и не ожидал. Что же касается Кроу, то несмотря на внешний вид, он был сама настороженность! Красные глаза — результат втирания едкой, но совершенно безвредной мази; а неприглядный вид его костюма и мнимая слабость — заранее обдуманная инсценировка. Короче говоря, он играл, и актер из него вышел бы великолепный.

— Мистер Кроу, я рад, что вы вернулись, — приветствовал его Карстерз, встретив у порога. И Кроу различил в приветствии оккультиста неподдельное облегчение. Да, он действительно радовался, что его секретарь вернулся. — Вы уже завтракали?

— Да, спасибо, я поел по пути сюда.

Голос Кроу звучал сдавленно, хрипло, но и это тоже была инсценировка.

Карстерз улыбнулся и повел Кроу в библиотеку. У самых дверей он заметил:

— Ох уж эти выходные! После них возвращаешься выжатый как лимон, да? Ну, тут уж никаких сомнений, вы славно отдохнули.

Кроу зашел в библиотеку, однако Карстерз остался в коридоре.

— Я загляну попозже, — предупредил он. — Вы, возможно, расскажете мне о выбранной вами системе и о своих успехах. А пока...

И он тихо закрыл за Кроу дверь.

Теперь молодой человек привел себя в порядок. Он направился прямиком к рабочему столу и улыбнулся при виде бутылки вина с наполовину вынутой пробкой. Вытащив пробку, он наполнил бокал, поднес бутылку к зарешеченным окнам, приоткрыл одно из них... и, просунув горлышко между прутьями, вылил омерзительное зелье в сад. Пустую бутылку он спрятал в своей спальне в нише, подальше от глаз.

Затем, усевшись за стол и взявшись за работу, он заставил себя сосредоточиться на составлении каталога книг Карстерза, как будто это и была настоящая причина его пребывания здесь. Не разгибаясь, он усердно проработал все утро. Примерно в полдень, решив, что сделал достаточно, чтобы удовлетворить возможное любопытство своего работодателя, если появится подобная необходимость, он сварил себе кофе. Не мешало бы еще поесть, но это подождет еще час или даже больше.

Утро выдалось не из легких. Глаза Кроу точно магнитом тянуло к стеллажу, где стояла книга Принна. Но секретарь не осмеливался открыть ее, пока был шанс, что Карстерз может застать его с ней. Он должен вести себя крайне осторожно, чтобы не вызвать никаких подозрений. Кроме того, на столе стоял бокал с красным вином, и Кроу обнаружил, что с трудом борется с искушением пригубить его. Но, уничтожив симптомы предполагаемого «привыкания», Гарри Таунли также сделал большой шаг и к ограничению самой потребности в дьявольском зелье.

Бокал все еще оставался на своем месте, нетронутый, когда через полчаса Карстерз тихонько постучался и вошел в комнату. Первым делом, переступив порог, он направился прямо к окнам и задернул занавеси, а уж потом подошел к столу и взял в руки блокнот с записями Кроу. Ничего не говоря, он некоторое время изучал их, и Кроу понял, что его работодатель удивлен. Он не ожидал, что Кроу будет так быстро продвигаться вперед — это было совершенно очевидно. Ну что ж, в будущем он станет работать медленней. На самом деле, это практически ничего не меняло, так как Кроу был уверен, что «работа» занимала далеко не первое место среди настоящих причин, по которым Карстерз держал его в своем доме. Если бы только он мог разобраться, что это за причины...

— Я очень доволен, мистер Кроу, — объявил Карстерз через некоторое время. — Чрезвычайно доволен. Несмотря на неблагоприятные условия, вы, как оказалось, отлично работаете.

— Неблагоприятные условия?

— Да!.. Здесь темно, скучно, одиноко и совсем неудобно. Разве это не неблагоприятные условия?

— Мне лучше работается в одиночестве, — отвечал Кроу. — И мои глаза, похоже, привыкли к скудному свету.

Тем временем Карстерз приметил бокал с вином и завертел головой, оглядывая комнату в поисках бутылки. Казалось, он с полным одобрением отнесся к способности Кроу поглощать его зелье в таких количествах.

— Ах, — замялся Кроу. — Ваше вино. Боюсь, что я...

— Не стоит извиняться, молодой человек, — Карстерз успокаивающе поднял руку. — У меня очень много вина. На самом деле, мне очень приятно, что оно пришлось вам так по вкусу. Возможно, оно поможет вам как-то скрасить впечатление от этих спартанских условий, которые, я уверен, совершенно не соответствуют вашему обычному образу жизни. Ну, ладно, я предоставляю вас самому себе. Сегодня я буду здесь, поработаю у себя в кабинете, а завтра мне нужно будет уехать. Возможно, мы увидимся в среду утром.

И с этими словами он вышел из библиотеки.

Довольный тем, что сегодня никто больше не должен потревожить его, не побеспокоившись раскрыть оконные шторы, Кроу снял с полки «De Vermis Mysteriis», но каково же было его разочарование, когда он обнаружил темную потрескавшуюся кожаную обложку с вытисненными на ней старонемецкими готическими буквами, почти точную копию книги, которую он просматривал в Британском Музее. Однако его разочарование сменилось радостью, когда, открыв тяжелую обложку, он увидел вставленный в старинную внешнюю оболочку сравнительно новый трактат, надпись на титульном листе которого гласила:

МИСТЕРИИ ЧЕРВЯ

Полный вариант

в шестнадцати главах

со множеством деревянных гравюр,

представляющий ОРИГИНАЛ ЛЮДВИГА ПРИННА

в переводе

Чарльза Леггета,

включая его комментарии.

Седьмой экземпляр

ограниченного издания.

ЛОНДОН

1821

Кроу немедленно унес книгу в свою нишу и спрятал под подушку. С этим можно подождать до вечера. Потом он разобрал свои немногочисленные вещи, спрятав пистолет Таунли под матрасом. Наконец, с удивлением отметив, что у него появился аппетит, он решил пообедать.

Но когда он раздвинул занавеси своей ниши и направился к двери, что-то привлекло его взгляд. Это оказалась еще одна омерзительная розовая тварь, извивающаяся на выцветшем ковре в том месте, где стоял Карстерз. Кроу отнес ее к окну, но там, собравшись выкинуть ее в сад, он обнаружил второго червя, ползущего по стене. Его передернуло от отвращения. Здесь оказалось на двух червей больше, чем ему хотелось бы!

Он избавился от мерзких тварей, выплеснул вслед за ними нетронутый бокал вина и отправился прямиком к кабинету Карстерза. Постучав, он услышал внутри какое-то медленное шевеление, и через миг раздался голос оккультиста:

— Войдите, мистер Кроу.

Это удивило его, поскольку прежде входить в эту комнату ему запрещалось. Тем не менее он открыл дверь и вошел. Царивший внутри мрак превращал все в жуткие тени, в особенности темную фигуру, сидящую за огромным столом. Единственное окно было задернуго плотной шторой, и комнату освещала лишь тусклая настольная лампа, образовывавшая на поверхности стола бледно-желтую лужицу света. И сейчас в этом тесном помещении, в затхлом запахе старого дома, отчетливо улавливался запах склепа, такой сильный, что перебивал все остальные запахи.

— Я давал отдых своим глазам, мистер Кроу, — раздался замогильный голос Карстерза. — Давал отдых своему дряхлому старому телу! Ах, как хорошо быть молодым! У вас что-то случилось?

— Да, — твердым голосом начал Кроу. — Странная и очень неприятная вещь. Я просто подумал, что должен рассказать вам об этом.

— Странная вещь? Неприятная? К чему вы клоните? — Карстерз выпрямился за своим письменным столом.

Кроу не видел его лица, которое оставалось в тени, но видел, как оккультист вздрогнул, когда он продолжал:

— Черви! И довольно много. Я по всему дому на них натыкаюсь.

Сидящая в кресле фигура задрожала, привстала и снова села:

— Черви?

В его голосе прозвучало наигранное удивление, потом он ненадолго замолчал, подыскивая, как догадался Кроу, объяснение этой загадке. Кроу решил подтолкнуть его:

— Я думаю, вам следует как-то разобраться с этой проблемой. Иначе они сгрызут весь дом до основания.

Карстерз откинулся на спинку кресла и, похоже, расслабился:

— Нет, мистер Кроу, — с хриплым смешком ответил он. — Это не тот вид. Полагаю, они предпочитают более изысканную пищу. Да, я тоже их видел. Это личинки!

— Личинки? — Кроу не смог сдержать отвращения, хотя и подозревал это. — Здесь что, есть мертвечина?

— Была, — ответил Карстерз. — Вскоре после вашего приезда я нашел в погребе разложившегося кролика. Бедняга покалечился на дороге или попал в капкан и забрался в мой погреб, чтобы умереть. Его останки кишели червями. Я избавился от скелета и засыпал все химикатами, чтобы уничтожить червей. Вот почему вам не разрешалось ходить в подвал. Эти яды дают очень вредные испарения.

— Понятно...

— Что касается тех нескольких личинок, которых вы видели: вне всякого сомнения, некоторые твари успели уползти и пробрались по трещинам и щелям старого дома. Но для них здесь нет никакой поживы, так что скоро они исчезнут.

Кроу кивнул.

— Так что не беспокойтесь.

— Не буду.

Тем все и кончилось.

* * *

Кроу так и не стал обедать. Вместо этого, чувствуя тошноту, он вышел в сад подышать свежим воздухом. Но даже на улице атмосфера казалась отравленной. Казалось, над домом и усадьбой нависла пелена мрака, и с каждой минутой тени сгущались, выдавая чье-то зловещее присутствие...

Какое-то сверхъестественное шестое чувство подсказало Кроу, что он разгуливает по нитям немыслимо опасной паутины, и где-то неподалеку его караулит огромный раздутый паук, ждущий, когда настанет время, или когда он сделает всего лишь один неверный шаг. Кроу накрыла волна нестерпимого желания уехать отсюда, оказаться как можно дальше от всего этого, но в его характере была одна упрямая черта, которая ни за что не позволила бы бежать от опасности. Рука судьбы причудливо сдала карты в этой игре, где, как сейчас казалось, Карстерз получил большую долю тузов, чем ему полагалось бы, а Титусу Кроу досталась лишь одна козырная карта.

Даже сейчас он не осознавал, насколько много зависело от этой карты, но чувствовал твердую уверенность в том, что очень скоро это выяснит.

Глава 8

На остаток того дня Кроу сделал очень немного, если вообще что-то сделал. Он ощущал все усиливающееся чувство опасности, как будто за ним кто-то наблюдал. Он обыскал библиотеку от стены до стены, осмотрел каждый квадратный дюйм ковров, занавесей и обивки стены, а также нишу — в особенности свою кровать в поисках личинок. Ни на миг не поверил Кроу объяснению Карстерза, хотя логика подсказывала, что оно вполне правдоподобно. Но, несмотря на то, что его осмотр был очень долгим и тщательным, он ничего больше не нашел.

В ту ночь, усевшись за задернутыми занавесями в своей нише, он вытащил «De Vennis Mysteriis» и открыл их на «Сарацинских ритуалах», но лишь для того, чтобы обнаружить, что большая часть главы отсутствует. Кто-то аккуратно вырезал страницы острым, как бритва, ножом. Начало главы, однако, сохранилось, и кое-что из середины тоже. Читая то, что осталось, Кроу выделил три момента, показавшиеся ему особенно интересными.

Один из этих отрывков касался нумерологии, на которой Кроу собаку съел понятия оккультной науки были описаны в таких простых терминах, которые вряд ли кто-то не сумел бы понять.

Имя человека, вместе с его числом, очень важны. Зная первое, маг получает знание о человеке; зная второе, он получает знание о его прошлом, настоящем и будущем, и он обретает власть над человеком посредством своих заклинаний и может даже призвать его в могилу и вызвать из нее!

Другой предостерегал против чародейской щедрости:

Никогда не принимай даров от некроманта, или колдуна, или хранителя. Кради то, что может быть украдено, покупай то, что может быть куплено, зарабатывай, если это вообще возможно и если это нужно получить, но не принимай это, ни в дар, ни в наследство...

Кроу показалось, что оба отрывка имеют касательство к его отношениям с Карстерзом. Однако последний из трех заинтересовал и встревожил его больше всех, так как благодаря ему Кроу смог провести еще более четкую и куда более зловещую параллель с происходящими событиями:

Колдун не предложит руку дружбы тому, кого собирается заманить. Когда червь-колдун не дает своей руки, это особенно зловещий знак. И если однажды не подав своей руки, он потам предлагает ее — это еще хуже!

Наконец, изнуренный и обеспокоенный, но твердо решивший добраться до сути дела, Кроу попробовал уснуть. Он лежал в темноте, не находя себе места и ворочаясь, пока в конце концов его не сморил сон. Тогда он в первый раз за все время почувствовал необходимость повернуть ключ в замке двери библиотеки...

* * *

Во вторник утром Кроу разбудил шум мотора. Подглядывая сквозь щелочку в полуприкрытых шторах, он увидел, что Карстерз вышел из дома и сел в машину, ждавшую его на извилистой аллее. Как только машина свернула за поворот и унесла оккультиста, Кроу поспешно оделся и направился к двери в погреб, находившейся под лестницей в темном коридоре. Дверь, как он и ожидал, оказалась заперта.

Ладно, возможно, существовал и другой способ проникнуть внутрь. Карстерз сказал, что кролик смог забраться в погреб, и, если это и было неправдой, все равно предполагалось, что существует вход с улицы. Выйдя в сад, Кроу первым делом удостоверился, что находится в полном одиночестве, потом пошел вдоль стены дома, пока не нашел заросшую травой лестницу, ведущую к основанию фундамента. В самом низу оказалась дверь, почти полностью заколоченная досками, и Кроу с одного взгляда понял, что будет очень нелегко проникнуть в погреб по такому маршруту. Равно как и замаскировать следы подобного вторжения. С одной стороны от двери, совершенно непрозрачное от копоти, виднелось створчатое окошко, которое Кроу проинспектировал вслед за дверью. Оно не было заколочено, но множество наложенных один на другой слоев старой краски накрепко спаяли рамы в единое целое. Вытащив перочинный нож, Кроу немного поковырялся, пытаясь соскоблить краску со стыков, но потом, решив, что ему послышался какой-то необычный звук, прекратил это занятие и поспешил обратно в сад. Там никого не было, но у него сдали нервы, и он вернулся в дом, рассчитывая заняться исследованием подвала в другой раз.

Вместо этого он умылся, побрился и позавтракал, хотя на самом деле у него совершенно не было аппетита, и, в довершение всего, забрался по лестнице, чтобы сквозь грязные окна оглядеть окрестности. Не увидев ничего необычного, он вернулся на первый этаж и снова отважился пройти по коридору в кабинет Карстерза.

Эта дверь тоже оказалась заперта, и теперь досада и нервозность Кроу начали сказываться. Еще он начал подозревать, что скучает по вину оккультиста. А Карстерз не преминул оставить ему на обеденном столе новую бутылку.

Боясь дать слабину, Кроу поспешил обратно на кухню, прихватив по пути вино. Лишь вылив его в раковину, все до последней капли, он начал немного расслабляться, и только тогда осознал, насколько устал. Он очень плохо спал, его нервы были расшатаны. В таком состоянии у него ни за что не хватит сил, чтобы разрешить загадку, не говоря уже о том, чтобы довести дело до конца.

В полдень, собравшись приготовить себе легкий обед, он нашел еще одну личинку, на этот раз на кухне. Это было уже слишком. Он не мог кушать в этом доме. Только не сейчас.

Он вышел из дома, доехал до Хаслемира и пообедал в гостинице, чересчур перебрав бренди, и вернулся в Бэрроуз изрядно навеселе. Остаток дня он проспал, за что потом долго ругал самого себя, и проснулся только поздно вечером, терзаемый жесточайшим похмельем.

Решив как можно больше отдыхать, он сделал себе большущую кружку кофе и вновь отправился в постель. Кофе не разогнал его сонливость, но перед сном он тщательно запер дверь библиотеки.

* * *

Среда пролетела очень быстро. Кроу лишь дважды сталкивался с Карстерзом. Он поработал всего ничего, посвятив все оставшееся время поиску на стеллажах каких-либо книг, которые могли бы пролить свет на намерения его ужасного хозяина. Он ничего не нашел, но очарование старых книг, удовольствие от чтения и прикосновения к ним оказалось столь велико, что вскоре его настроение поднялось, почти приближаясь к былой жизнерадостности. И весь день он продолжал изображать все усиливающуюся зависимость от вина Карстерза, имитируя хриплый голос и натирая глаза едкой мазью.

В четверг Карстерз снова уехал, но на этот раз забыл запереть дверь в свой кабинет. К этому времени Кроу уже вернулся в свое обычное состояние, и его нервы не дрогнули, когда он вошел в запретную для него комнату. Увидев почти антикварный телефон Карстерза, стоявший на столике, он решился на небольшой контакт с внешним миром.

Кроу набрал лондонский номер Тэйлора Эйнсворта. Тот ответил, и Кроу сказал в трубку:

— Тэйлор, это Титус. Ну что, получилось что-нибудь с вином?

— А... — протянул химик искаженным от расстояния голосом. — Ты даже не смог дотерпеть до выходных? Да, забавная штука это твое вино, там есть парочка действительно странных ингредиентов. Не знаю, что это такое и как они действуют, но, тем не менее, они действуют на людей, как анисовое семя на собак. Чертовски быстро вызывают привыкание!

— Ядовитые?

— А? Нет, конечно! В небольших дозах точно нет. Будь они ядовитыми, мы бы с тобой сейчас не разговаривали! Слушай, Титус, я заплатил бы десятикратную цену, если бы ты смог...

— Даже и не думай об этом! — отрезал Кроу.

Потом он смягчился:

— Послушай, Тэйлор, тебе чертовски повезло, что этого зелья больше нет, поверь мне. Думаю, что этот рецепт уходит корнями в самые черные дни человеческой истории. Я уверен, что если бы ты узнал, что это за секретные ингредиенты, то счел бы их ужасными! В любом случае спасибо за то, что помог.

И, не обращая внимания на возражения собеседника, повесил трубку.

Теперь, еще раз оглядывая сумрачную и зловонную комнату, Кроу наткнулся взглядом на настольный календарь. Каждый день, включая сегодняшний, был перечеркнут жирной черной линией. Однако первое февраля, канун праздника Факелов, был обведен в двойной кружок. Канун праздника Факелов, до которого оставалось еще восемь дней...

Кроу нахмурился. Было что-то такое, что он должен помнить об этой дате, что-то, не связанное с ее религиозным смыслом. В его мозгу медленно зашевелились воспоминания. Канун праздника Факелов... назначенная дата... Кроу сильно вздрогнул.

Назначенная дата? Назначенная для чего? Откуда взялась эта мысль? Но мысль ускользнула, снова нырнув в глубины подсознания.

Теперь он проверил ящики стола. Все они оказались заперты, и нигде не было видно никакого намека на ключи. Внезапно у Кроу появилось ощущение, что на него кто-то смотрит! Он обернулся с бешено колотящимся сердцем... и оказался лицом к лицу с портретом Карстерза на стене. В полумгле этой душной комнаты его глаза, казалось, горели злым огнем...

* * *

Остаток дня прошел без происшествий. Кроу снова навестил створчатое подвальное окно с задней стороны дома и еще немного поковырялся там, сдирая толстые слои старой краски, но, казалось, это не производило практически никакого результата. Остальное время он провел, по большей части отдыхая и еще примерно с час занимаясь книгами Карстерза — выполняя «работу», на которую его наняли, но не более того.

Примерно в 16:30 он услышал шум подъезжающей машины и, подойдя к окнам, увидел, как Карстерз идет по аллее. Затем, быстро потерев глаза и усевшись за рабочий стол, он принял угнетенную позу. Карстерз немедленно поднялся в библиотеку, постучался и вошел.

— А, мистер Кроу! Как всегда усердны, я вижу?

— Не совсем, — хрипло ответил Кроу, оторвавшись от своего блокнота. — Похоже, мне не хватает энергии. Или, возможно, я просто немного выдохся. Пройдет.

Карстерз, казалось, так и засветился от радости:

— Конечно пройдет. Мистер Кроу, давайте поедим. У меня разыгрался аппетит. Вы составите мне компанию?

Не видя никакой возможности уклониться, Кроу последовал за Карстерзом в столовую. Но, оказавшись там, он сразу же вспомнил про обнаруженного на кухне червя и не мог даже и думать о еде.

— Я вовсе не голоден, — пробормотал он.

— Да? — поднял бровь Карстерз. — Значит, я поем попозже. Но я уверен, что вы не откажетесь от стаканчика-другого вина?

Кроу как раз собирался сделать именно это, но тут же вспомнил, что не может отказаться. Он должен быть не в состоянии отказаться! Карстерз принес из кладовой бутылку, вытащил пробку и разлил вино в два бокала.

— За вас, мистер Кроу, — объявил он. — Нет — за нас!

И, не видя никакого выхода, Кроу был вынужден поднять бокал и выпить...

Глава 9

Но Карстерз этим не удовольствовался. За первым бокалом последовал второй, третий и так далее, пока голова у Титуса Кроу не начала очень сильно кружиться. Только тогда он смог, извинившись, уйти, и то не раньше, чем Карстерз впихнул ему в руку то, что осталось от бутылки, мягко уговаривая прихватить ее с собой, чтобы насладиться вином перед сном.

Кроу вместо этого, разумеется выплеснул остатки вина в сад, а потом пробрался в ванную, где выпил столько воды и так быстро, что его тут же вырвало. Затем, стараясь как можно меньше шуметь, он вернулся в библиотеку и заперся в ней.

Он не думал, что у него в желудке могло остаться много вина, но его личным лекарством от любого рода излишеств был кофе. Кроу выпил целую кружку этого напитка, затем вернулся в ванну и вымылся, после чего долго обливался холодной водой. Только тогда он счел, что сделал все, чтобы противодействовать эффекту вина Карстерза.

Все это, однако, изрядно его вымотало, так что к восьми вечера он уже снова почувствовал себя вялым и сонным. Кроу решил, что пораньше ляжет, и ушел в свою нишу с «De Vermis Mysteriis». Через двадцать минут он уже клевал носом, а мысли у него начали путаться. Все же та малая часть вина, которая осталась у него в желудке, подействовала, пусть и частично, и теперь его единственная надежда была на то, что сон поможет вывести яд из организма.

Уже в полусне вернув тяжелую книгу на полку, он доковылял обратно до кровати и рухнул на нее. В таком положении, раскинувшись и лежа лицом вниз, он заснул и проспал так следующие четыре часа.

* * *

Кроу приходил в себя медленно. Постепенно в нем крепла уверенность, что к нему кто-то обращается. К тому же он страшно замерз. Потом он вспомнил, что случилось накануне, и голова заработала немного быстрее. Он чуть приоткрыл глаза, вглядываясь во мрак, и разглядел там две темные фигуры, стоящие у его кровати. Какой-то инстинкт подсказал ему, что с другой стороны должен стоять еще один заговорщик, и лишь огромным усилием воли ему удалось удержаться от того, чтобы не вскочить на ноги.

Раздался голос Карстерза, взывавший на этот раз не к Кроу, а к тем, кто стоял вокруг его кровати:

— Я боялся, что эффект вина ослабевает, но, очевидно, ошибся. Ну что ж, друзья мои, сегодня вы собрались здесь затем, чтобы засвидетельствовать мою власть над душой и телом Титуса Кроу. Разумеется, ему нельзя позволить уехать отсюда в эти выходные, ибо близится время обряда. Я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— И мы все тоже не хотим, Мастер, — раздался голос, который Кроу сразу узнал. — Ибо...

— Ибо тогда мне понадобится другой, да, Даррелл? Я знаю, почему ты хочешь, чтобы все прошло без сучка без задоринки. Но ты в безопасности, Даррелл! Ты — неподходящее вместилище.

— Мастер, я просто... — стал оправдываться тот.

— Тихо! — зашипел Карстерз. — Смотрите. — А потом он снова обратился к Кроу, и голос его стал низким и гулким: — Титус Кроу, ты спишь, только спишь. Тебе нечего бояться, совершенно нечего. Это всего лишь сон. Повернись на спину, Титус Кроу.

Кроу, полностью очнувшийся, осознав, что установка Гарри Таунли на сопротивление Карстерзу работает превосходно, заставил себя двигаться медленно и плавно. С полуприкрытыми глазами он развернулся, расслабился и положил голову на подушку.

— Хорошо! — выдохнул Карстерз. — Хорошо. Ты спишь, Титус Кроу, спишь и видишь сны.

— Похоже, все в порядке, — объявил Гарбетт.

— Да, все в порядке. Его число подтверждено, и он все больше подпадает под мою волю по мере того, как приближается время. Теперь посмотрим, можем ли мы сделать нечто большее, чем просто командовать бессловесными движениями. Посмотрим, можем ли мы заставить его говорить. Мистер Кроу, вы меня слышите?

Кроу с бешено колотящимся сердцем разлепил спекшиеся губы и прохрипел:

— Да, я слышу вас.

— Замечательно! Теперь я хочу, чтобы вы кое-что запомнили. Завтра вы придете ко мне и скажете, что решили остаться на выходные здесь, в поместье Бэрроуз. Ясно?

Кроу кивнул.

— Вы ведь хотите остаться, правда?

Он снова кивнул.

— Скажите мне, что вы этого хотите.

— Я хочу остаться здесь, — пробормотал Кроу. — Я хочу остаться здесь на все выходные.

— Превосходно! — восхищенно проговорил Карстерз. — Я дам вам много вина, которое поможет вам облегчить боль в горле и унять жжение в глазах.

Кроу лежал неподвижно и глубоко дышал.

— А теперь я хочу, чтобы вы встали, сняли покрывало и легли спать, — продолжил Карстерз. — Ночной воздух холодный, а мы не хотим, чтобы вы простудились, верно?

Кроу покачал головой, неуверенно поднялся, разобрал постель и снова лег, укрывшись одеялом.

— Он полностью в вашей власти, — хихикнул Гарбетт, потирая руки. — Мастер, вы великолепны!

— Я был великолепен, как ты выразился, почти три с половиной века, — с гордостью заявил Карстерз. — Хорошенько изучай мои труды, друг Гарбетт, и, возможно, в один прекрасный день и ты тоже сможешь стать достойным вступления в Братство Червя!

Услышав эти слова, Кроу не сдержался и вздрогнул. То же самое сделал и Даррелл, только на долю секунды раньше, так что движение Кроу осталось незамеченным. Однако Кроу почувствовал отчаянную дрожь Даррелла и услышал, как тот завопил:

— Фу! На полу! Я наступил на одну! Там личинки!

— Болван! — прошипел Карстерз. — Идиот! — и заговорил, обращаясь к остальным. — Выведите его. А потом возвращайтесь и помогите мне собрать их.

За этим последовала суета и какая-то возня на полу, но наконец Кроу остался один на один с Карстерзом, и тот затянул то странное монотонное песнопение, которое — Кроу был совершенно в этом уверен — он уже слышал раньше.

— Это был сон, мистер Кроу. Всего лишь сон. Совершенно не стоит о нем вспоминать. Это совершенно не важно. Завтра вы придете ко мне, не так ли, и скажете, что хотите провести выходные здесь? Ну, разумеется, вы придете!

И с этими словами Карстерз вышел, молчаливо растворившись в ночи, точно какой-то оживший труп. Но на этот раз он оставил Кроу в полном сознании, покрытого холодным потом от ужаса и совершенно не сомневающегося в том, что это была уже не первая попытка Карстерза подчинить его своей воле. К тому же колдун явно достиг немалых успехов в предыдущих!

Широко раскрытыми глазами глядя во тьму, Кроу ждал до тех пор, пока не услышал, как заревели двигатели и машины отъехали от дома. Он дождался, пока старая усадьба не затихнет, и только когда вдалеке часы на церкви пробили час, он встал с кровати, включил свет и надел шлепанцы, дрожа то ли от холода, то ли от страха. Потом он стал проверять пол в нише, во всей библиотеке, снимать и перетряхивать простыня за простыней и одеяло за одеялом свою постель, пока наконец не обрел полную уверенность в том, что ни одной ползучей твари не осталось в библиотеке, которую он ошибочно привык считать своим уголком, надежным и безопасным. Дверь библиотеки оставалась заперта, и это означало, что либо у Карстерза есть второй ключ, либо...

Засунув в карман халата 45-миллиметровый револьвер Гарри Таунли, Кроу еще раз осмотрел библиотеку, и на этот раз обнаружил нечто такое, от чего волосы у него на голове поднялись дыбом. А дело было в центральной секции тяжелых стеллажей напротив внутренней стены. Глядя на этот массивный книжный шкаф, никто ни за что бы не заподозрил, что в нем имеется потайной шарнир, и все же именно так и было. Несколько менее крупных книг, грудой сложенных Кроу на полу вдоль стеллажа, оказались сдвинуты с места, как будто их смели по дуге, и теперь секретарь заметил, что между днищем центральной части шкафа и застеленным ковром полом есть щель.

Хотя ему и пришлось изрядно попотеть, Кроу обнаружил, в чем секрет, и заставил книжный шкаф отойти в сторону, обнажив спускающиеся во тьму ступени, которые головокружительной спиралью уходили куда-то в глубину дома. Он все-таки обнаружил путь в погреб, но на данный момент этим и удовлетворился. Закрыв потайную дверь, он сделал себе большую кружку кофе, которую выпил до последней капли, и тут же начать делать другую.

Так он и просидел оставшуюся часть ночи, потягивая кофе, время от времени вздрагивая от холода, и обещая себе, что сорвет гнусные планы, которые строил относительно него Карстерз...

* * *

Выходные превратились в настоящий кошмар.

В субботу утром Кроу отправился к Карстерзу и попросил, чтобы ему позволили остаться на выходных в поместье Бэрроуз, что, как позднее дошло до него уже на трезвую голову, хотел он сам того или нет, было именно тем, что ему было приказано сделать! Конечно же, хозяин усадьбы радостно согласился. И после этого начался кошмар.

Карстерз был тут как тут, стоило Кроу спуститься в столовую, и вне зависимости от того, ел Кроу или нет, он неизменно накачивал вином своего секретаря; и неизменно, следуя одному и тому же порядку, который уже превратился в омерзительный и изнурительный ритуал, Кроу спешил из столовой в ванную, чтобы мучительно опорожнить желудок от губительного содержимого. Все это время Кроу приходилось притворяться, что он все больше и больше подпадает под чары Карстерза, хотя на самом деле это было совершенно не так. К вечеру воскресенья его глаза покраснели уже безо всякого искусственного вмешательства, горло саднило от постоянно повторяемого ритуала с вином и ванной, а голос окончательно сорвался.

В эти адские дни Кроу совершенно не занимался «работой», но зато изучал книги работодателя в тщетной надежде найти что-нибудь, что могло бы пролить свет на поведение оккультиста. Ночами Кроу лежал в постели, отчаянно сопротивляясь наркотикам, которые отупляли его ум и замедляли движения, прислушиваясь к доносившимся из погреба песнопениям и воплям, пока ему не начинало казаться, что он попал в сумасшедший дом.

Понедельник, вторник и среда прошли в том же духе, хотя Кроу ухитрился немного поесть и избежать излишнего контакта с вином Карстерза. За ужином в среду вечером оккультист предложил ему перерыв, которого Кроу так отчаянно жаждал. По этому случаю бутылка с вином к началу еды оказалась милостиво наполненной лишь наполовину, и Кроу, воспользовавшись возможностью разливать, вылил львиную долю в бокал Карстерзу, оставив себе лишь самую капельку. Все это осталось незамеченным. Мысли хозяина дома, похоже, витали где-то далеко-далеко. Так что Кроу вздохнул с облегчением. На этот раз ему не придется проводить свой отвратительный, но ставший уже привычным ритуал. Через некоторое время, собравшись с мыслями, Карстерз объявил:

— Мистер Кроу, завтра утром я уеду, возможно, еще до рассвета. Вернусь я после полудня. Однако мне не очень хочется оставлять вас в одиночестве, ибо, откровенно говоря, у вас нездоровый вид.

— Да? — хрипло пробормотал Кроу. — Я чувствую себя вполне нормально.

— По вашему виду не скажешь. Возможно, вы слишком много работаете. — Его глаза впились в Кроу, а голос снова приобрел тот же гулкий гипнотический тембр. — Думаю, завтра вам следует отдохнуть, мистер Кроу. Отдыхайте. Понежьтесь в постели. Спите и набирайтесь сил.

При этих словах Кроу изобразил, будто его веки затрепетали. Он клюнул носом и вздрогнул, точно дряхлый старик, который с трудом удерживается от того, чтобы не заснуть. Карстерз рассмеялся.

— Вот! — воскликнул он своим нормальным голосом. — Видите, я прав! Вы чуть не заснули прямо за столом! Да, вам нужен отдых, молодой человек: небольшой выходной. Завтра отдохнете, а в пятницу будете как новенький.

Кроу тупо кивнул, прикидываясь совершенно незаинтересованным. Однако мысли у него в голове крутились как сумасшедшие. Что бы ему ни предстояло вынести, время пришло. Он чувствовал это, точно обжигающий ветер из ада, почти ощущая запах серы от огней, горевших в глазах Карстерза...

* * *

Как ни странно, Кроу хорошо спал и рано проснулся. Он валялся в постели до тех пор, пока не услышал шум отъезжающей от дома машины, но даже тогда какой-то инстинкт удержал его под одеялом. Через несколько секунд Карстерз приоткрыл занавеси и бесшумно проскользнул в нишу. В последний момент услышав его шаги, Кроу быстро упал обратно на подушку и притворился спящим.

— Хорошо, Титус Кроу, спи, — нараспев проговорил Карстерз. — Спи крепко без снов. Ведь скоро в твоей голове не останется никаких снов и мыслей, кроме моих! Спи, Титус Кроу, спи...

Через миг шелест занавесей подсказал Кроу, что хозяин усадьбы ушел, но он все же подождал, пока до него не донесся удаляющийся шорох шин по гравию аллеи.

После этого он встал и быстро оделся. Затем выбежал из дома и обошел его кругом, после чего снова вернулся в дом и быстро поднялся на чердак, чтобы оглядеть окрестности. Наконец, удостоверившись, что он действительно один, Кроу возвратился в библиотеку, открыл потайной ход под стеллажом и спустился в мрачный подвал. Узкие каменные ступени сделали один полный круг, и он оказался на полу в нише в стене погреба, откуда ему пришлось сделать еще два шага, чтобы попасть непосредственно в погреб. Отыскав выключатель, он включил тусклую лампу и оглядел логово колдуна!

Теперь пригодились обширные оккультные познания Кроу. Осторожно двигаясь по подвалу, он осматривал его содержимое. Тут хранилось многое из того, о чем он прочел в библиотеке Карстерза. Здесь были средства из самых черных дней мистических истоков человечества, и Титус Кроу поежился, осознав значение многих из тех вещей, которые он видел.

Пол в подвале оказался очищен в центре, и там Кроу увидел двойные пересекающиеся круги персидских магов, недавно нарисованные красной краской. В одном кругу он увидел начерченный белой краской восходящий узел, тогда как в другом был нисходящий черный.

Криптографический шрифт, в котором он тотчас же узнал кощунственный Кодекс Нихарго, украшал кирпичную стену зелеными и синими меловыми линиями — огромные арабские символы, казалось, непристойно щурятся со своего места. Три оставшиеся стены были задрапированы гобеленами, столь изношенными, что почти рассыпались на нити. Эти гобелены были сотканы многие столетия назад. На них были изображены обряды древних некромантов и колдунов, давно ставших мрачными страницами истории, колдунов, одетых, как заметил Кроу, в запрещенные языческие рясы древней deserta Arabia — Аравийской пустыни.

В затянутом паутиной углу Кроу обнаружил нацарапанные пентаграммы и знаки зодиака, а также висящие на крюках рясы, схожие с изображенными на гобеленах, вышитые символами Лемегетона[10]. В небольших баночках хранились болиголов, белена, мандрагора, индийская конопля и вещество, которое Кроу счел опиумом. Молодой исследователь снова поежился, представив себе компоненты вина, которым потчевал его Карстерз.

Наконец, достаточно насмотревшись, Кроу тем же маршрутом вернулся в библиотеку, откуда прямиком направился в кабинет Карстерза. Уже два раза он находил его дверь незапертой и теперь в третий раз обнаружил, что удача его не покинула. Это, однако, было вполне логично. Зная, что Кроу должен проспать все утро, колдун решил пренебречь обычной предосторожностью. А внутри комнаты... удача вновь улыбнулась Кроу! В замке ящика стола болталась связка ключей.

Дрожащими руками Кроу открыл ящики, едва осмеливаясь прикоснуться к их содержимому. В нижнем левом ящике он наконец нашел то, о чем больше всего мечтал. Здесь не могло быть никакой ошибки: ровные поля, деревянные гравюры, пуританская проза начала девятнадцатого века некоего Чарльза Леггета, переводчика Людвига Принна. Это была недостающая глава из книги Леггета — «Сарацинские ритуалы» из «Мистерии червя»!

Задернув шторы на единственном окошке, Кроу включил настольную лампу и погрузился в чтение. Чем дальше он читал, тем больше, казалось, время замедляло ход, столь ужасно оказалось знание, которое ему открылось. Не веря своим глазам, Кроу читал все дальше и дальше, и когда он переворачивал страницы, слова, казалось, сами прыгали в его ошеломленные глаза. Пролетел час, другой, и Кроу время от времени выходил из своего транса, чтобы взглянуть на часы или облизнуть пересохшие губы, а потом снова продолжить чтение. Наконец-то все начало вставать на свои места...

Потом... как будто раскрылись какие-то шлюзы, выпуская на волю долго сдерживаемые воспоминания, вихрем завертевшиеся в мозгу Кроу. Он вспомнил ночные визиты, стертые волей Карстерза, разговоры, которые ему было приказано забыть. Разрозненные части головоломки начали стремительно складываться, создавая картину векового кошмара и незапамятного ужаса. Он разгадал загадку портретов с последовательными датами и понял, что имел в виду Карстерз, говоря о том, что он прожил три с половиной столетия. И в конце концов с ослепительной ясностью он увидел, какую роль отвел ему чародей в своих планах.

Кроу была уготована участь вместилища, приемного тела, молодого приюта из плоти для древнего черного феникса, готового снова восстать из некромантического пепла! Что касается самого Кроу, его личности, то ему предстояло лишиться своего вместилища, оказаться изгнанным и сосланным в преисподнюю, а его место готовились занять разум и воля Карстерза, чудовища, рожденного самой черной из всех черных магий на полночных развалинах у берегов Галилеи, в году... 1602!

И он узнал, когда перевоплощение должно было свершиться. Дата, обведенная чернилами, была на настольном календаре Карстерза: первое февраля 1946 года.

Канун праздника Факелов, «назначенная дата».

Завтра ночью!

Глава 10

В ту ночь, несмотря на то, что Титус Кроу никогда не был особенно верующим, он молился. Ему даже удалось поспать, хотя и урывками, беспрестанно пробуждаясь и вздрагивая при каждом самом слабом стоне или скрипе старого дома. Утром он выглядел ровно настолько измученным, насколько должен был быть в результате колдовского воздействия последней недели. Это оказалось ему на руку, поскольку назначенный час был уже близок. Карстерз вряд ли собирался оставить его вне поля зрения.

В то утро хозяин усадьбы четыре раза заходил в библиотеку под различными предлогами, жадно пожирая Кроу глазами, точно огромный гротескный богомол, поджидающий свою жертву. Даже зная планы Карстерза в отношении себя, Кроу вынужден был до последнего притворяться и отправиться на казнь как ягненок, а не как молодой лев.

Настало время обеда, и Кроу, главным образом благодаря ловкости рук, снова свел к минимуму попавшее ему в рот вино. Потом в шесть часов вечера он с такой же ловкостью и успехом управился с ужином. И все это время он замечал растущее в Карстерзе сумасшедшее возбуждение, смятение духа, которое тот едва мог сдержать.

В 19:30, вскоре после того, как Кроу прикончил целую кружку кофе, сидя в тишине при свете одной тусклой лампы, думая о предстоящем чудовищном обряде, о котором читал в «Сарацинских ритуалах», к нему зашел Карстерз. Он постучался, и по своему обыкновению, вошел в библиотеку еще прежде, чем Кроу успел произнести формальное приглашение. Теперь у Кроу не было необходимости изображать усталость.

— Господин Кроу, — необычайно елейным тоном начал Карстерз, — сегодня вечером мне может понадобиться от вас кое-какая помощь...

— Помощь? — Кроу прищурил покрасневшие глаза, глядя на своего работодателя. — Моя помощь?

— Если не возражаете. Мне надо кое-что сделать в подвале, и я могу провозиться там до полуночи. Разумеется, я ни в коей мере не хотел бы лишать вас сна, но в случае, если я позову вас... — тут его голос коварно изменился, стал тише, и в нем послышались заговорщические нотки, — вы отзоветесь, не правда ли?

— Конечно, — хрипло ответил Кроу, не отводя взгляда от горящих глаз оккультиста.

— Вы придете, когда я позову? — нараспев переспросил Карстерз, доводя свои слова до подсознания Кроу. — Вы проснетесь и пойдете за мной? Вы придете ко мне ночью, когда я позову?

— Да, — пробормотал Титус Кроу.

— Повтори, Титус Кроу. Скажи мне, что ты сделаешь, когда я позову.

— Я приду к вам, — послушно проговорил Кроу. — Я приду к вам, когда бы вы ни позвали.

— Хорошо, — кивнул Карстерз. — А теперь отдыхайте, Титус Кроу. Сидите здесь, отдыхайте и ждите моего зова. Ждите моего зова...

Он развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Кроу поднялся, подождал и выключил лампу. Очутившись в своей спальне в нише, он задернул занавеси и зажег свет, потом быстро переоделся в халат. Вытащив револьвер Гарри Таунли из-под матраса, он зарядил его и запихнул в карман халата. Потом он раздвинул занавеси примерно на двенадцать дюймов и прошмыгнул сквозь отверстие в библиотеку, ступая по бледной дорожке света, льющегося из ниши.

Он шагал туда-сюда, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, и не единожды думая о том, чтобы сбежать. Даже сейчас, будучи настолько близко к темным загадкам, которые одновременно привлекали и отталкивали его, он думал о побеге. Но сама его натура ни за что не позволила бы бежать. Сейчас им владел скорее гнев, а не ужас. Кроу было уготовано стать жертвой чудовищного Карстерза! Как же он мог, зная, каким будет исход, свернуть с намеченного пути? Нет, о бегстве и речи быть не могло. Карстерз быстро найдет ему замену. Даже если Кроу и сбежит, кто может сказать, какая месть может настигнуть его?

В 21:30 на аллее у дома остановились машины. Они подъехали тихо, словно катафалки, и их оказалось больше, чем раньше. Сквозь щель между шторами Кроу смотрел, как мрачные фигуры входят в дом. Некоторое время после этого до него доносилось еле слышное приглушенное бормотание и скрипы. Слух Титуса Кроу, затаившегося в кромешной тьме библиотеки, обострился так, что он мог различать самый слабый шепот. Чуть позже, когда ему показалось, что шум переместился под дом, он выключил свет в своем алькове и в абсолютной темноте уселся на стул. И ночь вокруг него стала сгущаться, пока не начала давить на его голову и плечи, точно свинцовая плита.

Текли минуты, и вскоре Кроу обнаружил, что его рука вновь и вновь возвращается к карману, в котором покоился тяжелый пистолет. Время от времени Кроу был вынужден унимать нервную дрожь рук и ног. Где-то вдали большие часы пробили одиннадцать, и сигналом Кроу послужил первый шепот тихих песнопений, доносившихся откуда-то снизу. У него на лбу тут же выступил холодный пот, который он вытер носовым платком.

Ритуал Червя начался!

Кроу яростно пытался взять себя в руки... Он знал, что ему предстоит! Он ругал себя последними словами... А минуты шли, и дьявольское песнопение набирало ритм, становилось все громче. Кроу встал, потом снова сел, промокнул ледяной лоб, прикоснулся к своему револьверу... и вздрогнул — часы неожиданно пробили половину двенадцатого.

Вмиг дом наполнился ледяным воздухом, температура упала до нуля! Кроу вдохнул черный морозный воздух и почувствовал, как стынет кровь в венах. Он вдохнул резко пахнущие испарения — ни с чем нельзя спутать вонь горящей белены и опиума. Песнопения из подвала неистово взвились, пульсируя и отдаваясь эхом, как бывает в огромных соборах.

Время близилось к полуночи, но Кроу больше не осмеливался взглянуть на часы.

Вдруг его ужас прошел; он снова владел собой. Устало вздохнув, Кроу заставил себя расслабиться, зная, что если не сделает этого, эмоциональное истощение очень скоро выпьет из него все силы. Вне всякого сомнения, время... уже наступило!

Песнопение сказало ему об этом. Оно усиливалось, а потом снова затихало и набирало новый ритм. Теперь Кроу услышал свое имя, произнесенное в ночи, в полном соответствии со словами Карстерза о том, что он его услышит.

Резко выпрямившись на стуле, Кроу увидел, как стеллаж бесшумно отъехал в сторону, увидел силуэт Карстерза в слабо освещенном портале, просторную рясу, подпоясанную на его худой талии. Высокий и тощий, еще более похожий на труп, чем обычно, оккультист поманил секретаря:

— Пойдемте, Титус Кроу. Час уже близок. Поднимитесь и идите со мной, и постигните великие и ужасные мистерии Червя!

Кроу поднялся и последовал за ним по спиральной лестнице, сквозь висящую в воздухе вонь белены и опиума, в залитый мрачным светом подвал. В четырех его углах стояли жаровни, металлические поддоны раскалились докрасна и испускали дымки сгоревших благовоний, трав и опиатов, а вокруг центрального места замерло двенадцать фигур в рясах с капюшонами. Все они склонили головы к нарисованным пересекающимся кругам. Их было двенадцать, вместе с Карстерзом тринадцать — полный шабаш.

Карстерз ввел Кроу в кольцо своих помощников и указал на круг с белым восходящим узлом.

— Встаньте здесь, Титус Кроу, — велел он. — И не бойтесь.

Сделав так, как ему было приказано, Кроу порадовался, что мерцающее освещение подвала и насыщенная испарениями атмосфера делала лица красными и подвижными, а его дрожь — почти незаметной. Он стоял в круге, его ноги покоились на устье восходящего узла, тогда как Карстерз занял место в примыкающем круге. Между ними, на пятачке, где круги пересекались, песок тонкой струйкой перетекал из одного почти пустого стеклянного шара огромных песочных часов в другой, который был уже почти полон.

Глядя на часы и видя, что песок уже почти кончился, Карстерз отбросил назад полы своей рясы и приказал:

— Смотри же на меня, Титус Кроу, и внимай Мудрости Червя!

Взгляд Кроу был прикован к глазам оккультиста.

Пение помощников Карстерза снова стало громче, но их многочисленные голоса больше не выводили его имя. Теперь они взывали к самому Пожирателю Людей, отвратительному повелителю этого ритуала:

— Вамас, Вормиус, Верми, ЧЕРВЬ! Вамас, Вормиус, Верми, ЧЕРВЬ! Вамас, Вормиус, Верми...

И тонкая струйка песка в часах иссякла!

— Червь!— закричал Карстерз, тогда как остальные замолкли. — Червь, повелеваю тебе — выходи!

Не в состоянии, не осмеливаясь отвести глаз от колдуна, Кроу оскалился в гримасе абсолютного ужаса перед перемещением, которое начало осуществляться. Несмотря на то, что тело Карстерза дергалось в чудовищной агонии, а его глаза вылезли из орбит, как будто на него плеснули расплавленным металлом, его раскрытый рот разразился оглушительным лающим смехом.

И изо рта, из ушей, ноздрей, даже из волос на его голове появилась шевелящаяся розовая волна личинок, могильных червей, которые извергались из всех его отверстий, а Карстерз корчился и дергался в адском экстазе!

— Время пришло, Титус Кроу! — закричал колдун, продолжая изрыгать червей. — Бери меня за руку!

И он протянул дрожащую руку Кроу.

— Нет, — возразил Титус Кроу. — Я не сделаю этого!

Карстерз булькнул, задохнулся, воскликнул:

— Что! — его ряса шевелилась, вздымаемая полчищем ползущих червей. — Дай мне руку, я приказываю тебе!

— Делай что хочешь, колдун, — выкрикнул Кроу сквозь стиснутые зубы.

— Но... я знаю твое число! Ты должен повиноваться!

— Это не мое число, колдун, — вновь возразил ему Кроу, качая головой. Круг помощников колдуна начал распадаться, сдавленные крики ужаса наполнили подвал.

— Ты солгал! — прохрипел Карстерз, на глазах съеживаясь. — Ты смошенничал! Но это неважно... — Он указательным пальцем начертил в воздухе какой-то знак. — Червь твой. Я повелеваю тебе, возьми его!

Он указывал на Кроу, и орда могильных червей на его ногах волной покатилась по полу и отпрянула от круга Кроу, будто он стоял в огненном кольце.

— Вперед! — взвыл Карстерз, обваливаясь внутрь себя, бешено вращая головой, покрываясь пятнами разложения. — Кто ты? Что ты знаешь? Я повелеваю тобой!

— Я знаю многие вещи, — проворчал Кроу. — Черви не хотят меня, они не осмеливаются прикоснуться ко мне. И я скажу, почему: я родился не в 1912 году, а в 1916 — 2 декабря 1916 года. Ваш ритуал основан на неверной дате, мистер Карстерз!

2 декабря 1916 года!

Кучка колеблющихся помощников издала единогласный вздох изумления.

— Мастер!— донесся до Кроу потрясенный шепот. — Его число двадцать два!

— Нет! — упал на колени Карстерз. — Нет!

Он рухнул на землю, подполз к границе своего круга, махнул обнажившейся до костей рукой.

— Даррелл, ко мне!

Его голос напоминал шелест и шорох опавшей листвы.

— Только не я! — взвизгнул Даррелл, сбрасывая с себя рясу и в панике бросившись к лестнице. — Только не я! — Он, как безумный, в два прыжка взлетел по лестнице, и одиннадцать его товарищей, не теряя времени, поспешили по его стопам.

— Нет! — пробулькал Карстерз еще раз.

Кроу смотрел на колдуна, все еще не в состоянии отвести взгляда. Он видел, как плавятся и растекаются его черты, принимая последовательно несколько различных обликов и застыв в окончательном — самом первом — мрачном арабском обличье своего прародителя. Потом Карстерз завалился набок, повернув изъеденное червями лицо к Кроу. Его глаза ввалились, и в красные орбиты хлынула волна извивающихся личинок. Розовая орда вернулась обратно, скрыв своего хозяина. Через миг от колдуна не осталось ничего, кроме костей и ошметков хрящей, мелькающих и снова скрывающихся в ненасытной волне личинок...

Кроу, шатаясь, выбрался из подвала, дрожа всем телом. Он с трудом удерживался на грани, стараясь не сойти с ума. Лишь его число спасло его, число 22, число Мастера Магии. Ковыляя по опустевшему дому, он шептал полузабытые слова, которые приходили к нему словно ниоткуда:

— Древняя молва гласит, что душа, проданная дьяволу, не спешит из земли могильной, но питает и взращивает самого червя грызущего, пока гниение и тлен не даст рождение зловещей жизни...

Позже, в здравом уме, но навсегда изменившись, Титус Кроу выехал из Бэрроуз. Стояла морозная ночь. Больше не чувствуя свое существование бесцельным, Титус Кроу знал, какое направление отныне должна была принять его жизнь. Вдоль всей усыпанной гравием аллеи лежала заиндевевшая розовая орда, настигнутая холодом и погибшая раз и навсегда. Однако Кроу не замечал мертвых личинок.

А шинам его автомобиля было совершенно все равно...

Под торфяниками

Глава 1

Открытия в ходе выздоровления

Из записных книжек профессора Юарта Кроу

После автомобильной аварии, которая едва не убила меня, став причиной серьезной мозговой травмы, я болел почти четыре месяца. Лишенный подвижности, я занялся своим хобби, возобновив изучение древних цивилизаций и городов юности Земли. Решение не заниматься основной моей работой было принято по необходимости. Ведь нельзя читать лекции, когда в любую секунду может подвести память, а сознание — померкнуть.

Именно в таком состоянии я находился первое время после аварии. Я едва мог сконцентрироваться, то и дело ускользая в туманные миры, наполненные неотчетливыми видениями смутно припоминаемых сцен и невнятными обрывками каких-то разговоров, которые я никак не мог вспомнить. Я погружался в туманные миры, которые, в сущности, представляли собой спонтанные грезы, пережитки дней полной бессознательности и вторичную фазу полуамнезии. Проявись это хотя бы раз на публике, профессор Юарт превратился бы во всеобщее посмешище. В таком состоянии с мыслью о лекциях можно было расстаться, как и с мыслью о любой деятельности, требующей продолжительной концентрации.

Я мог читать и даже заниматься научными исследованиями, но давал себе отдых сразу же, как только чувствовал приближение приступа головокружения. Поэтому, когда я в конце концов вышел из Лондонской больницы, что мне позволили сделать лишь при условии, что я не стану пытаться работать, мне ничего не оставалось, как сесть на первый же поезд, идущий с вокзала Кингз-Кросс на север, и вернуться в мой родной городок Харден на северо-восточном побережье, в дом моего племянника Титуса Кроу. Я собирался возобновить исследования, которые проводил в юности.

Джейсон не упустил ничего, запасшись кипой самых свежих археологических журналов и экземпляром «Заметок по дешифровке кодов, криптограмм и древних надписей» Уолмсли, полным отчетом о только что проведенных в Средиземноморье и на плато Ахаггар в Сахаре раскопках и двумя новыми иллюстрированными буклетами, дающих свежий взгляд на тему «забытых цивилизаций». Полагаю, он следовал принципу, что чем больше я буду читать, тем меньше у меня останется времени на более утомительные занятия. На самом деле мне хотелось отдохнуть. Я слишком долго работал, ни разу за последние восемь лет не взяв отпуска. Вне всякого сомнения, то, что я так себя загнал, и стало причиной аварии. Вина была полностью моя. Я слишком устал, чтобы вести машину. Нет, тишина и покой были как раз тем, в чем я нуждался. Не будет больше ни бесконечных часов, проведенных з дороге, ни бесчисленных дорожных карт, в которые нужно заглядывать, ни затянувшихся лекций в плохо освещенных помещениях зданий муниципалитета, ни бессонных ночей за подготовкой к завтрашней программе. По крайней мере, в течение достаточно долгого времени.

И все же за пару недель я затосковал, хотя раз за разом убеждался в бесполезности попыток заняться чем-либо серьезным. Пять раз приступы настигали меня в тот момент, когда я сидел за столом, занимаясь с какими-нибудь бумагами, а один раз, когда мы с Джейсоном вышли размять ноги, мой разум совершенно померк, и племяннику пришлось вести меня домой, в то время как я бормотал что-то какому-то невидимому товарищу своего детства.

Однако в следующие шесть недель мои «приступы странности» понемногу стали сходить на нет. Я уже мог сам выходить из дому. Джейсон очень радовался моим успехам и на восьмой неделе организовал поездку в музей в Радкар, чтобы я взглянул на некоторые из новых приобретений отдела древностей. Идея поездки возникла из моего интереса к статье в одном из археологических журналов, которые в изобилии припас для меня Джейсон. Похоже, что в витринах «Чудес Древней Британии» находился артефакт, более древний, чем любой другой известный предмет Британской истории. Согласно радиоуглеродному анализу и тесту Венди-Смита, вещице — миниатюрной статуэтке какого-то «бога», напоминавшего пресмыкающееся, — было около двенадцати тысяч лет, и все же на фотографиях в журнале черты твари казались настолько отчетливыми, как будто их вырезали только вчера. В ней было еще что-то такое... Намек на скрытую... жизнь... Это почему-то странным образом меня встревожило.

С того самого мига, когда я взглянул на фигурку, покоящуюся за стеклом в музейной витрине, я пропал. Мои изыскания были всего лишь странным хобби до этого момента, до появления этого крошечного осколка неизвестной древней истории. Но теперь?..

Внезапно у меня появилась цель. Это звучит странно, знаю, но эта статуэтка так взволновала меня, что я чуть ли не возблагодарил Бога за аварию, которая привела меня к этому открытию. Вернувшись в Харден, я сразу же принялся сортировать всю информацию о статуэтке, которую смог отыскать... В конечном итоге ее оказалось совсем немного...

Да, теперь мне было чем заняться, было что искать. Мое здоровье, казалось, ошеломляюще быстро пошло на поправку. Мои выпадения в странный полумир становились все реже и реже, пока не прекратились почти полностью. Похоже, доктора ошиблись, и работа не причиняла мне совершенно никакого вреда... Как я уже сказал, я очень удивился количеству информации, которую мне в конце концов удалось собрать.

Не то чтобы вся она немедленно оказалась у меня на руках, напротив. Однако после некоторых поисков — пару раз заглянув в «Древние Цивилизации» Венди-Смита, тщательно проштудировав предсмертные записи профессора Гордона Уолмсли из Гуля (автора одной из книг, припасенных для меня моим племянником) и, наконец, медленно проанализировав известные и нанесенные на карты подземные ручьи и реки поросших вереском йоркширских торфяников — я остался доволен.

А предмет? Хм. Сама статуэтка, хотя и заинтриговавшая меня с самого начала, стала лишь отправной точкой, ключом, указателем к... ну, скажем так... к чему-то, что я не вполне и сам понимал. Я был уверен, что стою на первой ступени ошеломляющей археологической и антропологической лестницы, на вершине которой меня ожидало... Что?

Мой интерес к спелеологическим картам был вызван тем обстоятельством, что похожую на ящерицу зеленую статуэтку нашли в ручье, куда, по всей видимости, ее вынес из какой-то подземной области выходящий на поверхность поток вблизи Сарби-он-Мур. Этот факт, вкупе с упоминанием в предсмертных записках Уолмсли мифического города Лх-йиба, (профессор предполагал, что ранее он располагался на торфяниках — совершенно голых и бесплодных), ужасно меня заинтриговал. Я видел между ними несомненную связь. Тот факт, что поверхность торфяников в том месте, которое упоминал Уолмсли, оказалась голой и лишенной каких-либо следов доисторического прошлого, за исключением обычных окаменелостей, не доказывал, что такой город никогда не существовал. Ведь за столетия, прошедшие со времен существования Лх-йиба, естественные катаклизмы Земли — землетрясения, подземные толчки, эрозия, разрушение, наводнения и прочие воздействия времени и природы — с легкостью могли стереть с лица земли даже самые незначительные следы древнего города! Но почему же в таком случае от действия этих разрушительных сил не пострадала статуэтка? Возможно, она многие века пролежала под землей, чтобы неожиданно отдаться на волю подземной реки и появиться в таком чистом и новом состоянии, будто ее только что изваяли? Это казалось мне единственным приемлемым объяснением. Если город рассыпался в прах, тогда как маленький идол остался целым и невредимым?

Я прочно обосновался в харденской городской библиотеке и за неделю или две крепко подружился с библиотекаршей, мисс Сэмвэйз. Она помогла мне в поиске уймы книг, дойдя даже до того, чтобы заказать некоторые в других филиалах. Первоначально моим намерением было попытаться отыскать следы этого божка или какие-либо упоминания о нем или его культе в документах крупнейших мировых цивилизаций самых древних эпох. Я изучил или запросил информацию по множеству книг, которые смутно помнил с юношеских лет. Большинство из них касалось археологии — классические раскопки Вавилонии, Турции, Помпеи, древнего города майя Чичен-Ицы, Милькабамбы и Кносса. Но нигде, даже в таком всеобъемлющем антропологическом труде, как «Золотая ветвь», мне не удалось отыскать упоминания о существе или божестве, хотя бы отдаленно напоминающем зеленую статуэтку.

Как ни трудно было обнаружить это сходство, но вскоре я стал настолько одержим желанием найти хоть какой-нибудь след, что додумался даже до того, чтобы рассмотреть меланезийское верование о временах «в самом начале», когда Землю населяли мифические существа, которые потом превратились в людей. В особенности меня заинтересовал бог Нуга, внешне походивший на крокодила. Потом я перекинулся на мифологию племени шибиук в верховьях Нила в Судане. В этих легендах крокодилицы спускались на Землю с луны, чтобы выйти замуж за земных мужчин, и позже крокодил стал покровителем родов и — как ни странно — защитником младенцев! Кроме того, в Африке и на Мадагаскаре некоторые племена верили, что после смерти люди возвращаются (предварительно отрастив в могилах хвосты) в мир живых в обличье крокодилов, а также существуют многочисленные истории о ведьмах и шаманах, превращающихся в крокодилов при помощи ритуалов черной магии. Не мог я игнорировать и бога-крокодила из Крокодилополиса в Древнем Египте — Себека, который нежился, украшенный драгоценностями и с вызолоченными зубами, в священных прудах своих храмов. Но по трезвом размышлении мне пришлось признаться себе, что никто из них не мог быть созданием или божеством, которое я искал.

Почти отчаявшись, я обратился к зоологическим материалам в надежде, что смогу, по крайней мере, найти там животное, сходство с которым имела статуэтка. Я проглядел «Эпоху пресмыкающихся» Бэнфорта, «Драконов из мифов и легенд» Несситера, «Записки о Несси: раскрытые тайны озера Лох-Несс», а также все книги, которые счел подходящими для моего исследования. Все это время я точно натыкался на каменную стену и не однажды подумывал о том, чтобы бросить эту явно безнадежную задачу.

Но затем я снова обратился к запискам Уолмсли — записям, опубликованным после его необъяснимой смерти, — в надежде, что он, возможно, упомянул где-нибудь что-то такое, что может оказаться мне полезным, что-нибудь, подкрепляющее его теорию о доисторическом городе на торфяниках...

Не знаю, как я не заметил этого раньше, но в его записках было одно указание. Уолмсли просто констатировал, что обитатели его мнимого города были описаны в «Кирпичных цилиндрах Кадаферона»...

Трудно сказать, где он получил такую информацию (Уолмсли умер еще до того, как Энгстром вывез награбленные исторические сокровища из Аравии), но цилиндры, о которых упоминал профессор, несомненно существовали. К тому же книга Уолмсли, посвященная переводу древних языков, была широко использована при расшифровке надписей на этих реликтах давно умершего прошлого. Из библиотеки я позвонил в Британский Музей в Лондоне, попросив вкратце зачитать мне перевод. Сначала джентльмен на другом конце провода был со мной немного сух — что вполне объяснимо. Но когда я представился, он позвал к телефону помощника смотрителя, некоего мистера Флитли, и мне прочитали необходимый отрывок.

Я попросил прочитать мне часть, содержащую описание древних людей, если таковая существовала. В ответ на мой вопрос мистер Флитли фыркнул:

— Людей, сэр? Скорее уж, тварей! Такая же безумная нелепица, как и все остальное, что писали греки!

Услышав перевод, я не мог не согласиться с ним, хотя и был заинтригован, как никогда:

...и существа из города Иб зелены цветом, точно озеро Иб и туманы, что поднимаются над озером. Они пучеглазы и вислогубы, а уши их имеют странную форму. Они безголосы и говорят неслышно! Внимай же, ибо в одну ночь спустились они с Луны в туман. Внимай же, они, и озеро, и город Иб, где они поклонялись Бокругу, огромной водяной ящерице, и устраивали свои жуткие пляски под полной Луной...

Итак, таково было описание людей — или, скорее, «существ» — города Иб, судя по тому, что было высечено на «Кирпичных Цилиндрах Кадаферона». Но эти цилиндры — по крайней мере, семь открытых к настоящему времени — были найдены на востоке, тогда как город Уолмсли предположительно находился где-то на йоркширских торфяниках!

Весьма странная, но полезная информация, поскольку я наконец определился с происхождением статуэтки, которая, похоже, была божеством культа, распространенного по всему миру! Хотя я не мог даже догадаться, как такое могло стать возможным.

Я еще несколько дней пытался найти другие упоминания, на этот раз связанные с городом Иб. Но теперь, казалось, чем больше я искал, тем меньше находил, за исключением одной ссылки, полученной опять-таки из Британского Музея, на этот раз из древнего перевода литературного источника сомнительного свойства — «Папирусов Иларнека». Там говорилось о том, что все до единого обитатели города Иб были истреблены людьми из другого древнего города, Сарната, и что впоследствии и сам Сарнат постигла ужасная гибель. Пришло время заняться другими вещами...

Глава 2

Происшествие в Бликстоуне

Из записных книжек профессора Юарта Кроу

По-видимому, я довел это дело до конца. Разумеется, сама загадка осталась столь же странной и притягательной, как и раньше, но, похоже, разрешить ее оказалось не в моих силах. Тем не менее, я чувствовал, что мои исследования не пропали напрасно, они помогли мне. Я был уверен в этом. Я справился с болезнью. Приступы помутнения сознания у меня, наконец, совершенно прекратились, как я думал, да и силы восстановились.

Как раз примерно в это время я узнал о карьерах гравия близ Бликстоуна и решил съездить туда при первом же удобном случае, посмотреть, не удастся ли мне найти какие-нибудь окаменелости, которыми якобы изобиловала эта местность.

Все этапы моего выздоровления проходили на глазах Джейсона, но тем не менее он не на шутку встревожился, когда я попросил у него разрешения воспользоваться его машиной и на пару деньков съездить в Бликстоун. Однако я настаивал, что перемена обстановки может пойти мне только на пользу и что мне совершенно необходимы физические упражнения. И все же в конце концов, несмотря на все мои возражения, мне пришлось дать Джейсону обещание звонить ему по телефону по меньшей мере раз в день, чтобы сообщать о здоровье и успехах своей экспедиции, прежде чем он согласился одолжить мне свою машину. Он дал согласие лишь при том условии, что я не стану превышать скорость и нарушать правила.

Вне всякого сомнения, мой племянничек превратился в полного зануду, и я не мог сдержать вздох облегчения, когда наконец распрощался с ним и выехал в Бликстоун.

Я вернулся к одному из развлечений юности, когда я частенько лазал по оврагам и карьерам в торфяниках в поисках тысячелетних реликтов доисторического прошлого Земли. Я по-настоящему разволновался, и по мере того, как мой автомобиль оставлял позади все новые и новые мили, мое воодушевление превратилось в неподдельный восторг, подобного которому я не испытывал уже многие годы.

Я добрался до деревни около шести вечера и оставил машину на автостоянке гостиницы «Святой Георгий», заказал номер на три дня и отправился в ближайший книжный магазинчик. Мне посчастливилось. Магазин еще работал, так что я довольно дешево купил крупномасштабную карту этой местности.

В тот вечер было уже поздно что-либо предпринимать, так что я плотно поужинал в «Святом Георгии», запив съеденное пинтой лучшего пива, и довольно рано улегся в постель, предварительно позвонив Джейсону. Я собирался встать, собраться и уйти в поход по горам сразу же после завтрака.

Вообще-то я один из тех людей, которые очень редко видят сны, и еще реже видят в этих снах что-нибудь необычное; принимая во внимание этот факт, я могу отнести фантастически длинное содержание моих тревожных снов в ту ночь лишь на счет слишком обильного и слишком позднего ужина... возможно, в сочетании с крепким деревенским пивом. Это — как я решил на следующее утро — могло быть единственным объяснением, ибо мои сновидения оказались отчетливыми и яркими, хотя и обрывочными, довольно странными, а кое-где и невероятно длинными и подробными!

Мне снилось, будто я нашел длинный ряд окаменевших скелетов динозавров, которые прямо на моих глазах начали покрываться плотью, превращаясь в марширующую колонну огромных зеленых чудовищ, напоминающих зеленую статуэтку в Радкаре. Я стоял в карьере, где обнаружил тысячелетние кости и смотрел, как эта колонна возрожденных существ спускается в гигантскую расселину в скале, сомкнувшуюся за последним из них. В другой части сна я превратился в ребенка, карабкающегося по безлюдным грудам камней в поисках заброшенного города инков. Эта сцена сменилась видениями какой-то подводной крепости, в которой плавали ее обитатели, способные стать героями самых отвратительных ночных кошмаров.

Длинная часть моего сна состояла из одного долгого, непрерывного и ясного воспоминания из моей жизни от семнадцати до двадцати лет. Точнее говоря, я вновь пережил во сне каждый день и каждую ночь этого периода своей жизни, до такой степени, что внутри этого сна мне даже снились другие сны, которые были точными копиями тех, которые я помнил с тех времен. И я снова прожил этот период своей жизни с такой поразительной точностью, что удивительно, как я не постарел на эти три года за ту единственную ночь! И все же где-то в глубине души все это время я почему-то знал, что всего лишь сплю. Одному богу известно, какие необъяснимые процессы происходили в моем мозгу, сжимая события целых трех лет до нескольких часов!

По пробуждении я вздохнул с огромным облегчением, обнаружив, что все в порядке, что яркие солнечные лучи заливают мою комнату в «Святом Георгии». Нет, слово «изумление», пожалуй, больше подойдет для описания моих чувств.

Но, сколь бы странными ни были мои сны, вскоре они отошли на задний план. Мне было чем заняться, вместо того чтобы без нужды тревожиться по поводу результатов несварения желудка, подкрепленных моим потворством собственным слабостям! Я молился, чтобы это стало единственной причиной моих невероятных сновидений, чтобы сами эти сны не предвещали более серьезное психическое расстройство...

Легкий ветерок колыхал верхушки деревьев и кустов. Воздух после небольшого ночного дождя казался свежим и ароматным, а солнце стояло уже высоко к тому времени, когда я закончил завтрак, состоявший из фруктового сока и кофе, и пустился в дорогу, вооруженный картой, зубилом и молотком. Я направился к ближайшему карьеру. Возможно, виной тому было мое волнение, резкая физическая нагрузка сразу после довольно длительного перерыва. Не знаю. Я помню лишь, как спускался по склону неглубокого карьера и ступил на расколотый камень... а потом я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то не мог сообразить, где нахожусь, за исключением того, что это определенно не тот карьер, который я выбрал целью своей прогулки. Я, без сомнения, находился в карьере, но у этого карьера склоны были довольно высокими и крутыми. Мне, должно быть, пришлось изрядно попотеть, спускаясь по ним. Очевидно, меня снова настиг приступ беспамятства. Кроме того, надо всем возобладал палеонтологический лейтмотив моих предыдущих намерений.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы выбраться из карьера. Когда я справился с этой задачей, то пришел в ужас, обнаружив, что стершиеся из моей памяти блуждания занесли меня очень далеко от отправной точки! Кроме того, прошло много времени — было уже далеко за полдень.

Боже, со мной могло случиться что угодно! Я запросто мог сломать себе шею, карабкаясь по крутым склонам карьера. Очевидно, в какой-то степени я понимал, что делаю. В моем кармане обнаружились две маленьких окаменелости...

Усталый и расстроенный, поняв, что мое выздоровление после аварии еще не полное, как я уже было обрадовался, я медленно побрел обратно к «Святому Георгию». Оттуда я, как и обещал, позвонил Титусу, но ничего не сказал ему о приступе. Мне понравилась эта тихая йоркширская деревушка. Я был убежден, что еще несколько дней в ней пойдут мне на пользу. Казалось неразумным заставлять моего племянника волноваться по поводу того, что вполне могло больше и не повториться.

Позже я пошел в курительную комнату, где занял свободный угловой столик. Там были один-два посетителя, завсегдатая, потягивавших в баре пиво из персональных кружек; кроме того, небольшая кучка студентов сидела за несколькими ближними столиками. Через полчаса эта группа покинула гостиницу, и я услышал, как их машина умчалась в ночь. Теперь, когда в баре стало потише, я взял свой портфель и вынул из него журнал с фотографиями статуэтки. Мне казалось, ничего страшного не случится, если я взгляну на нее еще разок.

Я как раз открыл журнал на страницах с этими замечательными иллюстрациями, когда пожилой лысеющий бармен, которому теперь было нечем заняться, подошел к моему столику поболтать. По крайней мере, я предположил, что его намерения были именно таковы, но стоило лишь ему увидеть раскрытый журнал, как выражение дружелюбного интереса на его лице сменилось озадаченным и удивленным взглядом. Казалось, его внимание привлекли фотографии. Я улыбнулся, расправив страницы так, чтобы ему было лучше видно:

— Необычная, не правда ли? Очень странная вещица...

— Странная... Да, тут я соглашусь с вами, старина... Но необычная? — он задумчиво склонил голову набок.

— Да, — подтвердил я. — Совершенно необычная, уникальная! Насколько я знаю, существует только одна такая. Она в музее Радкара, где сделали эти фотографии — единственный уцелевший осколок неизвестной английской цивилизации...

Я явно подогрел его интерес.

— Так вы видели эту штуковину, да, старина? Ну, не только эти фотографии?

— Ну да, — ответил я. — Я видел ее всего несколько недель назад, в Радкаре. А почему вы спрашиваете?

— Я не люблю лезть не в свое дело, но если бы вы прогулялись до полицейского участка, то смогли бы увидеть еще одну! — объяснил он. — Я видел ее собственными глазами сегодня утром, в хранилище, когда заходил туда за своим бумажником, который потерял пару дней назад...

— Еще одна статуэтка! — я вскочил на ноги. — Здесь, в Бликстоуне? Вы уверены?

— Абсолютно! — ответил бармен, более внимательно приглядевшись к фотографиям. — Я хочу сказать, что такую штуку не так-то легко забыть, правда?

Глава 3

Третья статуэтка

Из записных книжек профессора Юарта Кроу

Так значит, я снова напал на след!

Было бы бессмысленно рано ложиться спать. Я ни за что не смог бы заснуть с мыслью, что всего в нескольких сотнях ярдов от меня моего внимания ожидает вторая статуэтка. Поэтому я отнес портфель обратно в номер, после чего направился к полицейскому участку, представ перед П. С. Эдвардсом — тучным констеблем, находящимся на ночном дежурстве.

Я сразу взял быка за рога и спросил полицейского, не могу ли я взглянуть на фигурку. Мне даже не пришлось описывать ему эту статуэтку — он сразу же кивнул, давая понять, что знает, о чем идет речь.

— Ах да... Эта штуковина! Что ж, думаю, нет никаких причин, по которым вы не могли бы на нее посмотреть, сэр. Боюсь только, вам нельзя заходить в хранилище. Если вы посидите здесь и подождете, я вынесу ее вам.

С этими словами он исчез в смежной комнате, закрыв за собой дверь. Через несколько секунд, в течение которых я нетерпеливо переминался, он снова появился со статуэткой в руках.

Я действительно не знал, что и думать. Уж слишком странным казалось совпадение, шансы которого были чересчур малы, что здесь, в местечке, которое я выбрал для своей маленькой экспедиции, существует копия статуэтки из музея Радкара и что я вот так вот сразу наткнусь на нее. Разумеется, деревушка была захолустьем, и в стенах этого крошечного деревенского полицейского участка могло исчезнуть что угодно... Но вот констебль осторожно поставил на стол передо мной статуэтку, обтерев с нее пыль своим носовым платком.

Обрадованный так, как мне никогда и не снилось, я протянул руку и коснулся статуэтки. Мои пальцы, дрожа, пробежали по ее контурам. Да... никаких сомнений. От гладкой безволосой головы с ее острыми проницательными глазами и крошечными, почти круглыми ушами до скрещенных рук с плоскими ладонями и короткими перепончатыми пальцами, ящерицеподобного тела и мощных ног с перепончатыми ступнями нефритовая статуэтка была точной копией музейного экспоната.

Даже короткий хвост оказался точно таким же, закругляющимся назад и вниз. Он придавал всей композиции почти естественное равновесие. Почти естественное? Нет, это не соответствовало действительности, ибо это существо, несмотря на свой бесспорно нечеловеческий облик, выглядело совершенно... скажем так, естественно. Снова, как уже было с его близнецом в Радкаре, я почувствовал полную уверенность в том, что эту статуэтку делали с реально существующей модели! И все же, как такое было возможно?

— С этим делом связана забавная история, — сообщил констебль Эдвардс, вклиниваясь в мои мысли. Прищурившись, он разглядывал стоящую на столе статуэтку. — Она хранится здесь вместе с другим барахлом с тех самых пор, когда закрылся полицейский участок в Дильхэме. Возможно, вам будет интересно взглянуть на первоначальный рапорт и записи? На самом деле, я не должен показывать вам никаких документов, но поскольку всей этой истории сто лет и при условии, что вы поклянетесь не говорить никому ни слова, я позволю вам прочитать рапорт... У вас есть время? Когда дежуришь ночью, всегда хочется, чтобы кто-нибудь составил компанию.

Есть ли у меня время, подумать только!

— Я с удовольствием взглянул бы на документы, относящиеся к этой... статуэтке,— заверил я полицейского. — Обещаю, что буду нем как рыба. Можете быть уверены в моем благоразумии.

Вот так моему вниманию впервые предстали следующие показания, полицейский рапорт и записки...

Глава 4

Город-двойник

Рукопись Роберта Круга.

Приложение "А"

к рапорту номер M-Y-127/52

от 7 августа 1952 года

Ближе к концу войны, когда в наш лондонский дом попала бомба и мои родители погибли, я оказался ранен и попал в госпиталь, где большую часть двух лет был вынужден провести лежа на спине. Когда я вышел из госпиталя, мне было всего лишь семнадцать. Меня сжигала жажда путешествий, приключений, меня интересовало давнее прошлое Земли. В моей душе всегда жила тяга к странствиям, но в эти два безрадостных года мои возможности были настолько ограниченными, что когда мне в конце концов удалось удовлетворить эту тягу, я с лихвой компенсировал потерянное время.

Нет, эти длинные мучительные месяцы не были полностью лишены всех удовольствий. Между операциями я жадно читал книги из больничной библиотеки, поначалу лишь для того, чтобы забыть о моей утрате, но в конце концов полностью переселившись в захватывающие миры древних чудес, созданные Вальтером Скоттом в его прелестных «Арабских ночах».

Не говоря уж о том, что чтение доставляло мне огромное удовольствие, книги помогали не задумываться над тем, что говорили обо мне в госпитале. Поговаривали о том, что со мной что-то не так, что доктора якобы обнаружили в моем физическом строении что-то странное. Ходили слухи о необычных свойствах моей кожи и слегка удлиненном и выдающемся роговом хряще в основании моего позвоночника. Судачили и о том, что между пальцами на моих руках и ногах — перепонки, хотя и едва видные; и будучи совершенно безволосым, я неоднократно ловил на себе подозрительные взгляды.

Все эти обстоятельства вкупе с моим именем — Роберт Круг — совершенно не способствовали хорошему ко мне отношению в госпитале. Пока Гитлер все еще периодически разорял Лондон своими бомбежками, такая фамилия, как Круг, имеющая явные германские корни, была более серьезной помехой дружбе, чем все мои остальные странности, вместе взятые.

Когда война кончилась, я обнаружил, что богат. Я был единственным наследником отцовского состояния и притом все еще не достиг совершеннолетия. Я оставил далеко позади джиннов, вампиров и злых духов Скотта, но меня захватило популярное издание ллойдовских «Раскопок шумерских городов». Именно эта книга породила во мне трепет, который впоследствии всегда вызывали у меня магические слова «затерянные города».

Труд Ллойда всегда оставался для меня ориентиром, хотя за ним последовало великое множество других книг подобного рода. Я запоем читал «Ниневию и Вавилон» и «Ранние приключения в Персии, Сузиане и Вавилонии» Лайарда, корпел над такими трудами, как «Происхождение и развитие ассириологии» Баджа и «Путешествия в Сирию и Святую Землю» Бурхарда.

Но овеянные легендами земли Месопотамии — не единственное, что меня интересовало. Вымышленные Шангри-Ла и Эфирот стояли для меня в одном ряду с реальными Микенами, Кноссом, Пальмирой и Фивами. Я взволнованно читал об Атлантиде и Чичен-Ице, не заботясь о том, чтобы отделить факты от вымысла, и одинаково страстно мечтая о дворце Миноса на Крите и Неведомом Кадате в Холодной Пустоши.

То, что я прочел об африканской экспедиции сэра Эмери Венди-Смита, целью которой было найти Мертвый Г'харн, подтвердило мое убеждение, что некоторые мифы и легенды отстоят не так уж далеко от исторических фактов. Если даже такой человек, как этот выдающийся антиквар и археолог, снарядил экспедицию, чтобы отыскать в джунглях город, который самые маститые специалисты считали мифическим! Его неудача ничего не значила по сравнению с тем фактом, что он все же попытался...

В то время как остальные насмехались над уничтоженной репутацией выжившего из ума исследователя, который вернулся из джунглей черного континента в одиночестве, я стремился воспроизвести его безумные фантазии, пересматривая доказательства существования Хирии и Г'харна и зарываясь в обрывочные сведения о легендарных городах и странах с такими невероятными названиями, как Р'льех, Эфирот, Мнар и Гиперборея.

С годами мое тело полностью исцелилось, и я из восторженного юноши превратился в ученого мужа. Не то чтобы я догадывался о том, что побудило меня заняться исследованием темных закоулков истории и причудливого воображения. Я знал лишь, что для меня есть что-то очень притягательное в том, чтобы заново открывать древние миры.

Прежде чем начать далекие путешествия, которые с небольшими перерывами заняли у меня четыре года, я купил дом в Мэрске, на самом краю йоркширских торфяников. В этом краю прошло мое детство, и унылые торфяники всегда вызывали у меня сильное чувство близости, которое мне было очень трудно объяснить. Почему-то там я чувствовал себя ближе к дому, бесконечно ближе к манящему прошлому. Когда мне время от времени приходилось покидать мои торфяники, я делал это со страшной неохотой. Но необъяснимый соблазн дальних краев и незнакомых названий манил меня за моря.

Сначала я посетил соседние страны, обойдя вниманием края своих грез и фантазий, но дав себе слово, что все это я увижу позже... Позже!

Египет со всеми его загадками! Ступенчатая пирамида Джосера в Саккаре, шедевр Имхотепа; древние гробницы давно умерших фараонов, загадочно улыбающиеся сфинксы, пирамиды Снеферу в Мейдуме и Хефрена и Хеопса в Гизе, тысячелетние мумии, задумчивые боги...

И все же, несмотря на все свои чудеса, Египет не смог надолго задержать меня. Песок и жара губительно сказались на моей коже, которая мгновенно загорела и загрубела почти за одну ночь.

Крит, нимфа прекрасного Средиземноморья... Тесей и Минотавр... дворец Миноса в Кноссе... Это было чудесно... Но того, что я искал, там не было.

Кипр с обломками древних цивилизаций задержал меня примерно на месяц. Именно там я обнаружил еще одно странное качество своего организма — удивительную ловкость в воде...

Я сдружился с группой ныряльщиков в Фамагусте. Каждый день они ныряли за амфорами и прочими реликтами прошлого в море у развалин на юго-восточном побережье. Поначалу то обстоятельство, что я мог оставаться под водой втрое дольше, чем самые искусные из них, и заплывать дальше без маски и ласт, лишь изумляло моих друзей; но через несколько дней я заметил, что они охладели ко мне. Они были не в восторге от моего безволосого тела и удлинившихся, как казалось, перепонок между пальцами моих рук и ног. Им не нравилась шишка, выпиравшая сзади из моего купального костюма, и то, что я разговаривал с ними на их собственном языке, хотя никогда в жизни не учил греческого...

Настала пора двигаться дальше. Мои странствия водили меня по всему миру, и я стал чем-то вроде специалиста по мертвым цивилизациям. Работа стала единственной радостью в моей жизни. Потом, в Петри, я услышал о Безымянном городе.

Далеко в Аравийской пустыне лежал Безымянный город, разрушающийся и безмолвный, чьи низкие стены почти занесли пески бесчисленных эпох. Именно это место безумный поэт Аль-Хазред увидел в снах в ту ночь, после которой сложил свое загадочное двустишие:

То не мертво, что вечно пребывает,

В веках и смерть сама, бывает, умирает.

Мои проводники-арабы решили, что я тоже сошел с ума, когда я не прислушался к их предостережениям и продолжил поиски этого Города Дьяволов. Их быстроногие верблюды в мгновения ока унесли их прочь, когда они заметили странную чешуйчатость моей кожи и некоторые другие вещи, которые заставляли их чувствовать себя в моем присутствии неспокойно. Кроме того, их, как и меня самого, привела в замешательство та сверхъестественная беглость, с которой я говорил на их языке.

О том, что я видел и делал в Кара-Шере, я писать не стану. Будет вполне достаточным сказать лишь, что я узнал о таких вещах, которые снова заставили меня пуститься странствовать в поисках Сарната Обреченного в том краю, который когда-то был землей Мнар...

Ни один человек не знает о местоположении Сарната. Пусть так и будет. Поэтому я ничего не стану рассказывать о своих странствиях в поисках этого места и о тех трудностях, которые мне пришлось преодолеть на всех этапах моего путешествия. И все же мое открытие этого затянутого илом города, а также невероятно древних руин соседнего Иба стало двумя главными звеньями, давшими начало все удлиняющейся цепи знаний, которая пересекла ужасную пропасть между этим миром и конечным пунктом моего назначения. И я, озадаченный, даже не знал, где или в чем было это мое назначение.

Три недели я бродил по илистым берегам тихого озера, воды которого скрывают Сарнат, и под конец, движимый каким-то непреодолимым побуждением, еще раз воспользовался своими сверхъестественными способностями к плаванию и приступил к исследованию глубин этой омерзительной трясины.

В ту ночь я спал в обнимку с маленькой зеленой статуэткой, которую выудил из затонувших развалин. Мне снились отец и мать, но я видел их как-то смутно, точно в тумане. И они манили меня к себе...

На следующий день я снова отправился на развалины Иба... Как раз в тот момент, когда я уже собирался уходить, на глаза мне попался камень с высеченной на нем надписью, которая дала мне мой первый настоящий ключ к тайне. Что удивительно, я мог прочитать то, что было написано на той выщербленной бесчисленными тысячелетиями колонне, хотя надпись была сделана причудливой клинописью, более древней, чем даже надписи на разбитых колоннах из Гефа.

В ней ничего не говорилось ни о существах, некогда населявших Иб, ни о давно мертвых обитателях Сарната. Она рассказывала лишь об истреблении людьми Сарната жителей Иба и о карающем роке, настигшем Сарнат. Этот рок наслали на Сарнат боги обитателей Иба... Но об этих богах я так ничего и не узнал. Я знал лишь, что эта надпись и атмосфера древнего Иба всколыхнули во мне давно забытые воспоминания, возможно даже память предков. На меня снова нахлынуло то ощущение близости к дому, которое я постоянно чувствовал на торфяниках Йоркшира. Затем, когда я лениво пошевелил ногой камыши у основания колонны, показались новые высеченные надписи. Я счистил и начал читать. Там было лишь несколько строк... но в этих строках и находился тот ключ, который я тщетно искал по всему миру:

Иб исчез с лица Земли, но Боги продолжают жить. На другом конце мира стоит город-двойник, скрытый в земле, в варварских краях Киммерии. Там все еще процветает народ и всегда будет поклоняться Богам, до пришествия Ктулху...

Многие месяцы спустя, в Каире, я разыскал человека, искушенного в древнем знании, широко известного специалиста в области запретных древностей, доисторических земель и легенд. Этот мудрец никогда не слышал о Киммерии, но зато знал о земле, которая когда-то носила очень похожее название.

— А где находилась эта Киммерия? — спросил я.

— К сожалению, большая часть Киммерии сейчас лежит на дне моря, — ответил мой ученый консультант, справляясь с картой. — Первоначально же... она находилась между Ванахаймом и Немедией в Гиперборее.

— Вы говорите, что большая ее часть затонула? — уточнил я. — А как насчет той части, которая осталась над водой?

Возможно, живой интерес, прозвучавший в моем голосе, заставил его как-то странно на меня взглянуть. С другой стороны, не исключено, что причиной тому был мой необычный облик, ибо солнце южных стран превратило мою кожу в чешуйчатую броню, а между пальцами виднелись заметные перепонки.

— Зачем вам это знать? — спросил он. — Что вы ищете?

— Дом! — подчинившись инстинкту, ответил я, сам не зная, что побудило меня сказать это.

— Да... — пробормотал он, пристально оглядев меня, — вполне возможно... Вы ведь англичанин, верно? Да? Могу я узнать, из какой части Англии?

— С северо-востока, — ответил я, внезапно вспомнив о торфяниках. — А почему вы спрашиваете?

— Друг мой, ваши поиски были напрасны, — улыбнулся он. — Киммерия, или то, что от нее осталось, включает всю ту северо-восточную часть Англии, где вы живете. Не забавно ли? Чтобы найти свой дом, вы покинули его...

В ту ночь судьба подарила мне карту. В вестибюле гостиницы, где я жил, был столик, полностью посвященный кругу чтения англоязычных туристов. На нем лежало множество книг, брошюр, газет и журналов, от «Ридерз Дайджест» и «Тайм» до «Ворлд Ньюс». Желая провести несколько часов в относительной прохладе, я уселся под вентилятором со стаканом ледяной воды и стал лениво проглядывать одну из газет. Внезапно, перевернув страницу, я наткнулся на иллюстрацию и статью, которая, когда я прочитал ее, заставила меня немедленно купить билет на первый же рейс до Лондона.

Репродукция была низкого качества, но это не помешало мне понять, что на ней была изображена маленькая зеленая статуэтка — точная копия той, которую я нашел на развалинах Сарната на дне озера!

В статье, насколько я помню, говорилось следующее:

Мистеру Самюэлю Дэвису, Радкар, Хеддингтон-Кресент, 17, посчастливилось найти прекрасный реликт минувших лет, который вы можете видеть на фотографии ниже. Он обнаружил статуэтку в ручье, чей источник расположен среди скал в Сарби-он-Мур. Теперь эта статуэтка находится в музее Радкара, которому его передал в дар мистер Дэвис. Ее изучает хранитель музея, профессор Гордон Уолмсли из Гуля. Пока профессору Уолмсли не удалось пролить свет на происхождение статуэтки, но тест Венди-Смита, научный метод определения возраста археологических находок, показал, что ей свыше десяти тысяч лет. По всей видимости, зеленая статуэтка не связана ни с одной из известных цивилизаций древней Англии и, как полагают, является находкой необыкновенной важности. К сожалению, квалифицированные спелеологи вынесли единодушный вердикт, что этот ручей, в том месте, где он вытекает из скал в Сарби, совершенно непроходим.

На следующий день в самолете я задремал и снова увидел во сне моих родителей. Как и в прошлый раз, они появились передо мной в какой-то дымке, но их манящие жесты стали более энергичными и более уверенными, чем в предыдущем сне, а в плотной завесе испарений вокруг них виднелись странные фигуры, склоняющиеся в почтительных поклонах, и дразняще знакомая песнь лилась из невидимых и безымянных горл...

* * *

Я телеграфировал своей экономке из Каира, сообщив о возвращении, и когда прибыл в Мэрске, то обнаружил ожидающего меня адвоката. Этот джентльмен представился мистером Харви из радкарской фирмы «Харви, Джонсон и Харви» и передал мне большой запечатанный конверт. Он был адресован мне, и надпись была сделана рукой моего отца. Мистер Харви сообщил мне, что он получил указания вручить мне конверт по достижении мною двадцати одного года. К сожалению, в тот момент я находился за границей, но фирма поддерживала связь с моей экономкой, чтобы по моему возвращению соглашение, заключенное почти семь лет назад между моим отцом и фирмой мистера Харви, могло быть исполнено.

После ухода мистера Харви я отпустил служанку и вскрыл конверт. Оказавшаяся внутри рукопись была написана тем же языком, что и клинописи на тысячелетних колоннах в древнем Ибе, и тем не менее я инстинктивно понял, что именно рука моего отца начертала эти знаки. Разумеется, я прочитал рукопись с такой легкостью, как будто она была на английском. Длинное письмо более походило на трактат, и я не задаюсь целью полностью воспроизвести его здесь. Для этого понадобилось бы слишком много времени, а скорость, с которой происходит Первое Изменение, этого времени мне не оставляет. Я просто перечислю наиболее важные моменты, которые письмо доводило до моего внимания. Не веря своим глазам, я прочитал первый параграф. По мере того как я читал, мое неверие переросло в странное изумление, которое, в свою очередь, сменилось безумной радостью от фантастических открытий, о которых поведали мне иероглифы города Иб.

Мои родители не погибли! Они просто ушли, ушли домой...

В тот день, приблизительно семь лет назад, когда я возвращался домой из школы, превращенной немецкими бомбами в развалины, мой отец сам взорвал наш лондонский дом. Он подготовил мощный взрыв, который должен был прогреметь при первых же звуках воздушной тревоги, а потом мои родители тайком ушли на торфяники. Они не знали, что в тот момент я шел домой из разбомбленной школы, где нас кормили. Они не подозревали, что я подошел к дому в тот самый момент, когда радары противовоздушной обороны засекли в небе вражеские самолеты. План, который был столь тщательно подготовлен для того, чтобы обмануть людей, заставив их поверить, что мои родители погибли, сработал. Однако при этом я сам чуть не погиб! И все это время я тоже считал их погибшими. Но зачем им понадобилось идти на такие крайности? Что же это за секрет, который им понадобилось скрыть от наших соседей? Где мои родители были сейчас? Я продолжал читать...

Мало-помалу все объяснилось. Мы не были уроженцами Англии — мои родители и я. Они ребенком привезли меня в Англию с нашей родины, страны совсем близкой и все же парадоксально далекой. Дальше в письме объяснялось, что всех детей нашей расы привозят в Англию в младенчестве, поскольку атмосфера нашей родины неблагоприятно отражается на здоровье молодых и неокрепших особей.

Но со мной все произошло несколько по-иному, потому что моя мать не смогла расстаться со мной. Ужасно! Все дети нашей расы должны расти и развиваться вдали от своей родины, но взрослые могут покидать родной край лишь изредка. Этот факт определяется тем физическим обликом, в котором они находятся значительный период своей жизни. Ибо большую ее часть они не имеют, ни физически, ни умственно, ничего общего с обычными людьми!

Это означает, что детей приходится оставлять у порогов, у входов в приюты, в церквях и прочих местах, где их найдут и позаботятся о них, поскольку в юные годы разница между моей расой и расой людей совсем незначительна. Читая, я вспомнил выдуманные истории, которыми когда-то увлекался, истории о вампирах, феях и прочих созданиях, которые оставляли своих детей на воспитание людям, а сами крали человеческих детей, чтобы вырастить их себе подобными.

Так значит, вот каков был мой удел? Неужели мне предстояло стать вампиром? Я стал читать дальше.

Я узнал, что люди моей расы могут покидать нашу родную землю лишь дважды в жизни: один раз в юности, когда, как я уже объяснил, их привозят сюда по необходимости, чтобы оставить до тех пор, пока они не достигнут двадцати одного года, и еще один раз потом, когда изменения в их облике позволяют им существовать во внешних условиях. Когда я родился, мои родители как раз достигли этой стадии своего развития. Но привязанность моей матери ко мне заставила их бросить свои обязанности в их собственном краю и лично привезти меня в Англию, где, нарушив закон, они остались со мной. Отец прихватил с собой сокровища, которые должны были обеспечить им с матерью безбедную жизнь до того времени, когда они оказались бы вынуждены оставить меня — Поры Второго Изменения — когда оставаться со мной и дальше означало для них оповестить человечество о нашем существовании.

В конце концов это время пришло, и они замаскировали свой уход обратно в нашу тайную страну, взорвав наш лондонский дом, позволив властям и мне, хотя это не могло не разбить сердце моей матери, поверить в то, что они погибли во время немецкой бомбежки.

А как еще они могли поступить? Они не осмелились сообщить мне, кто я такой на самом деле. Кто знает, какой эффект могло бы оказать на меня такое открытие, когда мое отличие от людей только начало проявляться?

Им оставалось лишь надеяться, что я сам открою этот секрет, или, по крайней мере, большую его часть. Что я и сделал! Но чтобы подстраховаться, мой отец оставил для меня это письмо...

В письме также говорилось о том, что далеко не многие подкидыши находят обратный путь в нашу землю. Одни становятся жертвами несчастных случаев, другие сходят с ума. Тут я вспомнил, что где-то что-то читал о двух заключенных в оукдинском санатории под Глазго, безумие которых столь ужасно, а облик настолько нечеловеческий, что никому даже не позволяют их видеть. Даже сиделки не могут вынести длительного пребывания с ними.

Третьи становятся отшельниками в диких и недоступных местах, а четвертых, что хуже всего, ожидают такие ужасные бедствия, что я задрожал, прочитав о них! Но все же были те немногие, которым удавалось вернуться. Счастливчики, они возвращались, чтобы заявить свои права. Некоторых из них приводили обратно взрослые члены расы во время своих вторых визитов, другие делали это инстинктивно или по счастливому стечению обстоятельств.

И все же, сколь бы пугающим ни оказался этот план существования, письмо объясняло его логику. Моя родина не могла прокормить множество моих сородичей. Опасности умопомешательства, вызванного необъяснимыми физическими изменениями, несчастные случаи и разнообразные бедствия, о которых я упомянул, действовали как система отбора, посредством которого лишь самые крепкие телом и духом возвращались в страну своих предков.

Едва я закончил читать письмо во второй раз, прервав чтение ради поспешного составления документа, как почувствовал, как напрягается и твердеет все мое тело! Рукопись моего отца пришла вовремя. Я долго тревожился по поводу своих усиливающихся отличий. Перепонки у меня на руках доходят сейчас почти до первых суставов, а кожа невероятно толстая, грубая и чешуйчатая. Короткий хвост, торчащий из основания моего позвоночника, теперь стал не столько странным отклонением, сколько дополнением — дополнительной частью тела, которая в свете того, что я теперь знаю, вовсе не отклонение, а самая естественная вещь на свете! Да и отсутствие волос теперь перестало меня смущать. Да, я отличаюсь от людей, но разве так и не должно быть? Ибо я не человек!

Ах, что за счастливый поворот судьбы заставил меня взять ту газету в Каире! Если бы я не увидел ту фотографию и не прочитал статью, я мог бы не вернуться на торфяники так скоро... Меня пробила дрожь при одной мысли о том, что могло бы тогда статься со мной. Что бы я предпринял после того, как Первое Изменение настигло меня? Поспешил бы, замаскированный и закутанный в одежды, в какую-нибудь далекую страну, чтобы вести там жизнь затворника? Возможно, я вернулся бы в Иб или безымянный город, живя в одиночестве на развалинах до тех пор, пока мой облик снова не позволил бы мне находиться среди людей? А что потом, после Второго Изменения?

Возможно, столь необъяснимые изменения в собственной личности свели бы меня с ума. Кто знает, не стало ли бы в оукдинском санатории одним пациентом больше? С другой стороны, моя судьба могла оказаться гораздо хуже, ибо я мог бы утонуть в бездонной пучине, присоединиться к тем, что живут в глубине, поклоняются Дагону и великому Ктулху, как случилось со многими до меня.

Но нет! Благодаря везению, познаниям, приобретенным мной в далеких путешествиях, и помощи, которую оказало мне письмо моего отца, меня обошли стороной все те ужасы, которые испытали на себе другие мои сородичи. Я вернусь в город-двойник Иба, в Лх-йиб, в страну под йоркширскими торфяниками, в ту страну, откуда приплыла ко мне зеленая статуэтка, вернувшаяся к этим берегам, статуэтка, представляющая собой точную копию той, что я вытащил из озера над Сарнатом. Я вернусь, чтобы принять поклонение тех, чьи предки погибли в Ибе на копьях людей из Сарната, тех, кто был столь точно описан в «Кирпичных Цилиндрах Кадаферона», тех, чьи безгласные песнопения слышит одна лишь бездна. Я вернусь в Лх-йиб!..

Я слышал голос моей матери, звавшей меня, как она, бывало, звала, когда я был ребенком и бродил по тем самым торфяникам:

— Бо! Маленький Бо! Где ты?

Бо — называла она меня и только смеялась в ответ на мои вопросы, почему она так меня зовет. Но почему бы и нет? Разве имя Бо было хуже других? Роберт... Боб... Бо? Что тут странного?

Каким же безмозглым болваном я был! Ведь я ни разу не задумывался о том, что мои родители ничуть не походили на других людей...

Разве не моим прародителям поклонялись в сложенном из серого камня городе Ибе до того, как пришли люди, на заре земной эволюции? Я должен был догадаться о том, кто я, сразу же после того, как впервые вытащил из ила ту зеленую статуэтку, ибо черты этого изваяния были точно такими же, какими предстоит стать моим собственным чертам после Первого Изменения. А на его основании, выгравированное древними буквами города Иб — буквами, которые я мог прочитать, потому что они были частью моего родного языка, предшественника всех земных языков — стояло мое имя!

Бокруг!

Водяная ящерица — Бог народов Иба и Лх-йиба, города-двойника!

Примечание

Сэр, к этой рукописи, приложению "А" к моему докладу, была приложена краткая объяснительная записка, адресованная СВТС в Ньюкасле, в которой значилось следующее:

Роберт Круг.

Мэрск, Йоркшир.

Вечер, 19 июля 1952 года.

Секретарю и Членам СВТС, Ньюкасл-он-Тайн

Уважаемые члены Северо-Восточного Топливного Совета, будучи за границей, на страницах популярного научного журнала я узнал о вашем проекте по разработке йоркширских торфяников, начало которого назначено на будущее лето, что, вкупе с моими недавними открытиями, побудило меня написать вам это письмо.

Мое письмо — это протест относительно ваших планов проведения глубокого бурения в торфяниках, чтобы произвести серию подземных взрывов для создания газовых карманов, которые предполагается использовать в качестве источников природных ресурсов. Вполне возможно, что это мероприятие, запланированное вашими научными консультантами, будет означать гибель двух разумных древних рас. Предотвращение этого уничтожения — моя цель, которая заставляет меня нарушить законы моей расы и объявить в этом письме об их существовании.

Думаю, что для того чтобы объяснить мой протест более полно, необходимо рассказать всю мою историю. Возможно, прочитав приложенную рукопись, вы отложите исполнение вашего проекта.

* * *

Полицейский рапорт M-Y-127/52

Предполагаемое самоубийство

Сэр, должен сообщить, что 20 июля 1952 года, приблизительно в 16:30 я находился на дежурстве в полицейском участке Дильхэма, когда трое ребят (показания в приложении "В") сообщили, что видели «странного человека», который забрался на ограждение вокруг Дьявольского Омута, проигнорировав предупреждающие знаки, и бросился в ручей там, где он исчезает в склоне холма.

В сопровождении старшего из ребят я отправился на место предполагаемого происшествия, приблизительно в трех четвертях мили от Дильхэма, где мне было указано то место, в котором тот «странный человек» будто бы перебрался через изгородь. Там действительно были следы, говорившие о том, что кто-то недавно перелез через забор: примятая трава и следы зелени на кольях.

С некоторыми затруднениями я сам забрался на ограждение, но не смог решить, действительно ли ребята сказали мне правду. Ни в самом омуте, ни вокруг него не было никаких свидетельств, позволяющих предположить, что кто-то бросился в воду. Однако это неудивительно, поскольку в том месте, где ручей уходит под холм, вода почти отвесно устремляется под землю. Оказавшись в воде, лишь очень сильный и опытный пловец смог бы выбраться на берег. В этом самом месте пропали три опытных спелеолога, когда в августе прошлого года производились попытки частичной разведки подземного русла ручья.

В ходе дальнейшего допроса мальчика выяснилось, что перед инцидентом на месте происшествия видели второго человека. Этот второй хромал, как будто был ранен. Он зашел в ближайшую пещеру. Это произошло незадолго до того, как «странный человек», — по описаниям, зеленый и с коротким гибким хвостом, — вышел из той же самой пещеры, перелез через изгородь и бросился в омут.

Обыскав указанную пещеру, я обнаружил, по всей видимости, что-то вроде шкуры животного, разорванную на манер трофеев охотников на крупную дичь. Этот предмет, аккуратно скатанный, лежал в одном из углов пещеры и сейчас находится в хранилище находок полицейского участка в Дильхэме. Рядом со шкурой находился полный комплект дорогой мужской одежды, также аккуратно сложенный. Во внутреннем кармане пиджака я нашел бумажник, в котором обнаружились, наряду с четырнадцатью фунтами в банкнотах по одному фунту, карта с адресом дома в Мэрске, а именно, Сандерленд Кресент, дом 11. Эти предметы одежды и бумажник также находятся в данное время в хранилище находок.

Примерно в 18:30 я отправился по вышеуказанному адресу в Мэрске и опросил экономку, некую миссис Уайт, которая дала мне показания (приложение "С") относительно местонахождения ее работодателя, Роберта Круга. Миссис Уайт также передала мне два конверта, в одном из которых находилась рукопись, приложенная к этому рапорту в приложении "А". Миссис Уайт обнаружила этот конверт, запечатанный, с запиской с просьбой к ней отправить его, когда она пришла в дом днем 20 июля примерно за полчаса до моего визита. Принимая во внимание мои вопросы, а также их характер, то есть расследование вероятного самоубийства мистера Круга, миссис Уайт посчитала, что лучше всего будет передать конверт полиции. Кроме того, она не знала, что с ним делать, поскольку Круг забыл написать на нем адрес. Поскольку существовала возможность того, что в конверте содержится предсмертная записка, я принял его.

Другой конверт, который не был запечатан, содержал рукопись на иностранном языке, каковая в данный момент находится в хранилище находок в Дильхэме.

За две недели с момента предполагаемого самоубийства, несмотря на все мои усилия отыскать Роберта Круга, не появилось никаких доказательств, что он может быть еще жив. Одежду, найденную в пещере, миссис Уайт опознала как ту, в которой Круг был в вечер накануне самоубийства. Это побудило меня просить, чтобы мой рапорт был переведен в архив нераскрытых дел, а Роберт Круг объявлен пропавшим без вести.

* * *

Примечание

Сэр, будет ли распоряжение послать копию рукописи из приложения "А" — согласно просьбе, выраженной в записке Роберта Круга миссис Уайт — Секретарю Северо-Восточного Топливного Совета?

* * *

Инспектор И. Л. Иенсон.

Полиция графства Йоркшир,

Радкар.

Йоркшир

Дорогой сержант Миллер, отвечаю на ваше письмо от 7-го августа. Не предпринимайте никаких дальнейших действий по делу Круга. Как вы и предложили, я объявил этого человека пропавшим без вести, предположительно совершившим самоубийство. Что касается этого документа, ну что же, этот человек был либо психически неуравновешенным, либо величайшим мошенником. Возможно, верно и то и другое! Несмотря на то, что некоторые факты в этой истории, бесспорно, подлинны, большая ее часть, по-видимому, продукт больного воображения.

Я, тем временем, ожидаю вашего рапорта о ходе расследования другого дела. Я имею в виду младенца, найденного в церкви в Или-он-Мур в июне прошлого года. Что сделано для установления личности его матери?

Глава 5

Взаимосвязь

Из записных книжек профессора Юарта Кроу

Из полицейского участка я вышел примерно за час до полуночи, но не мог заснуть по меньшей мере до трех утра. Мой разум напряженно работал, работал столь лихорадочно, что о сне, до тех пор, пока я не обдумал некоторые вопросы и не разобрался с ними, просто и речи быть не могло.

На следующий день я, естественно, проснулся поздно и до обеда еще раз наведался в полицейский участок. Я хотел попросить дежурного констебля связать меня с инспектором Иенсоном в Радкаре, но здесь меня ждала неудача. Молодой полицейский оказался достаточно хорошо информирован и рассказал мне, что два года назад инспектор, — по-видимому, очень состоятельный человек, хотя об источнике его состояния никто ничего не знал, — бросил работу и уехал с какой-то женщиной! Парочка, как полагали, отправилась за границу. Очень жаль, потому что Иенсон, разумеется, мог бы пояснить мне, что он имел в виду под «бесспорно подлинными фактами» в истории Круга.

Что ж, мне предстояло выяснить это самому!

Вне всякого сомнения, рукопись Круга была чем-то потрясающим. Я был совершенно согласен с оценкой Иенсона. И все же человек, о котором я никогда ничего не слышал, этот Круг, казался чертовски эрудированным, просто пугающе, в древнем знании. Похоже, между его работой и моей было немало общего. Возможно, мы просто сходными путями подошли к нашему общему «открытию» схожих цивилизаций древних стран Запада и Востока. А почему бы и нет?

Совершенно очевидно, что множество источников Круга были теми же, что и у меня, — но где же этот человек мог приобрести знания, касающиеся «Кирпичных Цилиндров Кадаферона»? К тому же до того, как эти реликты были официально обнаружены? Воистину поразительно! Неужели я где-то что-то упустил? Может быть, Ангстрем конкретно знал, что именно собирается искать, еще до отъезда на Восток, и опубликовал этот факт? Нет, для этого я слишком хорошо знал его работу и был совершенно уверен, что ничего подобного не происходило. Ох! Я не был непогрешим. Я пропустил открытие на торфяниках первой статуэтки, но это — простительно. Это дело почему-то почти совсем не получило огласки. С экспедицией Ангстрема все обстояло совершенно по-другому.

Чем глубже я копал, тем более запутанным все становилось. Например, в рукописи Круга были упоминания о Р'льехе и Мнаре. Да, я слышал о легендарной Атлантиде, о вымышленной Шангри-Ла — крае вечной юности... Но Р'льех? Это название звучало как набат! После короткого размышления я понял, где слышал его раньше. Много лет назад мне было дозволено заглянуть... только заглянуть... в «Некрономикон» безумного араба Абдула Аль-Хазреда в библиотеке Мискатонского университета в Америке. После мимолетного взгляда на кощунственные страницы в моей памяти засело кое-что. Несмотря на то, что даже в юности я не так уж часто видел сны, еще долгое время, много ночей подряд мне снились кошмары. То, что так взволновало меня, было альхазредовское невнятное описание создания, называемого Шогготом — чудовища, научного описания которому не существовало. И Уолмсли в свое время должен был где-то видеть экземпляр «Некрономикона». В своих предсмертных записях он упоминал «Шоггот-ткань».

Кроме того, там было еще упоминание о Сарнате. Я уже во второй раз слышал об этом месте: один раз в переводе «Папирусов Иларнека» и вот теперь в этом документе Круга.

Так вот, я видел Сарнат, я действительно гулял по развалинам Сарната! Но мой Сарнат и Сарнат Круга оказались двумя совершенно разными местами! Развалины, которые я имел в виду, находились в Оленьем парке в Бенаресе, где Будда прочитал свою первую проповедь. Я знал, что они вовсе не покрыты никаким мерзким стоячим озером! И мои развалины не были разделены на две части, как вытекало из утверждения Круга о «соседнем Ибе». Кроме того, Круг вполне определенно заявил, что «ни один человек не знает о местоположении Сарната», что, возможно, означало то, что такого места вообще никогда не существовало! С другой стороны, его воспроизведение газетной статьи, касающейся обнаружения статуэтки и последующей передачи ее в дар музею, было совершенно достоверным. Упоминаемый у него Ктулху тоже был персонажем из «Некрономикона», но о культе Ктулху, исчезнувшем многие эпохи назад, я знал не слишком много, так как в своих исследованиях и научной работе всегда предпочитал придерживаться границ возможного. И все же эта рукопись свидетельствовала о том, как хорошо начитан в этой области был этот Круг.

Как я уже сказал, я согласился с инспектором Иенсоном, назвавшим Круга сумасшедшим. И все же, убей меня бог, я не мог понять, почему он занял столь негативную позицию. Что плохого в том, чтобы послать СВТС копию так называемого «заявления» Круга? Если уж на то пошло, инспектор должен был быть поразительно близоруким человеком, чтобы не увидеть зловещей связи между делом Круга и другим делом, о котором он писал в своем письме, — делом брошенного младенца, найденного на церковной скамье в Или. Но нет, при более пристальном рассмотрении никакой связи между этими событиями не существовало. Каждый должен заниматься своим делом, а человек, занимающий столь высокое место в полиции, не может быть дураком. Я пытался отыскать какое-то значение в незначительных фактах, важность которых не доказана. Тем не менее, я все отдал бы за то, чтобы взглянуть на ту рукопись на «иностранном языке», проскользнувшую в рапорте сержанта Миллера, но, похоже, она где-то затерялась. Точно так же, как и «шкура животного», которая тоже исчезла.

В этом деле очень много запутанного. Я даю себе слово, что чуть позже займусь вопросами, которые затронул Круг в своей рукописи, и не в последнюю очередь — его упоминанием пациентов в Оукдине! Но пока это подождет...

Глава 6

Дьявольский омут

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

На следующее утро я первым делом поехал в Дильхэм, а уже из этой деревушки пешком отправился по торфяникам к обнесенной изгородью территории у основания цепочки почти отвесных холмов, называемых Вершинами Эллисона.

Там, за высоким полукругом предупреждающей изгороди, бурлили коварные воды Дьявольского омута. По сути этот омут представлял собой конец наземного русла небольшого рукава реки Суэйл. Но тихие воды речушки прямо на глазах набирали силу, приближаясь и проходя под изгородью, устремляясь вперед, постепенно начиная круговое движение, которое заканчивалось в неведомой воронке водоворота у подножия холмов.

Дьявольский омут, в который, — если верить старинной рукописи, прочитанной мной, — бросился некий Роберт Круг, сумасшедший, одержимый безумной идеей, что он Бог, возвращающийся на свое законное место под торфяниками. Дьявольский омут, под которым в невообразимой бездне, куда не проникает ни единый луч света, лежат останки трех профессиональных спелеологов, тщетно пытавшихся при помощи аквалангов и прочих обычных принадлежностей для исследования пещер нанести на карту подземное русло исчезающего под холмами ручья.

Я проигнорировал предупреждающие знаки, прибитые к высокой изгороди, и не без труда забрался на нее, чтобы взглянуть на омут поближе. Черная кружащаяся вода напоминала огромную граммофонную пластинку на массивном проигрывателе, вращающуюся наполовину на открытом пространстве, наполовину под отвесным склоном холма. Я обнаружил, что это почти гипнотическое кружение странно меня встревожило.

Зловещее место — этот ход в сырую тьму древнего ада...

Внезапно в моем мозгу промелькнуло нечто. То, что показалось мне крайне важным и в то же время парадоксальным, несколько строк Е. П. Дерби из его книги мистических стихов «Азатот и прочие ужасы»:

...Но сон мудрей богов

Болот скрывает мох;

Чей род — народ ночной,

Кому не бог Христос,

Кто к нам издалека

На Землю прилетел,

Когда была она

Юна и велика.

Не меньше знает кто,

Чем демон Азатот...

В кого вселяют страх

Лучи звезды Пентик...

Эти строки пробежали перед моим мысленным взором как раз тогда, когда я обнаружил, что беспомощно балансирую на берегу у бурлящих вод, шатаясь на грани знакомого мира. Я отчаянно замолотил руками, когда чуждая сущность, в которую превратился мой разум, швырнула меня в порожденные им же самим водовороты...

Глава 7

Подземелье. Первая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

Не знаю, сколько времени продлился приступ. Думаю, от омута я прямиком отправился обратно в Дильхэм за машиной, а оттуда в Бликстоун, но наверняка утверждать не могу. Кажется, я помню, как шел, — по крайней мере, помню какое-то движение и ужасный страх, но страх перед чем именно, сказать не могу. Даже подумать страшно, что я действительно вел машину моего племянника во время фазы психической неустойчивости, и все же я именно так и сделал. Кроме того, у меня осталось воспоминание, как я зашел в бар «Святого Георгия» выпить и снова поговорил с барменом о зеленой статуэтке... Но не больше...

Если я счел свои сны в «Святом Георгии» в первую ночь слишком длинными и странными, что тогда говорить о тех, которые мне суждено было увидеть потом? Беда была в том, что на этот раз не существовало никакой границы, никакого перехода из мира яви в мир видений. На самом деле, я даже не мог бы сказать, было ли то, что случилось потом, затянувшимся сном или просто продолжением приступа, который начался у Дьявольского омута, — приступа, который явился не чем иным, как предвестником быстро прогрессирующего помутнения моего рассудка...

* * *

Я внезапно оказался в ночных холодных и бурлящих водах! Я даже не попытался выплыть. Стремительные волны подхватили меня, увлекая за собой, точно пробку в переполненной дождевой водой канаве. Несмотря на то, что я хлебнул воды, мои легкие все еще работали. Я чувствовал, что мой желудок, нормально реагируя на то, что я чуть не утонул, тоже работал, извергая непрошеное содержимое обратно в невидимый ревущий поток, из которого я, должно быть, как-то умудрился вылезти.

Меня окутала сырая тьма, удушающее безмолвие... потом послышалось журчание воды, стук падающих капель, бездушное чмокание древней, зловещей трясины. Все это казалось совершенно реальным... Непроницаемая тьма...

И я понял, что оказался под землей... под торфяниками!

Но на самом деле мрак в моей темнице царствовал не безраздельно, как мне показалось сначала. Когда я пришел в чувство (простительно ли такое выражение?), мои глаза постепенно привыкли к темноте. Я разглядел где-то высоко надо мной что-то, похожее на тоненький лучик света. Неведомая крошечная трещинка в каком-то уголке диких торфяников была единственным источником освещения в моей подземной тюрьме. Этот слабый просочившийся лучик, пробравшийся сюда из уютного нормального мира, возможно, и спас меня в первые моменты после «прихода в сознание» от безумия.

Мое положение было прямо как у героев в рассказах Эдгара По. И все же оно казалось мне намного худшей участью, чем быть погребенным заживо, ибо человек, замурованный в гробу, по крайней мере, знает границы своей тюрьмы и вскоре милосердно задохнется, тогда как затерянный в немыслимых глубинах под землей, где достаточно воды и воздуха, обречен провести мучительные недели, терзаемый голодом и леденящим ужасом!

Минимум света, проникший сюда через отверстия в высоком своде пещеры, по крайней мере, дал моим глазам то, за что можно было зацепиться, а моему разуму — пищу для размышлений. Полагаю, первую ночь я проспал, поскольку помню, как тусклое пятно света медленно меркло до тех пор, пока темнота не стала абсолютной... Потом не помню ничего...

Внезапно я ощутил, что проснулся и нахожусь в сознании, испытывая сосущее чувство голода.

Очевидно, я действительно спал во время своего сна, ибо снова видел сновидения внутри сновидений. Они показались мне столь же безумными, как и те, что я видел раньше в Бликстоуне. Я слышал рокочущие голоса, или, по меньшей мере, звуки, шум, производимый живыми существами. Эти звуки оставили у меня впечатление великой тайны и немыслимой старины, бесконечной удаленности от моего мира, невероятной древности и почти сверхъестественной святости. Такое порой ощущаешь, слушая гулкое эхо многочисленного хора, поющего в стенах огромного собора. Сначала голоса, казалось, звучали где-то вдали, как во времени, так и в пространстве, но потом перекочевали ближе, пронзительные и пульсирующие. Затхлый воздух моей земляной тюрьмы не завибрировал в такт их пению... А потом они смолкли. Я почувствовал, что меня быстро ощупывают чьи-то странные руки или лапы, ощутил на себе внимательный взгляд нечеловеческих глаз.

Ни один луч света не освещал неведомых созданий, и все же я узнал их — обитателей Пба и Лх-йиба, слуг Бокруга. Я окончательно убедился в том, что всего лишь сплю, ибо ни одно из этих созданий, которые видели юность Земли, не могли сохраниться нигде в нормальном мире. В конце концов меня снова оставили наедине с моими мучительными снами, и так все и оставалось, пока я не проснулся.

Я говорю, что «проснулся», но на самом деле я просто перешел с одного уровня кошмара на другой. Снаружи опять наступил «день», и луч надежды снова устремился на дно моей холодной каменной тюрьмы. Замерзший и голодный, я находился страшно далеко от своей уютной комнаты в «Святом Георгии».

Именно голод заставил меня двигаться. С трудом поднявшись на ноги, я отошел от берега подземного ручья и слепо заковылял вперед, решив определить границы моего огромного гроба.

Действительно гроба! Когда я в первый раз увидел грибы, то был настолько погружен в болезненную задумчивость, соответствующую промозглой сырости этого места, что счел их огромными могильными червями — жирными, белыми и чешуйчатыми, ожидавшими, когда я умру. Но это были всего лишь мясистые грибы.

То, что я принял за чешуйки, оказалось крапинками на их шляпках.

Я принялся жадно поедать эти грибы, а потом снова «заснул»...

Глава 8

Бокруг. Вторая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

После того как я подкрепился грибами в пещере у ручья, мое сознание отчасти прояснилось. Не было никакого сомнения в том, что это состояние было психотическим. В моих видениях, в отличие от сна или кошмара, окружающий мир казался реальным. Когда я двигался, каждое мое движение сопровождалось болью в тех местах, которые я расшиб во время головокружительного заплыва по подземному потоку, а также во время моих блужданий по пещере. Тем не менее все то, что я видел, слышал и осязал, — все мои ощущения за тот странный период, — несомненно являлись фантазиями и вымыслом моей собственной расстроенной психики. Короче говоря, я все еще грезил... и мое состояние стремительно ухудшалось!

Но об этом позже. Будет лучше, если я буду описывать события в том порядке, в котором они происходили, чтобы точно определить границы моей фантазии.

Я почувствовал, что лежу на спине на комковатой глине у грибного островка, где ел. Я видел, как в темноте разрастается пульсирующее сияние. Это видение сопровождалось приглушенным гулом, похожим на хор голосов, распевающих что-то вроде молебна, и одновременно какие-то замогильные звуки, которые, как мне казалось раньше, я слышал в полусознательном состоянии, перед тем как первый раз проснулся в подземном мире.

Зловещее пение утихло, но сияющий свет, который теперь принял форму сферы примерно в семи футах над полом пещеры, продолжал приближаться и вдруг осветил вход в узкий туннель. Он осветил и существо, которое шагало под ним!

При виде этого создания я резко выпрямился, чувствуя, как по шее потек холодок и зазвенело в голове. Я оказался не в состоянии отвести глаз от этого чуждого и все-таки величественного существа!

Раньше я уже видел изображения этого создания. Однако то были только изображения! Теперь предо мной оказалась живая и дышащая реальность — ходячая копия зеленой статуэтки в человеческий рост! На самом деле, это был Бокруг — водяная ящерица-бог Иба — правитель города, затерянного в туманной дымке времени!

Он встал передо мной на колени, уравновесив наклон тела движением хвоста, приняв позу, которая напомнила мне некоторых земных идолов. На меня бесстрастно уставились глаза, сверкавшие на тонкогубом и безволосом лице. Мгновение это существо молчаливо сидело напротив того места, где, опершись на локти, лежал я, неудержимо дрожа. Потом, как ни удивительно, оно заговорило:

— Не надо бояться меня, я не причиню тебе вреда.

— Бокруг! — прошептал я, растеряв все слова.

Странное существо выпрямилось. Его высокий чешуйчатый лоб прорезала морщина. Казалось, оно было удивлено:

— Ты... знаешь меня?

Внезапно меня осенило, что я разговариваю с созданием своего воображения, порождением кошмара и прискорбно больного разума. Я громко расхохотался и откинулся на спину на ложе из грибов, глядя в лицо чужака, окруженное ореолом дрожащего света.

— Да, я тебя знаю. Ты маленький зеленый божок в витрине радкарского музея, ты статуэтка в полицейском участке в Бликстоуне. Я очень хорошо тебя знаю! Ты галлюцинация в моем сне, ты порождение моего больного разума!

Я замахал руками.

Моя манера говорить и упоминание музея, казалось, смягчили чудовище.

— Так ты ученый?

Некоторое время я лежал, решив игнорировать галлюцинацию, позволить себе провалиться в сон внутри сна. Но потом, уступив апатии, я заговорил:

— Неважно, кто я такой. Скоро я проснусь в комнате в «Святом Георгии» в Бликстоуне... Или останусь в этом сне, пока врачи не найдут меня и не упекут в какой-нибудь санаторий или психушку! Ты не существуешь, и поэтому не можешь мне помочь. Уходи.

Я закрыл глаза, откинув раскалывающуюся от боли голову в глину. Прошло несколько секунд, и я ощутил, как меня ухватили сильные, но нежные руки. Моя голова запрокинулась, руки повисли, и меня подняли в воздух. Затем, почувствовав, как существо плавно двинулось вперед, я открыл глаза.

— Куда ты меня несешь?

Чудовище на миг обратило на меня взгляд, и в нем читалось чего-то вроде холодного сочувствия.

— Я несу тебя туда, где тебе будет удобнее, где для тебя найдется другая пища, кроме грибов, хотя и не слишком разнообразная, где ты сможешь прожить остаток своих дней не столь одиноко, как здесь. Я буду часто навещать тебя и расскажу тебе об этом месте, а ты в ответ сможешь освежить мои воспоминания о твоем мире. А теперь успокойся. Ты болен. Холод, голод и усталость взяли свое. Отдохни, пока мы идем, чтобы я мог рассказать тебе о некоторых вещах, которые тебе следует знать... Я опять закрыл глаза, бормоча в бреду:

— Боже мой! Разговаривать с галлюцинацией... Принимать от галлюцинации помощь...

Потом меня осенило:

— Мы идем в Лх-йиб?

Существо на миг остановилось, и плавное движение моего тела по воздуху прекратилось. Я по-прежнему не открывал глаз.

— Ты очень ученый человек, — медленно произнес подземный бог. — Да, мы идем в Лх-йиб... Но пойми, этот город для тебя запретен. Лишь Тхуун'а и остальные... я хочу сказать, остальные мои сородичи... живут там. Ты увидишь город сверху, но никогда не пытайся снова вернуться на его стены после того, как мы перейдем через них. Мир Тхуун'а погубит тебя, ибо твой облик схож с обликом тех, кто населял Сарнат... а люди Сарната умерли, не оставив потомков...

Глава 9

История существа. Третья фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

Когда этот мир был еще совсем юным, мои предки и их слуги Тхуун'а прибыли сюда из своего умирающего мира, чтобы поселиться здесь... — начало свой рассказ странное существо по имени Бокруг, безо всяких усилий неся меня на руках по подземному коридору.

— Я знаю! — воскликнул я, вмешиваясь в повествование. — Внимай же, ибо в одну ночь спустились они с Луны в туман. Внимай же, они, и озеро, и город Иб, где они поклонялись Бокругу, огромной водяной ящерице...

— Да. Именно таким их прибытие показалось людям того времени. Но на самом деле они пришли не с Луны, — поправил он меня. — Нет, они пришли из гораздо более далеких мест. Их путь был долгим, и они знали, что будет очень трудно возродить цивилизацию здесь, в этом новом мире. Они собирались поселиться в двух областях — на востоке планеты и на западе. Так что Иб был воздвигнут в восточных пустынях, в том месте, где приборы моей расы обнаружили под песками огромные количества воды, а Лх-йиб, город-двойник, планировали построить в том месте, над которым сейчас простираются унылые и пустынные торфяники. Однако если строительство Иба было легким и никто, кроме горстки бродячих обезьяноподобных существ, не забредал в сердце огромной пустыни, то сооружение Лх-йиба представило огромную проблему. Во-первых, здешние земли были плодородными, и свирепые племена воинов уже боролись за то, чтобы ловить и приручать мамонтов. Позднее они поделили эту землю и дали своим владениям имена Натис, Киммерия и Ган-хлэн. Эти люди, особенно древние киммерийцы, были настоящими варварами, и ни за что не позволили бы моим предкам и Тхуун'а жить спокойно. Неожиданно приборы моих предков обнаружили глубоко под землей гигантские пещеры и полости, созданные природой и временем. Там мы смогли бы — хотя и не без трудностей — сохранить нашу цивилизацию. Так и получилось, что в конце концов Лх-йиб был построен под землей, вдали от солнца, а поверхность оставили пасущимся мамонтам и воюющим племенам...

В этом месте своего рассказа Бокруг остановился. Он велел мне посмотреть на что-то, лежащее на выступе в стене галереи. Сначала я не мог понять, что это такое, но когда огненное облако, висевшее над головой моего странного спасителя, чуть спустилось, я разглядел, что существо привлекло мое внимание к гнилым ремням с двумя воздушными баллонами и клапанным механизмом. Это был акваланг, точно такой же, каким пользуются водолазы и некоторые отчаянные спелеологи.

— Ты не первый из вашего рода, кто нашел дорогу в Лх-йиб, — объяснило мне странное создание. — До тебя были и другие...

Я вспомнил рапорт, прочитанный в полицейском участке Бликстоуна, о спелеологах, которые попытались проплыть в стремительных водах Дьявольского омута, и содрогнулся...

Существо, напоминавшее ящерицу, вновь пустилось в путь, а я опять откинулся на спину, слушая продолжение рассказа об истории его расы:

— Лх-йиб в целости и сохранности простоял здесь, в недрах Земли, двадцать тысяч лет, а Иб в восточной пустыне подвергся разорению. Его уничтожили арабы, поселившиеся на дальнем берегу озера, которое мои предки выкачали из недр пустыни. Мой народ предвидел эту резню и предпринял меры, чтобы отомстить своим убийцам. Город Сарнат погиб. Теперь Лх-йиб — последний оплот моей расы, и я со своими братьями и нашими слугами столкнулись с другой проблемой, которая угрожает погубить нас столь же неотвратимо, как Иб был погублен людьми Сарната.

— Люди из верхнего мира, такие, как ты, собираются бурить огромные скважины в торфяниках, и мы боимся, что такое вмешательство может вызвать такие катаклизмы, которые мы не можем даже надеяться пережить. Люди ищут газ и нефть, не зная о том, что здесь, в подземных пещерах, существует древняя и благородная цивилизация. Твоим братьям сверху очень повезло, что почти все наши знания, привезенные на Землю, утеряны... Однажды попытавшись, я убедился в тщетности попыток добиться прекращения бурения. Однако даже если бы мы дали вам неоспоримые доказательства нашего существования, твоя раса столь ограниченна, что отказалась бы от них. Если твой народ, можно в чем-то убедить... тогда такие убеждения лишь разбудят в них желание обладать секретами Лх-йиба... Как наши предки в далеком древнем Ибе ожидали гибели, зная, что она близится, так и мы в Лх-йибе должны ждать. И все же у нас еще есть надежда, что твои братья с поверхности могут отказаться от своих планов. Это было бы счастьем... Но мы уже почти пришли! Ты можешь идти сам? Если так, то ступай прямо за мной и не говори ни слова. Неприлично будет, если услышат, что я разговариваю с таким, как ты. Не пристало богу быть замеченным в том, что он несет на руках создание, слепленное по образу и подобию древних врагов Иба.

С этими словами мой спаситель опустил меня на землю. Я посмотрел вперед — в туннель, в конце которого виднелся слабый свет, а потом двинулся по пятам за Бокругом.

Тьма неожиданно рассеялась. Скоро даже сияющий ореол вокруг головы ящерицеобразного существа потускнел и исчез...

Глава 10

Лх-йиб. Четвертая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

Ковыляя по пятам за Бокругом, я выбрался из туннеля на громадный, крутой откос, покрытый террасами выходящий в пещеру неправдоподобного размера. От первого же взгляда на фантастический город под торфяниками у меня захватило дух. В один миг я подумал о Пеллюсидаре, материке My, затонувшей Атлантиде и о дюжине других столь же легендарных городов, и все же ничто из того, о чем я читал, не могло бы сравниться с Лх-йибом!

Говоря о «первом взгляде», я не хочу создать впечатление, что это зрелище открылось мне сразу же после того, как я вышел из туннеля. Нет, сначала меня ослепил сияющий свет, настолько яркий по сравнению с тьмой в грибной пещере, что я чуть было не решил, что каким-то волшебным образом перенесся назад на поверхность. Но потом, когда мои глаза немного привыкли к этому блеску, я понял, что это не так, и даже великолепие самого города не смогло удержать моего взгляда, когда я, трепеща, разглядывал необъятный свод пещеры, под которым вздымались башни и парапеты древнего города.

Я будто стоял на ступенях амфитеатра богов. Справа и слева за моей спиной наклонно поднимались вверх гигантские ярусы, образуя подобие огромной лестницы высотой по меньшей мере в двести футов. Вдали они смыкались с более высокими внутренними стенами, а впереди, круто уходя вниз еще на две сотни футов, те же самые ступени, местами перемежаемые каменными балюстрадами балконов и широкими площадками, переходили в огромную арену, которая, по всей видимости, имело добрую милю в поперечнике.

Перекрывая эту подземную галерею, нависали огромные серые мосты — на вид довольно ненадежные. Они соединяли террасы. Одни из них явно были созданы природой, другие, прикрепленные к огромным сталактитам, свисающим с головокружительно высоких сводов, были бесспорно искусственными сооружениями, хотя и незнакомой архитектуры.

Центр этого удивительного города выглядел и вовсе фантастически. С верхней точки свода свисало то, что могло быть лишь величайшим сталактитом. Он смыкался со сталагмитом столь же потрясающих размеров, возвышающимся в центре города. Даже в самом «узком» месте где встречались эти две первозданные колонны, диаметр перемычки был никак не меньше ста футов, а по всей высоте колоссальной колонны из-за укрепленных опорами балконов выглядывали ряды небольших квадратных окошечек, свидетельствующих о том, что внутри этого феноменального каприза природы поработали строители...

Сам город был из серого камня, со вздымающимися к своду пещеры высокими и узкими зданиями и шпилями, множество из которых служили опорами для длинных и узких мостов. Многие из зданий соединяли мосты поменьше. Тут и там, точно отрицая гравитацию, торчали многочисленные балконы.

Одно строение располагалось поодаль от города — огромное пирамидальное сооружение, привлекшее мой взгляд. Я долго ломал голову, пытаясь вообразить, каково же могло быть его назначение. Под основанием этой загадочной пирамиды протекал небольшой ручеек, исчезавший в правой стене пещеры.

Я проследил ручеек от здания к его источнику и обнаружил, что он вытекает из высокой стены слева от меня, спускаясь по углублению, вырубленному специально для него, на площадку. Прямо на моих глазах серебристая рыбка выпрыгнула из пенистой воды, бегущей вниз по крутому каналу. Я снова взглянул на огромную пирамиду.

— Место Поклонения! — объяснил мне мой проводник, точно прочитав мои мысли. — Идем.

Он повел меня вправо и вверх, карабкаясь по каменным ступеням до тех пор, пока туннель не остался далеко внизу, затем направился к одному из природных мостов примерно в трехстах ярдах от нас. Насколько я мог видеть с такого расстояния, не было никаких ступеней, ведущих к широкому пролету моста, и все же меня не оставляло ощущение, что Бокруг намеревается перейти пещеру именно по нему. Кроме того, у этого моста, в отличие от других, отсутствовали перила. Поспешно оглядев мост, я с беспокойством заметил, что он угрожающе сужается к центру!

А мой проводник вел меня к мосту с проворством горного козла и таким же неколебимым чувством равновесия... не знаю, видимо, я просто не переношу высоту. При одной лишь мысли о возможности падения с надземной тропы на шпили или улицы серого каменного города, расположенные в трехстах футах подо мной, меня чуть не вывернуло наизнанку!

Однако я расслабился, когда мы прошли по площадке и начали спускаться по ступеням и, не дойдя до моста пятидесяти футов, снова повернули вправо. Там, вырубленный в каменной стене, находился еще один туннель.

Мне снова пришлось плестись за ореолом неземного света, отмечающим путь гигантского человека-ящера. После бесчисленных подъемов, поворотов и кружений мы вышли в прямой туннель, который почему-то странно меня встревожил. Да, мое чувство направления никогда не было особенно заслуживающим доверия, особенно принимая во внимание наш извилистый путь, и все же я не мог отделаться от сумасшедшей мысли, что мы шагаем прямо над этой пропастью! Я выбросил эту невероятную мысль из головы.

Потом мне пришла в голову мысль спросить моего странного спутника:

— Откуда в Лх-йибе взялся дневной свет? Если же этот свет — искусственный, то каков его источник?

Ответ последовал немедленно:

— В атмосфере этой гигантской пещеры в небольших количествах присутствует живой газообразный светящийся организм. Это же самое... вещество... мои братья и я носим вокруг головы, чтобы обеспечивать себя светом. Такой нимб сейчас освещает нам путь!

— Это один организм? — спросил я, озадаченный столь явной ошибкой Бокруга.

— Да, один организм... И в то же самое время сообщество организмов! Полипообразный, как сказали бы у вас. Это побочный продукт эксперимента, проведенного одной великой расой задолго до того, как мы и Тхуун'а появились на Земле. Мы, как и та раса, существовавшая до нас, научились использовать его для собственных нужд. Не то чтобы Тхуун'а нуждались в свете. Они так же непринужденно чувствуют себя в темноте, но мы осветили их город так же, как Иб в своем восточном оазисе был освещен лучами солнца, как памятник тому давно канувшему в вечность месту поклонения...

— Их город? Так Лх-йиб принадлежит Тхуун'а?

— Разумеется — разве Тор обитает в Осло, а Тан-вайи — в Атлантиде? Нам этот город не нужен, разве что затем, чтобы у Тхуун'а было кому поклоняться. Они считают нас богами, как делали в этом мире и в других сотни тысяч лет. Мы не собираемся ничего менять.

— Мошенничество, растянувшееся на миллион лет! — пробормотал я вслух. — Как это вам удается?

Стоило мне это произнести, как освещенное зеленое существо стремительно обернулось ко мне. Оно нахмурилось, а глаза сердито поблескивали. В тот момент, была ли это галлюцинация или нет, я понял, что нахожусь рядом с формой жизни, далеко превосходящей людей во всех отношениях.

— Тхуун'а нуждаются в нас не меньше, чем твои первобытные предки нуждались в своих божках. Мы для них, в их примитивных условиях жизни, такой же источник вдохновения, какими были и остаются великие божества Земли для твоего народа. Не будь у них водяных ящериц-богов, им было бы незачем жить. И наоборот, что такое бог без верующих? Мы удовлетворяем нужды друг друга. Этого достаточно...

Резко развернувшись, он снова пустился в путь но постепенно поднимающемуся коридору.

В моем мозгу бурлило еще много вопросов, требующих ответов, но я воздержался от расспросов, чтобы ненароком еще раз не обидеть Бокруга. В любом случае, я был несколько растерян оттого, что в туннеле стремительно светлеет. Где-то неподалеку располагался выход. Пройдя около трети мили, мы вышли к пролету из двенадцати грубо вырубленных ступеней, ведущих на открытое и освещенное пространство. И только взобравшись по этим ступеням, я узнал правду. На этот раз мое неразвитое чувство направления меня не подвело!

Я понял, что мы все еще находимся в огромной пещере — по обеим сторонам свисающие со сводов сталактиты перемешивались с высокими, утыканными многочисленными окнами шпилями из камня или головокружительно изогнутыми мостами — но близость причудливо изукрашенных сводов к площадке, с которой я обозревал городские вершины, могла привести лишь к одному убийственному выводу!

Мы стояли на том громадном естественном мосту, по которому я так боялся идти, а туннель за нашими спинами был прорыт в более широком основании моста...

Посередине поверхности пролета была вырублена, узкая и мелкая, точно небольшой паз, колея, не более двух футов в ширину и шести дюймов в глубину, но края этого прохода не огораживали даже перила. А впереди, примерно в двухстах ярдах к центру города, все сооружение сужалось до приблизительно шести футов.

Можно подумать, что, проходя по этому отрезку моста, кто-нибудь смог бы остановиться и посмотреть вниз, на здания, расположенные под мостом! Головокружение охватило меня. На мгновение мне показалось, что я беспомощно падаю — ощущение сродни тому, что я пережил в Дьявольском омуте, и я опустился на колени, чувствуя, как содержимое желудка подступает к горлу. Скорчившись на холодном камне там, где края моста казались не такими близкими, я ощутил, что в голове быстро прояснилось. Мост под ногами перестал ходить ходуном. Я взглянул вверх. Бокруг внимательно смотрел на меня, и в его взгляде появилось странное холодное участие. Его зеленый силуэт четко вырисовывался на фоне огромных сталактитов, точь-в-точь как будто он стоял на гигантском языке в гигантской зубастой пасти готовой вот-вот захлопнуться. Я слабо покачал головой:

— Я не могу его перейти!

— Закрой глаза и не сопротивляйся. Я понесу тебя, — сказал мне Бокруг. — Тебе придется потерпеть чуть больше минуты, а потом сможешь сам пройти остаток пути...

— Нет! Нет... я не могу... — жалко лепетал я, отползая назад на четвереньках. Человекоящер сделал четыре стремительных шага ко мне, протянул могучие руки...

И наступила абсолютная тьма... в которой я свободно плыл куда-то... утопая в милосердном беспамятстве...

Не знаю, что это создание со мной сделало, но все произошло слишком скоро. Сначала я старался не шевелиться, опасаясь результатов любого неожиданного действия с моей стороны. Мерные покачивающиеся движения, которые я чувствовал, ясно доказывали, что Бокруг умеет держать слово. Он пронес меня над пропастью но узкой полосе изрезанной природой скалы! Потом я ощутил, что он крепче сжал меня, и, решив, что сейчас меня посадят, я открыл глаза...

К счастью, открывшееся мне зрелище заставило меня застыть, ибо последствия любого движения, которое я мог бы сделать, были бы роковыми. Меня несли через плечо, и лицом я уткнулся в зеленую спину Бокруга. И все же первой моей мыслью было, что меня отпустили и я лечу в пропасть! Несмотря на то, что мост в этой, самой узкой точке, был несколько шире и прочнее, чем я первоначально предположил, его явно делали с расчетом закрепить на каком-нибудь здании. Я в ужасе смотрел прямо через двухфутовое соединительное отверстие, прорубленное в толще моста, вниз на острия шпилей и на... узкие улицы!

Я так и не закрыл глаза. Просто через миг провалился в... небытие! Мой разум просто выключился...

Следующая мысль посетила меня, когда я ощутил, что по моему лицу хлопают твердые плоские пальцы зеленого существа из моих галлюцинаций. Я поднял руку, чтобы защититься, и вселенская мгла, застилавшая весь мир, начала понемногу рассеиваться. Очертания предметов постепенно становились все резче, пока мое зрение окончательно не восстановилось.

Я обнаружил, что мешком лежу на краю широкой площадки, глядя на амфитеатр ступеней внешнего периметра гигантской пещеры и лежащий в ней город. Рядом на ужасающей высоте простирался естественный мост, по которому Бокруг умудрился пройти со мной на плечах. Я невольно вздрогнул, когда перед моим мысленным взором снова всплыла картина, которую я увидел через то отверстие в мосту.

Затем, заметив нетерпение моего фантастического товарища, я попытался сесть.

— Еще несколько минут, и я буду в полном порядке, — заверил его я, но слабость моего голоса противоречила моим словам.

— Хорошо, ибо скоро настанет Время Тумана, — объявил Бокруг. — Тебе нельзя оставаться здесь. При этом пещера наполняется парами, которые ядовиты для тебе подобных, но необходимы для жизни Тхуун'а.

— Тхуун'а! Ты все время говоришь о них... и говоришь, что Лх-йиб принадлежит им, — и все же до сих пор я ни разу даже мельком не видел ни одного живого существа... даже там! — я указал вниз на ступени и город. — И где же они... где Тхуун'а?

— Они поклоняются. Сейчас как раз время. Но вскоре наступит Время Тумана. Теперь ты можешь идти?.. Тогда пойдем.

Я неуверенно поднялся на ноги:

— Я могу попытаться! Веди меня.

— Хорошо.

Он пошел вперед, плавно шагая по ступеням влево, излишне, как мне показалось, спеша, направляясь к темному проему входа, высеченного в вертикальной скале сзади следующей площадки. Я кое-как поплелся за ним на нетвердых ногах, еле-еле взобравшись на площадку, где Бокруг остановился подождать меня под сводом туннеля.

Мне оставалось преодолеть лишь несколько ярдов площадки, когда я увидел: что-то встревожило моего спутника. Его интерес не ко мне, а к чему-то за моей спиной, стал более напряженным. Некоторое время он пристально вглядывался в какую-то точку. Затем он настойчиво замахал мне руками, давая понять, что я должен немедленно присоединиться к нему.

— Пойдем, — позвал он, — пойдем быстрее!

Я оглянулся через плечо, потом развернулся, чтобы лучше видеть. Мое внимание привлекло к себе пирамидальное здание. От бьющего ключом источника высоко в стене пещеры до пирамиды он бежал, пенясь, как и прежде, но за этим зданием его русло было обнажено и уже начало высыхать.

А потом я увидел кое-что еще. Из отверстий в вершине остроконечного сооружения, которых я раньше не заметил, безмолвно клубился густой зеленый туман, растекаясь по всем четырем направлениям и быстро окутывая всю равнину. Не больше чем за десять секунд дымка успела накрыть самые дальние здания города, а с другой стороны уже клубилась у подножия закругляющихся ступеней.

Через несколько секунд нижние кварталы Лх-йиба утонули в этом зеленом тумане, который начал наползать на ступени прямо под моим наблюдательным пунктом. Я знал, что должен сделать так, как сказал Бокруг, и присоединиться к нему в туннеле, но эти извивающиеся, быстро разрастающиеся зеленые завитки почему-то совершенно меня загипнотизировали. Я точно прирос к земле, мои ноги налились свинцом, не в состоянии сдвинуться с места! Туман зловеще полз вверх, подтягиваясь ко мне. И тут руки Бокруга сомкнулись на моей талии, оторвав от земли и втащив в отверстие туннеля в каменной стене.

— Видишь? — спросил Бокруг. — Это — Время Тумана. — Он указал на стену клубящейся зелени. — К счастью для тебя, туннели сделаны так, что остаются наполнены воздухом извне. Туман не может пробраться внутрь.

Тут и я ощутил ветерок, дующий из полостей в горе, и вместе с ним донесся какой-то звук, пульсация, гулкое эхо, восхитительно мелодичное, и все же страшно зловещее, вызывающее в мозгу картину какого-то нечеловеческого хора. Я вопросительно взглянул на человека-ящера.

— Тхуун'а, — ответил он на мой невысказанный вопрос. — Они возносят свою благодарность и хвалы за ниспослание Тумана Жизни. Так было в Ибе. Так это происходит и в Лх-йибе!

Зеленое существо еще несколько секунд постояло рядом со мной, глядя на безмолвно клубящийся туман и прислушиваясь к бесплотным «голосам». Потом, не говоря ни слова, повернулось и снова отправилось в путь, сделав мне знак следовать за ним.

Внезапно я почувствовал, что совершенно вымотан, и прислонился к стене туннеля. Когда я мог видеть лишь странный ореол, зловеще удаляющийся от меня в уже почти полную тьму, мне как-то удалось стряхнуть с себя усталое оцепенение и броситься за ним так быстро, как только позволяли мои налившиеся свинцом ноги...

Большую часть пути — около мили, насколько я мог судить, — мы покрыли, не разговаривая, в молчании, которое нарушили лишь, когда подошли к широкой и явно искусственной галерее. Бокруг провел меня мимо множества покрытых загадочными письменами входов в туннели и предостерег, чтобы я никогда не вздумал заглядывать в них! Особенно мне велели остерегаться одного отверстия, и человекоящер в смутных, но очень мрачных намеках посулил мне неотвратимую и беспощадную кару в случае, если я когда-нибудь осмелюсь нарушить этот запрет.

К тому времени моим единственным желанием было упасть где-нибудь и заснуть. Я страшно, смертельно устал и, даже отдавая себе отчет в том, что уже сплю, я не стал ничего отвечать. На самом деле, моя усталость оказалась настолько сильной, что я не вполне осознавал происходящее. Когда мой провожатый завел меня в один из сводчатых проходов, сообщив, что эта пещерка станет моим жилищем, я бесконечно обрадовался, рухнул наземь, и в абсолютной тьме, наступившей после ухода Бокруга, почти тотчас же уснул. Спокойный сон внутри сна...

Глава 11

Размышления в новой обстановке. Пятая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

Тяжело описать мой новый дом в той странной пещерке, отходящей от большой галереи. Эта область моих воспоминаний точно подернута туманом, который, подобно тому туману, что часто окутывает и более обыкновенные сновидения, угрожает совершенно изгладить из памяти всю цепочку событий. Я помню, что там, на стенах, росли различной формы, но размером с ладонь островки странно упругого, волокнистого вереска без цветов. Этот вереск покрывал кровати, столы, кресла, и выглядело это настолько же естественно и удобно.

Очнувшись от сна во сне, я обнаружил, что лежу на одной из таких «кроватей». Если у меня и были раньше сомнения в том, что я лишь грежу или переживаю какую-то невероятно подробную галлюцинацию, то теперь стало ясно, что все они — беспочвенны. Я понял это тотчас же, когда увидел облако светляков, парящих вокруг моей головы и приглушенным, но почти дружелюбным фосфоресцирующим сиянием озаряющих все, кроме самых дальних уголков моей пещеры. Я каким-то образом приобрел в точности такой же ореол, как тот, который был у Бокруга. Осмотревшись, я обнаружил в более мелкой, примыкающей пещерке небольшое кристально-чистое озеро в гладком углублении сталагмитовой скалы. Это углубление выточила вода, постоянно капающая с конца одинокого сталактита, который свисал с середины низкого свода. Помню, что при первом взгляде на эту лужицу, когда в темной воде отразилось мое лицо, окруженное нимбом светляков, я решил, что мое болезненное состояние продолжает прогрессировать. У меня отросли борода и усы, и я очень удивился, что мой рассудок смог настолько «усовершенствоваться», чтобы создать эти «естественные» изменения в моем воображаемом облике. Точно так же моя одежда оказалась грязной и оборванной, и я потерял ботинки. Я помню, что в более ранней серии моих галлюцинаций, в пещере с грибами, ботинки у меня еще были. Все это, заключил я, было лишь плодом моего воспаленного рассудка, тогда как, по всей вероятности, в действительности я все еще спал в своей комнате в «Святом Георгии» или, в худшем случае, лежал на кушетке в кабинете какого-нибудь психиатра с Харли-Стрит, находясь «в состоянии шока и нервного истощения»...

Дальнейшее исследование лишь подтвердило степень моей болезни, ибо в этой галлюцинации мой мозг не забыл даже о естественных функциях организма, и я обнаружил в самом дальнем углу главной пещеры небольшую ямку с выступающим краем, похожую на маленький кратер или пузырь. Так что... я смог помыться и ответить на зов природы... но как же насчет еды? Человекоящер сказал, что мне будут приносить еду, и, обследовав мою пещеру, я внезапно ощутил, что ужасно голоден.

Кажется, именно тогда, когда я в первый раз мылся в странно теплой воде сталагмитового озерца, я почувствовал чье-то присутствие. К тому времени, когда я через низкий проход вернулся обратно в свою «комнату», посетитель уже ушел, но на одном из высоких каменных выступов я обнаружил наполненное блюдо. Хм, возможно, слово «наполненное» будет не слишком точным, но, по крайней мере, на нем лежала какая-то еда: три отварные рыбины, каждая около шести дюймов в длину и довольно жирная, и полдюжины маленьких грибочков. Блюдо было украшено чем-то вроде сероватого салата. Первая настоящая еда, попавшая мне в рот с каких пор?.. Я помню, что с наслаждением съел все до последней крошки.

После еды я уселся на одну из «кроватей» и задумался. Насколько мне было тогда известно, пища, съеденная во сне, не могла физически утолять голод, и все же я на самом деле ощущал чувство сытости! Не могла ли эта трапеза оказаться интерпретацией параллельного события в реальном мире? Например, я мог находиться в коме в больнице, где меня могли регулярно кормить, например внутривенно или каким-либо другим способом? Для сумасшедшего, вроде меня, было бы нетрудно счесть чувство благополучия, явившееся результатом такого кормления, чувством настоящей сытости, как будто я поел подземном мире. Это умозаключение я вполне мог принять, но идея применить ту же теорию к ответам на зов природы мне не нравилась. Должно быть, кому-то где-то доставалось немало хлопот с таким трудным подопечным! Но, разумеется, все это — одни предположения.

И все же, как отчаянно твердил я себе, мой разум должен, по крайней мере, бороться за то, чтобы удержать хотя бы каплю здравого рассудка. Иначе я не смог бы додуматься до этих... Ну, скажем так, объяснений.

Я вернулся к самому началу, к автомобильной аварии, подробно останавливаясь на событиях, которые произошли со мной с тех пор.

Разумеется, длинный сон, или цепочка связанных между собой галлюцинаций, был не более фантастичным, чем тот, другой сон, который я видел в свою первую ночь в Бликстоуне, когда за одну ночь заново пережил целых три года прежней жизни! И, разумеется, не могло быть кошмара более странного, чем тот, который я пережил, когда на моих глазах окаменевшие кости оделись новой живой плотью. А как насчет моих прежних приступов, часто повторявшихся после аварии, когда мой разум начисто мерк, и я ничего не мог вспомнить? Я старался успокоить себя. За свою жизнь я оказывался и в гораздо более затруднительном положении. Уж лучше спать и осознавать это, чем бессмысленно блуждать, как в тот раз, когда я отправился погулять в скалах!

После того первого раза, в последующие «дни», я частенько забирался в глубины своей памяти и удивлялся странности всего происходящего. Но временами мои одинокие размышления прерывало появление посетителя, Бокруга, который, держа свое слово или подчиняясь указаниям моего блуждающего подсознания, приходил поговорить со мной о реальном мире и приносил мне еду.

У меня появились свои соображения и относительно этих посещений тоже. Возможно, на самом деле этот человекоящер был врачом, психиатром, намеренно проводящим меня обратно по тропинкам моего прошлого в попытке медицинскими средствами исправить расстройство моей психики?

Во время одной беседы с Бокругом я попросил его поподробнее объяснить мне происхождение странной системы освещения подземного мира.

— Как я уже говорил, — начал он, — крошечные живые пятнышки, составляющие нимбы над нашими головами, и часть атмосферы в большой пещере, напоминают существ, которых вы называете полипами. На самом деле, это — основная живая материя, из которой в определенных условиях могут возникнуть всевозможные виды и формы жизни, — он остановился и внимательно взглянул на меня. — Вы ведь ученый, знаете ли вы что-нибудь о Цикле Уббо-Сатла!

— Что-то знакомое, — ответил я. — И все же не могу сказать, чтобы я помнил, что слышал или читал что-нибудь об этом. А что это за цикл — мифологический современник культа Ктулху или чего-то в этом роде?

— Так ты слышал об ужасном Ктулху? Да, возможно, ты натыкался на упоминания Уббо-Сатла именно в этой связи. Что ж, в мифах Уббо-Сатла считается источником всей земной жизни. Согласно некоторым книгам, которые, как я знаю, существуют в верхнем мире, Уббо-Сатла «породил серых бесформенных тритонов на заре Земли и наводящие ужас прообразы земной жизни». Дальше там поясняется: «И вся земная жизнь, в конце концов пройдя через огромный цикл времени, вернется обратно к Уббо-Сатла». Что касается меня, я лично считаю, что это, — он провел плоской рукой через ореол над моей головой, — и Уббо-Сатла — одно и то же, и что ты, следовательно, являешься сыном Шоггота.

— Шоггота! — вздрогнул я, вспомнив ужасные сны из давнего прошлого, которые мучили меня после того, как я заглянул в «Некрономикон». — Ты сказал «Шоггота»?

— Да, ибо такое имя дали своему созданию его первоначальные творцы — те Великие Древние, еще до того, как Земля полностью сформировалась, сотни миллионов эпох назад. Они назвали свое протоплазменное создание «Шоггот-тканью» и из нее слепили себе вьючных животных, чтобы строить города и выполнять более тяжелые работы — животных, которые, в конце концов, развили способности, сделавшие их исключительно опасными для Древних. Шогготы становились все более и более разумными, более способными к подражанию, более честолюбивыми и более грозными, пока примерно сто пятьдесят миллионов лет назад не подняли великое восстание против своих хозяев. Большое благо, что Древние сумели подавить его... Когда мы и Тхуун'а поселились в этих пещерах, мы обнаружили... скажем так, запас примитивной Шоггот-ткани, все еще живой, но существовавшей в форме скопления безвредных низших амеб. Из этого источника мы создали множество видов простейших. Светящиеся облака — лишь один из них. Но с нами произошло то же, что и с Древними. Наши рабские культуры быстро развивали собственные способности, пока мы не были вынуждены уничтожить их. Теперь во всем Лх-йибе и его окрестностях, не считая этой «осветительной системы», как ты ее называешь, да еще одной формы, нет никаких Шогготов.

— Еще одной формы? — повторил я его слова, переспрашивая.

— Да, если быть более точным, одного Шоггота, который снится в мучительных ночных кошмарах некоторым особенно чувствительным людям в верхнем мире. Здесь он выполняет определенное назначение, необходимую функцию — и не в состоянии угрожать нашему существованию. В пустоте, где мы содержим его, нет возможности для... обучения! Он уже достиг пика своего развития.

— Где же находится это существо? — спросил я. — Не разрешат ли мне... увидеть его?

Человекоящер серьезно посмотрел на меня, прежде чем ответить:

— Если ты будешь выполнять мои распоряжения, у тебя никогда не будет причин видеть его, это я тебе обещаю. Я молюсь, чтобы ты никогда его не увидел, ибо это будет последнее, что ты увидишь в твоей жизни...

После этого разговора пять ночей, как я буду называть мои периоды сна во сне, меня мучили повторяющиеся кошмары, в которых непременно фигурировали Шогготы. Переливающаяся чернота, ожившие эксперименты чуждых безымянных сверх-существ, вязкая липкая масса бурлящих клеток, с бульканьем растекающаяся по подземным туннелям, точно мыслящая слизь по гигантским носовым пазухам земли.

В самых худших из этих кошмаров я видел себя в огромной яме с двадцатифутовой статуей водяной ящерицы-бога. Дно ямы было усеяно костями, многие из которых покрывала зловонная черная слизь. Я откуда-то знал, что эта слизь — след Шоггота. Даже когда я с воплями отчаянно пытался выбраться из этой омерзительной ямы, до меня доносился рокот, предвещавший появление чего-то. Это что-то распространяло столь чудовищный и зловещий запах, что меня начинало выворачивать наизнанку. В яму откуда-то сверху вело зазубренное отверстие, и именно из него исходил смрад, становясь все сильнее. Я знал, что именно из этого отверстия ко мне должен ворваться ужас во всей своей чудовищной нереальности...

Как же хорошо было после таких сновидений «проснуться» и обнаружить, что я все еще нахожусь в надежной и уютной пещере. Но вскоре эти ужасные кошмары прекратились, и в конце концов пришло время, когда, несмотря на все посещения Бокруга, на все мои размышления и «объяснения», мне смертельно надоела и сама пещера, и ее обстановка. Пещера стала моей тюрьмой, клеткой, созданной моим больным воображением! И все же, если я сам создал эти застенки, почему же тогда мне не удавалось с такой же легкостью их разрушить?

Именно так и начались мои блуждания в подземном мире, которые вскоре превратились в регулярные вылазки, так что через каждые три или четыре «ночи» меня начинало тянуть выбраться из пещеры и забраться еще немного дальше в неизвестные туннели.

Сначала я беспокоился о том, что может произойти, если мои приятели-светлячки когда-нибудь покинут меня, но через некоторое время, когда я увидел, как преданно светящееся облако держится вокруг моей головы, мои страхи рассеялись. Тогда мои прогулки стали более дальними, и я даже начал, несмотря на предостережение Бокруга, исследовать те галереи, в которые он велел мне никогда не заглядывать.

Позже я мог лишь решить, что «предостережение» Бокруга было моим подсознательным нежеланием позволять себе дальше углубляться в те закоулки моего рассудка, где аберрация особенно сильна. Разумеется, в этом мире моих видений имелись гораздо более пугающие места, чем моя сравнительно уютная пещерка. А вот насколько пугающи они, мне еще только предстояло узнать...

Глава 12

Певцы странных песен. Шестая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

С самого начала и на всем протяжении моих «приключений под землей» время от времени до меня доносились, иногда довольно отчетливо, странные песнопения. В более ранние «дни» моего заточения я провел достаточно времени, размышляя о настоящем источнике этих звуков. Я, разумеется, знал, что они не исходят, как утверждал архетип моего Бокруга, от достойных почитателей водяных ящериц-богов. Ведь Бокруг и ему подобные существовали лишь в моих хаотических видениях. Звуки же были воображаемыми, как и все остальное. Вряд ли они сулили мне что-то хорошее. Но они давали мне интересную пищу для размышлений и догадок.

Их берущие за душу странные песни пробуждали меня от пугливых сновидений, а иногда вырывали из цепких лап ипохондрии, покидавшей меня, как только я слышал начало новой фазы этих пульсаций...

С течением времени я понял: чем бы ни были эти звуки, они никогда не предвещали никакого изменения окружающей меня обстановки. Вначале я боялся, что они — предвестники более ужасных вещей или дальнейшей психической дегенерации. Позже меня охватило настоятельное желание как-то рационально объяснить или, по меньшей мере, попробовать найти какую-то научную, пусть и неверную, причину их происхождения.

На самом деле, я «рационально объяснил» уже множество вещей — Бокруг виделся мне архетипом по К. Г. Юнгу, потом доктором. Его присутствие в этом видении, очевидно, стало результатом моего глубокого интереса к статуэтке из Радкара. Возбуждающие «грибы» представляли собой попытку подсознательного "я" оправдать мое состояние, и так далее и тому подобное! Но эти звуки казались чем-то иным.

Может, мой разум начал искать любые обрывки информации о подземельях, выуживая их из всего того, что я читал давным-давно и давным-давно считал забытым. Для того, чтобы сделать мое видение более завершенным, подсознание вставляло эти обрывки и кусочки в основную галлюцинацию.

Такая теория отлично работала в отношении определенных вещей, о которых я помнил. Например, эти звуки...

Да, я читал о том, что какие-то странные звуки и отголоски временами доносятся до поверхности из подземных глубин. Шахтеры северо-восточных угольных шахт Англии, а возможно, и в других краях тоже, действуют согласно предполагаемым указаниям о состоянии их забоев, приходящих к ним в виде подземных раскатов и стонов, а иногда даже ударов и свиста. Некоторые шумы считаются особенно дурными предзнаменованиями, и шахтеры нередко отказываются работать в забое, который «звучит». В древние времена люди часто прибегали к советам пещерных оракулов. Обычно их волю до людей доносили сивиллы, а Куманская сивилла больше других славилась точностью предсказаний, которые делала, находясь в состоянии транса, а потом толкуя «шумы», доносившиеся со дна ее пещеры. По всему Старому свету существовали и другие оракульские источники — гроты и ямы. А в Марокко и до сих пор сохранились пещеры, куда люди приходят спать в надежде, что увидят вещий сон, предсказывающий их будущее, сон, который, как полагают, посылают вещие духи. На самом деле, в Марокко даже есть легенда, рассказывающая об одной особенно активной пещере, где, как говорят, когда-то давно одна брачная процессия укрылась от бури. Члены этой процессии обратились в камень, но и в наши дни люди клянутся, что до сих пор слышат песни, разговоры и веселый шум давно сгинувшей свиты.

Норберт Кастерет — величайший из спелеологов — писал о некоем феномене «Волшебной флейты». Он слышал под землей странную музыку и объяснил эту загадку тем, что это звенят капли воды, падающие с высоты в полые, как флейты, туннели и трубы, проделанные в земле этими же самыми каплями!

Учитывая все эти разрозненные факты и обрывки сведений, кишащие в моем воспаленном сознании, так ли уж странно было то, что, после того, как я «приснился» себе в подземелье, я вообразил, что слышу эти странно волнующие «песнопения»?

Нет, не так уж это и странно. На самом деле, в моем состоянии это вполне приемлемо — при условии, что мой рассудок не зайдет в своих фантазиях слишком далеко! Но, положим, мне придется вообразить себе Тхуун'а «во плоти», что тогда? Я содрогался при мысли о том, что мне, возможно, придется очутиться лицом к лицу с существами, подобными тем, что описаны в «Кирпичных цилиндрах Кадаферона». Ведь певцы тех песен, что я слышал, должны были быть очень странными певцами...

Глава 13

Лабиринт. Седьмая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

Как-то раз — я вынужден использовать такой термин, поскольку, не имея средств для измерения времени и будучи погружен в этот длинный фантастический сон, я оказался совершенно неспособен определять час, день, неделю и даже месяц, в котором происходили какие-либо эпизоды моего сновидения, — я отправился на прогулку в том направлении, в котором никогда не ходил. Я пробирался по ответвлениям незнакомых туннелей, каждый раз оставляя метку на стене у входа и выхода, пока не вышел в место, которое было буквально изрешечено пещерами, ямами и норами всевозможных размеров, варьирующих по величине от крысиной норы до зияющих отверстий примерно пятнадцати футов в диаметре.

Более подробное обследование стен этого места привело меня к поразительному заключению. Когда-то в далеком прошлом здесь была немыслимо огромная пещера, хотя со сравнительно низкими сводами, но совершенно необъятная в длину и ширину. Возможно, это была гигантская расщелина между слоями первобытных коренных пород, и вода, в течение бесчисленных эпох просачивающаяся сквозь эти породы, создала сталактиты и сталагмиты, которые, разрастаясь вниз и вверх, образовали прочные, как скалы, карбонатно-кальциевые стены и колонны громадного лабиринта. Возможно, что сами эти образования в конце концов преградили дорогу породившим их потокам, или же какая-то другая причина не дала насыщенной минералами воде до конца замуровать огромную полость. Не могу сказать точно, но это место не знало влаги уже многие-многие века. Между колоннами лежала мелкая сухая пыль, хотя о том, каков источник этой субстанции, я не мог бы сказать. Ее поверхность казалась настолько ровной и гладкой, что мои шаги оставили на ней четкий след. Именно это и заставило меня отбросить в сторону мел. Мне показалось излишним помечать мой маршрут, когда вполне можно было вернуться обратно по собственным следам...

Насколько далеко я тогда забрался в этот странный кальциевый лабиринт, теперь остается лишь догадываться. Если мое чувство времени и раньше было не в порядке, то сейчас, в этих бесчисленных пещерах с белыми стенами, я окончательно запутался! Тишина была абсолютной. От стен этого великолепного лабиринта почему-то не отражалось эхо. А притягательность незримых пещер впереди и нескончаемые галереи, пол которых был усыпан мелкой белой пылью, заставили меня полностью забыть о времени.

От этого блуждания в бездумном оцепенении меня пробудило внезапное ощущение, словно откуда-то потянуло легким сквозняком, ветерком, который стремительно превратился в порывистый ветер, запутавшийся в лохмотьях моей рубашки и оборванных штанах, неодолимо увлекая меня в глубь кальциевых коридоров. Я сначала несколько раз споткнулся, потом побежал, мечась от стены к стене, ослепленный и задыхающийся, в облаках пыли, вздымающейся с пола вверх и забивающейся в глаза и ноздри. Как-то раз я попал в самум на Кипре, и теперь мне пришлось снова пережить нечто подобное, но на этот раз это явление угрожало моей жизни! Теперь я понял, откуда приходят свежие ветры во Время Тумана ...

Потом, когда мне уже стало казаться, что в ужасном подземелье вообще не осталось воздуха, и я, терзаемый муками удушья, начал хвататься за мучительно саднящее горло и пытался прикрыть глаза, ветер пропал столь же стремительно, как и поднялся, и пыль снова улеглась на полу.

Я снова обрел возможность дышать. Нимб светящегося огня опять возник вокруг моей головы, и, когда мое дыхание немного восстановилось, мое положение слегка прояснилось. Когда я вновь пришел в себя, то осознал весь ужас сложившейся ситуации. На только что улегшейся пыли не осталось ни единого отпечатка, который мог бы подсказать мне, где я нахожусь, или обозначить путь обратно, к пещере, которая стала моим домом.

Какой же... какой из сотен этих тысячелетних входов вел в мое убежище? И сколько же возможных комбинаций маршрутов поджидало меня за каждым незнакомым входом в этом невероятно запутанном лабиринте, отделяя от сравнительной надежности моей далекой пещеры?

Ужас и паника возобладали над логикой. Продержавшись лишь минуту или две, я пошел по безмолвным коридорам, потом побежал, пока мое облако огней святого Эльма не осталось позади. Я слепо блуждал во тьме, которая, ничем не нарушаемая, существовала здесь со времен более ранних, чем эпоха мамонтов.

Через несколько секунд после того, как мерцающие огоньки живого света очутились позади, оставив меня в пронизанной паникой тьме, я врезался в незримую стену, перевалился через выступ, торчащий из пола, и во весь рост растянулся в темноте, окончательно утратив присутствие духа. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что моя правая рука, которую я инстинктивно вытянул вперед, и голова, ничем не поддерживаемые, безвольно висят в пустоте. Как я уже говорил раньше, я всегда плохо переносил высоту, так что зрелище, которое медленно открывалось моим глазам по мере того, как мое светящееся облако мало-помалу снова собиралось вокруг меня, заставило меня испуганно съежиться и отчаянно отпрянуть от зияющей бездны, в которую я чуть было не рухнул.

Из лабиринта я выбрался на длинный уступ, простирающийся вправо и влево насколько хватало света. Вниз уходила огромная черная дыра, исчезающая где-то в немыслимых глубинах.

Обуреваемый, несмотря на свой страх, любопытством, я медленно пополз вперед на животе. Именно тогда я впервые вспомнил и попытался использовать ту способность, которой, как когда-то сказал мне Бокруг, я должен был обладать, но с которой мне еще пока не представлялось случая поэкспериментировать. Я собрал воедино свой разум и сконцентрировался, приказав сияющему ореолу покинуть меня и спуститься в пропасть.

И все получилось!

Вот как! Это подсказало мне, что мой разум способен поддерживать свои собственные фантазии!

Я направил сияющее облако вниз, и меня окутала пелена мрака пещерного мира. Если бы не ощущение твердой скалы, я вполне мог бы вообразить себя духом, свободно парящим в безвоздушных просторах космоса. Столь же абсолютной была и тишина, нарушаемая лишь неровным биением моего сердца. Или это тоже было лишь игрой моего воображения? Я часто обдумывал возможность того, что на самом деле я лишь мертвая мятущаяся душа, в одиночестве блуждающая в собственном варианте преисподней...

После достаточно долгого периода времени, когда свет от облака, все еще опускающегося в глубины пропасти, превратился в слабый отблеск где-то далеко-далеко внизу, я чуть было мысленно не приказал моему эксперименту прекратиться, когда меня осенила догадка. Я остановил облако в том месте, где оно находилось, а сам пошарил руками вдоль кромки пропасти, пока не наткнулся на острый каменный выступ. Мне удалось расшатать этот камень, и я разжал пальцы, отпустив его вертикально вниз в бездонную яму. Я начал считать, но изумленно остановился, дойдя до двадцати. После того как я прекратил считать, прошло еще несколько секунд, прежде чем сверкающее пятнышко далеко внизу разлетелось в разные стороны, когда камень пролетел мимо него!

Я прислушался, подставив руку к уху, и в конце концов до меня донесся шум. Но это не был шум удара твердого о твердое — это был рев, грохот, нарастающий рык, которым отозвались невообразимые дали. Это был стократ усиленный шум полета маленького камешка, все стремительнее улетающего вниз, в бесконечные глубины... в самые недра Земли!

Потрясенный, испуганный бездной, о существовании которой я никогда раньше и не подозревал, подавленный, сокрушенный и сознающий собственную ничтожность, я позволил моему светящемуся нимбу медленно вернуться на свое место у меня над головой. Потом я равнодушно побрел обратно по тому же пути, по которому пришел сюда.

Мне понадобилось очень много времени, чтобы отыскать первую меловую пометку у входа в туннель, и еще почти столько же, чтобы добраться до своей пещеры...

Глава 14

Пешера белой травы. Восьмая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

В следующий раз, бродя по коридорам, которые Бокруг назвал запретными, я в конце концов вышел из лабиринта пещер на аллею, настолько странную, что она вызывала омерзение.

Я оказался в большой пещере с высокими сводами, на которых играли светящиеся блики, а на земле под моими ногами вместо вековой пыли зашуршала трава — трава, лишенная какого-либо источника естественного света, которая, тем не менее, выросла густой и пышной, но белой, как сама смерть!

Мне приходилось читать что-то о таком же уродстве, существующем где-то в пропастях марокканских гор Атлас, глубоко под землей. Но здесь, увидев этот феномен собственными глазами, я ужаснулся. Небольшой луг выглядел совершенно не по-человечески. Луг, растущий с чудовищной пышностью, наливающийся бледным ужасом!

Белые травинки мягко пружинили под ногами, напоминая поля давно прошедших лег, и все же я внутренне ежился, шагая по подземному лугу, против воли вспоминая отрывок из одной поэмы Кларка Эштона Смита:

...Пожухлые и бледные цветы,

в пещере что растут...

Там, где свод пещеры резко спускался вниз, проходя лишь в футе над головой, я остановился и ковырнул одно из странных светящихся пятен, обнаружив, что источником свечения является лишайник — масса крошечных отростков, странно сетчатых и замысловато переплетенных друг с другом. Как раз в тот миг, когда я рассматривал этот островок, мне на голову упала влажная капля, за ней тут же последовали вторая и третья. Я отступил назад, изумленно задрав голову вверх, чтобы взглянуть на раненый лишайник, явно «истекавший кровью» из того места, которое я поцарапал, и понял причину странного строения этого растения. Плотно переплетенные отростки и корешки образовывали ловушку, чтобы собирать сочащуюся воду, которой и питалось растение.

Я начал размышлять о грибах, о Бокруге, о невидимых и неведомых Тхуун'а, о светлячках над моей головой, о бледном и чахлом вереске в моей темнице и, наконец, об этой омерзительной пещере с белой травой и светящимся лишайником на сводах. А потом я пришел в ужас. Этот подземный мир, пусть даже не что иное, как порождение сна или галлюцинация, тем не менее кишел нескончаемыми чудесами...

Я был все еще погружен в эти размышления, когда услышал какой-то звук. Какое-то... какое-то волнение, похожее на рябь, бегущую по ржаному полю, на ленивый шелест листвы, но от этого шума волосы встали дыбом у меня на голове, и я опустил глаза, в ужасе глядя на кошмарную траву.

Весь луг ожил, придя в движение, заколыхавшись, точно поверхность небольшого моря. Но не было никакого ветра! И в тот же самый миг я понял, что травинки тянутся к свежей влаге, сочащейся со сводов пещеры. Видимо, обычно в пещере было вовсе не так влажно, как я думал. Ужасная трава тянулась к воде точно так же, как цветы на зеленых лугах верхнего мира поднимают головки к солнцу!

Внезапно на меня накатил такой ужас, которого мне ни разу не доводилось испытывать. Я понимал лишь, что должен немедленно покинуть это отвратительное место, и, развернувшись, побежал к выходу. Потом, уже убежав с луга и оказавшись в лабиринте пещер, я обернулся, и моим глазам предстало зрелище, от которого кровь застыла у меня в жилах! Встревоженный или возбужденный моим паническим бегством, не знаю уж, что из двух, чудовищное подземелье, весь бледный... луг?.. покачнулся. Теперь кончик каждой травинки указывал в моем направлении!

Мне потребовалось не больше секунды, чтобы обнаружить причину столь причудливой и пугающей активности. Эта дьявольская трава почувствовала, не могу понять как, крошечные ручейки моего холодного пота!

Я едва смог остановиться, когда добежал до моей маленькой уютной пещерки, и там, дрожа от ужаса и отвращения, рухнул на кровать...

Глава 15

Лягушки. Девятая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

После происшествия в пещере белой травы я довольно долго не осмеливался высунуть носа из своего жилища. На прогулку я отправился лишь через множество «ночей», после встречи с Бокругом и после нескольких скучных, почти ритуальных обедов из рыбы и грибов.

На эти прогулки толкало меня однообразие жизни. В периоды прояснения сознания (я имею в виду те моменты, когда мысленные образы и видения становились наиболее отчетливыми и определенными), я даже пытался заняться физическими упражнениями. Однако это нагоняло на меня тоску. В конце концов я решил еще раз бросить вызов пещере белой травы или подальше углубиться в кальциевый лабиринт.

Я с легкостью отыскал дорогу в пещеру с омерзительным лугом — просто следовал за метками на стенах, которые сделал в прошлый раз. По пути я не раз останавливался, снедаемый страхом и нерешительностью, прежде чем заставить себя еще раз пройти по вызывающему омерзение травяному морю. В конце концов я просто решил обойти пещеру по краю, двигаясь вдоль стен, где трава росла реже, и отправился в новые странствия, оставляя метки. Я решил идти до тех пор, пока голод или усталость не заставят меня вернуться. Ни разу я не заметил на поле бледной травы никакого необычного движения. Это очень меня ободрило и усилило мою решимость продолжать исследования.

Я вышел из пещеры с лишайниками на своде, выбрав проход огромных размеров и обнаружив за ним соответствующих масштабов туннель. Войдя в туннель, я решил, что подземная галерея постепенно понижается, уходя все глубже и глубже в недра земли. Сначала уклон был почти неощутимым, но постепенно склон становился все более и более крутым.

Вскоре я обнаружил, что каменный пол (здесь не было пыли) стал более влажным, почти слизким. Еще дальше дорога стала настолько скользкой, что спуск становился опасным. Я миновал несколько соединявшихся с туннелем скважин, варьировавших по размерам от кроличьей норы до отверстии, в которые с легкостью мог бы пролезть взрослый человек. Это объясняло сырость. Вода, сочившаяся откуда-то сверху, проходила по этим туннелям в главную галерею. Когда я прикоснулся к выходу одной из небольших скважин, капли воды образовали вокруг моих пальцев небольшую лужицу, а потом тонкими струйками стекли на сырой пол галереи. Я двинулся дальше.

Вскоре, когда путь стал еще круче, мне почудилось, что откуда-то доносится еле различимый плеск. Он становился громче по мере того, как я продвигался вперед. Потом я различил плеск и грохот бурных вод. Я в волнении поспешил вперед. Вот оно — разнообразие! Зрелище подземного водопада или, возможно, выход с более низких уровней на поверхность подземного потока, оказался бы целебным бальзамом для моих усталых глаз, нервы которых медленно атрофировались в однообразном окружении.

Вскоре и воздух тоже стал влажным, смягчая мое пересохшее горло, а вибрация, вызываемая невидимыми потоками, — настолько сильной, что стены и пол туннеля задрожали. Через несколько минут я, наконец, преодолел последний изгиб наклонной галереи, и моим глазам открылось потрясающее зрелище.

Огромный сверкающий поток воды низвергался с высокой каменной стены высотой примерно в восемьдесят футов, каскадом обрушиваясь в бурлящее озерцо, которое, в свою очередь, стремительно несло воду в огромную расселину в отдаленной стене. Поток казался столь бурным, что воздух был насыщен влагой, а меня обдало веером водяных брызг.

Мой наблюдательный пункт находился на скалистом уступе, куда выходил туннель, — примерно в десяти футах над уровнем озерца. Я улегся на животе, с трепетом созерцая величественное неистовство воды.

Шум стоял буквально оглушительный — взрыв звука, сравнимый с гулом сотен ревущих двигателей, какофония, заставившая бы пристыженно замолкнуть десяток кузниц. Но я рискнул барабанными перепонками ради возможности насладиться этим изумительным зрелищем и почувствовать летящие брызги подземного водопада.

Именно из такого положения я впервые заметил второй уступ, расположенный примерно в восьми футах подо мной. Поскольку мои верные светлячки и на этот раз не покинули меня в моих странствиях, то я лежал, освещая в какой-то степени и второй уступ. Там, внизу, копошились какие-то тени. Я понял, что вижу каких-то живых существ, хотя и не был точно уверен, кто это. Их там были десятки, в основном размером с крупную домашнюю кошку, и они, казалось, развлекались тем, что бросались в озерцо и ловко выскакивали оттуда. Потом, глядя на то, как все новые и новые существа прыгают в озерцо, я разглядел их глянцевито поблескивавшие удлиненные задние ноги и мощные перепонки между пальцами. Я понял, что это какой-то необычайно крупный вид лягушек. Но что же такое они делали, бешено плюхаясь в эти бушующие воды и столь же проворно выбираясь на сушу?

Разгадка пришла очень быстро. Я увидел, как одна из лягушек показалась над вспененной поверхностью воды, держа во рту бьющую хвостом чешуйчатую рыбину! Эти создания ловили рыбу! Разумеется, место для этого было выбрано наилучшим образом: рыба в озерце была оглушена мощным потоком воды и сильным течением. Насколько я мог видеть, лягушки были слепы (как и многие другие формы пещерной фауны), даже безглазы. Меня изумила их способность ориентироваться в пространстве, их умение столь искусно плавать и ловить рыбу в чужих и темных глубинах. С этой мыслью я вытянул голову над краем уступа, чтобы получше их рассмотреть.

Должно быть, я столкнул со своего места несколько голышей, в изобилии валявшихся на земле. Я почувствовал, как что-то выскользнуло из-под моей груди и свалилось с обрыва, однако гул низвергающегося водопада и рев воды в озерце заглушил стук упавших на нижний уступ голышей.

Но лягушки услышали его!

Если я раньше и удивлялся их чувствительности, то сейчас пришел в крайнее изумление, так как лягушки единодушно, точно повинуясь команде единого управляющего мозга или нервного узла, прекратили свое пиршество. Ныряльщики вылезли из воды, и вся орда как один уставилась на меня незрячими глазами. Потом, не больше чем через секунду-другую, они всем скопом бросились к моему убежищу на высоком уступе.

Гадливый ужас заставил меня вскочить на ноги. Я понесся, не разбирая дороги, дико крича, всхлипывая и задыхаясь, вверх по скользкому коридору. Не из-за нападения гигантских лягушек, не из-за моей явной притягательности для флоры и фауны этого чудовищного подземного мира... нет, я бросился бежать по другой причине. Когда подземные обитатели повернулись ко мне, свет моих верных светлячков отразился на их мордах — нет, не от их глаз, так как глаз у них не было, а от огромных изогнутых клыков, белоснежно поблескивавших и сочившихся чем-то красным!

Скользкий пол замедлял мой бег, и мои светлячки без труда поспевали за мной по нескончаемому коридору. Наконец я испуганно оглянулся, чтобы посмотреть, удалось ли лягушкам забраться на уступ. Сзади, перекрывая утихший теперь гул водопада, доносился шум, так что еще до того, как первые из клювастых рыболовов выскочили из-за угла, мне стало понятно: надежды на то, что лягушки не смогут пробраться в галерею, — напрасны.

Я не стал больше ждать и со всех ног бросился вверх по наклонному коридору... и очутился в положении, которое сначала показалось мне безвыходным. Навстречу мне по туннелю с грохотом несся пенистый поток черной воды, доходивший мне почти до колен. Если бы он настиг меня, то сбил бы с ног и швырнул прямо на чавкающие клювы омерзительных преследователей!

Между тем я добрался до места, где начинались самые нижние из примыкающих ходов, и видя, что стремительный поток приближается, а с другой стороны, шлепая и хлюпая, подбирается голодная толпа, я опрометчиво бросился в узкий проход. Я собирался забиться в эту яму, но... о ужас! на расстоянии всего нескольких футов ход превратился в мышиную нору!

Я ощутил на ногах первые слизкие прикосновения и вздрогнул, нарисовав в воображении картину изогнутых и истекающих слюной клювов, но тут хлынула вода, бушующая и угрожающая вытащить меня из моей крошечной пещерки, увлечь по наклонному туннелю за собой, на уступы, а потом в огромное озеро под ними. Я цеплялся за жизнь, когда беснующаяся вода ворвалась в мою пещерку, совершенно ее заполнив, заливаясь в мой нос и рот, надувая мои изорванные штаны — последние остатки моего одеяния. Она смыла моих бедных светлячков.

Думаю, я и сам едва не утонул, во всяком случае, потерял сознание, хотя, возможно, лишь на миг. Последнее, что я запомнил перед тем, как обнаружил, что, промокший и мучительно кашляющий, лежу, распластавшись на полу еще недавно затопленного туннеля, это то, как я расставил локти и выгнул спину, стараясь, чтобы меня не вынесло из моего сомнительного крошечного убежища. Но все-таки вода протащила меня за собой примерно двадцать футов.

Когда я, шатаясь, поднялся на ноги, до меня донесся всплеск, который заставил меня, ахнув, обернуться в поисках лягушек. Я был уверен, что они где-то поблизости. Я был в таком ужасе, что не заметил, что мои светлячки вовсе не утонули. Они все еще кружили у меня над головой. В их свете я быстро обнаружил источник напугавшего меня всплеска, а заодно и причину, по которой мое появление произвело на кровожадных земноводных столь возбуждающее действие. Коридор кишел еще живой рыбой, оказавшейся на суше после того, как подземный поток схлынул. Я понял, почему клыкастые лягушки поджидали внизу у пруда первых звуков регулярного выхода подземного потока на поверхность — звуков, предвещавших легкую добычу — выброшенной на сушу рыбы! Сам того не желая, я раздразнил их, столкнув с края уступа голыши. Лягушки приняли мое вторжение за признак приближения долгожданной еды!

Но затем я уловил звук, отличающийся от агонизирующего плеска выброшенной из воды рыбы, звук, который становился все громче. На этот раз не могло быть сомнения в том, что это — кровожадное чавканье и хруст отвратительных ненасытных челюстей. Я понял, что вскоре огромные лягушки по следу рыбы вернутся ко мне!

Не дожидаясь этого, я как можно тише и быстрее пустился обратно той же дорогой, по которой пришел сюда...

Глава 16

Нерестилище. Десятая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

Настало время, когда я испробовал все выходы из той огромной галереи, в которой моя собственная пещерка была лишь крошечным тупичком. Я исследовал большинство из них! Но скука — могущественная сила, с которой нельзя не считаться, а смертная скука моей маленькой пещерки смогла бы выгнать в неизведанные подземелья даже самого робкого человека, даже такого, которого прошлые события уже предупредили о возможном несчастье.

Говорят, что из двух зол лучше то, которое знаешь, однако всегда ли это верно? Я ни за что не хотел бы еще раз увидеть пещеру с белой травой, а одна мысль об озере клыкастых лягушек заставляла мои волосы встать дыбом. Точно так же никакие уговоры не убедили бы меня снова наведаться к бездонной пропасти, куда я сбросил камень в глупой уверенности, что смогу таким образом измерить ее глубину! Идея еще разок навестить кальциевый лабиринт с его удушающими ветрами казалась мне ничуть не более привлекательной. Чтобы развеять изнурительную скуку, мудрее будет предстать перед еще не известным мне «злом» тех коридоров, в которые пока еще не ступала моя нога.

Вот так и вышло, что с кусочком мела, засунутым в карман уже почти развалившихся штанов, я вошел в первый из немногих оставшихся туннелей, ответвляющихся от огромной галереи.

Меня ничуть не смущало то, что Бокруг предостерегал меня против этого хода. Полагаю, что его предостережение и стало наиболее притягательным во всей затее!

Но в этой огромной норе все оказалось по-другому. Здесь не ощущалось ни сухости кальциевого лабиринта, ни сырости скользкого хода к бурлящему озеру лягушек. Нет, воздух здесь казался пригодным для жизни. Или я уже начал приспосабливаться к «жизни» под землей?

От этой галереи не отходили боковые туннели, и когда я внимательнее рассмотрел стены, то пришел к заключению, что тут не участвовали ни время, ни природа. Во-первых, здесь не оказалось сталагмитовых натеков, а во-вторых, здесь виднелись следы, которые могли быть лишь результатом добычи полезных ископаемых.

Я прошел примерно полмили по туннелю, держась главного ствола и не обращая внимания на сотни меньших боковых ходов, когда увидел ступени. Их было семь, вырезанных в массивной скале (темный базальт, в противоположность известняку). Они вывели меня в другую галерею, находившуюся на более высоком уровне по сравнению с первой. Эта галерея тоже была из базальта, а ее пол медленно, но неуклонно поднимался вверх, что заставило меня бессознательно ускорить шаги. Казалось, чем ближе я подходил к верхнему миру, тем более убыстрялся мой шаг. Ха! Как будто могла существовать хоть какая-то надежда на то, что я найду выход из тюрьмы, созданной моим собственным рассудком...

Я замедлил шаги, когда мне послышался какой-то звук где-то впереди. Я замер, пытаясь услышать, не повторится ли этот звук, и он повторился, уже более тихий, но тем не менее вполне узнаваемый.

Звучала одна из тех «хвалебных песен», которые я часто слышал раньше. Я не двигался, пытаясь уловить последние ноты, но песнь затихла. И все же мне показалось, что я услышал какой-то странный шепот — приглушенное еле слышное эхо. Как ни странно, мне вспомнились голоса юных хористов, поющих в унисон в каком-нибудь огромном гулком соборе.

Сначала я сказал себе, что это, вне всякого сомнения, замирающее эхо более громкого звука. Но по мере того, как я все дальше и дальше шел по галерее, шепот становился все громче и громче, вместо того чтобы затихать. Вскоре он стал ясно слышимым, превратился в раскатистый гул — эффект, которого можно достигнуть, играя нижние ноты на гитаре в эхокамере. И все же, как ни парадоксально, я не мог бы сказать, что я что-то «слышу». Как будто внутри меня ударили по какому-то глубоко скрытому камертону, звук от которого одновременно отразился как в моем сознании, так и в подсознании.

В моем мозгу всплыл затасканный термин «телепатия» и тут же исчез. Я был совершенно убежден, что мой разум сейчас был не в состоянии дать сколько-нибудь точное объяснение этому явлению, неважно, какое из моих пяти пошатнувшихся чувств — или их сочетание — воспринимало это явление. Я не мог позволить себе поверить в вещи, которые твердо считал фантазиями — вещи, которые я отнес к фантазиям задолго до того, как впервые увидел статуэтку в музее в Радкаре. Именно к такой категории я тогда относил телепатию.

Я вполне мог бы и дальше размышлять об этом, если бы ход моих мыслей не был нарушен. Базальтовая галерея внезапно вышла в большой зал.

Для того чтобы обойти пещеру, понадобилось бы, должно быть, не меньше ста лет, что делало ее второй по размеру после того громадного подземелья, где стоял серый каменный Лх-йиб. Ее границы непременно затерялись бы во тьме, если бы не огромный куполообразный свод, который, так же как и свод в пещере белой травы, был тут и там испещрен большими островками светящихся лишайников.

Простираясь вдаль и вверх, эта таинственно светящаяся крыша затем спускалась вниз, излучая свет, который бледно-оранжевым и желтым озарял центр пещеры — огромный квадратный участок со ступенями, ведущими к гигантскому чашеобразному углублению по меньшей мере тридцати ярдов в поперечнике. Это углубление было заполнено чем-то, выглядевшим как чудовищная масса сероватого студенистого желе, колыхавшегося изнутри и живущего собственной жизнью...

Сначала я разрывался между двумя решениями: следовало ли мне без промедления покинуть это место или же спуститься по ступеням и осмотреть странное... вещество... в огромной чаше? Потом я заставил себя вспомнить, что это лишь очередная серия бесконечного сна или продолжительной галлюцинации.

Все это время странные звуки не смолкали. Наоборот, они стали громче, и теперь в них явно чувствовался... страх? Да, страх! Я отчетливо ощущал резкий диссонанс, нарушивший то, что было совершенной, пусть и чужой для меня, гармонией...

Я добрался до последней ступени и уставился на сероватую колеблющуюся гору студенистых шаров в огромной каменной чаше. Они выглядели точь-в-точь как груда икры лягушек-переростков, где каждая икринка была размером с футбольный мяч, и...

Лягушачья икра!

Боже! Лягушачья икра! Но что же это за лягушки, которые мечут такую икру? Подавив естественное отвращение, я наклонился и поднял одну из тяжелых икринок, ощутив ее клейкую текстуру и различив сквозь полупрозрачную оболочку смутные очертания, напоминающие что угодно, только не головастика. Да это нерожденное существо, плавающее в тошнотворной плазме, больше всего походило по форме на зародыш!

Сначала я автоматически связал эту икру с теми кошмарными лягушками в озере у водопада, но теперь, ощутив в ладонях тепло этой икринки, слыша в голове таинственные песни, я понял, что это не так. Нет, кем бы эти существа ни были, они никак не могли быть потомством ни земноводных тварей в нижнем туннеле, ни кого-либо подобного. Но чьим же тогда?

В воздухе уже некоторое время раздавались дикие заливистые трели, которых я не замечал, размышляя о странной природе блестящих шаров. Став еще громче, звук вынудил меня взбежать обратно по ступеням и в страхе скорчиться на земле над этим ужасным нерестилищем. Тут у меня в мозгу точно сверкнула ослепительная вспышка. Все случившееся сложилось в единую логическую картину.

Все оказалось просто: я увидел в этой икре в чашеобразном углублении существ, которые каким-то образом знали о моем вторжении и боялись меня. Но если столь дикая теория верна, как же тогда быть с их родителями? Знали ли они тоже о моем присутствии в их нерестилище? С внезапным ужасом я понял, что так и есть, они выражали свой протест в неистовых трелях демонической ярости!

И еще страшнее оказалось случившееся потом, то, что заставило меня, как одержимого, понестись прочь от этого нерестилища и в ужасе, превратившем мой мозг в безвольный студень, нырнуть обратно в базальтовый туннель, преодолеть, точно в замедленном кошмарном сне, семь ступеней и, задыхаясь, бежать в собственную пещерку. Добравшись до нее, я забился в темный угол, отослав прочь светлячков в тщетной надежде, что без их предательского присутствия я смогу остаться незамеченным.

Они должны были прийти за мной, я был уверен в этом. Так же уверен, как убийца, который слышит шум погони, преследующей его но пятам; как узник, скулящий в своей камере в тени виселицы. В конце концов разве я не был узником?

В тот самый миг, когда истина молнией озарила меня, я невольно содрогнулся, потрясенный... Я выронил живую трепещущую икринку и смотрел, как она падает вниз, разрывается, разбрызгивая вязкую плазму, и в жидком катаболизме стекает на нижнюю ступень. В тот же миг, когда икринка взорвалась тысячей вязких капель, с чудовищного свода сорвался пронзительный кровожадный крик разъяренных родителей — кошмарное обещание. Теперь я знал, что певцы странных песен, Тхуун'а, отомстят...

Глава 17

В плену у Тхуун'а. Одиннадцатая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

Они пришли ко мне через полчаса. Дрожа в темном углу, я быстро перебрал в уме все то, что случилось с того рокового дня, когда я увидел в музее Радкара статуэтку и сделал несколько ужасных выводов.

Мне было все труднее и труднее верить в то, что я живу в мире иллюзий. Аргументов в пользу затянувшейся галлюцинации имелся целый сонм, но ровно столько же было и аргументов против. Время от времени испытывать приступы после серьезной автомобильной аварии — это одно, но «увидеть во сне» всю эту подземную эпопею — совершенно другое.

И все же какое другое объяснение могло существовать? С точки зрения психологии объяснить можно было все, но, черт побери, я совершенно не чувствовал себя сумасшедшим! Я чувствовал себя нормальным, настолько нормальным, насколько вообще можно чувствовать себя в столь странных обстоятельствах. У меня не было ни одного из обычных симптомов галлюцинаций. Однако мог ли я доверять собственным ощущениям? Разве какой-нибудь параноик чувствует себя параноиком?

Давайте разберемся. «Галлюцинация, — если я правильно помнил, — явное ощущение, лишенное какого-либо внешне соответствующего объекта; любое ощущение или комбинация ощущений — зрительных, тактильных или слуховых, вызванное психическим расстройством, нервным возбуждением или интоксикацией»...

Что ж, это, несомненно, подходило! Вне всякого сомнения, я был возбужден. Возможно, находился в состоянии психического расстройства. Мое состояние постоянно ухудшалось. Но, несмотря на все это, я не чувствовал себя сумасшедшим...

...Пока не увидел Тхуун'а. Вот тогда-то я и решил, что сошел с ума и нет смысла ни о чем беспокоиться. Я уже видел их прежде, в ранней «серии» этого адского сна, в ту первую ночь в пещере у подземного ручья. Но в тот раз моя болезнь еще не зашла настолько далеко!

Мое болезненное воображение, должно быть, изрядно потрудилось над развитием Тхуун'а и не упустило ни единой мелочи, подстраивая их точно под описание из «Кирпичных цилиндров Кадаферона». Подземные обитатели оказались маленькими, но я не сделал ни единой попытки противостоять им, когда полдюжины Тхуун'а подняли меня и вынесли из моей пещеры в галерею, а оттуда по проходу, ведущему обратно в Лх-йиб. Нельзя бороться с тем, чего не существует! Вместо того, чтобы сопротивляться, я безвольно лежал у них на руках и недоверчиво рассматривал их, а они торопливо несли меня по подземному туннелю. Мои светлячки вернулись ко мне. В воздухе звенели странные песни и висел чужой затхлый запах, — но я едва замечал окружающее, ошеломленный тем, что мой больной рассудок сумел создать столь фантастические существа.

Тхуун'а казались мне жуткими, и никакое другое слово не могло правильно их описать. Примерно четырех с половиной футов в высоту, зеленые, как йоркширские пивные бутылки, пучеглазые, с отвислыми трясущимися губами, тонкими и длинными косматыми ушами... жуткие твари! Их прикосновения были мягкими, движения уверенными, а песни звучали зловеще.

Для меня все сплелось в один стремительный клубок. Мои лихорадочные мысли лишь усугубляли общее смятение. Мое смятение, хочу я сказать, ибо, как я уже сказал, Тхуун'а казались очень сосредоточенными.

Вскоре вокруг воцарилась тьма. Сначала, когда Тхуун'а выволокли меня из пещеры, мое светящееся облако последовало за мной, кружась вокруг моей головы, однако по мере того, как меня все стремительней тащили по коридору, ведущему в Лх-йиб, оно потускнело, пока не остались лишь редкие пятнышки света... а потом и они исчезли.

Я снова совершенно потерял счет времени, а безумное путешествие во тьме по недрам Земли продолжалось. Неожиданно свет обрушился на меня во всем своем ослепительном сиянии — меня внесли в пещеру, где стоял город. Я путешествовал, прикрыв глаза, чтобы не видеть окружающих ужасов, и не сопротивляясь. Видимо, меня пронесли по паутине длинных и тонких мостов к огромной центральной колонне, а там на меня снова обрушилась тьма, когда носильщики поспешно пронесли меня через выдолбленный в камне проход и начали спиральный спуск вниз.

Во время этого спуска по гигантскому сталактиту на меня через ровные промежутки времени падал свет. Повернув голову, я увидел, что источники этого сияния — окна. Я вспомнил, что уже видел точно такие же окна раньше, когда впервые украдкой разглядывал Лх-йиб с площадки, на которую Бокруг привел меня.

Спуск быстро закончился, и, все еще чувствуя головокружение, я увидел, что меня вынесли из основания гигантского сталагмита и потащили по нижним улицам города. Там из каждого окна и каждой двери выглядывали враждебные слуги божественных человекоящеров. У меня не осталось никакого сомнения в том, что если они добьются своего, а по всему казалось, что они этого добьются, мое наказание будет под стать преступлению. Только однажды я заметил группу «богов», стоящих поодаль от Тхуун'а и, по-видимому, совершенно равнодушных к происходящему. Меня торопливо отнесли на окраину города, потом вышли на серую песчаную равнину, и я, наконец, понял, что пунктом моего последнего назначения была гигантская пирамида — место поклонения! Лежа на боку на руках шести Тхуун'а, я смог разглядеть, что у основания пирамиды, как и прежде, бежал, пенясь, серебристый ручей. Выходя из пирамиды, воды ручья становились зелеными. Поток исчезал в отверстии дальней стены чудовищной пещеры. Неожиданно, прямо на моих глазах ручей начал пересыхать. Видимо, внутри сооружения он был направлен в другое русло... И тогда я понял, что вскоре должно наступить Время Тумана...

Глава 18

Жертвоприношение. Двенадцатая фаза видения

История болезни Кроу.

Из записей доктора Юджина Т. Таппона

Меня втащили в низкий проход в основании гигантской пирамиды. Было ли мне суждено умереть, задохнувшись в ядовитых испарениях зеленого тумана, или же возмездие за мое преступление в нерестилище будет еще ужаснее? Я снова оказался в темноте. Меня потащили по круто уходящим вниз извилистым внутренним коридорам, потом дорога выровнялась. Затем мои носильщики ухватили меня покрепче. Их странные пальцы буквально впились в мое тело. Сбежать было невозможно. Я понял, что неведомая мне цель нашего пути уже близка. Еще через несколько минут послышался рев воды, приглушенный каменными стенами, и я вспомнил, что видел, как пересыхает поток за пирамидой. Так значит, меня принесли туда, куда направлялись воды ручья от пирамиды? Если так, то зачем? Как только я задал себе этот вопрос, то сразу же понял, что смогу увидеть ответ собственными глазами. Спертый воздух подземелья принес резкий запах, столь же непривычный для моего обоняния, сколь непривычным было прикосновение Тхуун'а для моей плоти. Слышалось бульканье какой-то жидкости и рев каких-то мощных машин. Перед моим мысленным взором сразу же предстали черные котлы и зеленое кипящее варево, дымящееся и испускающие смертельно ядовитые пары.

Насколько верной оказалась моя догадка, стало ясным, когда меня пронесли через просторную пещеру, тускло освещенную кострами, разведенными под рядами огромных каменных чанов, исчезающих в пропитанной миазмами тьме. Пещеру оглашали бульканье кипящих жидкостей и стук перемешивающих приспособлений. У котлов работали Тхуун'а, выливая из сосудов в бурлящую воду какие-то зловонные химикалии. Высоко под сводами огромные трубы выбрасывали наружу зеленый туман, клубящимися непрозрачными облаками поднимавшийся из котлов. Один-единственный вдох, сделанный мной в тот момент, когда меня поспешно проносили через эту ужасную пещеру, заставил меня зайтись в приступе удушающего кашля. Все это выглядело точь-в-точь как одна из мрачных картин Иеронима Босха — пожалуй, как «Ад» из его триптиха «Сад земных наслаждений». Вспомнив о жутких полотнах этого художника, на один кошмарный миг я решил, что меня бросят в один из этих ужасающих котлов. Но мои носильщики миновали их, нырнув в темноту следующего туннеля.

Мы снова спускались вниз, все глубже и глубже, туда, где, казалось, должна находиться сама преисподняя. Там, в темноте, закончилось мое невероятное путешествие. Я почувствовал, как меня погрузили в емкость вроде корзины и начали спуск.

Ощупав свою темницу, я пришел к выводу, что действительно нахожусь в корзине, соединенной двумя толстыми веревками с тем, что могло быть лишь системой блоков, расположенных где-то наверху. Вытянув руки над бортиком корзины, я ощутил, как скользит вверх каменная стена, и, взглянув вниз, различил не так далеко внизу красное зарево.

Вскоре корзина проскользнула через кольцо горящих факелов, установленных в подставки вокруг отверстия шахты, так что на миг я почувствовал на своем лице их жар. А потом устремилась к каменному полу нижней пещеры.

От земли до свода пещеры было добрых пятьдесят футов, а от одной до другой тускло освещенной стены — вдвое больше.

Как только я увидел это место, меня охватило ужасное предчувствие. Где-то в уголке моего больного мозга всплыло смутное воспоминание о том, что я уже видел эту пещеру. Здесь царила пугающая тишина.

Корзина плюхнулась на землю с режущим ухо хрустом, и хотя моим первым побуждением было остаться на месте, у тех, кто остался наверху, имелись другие представления о дальнейшем развитии событий. Одна из удерживавших корзину веревок ослабла и полетела вниз, закручиваясь на ходу. В то же самое время вторая веревка натянулась, перевернув корзину набок и вывалив меня. Прежде чем я успел встать на ноги, корзину быстро подняли наверх, и она исчезла в окруженном факелами отверстии в потолке. Я в одиночестве остался среди колышущихся теней пещеры.

Потом я заметил, что покрывало пол в этой ужасной пещере. Я сказал, что корзина захрустела, достигнув пола. Когда я наклонился, чтобы взглянуть на него поближе, то понял причину хруста. Пол оказался усыпан костями. Это был настоящий склеп. Не стоило и пытаться предположить толщину костяного слоя под моими ногами.

Подавляющее большинство костей очень походило на скелеты больших обезьян или шимпанзе, и я быстро соотнес их характеристики с пропорциями Тхуун'а. Неужели здесь их кладбище? Затем, заметив череп гораздо крупнее остальных и трясущимися руками подобрав его, я увидел, что этот череп некогда принадлежал человеку. Еще я обнаружил несколько крупных костей не вполне человеческой природы. Я счел их разрозненными останками давно умерших ящерообразных существ, подобных Бокругу. Значит, это место действительно служило усыпальницей — как для водяных ящериц-богов, так и для их слуг! Неожиданно более хрупкие останки под моими ногами треснули, заставив меня пошатнуться, и в отдалении я заметил то, от чего волосы мои встали дыбом. Это были черные резиновые ласты для подводного плавания. Я снова вспомнил об акваланге и спелеологах, которые сгинули в неведомых подземельях...

В тусклом мигающем свете факелов мне не удалось рассмотреть отдаленные уголки пещеры, и чтобы лучше освоиться с новым окружением, я, спотыкаясь, побрел в направлении отвесной стены, иногда по колено проваливаясь в костяное крошево. И с каждым шагом меня все больше и больше охватывало чувство, что я знаю это место. Когда я разглядел огромную вырубленную в скале статую с глазами из изумительных пещерных жемчужин, я с криком отпрянул, поняв наконец, где же я нахожусь. Я был внутри пещеры, которая привиделась мне в кошмаре после рассказа Бокруга о происхождении светлячков, ореолом окружавших головы всех жителей подземелья. В этой пещере пол был усыпан костями, у стены возвышалась статуя гигантской рептилии и... и...

Спотыкаясь, я побежал прочь от каменной статуи по хрустящим костям к противоположной стене. Я должен был узнать наверняка... Должен!

Я остановился как вкопанный, чувствуя, как стучат мои зубы. Вытянув вперед руки, я попытался защититься от зрелища чересчур чудовищного, чтобы в него поверить. Там, в дрожащих тенях, виднелась зияющая дыра, ведущая вниз, во тьму — и кости, лежавшие около этой дыры, были покрыты черной блестящей пленкой зловонной слизи, происхождение которой не вызывало сомнений!

Чувствуя, как леденящий ужас сжимает мое сердце, я понял, что я действительно знаю, откуда она взялась. Эта грязь, прилипшая к обломкам костей, была ничем иным, как следом Шоггота. В этой пещере держали в заключении ту самую его «другую форму», упомянутую Бокругом, чтобы она могла выполнять свою «необходимую функцию» — уничтожать тела умерших Тхуун'а, их богов, а изредка и чрезмерно любопытных странников, забредших сюда из верхнего мира! И, уж конечно, Тхуун'а время от времени приносили Шогготу живую жертву! Для них Шоггот был божеством смерти, творением их богов-рептилий!

С научной точки зрения Шоггот ничем не страшнее кремации...

Я в страхе не мог отвести глаз от чернеющей дыры. И тут на меня откуда-то сверху хлынул поток зеленоватой воды. Я в ужасе вздрогнул, потрясенный этим неожиданным потопом, закричал и попятился от дыры. На миг я съежился там, зарывшись в костях; затем, взглянув вверх, увидел, что по входной шахте спускается труба, из которой бьет поток зеленой жидкости. Усыпанный костями пол оказался чуть наклонен в сторону отверстия, и вода с ревом перекатывалась через кучи останков, бушующим потоком низвергаясь по своему ужасному руслу.

Потоп длился примерно десять минут. Я тем временем попытался взять себя в руки и выбраться на более сухое место. Вскоре поток превратился в тоненькую струйку, которая быстро иссякла. Трубу вытащили из шахты.

Вскорости после этого до меня опять донеслись странные хвалебные песни Тхуун'а. Эти песнопения сопровождали меня на протяжении всего кошмарного путешествия на руках у моих тюремщиков по подземному лабиринту, но после того, как меня спустили в пещеру, полную костей, они затихли и прекратились совсем. Новые песни звучали по-другому. Они отличались от тех, которые я «слышал» раньше. Я обнаружил, что впервые слушаю, а не чувствую эти странные колебания. Вместе с этой мыслью пришла и другая, та, что заставила меня похолодеть. Дело в том, что эти новые песни доносились из смрадной черной дыры!

Я попытался вспомнить хоть что-нибудь из того, что Бокруг рассказывал мне о Шогготе, попутно заметив, насколько резким стал гармоничный прежде ритм. Потом раздался новый звук, похожий на рев бешеного ветра, и через несколько секунд омерзительная дыра начала испускать самые зловонные газы, которые только можно вообразить.

Я представлял себе Шоггота, выбирающегося из недр земли — огромную кучу вязкой черной массы, выталкивающую перед собой собственную вонь; Шоггота, спешащего наверх в ответ на призывы. И тогда я вспомнил, что Бокруг говорил мне о шогготах. В далеком прошлом они обладали небывалой способностью к подражанию. Я понял, почему песни, доносящиеся снизу вместе с чудовищной вонью, звучат резко и негармонично! Там, внизу, последний из шогготов, как попугай, заучил загробные звуки песен своих хозяев, и сейчас он «пел» их сам себе, выбираясь наверх, чтобы исполнить свою «необходимую функцию»!

Подобная мысль лишила меня остатков присутствия духа. Я заметался по пещере в тщетной попытке отыскать спасительный выход или туннель. Но прежде чем я успел осознать тщетность своих попыток, пещера задрожала, точно бревенчатая хижина на пути несущейся лавины. Шоггот оказался у меня за спиной. Он кровожадно урчал в своей норе. Адские газы, извергавшиеся оттуда в жертвенную пещеру, становились все гуще, и каждую секунду я ожидал, что на выходе из этой смрадной преисподней вот-вот покажется само чудовище... что в конце концов и случилось!

Перепрыгнув через кучу костей, я повернулся спиной к отверстию, когда появился Шоггот. Я знал, что он здесь. Тошнотворные испарения прекратились, а еще через миг перестали дрожать стены и хрупкий пол. В пещере снова воцарилась тишина — дьявольская тишина. И тогда я медленно обернулся навстречу своей гибели...

Боже правый! Огромные, лишенные век глаза, дюжинами возникающие в стене из блестящей черной колышущейся грязи! Как только чудовище заметило меня, оно начало разевать рот — огромный слюнявый рот, из которого сочилась вонючая слизь, покрывая черные кости у входа в ужасную нору!

Человек и чудище сошлись лицом к лицу. Я почувствовал, что ужас вот-вот накроет меня с головой. Потом раздался чудовищный взрыв, разнесший пещеру и заваливший нору Шоггота. Этот взрыв швырнул меня ничком на усеивавшие пол кости.

Грохот этого неописуемого взрыва оглушил меня, разорвав барабанные перепонки. Похоже, где-то поблизости взорвали огромный заряд динамита. Гигантскую статую сбросило с постамента. Я изо всех сил цеплялся за обломки громадной каменной головы, за выпученные жемчужные глаза на бесстрастном лице. Потом факелы вверху погасли, сметенные огромным обломком. Чудо, что меня самого не расплющила лавина камней, низвергающихся с потолка.

Оглушенный, ослепленный и потрясенный, в чернильной тьме я попал в поток неожиданно хлынувшей откуда-то ледяной воды, которая подхватила меня и закружила среди черных костяных обломков.

Остальные мои воспоминания обрывочны и очень смутны. Они состоят в основном из полузабытых ощущений. Вздымался и бешено несся поток вод, жутко саднили легкие, откуда-то доносились испуганные песни Тхуун'а... А потом начался головокружительный спуск по нескончаемым лабиринтам подземных рек на гребне бурлящего потока...

Глава 19

Письмо психиатра с Харли-стрит

Харли-стрит, 63-а, Лондон.

8 сентября 1959 года.

Титусу Кроу.

Йоден-авеню, 25, Харден, Графство Дарем

Дорогой Титус, в дополнение к моему последнему отчету от 1-го числа с величайшим сожалением вынужден сообщить вам о том, что мне так и не удалось привести профессора в себя. Как вы и предлагали на тот случай, если все окажется именно так, я готов снова препоручить вашего дядю вашим заботам, хотя считаю необходимым разъяснить некоторые факты, прежде чем вы возьмете на себя подобное обязательство. Галлюцинации и расстройства сознания, которыми он страдает — самые невероятные из всех тех, с которыми мне приходилось иметь дело; возможно даже, что они уникальные в анналах психиатрических недугов.

Например, ваш дядя, даже под действием успокоительных лекарств, гипноза и наиболее современных наркотических препаратов или сочетания этих методов, отказывается обращаться к любым лицам иначе как по имени Бокруг! Он не желает находиться в ярко освещенном помещении. Следовательно, говорить с ним можно лишь при свечах. Даже тогда он склонен хватать свечи и задувать их! Я полагаю, что он вполне искренне страдает тяжелой формой светобоязни, что вполне естественно, если он действительно провел год под землей. Любые свои иррациональные действия (задувание свечей и т. п.) он объясняет тем, что «уничтожил еще одного из этих проклятых Шогготов»!

Его личная гигиена до последнего времени оставляла желать лучшего, и если не купать его насильно, он и вовсе станет избегать ванны. Если за ним постоянно не наблюдать, он облегчается в углу любой комнаты! Даже сейчас он желает спать только на голом матрасе. Мне не удалось отучить его от рыбы и грибов. Это по-прежнему единственная пища, которую он охотно принимает. Он одевается лишь тогда, когда ему напоминают, что он должен носить одежду, и то с огромной неохотой. К тому же он почти оглох — все это лишь небольшая часть осложнений его расстройства. Я предоставлю вам полный список этих отклонений по первому же вашему требованию.

В любом случае профессор эрудирован, но эксцентричен в своей логике, и за исключением галлюцинаций и фантазий его мыслительный процесс вполне упорядочен. Проблема в том, что он неприемлем для нас. Профессор полагает происходящее вокруг неотъемлемой частью сна или кошмара, создателем которого он сам и является! Но состояние его (хотя он никогда не станет физически опасным) — это ужасное состояние.

Как вы и просили в нашем телефонном разговоре 23 августа, я прилагаю к этому письму полную распечатку записанного на магнитофон повествования вашего дяди. Письмо к инспектору Блэйсдену в Радкаре обеспечило меня копией заявления Роберта Круга, которое я включил в распечатку вместо менее подробной версии вашего дяди в том виде, в котором он вспомнил и пересказал его. Распечатка в существующем виде, разумеется, представляет собой неполную запись наших сеансов, поскольку многие из них оказались неудачными.

В том случае, если благоприятная атмосфера вашего дома, с которой ваш дядя хорошо знаком, не приведет к существенному улучшению его состояния, боюсь, вам не останется ничего, кроме как действовать единственным образом. Как вы знаете, в нашей стране существуют высокоспециализированные частные санатории... Я могу порекомендовать вам по меньшей мере четыре подобных заведения.

В надежде, что в ближайшем будущем ваш дядя выздоровеет, остаюсь

искренне ваш,

Д-р Юджин Т. Таппон.

Глава 20

В заключение

Из записной книжки Титуса Кроу

Очень трудно понять, с чего же мне начать. После всех исследований я остался с такой коллекцией кусочков и обрывков, фактов, цифр и дат, случаев, событий и совпадений, что их взаимосвязь кажется почти невозможной. Я знаю, что написать обо всем случившемся беспристрастно не в моих силах, любовь к дяде продиктует мне версию, приукрашенную эмоциями. И все же я чувствую, что это единственный способ представить открывшуюся мне тайну. Я буду описывать одни лишь факты, дам хронологический список событий, которые, насколько мне известно, наверняка имели место. Таким образом, я надеюсь остаться беспристрастным, иначе кто-нибудь может счесть, что я унаследовал «безумие» моего дяди...

12 августа 1958 года профессор Юарт Кроу исчез на йоркширских торфяниках. В течение нескольких месяцев, предшествовавших исчезновению, его состояние (ранее он перенес довольно тяжелые травмы головы, попав в автомобильную аварию) было нестабильным, если не сказать больше. Но за месяц, непосредственно предшествовавший исчезновению, оно так улучшилось, что я утратил бдительность настолько, что одолжил ему машину, чтобы он мог съездить из Хардена в Бликстоун в Йоркшире. Целью его поездки было пополнение коллекции окаменелостей. Сначала казалось, что все идет хорошо, и он каждый день звонил мне по телефону. Но затем, после трех дней молчания, я связался со «Святым Георгием», бликстоунской гостиницей, в которой остановился мой дядя. Вот тогда-то и обнаружилось, что он исчез. В последний раз его видели 12 августа примерно в полдень, идущего пешком по торфяникам в направлении Дьявольского омута.

За пять дней поисковые партии прочесали все торфяники от Или до Дендхоупа и от Мэрска до Ли-Хилл. Я говорю «прочесали», но это, конечно же, огромное преувеличение, ибо прочесать торфяники не под силу даже десяти тысячам полицейских, не говоря уж о двух сотнях, которые этим занимались! На огромных торфяниках столько укромных уголков и расселин... В конце концов, в феврале 1959 года, Юарт Кроу был объявлен пропавшим без вести...

5 августа 1959 года, почти ровно через двенадцать месяцев после его исчезновения, когда я давно уже утратил последнюю надежду когда-нибудь снова увидеть моего дядю, появились новости, изумившие и обнадежившие меня. За три дня до этого, днем 2-го числа, был обнаружен голый человек. В состоянии крайнего возбуждения он бродил в окрестностях Сарби. Его глаза были закрыты, по-видимому, чтобы защититься от яркого дневного света.

Этот человек сначала был доставлен в маленькую местную больницу, откуда его, как только поняли, насколько опасно его состояние, сразу же перевели в отдельную палату в хорошо оборудованной клинике в Радкаре. Там, после неоднократных просьб представиться, он наконец смог назвать свое имя: Юарта Кроу!

Персонал клиники передал эту информацию в полицию, а они, в свою очередь, связались со мной. Так я впервые услышал о возвращении дяди, и, разумеется, отправился прямиком в Радкар, в надежде узнать его в найденном человеке. В том, что передо мной дядя, не оставалось никаких сомнений — длиннобородый, усатый, седоволосый и невероятно бледный человек, которого я обнаружил под белоснежными одеялами клиники, действительно когда-то был профессором.

Когда я приехал, он спал, но сиделка сказала, что сон для него полезен. В силу этого с момента своего прибытия он постоянно находился под воздействием успокоительных лекарств. И все-таки даже находясь в наркотическом сне, он метался и ворочался, постанывая и бессвязно бормоча о странных и непостижимых вещах.

Рядом с его кроватью в пепельнице лежала огромная жемчужина. Сиделка, увидев, что я не могу отвести от нее взгляда, рассказала мне:

— Эта драгоценность была у него в руке, когда его нашли. Он держал ее очень крепко, что-то бормоча об Одиссее и о... о Циклопе с двумя глазами! Нам пришлось попотеть, чтобы заставить его разжать пальцы.

— Можно мне ее взять? Потом я верну ее.

— Конечно. Врач сказал, что если она будет напоминать ему о том, что он пережил, то, возможно, будет лучше забрать ее насовсем!

— Это пещерная жемчужина, — объяснил я сиделке, задумчиво подбрасывая маленький шарик на ладони. — Чуть ли не самая большая, о которой я когда-либо слышал. Откуда она у моего дяди?

Разумеется, сиделка не могла ответить на этот вопрос.

Я не хочу писать о... действиях профессора после того, как он наконец проснулся. Достаточно сказать, что я немедленно обратился к лучшему психиатру, которого смог найти. Его порекомендовал мне один из лондонских друзей дяди, с которым его связывало общее увлечение археологией. Так и вышло, что я поручил заботу о своем дяде специалисту с Харли-стрит, доктору Юджину Т. Таппону.

Через неделю я вернулся домой, в Харден, и лишь тогда задумался о странных «природных» явлениях, сопутствовавших необъяснимому возвращению моего дяди. Разумеется, я уже проследил все его передвижения в Бликстоуне, предшествовавшие исчезновению. Почти год прошел с того момента, когда я разговаривал с полицейским той деревушки, который сообщил мне, что за день до исчезновения профессор выражал намерение съездить в Дильхэм, чтобы взглянуть на Дьявольский омут. Я был бы слепцом, если бы не подумал о том, что дядя пытался исследовать подземное русло этого потока.

И, по всей видимости, я не ошибся. Полиция, переговорив с жителями Бликстоуна и Дильхэма, пришла к тому же заключению. Мне также сообщили, что профессор был не первым человеком, исчезнувшим в Дьявольском омуте. Невероятно, но он смог выжить под землей и спустя почти год вновь выбраться на поверхность.

А как же насчет странных обстоятельств, окружавших его возвращение? Например, многие месяцы в Йоркшире не было сильных дождей, и все же в тот самый день, когда дядю нашли около Сарби, возле той же самой скалы, где обнаружили статуэтку из Радкарс кого музея, в трех местах вышли на поверхность подземные потоки. Вполне возможно, что профессора вынесло из-под земли силой тех внезапно и таинственно забивших потоков. Но что же вызвало деформацию подземных пород, которой можно было бы объяснить внезапное появление такого небывалого количества воды? Возможно, какой-то сейсмический импульс или подземное землетрясение освободило моего дядю из подземного плена?

18 августа я отправился в Сарби, чтобы собственными глазами взглянуть на новые выходы потока на поверхность. Вода разрушила большую часть каменистого склона одного из холмов, и там, где когда-то из-под земли бежал маленький ручеек, теперь зияли четыре грота, откуда извергались потоки холодной воды. Я поговорил с несколькими геологами и спелеологами, исследовавшими этот феномен, но обнаружил, что они столь же озадачены причиной этого неожиданного потопа.

Была там и другая группа наблюдателей. Они держались поближе друг к другу и переговаривались шепотом. Это оказались члены научного отдела Северо-восточного Топливного Совета. Я, разумеется, тогда не придал этому факту особого значения и лишь значительно позже уложил его в общую схему.

К счастью, бурный поток меньше чем в миле от скалы вливался в реку и затопил лишь один небольшой мост, по которому проходило шоссе. Новый мост уже проектировался, а пока группа военных инженеров построила временную переправу.

Хотя моя короткая поездка в Дильхэм не дала никакой полезной информации, стоило мне вернуться обратно в Харден, как в «Хатрльпул Мэйл» я прочитал о еще одной археологической «находке» в ручье близ Сарби. 20 августа очень сильная струя воды вынесла на поверхность восемнадцатидюймовый обломок странной скульптуры, высеченной из камня — части головы какой-то рептилии. Столь же важными оказались отлично сохранившиеся кости странных, скорее всего, доисторических животных, которые в большом количестве вынес на поверхность тот же поток. Но меня больше заинтересовала скульптура, и я прочитал, что обломки представляли собой левую часть лица, похожего на мордочку ящерицы, но с высоким лбом почти человеческих пропорций. Пустующая впадина в каменном лице указывала место, где когда-то располагалось что-то вроде глаза. Вспомнив, что говорила дядина сиделка относительно пещерной жемчужины, я прямиком направился в Рад-карский музей, где археологическая находка была выставлена рядом со статуэткой в витринах «Чудеса Древней Британии».

Я приехал еще до того, как обломок поместили иод стекло, и, улучив момент, когда никто на меня не смотрит, вставил пещерную жемчужину в зияющую впадину в огромном каменном лице. Жемчужина встала точно на место, бесспорно подтвердив (как я и опасался) тот факт, что мой дядя на самом деле провел целый год в подземном заточении!

Через три недели, 10 сентября, я получил от доктора Таппона письмо, в котором он признавал свою неспособность вылечить моего дядю, и через три дня после этого я привез профессора обратно в Харден. Его состояние улучшилось, я заметил это с самого начала, но он все еще оставался не в себе. Я понял, что не смогу справиться с ним сам. Поэтому, чтобы не рисковать, я нанял местного санитара, Гарри Вильямсона, который должен был присматривать за дядей по ночам, с шести вечера до десяти утра.

Несколько первых вечеров я все свое внимание целиком и полностью посвятил распечатке дядиного рассказа, записанного на магнитофон. Кассеты мне передал доктор Таппон. Многое из рассказанного дядей, вплоть до его пребывания в Бликстоуне, я уже знал, хотя не подозревал о новых приступах его болезни. Дальше его рассказ становился невероятным и слишком ужасным, чтобы быть правдой. Однако я нашел одно противоречие, касавшееся утверждения профессора о том, что он вернулся от Дьявольского омута в отель «Святого Георгия» в Бликстоуне. По всей видимости, он не делал этого. Бармен в «Святом Георгии» совершенно точно вспомнил, когда дядю видели там в последний раз. Кроме того, существовали и другие доказательства — например тот факт, что мою машину нашли в Дильхэме.

Как я уже говорил, совершенно несомненно, что мой дядя целый год провел под землей, и я полагал, что он, вероятно, нашел какие-то остатки давно погибшей цивилизации. В поддержку существования подземного города говорили статуэтки из Радкара и Бликстоуна, а также более убедительное доказательство в виде жемчужного глаза недавно вынесенного на поверхность обломка каменного лица. Наверное, профессор и вправду жил внизу, во мраке, питаясь лишь рыбой и грибами, но оставшаяся часть его повествования, если не считать ее то жуткими галлюцинациями или больными фантазиями — звучала совершенно неправдоподобно. Еще более удивительным было то, что в таком душевном состоянии он вообще смог пережить столь ужасное испытание...

Как и мой дядя ранее, я тоже счел подозрительным, что Иенсон, тогдашний инспектор полиции в Радкаре, не увидел зловещей связи между делом Круга и делом о подброшенном младенце. 16 сентября я снова поехал в Радкар, попросив Гарри Вильямсона подежурить на этот раз весь день, и задался целью обнаружить следы Иенсона или каких-либо его родных, которые могли остаться здесь после того, как он покинул страну. Однако, судя по всему, у Иенсона не было родственников: по-видимому, он был сиротой!

Я разыскал отставного полицейского, человека, который якобы неплохо знал Иенсона, и тогда, наконец, получил первые неприятные сведения.

Я позвонил отставному полицейскому — некоему мистеру Симпкинсу, и мы договорились встретиться в пивной «Белая Лошадь». Симпкинс оказался добродушным, пышущим здоровьем пожилым господином, чьи манеры и взгляд на жизнь полностью убедили меня в надежности фактов, которые он предоставил мне. Сначала мы поболтали за кружечкой пива о том о сем, а потом перешли к делу. Мистер Симпкинс был не из тех, кто обсуждает других без веской на то причины, поэтому мне пришлось изложить ему свое дело, прежде чем он согласился перейти к подробностям. Вот что я узнал.

В течение двух или трех лет, непосредственно предшествовавших «отъезду за границу», инспектор Иенсон — странный, совершенно лысый человек — все сильнее и сильнее страдал неизвестной науке формой ихтиоза, от которого он лечил себя сам, не позволяя провести никакого медицинского обследования. Заболевание не ограничивалось только его кожей, ибо в последние несколько недель перед тем, как он покинул Радкар, все его движения казались скованными и болезненными. По сути, в эти последние дни облик Иенсона был не вполне человеческим, что не могло соответствующим образом не сказаться на его работе в полицейском участке. Симпкинс не верил, что инспектор уехал за границу с женщиной. Он в свое время долго обдумывал все обстоятельства и пришел к выводу, что Иенсон, зная, что умирает, просто скрылся, не поднимая шума, в каком-то уединенном месте. Таково было мнение Симпкинса. А мое собственное?

Утром 19 числа я позвонил из Хардена в оукдинский санаторий, попросив к телефону директора этого заведения. Он не мог подойти. Тогда я поинтересовался, сможет ли мой собеседник ответить на мои вопросы? Услышав, что я интересуюсь, не находятся ли в санатории несколько пациентов, чей «облик столь чудовищен», что посторонним не разрешается их видеть, голос в трубке стал недружелюбным:

— Прошу прощения, сэр, но я не могу разговаривать с прессой. В газеты и так просочилось уже достаточно...

На этом связь прервалась. В то время я еще ничего не знал о странных происшествиях в этом санатории.

Следующий телефонный звонок в редакцию «Сандерленд Эхо», где служил репортером один мой хороший друг, дал мне следующую информацию. Я записал слова журналиста прямо по телефону, что объясняет некоторые расхождения между моими записями и текстом, который тогда появился в «Эхо»:

ДВА ОПАСНЫХ СУМАСШЕДШИХ

СБЕЖАЛИ ИЗ ЭЛЬМХОЛЬМА

Два сумасшедших из Эльмхолма, которые, как полагают, являются братьями-близнецами, сбежали вчера (вечером 17-го) после того, как их перевели туда из оукдинского санатория близ Глазго. Последние шесть месяцев сбежавшие проходили в Оукдине специальный курс психотерапии, осуществляемый немецким психиатром безупречной репутации, доктором Рубеном Кругером. Именно по совету доктора Кругера два пациента были переведены в слабо охраняемое крыло Эльмхольма. Однако с момента их побега власти так и не смогли связаться с врачом. Вот описание беглецов: лысые, от 70 до 72 дюймов ростом, примерно 130 фунтов весом. Оба страдают серьезными кожным и мышечным заболеваниями, по которым их очень легко распознать. Кожа на их лицах и телах толстая, грубая и чешуйчатая. На расстоянии их очень легко принять за пожилых людей, поскольку их движения наводят на мысль о серьезных ревматических расстройствах...

Статья была много больше, но суть сообщения — именно такова. Мне еще предстоит узнать, что мой друг из Сандерленда думает о том, как я закончил наш разговор. Мне придется выдумать какое-нибудь оправдание тому, что я положил трубку без единого слова благодарности. На самом деле я просто уронил трубку, прежде чем он закончил говорить.

Позднее, когда я смог продолжить мое расследование, то обнаружил, что история двух сбежавших... очень похожа на ужасную историю о сумасшествии, загадочном ихтиозе и непонятном происхождении мнимого безумца Роберта Круга. Я понял, что все больше и больше боюсь собственных открытий. В конце концов я начал дрожать от засевшего внутри меня ужаса. Случившееся выглядело слишком уж дико, слишком невероятно. И все же пункт за пунктом, улика за уликой, немыслимая головоломка начала соединяться в жуткую и пугающую картину.

21 сентября еще один кусочек головоломки встал на свое место. В утренней газете среди второстепенна новостей промелькнуло сообщение о расследовании, начатом министром по национальной экономике в отношении подозреваемого в «злоупотреблении властью» руководства СВТС. Еще не прочитав заметку, я вспомнил, что письмо Круга было составлено специально, чтобы предотвратить расширение буровых работ Северо-восточного Топливного Совета на йоркширских торфяниках. И еще... Я вспомнил толпу ученых, которую видел у места выхода на поверхность подземных потоков в Сарби!

По всей видимости, до сведения Министерства по национальной экономике дошло, что СВТС проводил несанкционированные эксперименты на торфяниках — эксперименты, включающие бурение глубоких шахт в земле и мощные подземные взрывы!

Согласно предварительному заявлению министра, эти «экспериментаторы» несли прямую ответственность за выход на поверхность подземных потоков в Сарби, затопление моста и уничтожение пятидесяти ярдов шоссе; далее он подчеркивал, что результаты могли бы стать и вовсе катастрофическими. Если бы вода пробила себе выход наружу в каком-нибудь другом месте, вполне могли бы оказаться затопленными целые деревни!

Разумеется, меня не слишком интересовали эти обвинения, но зато очень интересовали места, где проводились взрывы. Разве мой дядя в конце своего повествования не упоминал о чудовищном взрыве, вынесшем его на свободу? Я торопливо пробежал глазами конец заметки и узнал, что место проведения последнего и самого сильного из взрывов находилось в торфяниках лишь примерно в четырех милях от того места, где нашли дядю. Заряд взорвали на большой глубине при помощи дистанционного управления в 10 часов утра 2 августа, всего лишь за четыре или пять часов до того, как моего дядю нашли бродящим в окрестностях Сарби!

Чем больше я узнавал, тем яснее мне становилось, что у галлюцинаций профессора была, по меньшей мере, отправная точка в реальности. Однако я молился, чтобы этим все и ограничилось.

Вечером 23 сентября я оставил дядю на попечение Гарри Вильямсона и вышел на свежий воздух, чтобы прогуляться вдоль прибрежных скал. Шелест волн успокоил меня, и я отлично понимал, как сильно и отрицательно повлияли на меня события прошлого месяца. Правда заключалась в том, что мне необходимо было хорошенько кое-что переосмыслить, ибо я серьезно подумывал, несмотря на мнение, которое выработалось у меня к тому времени, не последовать ли мне совету доктора Таппона поместить дядю в частную лечебницу. Подобное действие, сколь бы жестоким оно ни казалось, дало бы мне время на проведение дальнейшего расследования. Но, как оказалось, мне не нужно было ломать голову относительно будущего профессора...

Мой дом стоит на самой окраине деревни, всего лишь в нескольких милях от шоссе А19, которое идет на юг, а потом на запад от йоркширских торфяников к Тирску, Йорку и Селби. Я упомянул этот факт затем, чтобы проиллюстрировать ту легкость, с которой любой путешествующий через Харден может добраться до торфяников. На автомобиле это путешествие занимает от полутора до двух часов в худшем случае, в особенности, если этот автомобиль такой же мощный, как у меня.

К тому времени, как я добрался до садовой ограды, я уже понял: что-то не так. Я вышел три часа назад, примерно в восемь часов вечера, ночь выдалась довольно темной; но сейчас я видел, что мой дом залит светом, а моей машины нет в гараже, двери которого распахнуты настежь. Потом я заметил, что входная дверь тоже приоткрыта. Я в нерешительности остановился. Тут дверь распахнулась, и оттуда, шатаясь, показался Гарри Вильямсон. Он держался за голову, а на его лице застыло выражение потрясения, смешанного с замешательством.

Задержавшись лишь для того, чтобы удостовериться, что Вильямсону не требуется срочная помощь, я поспешил в дом и быстро осмотрел все комнаты. Нужно ли говорить о том, что дяди нигде не оказалось?

Показания, которые той ночью чуть позже дал полиции Вильямсон, приведены ниже.

После того как Титус Кроу ушел, я снова проверил, спит ли профессор, и сварил себе кофе. К тому времени, как я закончил его пить, было, пожалуй, примерно около 20:30. Я убрался на кухне и вернулся в свое кресло у двери в комнату профессора. Я выкурил сигарету и потом еще немного почитал. Сразу после 21 часа я услышал, как профессор говорит во сне. Я знал, что он должен спать, потому что в 18:30 дал ему успокоительное. Свет в комнате профессора был погашен — ему так нравилось. Когда я заглянут туда, то увидел над его кроватью рой светлячков. Когда я включил свет, эти светлячки, должно быть, вылетели в окно, которое оказалось чуть приоткрыто. Как бы то ни было, я их больше не видел. Нет, вовсе не потому, что в комнате было светло... я хочу сказать, что я действительно их искал. Это же насекомые, понимаете? Потом я немного посидел рядом с кроватью профессора, слушая, что он говорит. Он бормотал что-то о песнях или о чем-то в этом роде и во сне зажимал уши руками. Да, точно, он все время говорил: «Песни опять звучат... Они идут за мной». Через несколько минут он начал твердить о «снах в снах» и других вещах, в которых я ничего не понял. Примерно в 21:30 он стал очень возбужденным, начал метаться и ворочаться на кровати. Потом сел и посмотрел на меня. Да, тогда он не спал. Он сказал: «Доктор Бокруг, я полагаю?» Он всегда называл меня Бокругом. А потом он расхохотался. Я попытался снова уложить его, и он послушался, но продолжил жаловаться на «песни» и зажимать уши ладонями. Я пошел принести ему еще одну таблетку а когда вернулся в его комнату, он снова сидел на кровати. Он сказал: «А, герр Обер! Что сегодня в меню? Шампиньонз унд фиш?» Я немного говорю по-немецки, и поэтому понял, что он говорил о грибах и рыбе. Не знаю, почему он говорил на немецком языке. Немного погодя, после того как я снова уложил его, он начал буйствовать, однако был слаб — вторая таблетка уже начала действовать. "Что реально? — спрашивал он меня.— Что реально? Вы реальны? Если так... тогда вы должны помочь мне! Они идут за мной! Я говорю вам... они идут за мной" Я спросил, о ком он говорит. Мне пришлось кричать, он ведь совсем глухой, и он ответил: «О них!» Да, именно так он и сказал: «О них». А чуть позже он продолжил: «И они ведут с собой Тхуун'а... ибо, разумеется, не к лицу одному из них быть замеченным рабски несущим мне подобного!» Да, я помню, он сказал именно так. Эти слова показались мне такими странными, что я обратил на них особое внимание. Еще через несколько минут его сморил сон, но он все еще был очень беспокоен и что-то бормотал себе под нос. Сразу после 21:45, к тому времени я вернулся в кресло у двери, постучали во входную дверь. Я открыл и обнаружил на крыльце очень странного человека. Под «странным» я имею в виду необычно выглядящего. Мне показалось, что у него не было бровей, и вообще, он — совершенно лыс. Незнакомец сказал, что он доктор и друг Титуса. Я хотел уже пригласить его войти и подождать возвращения Титуса Кроу, когда заметил какое-то движение в дальнем углу сада, у калитки. Было темно, и я помню, что подумал, до чего же много светлячков — сейчас их не так-то часто увидишь, а в это время года особенно. Я спросил этого Кругера... Да, он сказал, что его так зовут... не ждет ли его кто-нибудь, на что он махнул рукой в сторону калитки. Я услышал, как открылась калитка и эти два... эти два... да, я продолжаю, но не знаю, поверите ли вы мне! Клянусь богом, я не спал, и это был не сон, но... это были не люди! Нет, не люди. Они гили прямо, но очень напоминали... крокодилов! Но с человеческими лицами! У них были короткие хвосты и зеленая кожа. Я же говорил, что вы мне не поверите!.. Ну, хорошо... В руках каждого из этих созданий было что-то вроде свитка из кожи. Могу вам сказать, что я никогда ничего подобного не видел! Я пулей бросился обратно в дом и попытался закрыть дверь. Не знаю, что случилось потом. Думаю, этот Кругер схватил меня за руку, когда я пытался закрыться, но я не уверен. Я очутился лежащим на спине на ковре в коридоре. Я мог слышать и думать, да, но не мог пошевелить ни пальцем. Ну вот, видит Бог, вы не поверите тому, что случилось потом, но, я клянусь, все это правда! Этот Кругер и два... создания... вошли в дом и поднялись к комнате профессора. Потом они вышли оттуда, очень довольные собой, и прошли по всему дому, выключая свет. В темноте было видно, что весь дом кишит светлячками. Особенно много их вилось вокруг голов Кругера и... и остальных. Потом они вышли из дома. Я думал, что они, возможно, совсем ушли, но я ошибся. Меньше чем через пять минут они вернулись и привели с собой несколько... несколько других... существ! Да, я помню, я говорил, что они выключили свет, но эти чертовы светляки повсюду сопровождали их, так что я видел все происходящее! Другие существа, о которых я говорил? Ах, да... ну... то есть я не совсем уверен. Ну, они были как... как дети! То есть они были размером с ребенка. Я ясно их разглядел, но... ради всего святого! Вы просто не поверите мне! Ну ладно, ладно. Я расскажу вам. Их было четверо или пятеро. Маленькие, примерно четырех футов ростом, я бы сказал, и они... они оказались совершенно ни на что не похожи! Нет, я не знаю. Я не могу описать их... Не хочу!.. Эти меньшие существа вынесли профессора из его комнаты и из дома. Три больших твари, похожих на крокодилов немного задержались в доме, в основном в комнатах Титуса Кроу, а потом тоже ушли. Они что-то унесли с собой... Бумаги, я думаю. Через несколько минут я услышал, как от дома отъехал автомобиль. Это случилось часов в десять. Весь следующий час я пытался подняться на ноги, и мало-помалу силы вернулись. В конце концов мне все-таки удалось подняться. Я включил все лампы и как раз шел к двери, когда Титус Кроу вернулся домой...

Я слушал до тех пор, пока Вильямсон не закончил диктовать полиции свои показания, потом быстро проверил свою комнату. Все документы до последнего, которые я собрал по делу моего дяди, исчезли. Позже я узнал, что в ту же ночь были украдены магнитофонные записи доктора Таппона из его кабинета на Харли-стрит.

Потом дошла очередь и до меня. К тому времени у меня уже голова шла кругом от диких мыслей, крутящихся в мозгу. Я тупо, автоматически рассказал полиции все, что мне было известно о событиях этого вечера, а известно мне было очень немногое. И все это время мне пришлось постоянно держать себя в руках. И все же, когда под конец полицейские попросили меня описать мою машину, я зашелся в истерическом хохоте и сказал им, что о машине как раз беспокоиться не стоит: первое, что я сделаю с утра, это поеду в Дильхэм и сам заберу ее...

Из глубины

Рукопись и письмо из архивов Титуса Кроу, попавшие к нему совершенно случайно из-за ошибки в работе почтовой службы

Глава 1

Раковина

Моя главная цель за то время, что мне осталось — а у меня есть причины полагать, что его может оказаться не так уж и много, — описать события, приведшие к моему теперешнему безвыходному положению. Тем самым я намерен оставить предостережение и обвинение против коварного вторжения кошмара, о котором никто раньше и не ведал. Я предвижу, что достоверность фактов, которые я сообщу, будет поставлена под сомнение, но в одном я уверен: если когда-нибудь все обстоятельства этого дела станут известны общественности, человек никогда больше не сможет претендовать на роль «повелителя своей судьбы»! Ибо он не повелитель — и никогда им не был.

Я ловлю себя на том, что сомневаюсь в фундаментальных законах пространства и времени, в давно устоявшихся и общепринятых концепциях космогонии, наследственности и, прежде всего, антропологии. Да и в самом основополагающем принципе человеческого существования тоже. Начало этой истории казалось вполне безобидным. Я вспоминаю об этом, и...

Но будет лучше, если расскажу по порядку.

* * *

Несколько недель назад, в конце весны, авиапочтой мне прислали из Америки довольно крупную, необычную и особо привлекательную раковину. Ракушка, заботливо упакованная, чтобы не разбиться по дороге, по размеру была с два моих кулака, сложенных вместе. У нее было почти круглое устье приблизительно двух дюймов в диаметре, а ее красноватый оттенок и украшенный острыми шипами тугой завиток придавали ей сходство с каким-то огромным ядовитым насекомым. Конечно же, называя ракушку «привлекательной», я говорю как человек, однажды отыскавший во всех ракушках полный спектр красоты, представленной в Природе. Оглядываясь назад, я полагаю, что другие вполне могли бы счесть ее отталкивающей.

Мой доселе неизвестный благодетель указал адрес в Иннсмуте, прибрежном городке в американской Новой Англии, и написал коротенькое рекомендательное письмо. Вот оно:

Дорогой мистер Воллистер, прошу простить мое самонадеянное вторжение, но, прочитав ваши недавние статьи в «Океанах», я понял, что вы являетесь известным конхиологом[11] и морским биологом. Чтобы выразить вам мою высокую оценку вашей работы (я сам всегда интересовался конхиологией, но профессионально никогда ею не занимался), прикладываю к этому письму раковину из местных вод. Мне сказали, что эта раковина не характерна для вашего атлантического побережья, и, поскольку это особенно прекрасный экземпляр, я подумал, что вы были бы рады иметь такую. Если в вашей коллекции уже присутствует что-то подобное, прошу простить легкомысленный импульс, заставивший меня сделать этот подарок, и в любом случае принять раковину в знак моего восхищения.

Искренне ваш

Уильям П. Марш.

Сказать, что я обрадовался этому неожиданному подарку, значит ничего не сказать. Что же касается замечания мистера Марша об относительной редкости его раковины на моей стороне Атлантики, то оно тоже было немалым преуменьшением.

Хотя я неплохо осведомлен обо всех видах моллюсков и раковин в мировом масштабе, моя узкая специализация касалась тех моллюсков, которые обитали в британских водах. Поэтому я с достаточной степенью уверенности мог заявить, что море никогда не выбрасывало на британское побережье подобной раковины. Более того, этот вид моллюска оказался мне незнаком, я никогда не сталкивался ни с чем подобным.

После того, как мое первоначальное удивление утихло, я стал более подробно рассматривать раковину и обнаружил еще один факт, странность, которую в обычных обстоятельствах заметил бы сразу: ракушка была левосторонней. Если смотреть на нее с острого конца, ее спираль закручивалась против часовой стрелки — налево. Мне было известно лишь о полудюжине таких раковин во всем мире. Все они находились в частных коллекциях и считались бесценными.

Короче говоря, эта раковина оказалась абсолютно уникальной. Несмотря на ее левосторонность, я не заметил в ней ничего зловещего. Тогда не заметил.

Однако вскоре я обратил внимание, что новая раковина как-то... все изменила? Да, думаю, пожалуй, именно так лучше всего и выразиться: ракушка как-то изменила меня, мое восприятие. И первое проявление этой перемены я испытал на себе в ту же самую ночь.

Я живу один с тех пор, как четыре года назад умерла моя жена. Со времени ее смерти мой милый домик всегда казался мне пустым. И все же в ту ночь это было не так. Казалось, в доме появилось чье-то почти ощутимое присутствие. У меня возникло ощущение, что за мной наблюдают, следят за каждым моим шагом и настроением. Я впервые почувствовал, что нахожусь в доме не один. Это ощущение вовсе не было тем, что описывают в романах о привидениях. Я не чувствовал никакого страха, но в то же время обнаружил, что мне очень трудно сосредоточиться на чтении. Дважды поймал себя на том, что оглядываюсь через плечо, словно слышу какой-то воображаемый звук. И всякий раз мои глаза натыкались на новую раковину, стоявшую на столике.

Перед тем как лечь спать, я написал письмо одному своему лондонскому другу. У него имелась превосходная коллекция ракушек, содержащая многие тысячи образцов, и хотя его общие знания в области морских наук были ограничены, о моллюсках — от их форм, цветов и размеров до вод, в которых они жили, размножались и умирали — он знал почти все. Он считался самым выдающимся в мире конхиологом и, следовательно, заслуживающим доверия авторитетом. В письме я дал подробное описание моего нового приобретения, вплоть до довольно точного наброска, и попросил его дать мне какие-либо сведения об этом виде молюсков. О происхождении этой раковины я не упомянул.

Написав письмо, я внезапно почувствовал себя усталым и, выпив обычный ежевечерний стаканчик «на ночь», на несколько минут вышел на балкон. Передо мной расстилалось море, спокойное и далекое. Как раз был отлив. Луна серебрила песок перед домом. Вскоре прохладный ночной бриз порядком заморозил меня, и, закрыв балкон, я отправился в постель.

Заснул я почти сразу же, погрузившись в сновидения. В ту ночь в моих снах, как ни странно, не было ни видений, ни действий — лишь звуки. Но какие звуки! Они начались с легчайшего шелеста — шепота волн, набегающих на дикий скалистый берег где-то на краю света. Этот звук казался таким чистым, таким невинным, что я понял — так, как всегда «понимаешь» в сновидениях: это были первые волны на первом берегу, берегу первозданного океана, порожденного миллиардом лет дождя, того первого великого дождя, воды которого, заполнив скалистые бассейны юной Земли, плескались, подогреваемые вулканами, все годы докембрийской эпохи; теплые, и все же безжизненные, стерильные и мертвые, ожидая великого пробуждения Природы.

Потом шум воды стал громче, и мне привиделась первобытная луна — неровный шар из еще не до конца затвердевшего камня, дышащий собственной вулканической деятельностью — планета, неуверенно ковыляющая по орбите, постепенно приручая волны в громадных земных океанах, баюкающих первые формы жизни, которые плавали или бродили по дну на членистых хитиновых ногах. А волны набегали на берег и снова отступали. Шум океана постепенно становился громче, пока мне не показалось, что я слышу крики его обитателей, ведущих вечную борьбу за жизнь, за существование, в безбрежных соленых водах. На заднем плане, в моем мозгу, постоянно звучал менее отчетливый шум, который я скорее чувствовал, чем слышал, невероятный звук разумной деятельности, пусть и чуждого, нечеловеческого разума, в мире, где первым динозаврам еще предстояло выйти из дымящихся топей каменноугольного периода палеозоя.

Потом, стремительно вырастая из плеска беспокойного моря, зазвучал рев и грохот больших валов и вой океанской бури. Я слышал треск могучих вулканических утесов, когда бушующее море, накатывая беспощадной лавиной, разбивало волны; слышал крики огромных крылатых рептилий, борющихся с ветром, неистово взбивавшим в белую пену барашки на гребнях волн.

И, заглушаемые этим яростным безумием, странные голоса взывали к океану в... молитвах? В молитвах, да, но не к богам Земли. Это я понял, и понял также, что эти молящиеся, кем бы... чем бы... они ни были, являлись предшественниками Человека.

Вскоре эти странно знакомые голоса утихли, унесенные прочь потоком ревущей воды. Мне показалось, что это я сам борюсь с грохочущим прибоем и мутными водоворотами. Наконец, оглушенный и ошеломленный ужасающими звуками и ощущениями, я резко проснулся.

Или, скорее, мне показалось, что я проснулся. Моя неуверенность проистекает из того факта, что позже меня заставили поверить, что я не мог проснуться. Позвольте мне пояснить.

Я сказал, что неожиданно проснулся. За окнами бушевала буря, и я ясно слышал прибой, с грохотом обрушивающийся на утесы. Одной из первых моих мыслей, сколь бы замедленными и тяжелыми они ни были, было встать и проверить окна и двери дома. Потом я вспомнил, что уже сделал это перед тем, как лечь спать. Взгляд на часы сказал мне, что сейчас 2:15 ночи. Я улегся обратно на подушки, еще немного послушал вой ветра и грохот воды. Наконец я снова погрузился в сон, который, если не считать смутных впечатлений от беспредельных глубин и украшенных гирляндами водорослей подводных городов и храмов, был спокойным и мирным.

Утром, когда солнце, уже наполовину подобравшееся к зениту, пробралось сквозь занавески, я проснулся, вспомнил ночной шторм и, накинув халат, прошел в кабинет, а оттуда на балкон. Море оказалось столь же спокойным, как и накануне вечером, когда я смотрел на него. На пляже у подножия утесов не было видно прибитого морем топляка и мусора, как я ожидал, да вообще нигде не осталось никаких следов ночного шторма!

Но ведь шторм был. В этом я не сомневался.

Когда принесли утреннюю газету, я вышел на крыльцо и как бы ненароком упомянул, какой свежей выглядит природа после шторма. Молодой человек из деревенского магазинчика — Грэм Лэйн, ответил:

— Какой шторм, мистер Воллистер? — ухмыльнулся он. — Должно быть, вам это приснилось. Ночью не было шторма...

— Примерно в два ночи? — уперся я, нахмурившись. — А может, между двумя и тремя часами ночи. Ветер выл, а на море было волнение...

Он зевнул и покачал головой.

— Нет, прошлой ночью было тихо. Я со своей девушкой гулял по берегу до двух тридцати. Прекрасная была ночь.

Внезапно я понял, что он прав, и сменил тему:

— До двух тридцати, Грэм? С девушкой? Так значит, это серьезно?

Он рассмеялся.

— Свадьба будет в сентябре, — объяснил он. — Вас пригласить?

— Ну конечно же! Буду рад, — ответил я, потом снова сменил тему. — Как там Лэйн-старший?

— Не слишком здорово. Магазин ему уже не по силам. Думаю, как только я женюсь, он передаст мне дела и уйдет на заслуженный отдых.

Мы поболтали еще пару минут, после чего я отдал ему письмо с просьбой отослать, и юноша поехал дальше на своем мотоцикле. Я же попытался понять, что же произошло. Случилось нечто странное. В конце концов сон есть сон, он не должен иметь никаких сверхъестественных последствий. Сны не переходят в реальный мир — или не должны переходить... Мои, по крайней мере, раньше никогда не переходили. До сих пор. В конце концов я просто выкинул случившееся из головы.

Затем я рассеянно просмотрел газету, прочитал пару интересных заметок. После этого умылся и оделся, приготовил завтрак и, наконец, отправился в кабинет, где странная раковина опять привлекла к себе мое внимание. Я взял ее в руки и залюбовался ею, мысленно пытаясь сравнить ее с другими экземплярами моей собственной обширной коллекции. Формой она чем-то походила на сицилийскую Spondylus gussoni, хотя, разумеется, была во много раз больше, чем эта обычная ракушка. Я был сильно озадачен.

Сняв с полок несколько книг по конхиологии, я начал просматривать их, думая, что возможно, ранее мог что-то забыть или просто пропустить раздел, посвященный моллюскам Новой Англии. Но нет, подобная раковина не была упомянута даже в самых полных научных трудах, которыми я располагал. Это был неизвестный до сих пор вид. Но если это так, почему мой американский благодетель счел необходимым притвориться, что это вполне обычная раковина? И зачем послал ее мне?

Я аккуратно составил письмо мистеру Маршу по его иннсмутскому адресу, затем полчаса разговаривал со своим другом из одной из крупных лондонских справочных библиотек. Если уж моей библиотеки оказалось недостаточно, то библиотека в соседнем городке Ньюквее явно не смогла бы предложить мне что-то большее. Но Лондон, говорил я себе, совсем другое дело. Как бы то ни было, моя попытка снова оказалась бесплодной. Нигде в архивах не нашлось никакого упоминания о ракушке, которая подходила бы под мое описание.

В тот день я совершил свою ежедневную прогулку по деревне, отослал письмо мистеру Маршу, купил парочку хозяйственных мелочей и наконец отправился домой. Мне надо было закончить одну статью, чем я и занимался приблизительно около часа, прежде чем отправиться в кровать. Хотя я и слегка побаивался спать (мне пришла в голову мысль, что моя проблема — если она у меня была — связана с моим подсознанием), это не помешало мне провести совершенно безмятежную ночь. На следующее утро, слегка позавтракав, я снова занялся рукописью.

Моя тихая и мирная жизнь продолжалась еще два дня и ночи, пока не наступили выходные. К тому времени, несмотря на то, что моя новая раковина оставалась столь же загадочной и непостижимой, как и раньше, ее тайна для меня несколько потускнела, в особенности после того, как мне позвонил Иен Карлинг — коллега-конхиолог. Его звонок, сколь бы возбужденным моими новостями Иен ни казался, оставил меня в недоумении. Иен упомянул, что разговаривал о моем открытии с одним из своих друзей, «странным, но в своем роде неплохим малым», который сказал, что, возможно, свяжется со мной. По просьбе Иена я мысленно приказал себе сделать фотографии раковины и как можно быстрее передать их ему.

Но потом, почти в полдень, когда я начал перечитывать свою рукопись, снова зазвонил телефон. Звонки были столь настойчивыми, что мне пришлось прервать работу и снять трубку. Звонивший представился неким Дэвидом Семплом из Мэйфэйра в Лондоне и оказался именно тем «малым», о котором говорил Иен Карлинг.

— Друзья Иена — мои друзья, мистер Семпл. Чем могу вам помочь?

— Дэвид. Пожалуйста, называйте меня Дэвид. Думаю, это скорее я могу вам помочь.

— Простите?

— Иен рассказал мне о вашей странной ракушке, и я думаю, что, возможно, смогу пролить немного света на ее историю.

— Так значит, вы конхиолог, мистер, гм... Дэвид?

— Нет, нет... Но я коллекционер.

— Раковин?

— Книг!

— Книг?

— Именно, мистер Воллистер... Или лучше называть вас Джоном?

— Да, пожалуйста.

— Хорошо... Да, я коллекционирую книги. Старые и новые, первые издания и современные перепечатки, бесценные фолианты и ничего не стоящие буклеты. Но у них у всех есть кое-что общее. Видите ли, Джон, я всю свою жизнь интересовался макабрическим, сверхъестественным, странным, оккультным!

— Ну, все это очень интересно, Дэвид, но я не вижу...

— Погодите, погодите! Касательно вашей ракушке... Позвольте мне кое-что прочитать вам. Минуточку. Ах, вот оно: «Столь же большая, как головка младенца, эта раковина плотная и у нее острые шипы на кольцах. Ее устье не меньше, чем рот человека, и воистину напоминает пасть какого-то зверя. Красноватого оттенка, эта раковина выглядит не слишком приятно, но на извращенный вкус глубоководных, сама улитка — величайший деликатес. И все же они собирают моллюсков осторожно, ибо под их руководством огромные колонии этих созданий складывают жемчужные дома и храмы их городов! Так были украшены величественные Тихоокеанские храмы в огромных глубинах рядом с Р'льехом, а также колонны и колоссы Й'ха-Нтхлеи были скреплены серо-зеленым перламутром из покрова моллюсков...»

Голос на том конце линии замолк, потом послышался снова:

— Ну?

— Полагаю, это может быть моя раковина, — согласился я, — но где, ради всего святого, вы нашли отрывок, которой только что мне прочитали? Он показался мне ужасно старым — не говоря уж о том, что очень таинственным!

— Да, ему больше двухсот лет. Это английский перевод еще более старого немецкого труда, довольно мерзкого «Untersee Kulten» графа Грауберга. Есть еще и иллюстрации — довольно грубые, но вполне пригодные. Так что если это действительно ваша ракушка, вы сможете сопоставить рисунки с реальной вещью.

— Я хотел бы взглянуть на эту книгу, — заинтересовался я, пытаясь, хотя и не вполне успешно, заставить мой голос звучать безразлично.

— Именно поэтому я и звоню, — ответил Семпл. — Так сложилось, что на следующей неделе я на несколько дней приеду в ваши края, мне надо уладить кое-какие дела, и я подумал, что мы могли бы встретиться.

— Ну конечно же. Я буду с нетерпением ждать. Возможно, вы захотели бы остановиться в моем доме?

— Благодарю вас, вы очень гостеприимны. Но нет. Я — член-учредитель лодочного клуба, расположенного неподалеку от Ньюквея. Я остановлюсь там и не доставлю вам никаких неудобств. А теперь, если вы скажете мне, когда мы могли бы встретиться...

— Да в любое время... Однако вы не могли бы прямо сейчас рассказать мне еще немного об этой книге? Возможно, я смог бы найти экземпляр и...

— Найти экземпляр «Cthaat Aquadingen»? — расхохотался Семпл. — Не думаю, чтобы вам это удалось, Джон. Это одна из книг... вроде «Hydrophinnae» Гэнтли и «Обитателей глубин» Гастона ле Фе, которые нечасто найдешь. По большей части они были запрещены или сожжены многие века назад. Запретные труды, «черные книги», как их называли, как «Некрономикон» Абдула Альхазреда и «Безымянные культы» Фон Юнтца... Поговорим на следующей неделе.

— Прекрасно. Я всю неделю дома. Обычно я днем гуляю по берегу или в городе, но большую часть времени меня можно застать дома. Позвоните мне...

— Не беспокойтесь, Джон, — внезапно ответил он странным и далеким голосом. — Я свяжусь с вами...

И он повесил трубку.

* * *

Воскресенье и понедельник тянулись невыносимо медленно. Мой интерес к ракушке возрос, потом немного утих, потом вспыхнул с удвоенной силой. Время от времени я обнаруживал, что вышагиваю по своему кабинету с этой штукой в руках, совершенно не осознавая, что вообще держу ее. Я не мог дождаться звонка от мистера Семпла. Потом, во вторник днем...

Я шел вдоль обрыва к крутой деревянной лестнице, ведущий вниз, на пляж. Там, сидя на траве на самом краю обрыва, какая-то девушка смотрела на море, болтая ногами над ста двадцатью футами пустоты над камнями и уткнувшись подбородком в ладони. На ней были джинсы и мешковатый хлопковый свитер, а волосы перехвачены сзади зеленой шелковой косынкой. Позади нее на траве лежал желтый шлем со стильным козырьком, которые молодые женщины надевают, когда ездят на мотороллерах и мотоциклах.

Я не слишком люблю высоту и всегда чувствую себя не в своей тарелке, когда другие относятся к ней без должного почтения. Я остановился, стараясь держаться подальше от края, и позвал:

— Мисс? Простите? Можно с вами поговорить?

Она обернулась и улыбнулась — очень своеобразная улыбкой, подумал я тогда. Потом она отодвинулась от края. Взяв свой шлем, она легко вскочила на ноги. Ей явно было не больше двадцати двух-двадцати трех, но в ее лице было что-то такое, что выдавало редкий ум, мудрость, совершенно не вязавшуюся с ее возрастом. Ее лицо — личико эльфа, большеглазое и с маленьким подбородком, обрамляли волосы такие черные, что они отражали зелень косынки и сами казались почти зелеными.

Она подошла ко мне, склонив голову набок:

— Да?

— Прошу прощения... Э-э-э... Мисс. Меня очень пугает высота. Я просто хотел, чтобы вы отошли от края обрыва. Пожалуйста, простите меня.

— Не стоит волноваться, — ответила незнакомка с еле заметным акцентом, который выдавал американку. — В любом случае я собиралась спуститься на пляж. Вы идете вниз?

— Да, иду.

— Не будете возражать, если я пойду с вами?

— Нет, конечно, нет, я...

— Просто пляж кажется таким пустынным...

— Понимаю.

Мы не проронили больше ни слова до тех пор, пока лестница не оказалась позади. Девушка шла впереди и, признаюсь, я был пленен ее гибкой, затянутой в джинсы фигуркой. Вдруг она обернулась и снова улыбнулась мне, как будто что-то знала. Но знала что? Ее взгляд, пришло мне в голову, вовсе не был преисполнен невинного простодушия. Потом она засмеялась над моим серьезным выражением, спросив:

— Вы не против, если я прогуляюсь с вами?

— Э-э... Да... Я не против.

— У вас такой встревоженный вид, — улыбнулась она и взяла меня под руку. Мы пошли к морю, потом, после того как дошли до отметки наибольшего прилива, повернули на север, к деревне.

— Большое, правда? — пробормотала она, крепко держась за мою руку.

— Гм? Море? Да, большое.

— Мой дом, дайте подумать... он вон там! — она прищурилась на спокойное серое море, указывая пальцем куда-то на запад и немного на юг.

— Северная Америка, — поинтересовался я. — Возможно, Нью-Йорк?

— Почти правильно. Что такое несколько сотен миль? — она с притворным испугом прикрыла рот ладошкой. — Ну вот, я уже выдаю свои секреты.

— Секреты?

— Девушка, у которой нет секретов, перестает быть загадкой... — она быстро сменила тему. — Вы умеете плавать?

— Да. Неплохо плаваю. Но море еще пока довольно холодное. Еще с месяц здесь будет не слишком много купальщиков.

— Давайте поплаваем, — импульсивно предложила она.

— Но... как же купальные костюмы?

Она рассмеялась низким грудным смехом и начала через голову стягивать свитер. Смущенный, я отвернулся в сторону, беспокойно оглядывая пляж, но так никого и не заметил. Уголком глаза я увидел, как она сбросила джинсы, и снова отвел взгляд. Но ее смех звучал совершенно непринужденно и чисто, так что, услышав, что она побежала к морю, я повернулся и поглядел ей вслед... И тоже не удержался от смеха. Ее бикини, пусть и совсем крошечное, оказалось вполне благопристойным. Очевидно, купальник уже был на ней под одеждой, и она сознательно намеревалась смутить меня! Как ни странно, это ничуть меня не задело.

Незнакомка забежала в воду и проплыла примерно пятьдесят ярдов. Там она принялась играть, плескаться и кричать, время от времени уходя под воду и оставаясь там необыкновенно долго. Взглянув на часы, я засек время, и обнаружил, что она оставалась под водой много больше двух минут. Девчонка плавала, как рыба! И все же это совершенно не удивило меня. Я сам всегда считал плавание большим удовольствием, и моя способность долго оставаться под водой частенько удивляла друзей. Я считал это просто вопросом силы воли.

Через несколько минут незнакомка вышла из воды и побежала по берегу ко мне. Она села у моих ног на плоском камне и протянула мне свой свитер из мягкого хлопка.

— Вытрите мне спину, — приказала она, повернувшись ко мне спиной. Сколь бы замерзшей она ни была — ее кожа казалась очень холодной, — она не показывала этого. На ее бледной коже не было мурашек, а дыхание казалось вполне размеренным. Несмотря на то, что я был, по меньшей мере, лет на пятнадцать-двадцать ее старше, а возможно, именно по этой причине, я почувствовал, что мое сердце забилось немного быстрее, когда я промокал ее спину.

Позже, когда мы возобновили прогулку вдоль берега и взобрались на осыпающийся волнорез, чтобы вернуться в деревню, она сказала мне свое имя. Оказалось, ее зовут Сара Бишоп. Она была американкой из старой новоанглийской семьи, а сейчас отдыхала (находилась на каникулах, сказал она) и путешествовала со своим отцом. Им предстояло пробыть в Англии еще несколько недель, пока ее отец не уладит различные проблемы с собственностью. Имея нескольких родственников, живущих в Корнуолле, пожилой джентльмен — отцу Сары было шестьдесят семь — подумывал о том, чтобы провести остаток жизни здесь. Когда я спросил, где они с отцом остановились, она сказал мне, что они живут в комнатах в лодочном клубе, расположенном между деревней и Ньюквеем.

Тут я вспомнил, что Дэвид Семпл ответил на мое приглашение остановиться у меня. Он ведь заявил, что «член-основатель лодочного клуба неподалеку от Ньюквея». Я подумал, не мог ли этот клуб, по-видимому, какое-то дорогое и престижное место для богатых яхтсменов и им подобных, оказаться тем самым, о котором говорила Сара, и уже чуть было не спросил ее об этом. Вскоре мы добрались до стоянки у местного полицейского участка. И тут она повела себя так, будто меня больше не существует, или как будто она никогда ничего не слышала о слове «до свидания». Развернувшись ко мне спиной, Сара надела свой шлем, отключила противоугонное приспособление на своем мотороллере, который был припаркован у обочины, и завела двигатель. Когда она уже выводила мотороллер на дорогу, что-то побудило меня окликнуть ее:

— Возможно, мы еще увидимся?

И тут я почувствовал себя невероятным дураком.

Девушка оглянулась через плечо и улыбнулась своей странной улыбкой:

— Ну конечно, увидимся, — подмигнула она. — Непременно!

Двигатель взревел, и она уехала, оставив за собой быстро рассеивающееся облачко голубоватого дыма.

Возвращаясь домой по тому же самому берегу, я обнаружил, что мои мысли витают далеко-далеко. Я находился во многих милях отсюда, совершенно не следя ни за временем, ни за расстоянием, и удивился, когда очутился на вершине деревянной лестницы, ведущей на вершину обрыва. Мои мысли крутились вокруг многих вещей... но в основном вокруг этой девушки. Она что-то пробудила во мне, какое-то воспоминание, которое казалось чем-то большим, нежели простое воспоминание, или какое-то чувство... дежа вю?

Взять хотя бы ее кожу. Вытирая ей спину, я заметил какую-то странную пленку, что-то вроде легкой маслянистости, но это чувство не было неприятным. От этих воспоминаний мои пальцы едва заметно задрожали. Мне пришло в голову, что я не чувствовал себя так уже... уже очень давно.

Глава 2

Лодочный клуб

В ту ночь я допоздна работал и лег спать далеко за полночь. Проспал я почти пол-утра, съел легкий завтрак и, стоило мне только одеться, как я понял, что у меня гости. Я услышал, что к дому подъезжает машина, и вышел на балкон как раз вовремя, чтобы увидеть, как она притормаживает. Когда водитель вышел, я окликнул его со своего места у ограды балкона:

— Эй! Чем могу помочь!

— Я — Дэвид Семпл, — последовал ответ. — Я приехал туда, куда нужно?

— Несомненно. Подождите минуточку, я сейчас спущусь.

Мой дом был построен но моим собственным чертежам, со спальнями, кабинетом и ванной наверху, кухней, небольшой библиотекой, кладовкой и гаражом — внизу. Поскольку я так и не собрался научиться водить машину, гараж давным-давно превратился в еще одну кладовку.

Я поспешил вниз и открыл входную дверь. Семпл схватил мою руку, как только я появился. Его рукопожатие оказалось довольно крепким, хотя рука показалась мне холодной и влажной. Я пригласил нового знакомого в дом и проводил наверх в мой кабинет. Только там я внимательно оглядел его.

Он был худощав, довольно бледен, и я был бы готов побиться об заклад, что он носит парик. Его кожа с широкими порами казалась необычайно грубой. Походка очень напоминала походку моряка. Почему бы и нет, если он, по его собственным словам, член-основатель лодочного клуба? Но по какой-то необъяснимой причине я понял — он не слишком мне нравится. В нем имелось что-то странное, что-то, чего я никак не мог уловить, но тем не менее, вызывающее у меня неприязнь.

Едва только Семпл устроился в кресле, как сразу же заметил на столике ту самую раковину.

— А! — воскликнул он. — Да, совершенно бесспорно. — Он пересек комнату и взял раковину в руки. — Никаких сомнений, это именно та раковина — раковина из книги!

— Вы абсолютно уверены?

— Настолько, насколько вообще можно быть уверенным, не имея при себе книги, чтобы сравнить.

— Вы не привезли ее? — я даже не попытался скрыть разочарования.

— Нет, простите. Надо же быть таким болваном — я оставил ее в клубе. Но мы можем взглянуть на нее потом...

Несмотря на мой всепоглощающий интерес к речам Семпла, я воспользовался возможностью рассмотреть моего посетителя более пристально. При этом я заметил еще несколько необычных особенностей, которые, сколь бы мелкими они ни казались, лишь углубили мою неприязнь к этому человеку.

Например, говорил он задыхаясь, как будто ему приходилось бороться за каждый глоток воздуха. Я предположил, что, возможно, он астматик. Но если мое предположение было верным, почему он до самого носа плотно замотан в шелковый шарф? На самом деле, к чему шарф в столь необычайно теплый день? Кроме того, теперь, когда мы оказались вдвоем в моем тесном кабинете, я обнаружил, что меня очень раздражает тяжелый аромат его одеколона, если это, конечно, одеколон, и еще больше тревожит пробивающийся сквозь него запах... чего?

Возможно, виной тому — солнце, нагревшее пляж, с которого доносился запах гниющих водорослей. Но балконная дверь была закрыта, и даже если и дул легкий бриз, то он дул с континента...

Внезапно я почувствовал его холодный взгляд. Мой гость смотрел на меня в высшей степени странно, поблескивая большими круглыми глазами за стеклами модных очков в тяжелой оправе. Его взгляд необъяснимо пугал меня.

Я поднялся, заставив гостя быстро спросить:

— Что... что случилось?

— Простите, — промямлил я. — В этой комнате так... так душно... простите, что привел вас в непроветренную комнату, вчера я допоздна работал...

— Боже мой! Не беспокойтесь, — ответил он быстро. — Мне вполне удобно.

— Как бы то ни было, я открою окно, — объявил я, наконец взяв себя в руки.

— Пожалуйста, если вам так будет легче. Возможно, это — хорошая мысль. Мне будет очень неловко, если я заражу вас, я простужен, и у меня болит горло.

Так вот в чем было дело. Значит, запах, который я заметил, был запахом какого-нибудь лекарства. И все же моя первоначальная неприязнь к Семплу никуда не делась. Тем не менее он приехал сюда не за тем, чтобы произвести на меня благоприятное впечатление, а для того, чтобы предложить свою помощь. По меньшей мере, я должен был быть благодарен ему за это. Я решил отбросить свои неестественные опасения и попытаться быть в присутствии Семпла как можно более любезным.

— Как вы нашли дорогу к моему дому... Э-э-э... Дэвид? Мой дом не так-то легко отыскать, а дорога, ведущая сюда от шоссе, чуть шире тропинки.

— Я... — он, казалось, на миг разом забыл все слова, потом быстро продолжил. — Я спросил в деревне.

Конечно, я здесь никого не знаю, но, похоже, там неплохо знают вас.

— Да, знают. Хотя, полагаю, я должен казаться им немного нелюдимым.

— Превосходное виски, — заметил мой гость, меняя тему.

— Благодарю вас. Я иногда балую себя. Но я как раз думал, Дэвид, что за странное совпадение вышло...

— Совпадение? — в голосе гостя зазвучали настороженные нотки.

— Да, совпадение. Сначала ко мне попадает эта странная загадочная раковина, а потом вы находите упоминание о ней в какой-то старой книге. Нет... Еще более странно, что мы обнаружили две грани одной и той же загадки и сложили их вместе через общего друга. Все это кажется совпадением.

— Полагаю, все именно так, — согласился он через некоторое время, снова одарив меня своим странным взглядом. — Но послушайте — вы ведь, скорее всего, еще не обедали? Почему бы вам не съездить вместе со мной в клуб? Мы пообедаем там, и вы сможете смотреть мои книги, сколько душе будет угодно.

— Книги?

— Ну да. Я привез не только эту. Ну, что скажете? А потом я отвезу вас назад.

Я без дальнейших пререканий согласился на его предложение, но не только из интереса к американской ракушке. Сара Бишоп никак не выходила у меня из головы с тех самых пор, как я проводил взглядом ее удаляющийся мотороллер. Если Сара с отцом остановились в клубе Семпла, то не исключено, что я снова ее увижу, и...

В любом случае, она была на втором месте после моего желания узнать все про эту новую раковину. По крайней мере, я так себе говорил. Это мог оказаться мой последний шанс узнать, действительно ли этот моллюск был новым видом, до сих пор не известным науке? Хотя, по всей видимости, если Семпл не ошибался, об этих моллюсках хорошо знал автор или авторы различных оккультных книг.

Я хотел было переодеться в более подходящий костюм, но Семпл заверил меня, что это совершенно излишне. В клубе никто особенно не беспокоился об одежде. Предпочтение отдавалось удобству. К тому же, я в любом случае был отлично одет. Я согласился остаться в таком виде, и мы направились к машине.

Во время нашего путешествия, которое заняло чуть больше двадцати пяти минут, мы по большей части молчали. Семпл сосредоточился на дороге, а я бережно баюкал на коленях свою ракушку и никак не мог дождаться того момента, когда смогу прочитать о ней и увидеть ее изображение в книге. Первые полмили дорога была ухабистой, и мы ехали медленно, но потом, выскочив на шоссе, машина понеслась вперед. За считанные минуты мы проехали мимо деревни, еще несколько миль, и мы снова свернули на проселочную дорогу, ведущую к морю, к поросшим кустами и ежевикой утесам.

Что касается человеческого жилья, эта часть побережья заселена очень мало: пара ферм, но ни одной деревушки за пределами Сиэма. Следующим городком значительного размера был Ньюквей, он находился в получасе езды вдоль берега. Если необходимым условием считать уединенность, то это место великолепно подходило для лодочного клуба как нельзя лучше. Местность, однако, казалась совершенно дикой. Для того чтобы что-то здесь построить, потребовалось бы потратить уйму денег. И все же было еще немало людей, которые могли позволить себе потратить такие суммы.

Вскоре по краям дороги поднялись высокие кусты и спутанный подлесок. Семпл осторожно проехал по затененному участку еще сотню ярдов или чуть больше.

Затем дорога пошла на подъем, а потом снова вниз, и нашим глазам открылось сливающееся на горизонте с небом бескрайнее море. Семпл свернул к большому низкому открытому спереди зданию, припарковался рядом с дюжиной машин различных марок. Несколько из них были американскими, и одна как раз разворачивалась. Кто-то собрался уезжать.

Обернувшись на сиденье, чтобы взглянуть вслед машине, я мельком увидел темные неуклюжие фигуры на пассажирских местах. На долю секунды на меня уставились странные круглые глаза, потом они исчезли. Не знаю, что было в этих лицах, но один взгляд на них — один мимолетный взгляд — заставил мое сердце ухнуть в ледяную бездну...

Мы вышли из машины и прошли к краю обрыва. Под нами раскинулась небольшая бухта. Часть скалистого берега уходила далеко в море, образуя мол с волнорезом, загибавшимся внутрь и защищавшим тихие воды. В этой бухте стояло на якорях множество лодок и даже одна маленькая и очень дорогая по виду яхта, хотя не было видно почти никаких признаков жизни. Внутренний дворик тоже был пустынным.

Там, где мы стояли, утес многие годы назад обрушился, оставив массивные каменные глыбы, образовывавшие неровный крутой спуск к травяным островкам, обломки рухнувшего утеса уже поросли травой. По всей длине разлома росли деревья и кустарники. Широкая деревянная лестница с перилами круто спускалась вниз, теряясь в деревьях и снова появляясь внизу. Там она переходила в дорожку, вымощенную бетонными плитами, которая, в свою очередь, вела к клубу, расположившемуся на берегу.

Здание клуба показалось мне заброшенным, и, когда мы с Семплом спускались по лестнице, я пытался разглядеть дом всякий раз, как он появлялся между деревьями. Серо-синий, он выглядел просторным и построенным в современном стиле. Фасад был приподнят на колоннах, вбитых глубоко в дно овального углубления, выкопанного на берегу много выше линии прибоя. Задняя часть пряталась в тени острых зубцов скалы, обточенных многими веками ветров и дождей, и деревьев, выросших в укрытии этих зазубренных валунов. Это место во всех отношениях гораздо больше походило на пристанище удалившегося на покой нелюдимого богача, чем на лодочный клуб из тех, что мне приходилось видеть раньше.

Мы вошли в здание через боковую дверь и оказались в небольшом холле, или приемной. На противоположном конце комнаты располагался скромный бар, но, похоже, никто там не дежурил. Дверь из матового стекла справа от нас выходила на внутренний дворик перед клубом. «Как, должно быть, приятно сидеть здесь летом на свежем воздухе и слушать шум прилива, — подумал я, — напитки со льдом, солнечные очки, прохладный бриз с моря...»

Голос Семпла вернул меня на землю:

— Моя комната вон там.

Через вращающуюся дверь слева мы прошли в длинный коридор. По пути нам встретился высокий, сутулый и выглядевший странно отрешенным мужчина неопределенного возраста, который невыразительно улыбнулся Семплу ичрубым гортанным, в высшей степени неприятным голосом спросил:

— Принести вам какой-нибудь напиток, сэр? А вашему другу?

— Да, спасибо, Сарджент. Виски, я полагаю? — Семпл взглянул на меня, ожидая одобрения.

Я кивнул.

— Да, замечательно.

— Бутылку, Сарджент, — объявил Семпл. — И два стакана. Да, еще колотый лед.

— В вашу комнату, сэр? Или в общую?

— В мою, Сарджент. Да, и закажите-ка обед для мистера Воллистера, — он обернулся ко мне. — Сегодня будет рыба. Очень рекомендую!

Прошаркав мимо нас, слуга, которого Семпл назвал Сарджентом, пробормотал что-то о минуте или двух и исчез за вращающейся дверью.

— Сюда, — пригласил Семпл, ведя меня по коридору.

Меня поразила мрачность этого места. Сюда проникало очень мало света. Обстановка показалась мне достаточно роскошной, но повсюду лежал отпечаток какой-то заплесневелости и неприятной сырости. Возможно, клуб находился слишком близко к морю, или же центральное отопление вышло из строя. Разумеется, здесь должно было быть центральное отопление...

Двери располагались по внутренней стороне коридора через равные промежутки. Дойдя до последней, Семпл вытащил ключ и открыл ее. Он ввел меня в небольшую комнатку, сказав:

— Располагайтесь, Джон. Я сейчас приду.

Он вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой. Из совершенно не характерного для меня, нездорового любопытства я выглянул в коридор и увидел, как Семпл исчез за вращающейся дверью в конце коридора. Как только дверь за ним повернулась, до меня донеслись приглушенные голоса из общей комнаты. Поскольку я не мог расслышать ни единого слова, то предпочел вернуться обратно в комнату Семпла.

Через минуту-другую после того, как я уселся в кресло, раздался стук в дверь, и вошел Сарджент с подносом, на котором стояла бутылка, стаканы и маленькое серебряное ведерко со льдом. Пробормотав в ответ на мою улыбку что-то, показавшееся мне совершенно бессвязным, он вышел, и я смог оглядеться.

Атмосфера здесь была мрачной настолько, что я даже включил свет, небольшую лампу под абажуром, висевшую в центре потолка, чтобы лучше видеть. Комнатка была такой маленькой, какую я и ожидал увидеть в подобном месте, с кроватью у стены, небольшим столиком в восточном стиле у изголовья кровати, креслом, которое сейчас занимал я, бельевой корзиной, узким сервантом, небольшим письменным столом и стулом с прямой спинкой. Кроме того, у стены напротив кровати висела трехъярусная книжная полка.

В дальнем уголке моего мозга немедленно ожили и закопошились тревожные мысли. Среди множества книг с заглавиями, о которых мне никогда раньше не приходилось слышать, было несколько фолиантов из тех, которые Семпл упоминал во время нашего первого телефонного разговора: «Cthaat Aquadingen», «Hydrophinnae» Гэнтли и « Обитатели глубин» Гастона ле Фе. Еще там попадались тома, чьи заголовки казались тревожащими, вызывающими во мне какие-то смутные воспоминания или псевдовоспоминания о юношеских кошмарах. Я имею в виду заголовки вроде «Книга Дзян», «Песнопения Дхол», «Liber Ivoris» и «Летописи Р'льеха». Подобные книги, несмотря на то, что я пока еще совсем ничего о них не знал, погружали мой разум в зловещий мрак. Та непонятная атмосфера, которую я с самого начала почувствовал в этом странном здании, казалось, сгустилась, подбираясь все ближе ко мне, погруженному в размышления о библиотеке Семпла.

В конце концов я взял одну из книг... Дверь за моей спиной в тот же миг распахнулась, и раздался голос моего хозяина!

— Ах да! «Cthaat Aquadingen». Эта книга повествует о немыслимых глубинах и злых демонах, которые их населяют. Там приведены заклинания, которые вызывают этих демонов! Вы правы, Джон, это книга с описаниями и изображениями вашей раковины. Хотите сравнить?

Он взял у меня книгу, раскрыл ее и начал перелистывать. Я достал свою ракушку, и Семпл знаком велел мне сесть за письменный стол. Он уселся рядом со мной на кровать, сказав:

— Все мои книги о сверхъестественном, Джон. По меньшей мере, о предметах, которые считают сверхъестественными непосвященные. Вот почему я так заинтересовался вашей раковиной. Если я прав, значит, интересно будет обнаружить реально существующий экземпляр ракушки, описанной в книге, которую большинство считают не чем иным, как собранием эзотерических легенд, выдумок и сказок. Ага! Вот оно... Ну, как вам это?

Он положил книгу на письменный стол передо мной, чтобы я мог прочитать поблекший текст и рассмотреть рисунок. Вне всякого сомнения, это было изображение моей раковины!

Взяв ее в руки, я повернул раковину так, чтобы ракурс был тем же, под которым неизвестный художник нарисовал ее, и она превратилась в двойник той, что изображена в книге. Чернила, которыми был сделан рисунок, казались столь же выцветшими, как и текст, когда-то они имели красноватый оттенок, делавший сходство несомненным.

В каком-то смысле я был разочарован тем, что ракушка оказалась вовсе не уникальной, какой я считал ее. Нарисованная раковина тоже была левосторонней, как и оригинал, но в то же время я обнаружил, что буквально заворожен текстом.

— Это тот самый отрывок, который вы читали мне по телефону, — пробормотал я.

И повторил вслух:

— Красноватого оттенка, эта раковина выглядит не слишком приятно, но на извращенный вкус глубоководных, сама улитка — величайший деликатес.

— Ну, разумеется, извращенный, — перебил меня Семпл напряженным и, как мне показалось, полным яростного возмущения голосом. — Все то, чего они не понимают, непременно извращенное. Человек ест зверей, птиц и моллюсков тоже, но когда ему так удобно, он называет вкусы других «извращенными»!

Меня поразили страсть, прозвучавшая в голосе Семпла, и его абсолютно необъяснимая вспышка. Я повернулся к нему, чтобы посмотреть, что же ее вызвало. Большие круглые глаза за линзами очков были прикованы к открытой книге, и в них застыло выражение... гнева? Но почему? Потом, заметив мой удивленный взор, он тут же взял себя в руки:

— Простите меня, Джон. Есть вещи, которых вам не понять... пока, — он круто переменил тему. — Но послушайте: у вас будет много времени, чтобы посмотреть эту книгу. И не только эту, если захотите. Давайте сначала выпьем, ладно? — Он щедро плеснул виски поверх уже разложенного по стаканам льда. — Здесь живет одна молодая дама, которая говорит, что знакома с вами. Они с отцом занимаются проектом, который может заинтересовать вас. К тому же здесь еще наша маленькая коллекция...

— Коллекция? — я отхлебнул из стакана и с удовольствием ощутил тонкий, знакомый вкус.

— Да. И очень интересная. Несколько членов нашего клуба — водолазы. Они исследуют дно океана. Украсили наш клуб своими находками.

— Находками?

— Да. Они здесь выставлены. Восхитительно! Но к чему тратить время попусту, говоря о том, что вы можете увидеть собственными глазами? Пойдете со мной, Джон?

Я допил виски и вышел вместе с ним.

Мы пошли но коридору направо, прошли через вращающуюся дверь в помещение, которое я принял за общую комнату. Если это и было так, то она совмещалась со столовой, ибо Сарджент с двумя помощниками расставляли стулья вокруг длинного стола, накрытого Для обеда. Я последовал за Семплом через комнату к вращающейся двери. Пройдя через нее и придерживая ее для меня, мой провожатый сказал:

— Это — наш выставочный зал. Уверен, вы найдете его чрезвычайно занимательным...

Как же прав был Семпл! Его слова оказались настоящим преуменьшением!

В довольно просторной комнате были расставлены мягкие кресла и диваны, и повсюду на стенах и специально сконструированных стеллажах, похожих на книжные, хранились удивительные сокровища. Настоящие сокровища: французские, испанские и даже римские золотые монеты — маленькие слитки золота и металла, покрытые коростой, обесцвеченные и спаянные вместе соленой морской водой. Амфоры и керамика, которые почел бы за честь выставить в своих залах любой музей мира, вместе со старинными бутылками, чьи цвета, формы и узоры делали их самыми необычными из древностей.

Кроме того, там были модели океанских судов начала девятнадцатого века, больших и маленьких парусных кораблей — судов, подобных барку «Королева Суматры» и бригу «Хетти». У каждой модели имелась бронзовая табличка, на которой была выгравирована краткая история данного судна. Модели были воспроизведены до мельчайших деталей. Я немного задержался на одной из табличек, поскольку что-то в ней привлекло мой взгляд, но потом, повинуясь знаку Семпла, я подошел к нему.

— Пойдемте, Джон, — позвал он. — Кажется, вон там сидит мистер Бишоп, отец Сары. Поскольку вы ее знаете, я уверен, что не откажетесь познакомиться и с ним.

В дальнем конце комнаты, до сих пор скрытый за высокими, до потолка, витринами, за массивным столом сидел, разглядывая несколько совершенно невероятных макетов, сгорбленный старик. Казалось, он совершенно не замечал нашего присутствия. Когда мы подошли к нему, Семпл прочистил горло:

— Э-э-э, мистер Бишоп?

Мужчина за столом обернулся, и Семпл поприветствовал его коротким вежливым поклоном.

— Мистер Бишоп, позвольте представить вам Джона Воллистера. Это тот самый джентльмен, о котором говорила Сара. Он... гм... конхиолог.

— Как поживаете, сэр? — я протянул руку.

Сморщенная фигура за столом не сделала никакой попытки встать. Бишоп не подал мне руки и ничего не ответил. Вместо этого он взглянул на меня, и я в ответ уставился на него. Именно уставился, не отдавая себе отчета в невежливости подобного поведения, поскольку у этого старика был такой вид, который вызвал бы сходную реакцию у любого неподготовленного человека.

Носил он нечто похожее на желтый шелковый халат с высоким воротником, застегнутым под самый подбородок, допотопное пенсне, из-под которого пристально уставились на меня еще более круглые, чем у Семпла, глаза, и телесного цвета шапочку, плотно закрывавшую часть головы и уши. Добрую минуту его огромные глаза глядели на меня, затем он повернулся и удостоил Семпла легким, едва заметным кивком — кивком одобрения, как мне показалось. Только потом мистер Бишоп заговорил:

— Надеюсь, у вас все в порядке, мистер Воллистер?

Его бледные, толстые и мясистые губы еле двигались. Его голос, не громче шепота, тем не менее, показался мне грубым и хриплым, как будто голосовые связки Бишопа давным-давно атрофировались. Прежде чем я успел ответить ему, он продолжил:

— Садитесь, пожалуйста. Взгляните на эти города. Разве они не прекрасны?

Старик снова вернулся к странным макетам, стоявшим перед ним на столе, а Семпл пододвинул мне стул. Я сел рядом с мистером Бишопом, ощутив сильный запах плесени, исходивший от него тяжелыми волнами.

Или это был запах самого клуба — запах моря, а в особенности этой комнаты с сокровищами с океанского дна? Я попытался подавить громкий тревожный сигнал, настойчиво зазвеневший где-то в моем подсознании, и принялся внимательно слушать этого эксцентричного пожилого господина.

Три отдельных сооружения, расставленные на столе перед нами, вздымали вверх игрушечные башни и зиккураты с волнистого основания, напоминавшего морское дно. Совершенно замечательные макеты замысловатой архитектуры, они явно должны были представлять фрагменты подводного царства. Я рискнул попытаться отгадать их названия.

— Атлантида, возможно? А этот, может быть, My? Да? И, наконец, этот...

Толстые губы мистера Бишопа скривились в гримасе, которую я истолковал как улыбку:

— Нет, нет, мистер Воллистер, — хрипло прошептал он. — Атлантида и My были городами людей, ушедшими под воду во время сильных сейсмических колебаний. В геологических терминах они исчезли совсем недавно. Р'льехт — город столь же древний, как и сама Луна, — не город людей. Хотя иногда он и поднимался из морских глубин, где покоится сейчас. Посмотрите, вот Р'льех.

На миг, проследив за его вытянутым пальцем, я случайно зацепился взглядом за его сморщенную руку, высовывавшуюся из широкого рукава шелкового халата. Этот человек, очевидно, страдал от какого-то серьезного ихтиотического заболевания: его кожа была серебристо-серой и чешуйчатой, а пальцы соединяли перепонки. Потом мое внимание перешло к макету, на который он указывал.

Миниатюрный Р'льех! Название, которое в связи с раковиной я уже узнал из «Cthaat Aquadingen». Хотя передо мной стоял всего лишь макет, он, тем не менее, казался сконструированным настолько искусно, что передавал ощущение невероятного размера. Огромные, покрытые зеленой слизью каменные глыбы вздымались к покрытому чудовищной резьбой монолиту, основание которого окружали статуи отвратительных спрутов и кальмаров, запечатленных в угрожающих позах.

С точки зрения архитектуры, этот город, если это на самом деле был город, а не кошмарная фантазия какого-нибудь безумного строителя, совершенно не походил ни на что из того, что мне доводилось видеть прежде. Взгляду не за что было зацепиться, лишь намек на огромные размеры и необычные углы, образовывавшие поверхности, выпуклые и вогнутые одновременно. Геометрия города поразительно отличалась от чего-либо земного, выглядела вопиюще чужой, нечеловеческой. Все непостижимые поверхности были украшены барельефами в виде рыб, осьминогов и иероглифами, которые наводили на мысль о мирах и измерениях, не только затерянных в безднах времен, но и отделенных бесчисленными световыми годами от мира Земли.

Довершая жуткое впечатление, повсюду протянулись гирлянды водорослей... Модель казалась безумным кошмаром. «Город», как назвал его старик, для меня был всего лишь чудовищным некрополем, и я поежился при мысли о гении или безумце, по собственной воле засевшем за сооружение такого макета. Еще я подумал о том, что могло вдохновить моделиста на создание этого зловещего макета.

— Потрясающе, не правда ли? — поинтересовался старик, точно прочитав мои мысли. — Возможно, другой макет, И'ха-Нтхлеи, будет менее... странным для ваших глаз и ума.

Он указал на соседний макет, и я снова увидел его сморщенную лапку и снова посмотрел туда, куда он указывал.

Второй подводный город — И'ха-Нтхлеи, как назвал его старик — действительно показался мне более приемлемым и куда менее нечеловеческим. Некоторые из его линий, сконструированные с плавной симметрией, на самом деле выглядели довольно приятно. На самом деле, чем дольше я смотрел на него, тем больше меня наполняло ощущение блаженства. Я испытал душевный подъем, точно я смотрел на какой-то храм или святыню. До последней детали покрытый приглушенно светящимся перламутром, макет сиял холодным внутренним огнем, который, казалось, просвечивал сквозь тину и слизь, заронив какую-то искру в воспоминания, смутно зашевелившиеся в дальнем уголке моего мозга и всего моего существа.

Проморгавшись и потряся головой, я снова посмотрел на макет. В нем было что-то римское или греческое: балконы, огромные эспланады, широкие лестницы, храмы и амфитеатры. Повсюду виднелись колонны и рифленые пьедесталы статуй. Но несмотря на то, что скульптуры и титанические храмовые идолы оказались все теми же самыми спрутами из Р'льеха, это место показалось мне похожим на Атлантиду — столицу страны с тем же названием, которая в доисторические времена погрузилась на дно океана. За одним исключением.

Как подчеркнул старый мистер Бишоп, это не был город людей, затонувший в одном из катаклизмов Земли, это был город, построенный на дне моря в незапамятную эпоху, построенный и населенный подводными существами — город глубоководных. И таким Й'ха-Нтхлеи оставался и сейчас!

— Но с какой целью вы... — начал было я наконец и нерешительно замялся. — Ну, то есть... Зачем здесь эти макеты?

Старик улыбнулся мне в своей странной манере, подняв вверх уголки слишком широкого рта.

— Простите? — прошептал он. — Вы хотите понять, с какой целью мы держим здесь макеты? Ответ прост: настоящий Р'льех находится в глубинах Тихого океана во многих тысячах миль отсюда, а Й'ха-Нтхлеи — далеко в Атлантике. Мы не можем получить в свое распоряжение настоящие города, так что...

— Затонувшие города и погибшие расы, — торопливо вмешался Семпл. — Это — хобби мистера Бишопа, Джон. Хобби, которое полностью его поглощает. Но пойдемте же, уже несут обед. Вы сможете вернуться сюда позже, если захотите.

Я поднялся на трясущихся ногах, не отводя взгляда от мистера Бишопа, который так и остался сидеть на месте. На миг он поднял взгляд, а потом вернулся к макетам, стоящим на столе. Он вытянул руку. Та дрожала. Осторожно прикоснулся он к каркасу третьего, последнего, макета, пока не завершенного, представляющего собой одни лишь миниатюрные фундаменты. Но когда я уже начал отворачиваться, до меня донесся его отчетливый шепот:

— Да, Джон Воллистер, вы можете удивляться. Но когда Аху-Й'хлоа будет завершен и когда вы собственными глазами сможете увидеть его сияющие башни, и храмы, и мириады его колонн, тогда...

Я снова повернулся было к нему, чтобы задать еще один вопрос, но Семпл ухватил меня за плечо и предостерегающе приложил палец к губам:

— Старик немного не в себе, — объяснил он, когда мы отошли туда, где Бишоп не мог нас услышать. — Это все возраст и болезнь, понимаете?

— Послушайте, Дэвид, — сказал я, когда мы через вращающуюся дверь вернулись обратно в столовую. — Здесь ужасно много такого, чего я не понимаю. Куча совпадений, которые кажутся не совсем...

— Джон! — раздался за моей спиной девичий голос — голос искренне обрадованный и переполненный удивлением, который мгновенно вытеснил у меня из головы все сомнения и вопросы. — Вот видите, разве я не говорила, что мы еще встретимся?

Я обернулся и увидел Сару Бишоп. Уголком глаза я заметил, как Семпл сделал ей какой-то знак, возможно, приветствовал на свой лад. Я почувствовал, что он рад ее внезапному появлению.

— Мы поговорим позже, Джон, — извинился он, и Сара повела меня к столу.

За столом уже сидели семь или восемь постояльцев или членов клуба, и я присоединился к ним вместе с Сарой без формального представления. Не желая показаться неотесанным и невоспитанным, я изо всех сил пытался отвести от них взгляд, но успел заметить, что все они скроены точно по одному образцу. Действительно, они казались членами одной семьи. За исключением Сары, Семпла и еще одного-двух, все выглядели отталкивающе пучеглазыми и чешуйчатыми, как будто были более молодыми копиями старого мистера Бишопа.

Я хотел завести разговор с Сарой, но как только мы сели, она заговорила с женщиной, сидевшей с другой стороны от нее. Я сосредоточился на превосходном салате из креветок, который запил бокалом терпкого желтого вина, после чего перешел к основному блюду из вареной рыбы с великолепным гарниром. Моя собственная порция была приготовлена лучше некуда. Однако я заметил, что все остальные за столом, за исключением Сары, ели частично или полностью сырые морепродукты!

Волна тошноты, которая противно шевелилась где-то в глубине моего желудка с того самого момента, когда я приехал сюда, в особенности после того, как я выпил стакан виски в комнате Семпла, внезапно накрыла меня. Руки и ноги на миг стали непослушными, и, не удержав вилку и нож, я со звоном уронил их на стол. Потом я попытался встать на ноги, и Сара взяла меня за руку. Ее странные глаза с беспокойством смотрели на меня, а с губ сорвался вопрос, которого я не услышал. Комната накренилась и поплыла вокруг меня. В голове зашумело. Я ощущал, что выпученные глаза членов клуба с любопытством уставились на меня. Шатаясь, я попытался ухватиться за спинку стула.

Позже я вспомнил, что именно так чувствовал себя еще мальчиком, после того, как перенес тяжелую болезнь и постоянно терял сознание. В тот миг я понимал, что мне ни за что нельзя терять сознание здесь, в этом странном месте, полном странных людей. Затем свет в моих глазах померк, и мое сознание нарисовало мне подводные пейзажи Р'льеха и Й'ха-Нтхлеи. Там еще плавали какие-то существа, напоминающие рыб. Я понял, что уже видел эти города раньше — во снах, в ту первую ночь после того, как получил в посылке эту новоанглийскую раковину!

В конце концов я пошатнулся и упал... Мне привиделись старинные парусники: бриг «Хетти» и барк «Королева Суматры». Да, корабли и еще бронзовая табличка под их витриной, которая гордо именовала их «кораблями судоходной компании Марша из Иннсмута!»

А больше я ничего не помнил...

Глава 3

Волна ужаса

Сомневаюсь, чтобы мне когда-нибудь удалось выразить чудесное чувство облегчения, охватившее меня после того, как я, целый и невредимый, проснулся в собственной постели после периода беспамятства, полного нескончаемых, невыносимо пугающих видений и кошмаров. Затылок ныл, в глазах все еще было темно, но я узнал свою комнату.

Я был не один. У изголовья сидела Сара. Я слышал ее дыхание. Не помню, почему я решил, что это именно она. Возможно, причиной тому стали ее духи. Почему-то я был уверен, что это она. Потом в свете вечернего солнца, пробившемся сквозь задернутые занавеси, я различил ее силуэт. Она что-то делала... надевала свитер, как мне показалось. Я не мог сказать наверняка. Все было как в тумане.

Я снова закрыл глаза, заслезившиеся от внезапного света, и через миг почувствовал на лбу ее прохладную ладонь. Окончательно придя в чувство, я спросил:

— Что произошло? Я чувствую себя полным болваном!

Я снова открыл глаза и попытался улыбнуться.

— Доктор сказал, что вы, должно быть, что-то не то съели, — объяснила она. — Возможно, креветки. Реакция оказалась такой быстрой! Еще он сказал, что вы, вероятно, в последнее время ослабли, совсем о себе не заботились, переутомились и находитесь в состоянии нервного истощения.

— Доктор? — приподнялся я в постели.

— Один из членов клуба. Он сделал вам укол и сказал, что вы несколько часов проспите. Он оставил вам какие-то таблетки. Вот они. — Она взяла с прикроватного столика стакан с водой и положила мне на язык две желтых таблетки. Я бездумно проглотил их, потом запил водой.

— Теперь вы еще несколько часов поспите, — удовлетворенно кивнула она.

— Погодите минутку! — запоздало запротестовал я. — У меня есть дела, и...

— Ничего такого, что не могло бы подождать, — отрезала она.

— Но как я вернулся сюда, кто уложил меня в постель? — Я внезапно осознал, что раздет.

— Дэвид Семпл привез вас, а я ехала за ним на мотороллере. Не беспокойтесь, Джон. Теперь все в порядке.

— Но...

— Никаких «но»! Сейчас вы поспите, а я схожу в деревню за продуктами. Вы знаете, что у вас в холодильнике пусто? Попозже я приготовлю нам поесть.

Чувствуя теплое оцепенение, медленно разливающееся по всему моему телу, и удивляясь быстрому действию таблеток, я откинул голову на подушки и закрыл глаза. Перед тем, как заснуть, я повернулся на бок и удивился, обнаружив вмятину в матрасе рядом со мной, как будто кто-то совсем недавно лежал там. Она была еще теплой и пахла опьяняющими, чуть отдающими плесенью духами...

* * *

Когда я снова открыл глаза, в комнате было уже темно. Сквозь щелочку в задернутых занавесях сверкали звезды. Меня разбудил звон посуды внизу, на кухне. Верная своему слову, Сара вернулась и принялась за работу.

Головная боль прошла, и сон, казалось, пошел мне на пользу. Учитывая, что день выдался таким необычным, а мое здоровье совсем недавно находилось в опасности, я чувствовал себя на удивление хорошо. Тем не менее я остался лежать, нежась в постели и наслаждаясь чудесным запахом жарящегося цыпленка, доносящимся до меня снизу. К нему примешивался сильный аромат кофе, и, похоже, мне уже недолго оставалось быть в одиночестве.

Отлично. Мне представилась возможность все обдумать. За последние несколько дней одно событие происходило за другим с нарастающей быстротой. У меня было не так много времени, чтобы освоиться с подробностями. Происходящее выглядело очень необычным и казалось мне нереальным. Возможно, доктор Сары прав. Я довел себя до переутомления, что, в свою очередь, могло явиться причиной галлюцинаций, или в высшей степени странных видений. Начало этой истории совпадало с появлением в моем доме этой раковины... Иннсмутской раковины...

Да, все это началось с той странной левосторонней раковины из неведомых глубины, с нее и с моего столь же неведомого благодетеля, некоего Вильяма П. Марша. И ведь владельцем той судоходной компании, существовавшей в начале девятнадцатого века, тоже был иннсмутский Марш. Совпадение, разумеется. В конце концов, Марш — распространенное имя!

Марш послал мне раковину без каких-либо других явных мотивов, кроме восхищения некоторыми моими статьями. Я не смог установить вид, к которому принадлежала эта штуковина. Во всех отношениях это был «новый» экземпляр. Иен Карлинг, по всей видимости, точно так же заинтересовался этой штуковиной, как и я, что для меня было вполне достаточным доказательством ее уникальности. И все же раковина оказалась описана в книге, старой, как мир, и ее изображение нанесли на бумагу бог знает сколько лет назад! Мои мысли перекинулись на книгу.

«Cthaat Aquadingen» — странное название, интересно, что оно значит. «Aqua», вне всякого сомнения, это «вода», а «dingen» по-немецки «существа». Что-то о водяных существах? Внезапно в моей памяти всплыл отрывок из книги: "...но на извращенный вкус глубоководных, сама улитка — величайший деликатес".

Всего лишь несколько слов, но по какой-то пока не понятной причине они необычайно рассердили Дэвида Семпла. Как там было дальше? «И все же они собирают моллюсков осторожно, ибо под их руководством огромные колонии этих созданий складывают жемчужные дома и храмы их городов!»

Их городов. Таких, как Р'льех и Й'ха-Нтхлеи? Я вспомнил макет Й'ха-Нтхлеи, его жемчужную перламутровую патину, сияющие храмы, статуи и украшенные изображениями спрутов колонны. Я вообразил армии раковин и их улиткообразных обитателей, ползущих по голому камню, создающих блестящий слой перламутра, чтобы «украсить» дома глубоководных!

Но кто, черт бы их побрал, эти глубоководные! Какое-то тайное общество или что-то в этом роде? «Глубоководные» — эти слово почему-то казались мне знакомыми, но в какой связи? Р'льех... Й'ха-Нтхлеи... Глубоководные... Аху-Й'хлоа? Что же это такое, и как я умудрился ввязаться во все это?

Конец моим размышлениям положили шаги Сары, послышавшиеся на лестнице. Она вошла в открытую дверь — силуэт с подносом в руках.

— Я уже не сплю, — сообщил я ей, садясь. — И чувствую себя вполне неплохо.

— Отлично! — ответила она. — Есть хотите?

— Кусок цыпленка и чашку кофе? Да, хочу. Сколько времени?

— Почти полночь. Вы начали ворочаться примерно полчаса назад, так что я решила приготовить вам еду. Я сама уже поела, но посижу здесь с вами, пока вы ужинаете. Вы не против?

Она включила светильник в изголовье кровати. У него был красный абажур, и я казался заворожен тем теплым отблеском, который лег на лицо Сары Бишоп. Внезапно я кое-что вспомнил и потихоньку протянул руку под одеялом туда, где осталась вмятина в матрасе — теплая, слегка пахнущая плесенью вмятина. Но ее там уже не было. Или я уничтожил ее во сне, или... или же ее там не было... Просто часть какого-то забытого сна.

Пока я ел, Сара сидела на плетеном стуле и, обхватив руками колени, внимательно и, как ни странно, при всем при том как-то лениво за мной наблюдала. Я ощущал на себе ее взгляд, но ее внимание не слишком меня беспокоило. Я чувствовал себя с ней очень непринужденно, как ни с одной женщиной после смерти моей жены. Когда я закончил с едой, она сказала:

— Ваша пижама под подушкой, а халат за дверью. Я схожу помоюсь, а вы сможете размять ноги. Потом, полагаю, вы захотите поговорить со мной.

— Да, мне хотелось бы спросить вас, Сара об одной вещи. Но разве вам не нужно возвращаться к отцу? Не то чтобы я был неблагодарным, но уверен, что он будет волноваться за вас.

— Он в Лондоне. В любом случае, я вполне в состоянии сама о себе позаботиться. — Она улыбнулась. — Или все ваши английские повозки в полночь превращаются в тыквы? Я смогу уехать, когда захочу, или когда вы захотите, чтобы я уехала. Мой драндулет ждет меня во дворе!

— Если бы у меня были соседи, вы бы погубили мою репутацию! — Я пожал плечами. — Ну ладно, я оденусь, а потом мы поговорим.

Она встала и взяла поднос. Уже стоя в дверях, она оглянулась через плечо и спросила:

— Пять минут?

Я кивнул, и она закрыла за собой дверь.

Натянув пижаму и халат, я отправился в ванную и умылся, потом привел себя в порядок. После этого я пошел в кабинет и зажег свет. Чего-то недоставало.

Раковина...

Гром и молния! После моего обморока ракушка осталась в комнате Семпла в лодочном клубе. Сердитый на самого себя, я дал себе слово, что при первой же возможности заберу ее оттуда. Затем, отметив, что, несмотря на мое хорошее самочувствие, ноги у меня все еще немного тряслись, я открыл дверь и вышел на балкон. Вдыхая полной грудью свежий ночной воздух, я смотрел в спокойную ночь. Через несколько минут, снова услышав шаги Сары на лестнице, вернулся в кабинет и позвал ее, чтобы дать ей знать, где я нахожусь.

Она вошла, одетая так же, как в тот раз, когда я впервые ее увидел, и направилась прямо ко мне. Потом она взяла мои руки в свои:

— Вы точно хорошо себя чувствуете? Должна вам сказать, в клубе вы заставили меня поволноваться.

— Правая рука немного болит, — ответил я, потирая саднящее место между плечом и локтем. — А в остальном я чувствую себя в полном порядке.

— Не чешите, — посоветовала Сара. — Там доктор сделал вам укол.

— А! — нахмурился я. — Похоже, я в долгу у вашего доктора, кем бы он ни был. Нервное истощение, вы говорите? Странно... Однако, полагаю, он прав.

— Вы просто перетрудились, вот и все. Возможно, вы оказались в странной компании, и это...

— В странной компании! — грубо перебил я ее. — Вы вполне можете сказать это и сейчас!

На миг на ее лице появилось обиженное выражение, и я быстро извинился:

— Простите. Я не хотел вас обидеть. Но место, где вы остановились, производит очень странное впечатление. К тому же я заметил несколько деталей, которые на самом деле не показались мне... гм... нормальными.

Она нахмурилась и отвернулась, затем придя к какому-то решению, снова повернулась ко мне.

— Ладно, Джон Воллистер. Я расскажу вам, в чем дело, но сначала вы должны пообещать мне, что никому ничего не скажете.

Она заметила вопросительное выражение на моем лице и быстро добавила:

— Не беспокойтесь. В этом нет ничего криминального.

— Ну, тогда ладно, — засмеялся я. — Я всегда любил тайны. Выкладывайте.

Мы уселись в удобные кресла перед открытым балконом, откуда почти неощутимо тянул прохладный бриз.

Некоторое время в молчании мы смотрели на серебристую лунную дорожку, протянувшуюся от горизонта до берега. Ночь выдалась очень тихой.

— Имеете ли вы представление, сколько в мире воды? — начала с вопроса Сара.

— Она покрывает более шестидесяти процентов поверхности Земли, — заученно ответил я.

— Нет, нет, нет! — возразила она. — Это то же самое, что смотреть на яблоко и считать капли росы на его кожице. Это не подскажет вам, сколько сока у него внутри.

— И сколько червей, — добавил я.

Она на миг одарила меня странным взглядом, полуиспытующим, полуудивленным, и продолжала:

— Ну ладно, давайте взглянем на это с вашей точки зрения — математически. Поверхность земли составляет почти двести миллионов квадратных миль, из которых сто двадцать миллионов занимает вода и еще двадцать миллионов — ледники... Согласны?

Я кивнул.

— Я знаю об этом совсем мало, я просто вынужден принять ваши цифры. Похоже, вы довольно неплохо знакомы с этим предметом.

— В этом нет ничего удивительного, — ответила она. — Очень скоро вы узнаете, почему.

Я пожал плечами, откинулся на спинку кресла, перевел взгляд на море и продолжал слушать ее, каким-то уголком разума удивляясь, что же есть в ней такого, что так привлекает меня.

— Пока мы заглянули только на поверхность, — продолжила она. — Но как же быть с тем, что находится под поверхностью моря? Альтакамская впадина на востоке Тихого океана простирается на две тысячи миль в длину. Вы могли бы по меньшей мере раз пять затопить в ней все Британские острова, и на поверхности не появилось бы даже ряби. Точно так же вы можете взять Эверест, перевернуть его вверх ногами и утопить в Марианской впадине... и его вершина окажется на глубине целых двух миль под водой! Понимаете, к чему я веду?

— К тому, что на нашей планете уйма воды?

Она нетерпеливо нахмурилась.

— Вы можете отнестись ко мне серьезно? Я пытаюсь сказать, что, несмотря на то, что человек исследовал почти всю поверхность планеты, ему едва ли что-нибудь известно об океанских глубинах.

— А что бы вам хотелось, чтобы ему было известно?

— Пока ничего, но я расскажу вам о наших находках... Однако сначала скажите мне вот что: почему разумная жизнь в этом мире должна ограничиться Человеком Сухопутным, когда на самом деле жизнь зародилась в воде, которая образует, безусловно, самую большую пригодную для жизни сферу? Почему человек, ограниченный двумя измерениями суши, должен быть господствующим видом?

Я снова пожал плечами, стараясь не выдать своего растущего интереса. Я и раньше подозревал, что Сара очень умна, но теперь мне стало казаться, что мое мнение нуждается в радикальной переоценке.

— Полагаю, так просто случилось, вот и все, — ответная наконец. — Конечно, есть еще дельфин...

— Дельфин? У него большой мозг, но зато нет рук. Поэтому он ограничен в использовании орудий труда. Нет, он помогает глубоководным, как время от времени помогает и человеку, но его ни в коем случае нельзя считать существом столь же высокого порядка.

— Глубоководные!— я немедленно приподнялся и взял девушку за руку, очутившись с ней лицом к лицу. — Я все время слышу упоминания о них, вижу это название в книгах, но кто или что такое эти глубоководные? К чему вы клоните, Сара? Не можете ли вы объясняться более понятно?

Она забралась в кресло с ногами и рукой обняла меня за шею, приблизив свое лицо к моему. Это лицо было более серьезным, чем я когда-либо видел, но в то же время и более детским.

— Ладно, я расскажу вам о... о глубоководных. Проблема в том, с чего начать.

— Попытайтесь начать с начала, — посоветовал я.

— С начала? Сомневаюсь, что кто-то был бы в состоянии вообразить себе это начало. Но я могу сделать несколько научных предположений...

— В начале было удивительное божественное существо. Его звали Ктулху. Он пришел со звезд во времена доисторической юности Земли, когда этот мир был сущим младенцем среди миров. Он уже тогда был стар, но бессмертен — или почти бессмертен. Ктулху построил огромные города для себе подобных в дымящихся топях юной Земли. Среди своих сородичей Ктулху был Отцом, великим Древним. Вместе с ним из пустоты спустились многие другие. Среди них были Итаква, Ступающий-по-Ветру, и Йог-Сотот, Сущий-во-Всем — часть Всего, и Шудда-М'елл — подземный копатель, и многие, многие другие. Все они были сильны в «магии», магии удивительных наук, которая сделала возможным их многовековое путешествие через бесчисленные световые года. Они бежали от тирании других существ, чьим омерзительным законам ни за что не смогли бы заставить себя повиноваться... Враги преследовали их, и поскольку они не смогли убить Древних, то устроили им тюрьму здесь, на Земле, и в измерениях, соседних или параллельных этой звездной системе. Ктулху замуровали в подземельях Р'льеха и опустили в глубочайшие океаны, обрекая его вечно мечтать и тосковать о свободе, которая когда-то принадлежала ему.

Она остановилась, и я воспользовался этой возможностью, чтобы спросить:

— Так этот Ктулху... был одним из глубоководных... как и все те, которые оказались погребены в море?

— Нет, нет... Ктулху — величайший из великих Древних. Глубоководные всего лишь его земные слуги, его последователи, его почитатели. Он — основа для их религии. Они сами — водные братья человека, его подводные двойники, разумные повелители морей. Это раса подводных существ, о существовании которых люди не подозревают. То есть они в основном держатся обособленно. И лишь очень изредка, в большинстве своем по чистой случайности, об их существовании начинает кто-то подозревать.

Она снова остановилась, и я опять, несколько недоверчиво, воспользовался возможностью задать ей вопрос. По меньшей мере, попытался:

— Вы серьезно хотите, чтобы я поверил в то, что...

— В то, что Человек не единственный властелин этого мира? Что существуют водяные и русалки? Что в бесчисленных миллионах кубических метров воды, покрывающей эту планету, существуют разумные, сходные с человеком виды, чье происхождение, наука, культура и религия намного опередили человеческие?.. Да, хочу.

Сара немного помолчала, потом снова продолжила:

— Неужели в это так трудно поверить? Неужели вы с такой с легкостью можете сбросить со счетов все бесчисленные рассказы о русалках? Как только Человек начал записывать истории и легенды, а это, кстати сказать, случилось, как только первый человек научился писать, он узнал о людях, которые живут в море... Лишь совсем недавно, в современном, так называемом «просвещенном» мире изобрели объяснения, которые положили конец тому, что человек считал за благо считать мифами, видениями старых пьяных морских капитанов... Но в дни старинных клиперов, в дни тихоокеанской и ост-индской торговых компаний существовали капитаны, обнаружившие истину! Они узнали, что глубоководные реальны, что водяные и русалки действительно существуют и что возможно взаимовыгодное сосуществование с этими морскими братьями. Не стоит делать ошибки, Джон Воллистер, глубоководные — наши братья и сестры. Даже некоторые их собственные легенды гласят, что сухопутный Человек произошел от них, что «недостающее звено» Человека на самом деле — глубоководные. Кто может утверждать, что они не правы? Неужели настолько трудно вообразить, как давным-давно, когда первые рыбы-амфибии барахтались на илистых берегах уменьшающихся океанов, человек уже исследовал сушу? Да, тогда он больше походил на амфибию, но изначально двуногую. И, возможно, когда эти первые глубоководные вернулись обратно в море, некоторые из них остались на краю вод, чтобы позже утратить жабры и превратиться в настоящих людей. Хотя можно ли вообще кого-то назвать настоящим человеком? Первые люди, первоначальные люди, были глубоководные. Я, например, рада, что мои предки вышли из океана, а не спрыгнули с деревьев!.. Но теперь, Джон, давайте говорить в открытую. Мой отец и его друзья в клубе в настоящее время ведут переговоры как раз с такими существами, с глубоководными, из Атлантики, чьи собратья из тихоокеанских городов, где до сих пор поклоняются Ктулху, спящему в своем склепе в Р'льехе, были известны старым морским капитанам из Иннсмута еще в первые десятилетия девятнадцатого века.

Сара замолчала и посмотрела мне прямо в глаза, не обращая внимания на мою улыбку, желая, чтобы я поверил в то, что она мне сейчас рассказала. В ее глазах — огромных, темных — не было ни искры веселья, ни намека на то, что все это можно воспринять как-то по-иному, кроме как совершенно всерьез. Я так ничего и не сказал, и она спросила:

— Ну? Что вы теперь скажете?

— Что я теперь скажу? А что я могу на все это сказать? — ответил я наконец, чувствуя себя не на шутку раздраженным. — Сара, вы нравитесь мне. За то очень короткое время, что мы знакомы, я пришел к выводу, что вы мне очень нравитесь... настолько, что мне по-настоящему тяжело видеть, как вам морочат голову, или, если уж на то пошло, как вы морочите голову самой себе. Как я полагаю, вы на сто процентов говорили серьезно, рассказывая мне все это, значит кто-то разыгрывает вас, смеется над вами. Бог ты мой, да те теории, которые вы проповедуете, совершенно нелепы! Русалки, разумные человекоподобные амфибии, подводные города и храмы древних богов, старых, как сама Земля, — это полная нелепица!

— Нелепица? — взорвалась девушка, побелев от гнева. — Позвольте объяснить вам кое-что, мистер морской биолог...

— Нет, — резко оборвал я ее, в свою очередь рассердившись. — Это вы меня послушайте. Теперь вы попросите меня поверить в летающие тарелки? Те чокнутые, которые забивают вам голову всей этой чепухой, предоставили вам хотя бы что-нибудь в доказательство своих сумасшедших идей?

— Слепец! — бросила она мне в лицо. — Полный слепец... а, возможно, еще и глухой, если этот разговор не заставил вас ни о чем задуматься.

Тут весь ее гнев как по мановению руки улетучился, и она расхохоталась:

— Да, Джон Воллистер, вы просто глупец! Вам представлялась такая возможность! Вы профессиональный морской биолог, почему вас и выбрали быть их посредником, их послом. А вы оказались способны лишь поднять на смех то, что вскоре должно было стать для вас совершенно очевидным.

— Очевидным? Я не вижу, чтобы что-то было...

— Ну, разумеется, не видите. Но сегодня вы действительно видели. Вы видели глубоководных! Вам нужны доказательства? Так чем вам это не доказательство?

Эти ее слова ввергли меня в пучину внезапных невероятных подозрений:

— Я видел их? Я видел глубоководных! Я не...

— Вы сидели с ними за одним столом!

Вместе с воспоминаниями о тех отталкивающих людях, которые на моих глазах поедали то, что показалось мне сырой рыбой, на меня мгновенно нахлынула та же дурнота, которую я испытал в яхт-клубе, так что, едва удержавшись от гримасы отвращения, я пробормотал:

— Но эти люди были совершенными дегенератами, или, по крайней мере, они показались мне такими.

— Дегенератами? — девушка, казалось, не поверила своим ушам, и когда она заговорила в следующий раз, в ее голосе кипели ненависть и гнев. — Так вы сочтете пришельца из другого мира дегенератом, потому что он другой? Значит, китаец, пигмей, эскимос для вас дегенераты? Значит, «другой» означает «дегенерат»? — Кипя гневом, она вскочила на ноги. Ее маленькие сжатые кулачки дрожали. — Из всех тупоголовых...

— Погодите минутку, — перебил я, поднимаясь и беря ее за руки. — Шутка есть шутка, но...

— Шутка! — она поперхнулась этим словом. — Здесь только одна шутка, Джон Воллистер, и эта шутка — вы! — Она вырвала у меня руки. — Что ж, вы знаете, где меня найти, когда захотите извиниться.

И с этими словами она исчезла, вылетев из моего кабинета, пробежав по лестнице и захлопнув за собой входную дверь с такой силой, что я вздрогнул. Через миг я услышал, как взревел ее мотороллер. Однако я был слишком ошеломлен, чтобы сдвинуться с места.

Наконец я решил выйти на балкон и увидел свет ее фар внизу. Стоя в тени, она надевала шлем.

— Сара, — позвал я ее. — Сара, послушайте...

— Черта с два я буду вас слушать! — закричала она в ответ. — Я не такая, как ваши англичанки, Джон Воллистер. Я не собираюсь стоять и выслушивать ваши оскорбления! Да, я другая, да — другая, слышите вы? Я дегенератка, да?

И она умчалась прочь, разрезая тьму огнем фар. Обозвав себя дураком, а Сару еще большей дурой, ведь она искренне верила во всю эту чушь, я налил себе стакан виски, потом второй, за ним третий...

Прикончив добрых полбутылки виски за неприлично короткое время, я оказался слишком пьяным для того, чтобы думать — состояние, которого я не испытывал со времен юношеских разочарований в любви. И тогда я выбросил все случившееся из головы. Я собирался решить все проблемы утром. Спотыкаясь, я закрыл окна и рухнул на кровать.

Некоторое время темнота успокаивала, потом комната начала кружиться, напомнив мне о том, сколько я выпил. К счастью, меня не тошнило, но события прошедшего дня были такими, что я вряд ли мог надеяться спокойно заснуть. Помню, что снова обозвал себя дураком, прежде чем провалиться в сон...

И, разумеется, меня посетили сновидения.

* * *

Это был тот же сон, что и в прошлый раз. Сначала тихий шум воды, постепенно превращающийся в шторм, в бурю... Ощущение бесчисленных тысячелетий, проходящих в хаосе первозданного океана; геологических эпох, сжатых в минуты; и замогильные звуки нечеловеческих молитв — голоса почитателей чудовищного культа, рокочущие на фоне неистовствующей бури. Потом меня снова подхватил бушующий прибой, швыряя, точно куклу, с одного гребня волны на другой и бешено вращая в стеклянных воронках головокружительных водоворотов.

В этот миг, точно так же, как и в прошлом моем сне неделю назад, я проснулся. Однако грохот волн и шипение летящей водяной пыли не стихали. На миг я решил, что все еще сплю; потом, выбравшись из кровати, на подкашивающихся ногах я проковылял в кабинет и уселся за стол.

Там рев бури слышался еще громче, как будто неистовствующие воды обрушивались на самое подножье утесов под домом. Я решил, что начался прилив, и море, должно быть, совершенно разбушевалось. На часах было 3:15 — совершенно неподходящий час для того, чтобы проснуться и мучиться похмельем в разгар шторма. Я проспал всего час или два.

Я неуверенно подошел к балконной двери и повернул ручку, подперев дверь плечом, чтобы бешеный ветер не распахнул ее. Но мои усилия оказались совершенно напрасными, потому что когда я аккуратно открыл дверь внутрь и вышел на балкон, рев моря стих и мгновенно прекратился вообще, и моим глазам открылся невероятно тихий пейзаж!

Я не поверил своим глазам. Близкое и одновременно далекое море, плоское и серебристое в ясном свете луны; песчаная рябь берега, уходящего вдаль под ночным небом, по которому, полупрозрачные и зловеще молчаливые, медленно плыли разорванные клочья облаков... А где же буря?

Значит, буря существовала лишь в моем воображении, эхом доносясь из закоулков моего разума в мир яви через переходную фазу между сном и бодрствованием. Я не пробудился полностью, пусть даже и встал с кровати, чтобы пойти в кабинет, и только холодный ночной воздух на балконе привел меня в чувство.

Всему виной было виски. Разумеется, одно лишь виски. Оно могло оказаться единственным разумным объяснением. Но, на фоне событий последних суток, несмотря на все рационалистические объяснения, вызванный алкоголем кошмар потряс меня до глубины души. Дрожа всем телом, я вернулся в дом и начал механически закрывать дверь, когда меня настигла ужасающая мысль. А что если какое-нибудь заболевание начиналось с этих симптомов? С безумных фантазий и галлюцинаций? С обмороков и приступов головокружения? При каких заболеваниях слух у жертвы становится настолько острым, что она в конце концов умирала или сходила с ума от воздействия воображаемых или кажущихся звуков? Или это просто какая-то теория, о которой я где-то читал или слышал? Тогда я впервые испугался.

Испугался настолько, что не смог уснуть. Вместо этого я до утра бродил по дому, включая свет в одной комнате за другой. К рассвету я окончательно извелся, перебирая в уме все, что произошло с тех пор, как в мои руки попала таинственная раковина.

Именно тогда мне вспомнилось, что Сара что-то говорила о докторе... что-то, связанное с моим состоянием: что я был близок к нервному истощению. Ладно, допустим, но, откровенно говоря, из всего, что я узнал, только это имело хоть какой-то смысл. Нервное истощение? Еще немножко, и я вполне могу считать себя кандидатом в местную психушку.

Психушку?

Я нахмурился, пытаясь ухватить ускользающую мысль. Психушка!

А не может ли быть, что этот клуб на берегу что-то вроде санатория? Теперь, когда яркие языки рассвета уже лизали небо, а ночные страхи начали рассеиваться вместе с алкогольной депрессией, мне стало казаться, что я как никогда близок к истине.

Возможно ли, что этот клуб вовсе не клуб, а убежище от реального мира, слишком сурового для психики некоторых людей — некоторых исключительно богатых людей — чьи «странности» завели их слишком далеко? Если так, то в этом месте должен находиться медицинский персонал... Вот откуда взялся доктор, который позаботился обо мне, когда мне стало плохо.

Чем больше я раздумывал об этом в ясном свете дня, тем моя теория казалась мне все более логичной — кусочки головоломки вставали на свое место. Убежище располагалось в безлюдном месте, как и следовало ожидать. Его «обитатели», очевидно, были владельцами и участвовали в управлении, но в то же время персонал, вне всякого сомнения, высококвалифицированный и хорошо оплачиваемый, всегда находился где-то рядом, чтобы обеспечить безопасность своих подопечных и нанимателей.

Каким же боном в эту гипотетическую схему, которую я сооружал, вписывалась Сара Бишоп? Подумав о ее отце и о том, что я видел, я еще больше убедился в том, что нахожусь на правильном пути. На самом деле Бишопы вписываются в эту схему лучше некуда. Случай пожилого джентльмена выглядел явно запущенным, и, вне всякого сомнения, осложненным тяжелым физическим заболеванием. К тому же его психическая болезнь оказалась наследственной. Сара тоже, бесспорно, страдала теми же бредовыми идеями, которые овладели ее отцом. Она разделяла его ненормальное мировоззрение.

Что же касается Дэвида Семпла, то разве мой старый приятель Иен Карлинг не предупреждал меня, что Семпл «странный малый», пусть и в своем роде неплохой? По собственному его признанию, этот человек был коллекционером всевозможных книг о сверхъестественном и удивительном, специализировавшимся на фолиантах об оккультном и эзотерическом. Те книги, которые он показывал мне, выглядели довольно странно.

Более того, как это часто бывает с психически ненормальными людьми, Семпл безо всякого промедления обратил мое внимание на гораздо более плачевное состояние Бишопа, на тот факт, что старик «не в себе» и что причиной тому его «возраст и болезнь». Но я знал, что мистеру Бишопу всего лишь шестьдесят семь лет, а это совершенно не тот возраст, в котором наступает и берет свою ужасную дань дряхлость...

Разумеется, в моих умозаключениях имелись и противоречия. К ним относился, например, вопрос об иннсмутских Маршах и их непонятной связи с этим клубом; тот факт, что Семпл нашел в одной из множества своих книг упоминание о моей раковине; и, прежде всего, странные обстоятельства, при которых я встретился с Сарой Бишоп. Но здесь, разумеется, придется предположить чистой воды совпадение.

Постепенно я уже убедил себя в том, что прав, и в качестве дополнительного доказательства снова припомнил странные бесстрастные лица людей... нет, пациентов, с которыми я сидел за огромным столом на обеде... Я подумал о них и о том, какими похожими они мне показались, как будто все они — члены одной семьи. Точно так же кажутся похожими друг на друга больные синдромом Дауна. Лица этих людей говорили за них, как и лица любой другой группы умственно отсталых, в особенности на фоне нормальных людей.

Да! Должно быть, именно таким и был ответ. Клуб был санаторием для группы людей, болезнь которых распознали. Соответствующие органы приняли необходимые предосторожности. Члены клуба ни в коей мере не были опасными безумцами, а всего лишь больными людьми, чей психический распад — возможно, у большинства частичный — требовал пристанища, где они время от времени могли получить передышку, отойдя от реальной жизни.

А Сара? Бедная Сара... Неудивительно, что она впала в такую ярость, когда я обозвал их «дегенератами». В глубине души она должна знать правду, которую она, пусть и весьма своеобразно, попыталась мне рассказать: она считала их просто «другими». Неудивительно, что я счел девочку странной и удивился тому, как она смотрела на меня! Она предложила мне дружбу и, как я подозревал, много больше, чем просто дружбу, которую я столь бессердечно швырнул ей обратно в лицо. Кстати, теперь, когда я докопался до сути дела, я начал понимать, что моя неспособность принять ее как женщину, возможно, проистекала как раз из этого...

И тут я, наконец, вспомнил о ракушке. Она по-прежнему находилась в комнате Семпла, где я оставил ее. Что ж, она все еще была моей собственностью, и я хотел получить ее обратно. Не то чтобы я считал, что вопрос обладания ею может стать камнем преткновения, но чем скорее она вернется ко мне, тем лучше. Потом я заметил клочок бумаги, засунутый под трубку моего телефона. Там был номер и жирная подпись «Сара Бишоп».

Я понимающе кивнул самому себе: очевидно, Сара предвидела реакцию на свой рассказ. Она сказала, что я должен знать, где ее найти, когда захочу извиниться. Но еще слишком рано, чтобы звонить ей, решил я. Кроме того, в любом случае, после того, как я изгнал из своего организма нервное напряжение, не говоря уж о слишком большой дозе алкоголя, я обнаружил, что необычайно устал. С легким сердцем я решил попытаться несколько часов поспать, а с Сарой поговорить попозже.

* * *

Я не собирался спать долго, но утомление дало о себе знать, продержав меня в постели намного дольше. Когда я открыл глаза, уже наступил вечер. Поразмыслив, было не так и трудно понять, почему мне было необходимо выспаться: стрессы и волнения вчерашнего дня, а за ними вызванное сначала лекарствами, потом алкоголем забытье, которое вряд ли могло восстановить мои силы. К тому же все завершилось кошмарной ночью, проведенной в выматывающих блужданиях по дому. Все случившееся совершенно подорвало мои силы. Теперь, приняв душ и побрившись, перекусив и выпив стакан фруктового сока, я почувствовал себя способным на все, что угодно... Первая проблема возникла, когда я позвонил по оставленному Сарой номеру и услышал на другом конце провода Сарджента. Он говорил вежливо, но практически совершенно нечленораздельно. Однако в конце концов, пусть и не без трудностей, мне удалось разобрать, что Сара спит — она просила не будить ее до девяти вечера, а Семпл «уехал по делам, но скоро вернется». Потом, когда я уже собирался положить трубку, Сарджент крайне удивил меня, справившись о моем самочувствии и заявив, что «доктор» попросил, чтобы мне передали, что если мне понадобится какая-либо дальнейшая помощь, он будет всегда рад мне ее оказать. Я ответил, что теперь со мной все в полном порядке, но попросил поблагодарить доктора за его любезное предложение, и на этом повесил трубку.

Следующие полчаса я провел за письменным столом, пытаясь доработать старую правленую-переправленную рукопись со множеством вставок, но только совсем ее испортил, после чего швырнул на пол ручку и решил поехать в лодочный клуб. Разумеется, на это у меня было достаточно причин. Мне надо было забрать раковину, и я хотел бы воспользоваться возможностью оправдаться за свое вчерашнее поведение перед как можно большим числом «членов» клуба. Наконец, не в последнюю очередь я собирался извиниться перед Сарой за мой прискорбный недостаток хороших манер и все остальные проступки, в которых она могла счесть меня виноватым.

Приняв это решение, я попытался вызвать по телефону единственное в Сиэме такси, но после десяти минут бесплодных попыток бросил это неблагодарное занятие. Очевидно, Сэм Хэдли, владелец видавшего виды старого «Форда» невероятного пробега и столь же невероятной выносливости, уже куда-то уехал. Поскольку Сэм никогда не подряжался на длинные поездки — Ньюквей как раз и был почти самым дальним местом, куда бы он согласился поехать, я решил прогуляться до деревни и попытаться найти его дома, в его коттедже на набережной.

Когда я пустился в путь, время только подходило к 18:30, и, несмотря на то, что еще было совсем светло, я заметил, что бледное солнце уже начинает клониться к морю. Уже тянуло вечерней прохладой, а тени от скал и валунов на берегу постепенно удлинялись. Меньше чем через два часа уже должно совершенно стемнеть.

Через двадцать минут я был у дома Сэма, стоявшего на северной оконечности разрушающейся бетонной набережной. Старого «Фордика» на обычном месте не оказалось, впрочем как и Сэма. Вывеска, которую он обычно держал у себя в окне, гласившая просто «Такси», тоже исчезла. Я постучал в дверь только на всякий случай, и уже уходил, когда на пороге соседнего дома появился сосед Сэма, старик Джейсон Ридли, и позвал меня:

— Сэм уехал в Ньюквей, мистер Воллистер. Собирался чинить свой драндулет, как мне кажется. Приедет, верно, поздно. Сказать ему, что вы приходили?

— Нет, не затрудняйтесь, Джейсон, — ответил я. — Это неважно. Я просто гуляю, вот и все.

— Как гуляете? По берегу? Прилив идет... Далеко собрались, сэр?

— Нет. Пройдусь по берегу, вот и все. До этого, гм... нового места. Лодочного клуба, знаете?

И я уже собрался было уйти.

— До того нехорошего места, хотите сказать?

Я остановился и снова повернулся к старику:

— Нехорошего места, Джейсон? Что вы имеете в виду?

— Это странное старое место. Купили всю бухточку и не пускают никого на берег. Частная собственность, говорят. Странное местечко.

— Но вы сказали «нехорошее», Джейсон. Так что вы имели в виду?

— Ну, — протянул он. — Понимаете, сэр, не такое оно, как должно быть. Подозрительное.

— Не такое? То есть вы думаете, что они там умственно отсталые?

— Умственно отсталые? То есть чуточку того? Нет, я этого не говорил, сэр. Нехорошее место, вот и все. Хотя оно далеко, и они, похоже, никому не мешают. Сэм Хэдли с них хороший кусок имеет...

Похоже, наша короткая беседа рассердила старикана, и он отвернулся.

— Да, — пробормотал я, кивнув. — Значит, все нормально...

Старик, похоже, не слышал меня. Он отправился обратно в свой коттедж, что-то бормоча себе под нос. Старина Джейсон и сам был странноватым малым, если подумать. И все же он более или менее подтвердил мои собственные подозрения. Вот уж действительно «нехорошее место».

Этот разговор помог мне принять решение. Я не мог оставить мою раковину в клубе и захотел забрать ее немедленно. До клуба, должно быть, ходьбы не больше часа. Если повезет, то, возможно, Дэвид Семпл отвезет меня домой. Я быстро зашагал по берегу...

Через тридцать минут тени стали совсем длинными. Я уже мог различить первые проблески звезд на темнеющем небе, солнце начало медленно опускаться в море.

Скоро должен был показаться тонкий месяц, но я надеялся добраться до клуба еще засветло.

Тени, протянувшиеся от края утесов, вынудили меня подойти ближе к берегу, пока я не обнаружил, что иду по полосе прилива между морем и скалами. Море выглядело спокойным, а до прилива оставалось еще не меньше получаса. В любом случае, на этом отрезке берега было не так уж много мест, где можно оказаться застигнутым врасплох приливом.

Вскоре, немного прибавив шагу, я заметил, что звезды действительно появляются очень быстро, а солнце уже скрылось за горизонтом. Последние его лучи поймали в свой прицел самолет, летящий в вышине над океаном, и, точно по волшебству, превратили его в безмолвную несущуюся вперед серебристую стрелу. Потом он исчез за облаком...

Внезапно я почувствовал холод и вздрогнул, но не от крепчающего бриза, налетевшего с моря. В ночном пляже было что-то зловещее... Шорох океанских волн, набегающих на берег, звучал так размеренно, почти гипнотически. К тому же мне показалось, что стемнело слишком рано, или, возможно, причиной тому стали сгущающиеся облака и то, что я недооценил расстояние между Сиэмом и лодочным клубом.

Затем я заметил впереди южный мыс бухты, выдающийся в медленно подступающее к берегу море. Еще десять минут, я обогну этот природный волнорез и окажусь в сотне ярдов от... санатория? Теперь, в этот поздний час, то, что я затеял, начало представать в совершенно другом и несколько пугающем свете.

Я оказался один на берегу. Надвигалась ночь, начинался прилив. Впереди лежала цель моего похода — психиатрическая лечебница, пусть и хорошо замаскированная, чьи обитатели были, мягко говоря, беспокойными. Несомненно, мне придется иметь дело с кем-либо из персонала, с дежурной медсестрой, решил я, и, по всей вероятности, через несколько минут я отправлюсь обратно, возможно, даже в машине Дэвида Семпла. Тем не менее у меня из головы никак не шли пучеглазые лица, поедающие меня странными выжидательными взглядами. И снова, несмотря на все мои рациональные объяснения, я поежился, вспомнив те события, которые привели к моему обмороку в присутствии необычных обитателей санатория. Я оказался настолько поглощен этими воспоминаниями, что, повернув к морю, чтобы обойти скалу, едва не пропустил движение каких-то теней у основания утесов справа от меня. Хотя луна уже почти взошла, серебря море и отбрасывая слабый отблеск на мрачную раньше местность, я все же полагаю, что именно чистая интуиция или предчувствие заставили меня насторожиться и оглянуться. Ведь старый Джейсон Ридли говорил мне о том, что люди в санатории не пускают никого на свою территорию. Возможно, они выставили охрану? Вне всякого сомнения, это было бы разумной предосторожностью.

Да, я заметил какое-то движение, но решил, что это не может быть человек. У подножия выступа за моей спиной что-то странно извивалось, какой-то сгусток темноты угрожающе выпячивался в моем направлении. Я на миг остановился и затаил дыхание, напряженно вглядываясь во мрак. В этот самый миг, как назло, луна спряталась в облаках, и берег утонул в темноте. Тени от утесов и острых, обвешанных тиной камней удлинились, как будто прыгнули на меня через темный пляж, и я почувствовал, что в ночи растет какое-то напряжение...

Потом облака расступились, и слабый лунный свет залил весь берег, разгоняя тени. Я понял, что у меня всего-навсего разыгрались нервы, и у подножия утесов совершенно ничего не было... ничего живого.

Сначала я решил, что это камень — одинокий массивный камень, вздымающийся из песка на высоту более человеческого роста. Он возвышался между мной и утесами. Я уже испустил глубокий вздох облегчения и даже начал было отворачиваться, чтобы пойти дальше... когда внезапно он пошевелился! Его очертания изменились, потекли; основание утолстилось, совершило движение, сходное с сокращением ножки слизня, движение, которое приблизило его ко мне. Бугристая поверхность поблескивала в неверном свете луны, точно утыканная сотнями сверкающих глаз...

Боже правый, да ведь это и были глаза!

Нет, этого не могло быть, просто не могло. Но в тот же миг, когда я, споткнувшись, шарахнулся от неведомой твари, попятившись назад по песку, оно повторило свое движение, подобравшись ближе. Я услышал шум — сосущий, хлюпающий звук, как тот, который издает моллюск, если его трогать пальцем до тех пор, пока из него не начнет сочиться слизь, но усиленный в сотню раз. В тот же самый миг облака снова закрыли луну.

Боже мой!

Были ли сумасшедшими те бедняги из лодочного клуба, или это я сошел с ума? Существо, представшее передо мной в лунном свете, было кошмаром безумца. Но, в своем уме или совершенно безумный, я не смог вынести зрелища твари, надвигающейся на меня. Из моего горла вырвался сдавленный вскрик, скорее даже задушенный, нечленораздельный хриплый всхлип обезумевшего от страха животного, когда я метнулся в сторону.

Я понесся прочь от этого существа, упал, вскочил и снова побежал. Сердце бешено бухало в груди, а легкие, казалось, вот-вот разорвутся. Приблизившись к концу гряды, я осмелился оглянуться назад и увидел, что тварь течет за мной — колоннообразное комковатое тошнотворное нечто, тянущееся ко мне.

Еще секунда, и под моими ногами заплескалась волна, другая... и я споткнулся, полетев вниз лицом в озерцо. Это было крошечное озерцо у скал, которое заново наполнял каждый прилив, и оно должно было быть не слишком глубоким. К счастью, я был одет легко, и моя одежда совсем мне не мешала. Я поплыл так, как не плавал никогда прежде.

Подобравшись к последней скале гряды, я начал огибать ее, чтобы оказаться непосредственно в бухте, и внезапно споткнулся о дно, которое оказалось на глубине всего нескольких футов. Я боязливо оглянулся назад. Сначала я не увидел ничего, потом заметил движение на дальнем конце пруда — тень, которая сгущалась и вырастала вверх на краю воды, точно адский сталагмит. И снова на меня уставились мириады сверкающих глаз. Я обогнул мыс, снова очутившись в глубокой воде, чувствуя медленное течение, сказавшее мне о том, что начался прилив. Огни санатория ярко горели, а на причале я заметил какое-то движение, но слишком запыхался, чтобы звать на помощь. Темный силуэт сорокафутового судна, частично заслоняющего от меня дом и легонько покачивающегося на якоре, освещал лишь тусклый оранжевый свет из кабины. По берегу бухты ехала какая-то похожая на трактор машина с включенными фарами, судя по всему, погрузчик. Я быстро подплыл к кораблю и забрался на борт.

Брезент был откинут назад, открывая углубление в носу судна, где лежал какой-то груз. Возможно, выгрузка еще не закончилась. Однако машина уже сделала последний рейс за этот вечер.

Потом, когда корабль под усиливающимся напором воды резко накренился на один бок, а горящий в кабине свет бросил отблеск на остаток груза, я увидел... невероятную картину!

Я пошатнулся, потрясенный увиденным, ухватился за тросы на брезенте, чтобы удержаться, и тяжело врезался плечом в левый фальшборт. Там я скорчился, ожидая, когда же луч света еще раз заглянет в трюм, и почти забыв все пережитые на пляже ужасы.

Я должен был увидеть его еще раз, груз этого судна. Вскоре корабль снова услужливо накренился, демонстрируя мне свой секрет: трюм оказался до половины наполнен влажно поблескивающими ракушками. Это не были ни мидии, ни устрицы, ни трубороги и вообще ни один из знакомых съедобных видов моллюсков, которых можно найти в трюме рыболовного судна на этом побережье.

Это были раковины того же вида, что и мой «уникальный» экземпляр. Они лежали тысячами, живые и медленно двигающиеся, в трюме этого омерзительного корабля!

То, что произошло потом, осталось в моей памяти чередой разрозненных обрывков, как оно, возможно, и было. Я перевесился через борт, охваченный неожиданным приступом тошноты. Корабль сидел в воде так низко, что на миг мое лицо отразилось в темной поверхности моря. Вдруг это жидкое зеркало внезапно с плеском раскололось, и я взвыл от всепоглощающего ужаса...

...На поверхности показалась пучеглазая, толстогубая, чешуйчатая и чудовищная голова. Перепончатая рука, вытянувшись, схватила меня за плечо и потянула за борт!

Падая, я стукнулся головой о борт с такой силой, что милосердное забытье затопило последние остатки и так уже ускользающего сознания...

Глава 4

Цистерна

Очнувшись от подводного кошмара, в котором я отчаянно мчался по покрытым коралловой коркой камням, спасаясь от ужасного существа с пляжа и той амфибии, которая утащила меня через борт в море, я обнаружил, что туго связан по рукам и ногам. Я лежал на спине в полной темноте, а вокруг груди шла широкая полоса из кожи или какого-то похожего материала, еще больше ограничивающая мои движения. Несмотря на то, что голова у меня раскалывалась, а руки и ноги мучительно затекли, я понял, что серьезно ничего не повредил, и подтвердил свою догадку, осторожно пошевелив руками, ногами и головой. Кем бы ни было чудище, утянувшее меня под воду, очевидно, оно предпочло вытащить меня из моря, прежде чем я захлебнулся. Что случилось после этого? Где я нахожусь? Об этом я не смел даже подумать.

Но кое в чем я теперь мог быть вполне уверен. Я получил подтверждение истории Сары Бишоп — истории «клуба» и всей цепочки зловещих совпадений, если они на самом деле были совпадениями. А что касается самого «моего нынешнего положения»...

Моя одежда была не мокрой, а лишь чуточку сырой — значит, с того момента, как меня вынули из воды, прошло некоторое время. Я понял, что нахожусь недалеко от моря, поскольку до меня доносился все тот же шепот набегающих на берег волн, хотя сам звук казался каким-то странным, глухим и механическим, как будто я находился в замкнутом помещении, придававшем звуку металлический звон. Поверхность, на которой я лежал, казалась не твердой. То есть я чувствовал ее упругость. Мне казалось, что она растянута почти до предела под моим весом. Короче говоря, я лежал на каком-то широком, упругом ложе.

Внезапно на меня накатила паника. Ложе? Оно казалось скорее операционным столом, или, возможно, кушеткой, сконструированной специально для того, чтобы выдержать разъяренные порывы безумца. Как только эта мысль закралась ко мне в голову, я тут же вообразил, что нахожусь в одной из камер в санатории на берегу!

Несколько минут я бешено вырывался из своих пут, пока на мой разум не снизошло какое-то холодное и расчетливое спокойствие. Я заставил себя расслабиться. Очевидно, я был пленником... Пленником людей или какого-то рода существ. А если не их пленником, тогда... их подопечным? Пациентом какого-то заведения для психически больных? Ужасная суть заключалась в том, что эта последнее предположение не казалось мне столь уж невероятным. Я видел и пережил такое, что просто не могло существовать ни в одной нормальной вселенной. У меня были галлюцинации и кошмары, продолжавшиеся и в часы бодрствования. Я явно стал жертвой или пленником существ, которых считал плодом вымысла безумцев.

Или все мои предыдущие умозаключения неверны? Может, история Сары Бишоп — правда, а ее друзья и товарищи в клубе на берегу вовсе не пациенты, а... инопланетяне, что ли? Тот факт, что я лежал и пытался найти рациональные объяснения происходящему, являлся достаточным доказательством моей собственной нормальности. Но, с другой стороны, если я нормален, как тогда объяснить живую и разумную кучу ила, которую я видел на пляже? Вот уж в существование чего я поверить никак не мог!

Затем, прерывая мои спутанные размышления, где-то совсем рядом раздался негромкий механический звук, как будто чихнул, заводясь, а потом размеренно заревел двигатель, приводя в движение насосы. Через несколько секунд я услышал журчание воды и почувствовал слабую вибрацию, дошедшую до меня по поверхности, на которой я лежал. Прежде чем я смог понять значение этих новых звуков или вернутся к прежним мыслям, прямо надо мной в темноте зажегся свет, на миг ослепив меня.

Я сразу же зажмурился, отвернулся и глядел через прикрытые веки, пока мои глаза не привыкли к свету.

Еще через некоторое время я смог разглядеть, что нахожусь в... в чем-то вроде цистерны?

Это была цистерна! Помещение без окон, внутренняя поверхность которого сияла тусклым металлическим блеском. По стенам бежали дорожки круглых выпуклых заклепок и толстых сварных швов в тех местах, где панели соединялись друг с другом. Если не обращать внимания на кубическую форму, эта камера вполне могла бы оказаться внутренностью громадного корабельного парового котла. По крайней мере, для человеческого обитания она явно не предназначалась.

Я увидел в дальней стене входную трубу по меньшей мере девяти футов в диаметре, из которой прямо у меня на глазах в цистерну потекла тонкая струйка воды. Струя быстро увеличивалась, и вскоре из большой трубы хлестал настоящий поток. Затем, повернув голову еще дальше и вытянув шею, чтобы взглянуть на металлический пол, я увидел, что вода заполняет часть помещения. Оказалось, что пол — наклонный, и вода стояла всего в четырех или пяти футах ниже тоже места, где стояла моя кровать или платформа. Хотя цель всей этой затеи, разумеется, осталась мне не ясной, казалось не слишком вероятным, чтобы в намерения моих тюремщиков входило утопить меня. Это можно было сделать раньше и проще.

Повернув голову в другую сторону и стараясь, чтобы свет единственной лампочки без абажура, свисавшей с «потолка», не попадал мне в глаза, я различил в ближней стене овальную металлическую дверь, схожую с дверью между отсеками океанских судов. Кроме того, с моей стороны этой двери не было предусмотрено никаких открывающих механизмов. Рядом с кроватью стоял деревянный стул, а в дальнем углу я обнаружил складной туалет вроде тех, что используют в автофургонах. За исключением этих скудных предметов мебели, цистерна оказалась совершенно пустой и голой. Потолок находился примерно в девяти футах от пола (в нижней части комнаты — в тринадцати), а стены достигали приблизительно пятнадцати футов в длину.

Узнав про цистерну все, что смог, я переключился на свои путы — предпринял еще одну попытку разорвать их, когда раздался резкий скрежет, заставивший меня снова впиться взглядом в овальную дверь. Скрежет прекратился, за ним последовал металлический лязг, после чего дверь начала открываться. Хорошо смазанные петли не скрипнули, когда тяжелая дверь распахнулась и на пороге показался... Сарджент!

С поразительным проворством он шагнул через приподнятый порожек в «цистерну». В правой руке он нес тяжелый фонарь. Прежде чем приблизиться ко мне, Сарджент его выключил. Свет лампы заставил его щуриться. Где бы я ни оказался, снаружи, должно быть, темно. Сарджент подошел поближе, кивнул и удостоил меня своей ничего не выражающей улыбки. Потом бессмысленная гримаса сползла с его лица, и он начал осматривать мои путы, проверяя, надежно ли я связан.

Пока он занимался своим делом, я воспользовался возможностью рассмотреть его поближе, особенно лицо — главным образом — глаза и огромные грубые руки. Что именно я искал, я и сам не мог бы объяснить. Я знал лишь, что где-то в глубине души зародыш опасения разросся, превратился в отвращение и болезненный страх перед определенным типом людей.

Облик Сарджента подходил под определение этого типа, по крайней мере, отчасти, поскольку часть его черт казалась не вполне... завершенной. Так было и у Семпла, но опять-таки в незаконченном виде. В моем мозгу мелькнуло воспоминание о парковке на вершинах утесов над клубом, об американской машине, которая выезжала со стоянки, когда мы с Семплом подъехали. Я вспомнил неуклюжих, мрачных людей с белыми лицами. Их круглые глаза уставились на меня в тот миг, когда их машина тронулась с места. Только теперь я понял, что же в их облике так беспокоило меня.

Этот облик оказался характерным для всех них. Вот что у них было общего. Теми же чертами обладало и чудовищное создание, похитившее меня с корабля! Хотя тогда я еще не мог этого знать, подобный тип людей известен как «иннсмутский вид». Это — клеймо древнего Зла, которое...

Но я забегаю вперед...

Явно довольный тем, что я крепко и надежно связан, Сарджент улыбнулся мне своей дурацкой улыбкой и объявил:

— Доктор уже идет, мистер Воллистер. Не надо волноваться. Вы — один из тех, кому повезло.

До этого я хранил молчание, глядя на своего тюремщика с каменным выражением лица, не желая выказывать признаков страха. Его слова, хотя и нелепые, прорвали плотину молчания, и я рявкнул:

— Доктор? Мне не нужен доктор, Сарджент. Я не пациент — я узник! «Не надо волноваться», — ну надо же! Я — «один из тех, кому повезло», верно? Вы еще узнаете, что такое везение и невезение! Да вы глазом моргнуть не успеете, как здесь будет полиция...

— Полиция? — перебил он меня, и его мерзкая улыбка на миг померкла. — Никакой полиции, мистер Воллистер. Вы среди друзей.

— Друзей? — взорвался я, стиснув зубы, потому что ремни больно врезались мне в тело. — Вы сказали, «друзей», Сарджент? Да кто вы такие? Кучка чокнутых, или еще хуже... Зачем вам понадобилось связывать меня и запирать в этой чертовой... цистерне? «Мои друзья», вот как? Как только я выберусь из этого места, я...

— Нет, — снова перебил он меня, медленно покачав косматой головой из стороны в сторону. — Нет, вы не выберетесь отсюда, мистер Воллистер. Еще долго не выберетесь. Очень скоро вы сами не захотите уходить. Помните: вы среди друзей.

Я пристально посмотрел на него, пытаясь угадать, что он имел в виду, но его лицо совершенно ничего не выражало. Нет, на его лице все же читалось какое-то выражение, но я не вполне его понял. Оно походило на... зависть? Но как кто-то мог завидовать мне в моем теперешнем положении? Я мог бы спросить его, или, по меньшей мере, попытаться поговорить с ним, но как раз тогда, когда я начал обдумывать, как к этому приступить, за металлической дверью послышались шаги. Еще через миг темноту снаружи прорезал блуждающий луч фонаря, вслед за которым в проеме двери появился человек в темном одеянии. Он осторожно заглянул в цистерну перед тем, как войти. Приземистый мужчина фигурой напоминал лягушку, однако его голова, лицо и руки выглядели нормально, или, по крайней мере, сравнительно нормально. В одной руке он держал саквояж — докторский саквояж, а его манеры бесспорно выдавали в нем профессионального медика.

— А, мистер Воллистер, — протянул он. — Вот мы и встретились снова, и гораздо раньше, чем оба предполагали, да? — Он засмеялся совершенно нормальным смехом и потянулся проверить пульс на моем запястье. Я инстинктивно попытался отодвинуться от него. Он остановился, поджал губы и поцокал языком. — Нервишки пошаливают, мистер Воллистер?

Я больше не мог этого выносить.

— Слушайте! — почти прокричал я. — Что здесь происходит? Скажите мне, бога ради, в чем дело? Вы кажетесь вполне нормальным, чего ни о ком другом здесь я сказать не могу. Почему мы не можем просто нормально поговорить?

Доктор выпустил мою руку:

— Ну, разумеется, можем, — ответил он, радостно улыбаясь и усаживаясь на деревянный стул. — На самом деле, мы ждали, когда вы станете более восприимчивым. Теперь, наконец, вы, кажется, захотели что-то узнать. Отлично! У вас есть вопросы? Если есть, спрашивайте, не стесняйтесь.

— Ладно, — пробормотал я, чувствуя, как меня охватывает истерика. — Кто такие, черт вас возьми, «мы», и что это за место? И, ради всего святого... Я видел на пляже что-то... ужасное... нечто! И раковины... Их там тысячи! Тут меня прорвало, и я снова дернулся, пытаясь освободиться от своих пут.

— Я сумасшедший!? — завопил я. — Я не понимаю, что происходит! Это сумасшедший дом или нет? Черт бы вас побрал! Вас всех! Что я вам сделал? Кто вы такие, мать вашу?

Пока я бушевал, доктор вытащил из саквояжа шприц для инъекций. Он проверил его и, когда я снова попытался отодвинуться, вновь заговорил:

— Успокойтесь, мистер Воллистер. Вы получите ответы на все ваши вопросы... очень скоро. Но в настоящее время вы слишком возбуждены. Однако вы можете быть твердо уверены в одном — вы среди друзей. И вы не сумасшедший!

Он кивнул Сардженту, и тот быстро закатал мне рукав.

У меня перехватило дыхание, когда мой взгляд упал на блестящую иглу в руках доктора.

— Уберите от меня эту гадость! — заорал я.

— Это успокоительное, мистер Воллистер, — попытался он меня утихомирить. — Всего лишь успокоительное. А когда вы проснетесь, здесь будет тот, кто расскажет вам обо всем, что вы захотите узнать.

— Но как?.. Что?.. Кто?..— прошептал я, почувствовав укол. Доктор наклонился ниже, и за считанные секунды его лицо затуманилось и расплылось. Уже непослушными губами я ухитрился спросить:

— Кто вы?

— Мы — ваши друзья, — ответил он с расстояния в миллион миль, и его голос эхом отразился в длинном туннеле. — Ваши друзья, глубоководные!

Какова бы ни была природа этого «успокоительного», оно явно действовало. Оно погрузило меня в странное дремотное оцепенение. Я смутно осознавал все, что меня окружало, но не мог ни двигаться, ни думать... С другой стороны, моя память была затронута лишь в минимальной степени, так что позже я смог вспомнить почти все о людях, приходивших в цистерну, и разговорах надо мной или в моем присутствии.

В особенности мне запомнился приход Сары, но ее визит носил столь эротический характер, что позже я решил, будто этот эпизод просто мне приснился. Я счел его слишком абсурдным, чтобы он мог быть чем-то, кроме сна. Разве молодая женщина придет ко мне одна, освободит меня от пут и доведет до пика сексуального желания, чтобы потом заняться со мной любовью! И все это время я, тем не менее, оставался пленником, находящимся под действием лекарства. Я лишь смутно понимал, что она делает. Да, это был всего лишь сон!

Относительно других визитов, такого не стану утверждать. Во всех «моих визитерах» было что-то коварное, а в их разговорах всегда звучали зловещие нотки, которые я различал даже сквозь туман наркотической летаргии, притуплявшей чувства и восприятие. Я слышал странный характерный голос отца Сары вместе с елейными интонациями «доктора» и чувствовал прикосновения рук, которые вертели меня так и сяк, тщательно обследуя.

Во время одной из таких дискуссий я ощутил, как опытные пальцы хирурга ощупывают мою шею, за чем последовало упоминание о «неразвитых почках», которое я принял за указание на мои лимфатические узлы, которые были у меня еще с детства вследствие постоянных проблем с гландами. Осмотр моих рук и ног показал «наличие недоразвитых, но достаточно значительных перепонок». И это было еще не все. В мои глаза светили яркими лампами, а кожу чем-то натерли, не говоря уж о серии подкожных инъекций, о назначении которых я не мог даже гадать. Потом у меня взяли кровь, и начальная стадия моих мучений окончилась. Вскоре моему организму позволили побороть постепенно слабеющее действие лекарств, которые мне ввели, и я вернулся в мрачную реальность. Однако условия содержания, похоже, улучшились.

Теперь я лежал обнаженным, но мне было тепло, сухо и уютно на чистой простыне и под мягким одеялом. Моя одежда была аккуратно сложена небольшой кучкой у меня в ногах. Горел свет, уже приглушенный абажуром, и я разглядел, что рядом с кроватью на стуле сидит Сара.

Я посмотрел на нее сквозь полуопущенные веки. Вид у девушки был невеселый, она напряженно сжимала мою ладонь. Казалось, Сара о чем-то глубоко задумалась и не замечала, что я пришел в сознание, до тех пор, пока я не отнял у нее свою руку. Что бы она ко мне ни чувствовала и сколь бы настоящим ни было ее беспокойство, она действовала заодно с моими тюремщиками и, следовательно, врагами. Но если так, то выражение боли, промелькнувшее на ее лице, когда я отобрал у нее руку, было сыграно превосходно.

Потом, когда я полностью открыл глаза и обвиняюще посмотрел на нее, Сара спросила:

— Джон Воллистер, ну зачем вам понадобилось торопить события? Зачем вы вернулись сюда по берегу и ночью?

— Я пришел за своей раковиной, — запинаясь, ответил я, обнаружив, что мое горло пересохло и болит, а голос совсем слабый. — А еще затем, чтобы извиниться, не только перед вами, но и перед остальными, и чтобы... У меня было на то достаточно причин. Но, уж разумеется, я не ожидал, что меня возьмут в плен и запрут в таком месте!

Она с удивлением посмотрела на меня:

— Что привело вас сюда, Джон? Наш спор, наша ссора? Вы пришли увидеться со мной?

Я пробурчал что-то в ответ, не желая признавать, что она, возможно, попала в яблочко:

— И из-за этого тоже. Я хотел убедиться, что с вами здесь... гм... все в порядке. Я подумал, что...

— Что мы все сумасшедшие? — ее голос, не лишенный доброты, переполнило едва сдерживаемое изумление. — Доктор Уйэт говорил про это. Еще он сказал, что вы хотите задать множество вопросов и что, как он полагает, теперь вы станете прислушиваться к тому, что вам говорят. К правде о...

— К правде? — хрипло рассмеялся я. — Именно она меня и интересует!

— Джон, почему бы вам просто не послушать меня? — тон девушки изменился, став почти умоляющим. Она снова взяла мою руку и сжала ее. — На этот раз попытайтесь принять то, что вам говорят. Так или иначе, в конце концов вы примете ее. Пока вы не заслужили наказаний, но если будете продолжать сопротивляться каждому нашему...

— Наказаний? — перебил я ее. — Я что, преступник? Я что, нарушил закон? Забавно, но я чувствую себя не как грешник, а как тот, кто стал жертвой чужих грехов! Что же до моего «сопротивления»... Неужели вас действительно удивляет, что я возражаю против того, что меня держат в плену?

Она поджала губы:

— Ну почему вы такой упрямый? Если бы вы хотя бы выслушали...

— Я слушаю! — почти выкрикнул я, пытаясь встать, и обнаружил, что, хотя удерживающие меня ремни и исчезли, мое тело ослабло, как и мой голос, и я совершенно не в силах им управлять. — Я слушаю, — повторил я уже более спокойно, рухнув обратно на подушки, — но не слышу ничего разумного. Почему бы вам просто не рассказать мне, какое отношение я имею ко всему, что тут происходит.

— Вы уже слышали правду, — вновь заговорила Сара. — По меньшей мере, основные факты. Если бы вы только захотели их принять...

— Вы хотите сказать, что все... все, что вы говорили мне о подводной расе...

— Расе амфибий, — быстро поправила она меня.

— Хорошо, о расе амфибий, живущих в море, имеющих собственные города, религию и...

— Именно так, — снова перебила меня она. — Послушайте, Джон, это ни к чему нас не приведет. Я не самый знающий человек, чтобы все вам объяснить. Мне уже пытались это сказать, но я не послушала. Дэвид Семпл — вот кто все знает.

— Семпл? А он здесь при чем? — спросил я, чувствуя, как меня захлестывает отвращение при одном воспоминании о нем и о том впечатлении, которое он произвел на меня при нашей первой и единственной встрече.

— Он зайдет к вам после того, как я уйду, — заверила меня Сара. — Вы сможете заниматься под его руководством. Что же касается того, почему вас здесь держат — «против вашей воли», если вы так настаиваете, — то просто потому, что мы пока не можем позволить внешнему миру узнать о нас слишком много или получить неправильное представление о нас. А вы уже видели вещи, о которых не должны были знать еще очень долго. На современном жаргоне, мы в нашем обществе составляем «меньшинство», и у нас есть что-то вроде оппозиции, с которой нам предстоит бороться. Мы просто не можем позволить вам сбежать и оповестить людей о нашем существовании. К тому же люди станут слушать нас не больше, чем вы.

— Но...

Она, покачав головой, встала:

— Мое время кончилось, Джон. Я вернусь. Вы знаете, что я вернусь... А сейчас черед Дэвида. Только, пожалуйста... пожалуйста, постарайтесь прислушаться к его словам. Не причиняйте нам больше беспокойства. Иначе вы навлечете неприятности на свою голову, а я этого не выдержу. Теперь мне пора...

Она повернулась и направилась к двери, подняв руку, как будто собралась постучать по ее металлическому овалу. Потом остановилась и повернулась ко мне. Казалось, она хотела еще что-то сказать, но не могла.

— Сара, — подтолкнул я ее. — Чего вы от меня хотите?

— Вы... ты... ты ведь все помнишь, правда, Джон? — вопросом на вопрос ответила она.

И я в тот же миг понял, что она имела в виду. Наши глаза встретились, и между нами пробежала искра какой-то сверхъестественной энергии. Я почувствовал, как меня охватило желание.

— Я думал, мне это приснилось, — пробормотал я, потом помолчал, перед тем как спросить. — А раньше... тогда, у меня дома?

Она кивнула:

— И тогда тоже.

— Не то чтобы мне это не льстило, — прошептал я. — Но почему? Я хочу сказать, что я в отцы тебе гожусь.

Она снова бросила на меня странный взгляд и покачала головой:

— Это — неважно. Неважно сейчас и не будет иметь совершенно никакого значения... потом.

— Так значит, будет еще «потом», да?

— Да. У нас будет очень много времени, — ответила она со странным тихим смешком. — Многие-многие годы. Сотни лет!

Она забарабанила в дверь, и когда та открылась, она шагнула через порог и исчезла.

Через миг в мою камеру вошел Семпл. В руках у него была дюжина толстых папок-скоросшивателей. За ним появился Сарджент с легким складным столиком, который он разложил, прежде чем исчезнуть, закрыв за собой дверь. Уложив папки на столик, Семпл пододвинул стул и сел. Он небрежно кивнул в знак приветствия, выбрал одну из папок, открыл ее и начал...

* * *

Вот так, без дальнейших возражений и сопротивления, я прослушал первую лекцию. Однако перед тем как приступить к главной теме, Семпл, чье присутствие теперь вызывало у меня даже еще большее отвращение, «успокоил» меня, объяснив пару вещей, которые, как он подозревал, могли тревожить меня.

Оказывается, прошло уже шесть дней с той крайне неосмотрительной прогулки до лодочного клуба. Я находился сейчас в одной из трех огромных цистерн, чьи основания были укреплены в камнях и песке, находившихся под бетонными стойками, поддерживавшими фасад здания. Со временем отсюда до моря предполагалось прокопать канал. Тогда с каждым приливом огромные цистерны будут промываться и заполняться свежей морской водой. Цель этого мероприятия Семпл не счел нужным мне объяснить, сказав лишь, что эти цистерны представляли собой «складские и перегрузочные камеры» и что использование их в качестве тюрьмы никогда не предусматривалось строителями, хотя они явно идеально подходили для таких целей.

В течение моего шестидневного плена мне давали успокоительные лекарства, мыли, брили и кормили, причем последнее по минимуму, в таких количествах, чтобы не дать мне умереть, что объясняло мое несколько обезвоженное состояние. Кроме того, я подвергся серии «тестов». Опять-таки Семпл не попытался объяснить мне характер этих тестов, равно как ничего не упомянул и об инъекциях. Я мог бы спросить его об этом, но Сара просила меня не мешать ему и не чинить никаких препятствий... для моего же блага. Пока я решил последовать ее совету.

Семпл заметил мой интерес к тому, сколько дней я пробыл пленником в клубе — «штабе», как он его называл — и улыбнулся, как будто мог прочитать мои мысли. Нет, заверил он меня, никто не заинтересуется моим исчезновением, неважно, сколько меня не будет дома. Были оставлены записки и сделаны телефонные звонки, объясняющие мое «временное отсутствие»; были посланы сообщения, которые позже можно будет изменить так, чтобы приспособить под любую ситуацию. Доставку мне газет отменили, а законченную статью отослали издателю в Лондон. Для всех я уехал отдыхать куда-то на север. Определенные «друзья» в деревне любезно пустят слух, что я решил переехать в Шотландию, так что мое исчезновение не наделает большого шума.

Затем, когда это маленькое вступление было окончено и все надежды, которые я мог питать на вмешательство извне, развеяны, Семпл перешел к делу. Его делом было убедить меня, окончательно и бесповоротно, в реальности глубоководных и всего того, что Сара Бишоп говорила мне о них. Его метод оказался простым, прямым и сравнительно недраматичным, хотя вряд ли то же самое можно сказать и о том действии, которое произвели на меня его разоблачения. Что же касается доказательств, то у него имелись фотографии, документы, литература, которую я мог изучить как вместе с ним, так и сам, и, что наиболее убедительно, он мог продемонстрировать мне свое тело. Но это случилось в самом конце периода моего обучения, по меньшей мере, еще через три недели. За это время мне пришлось узнать очень многие вещи.

С самого начала моего обучения распорядок моего дня был следующим.

Я неизменно спал после того, как получал лекарство. Когда я просыпался, меня кормили. Обычно еда состояла из рыбы того или иного сорта, запивать которую приходилось водой и лишь изредка вином. Время от времени ко мне приходила Сара, чтобы вместе со мной позавтракать, но никогда не оставалась надолго. Очень редко я просыпался, обнаружив ее уходящей из моей камеры после того, как она, очевидно, провела со мной ночь. Периодически меня навещал Сарджент, преимущественно лишь для того, чтобы удостовериться, что все в порядке. Но, несмотря на все эти посещения, большую часть времени я проводил в одиночестве. После каждого периода сна и между посещениями меня на несколько часов оставляли одного, чтобы я мог читать и штудировать литературу, оставленную для меня Семплом, и выполнять ряд физических упражнений. Потом ко мне заходил сам Семпл, посвящая два или три часа моему обучению. Чем больше я его слушал, тем больше убеждался, что все то, во что я каким-то образом оказался вовлечен, было чем-то большим, нежели просто безумными фантазиями.

Так я начал узнавать о глубоководных: об амфибиях, обитавших под водой. Их раса обитала в величайших подводных городах. Кроме того, небольшими подводными коммунами амфибии селились и в других местах. Если бы только люди знали, куда смотреть, они давно открыли бы существование более древнего разума, предшествовавшего человеку.

Мне рассказали о затонувших алтарях, спрятанных под толстым слоем ила в озере Титикака, где земноводные Жрецы Йатта-Ука пять тысяч лет назад поклонялись великим Древним; мне объяснили, почему, несмотря на то, что глубоководных в Йатта-Ука больше не существует, их маленькие сородичи лягушки кишат, как и в былые дни, на болотистых окраинах огромного озера. Я узнал об угасшей многие века назад ветви глубоководных, которые скрестили себя с рептилиями, что вызвало окончательный упадок и гибель этой ветви, и о засыпанном безымянном городе, расположенном в пустыне, где до сих пор можно найти разрозненные остатки древних саркофагов амфибий. Мне объяснили, почему многие тысячелетия назад глубоководные строили свои великие города и воздвигали величественные подводные храмы своим богам в Нан-Матале на Каролинских островах; рассказали о том, где находились подземные озера, где почти слепые пещерные глубоководные проводят жизнь, посвящая ее служению Богам. Их аскетизм показался бы чрезмерным даже самым рьяным монашеским орденам человека.

Мне стало известно все это и еще многое другое, подтвержденное документами и иллюстрированное невероятно подробными фотографиями. Шли дни, и я превращался в наследника знания, утраченного человечеством многие века назад. Я узнал о Р'льехе — самой могучей крепости из камня, чьи затонувшие дома и храмы были возведены не людьми и не глубоководными, а расой существ, сошедших со звезд. Происходило это в те времена, когда земная кора еще не до конца затвердела... Я благоговейно ахнул, увидев картины этого невероятного некрополя, согласно которому, что было совершенно очевидно, был макет мистера Бишопа.

Я видел бесчисленные резные двери фантастических пропорций и размеров, украшенные барельефами рыб и осьминогов, ныне покрытые многолетней коростой океанических отложений. У меня кружилась голова при виде немыслимых углов в архитектурных сооружений, образовывавших поверхности выпуклые и в то же время вогнутые, или такие, которые прямо на глазах становились из выпуклых вогнутыми и наоборот, на манер оптических иллюзий. Я решил, что эти фотографии на самом деле настоящие, ибо никакое фотографическое оборудование не смогло бы подделать подобные визуальные эффекты. Но затмевая все остальное, самым ошеломляющим в Р'льехе — даже более поразительным и необычайным, чем его совершенно нечеловеческая, неевклидова архитектура — оказался размер крепости. Пирамиды по сравнению с ней были просто крошечными. Семпл объявил мне об этом без тени улыбки в голосе, в своей деловитой манере. Оказывается, Р'льех был лишь вершиной настоящего города, пиком затонувшей горной гряды, которая уходила на тысячи фатомов вниз, к корням самой Тихоокеанско-Антарктической гряды, которая вся была Р'льехом!

— Да, — подтвердил он, когда я не смог удержаться от недоверчивого возгласа. — Под илом, затянувшим дно Океана, покоятся многие тысячи квадратных миль городов. Даже глубоководные не знают их полной протяженности и тех секретов, которые до сих пор скрыты там. Ибо это города не глубоководных, а Богов, которых они чтят...

В одну из последующих наших встреч мы говорили о местоположении сохранившихся до наших дней городов и колоний глубоководных. Среди них, разумеется, был Й'ха-Нтлеи у побережья Новой Англии. Около острова Понапе тоже сохранилось несколько больших колоний, разбросанных там и сям в некотором отдалении от вышеупомянутых доисторических городов в Тихом океане. Остались еще поселения в районе впадины Тонгатупо и в шести тысячах миль к северу, в ледяных глубинах Алеутской впадины. Еще один город расположился на границе юго-восточного атлантического бассейна, и еще один неподалеку от Суматры в Индийском океане.

Даже в сравнительно мелких водах Средиземного моря жили глубоководные. Их колония находилась на дне впадины, о которой люди даже не подозревали.

— Да, — подтвердил Семпл. — Они обосновались там давным-давно. Можете быть совершенно уверены, что, когда Венера вышла из вод близ Пафоса на Кипре, люди смотрели на одну из глубоководных!

Приблизительно на этой стадии моего «образования» (я предполагаю, что прошло от недели до десяти дней с того дня, когда Семпл начал работать со мной) я начал замечать странную и пугающую перемену в пище, которую я ел. Как я уже говорил, моя диета состояла главным образом из рыбы, приготовленной разнообразными способами, но качество ее приготовления постепенно становилось все хуже. Проще говоря, еду подавали мне полусырой. Несмотря на то, что этот факт старались тщательно замаскировать, по вкусу рыбы я чувствовал, что пищу практически не готовили.

Когда я пожаловался Семплу, он ответил:

— На вашем месте я не стал бы поднимать слишком много шума, Джон Воллистер. На следующей неделе вы будете сами ловить себе еду, прямо здесь, — он указал на углубление в дне цистерны, на три четверти заполненное морской водой. — Только что из моря, друг мой, сочную, нежную и соленую, так что вам лучше бы свыкнуться с этой мыслью прямо сейчас!

Глава 5

Второй узник

Когда Семпл пришел ко мне в следующий раз, он ответил на несколько вопросов, которые я задавал ему с самого начала. До этого он их упрямо игнорировал. Один из них касался того... существа?.. увиденного мной на ночном пляже; существа, которое преследовало меня, точно какой-то омерзительный гигантский слизень, в ночь моего пленения. Это был, как мне объяснили, шоггот, примитивный раб глубоководных — чудовищная амеба ошеломляющей силы и невероятной способности к приспосабливанию; чуть большее чем многоцелевой двигатель, созданный на заре Земли великими Древними, чтобы построить города, подобные Р'льеху. Если верить Семплу, еще несколько таких же тварей работали в Атлантике, строя в ее глубинах новый город Аху-Й'хлоа. И, по словам Семпла, мне повезло, что этому существу не было дано строгих указаний в отношении незваных гостей, иначе я бы совершенно точно погиб, поглощенный шогготом. Чудовище очутилось на берегу по ошибке. Шогготы считались плохими сторожевыми псами, если дело касалось человеческих существ. Им лучше удавалась охрана подводных гробниц Р'льеха или работы на морском дне под руководством глубоководных.

Что же касается амфибии, которая утащила меня под воду, то это была моя первая встреча с настоящим глубоководным, рожденным, воспитанным и живущим в море. Он был из тех, кого более очеловечившиеся глубоководные нанимают для сопровождения их океанских судов. В этом качестве он с несколькими своими сородичами сопровождал груз моллюсков, прибывший «откуда-то из Иннсмута». Груз ракушек из Й'ха-Нтхлеи нельзя было просто выгрузить в море около Аху-Й'хлоа, где они в конечном счете должны были выполнять свои функции цементирования, полировки и отделки новых зданий города. Сначала им требовалась очень бережная форма «акклиматизации». Она включает их погружение в специальный раствор морской соли при строго контролируемой температуре сроком на три недели, после чего их некоторое время необходимо подкармливать высокопитательными веществами. Вот почему раковины перегружали из корабля в здание на берегу, в одну из цистерн.

Более того, моллюски вносили в диету обитателей прибрежного штаба приятное разнообразие. Они действительно считались "деликатесом на вкус глубоководных", хотя слово «извращенный» Семпл больше не желал использовать даже в шуточном смысле. И, как выяснилось, я сам тоже ел мясо моллюсков в многочисленных «салатах».

— Конечно, — продолжал Семпл. — Вы, возможно, скажете, что этот моллюск принадлежит к числу «охраняемых видов», поскольку его репродуктивный цикл очень долог. Но, как и в былые времена, мы «собираем моллюсков осторожно». Можете считать, что вам выпала огромная честь, ибо вы уже вкусили его нежной плоти...

Единственным, чего Семпл никак не желал мне открывать, сколь бы часто я ни затрагивал эту тему, был характер тех лекарств, которыми меня пичкали. Он лишь говорил, что эти «транквилизаторы» являются «мерой предосторожности». Под их влиянием я должен был оставаться сравнительно гибким и не способным на какие-либо необдуманные или насильственные действия против моих захватчиков. Вот так он объяснил мне назначение этих лекарств. Но даже тогда у меня оставались сомнения. Я не верил, что он сказал мне всю правду.

Но, в любом случае, тогда мне больше ничего не сказали. В свое следующее посещение Семпл ограничился дальнейшим просвещением меня в вопросах, касающихся глубоководных.

На этот раз он рассказал мне о пантеоне их религии, очаровательном вздоре, состоявшем из мифов, столь же фантастических, как и все остальное в классической мифологии. Основная мысль оказалось всего лишь повторением того, что мне уже рассказала Сара, но версия Семпла оказалась столь подробной, что возможные предположения о жульничестве отпали сами собой. Эта теория не казалась выдуманной ради меня, а явно была почитаемым культом, старым как мир. Не хочу сказать, что я проникся доверием к мифам о Ктулху. Наоборот... Но мне было ясно, что мой учитель верит в них.

Я не собираюсь приводить здесь все подробности. Мне не хватило бы целой книги, да и время не позволяет сделать это. Вместо этого я просто представлю версию большей части того, что я узнал и что, если верить Семплу, можно найти в книгах, написанных людьми верхнего мира. Однако это не те книги, которые с легкостью можно найти в любой публичной библиотеке. Обычно они хранятся в частных коллекциях, подобных коллекции самого Семпла, или в специальных архивах таких заведений, как Британский Музей, Библиотека Вайденера, Московское Государственное Хранилище и Национальная библиотека.

Среди множества невероятных заголовков было несколько таких, которые с неотвязной настойчивостью преследовали меня. Позже я вспомнил, что действительно видел пару из них в комнате Семпла. Я имею в виду «Liber» Ivonis" и «Обитатели Глубин» Гастона Ле Фе. Однако существовало множество других книг, чьи заглавия звучали столь же завораживающе. Например, «De Vermis Mysteriis» Людвига Принна, «Unaussperchlichen Kulten» Фон Юнтца и «Cultes des Goules» графа д'Эр-летта. В этих и других подобных им книгах хранились ключи к пантеону цикла мифов о великих Древних. Йог-Сотот, Сущий-во-Всем-и-Часть-Всего, считался верховным существом, занимавшим высокий ранг в пантеоне. Итаква, Ступающий-по-Вегру — сверхъестественное создание из воздуха и пространства, обладающее способностью двигаться, подчиняясь воли ветров, которые вечно дуют между мирами. Шудд-М'елл — Повелитель Ктонианцев, или Земных божеств, обитал в недрах Земли. Существовали и многие другие Боги, наделенные столь же фантастическими чертами.

Я обнаружил по меньшей мере одну странную параллель с мифологией людей. Среди младших Богов Ктулху имелся некий Дагон, который, вне всякого сомнения, был тем самым Дагоном, или Оаннесом финикийцев и филистимлян — Богом, выгравированным на древних монетах и резных фигурках, получеловек-полурыба! Когда я упомянул об этом, Семпл, похоже, потеряв терпение, взорвался:

— Вы что, не слышали ни единого слова из того, что я говорил, Джон Воллистер? Кто, как вы думаете, научил первых финикийцев искусству получения пурпурной краски из раковин мурексов? Глубоководные, разумеется! Да, конечно, Дагон или Оаннес финикийцев и есть Дагон глубоководных. Ведь именно связь со средиземноморскими глубоководными привела сначала к возвышению финикийцев, а разрушение храмов Дагона и отступничество его почитателей стало причиной их падения.

Вместе с Дагоном, который для глубоководных был «Силой и Вдохновением», существовала еще и Гидра, по-видимому, женщина, подруга или жена Дагона, а кроме того, целый сонм менее значительных богов того или иного рода, включая Гончих Тиндалона, Нйоттху, Ктуфу, Багг-Шаша, Йибб-Тслла и Цхара. Каждый из них занимал значительное место и обладал властью. У них имелись многочисленные служители, представлявшие широкий диапазон мифологических существ, таких же и еще более фантастических, как наши собственные драконы, единороги, нимфы и сатиры. У них имелся собственный великий сатир, Шаб-Ниггурат — «черный козел лесов», которого я могу уподобить лишь хорошо известному Пану из более популярных легенд.

— Многое говорится об этих существах в тайных книгах, — объяснил мне Семпл. — Хотя редко сведения точны и правдивы, так как авторы подобных трудов почти повсеместно предпочли выступать против героев мифов Ктулху. Такое ошибочное толкование неизменно происходило по вине нетерпимого, заблуждающегося и эгоцентричного человечества, который никогда не видит дальше своего носа. К тому же большинство этих книг было написано несколько веков назад. В те мрачные века охоты на ведьм и судилищ над ними любая древняя старуха или алхимик считались ведьмой или чернокнижником. Естественно, что Круг Ктулху и его последователей объявили демонами или пособниками «темных сил».

На поверку же правда оказывалась совершенно противоположной, ибо за очень немногими исключениями, главным из которых был Хастур, единокровный брат Ктулху, заключенный в озере Хали в Каркосе, божества этой мифологии были добрыми существами, милостиво взиравшими на деяния тех, кто им поклонялся. Когда звезды займут благоприятное положение, великий Ктулху снова восстанет из волн, выйдет из своей гробницы в Р'льехе. Тогда его последователи пожнут плоды его всемогущей славы! Что же до тех, кто препятствовал ему, презирал или отрицал его... им было бы лучше никогда не рождаться на свет.

Семпл явно противоречил сам себе, с одной стороны, говоря о славном завершении, а с другой — об угрозах чудовищного конца. Я не пытался прояснить спорный момент, а просто позволил рассказчику продолжать.

Настоящими злодеями мифологии, продолжал Семпл, были так называемые Старшие Боги, жившие на Орионе. В давнюю эпоху Древние восстали против тирании и деспотических законов Старших Богов и бежали от них в Солнечную Систему. Старшие Боги бросились в погоню и, догнав межзвездных повстанцев, заключили их там, где нашли. Ктулху они связали заклятьями в его доме в Р'льехе и погрузили его в воды Тихого океана, Итаква — Ступающий-по-Ветру — стал пленником в мире, называемом Борея, в странном параллельном измерении. Впоследствии он освободился, но обнаружил, что Старшие Боги похитили у него его дар, и теперь он обречен блуждать в холодных и замерзших просторах вселенной. Йог-Согота и Йибб-Тстлла изгнали в хаотические континуумы, подобных которым не знала природа. И так далее...

Однако медленно и верно, так же как звезды кружат на небесах, а эпоха ползет за эпохой, приверженцы Ктулху, не только глубоководные, но и отсталые народы, неустанно трудились, чтобы освободить своего господина из древней темницы. Глубоководные верили, что Ктулху не умер, а просто спит и посылает своим приверженцам телепатические сновидения из Р'льеха, направляя их и указывая им путь к ускорению его освобождения. Абдул Альхазред знал это, когда писал свои загадочные строки:

То не мертво, что вечно пребывает

В веках, и смерть сама, бывает, умирает.

Вот какова была высшая цель глубоководных. Они хотели распространять слово их бога, пусть тайно и медленно, и в конце концов добиться его триумфального воскрешения, чтобы он снова мог править Землей, как было в те незапамятные времена, прежде чем Старшие Боги низвергли его.

В целом мифология Ктулху завораживала. Несмотря на пленение и насильственное обучение, она неимоверно меня заинтересовала. Казалось, Семпл был доволен, когда я сказал о моем интересе, но, с другой стороны, разочарован, что я не смог заставить себя считать чем-то большим, чем легенды.

— И все же теперь вы принимаете все остальное, — объявил он в конце последней лекции. — Вы принимаете глубоководных, их подводные города, даже шогготов. Но почему не можете принять и великих Древних?

Мы надеялись, что вы сможете принять культ Ктулху без дальнейших убеждений.

— Убеждений? — я внимательно посмотрел на него. — Не понимаю, что вы хотите сказать. Разумеется, я согласен с тем, что глубоководные — реальность. Да и шогготы. Я ведь видел и тех и других. Но Ктулху? Почему, чтобы стать вашим послом, так необходимо, чтобы я «принял в душу» вашего бога? Я полагаю, все то, что рассказала мне Сара, правда. В конце концов мне предстоит стать кем-то вроде посла между глубоководными и моим собственным народом?

— Вашим собственным народом? — Семпл изумился, но потом взял себя в руки. — Это она сказала вам, верно?

— И?

— Теперь уже осталось совсем недолго, Джон Воллистер, до того, как вы начнете более ясно понимать ваши будущие функции. Говорить что-либо еще сейчас будет излишне. В любом случае, все станет ясно без объяснений. Вы увидите.

— Но вы, несомненно, можете рассказать мне больше... — заупрямился я.

— Не сейчас, Джон, — остановил он меня. — Подождите еще неделю.

С этими словами он быстро вышел.

После этого я не видел Семпла по меньшей мере неделю, но эта неделя была полна перемен. Во-первых, мои силы стремительно восстанавливались, главным образом благодаря тому, что последние пять или шесть дней я не принимал таблетки, которые Семпл давал мне в конце каждого своего визита. Я прятал их под языком и притворялся, что запиваю водой и глотаю, а потом, как только оставался один, выплевывал их.

Я подозревал, что и в мою еду тоже что-то подмешивают, но, сколь бы противной ни была полусырая кашица из сырой рыбы, я съедал ее с жадностью. Причиной, говорил я себе, было то, что с каждым днем моя порция становилась все меньше и меньше, как будто мои тюремщики намеревались уморить меня голодом.

Кроме того, теперь я гораздо реже стал видеть Сару. Когда она приходила ко мне, то смотрела на меня как-то по-другому. Я ловил ее на том, что, держа мои руки, она внимательно их разглядывает или смотрит мне в лицо, будто пытаясь отыскать что-то в моих глазах, что-то скрытое, что можно найти, лишь заглянув достаточно глубоко. Она притворялась, что целует меня, но в это время я чувствовал, как ее пальцы нежно массируют по бокам мою шею. Как будто она знала, что у меня постоянно болит горло и сильно распухли гланды.

Потом, на девятый день, после того как Сарджент принес мне свежие одеяла и чистые простыни (мое белье приходилось регулярно менять из-за влажной атмосферы в цистерне), он вернулся — подумать только — с ведром живой молодой макрели! Он выпустил ее в углубление в полу цистерны, сказав, что рыбы проживут еще два дня... после чего есть их будет уже нельзя. И с тех пор еды мне больше не приносили.

Я заснул, потом резко проснулся от повторяющегося кошмара, как будто кто-то преследует меня по подземным коралловым пещерам. Два часа подряд нервно мерил я шагами границы моей цистерны, однако так и не дождался ничьего посещения. Потом я встал на колени, всматриваясь в воду в углублении. Макрель была там. Ее движения стали медленными и ленивыми. С каждой секундой я все сильнее и сильнее чувствовал подступающий голод.

Потом я снова заснул. Проснулся я с мыслью о том, есть ли разница между вкусом только что пойманной рыбы и той пищей, которую я получал до недавнего времени. Я был уверен в одном: я не должен захиреть от голода, потому что тогда мне никогда не хватит сил на побег.

Да, побег! Именно эта мысль завладела мной. Я хотел выбраться отсюда и довести факт существования этих существ — глубоководных, как они себя называли — до сведения властей. Вполне возможно, что в конце концов настанет время, когда люди и глубоководные смогут встретиться на условиях взаимного доверия, дружбы и выгоды. Однако пока такие группы, как эта, способны на преступления против людей, время еще не пришло. Чем скорее я выберусь отсюда, тем лучше, но чтобы выполнить задуманное, мне нужно стать настолько сильным, чтобы побороть по меньшей мере одного из моих тюремщиков.

Я не думал, что Сара или доктор приходили ко мне, не оставив кого-нибудь поблизости на случай осложнений. Это означало, что придется выбирать между Сарджентом и Семплом. Первый, хотя и казался несколько глуповатым и заторможенным, произвел на меня впечатление человека недюжинной силы. А Семпл был худым и щуплым. Значит, стать жертвой предстояло ему. Я собирался совершить попытку, когда... Мог пройти как один день, так и все десять до того, как мне представился бы удобный случай, а пока... Пока я был голоден.

Я не собираюсь вдаваться в подробности того обеда, который я себе добыл после того, как снял одежду и вошел в воду, чтобы поймать макрель. Однако я поел и после первого пробного укуса уже не чувствовал отвращения. Я с удовольствием накинулся на еду. Как бы там ни было, это была еда, пища, и мой желудок без колебаний принял ее. Очевидно, я оказался более сильным человеком, чем подозревал раньше.

Покончив с едой, я уже обсох и, надевая одежду, удивился, почему не чувствую холода. В цистерне, несомненно, должно было быть холоднее. Одним из воспоминаний моих первых сознательных дней было чувство постоянного холода. И все же, несмотря на то, что у меня все еще очень болело горло, я чувствовал себя хорошо. Однако мне не дали времени обдумать происходящее. Как только я закончил одеваться, за дверью послышались шаги и шум борьбы.

Возня и удары, сопровождаемые нечленораздельным бормотанием и стонами, переместились куда-то за цистерну. Неожиданно я услышал лязг открывающейся металлической двери. Затем я ясно различил резкие голоса, громкие и сердитые, и еще один голос, звенящий от страха. В стену цистерны несколько раз что-то тяжело ударило. Каждый удар сопровождался криком боли. Наконец до меня донесся лязг захлопнувшейся двери и скрежет засова. Потом послышалось несколько злобных гортанных ругательств, сопровождаемых топотом ног, и через некоторое время все стихло.

Только тогда мне пришло в голову забарабанить в дверь и потребовать объяснений тому, что происходит. Я бы так и сделал, если бы меня не остановил тихий стон, донесшийся откуда-то поблизости. Я приложил ухо к металлической стене и прислушался. Да, с той стороны металлической стены кто-то был ранен и стонал от боли. Второй заключенный? Но кем бы он ни был, чем я мог помочь ему?

Во внезапном отчаянии я пошарил вокруг взглядом, пока увидел утопленную в стену вентиляционную решетку, укрепленную в стене на высоте примерно восьми футов. Я уже замечал ее раньше, но не придал этому особого значения. Всего лишь девять квадратных дюймов! Даже если бы мне удалось снять ее, это не улучшило бы моего положения. Хотя, если встать на стул, я мог, по меньшей мере, заглянуть в соседнюю цистерну.

Я подтащил стул к стене и забрался на него, встав на цыпочки, чтобы посмотреть сквозь металлическую решетку. Там, на узком бортике паза с моей стороны решетки, лежала небольшая отвертка, ржавая, но все еще исправная. Должно быть, ее забыл здесь какой-нибудь рабочий, строивший эту цистерну. Взяв на заметку потенциальное оружие, я сквозь решетку заглянул в соседнюю цистерну. Там тоже горел свет. Я понял, что она точная копия моей собственной камеры и, по-видимому, пустует...

Или? Если я приподнимусь на цыпочках еще на насколько дюймов выше, то, должно быть, смогу посмотреть вниз под почти прямым углом и... Да!

Там, на полу, я увидел чьи-то широко раскинутые ноги, на одной из которых не было ботинка. В тот же миг ноги судорожно дернулись. Через мгновение раздался еще один стон, ноги напряглись и безвольно обмякли. Стоны резко прекратились. Кем бы ни был мой товарищ по несчастью, он потерял сознание.

Или был мертв...

* * *

Два часа я просидел на кровати, прижавшись ухом к металлической стене, за которой лежал то ли спящий, то ли мертвый незнакомец. Время от времени я забирался на стул и смотрел через решетку. В конце концов решил взять ржавую отвертку и попытаться выкрутить четыре винта, на которых она держалась.

Мне удалось вынуть три из них — вне всякого сомнения, то был настоящий подвиг, если учитывать, что отвертка была слишком маленькой для такой задачи, но четвертый, и последний, не хотел поддаваться. Мне хотелось забарабанить по упрямому винту тяжелой пластмассовой ручкой отвертки, но меня удержал страх. Я боялся, что шум привлечет чье-нибудь внимание. В конце концов я бросил эту затею, вернул отвертку обратно на выступ, спустился и выкинул три успешно вынутых винта в воду — в углубление в дне цистерны.

При этом я заметил, что три или четыре оставшихся рыбины едва двигаются, находясь или на самой поверхности, или очень близко к ней. Я протянул руку к воде, приготовившись ухватить рыбу, когда она будет медленно проплывать мимо, как вдруг раздался тихий мучительный кашель, вслед за которым немедленно возобновились и стоны. Я встал, забрался на стул и посмотрел сквозь решетку.

Я успел увидеть, как пара ног исчезает из виду, и услышать новые стоны, а затем незнакомец полностью показался мне на глаза. Среднего роста и сложения, с коротко стриженными белокурыми волосами похоже ему было чуть за сорок. Держась за голову, он подошел к двери, повернулся, рассматривая свою цистерну налитыми кровью глазами, потом снова переключился на дверь и поднял руку, как будто собираясь забарабанить.

— Не делайте этого! — воскликнул я, стараясь приглушить голос. — Вы только заставите их снова вернуться к нам.

— Ч-что? — вздрогнул он, оборачиваясь, чтобы еще раз быстро оглядеть цистерну. Его лицо было в синяках и крови, и когда я тихонько постучал отверткой по решетке, он заметил меня.

— Кто... — начал он снова. Шатаясь, он встал и, прищурившись, посмотрел на меня. Возможно, через прутья решетки он мог различить очертания моего лица или хотя бы глаза. Несколько секунд я разглядывал его лицо, потом вздохнул с облегчением, обнаружив, что на нем не было ни одного из так хорошо знакомых мне теперь признаков глубоководных.

— Я узник, как и вы, — объяснил я ему. — Узник этих... этих ужасных людей!

— Ужасных людей? — тихо и горько рассмеялся он, потом застонал и схватился за голову, слегка пошатнувшись. — Ужасных... да, наверное. Я не знаю. Но людей? — Он медленно покачал головой.

— Что вы о них знаете? — порывисто спросил я, когда он осторожно уселся на пол у металлической двери, закрыв лицо руками. — Почему они бросили вас сюда?

Он снова резко взглянул вверх, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло подозрение.

— Кто вы? — спросил он. — Один из них, просто пытающийся узнать, сколько мне известно?

— Я — Воллистер, — объяснил я ему. — Меня зовут Джон Воллистер, и заверяю вас, что я не...

— Джон Воллистер? — перебил он. — Морской биолог? Да, все верно. Помню, я читал что-то о том, что вы ведете странную жизнь.

— Да, — ответил я. — Я живу в нескольких милях отсюда, то есть жил, пока не вляпался во все это. Но кто вы такой, откуда вам известно мое имя?

— Совершенно верно, я знаю ваше имя. Я читал ваши статьи. Я уже многие годы читаю все, что могу найти о море и о его жителях. Меня зовут Белтон — Джереми Белтон.

Я, в свою очередь, знал его имя.

— Белтон? Журналист? Это не о вас не так давно что-то было в новостях? Что-то насчет «сенсационного разоблачения» или чего-то в этом роде? Какая-то «мировая угроза»? Я не слишком обращаю внимание на новости... Но вас-то что привело сюда?

— Что привело меня сюда? — он снова горько рассмеялся. — Что ж, мистер Воллистер, если позаимствовать вашу фразу, то я тоже «вляпался во все это». Угодил в ловушку, которую на меня расставили.

— Ловушку?

Он кивнул.

— Со мной связался «друг», который сказал, что у него есть четкие доказательства существования глубоководных здесь, в Англии. Встречу назначили в тихом пабе в Лондоне. Нам принесли напитки, в которые, должно быть, было что-то подмешано и...

— И вас привезли сюда.

Он снова кивнул.

— Я очнулся в машине и случайно заметил дорожный указатель в Ньюквее. Так я узнал, где нахожусь. Пока они несли меня из машины сюда, я притворялся, что все еще без сознания. Значит, я в каком-то месте на побережье в Корнуолле, так? Я попытался сбежать, когда они вносили меня в здание, но... — он пожал плечами, потом с силой ударил по металлической двери сжатым кулаком. — Надо же быть таким болваном!

— Тшш! — предостерег я его, потом спросил:

— Зачем вы им понадобились?

— Наверное, они хотят отомстить за те «сенсационные разоблачения», о которых вы упомянули. Вы знаете, о чем они были? Нет, конечно же, не знаете. Никто не знает, ибо последние пять лет я действовал очень скрытно.

— Думаю, я все-таки догадываюсь, — ответил я. — Вы собирались открыть миру факт их существования — глубоководных, я имею в виду.

Его глаза расширились от удивления:

— Вы схватываете все на лету, — заметил он. — Да, мне обещали программу на телевидении, немного места в газетах... если мой материал будет достаточно стоящим. Понимаете, у меня до сих пор еще осталось множество связей с тех времен, когда я был обычным репортером. Если я сказал, что напал на что-то важное, то они знают, что это действительно очень важно! Но наши друзья пронюхали об этом, и...

— И вы оказались здесь.

Он еще раз кивнул.

— Материал должен был выйти через неделю. Но теперь не выйдет. Потому что теперь я здесь.

— О чем конкретно вы хотели поведать миру?

— Про Корнуолл — страну русалок, — пояснил он. — Разве вы не знали? Да в этих краях до сих пор есть люди, которые заявляют, что произошли от русалок. И, видит Бог, вероятно, они правы!

— Так вы действительно многое о них знаете?

— О глубоководных! — Он прищурился. — Много ли я знаю о них? Я посвятил свою жизнь тому, чтобы выследить их, выяснить все, что в человеческих силах. Единственная моя ошибка в том, что я делал все в одиночку, держал все в тайне, никому не рассказывал... Однако глубоководным мой след, должно быть, казался шириной в милю. Мог бы и сообразить, что они не позволят мне уйти.

— Но что они станут с вами делать? Не могут же они держать вас здесь до скончания веков? Они говорили мне, что не хотят причинять людям никакою вреда, что я сам стану их послом и что...

— Никакого вреда! — воскликнул он, перебивая меня. Его голос стал явно пренебрежительным:

— И вы в это верите! «Посол», говорите? Да человечество впервые узнает о них только тогда, когда они будут кишмя кишеть среди нас!

И внезапно я понял, что он прав, а я был большим болваном.

— У меня были определенные подозрения, — ответил я. — Но если они все это время лгали мне... что же тогда им от меня нужно?

Репортер покачал головой и вздрогнул:

— От вас? Не знаю. Но я точно знаю, чего они хотят от меня, — при этих словах его лицо, покрытое потеками засохшей крови, побледнело. — Сомневаюсь, что когда-нибудь выйду отсюда живым.

— Убийство? — удивился я. — Вы полагаете, они пойдут на это?

— Вы ведь совершенно их не знаете, верно, Джон? Они пойдут на все, на что сочтут нужным пойти. Все они — во всем разнообразии видов — стремятся к одному, и только одному. К одной цели, и как только они ее достигнут, следующим их шагом будет уничтожение человечества и самой вселенной!

В моей голове роилось множество вопросов, которые я хотел задать Белтону:

— Во всем разнообразии их видов? — переспросил я. — Что вы хотите сказать?

— Ну, существуют такие, которые проводят свою жизнь на суше, которые никогда полностью не примут истинную форму глубоководных. Они — что-то вроде метисов. Есть еще те, которые рождены на суше, но потом переселяются в море. Это настоящие амфибии. Как я полагаю, существуют и другие типы. Я собственными глазами видел, по меньшей мере, еще одного...

Некоторое время я ничего не говорил, вспоминал то, что рассказывал мне Семпл о слепых глубоководных из подземных озер. В конце концов я спросил:

— А что это за тип, о котором вы сказали?

— Долгая история, — отмахнулся репортер. — Но, поскольку, похоже, вам предстоит стать моим единственным слушателем... — он пожал плечами. — Все началось с Хаггопиана.

— С Хаггопиана? — переспросил я, наморщив лоб. — А, Хаггопиан! Но он же исчез, по меньшей мере, пять или шесть лет назад. Если какой-то человек и был когда-нибудь моим кумиром, то это Хаггопиан. По-моему, в его исчезновении были какие-то странности...

— Какие-то странности? — Белтон снова издал истерический смешок, с большим трудом, как показалось мне, держа себя в руках. — Я был с ним до самого конца.

— Когда он умер?

— Да... И нет, — странным образом ответил репортер, потом снова вздрогнул и поплотнее запахнул пальто. — Я был с ним, — повторил он, умоляюще глядя на решетку. — Я расскажу вам о Хаггопиане.

Глава 6

Хаггопиан

Я никогда этого не забуду, — начал Белтон. — Ричард Хаггопиан, пожалуй, величайший в мире авторитет в области ихтиологии и океанографии, не говоря уж о множестве смежных наук и предметов, наконец согласился на интервью. Я ликовал. До меня по меньшей мере дюжина журналистов из разных частей света проделали напрасное путешествие в Клетнос на Эгейском море, чтобы разыскать Хаггопиана Армянского, но только мою просьбу он удовлетворил.

Почему Хаггопиан вызывал такой интерес у самых знаменитых журналистов мира? Любой человек с такими научными и литературными талантами, как у него, да еще с молодой красавицей женой и собственным островом непременно вызовет подобный интерес. К тому же он сам славы не искал. И, разумеется, он был миллионером.

Восемь дней я ждал возвращения армянина на Хаггопиану — его крошечный островок в двух милях к востоку от Клетноса, расположенный где-то между Афинами и Ираклионом. Как раз тогда, когда, казалось, мои строго ограниченные средства должны истощиться, огромный серебристый катер Хаггопиана на подводных крыльях — «Морской еж», оставляя на немыслимой синеве моря белый шрам, подлетел к своей пристани.

С плоской белой крыши моего отеля в Клетносе я смотрел, как катер огибает остров, пока он не исчез за клином белых скал Хаггопианы. Через два часа от армянина на новенькой моторной лодке приехал человек с новостями о нашей встрече. Я должен был отправиться к Хаггопиану в три часа дня. За мной должна была прийти лодка.

В три я приготовился, надел легкие серые шорты и белую футболку — вполне изысканное одеяние для солнечного дня на Эгейском море — и стал ждать лодку. По пути на Хаггопиану я с носа лодки смотрел в кристально прозрачную воду, наблюдая за скользящими в ней темными морскими окунями и группками черных морских ежей, перебирая в уме все, что мне было известно о неуловимом владельце острова, на который я ехал.

Ричард Хемерал Ангелос Хаггопиан родился в 1919 году от неузаконенного союза между его бедной, но красивой матерью, полукровкой-полинезийкой, и миллионером-отцом, полуармянином-полукиприотом, автором трех самых захватывающих книг, которых мне когда-либо доводилось читать, книг для дилетантов, рассказывающих легким и простым языком о мировых океанах и их многообразных обитателях. Он стал первооткрывателем впадины Таумоту, ранее неизвестной низменности на дне южной части Тихого океана, глубина которой достигала семи тысяч фатомов, покровительствовал крупнейшим мировым аквариумам-музеям и так далее.

Хаггопиан неоднократно был женат — трижды, и все три раза после тридцати. В том, что касалось жен, ему, очевидно, очень не везло. Его первая жена, англичанка, погибла в море через девять лет супружеской жизни, загадочным образом упав за борт яхты мужа в спокойных водах кишащего акулами Барьерного рифа в 1958 году; вторая, гречанка с Кипра, умерла в 1964 от какой-то изнурительной экзотической болезни и была похоронена в море, а третья — некая Клеантес Леонидес, знаменитая афинская модель, вышедшая за него замуж в день своего восемнадцатилетия, стала затворницей, поскольку уже больше двух лет никто не видел ее на людях.

Клеантес Леонидес... Да! В предвкушении встречи я в поисках ее фотографий перерыл десятки старых модных журналов. Это было несколько дней назад в Афинах, и теперь я вспомнил ее лицо таким, каким увидел его на этих изображениях: молодое, естественное и прекрасное, в классических греческих традициях. И снова, несмотря на ходившие слухи, будто она больше не живет со своим мужем, я обнаружил, что с нетерпением жду нашей встречи.

За считанные минуты плоская белая скала острова на тридцать футов поднялась из моря, и мой штурман бросил свое проворное суденышко на правый борт, ловко пройдя между двумя зазубренными окончаниями покрытой налетом соли скалы, стоящей примерно в двадцати ярдах от самой северной оконечности острова. Когда мы обогнули ее, я увидел, что восточная сторона острова представляет собой белый песчаный пляж с пирсом, у которого стоял на якоре «Морской еж». Поодаль от пляжа, в рощице гранатовых, миндальных, рожковых и оливковых деревьев, затаилось огромное бунгало с плоской крышей.

На пирсе меня ждал тот, ради кого я сюда приехал. На нем были серые фланелевые брюки и белая рубашка с длинными рукавами. Талию охватывал широкий кушак из алого шелка. Так значит, это и был великий человек — высокий, неуклюжий на вид, лысый, очень умный и очень, очень богатый.

Я видел его фотографии, совсем немного, и часто удивлялся тому странному блеску, которое придавали его чертам эти изображения. Я всегда считал качество снимков всего лишь результатом плохой съемки. Его редкие появления на публике всегда были очень краткими и без предварительных объявлений, так что обычно к тому времени, когда камеры начинали жужжать или щелкать, он уже уходил.

Теперь я понял, что плохо думал о фотографах. Кожа миллионера действительно отливала каким-то странным блеском, и, должно быть, с его глазами тоже что-то было не так. На его щеках поблескивали маленькие слезинки, катившиеся из-под черных очков. В правой руке он держал шелковый платок, которым время от времени промокал предательскую сырость.

— Как поживаете, мистер Белтон? — его голос оказался низким и хриплым, с сильным акцентом, и совершенно не вязался с его вежливым вопросом и манерой выражаться. — Прошу прощения, что вам пришлось так долго ждать, но я не мог отложить мою работу...

— Не стоит извиняться. Я уверен, что эта встреча вознаградит меня за терпение.

Его рукопожатие оказалось неприятным, и я незаметно вытер руку о футболку. Очевидно, блеск кожи профессора был результатом применения масла от загара. Его рука казалась жирной. Вероятно, аллергия, которая могла объяснить также и темные очки.

С лодки я заметил между домом и берегом какую-то систему труб и клапанов, и теперь, подойдя следом за Хаггопианом ближе к длинному желтому зданию, услышал приглушенный рев насосов и шум льющейся воды. Оказавшись внутри постройки, я очень скоро понял, что означали эти звуки — здание было не чем иным, как гигантским аквариумом.

Вдоль стен тянулись ряды массивных стеклянных баков, так что солнечные лучи, проникавшие в помещение сквозь похожие на иллюминаторы окна, превращались в зеленоватые тени, играющие на мраморных полах и придающие этому месту какой-то подводный вид. На огромных баках не было ни карточек, ни табличек, которые описывали бы их чешуйчатых обитателей, и, по мере того, как Хаггопиан проводил меня из комнаты в комнату, мне становилось ясно, почему не было никакой необходимости в подобных ярлыках. Он отлично знал каждый экземпляр, мимоходом давая хриплые комментарии, пока мы по очереди не посетили все многочисленные крылья бунгало:

— Вот это — очень любопытное кишечнополостное, с глубины пятисот фатомов. Его очень трудно содержать — давление и так далее. Я называю его Physalia haggopia — смертоносное существо. Португальский военный кораблик[12] по сравнению с ним — сущее дитя.

Это замечание относилось к огромной багровой массе с извивающимися дымчато-зелеными щупальцами, пугающе колышущимися в воде в баке огромных размеров.

С этими словами Хаггопиан ловко выудил из открытого чана на соседнем столе небольшую рыбку и через край большого бака кинул ее своему «любопытному кишечнополостному». Бедная рыба ошеломленно поплыла прямо на один из зеленых жгутов, и мгновенно застыла, парализованная. Еще через несколько секунд омерзительная медуза принялась медленно поглощать пищу.

— Она вполне могла бы проделать то же самое и с вами, — проскрипел Хаггопиан.

В самом большом помещении из всех я остановился, пораженный размером баков. Здесь, где плавали акулы, стекло, служащее границей миниатюрных океанов, было очень толстым. Задние стенки аквариумов производили впечатление бескрайних подводных просторов.

В одном аквариуме медленно кружили уродливые двухметровые рыбы-молоты. Металлические ступени вели вверх, через край аквариума, затем по другой стенке вниз, в воду. Хаггопиан объяснил:

— Раньше я кормил здесь моих миног — с ними нужно обращаться осторожно. У меня их больше нет. Три года назад я выпустил последнюю в море.

Три года? Я повнимательнее пригляделся к одной из рыб-молотов, чье брюхо сейчас скользило вдоль стекла. На серебристо-белом брюхе, между щелками жабр и хвостом, виднелись многочисленные ободранные красные островки, которые образовывали четко очерченные круги там, где потрудились пасти миног. Очевидно, Хаггопиан оговорился, вероятно, он имел в виду три дня.

Но как только мы прошли в следующее помещение, обитатели которого привели бы в неописуемую радость любого конхиолога, я выбросил из головы оговорку моего хозяина. Здесь вдоль стены тоже стояли аквариумы, не такие большие, как те, что в других комнатах, но замечательно обустроенные так, чтобы точно имитировать естественную среду их обитателей. А они были живыми драгоценностями из всех океанов Земли. Большие раковины и моллюски из южной части Тихого океана; крошечные, бросающиеся в глаза каури с Большого Барьерного рифа; сотни причудливых одно— и двустворчатых моллюсков всех возможных форм и размеров. Даже окна были из раковин — огромных, прозрачных, сияющих таинственным розоватым светом веерообразных раковин, фарфорово-тонких, но бесконечно крепких. Поднятые с невероятных глубин, они наполнили комнату кровавыми оттенками, отличающимися от подводного мельтешения предыдущих помещений.

Экскурсия прервалась, когда в комнату вошел Костас, грек, привезший меня из Клетноса, и пробормотал своему хозяину что-то явно важное. Хаггопиан согласно кивнул головой, и Костас вышел. Через несколько минут он вернулся с полудюжиной других греков, каждый из которых перемолвился парой слов с Хаггопианом, прежде чем уйти. В конце концов мы снова остались одни.

— Они были моими слугами, — объяснил мне хозяин. — Некоторые служили мне почти двадцать лет, но теперь они мне больше не нужны. Я расплатился с ними, они попрощались со мной и теперь уезжают. Костас отвезет их в Клетнос, а попозже вернется за вами. К тому времени мне нужно будет закончить рассказ.

— Я не совсем понимаю вас, мистер Хаггопиан. Вы хотите сказать, что будете жить здесь в уединении? То, что вы сказали, звучит несколько... зловеще.

— Уединение? Здесь? Нет, мистер Белтон... Но конец, да! Я узнал о море все, что мог, мое обучение почти завершено.

Заметив мой озадаченный взгляд, он криво ухмыльнулся:

— Вы пытаетесь понять, что неудивительно. Очень немногие люди, если таковые вообще есть, знали, как я живу. Вот почему сейчас я решил нарушить свое молчание. Вы застигли меня в нужное время. Я ни за что не стал бы рассказывать мою историю, если бы меня не преследовали так настойчиво. Возможно, она послужит предостережением и даст мне передышку, а многочисленные последователи — ученые, преданные науке о море, которые будут стремиться превзойти мои работы и открытия, будут предупреждены, — он нахмурился, замолчав на минуту. — Завтра, когда остров опустеет, Костас вернется и освободит все живые экземпляры аквариумов. Даже самые большие рыбы вернутся в море. Тогда Хаггопиана будет действительно пуста.

— Но зачем? — спросил я. — Куда вы намереваетесь уехать? Этот остров, несомненно, ваша база, ваш дом и крепость. Именно здесь вы написали свои чудесные книги, и...

— Моя база и крепость, да, — резко, перебил он меня. — Этот остров был для меня и базой, и крепостью — но домом? Нет... Больше нет. Когда вы закончите интервью, я поднимусь на вершину скалы и еще раз взгляну на Клетнос. Потом я сяду на моего «Морского ежа» и поведу его, как уже давно решил, курсом на Касос-Стрейтс, пока не кончится топливо. Оттуда не может быть возврата. В Средиземном море есть неведомые места, где море глубокое и холодное, и где... — он замолчал и повернул ко мне свое блестящее лицо. — Но в таком случае моя история никогда не будет рассказана. Достаточно сказать, что это последнее путешествие «Морского ежа». Он опустится на дно, и я останусь на борту.

— Самоубийство? — ахнул я. — Вы собираетесь... утопиться?

Услышав мое предположение, он расхохотался — зашелся кашлем, скрежетавшим, как мел по доске.

— Утопиться? Так водная могила кажется вам столь омерзительной?

Он снова расхохотался.

Несколько секунд я в немом изумлении и тревоге смотрел на него, не зная, разговариваю ли я с нормальным человеком, или же...

Хаггопиан внимательно посмотрел на меня сквозь темные линзы своих очков, и взгляд этих невидимых глаз заставил меня медленно покачать головой, попятившись.

— Прошу прощения, мистер Хаггопиан, я просто... — все слова разом вылетели у меня из головы.

— Непростительно! — прохрипел он. — Мое поведение непростительно! Пойдемте, мистер Белтон. Возможно, там нам будет удобнее.

Он провел меня по коридору во внутренний дворик, обсаженный лимонными и гранатовыми деревьями. Там в тени стоял белый садовый столик с тростниковыми стульями. Хаггопиан резко хлопнул в ладоши, потом подвинул мне стул, а сам уселся напротив. Я снова отметил, что его движения казались странно неуклюжими.

На хлопок армянина отозвалась пожилая женщина, завернутая на индийский манер в шелковое сари, с прикрытой длинной шалью нижней половиной лица. Он бросил ей несколько гортанных слов на греческом. Она вышла, чтобы через несколько минут вернуться с подносом, двумя стаканами и английским пивом в запотевшей от холода бутылке.

Я увидел, что стакан Хаггопиана уже наполнен, но не смог узнать, что это был за напиток. Жидкость казалась зеленой, с густым осадком. Мы чокнулись, и он сделал большой глоток из своего стакана. Я последовал его примеру, потому что в горле у меня было сухо, как в пустыне; но, поставив стакан обратно на стол, я заметил, что Хаггопиан все еще пьет. Он проглотил всю мутную жидкость до капли, поставил стакан и снова призывно хлопнул в ладоши.

В этот момент я удивился, почему он так и не снял темные очки. Ведь мы же находились в тени. Но взгляд на лицо армянина напомнил мне, что, должно быть, у него какая-то аллергия. Я снова заметил тоненькие ручейки жидкости, бегущие по его щекам из-под загадочных линз. Молчание было нарушено, когда пожилая женщина вернулась со следующим стаканом питья для своего хозяина. Он сказал ей еще несколько слов перед тем, как она снова покинула нас. Я, тем не менее, не мог не заметить, когда она наклонилась над столом, насколько высохшим казалось ее лицо, с узкими ноздрями, изборожденной глубокими морщинами кожей и тусклыми глазами, глубоко запавшими под костистыми дугами бровей. Похоже, ее прямо-таки тянуло к Хаггопиану, она склонялась к нему, явно пытаясь обуздать видимое невооруженным глазом желание прикоснуться к нему.

— Она уедет с вами. Костас позаботится о ней.

— Я что, слишком на нее глазел? — спросил я виновато, внезапно ощутив странное чувство нереальности и разорванного времени. — Прошу прощения, — я не хотел быть невежливым.

— Ничего. То, о чем я должен вам рассказать, превращает в чепуху все остальное. Вы произвели на меня впечатление человека, мистер Белтон, которого не так-то легко... испугать.

— Меня можно удивить, сэр... но испугать? Кроме всего прочего, я был военным корреспондентом, и...

— Да, конечно, но есть ведь и более худшие вещи, чем ужасы войны.

— Возможно, но, как бы то ни было, я журналист. Я рискну...

— Хорошо! И, пожалуйста, отбросьте все свои сомнения, которые могли прийти вам в голову относительно моей нормальности.

Я начал было возражать, но он быстро прервал меня:

— Нет, нет, мистер Белтон! Вы должны быть совершенно невосприимчивым, чтобы не заметить здесь никакой странности.

Пожилая женщина вошла в четвертый раз, поставив на столе перед ним кувшин, и он замолчал. На этот раз она почти прильнула к нему, а он шарахнулся от нее, чуть не опрокинув свой стул. Он проскрипел по-гречески что-то резкое, и я услышал, как странное сморщенное создание всхлипнуло. Потом старуха, отвернувшись, заковыляла прочь.

— Боже мой, что такое с этой женщиной?

— Терпение, мистер Белтон, — он поднял руку. — Всему свое время, — он снова осушил свой стакан и еще раз наполнил его из кувшина, прежде чем перейти к своему рассказу.

— Первые десять лет жизни я провел на островах Кука, а следующие пять — на Кипре, — начал Хаггопиан. — Я всегда жил неподалеку от моря. Мой отец умер, когда мне было шестнадцать, завещав мне два с половиной миллиона фунтов стерлингов. Когда мне исполнился двадцать один год, я унаследовал эти деньги и обнаружил, что могу полностью посвятить себя океану — единственной настоящей любви всей моей жизни.

Я имею в виду все океаны, все воды мира... В конце войны я купил Хаггопиану и начал собирать коллекцию. Я написал о своей работе. Мне только исполнилось двадцать девять, когда я закончил свою «Колыбель моря». Вы знаете об успехе, который имела эта книга... Я наслаждался успехом. Потом вышла книга «Море: новый рубеж», и я начал работу над «Обитателями глубин»... К тому времени, когда черновик рукописи был готов, мы с моей первой женой прожили уже пять лет, и я вполне мог бы опубликовать свою книгу тогда, если бы не тот факт, что я превратился в некотором роде в перфекциониста как в своих трудах, так и в научной работе. Короче говоря, в рукописи были части — целые главы, — которыми я был недоволен. Одна из этих глав была посвящена отряду сирен. Особенно меня очаровывал ламантин, его несомненная связь с известными издавна легендами о сиренах и русалках, от которых, разумеется, весь отряд получил свое имя. Однако не только это сподвигло меня на исследование ламантина, как я называл эти путешествия. В то время я и не догадывался о важности моих поисков. Так случилось, что моим изысканиям было суждено привести меня к первому реальному указателю на мое будущее — ужасающему намеку на конечный пункт, — тут он остановился.

— Конечный пункт? — счел я себя обязанным чем-то заполнить паузу. — Буквально или в переносном смысле?

— Пункт моего последнего назначения.

— О!

Через миг Хаггопиан продолжил рассказ, и я чувствовал, как его глаза пристально наблюдают за мной сквозь едва прозрачные линзы:

— Вы знакомы с теориями континентального дрейфа, которые утверждают, что континенты постепенно отплывают друг от друга и что когда-то давно они были гораздо ближе друг к другу? Такие теории вполне логичны. Древняя Пангея существовала, и по ней ступали ноги, отличные от человеческих. Первый огромный континент Земли знал жизнь задолго до того, как появился первый человек... В любом случае, я решился на исследование ламантина — сравнение ламантинов из Либерии, Сенегала и Гвинейского залива с ламантинами Карибского моря и Мексиканского залива — отчасти для того, чтобы дополнить работу Вегенера и других. Видите ли, мистер Белтон, из всех побережий Земли лишь на этих двух прибрежных участках ламантины водятся в их первобытном состоянии — отличное зоологическое доказательство континентального дрейфа... В конце концов я очутился в Джексонвилле, на восточном побережье Северной Америки. Там я случайно услышал о нескольких странных камнях, найденных в море — камнях, на которых были выбиты полустертые иероглифы невероятной древности, предположительно вынесенные на берег встречными течениями Гольфстрима. Меня так заинтересовали эти камни и их возможный источник — если помните, My, Атлантида и другие мифические затонувшие страны были моими любимыми темами, — что я быстро завершил исследование ламантина, чтобы отплыть в Бостон, в Массачусетс, где, как я слышал, в одном частном музее хранилась коллекция подобных диковинок. Там, увидев эти древние камни, хранившие свидетельства изначального разума, я понял, что теперь у меня есть убедительное доказательство в защиту теории дрейфующих континентов. Я видел доказательства существования того же самого разума в столь отдаленных местах, как Берег Слоновой Кости и острова Полинезии!

Некоторое время Хаггопиан сдерживал рвущееся наружу возбуждение. Он сидел, сжимая руки и беспрестанно ерзая в кресле.

— Да, мистер Белтон! Разве это было не удивительное открытие? Стоило мне только увидеть эти базальтовые обломки, как я тотчас же узнал их! Они оказались небольшими, эти кусочки, но надписи на них были теми же самыми, что я видел на огромных черных колоннах в Гефе, в прибрежных джунглях Либерии — колоннах, от которых море уже давно отступило и вокруг которых в лунные ночи туземцы исполняют свои неистовые пляски и поют древние литургии. Эти литургии, Белтон, тоже были мне известны со времен моего детства на островах Кука: Йа Р'льех! Ктулху фхтагн!

Произнося эту нечеловеческую тарабарщину, прозвучавшую в его устах ужасно зловеще, армянин резко вскочил на ноги и оперся о стол костяшками кулаков с такой силой, что они побелели. Потом, когда я отшатнулся от него, он медленно расслабился и рухнул назад, откинулся на спинку своего стула, точно почувствовав внезапную усталость. Он безвольно опустил руки и отвернулся.

В такой позе он провел никак не меньше трех минут, прежде чем, будто извиняясь, пожал плечами и вновь повернулся ко мне.

— Вы... Прошу прощения. Я стал очень часто перевозбуждаться.

Он поднял свой стакан и сделал глоток, потом снова промокнул ручейки жидкости, струящиеся из глаз.

— Но я отвлекся. Я лишь хотел подчеркнуть, что когда-то очень давно, обе Америки и Африка были сиамскими близнецами, соединенными низменной перемычкой, которая затонула, когда начался континентальный дрейф. В той низине возвышались города, и будет достаточно сказать, что существа, построившие древние города, существа, сошедшие со звезд на заре истории Земли, когда-то обладали властью над всем миром. Но они оставили и другие следы, эти существа — странных богов и еще более странные культы... Однако, кроме этих неизмеримо важных геологических открытий, в Новую Англию меня привели также и интересы генеалогические. Понимаете, моя мать была полинезийкой, но в жилах ее текла и новоанглийская кровь. Мою пра-пра-прабабку привезли с островов в Новую Англию в трюме одного из старых Ост-Индских парусных судов в самом начале 1820-х, а еще через два поколения моя бабка вернулась в Полинезию после того, как ее американец муж погиб при пожаре. До того мои предки жили в Иннсмуте — захолустном новоанглийском морском порте, пользующимся дурной репутацией, где полинезийки были отнюдь не редкостью. Когда бабушка вернулась на острова, она была беременна, но в моей матери очень сильно проявилась американская кровь. Я говорю обо всем этом потому... Потому что не могу не думать, не связано ли что-нибудь в моих генеалогических данных с... Видите ли, ребенком в Полинезии я наслушался разных странных историй — историй о существах, которые выходят из моря и спариваются с людьми, и об их ужасном потомстве!

И снова в голосе и поведении Хаггопиана проступило лихорадочное возбуждение, он несколько раз вздрогнул всем телом, находясь во власти невероятных, едва сдерживаемых эмоций.

— Йа-Р'льех! — внезапно выкрикнул он снова на том же неизвестном языке. — Какие чудовищные существа рыщут в глубинах океана, Белтон, и какие существа возвращаются в эту колыбель земной жизни?

Он вскочил на ноги и начал мерить внутренний дворик нетвердыми неуклюжими шагами, бессвязно бормоча что-то себе под нос и время от времени бросая взгляды на меня, очень встревоженного его состоянием. В конце концов он снова сел и продолжил:

— Еще раз прошу принять мои извинения, мистер Белтон, и умоляю простить меня за то, что так сильно отклонился от главных событий. Я говорил о своей книге, «Жители глубины», и о моем недовольстве ее определенными главами... Итак, когда, наконец, мой интерес к новоанглийским побережьям и тайнам иссяк, я вернулся к книге, а именно — к главе, касающейся океанских паразитов. Разумеется, меня сильно ограничивало то обстоятельство, что море не может похвастаться столь огромным числом паразитических или симбиотических существ, как суша. Тем не менее, я занимался миксиной и миногой, некоторыми видами рыбьих пиявок, китовых вшей и цепляющихся водорослей, сравнивал их с пресноводными пиявками, различными видами ленточных червей, грибков и так далее. Возможно, вы склонны полагать, что разница между обитателями суши и моря слишком велика. Разумеется, в каком-то смысле так оно и есть, но когда подумаешь, что вся жизнь, как мы знаем, первоначально зародилась в море... Однако продолжаю. В 1956 я исследовал океан у Соломоновых островов на яхте с командой из семи человек. Однажды мы заночевали на маленьком живописном необитаемом островке неподалеку от Сан-Кристобаля, а на следующее утро, пока мои люди собирали лагерь и готовили яхту к выходу в море, я бродил по берегу в поисках раковин. Мне на глаза попалась выброшенная приливом на берег, в крошечный прудок, огромная акула, чей спинной плавник торчал из воды. Мне стало ее жаль, и это чувство только усилилось, когда я увидел присосавшегося к ее животу одного из тех самых паразитов, которыми я все еще занимался. Там были и другие, но эта миксина была великолепна! Четырех футов и определенно именно такого типа, которого мне еще не доводилось видеть. К тому времени мои «Жители глубины» были уже почти закончены, и если бы не та глава, о которой я упомянул, книга давно уже находилась бы в типографии... Я не мог перетащить акулу в океан, так что один из моих людей прекратил ее страдания выстрелом из ружья. Одному богу известно, как долго паразит высасывал из нее соки, постепенно ослабляя ее, пока она не стала игрушкой волн. Миксине же пришлось отправиться с нами. На борту моей яхты было множество баков, способных вместить гораздо более крупную рыбу, и, разумеется, я хотел изучить паразита и включить результаты в мою книгу... Моим людям удалось без особых проблем опутать странную рыбу сетью и поднять ее на борт, но, похоже, операция все-таки доставила им некоторые неприятности. Я подошел к ним, чтобы помочь справиться с добычей, пока она не задохнулась... Тут она начала биться. Одним гибким движением она вырвалась из сети и увлекла меня за собой в бак!.. Сначала мои люди, естественно, начали смеяться, и я бы охотно присоединился к ним, если бы эта ужасная рыба в один миг не присосалась к моему телу, впившись мне в грудь и сверля меня своим кошмарным взглядом!

Последовала пауза, во время которой лицо Хаггопиана жутко подергивалось, после чего он продолжил:

— Я был в бреду еще три недели после того, как меня вытащили из бака. Шок? Яд? Тогда я этого не знал. Теперь знаю, но уже слишком поздно. Возможно, даже тогда уже было слишком поздно... Моя жена исполняла в команде роль кока, и во время моего беспамятства, когда я лихорадочно метался и ворочался в постели в своей каюте, она заботилась обо мне. Тем временем команда подкармливала злополучную рыбу — ранее не известный вид миксины — маленькими акулами и другой рыбой. Они никогда не позволяли паразиту полностью истощить своего очередного хозяина, но знали достаточно, чтобы сохранить для меня это существо живым и здоровым... Мое выздоровление, как сейчас помню, было омрачено постоянно повторяющимися снами об огромных подводных городах. Исполинские строения из базальта, населенные земноводными глубоководными, служителями Дагона и почитателями спящего Ктулху. В этих снах зловещие голоса взывали ко мне, нашептывая тайны о моих предках, заставлявшие меня стонать в бреду... После выздоровления я не раз спускался в трюм и сквозь стеклянные стенки бака разглядывал миксину. Вам когда-нибудь приходилось видеть миксину с близкого расстояния, мистер Белтон? Нет? Можете считать, что вам повезло. Они уродливы внешне, под стать своей внутренней сути, похожи на угрей и примитивны. А их пасти — их ужасные, кровожадные рты-присоски!.. Через два месяца, когда наше путешествие уже подходило к концу, начался настоящий кошмар. К тому времени мои раны, болячки на груди, в тех местах, где рыба укусила меня, полностью затянулись, но воспоминание об этой первой схватке были все еще свежи в моей памяти, и... Я вижу в ваших глазах вопрос, мистер Белтон. Вы все слышали верно, я сказал «о первой схватке». О да — мне предстояла еще не одна такая схватка...

В этом месте своего поразительного повествования Хаггопиан снова прервался, чтобы промокнуть ручейки влаги, струящиеся из-под черных очков, и отхлебнуть еще дымчатой жидкости из своего стакана. Это дало мне возможность тайком оглянуться вокруг. Армянин сидел спиной к огромному бунгало, и, бросив взгляд в том направлении, я увидел, как в одном из небольших окон-иллюминаторов промелькнуло и исчезло чье-то лицо. Позже, когда Хаггопиан возобновил прерванный рассказ, я разглядел, что это лицо принадлежало той старой служанке, и что ее взгляд, жадный и одновременно зачарованный, был прикован к нему. Заметив, что я смотрю на нее, женщина спряталась.

— Нет, — наконец продолжил Хаггопиан. — Миксина еще не закончила со мной. Шла неделя за неделей, и мой интерес к этому созданию превратился в наваждение, так что каждый свободный момент я проводил у ее аквариума, разглядывая причудливые отметины и шрамы, на телах ее невольных хозяев. Именно тогда я обнаружил, что эти хозяева были вовсе не невольными. Странный факт, и все же... Я обнаружил, что, однажды оказавшись хозяевами миксины, рыбы, соками которых она питалась, постоянно жаждали возобновить эту связь, пусть даже она завершалась их смертью! Впоследствии я совершенно точно установил, что хозяева миксины покорялись последующим нападениям с чем-то вроде сонного наслаждения... Мы стояли на якоре в Лимассоле перед тем, как начать последний этап нашего путешествия — вернуться обратно на Хаггопиану. Я отпустил команду на ночь на берег — всех, кроме Костаса, которому не хотелось уходить с яхты. Моя жена тоже уехала в гости к своим друзьям в Фамагусту. Что же касается меня самого, мне было неплохо и на корабле. Меня уже много дней мучило чувство усталости, какая-то апатия... Я лег рано. Из каюты я видел огни города и слышал тихий плеск волн о стойки причала, у которого мы были пришвартованы. Костас клевал носом на корме с удочкой в руках. Перед тем, как заснуть, я позвал его. Он сонно отозвался, сказав, что на море нет даже легкой зыби и что он уже выудил три отличных кефали... Когда ко мне вернулось сознание, оказалось, что прошло уже три недели, и я находился здесь, на Хаггопиане. Миксина еще раз укусила меня. Мне сказали, что Костас услышал всплеск и обнаружил меня в аквариуме у паразита. Ему удалось вытащить меня прежде, чем я захлебнулся, но пришлось побороться, чтобы оттащить чудище от меня... или, скорее, чтобы оттащить меня от чудища!.. Ну, как, начинает вырисовываться смысл, мистер Белтон? Видите? — он расстегнул рубашку и показал мне отметины у себя на груди — круглые шрамы примерно трех дюймов в диаметре, похожие на те, что я видел у рыбы-молота. Я замер в своем кресле при виде их огромного числа. Армянин расстегнул рубашку до шелкового кушака, и едва ли можно было найти хотя бы квадратный дюйм его кожи, который остался бы нетронутым. Многие из шрамов даже накладывались друг на друга.

— Боже милосердный! — выдохнул я наконец.

— Какой Бог? — тут же прохрипел Хаггопиан, и его пальцы снова задрожали от всплесков все тех же странных эмоций. — Так какой Бог, мистер Белтон? Иегова или Оаннес — Человек-Христос или Жаба — Бог земли, воздуха или воды? Йа-Р'льех, Ктулху фхтагн, Йибб-Тстлл, на Йот-Соттот! Я знаю многих Богов!

Он снова судорожно наполнил свой бокал из кувшина и принялся жадно глотать мутную жидкость, пока я не испугался, что он захлебнется. Когда он, наконец, поставил на стол опустевший стакан, я заметил, что он снова взял себя в руки.

— В тот, второй, раз, все решили, что я упал в бак во сне, — продолжил он. — В детстве у меня бывало что-то вроде приступов лунатизма. Сначала даже я сам поверил, что все именно так, поскольку в то время я был слеп и не подозревал, какой властью надо мной обладает это существо. Говорят, что миксина тоже слепа, мистер Белтон, и представители более известных видов именно таковы, но моя мучительница слепой не была. На самом деле, примитивная или нет, я полагаю, что после первых трех или четырех раз она действительно могла узнавать меня!.. Я держал это существо в том аквариуме, где вы видели рыб-молотов. Запретив всем входить в то помещение, я приходил туда ночами, когда на меня находило настроение, и она ждала меня, тычась ужасным ртом в стекло, с вожделением глядя на меня своими странными глазами. Она подплывала прямо к ступеням, как только я начинал подниматься по ним, ожидая, когда я спущусь к ней в воду. Я надевал акваланг, чтобы дышать, а она... оно...

Теперь Хаггопиан дрожал всем телом, сердито промокая платком лицо. Обрадовавшись представившейся мне возможности отвести глаза от странно блестящего лица армянина, я осушил свой стакан и снова наполнил его остатками пива из бутылки. К тому времени пиво уже давно согрелось и выдохлось. Я пил его исключительно для того, чтобы перебить ледяную сухость во рту. — Самое плохое было то, что все это происходило со мной вовсе не против моей воли, — продолжил хозяин острова. — Как с акулами и прочими рыбами, так и со мной. Я наслаждался каждым отвратительным контактом, как наркоман наслаждается своими галлюцинациями, и результаты моей пагубной страсти были ничуть не менее разрушительными... Теперь я уже не впадал в бессознательное состояние, как было после моих двух первых встреч с этим созданием, но чувствовал, как мои силы медленно, но верно иссякают. Мои помощники знали, что я болен, однако больше всех страдала моя жена. Я не мог проводить с ней много времени, понимаете? Если бы мы вели нормальную жизнь, она непременно увидела бы шрамы на моем теле. Но мое пристрастие сделало меня изворотливым, и никто не заподозрил, что стояло за странным недугом, который медленно убивал меня, подтачивая мои жизненные силы... Чуть больше года спустя, в 1958 году, когда я понял, что уже одной ногой стою в могиле, я позволил уговорить себя на еще одно морское путешествие. Моя жена все еще сильно меня любила и верила в то, что длительное путешествие может пойти мне на пользу. Думаю, к тому времени Костас уже начал подозревать правду. Однажды я даже поймал его в запретном помещении, с любопытством глядящего на паразита в аквариуме. Его подозрения, однако, стали более явными, когда я сказал ему, что миксина отправляется с нами. Он с самого начала воспротивился этой идее. Я убеждал его, что моя научная работа еще не завершена и что когда я закончу ее, то отпущу рыбу в море. На самом деле, у меня не было подобных намерений. Я даже не верил, что доживу до конца этого путешествия. Я похудел с девяноста килограммов до пятидесяти... Мы стояли на якоре у Большого Барьерного рифа в ту ночь, когда моя жена обнаружила меня с миксиной. Остальные спали после вечеринки, которую мы устроили на яхте. Я настоял, чтобы все они пили и веселились, так что был совершенно уверен в том, что мне никто не помешает, но жена осталась трезвой, а я этого не заметил. Я узнал об этом лишь тогда, когда увидел ее стоящей у аквариума и смотрящей на меня и... и это существо! Никогда не забуду ее лицо, написанный на нем ужас и ее крик, разорвавший ночную тьму!.. Когда я вылез из аквариума, ее уже не было. Она упала или бросилась за борт. Ее крик разбудил команду, и Костас оказался на ногах первым. Он увидел меня до того, как я успел прикрыться. Я взял трех человек и на небольшой лодке вышел в море на поиски жены, но напрасно. Когда мы вернулись, оказалось, что Костас прикончил миксину. Он забил ее багром до смерти. Ее голова превратилась в кровавое месиво, но даже в смерти ее сосущий рот продолжал тянуться... После этого Костас целый месяц не подходил ко мне. Думаю, он не хотел находиться со мной рядом. Полагаю, он знал, что я оплакивал не только свою бедную жену... Так наступил конец первой фазы, мистер Белтон. Мое здоровье стремительно шло на поправку. Мое лицо и тело помолодели на несколько лет, пока я не стал почти тем же самым человеком, каким был когда-то. Хотя, конечно, я уже никогда не смог бы стать прежним. Во-первых, у меня вылезли все волосы. Как я уже сказал, это существо почти загнало меня в могилу. Кроме того, напоминанием об ужасе были шрамы на моем теле и еще больший шрам в моей душе: выражение лица моей жены, когда я в последний раз ее видел... На следующий год я закончил свою книгу, ничего не упомянув в ней об открытиях, сделанных в ходе исследования ламантина, не описав ни одно из событий, связанных с ужасной рыбой. Я посвятил книгу памяти моей несчастной жены, но должен был пройти еще год, прежде чем я смог полностью избавиться от мыслей о миксине. С того времени я не мог даже вспоминать о своем ужасном наваждении... Вторая фаза началась вскоре после того, как я женился во второй раз... Иногда я испытывал странную боль над пупком, но не позаботился о том, чтобы пойти к врачу. Терпеть их не могу. Через полгода после свадьбы боль исчезла... Зная мой ужас перед медиками, моя новая жена хранила мой секрет... Возможно, если бы я позаботился об этом пораньше... Понимаете, мистер Бел-тон, у меня появился... новый орган! Придаток, что-то вроде хобота, который рос из живота... придаток с крошечной дырочкой вроде второго пупка на конце. В конце концов, разумеется, я был вынужден обратиться к врачу, и, обследовав меня, он сказал мне то, о чем я взял с него клятву молчать... или, вернее, заплатил за его молчание. Он сказал, что этот орган нельзя удалить. Отросток стал частью меня, у него были собственные кровеносные сосуды, главная артерия, и он был связан с моими легкими и желудком. Но это оказалось не злокачественное новообразование. Сам врач не смог объяснить его появление. После кучи анализов он смог определить, что и моя кровь тоже претерпела изменения. Похоже, в моем организме стало слишком много соли. Доктор сказал мне, что по всем нормам меня не должно было быть в живых. Но это не конец, мистер Белтон, ибо вскоре начались и другие изменения. Маленький пупок на самом хоботообразном органе начал раскрываться! И тогда... тогда... моя бедная жена... и мои глаза!

Хаггопиан снова был вынужден остановиться. Он сидел, хватая ртом воздух, как... как рыба, вынутая из воды, дрожал всем телом, и по его лицу скатывались тонкие ручейки влаги. Но вот он снова наполнил стакан и сделал большой глоток омерзительной жидкости, еще раз вытер свое мертвенное лицо. Мой рот тоже пересох, и если бы даже я и хотел что-то сказать, то очень сомневаюсь в том, что мне бы это удалось.

— Я... кажется... вы... — армянин захрипел, потом зловеще кашлянул, задыхаясь, прежде чем вернуться к окончанию своего жуткого рассказа. Теперь его голос стал самым нечеловеческим из тех, что мне когда-либо доводилось слышать прежде. — У вас больше хладнокровия, чем я думал, мистер Белтон, и... Вы были правы: вас действительно не так-то просто шокировать или испугать. В конечном итоге трусом оказался я, ибо я не могу досказать конец этой истории. Я могу лишь... показать вам, а потом вы должны будете уйти. Можете подождать Костаса на причале...

С этими словами Хаггопиан медленно поднялся и снял с себя расстегнутую рубашку. Точно загипнотизированный, я смотрел, как он разматывает кушак, как из-под него показывается его орган, слепо шаря на свету, точно пятачок подрывающей корни свиньи! Но это был не хобот.

На конце отростка был открытый, разевающийся рот — красный и мерзкий, с рядами острых зубов, а по обеим его сторонам виднелись дышащие щелки жабр, открывающиеся и закрывающиеся с каждым вздохом этого существа!

Но кошмар еще не кончился, ибо когда я, пошатнувшись, вскочил на ноги, армянин снял свои дьявольские очки. Я впервые увидел его глаза: его выпученные рыбьи глаза без белков, точно черный мрамор, сочащиеся мучительными слезами постоянной боли от чуждой среды— глаза, приспособленные к сумраку глубин!

Я помню, как в моих ушах, когда я, не разбирая дороги, мчался по берегу к причалу, звенели слова Хаггопиана, слова, которые он прохрипел, швырнув наземь свой кушак и сняв темные очки.

"Не жалейте меня, мистер Белтон, — объявил он. — Море всегда было моей первой любовью, и есть еще много такого, что я не знаю о нем даже сейчас. Но я узнаю, непременно узнаю. И среди глубоководных я не буду одинок. Я знаю ту, что уже ждет меня там, и еще одну, которая скоро придет!"

* * *

На обратном пути в Клетнос, хотя я и был ошеломлен, как этого и следовало ожидать, журналист во мне взял верх, и я вспоминал жуткую историю Хаггопиана. Я думал о его огромной любви к океану, о странной дымчатой жидкости, которая помогала поддерживать его силы, и о тонкой пленке защитной слизи, поблескивавшей на его лице и покрывавшей все его тело. Я думал о его странных предках и экзотических богах, которым они поклонялись, о «существах, которые выходили из моря, чтобы спариваться с людьми!»

Я думал о свежих отметинах, которые видел на животах акул в огромном аквариуме, отметинах, сделанных не обычными паразитами, ибо Хаггопиан еще три года назад выпустил своих миног в море; и о его второй жене, которая, как утверждали слухи, умерла от какой-то «изнурительной экзотической болезни». Наконец, я думал о других сплетнях, которые я слышал о его третьей жене; о том, что она больше не жила с ним... Но, что касается последней жены, до тех пор, пока мы не пристали в самом Клетносе, я не понял, насколько эти слухи ошибочны.

Когда верный Костас помогал старой служанке выйти из лодки, она наступила на свою волочащуюся шаль. Эта шаль и ее вуаль были одним и тем же одеянием, поэтому ее неловкий шаг на миг обнажил ее лицо, шею и плечо до начала левой груди. И в этот самый миг случайного разоблачения я в первый раз увидел лицо женщины и багровые шрамы, начинавшиеся чуть ниже ключиц.

Тогда я наконец-то понял тот странный магнетизм, который оказывал на нее Хаггопиан, тот магнетизм, что сродни дьявольскому притяжению между омерзительной миксиной из его рассказа и ее добровольными хозяевами. Понял я и свой интерес к ее иссохшему лицу с классическими чертами.

Теперь я видел, что это было лицо той самой знаменитой афинской модели, третьей жены Хаггопиана, вышедшей за него в день своего восемнадцатилетия! Когда мои смятенные мысли снова перескочили к его второй жене, «погребенной в море», я окончательно и неотвратимо понял, что имел в виду армянин, сказав: «Я знаю ту, что уже ждет меня там, и еще одну, которая скоро придет!»

Глава 7

Побег!

Несмотря на собственные проблемы, ужас рассказа дошел и до меня. И несмотря на все его журналистское прошлое, мне показалось, что он не приукрасил эту историю. Все произошло совершенно так, как он рассказал. И все же, хотя в истории и оказалось много такого, что перекликалось с моими знаниями о глубоководных, в тот момент я все еще не обнаружил ничего, что окончательно и бесповоротно доказало бы их враждебный характер. Вместо этого история Хаггопиана возбудила во мне что-то вроде жалости. Я сочувствовал репортеру, пережившему такой кошмар. Я мог бы поклясться в том, что глубоководные в какой-то степени сами заблудшие существа, вне всякого сомнения... но смертельно опасные? Представляющие угрозу миру? Вселенной? Это совсем другое дело.

Однако мои ноги уже затекли — я стоял в неудобной позе на стуле, и одна из ног начала неметь. Я сказал Белтону, что вернусь через несколько минут, и, морщась, спустился. Расхаживая туда и обратно, чтобы размять ноги, я обнаружил, что постоянно думаю о снах Хаггопиана, которые так напоминали мои собственные, и о его странной генеалогии. В моем прошлом тоже хватало странностей... Я уже собрался залезть обратно на стул, но тут услышал снаружи шум неторопливых шагов, и через несколько секунд дверь Белтона снова распахнулась. Почти сразу же вслед за этим ее захлопнули и заперли на засов, а шаги замерли у моей двери. До меня донесся голос Сары, звучавший просительно, и твердый отказ Семпла, а потом звуки отдалились и затихли совсем.

Вскоре я опять забрался на стул и постучал по решетке. Белтон поднял глаза и выдавил из себя кривую улыбку.

— Они не собираются прикончить меня, по крайней мере, прямо сейчас, — заявил он. — Взгляните, мне дали одеяло! — его лицо окаменело. — Там было трое — трое глубоководных.

Я кивнул, хотя едва ли он мог различить что-нибудь из-за решетки:

— Вы можете узнать их по внешнему виду?

— По внешнему виду, по запаху, по их проклятым рыбьим глазам. Их ни с кем не спутаешь. В Новой Англии это называют «Иннсмутский вид». С ними был такой огромный и неуклюжий... Кто он такой?

— Вы имеете в виду Сарджента? Он здесь вроде слуги.

Белтон кивнул.

— Изменившийся, которому так и не удалось дойти до конца. Преданный глубоководным, как собака своему хозяину.

— Что значит, «изменившийся»? — спросил я. — Не такой, как Хаггопиан, разумеется?

Журналист пожал плечами.

— Есть изменившиеся и неизменившиеся. После истории с Хаггопианом прошло много времени, прежде чем я начал изучать легенды и мифы Соломоновых островов. Помните, он нашел миксину на Сан-Кристобале? Все что нужно — купить в любом книжном магазине книгу по океанской мифологии, и найдешь уйму доказательств существования глубоководных и изменившихся. Местные туземцы довольно хорошо знают об адаро, «морских духах», полурыбах-полулюдях. Те являются к людям в снах и учат их странным песням, они взывают к ним из раковин и искушают морем... — он на миг запнулся, потом продолжил. — Но нет, здешние полулюди не того типа, как Хаггопиан. Я полагаю, он был первым в своем роде — «протогенным», как можно выразиться. Унаследованные им гены глубоководных были активированы и подверглись мутации после укуса миксины. Ничего больше сказать не могу — я не биолог, — он странно, вопросительно, как мне показалось, посмотрел на меня, но прежде чем я смог что-либо сказать, быстро продолжил: — Но, как я говорил, эти люди не того типа, как Хаггопиан.

— Так какого же они типа? — поинтересовался я.

— Я не видел их всех, — ответил он. — Здесь их как минимум три типа. Сарджент рожден на суше. Один из его родителей был глубоководным, но человеческие гены оказались доминантными. Несмотря на лекарства, истинные глубоководные не смогли произвести в нем полное изменение. Или, возможно, они взялись за него слишком поздно, когда он уже сформировался как человек или когда его тело не могло совершить метаморфозу. По чистой случайности один из побочных эффектов их лекарств, когда они не дают нужного результата, прекращает развитие мозга и замедляет его процессы. Бедняга Сарджент кажется мне классическим экземпляром. Есть еще тот, которого зовут Семплом. Он тоже полукровка, но в его случае доминантными оказались гены глубоководных. Он почти готов приспособиться к жизни под водой, возможно, даже уже приспособился, и в этом случае он является истинной амфибией — земноводным. Кроме того, в машине был один из них, от чьего запаха меня чуть не вывернуло наизнанку. Полагаю, что это — настоящий глубоководный, в жилах которого вообще нет человеческой крови. Этот тип не может очень долго находиться вне моря, — журналист помолчал, потом заговорил снова. — Да, мне кажется, что они здесь организовали структуру, очень схожую с той, что некогда существовала в Америке. В начале 1920-х Иннсмут кишел всеми типами глубоководных. Это был один из их крупнейших опорных пунктов, захолустный и загнивающий городок. Разумеется, вблизи от него находился один из их подводных городов.

— Й'ха-Нтхлеи? — спросил я, уже зная, что моя догадка верна.

Журналист прищурился, глядя на меня:

— Хм... А вы знаете чуть больше, чем я подозревал. Да, Й'ха-Нтхлеи, и их кровь смешивалась с человеческой многие века. Та часть американского побережья, точно так же, как и эта часть английского, всегда была «краем русалок»... Понимаете, о чем я? Как бы то ни было, в 1928 году власти пронюхали о том, что происходит, и вмешались[13]. Они чуть было не сравняли с землей половину побережья, но ни в коей мере не завершили чистку... Не думаю, что правительство действительно понимало, с чем имеет дело...

Когда он закончил говорить, ученый во мне неожиданно взбунтовался:

— Послушайте, — с отчаянием в голосе начал я. — Всего лишь минуту назад вы упоминали о том, что вы не биолог. Ну а я — биолог, морской биолог, и просто не могу заставить себя поверить в то, что от подобного союза может появиться потомство.

— Нет, — покачал он головой. — Это вовсе не так невероятно. Вы сами могли бы жениться на пигмейке и растить шестифутовых сыновей.

— Ну, разумеется, мог бы, — взорвался я. — Но не на чертовой же лягушке!

— Да? — он взглянул вверх, на решетку. — Еще не так давно женщин проверяли на беременность, впрыскивая лягушкам их мочу. Это работает. Вы скажете, что нет никакой связи?

— Я все об этом знаю, — уверил я его. — Если бы у нас было больше времени, я даже мог бы и вам объяснить, но...

— Но, но, но! — воскликнул он. — Здесь и разговора никакого быть не может. Это реальность, слышите меня! Изменившиеся?.. Боже мой, да взгляните только на жизненный цикл обычной лягушки! Что же до того, зачем им понадобились вы... вы же сами уже ответили на этот вопрос.

— Что? Что вы имеете в виду?

— Вы же биолог, верно?

— Морской биолог.

Он кивнул.

— Они набирают для своего дела всех, кто им нужен. Докторов, ученых, биологов — людей... да... человеческих существ. Говорят, каждый человек чего-нибудь да стоит. Глубоководные знают это.

— Я все еще не понимаю вас.

— Разве?.. Вы должны знать, что такое клон.

— Клон? Ну, конечно же, я знаю, что такое... — Я резко остановился. — На что вы намекаете?

— Полагаю, они почти готовы начать клонирование глубоководных!

— Что?

— У меня есть доказательства, говорю вам! И еще кое-что: из всех экспериментов по клонированию, проведенных до сих пор, какой, как вы думаете, был наиболее результативным? Какое существо легче всего клонировать?

Волосы у меня на голове встали дыбом, и я неудержимо задрожал:

— Амфибию! — ответил я шепотом.

— Да! — согласился он. — Чертовы лягушки! Они добиваются подводного мира, полного глубоководных — каждый водоем на Земле, кишащий ими. А когда их станет слишком много для того, чтобы мы не могли с ними справиться...

— Тогда?

Он завернулся в одеяло, накинув его себе на плечи:

— Нас сгонят в стадо, как скот... Тогда они смогут сконцентрироваться на своей главной цели.

— То есть?

— Освобождение Ктулху, разумеется. Выпустить этого монстра на свободу!

— Но Ктулху — мифическое существо! — возразил я. — Это бог из их верований? Но, как они говорят, он милостив, и...

— Милостив? — репортер поперхнулся этим словом. — Боже мой! Да вы понимаете, что говорите? Ктулху не только реален, он в ответе за половину безумия в этом чокнутом мире! Те сны, которые он насылает на вас из Р'льеха, не простые сны, а кошмары! Жуткие видения, которые обольщают людей и сводят их с ума!

На миг сила его веры передалась и мне, увлекла меня на край пропасти полного безумия. Но все-таки что-то во мне, какой-то демон противоречия, отказывалось позволить окончательно поверить в истинность его утверждений.

— Нет, — возразил я. — Я просто не могу в это поверить. Все остальное я допускаю, но Ктулху...

— Послушайте, упрямец, — остановил он меня. — Я знаю, что он реален. Боже, если бы вы прочитали «Повесть Йохансена», а я ее прочел, тогда и вы тоже знали бы это!

— "Повесть Йохансена?" — переспросил я. — Никогда о ней не слышал.

— Нет, — Белтон внезапно успокоился. — Я не думаю, что это что-то меняет, — он покачал головой. — Если бы вы прочитали ее, то, вероятно, назвали бы вымыслом. Но, в любом случае, позвольте мне рассказать вам об этом... В 1925 году дно Тихого океана выпятилось и вытолкнуло Р'льех на поверхность. Йохансен оказался единственным выжившим с корабля, причалившего к этому ужасному острову. Кошмарное место, где монолиты пересекались под сумасшедшими углами, покрытые чудовищными резными орнаментами. История Йохансена — рассказ, после которого он прожил совсем недолго, куда более ужасна, чем все то, что я до сих пор вам рассказывал. Но он видел Ктулху, и его волосы поседели в тот самый миг!

— Что именно он видел?

Прежде чем репортер успел ответить, я попытался дать передышку ногам, переменив позу, и стул подо мной закачался. Я крепко вцепился в решетку, чтобы удержать равновесие, и почувствовал, как металлическая пластина подалась под моим весом. В следующий же миг мне удалось обрести устойчивость.

— Вы расшатали эту штуковину? — спросил Бел-тон, глядя на решетку. — Мне показалось, что я видел, как она шевельнулась.

— Шевельнулась, — ответил я. — Осталось только вытащить последний винт, и...

Я взял отвертку, вставил ее в прорезь винта, и решетка сдвинулась с места. Еще три или четыре оборота отвертки, и она начала болтаться. Я тянул ее вниз до тех пор, пока она не повисла на единственном винте, потом сквозь небольшое отверстие взглянул на Белтона. Он тоже взглянул на меня... и тут же разинул рот, а его глаза расширились от удивления.

Потом он шарахнулся назад, прочь от металлической стены, прочь от меня, молотя в воздухе широко растопыренными руками, а в горле у него забулькало.

Я был слишком изумлен необъяснимой реакцией Белтона, чтобы что-нибудь сказать или сделать сразу же. Секундой позже уже было бесполезно даже пытаться, ибо как только снаружи до меня донесся приглушенный шум шагов и скрежет отпираемого засова, я сразу же кое-как приладил решетку на место и неуклюже слез со стула. Тут дверь моей цистерны распахнулась, и внутрь поспешно вошли Сарджент, доктор и еще один неизвестный. Я слышал, как в соседней цистерне что-то кричит Белтон, слышал злобную ругань и шум отчаянной борьбы, закончившейся тошнотворным хрустом человеческой плоти о стену, когда человеческий вопль, перейдя в визг, внезапно оборвался.

Пойманный с поличным, я обернулся к троице, которая осторожно приблизилась ко мне. Я спрятал отвертку в кармане, потом решил достать ее, однако все-таки удержался от этого шага. Она ничем не смогла бы помочь мне против троих. Лучше приберечь ее на потом, когда, возможно, придется иметь дело только с одним из них.

Когда они оттеснили меня к стене, я просто взглянул на Сарджента, чье лицо пылало гневом, и на доктора, который недовольно прикусил губу, но что же касается третьего... я не мог оторвать от него глаз!

Если это и не было то же самое создание, которое утащило меня с корабля в бухту, то, вне всякого сомнения, это был его брат! Глубоководный подошел ближе, глядя на меня немигающими рыбьими глазами. В его движениях было одновременно что-то от прыжков и от скольжения. Моей инстинктивной реакцией было бежать. Потом я вспомнил, что должен выглядеть ослабевшим. Я попятился вдоль стены, пока не уперся в край кровати. Я упал на кровать, не сопротивляясь тем троим, что приблизились ко мне.

Сарджент и глубоководный держали меня, а доктор, вытащив шприц, угрожающе навис надо мной:

— Так, — начал он. — Значит, вы решили поболтать с нашим другом, живущим по соседству, не так ли? — Он взглянул на решетку, которая наполовину отвалилась, и на стул, придвинутый к металлической стене. — Конечно, он наговорил уйму лжи. Что ж, это не важно... Совершенно не важно.

Он ввел иглу в мою руку, и я почувствовал, как меня охватывает оцепенение. Я закрыл глаза, и двое, державшие меня, ослабили хватку.

Я слышал, как Сарджент сказал:

— Рыбы! Он поймал несколько. Вон там кости.

И ему ответил другой голос — голос глубоководного. Его тон для меня пока еще был лишен какой-либо индивидуальности.

Потом доктор сказал:

— Да, он стремительно прогрессирует. Сара сделала хороший выбор. Но было ошибкой поместить Белтона по соседству. Тем не менее, что сделано, то сделано.

Я почувствовал его пальцы, осторожно ощупывавшие мою шею в том месте, где кожа загрубела из-за постоянного потирания и почесывания. Затем он приподнял веко моего правого глаза, и я увидел его размытое лицо. Он улыбнулся, но мой взгляд был расфокусированным, так что выражение его лица показалось мне ухмылкой одного из демонов ада.

— Действительно, стремительный прогресс, — повторил он, опустив мое веко, точно ставень, и позволив мне ускользнуть во тьму забытья...

И снова мне привиделся кошмар. Но на этот раз — самый чудовищный, из того, что снилось мне до сих пор.

* * *

...Я плыл между исполинскими базальтовыми башнями в ледяных, скрытых за завесой водорослей глубинах. Я знал, что где-то за этими громадными каменными фасадами омерзительный Ктулху видит свои гнусные сны о власти. Я что-то искал. Это была дверь... В конце концов я нашел ее, зияющую черной открытой пастью за плитой из покрытого коралловым наростом базальта, многие века назад отвалившейся от основного строения.

Я плыл вниз, в лишенные света склепы, чья немыслимая древность ошеломляла, пока, наконец, не добрался до внутренних помещений, служивших домом спящему богу. И в конце концов, в зареве огней светящегося гниения, я увидел самого Ктулху!

Но это был самый странный сон, который видел великий Древний, и его демонические когти на моих глазах угрожающе сжали подлокотники огромного трона, а сложенные крылья шевельнулись, точно собираясь раскрыться над головой со множеством щупалец и вознести его из глубин в ничего не подозревающий мир над водой! Глаза на огромном лице были закрыты, что, как я знал, было проявлением милосердия. Щупальца его челки и бороды, точно усики какого-то жуткого анемона, были почти спокойны, так что я шел тихо из боязни разбудить его.

Затем, когда я развернулся, чтобы прокрасться обратно, он почуял меня. Его крылья перестали дрожать, судорожно сжимающиеся когти потянулись ко мне. Его глаза превратились в огромные щелки, которые начали жутко и гипнотизирующе открываться, и, ужас из ужасов, щупальца на его лице зашевелились, точно пробудившиеся змеи.

Они поползли в моем направлении, а я отчаянно шарахнулся назад, вздымая вверх тысячелетний ил и слизь, лихорадочно спеша выбраться из этого места. И я помчался...

* * *

И проснулся.

Весь в поту, я открыл глаза и обнаружил тьму. Свет был выключен, а в цистерне было душно, как в склепе. Когда остатки сна рассеялись, я вспомнил все, что произошло, и нащупал в кармане отвертку. Приободренный, я прислушивался к стуку моего сердца, пока оно не успокоилось и не пришло в норму. Откуда-то доносился тихий шелест набегающего на песчаный берег моря, и я догадался, что был прилив и снаружи наступила ночь. Все вокруг стало безмолвным... Или нет?

Откуда-то сверху раздался приглушенный скрип, а легкий отзвук голосов свидетельствовал о том, что в здании надо мной еще кипит жизнь. Гнев — да и ярость тоже — стянули мое лицо в страшную маску, и я решил больше не ждать, а совершить побег при первой же возможности.

Вместе с этим решением пришла боль, заставившая меня приложить руки к шее и осторожно ощупать треснувшую кожу под челюстью с обеих сторон. Я ощупал ее... и то, что я там обнаружил, вызвало панику! Раны под моими недоверчивыми пальцами были свежими, глубокими и аккуратными щелями, шедшими параллельно челюстной кости и на ощупь похожими на клапаны из сырого мяса.

Всепоглощающая паника охватила меня, но лишь на миг, а потом на меня сошло холодное и расчетливое спокойствие, которое испугало меня почти так же сильно, как и его причина — внезапное озарение, поведавшее мне ошеломляющую истину!

Да, истину! Теперь я все понял. Я знал, что так испугало Белтона, когда он впервые увидел мое лицо через вентиляционное отверстие, и знал, почему меня избрали... Я не знал еще очень многого, но я понял... В один ужасающий миг понял... То, что я не по своей воле приобрел Иннсмутский вид и что так или иначе я заставлю глубоководных заплатить за это!

Еще через миг я выскользнул из одежды и нырнул в воду в углублении дна цистерны. Даже в темноте найти рыб оказалось несложно. Похоже, я чувствовал их местонахождение. Они еще не заснули, хотя были очень к этому близки, но даже если бы я нашел их плавающих брюхом вверх, я все равно съел бы их... Я знал, что мне понадобятся все силы, которые я смогу собрать, чтобы встретить то, что должно было произойти...

* * *

Семпл пришел не один, а вместе с Сарджентом. Лежа в кровати и притворяясь спящим, я молчаливо клял судьбу, когда дверь с обычным лязгом открылась, и до меня донеслись их голоса. Мой план зависел от того, войдет ли ко мне только один из них. Кто-то вся равно должен был придти, раньше или позже, хотя бы только для того, чтобы пополнить запас моей «еды» и проверить, как я «прогрессирую». Мне не пришлось слишком долго ждать. Однако теперь я оказался в растерянности. Казалось, что мне придется отложить исполнение моего плана. Потом я почувствовал, что сквозь мои закрытые веки проникает свет, и услышал, как Семпл, перешагнув высокий порог, вошел в цистерну. После этого он обратился к Сардженту со словами:

— Иди сюда. Принеси фонарь.

— Мне подождать? — спросил Сарджент.

— Не нужно, — распорядился Семпл. — Он слаб, как котенок. Прикрой дверь, но не запирай ее. Я выйду сам.

Так значит, мне предстояло остаться наедине с Семплом? Мой пульс вмиг ускорился.

— Доброй ночи, — донесся до меня флегматичный ответ Сарджента, глухо стукнула закрывающаяся дверь, и медленные шаги прошаркали, удаляясь.

Теперь я должен был следить за дыханием и бешено колотящимся сердцем. Семпл подошел к моей постели и встал надо мной. Что он там делает, стоя так тихо? Неужели он что-то заподозрил?

То, что произошло потом, меня напугало. Я готовился ощутить ладонь Семпла на моей руке, а не легкую дрожь его пальцев на только что открывшихся жаберных щелях в моей шее!

Я вскочил. Мои руки сомкнулись на его замотанной шелковым шарфом шее прежде, чем он успел вскрикнуть. Я швырнул его на металлический пол и удерживал там, не давая шевельнуться, пока его глаза не начали стекленеть, а губы конвульсивно задергались. К этому времени Сарджент должен был быть уже далеко, в своей комнате наверху, в главном здании. И все же лучше действовать наверняка.

Я постепенно ослабил хватку, и Семпл сделал вдох, но с огромным трудом. Шелковый шарф, которым он прикрывал шею, сбился, и под пальцами я увидел его покрытые синяками и ссадинами жабры. Я уже причинил ему серьезные повреждения. Однако пока еще не смертельные. Он был амфибией и мог пользоваться легкими, как и обычное человеческое существо.

— Глупец! — хрипло проквакал он. — Ты заплатишь за это!

— Нет, это вы заплатите, Семпл — за то, что сделали со мной! Я ухожу отсюда и беру с собой Белтона. Он не в соседней цистерне. Я это знаю. Вы оставили там свет, и цистерна пуста. Так что первое, что вы сейчас сделаете, расскажете мне, где он.

— Вы не... не сможете помочь Белтону, — прохрипел он. — Уже не сможете, — в его голосе послышались заискивающие нотки. — Послушайте, Джон, вы не ведаете, что творите. Наказание за...

— Наказание? Я не понесу никакого наказания, Семпл. Ни от вас, ни от глубоководных, ни от кого-либо другого. Вы пойдете с нами — вы, я и Белтон. Тогда моему рассказу не смогут не поверить. Давайте взглянем правде в глаза, во всей Англии не найдется ни одного медика, который с первого же взгляда не признал бы в вас чужака! Кем бы вы ни были — наполовину рыбой, лягушкой, кем угодно — они объявят вас нечеловеком. А если они сочтут вас всего лишь несчастным уродом... как насчет меня? То, что вы сделали со мной — или начали делать, будет более чем достаточным доказательством, даже без слов Белтона. Вы и глазом моргнуть не успеете, как я напущу на вас власти!

— Да? — просипел Семпл, когда я позволил ему вдохнуть воздуха. — А как все это поможет вам? Что это вам даст? Вы — глубоководный, Джон. Вы всегда были им. Семена брошены повсюду, но они дремали. Мы лишь активизировали их — ускорили естественный процесс, чтобы вызвать изменение. Когда оно завершится, вы превратитесь в амфибию, в глубоководного.

— Но я был человеком! — сквозь стиснутые зубы прошипел я, подавив искушение придушить его прямо на месте. — Я и сейчас человек. То, что вы со мной сделали, не пойдет дальше. Я уже больше недели не принимал ни одной вашей чертовой таблетки.

— Что? — он подавился словами, перестав сопротивляться, и в полном изумлении уставился на меня. — Да вы хоть знаете, что это были за таблетки?

— Ну, разумеется, знаю, — ответил я. — Они сделали со мной это, — я наклонил голову, показывая ему свою шею.

— Нет, — прохрипел он, извиваясь в моих руках. — Лекарства, ответственные за изменения — гормоны и катализаторы находились в вашей еде, в уколах, которые вам делали. Вы не можете остановить изменения, Джон, они необратимы. Они уже в вас и действуют. Но те, другие лекарства, таблетки, они должны были помочь вам сохранить рассудок!

— Что?

— Что вы наделали, идиот? Вы были превосходным экземпляром!

Волна ужаса — ужаса и слепой ярости, вызванных его словами, была слишком мощной, чтобы я мог это вынести. Я прикусил язык и почувствовал слезы досады, текущие у меня по лицу, но лишь усилил хватку.

— Вы... вы... вы!— яростно прошипел я. Потом откинул голову назад и беззвучно закричал сквозь кровавую мглу, застилавшую мой разум. А мои пальцы все сжимались, сжимались, сжимались!

Отброшены были все мысли о том, чтобы сохранить Семплу жизнь, чтобы захватить его с собой в качестве образца, который помог бы мне предупредить власти. Я сам вкупе с тем, что мог рассказать Белтон, — это должно было удовлетворить самого...

...Белтон! Я так и не узнал, куда они дели его!

Я ослабил давление на горло Семпла, и его голова куском свинца стукнулась о металлический пол. Его глаза почти вылезли из орбит, жабры превратились в кровавую кашу. Он был мертв.

На миг все чувства оставили меня. Ужас, ненависть, страсть — все улетучилось за долю секунды. Я убил человека!

Потом...

"Нет, — сказал я себе. — Я не убийца, я всего лишь убил глубоководного, уничтожил врага человека, раздавил ядовитую гадину. Я вздрогнул от омерзения при виде распростертого на полу существа, вытащил отвертку, еще раз оглядел цистерну, служившую мне домом... много дней. Потом я осторожно приоткрыл дверь и шагнул в темный коридор.

Там было не совсем темно, я видел едва-едва, чтобы добраться до двери соседней цистерны. Она оказалась не заперта, и мне удалось бесшумно приоткрыть ее настолько, чтобы заглянуть внутрь. Свет тут же ослепил меня, но потом... я был прав: Белтона куда-то увели. Его одеяло валялось на полу, но за исключением этого, цистерна казалась совершенно пустой. Затем, вспомнив, что Семпл говорил мне о трех цистернах, я осторожно двинулся по коридору дальше, пока не обнаружил третью дверь.

Эта дверь, как и две предыдущие, тоже оказалась не заперта — что свидетельствовало о том, что пленника не могут держать там, — но я все же решил зайти в цистерну и убедиться в этом. Я уже собрался сделать это, когда заметил за собой тусклый красный свет. Теперь мои глаза больше привыкли к мраку, и, повернувшись, я различил прямо напротив меня в стене очертания небольшой дверцы. Верхняя панель двери — стандартной конструкции, в отличие от металлических люков в цистернах — была сделана из матового стекла. За дверью горел тусклый красный свет.

На миг я замер, затаив дыхание. Я все еще не представлял, как выберусь из этого места, и что буду делать, если за этой дверью окажутся глубоководные. Да, это место казалось достаточно тихим: даже прислонившись к стеклянной панели ухом, я не смог расслышать ни голосов, ни движения...

Что ж, надо было что-то предпринять, я явно не мог больше здесь оставаться. Судя по тому, что я знал, недавний товарищ Семпла мог бодрствовать наверху, ожидая, пока тот покажется. Ему придется ждать очень долго.

Казалось невероятным, что Белтон может находиться в незапертой третьей цистерне, возможно, его поместили в комнату с красным светом. В любом случае, мое любопытство разыгралось не на шутку. Несмотря на крайне опасное положение, я не мог не узнать, что же скрывалось за той дверью.

Осторожно, чувствуя, как напряжены все мои нервы, я повернул ручку двери и открыл ее, потом бесшумно вошел и с тихим щелчком закрыл за собой дверь. В комнате было совершенно тихо, лишь та единственная тусклая красная лампа горела где-то впереди. Я нащупал на стене несколько выключателей, один из которых был нажат. Я щелкнул этим выключателем, и красный свет погас. Мое сердце немедленно ушло в пятки... но ничего не произошло. Я включил лампу снова, потом вторую, третью. Теперь мрак рассеивали три красных лампы, висевших на равном расстоянии друг от друга. Я щелкнул четвертым выключателем... и почти ослеп от белого сияния большой промышленной лампы, загоревшейся очень близко от того места, где я стоял.

Широко, раскрыв глаза от потрясения, я сжал зубы, ожидая... подвоха!

Но нет, мое сердце свинцовыми ударами отбивало секунды, а никаких признаков жизни видно не было. В комнате оказалось спокойно и совсем тихо. Я снова обрел возможность дышать и попытался оценить размер подземной комнаты, в которой очутился. После столь долгого времени, проведенного в цистерне, это место ошеломило меня. Стены простирались по меньшей мере на тридцать ярдов, а ширина комнаты лишь самую малость уступала ее длине.

Вымощенная плиткой дорожка примерно десяти футов в ширину окружала большую яму шести или семи футов глубиной, с металлическими ступенями, ведущими в... или, вернее... из бассейна. Вне всякого сомнения, это был бассейн, в настоящее время пустой, но предназначенный для постоянного использования. Недостроенный бассейн перед зданием клуба наверху — просто декорация, уважительная причина для того, чтобы провести канал от моря прямо до штаба глубоководных. А потайной бассейн считался тем местом, где глубоководные будут появляться вдали от человеческих глаз, когда им понадобится выйти из океана.

В одной из стен бассейна виднелись блестящие белые отверстия двух труб, достаточно больших, чтобы вместить двух пловцов, и я мысленно представил, как оттуда появляются чудовищные фигуры и... что?

Для чего, черт побери, это место предназначалось на самом деле? Что затевали глубоководные! Зачем им понадобился бассейн такого размера? Неужели Белтон прав во всех своих подозрениях? Возможно, это то самое место, где я мог все выяснить.

В выложенных кафелем стенах комнаты были двери, на каждой из которых висела пластиковая табличка с именем или названием. Двигаясь вокруг бассейна (за исключением сравнительно низкого потолка и отсутствия тумбочек для прыжков, он походил на маленький пустой плавательный бассейн после закрытия), я остановился, чтобы взглянуть на первую табличку. На ней было написано «Путх'уум-лахойе»! Неужели это действительно чье-то имя? Я толкнул дверь, но она оказалась заперта. Соседняя дверь, табличка на которой пока еще была пустой, оказалась чуть приоткрыта. Я вошел в среднюю по размерам комнату, заваленную ящиками, коробками и секциями металлического стеллажа, дожидающимися сборки. Однако там не нашлось ничего такого, что заинтересовало бы меня, поэтому я пошел дальше.

Потом в дальнем конце бассейна я увидел дверь, на которой значилось имя Семпла. Я вошел, включил свет... и ахнул от изумления при виде настоящей библиотеки оккультной и эзотерической литературы, втиснутой в этот крошечный закуток. Бессмысленно было пытаться хотя бы запомнить больше полудюжины заглавий с этих высоких, под потолок, стеллажей, не говоря уж о том, чтобы указать их все. Для меня они совершенно ничего не значили, как, вне всякого сомнения, ничего не значили бы для любого, кроме изучающего подобные науки. Хотя Семпл и говорил мне, что он именно этим и занимался, я никогда не думал о его увлечении. Но, как бы мне ни хотелось задержаться здесь подольше и заглянуть в некоторые из этих пугающих томов, я должен был найти Белтона.

Я поспешно двинулся дальше, тыкаясь в каждую дверь и заглядывая в те, что были открыты, не находя ничего особенно важного и все отчетливее ощущая стремительно сгущающуюся атмосферу ужасной опасности. Потом, я вернулся туда, откуда начал, и осмотрел несколько дверей, на табличках которых стояли незнакомые человеческие имена. По меньшей мере одно я знал — «Доктор Абрахам Уэйт», тот самый «доктор», который причинил мне столько зла. Кроме того, там были имена глубоководных, столь же нечеловеческие, как и почти непроизносимое «Путх'уум-лахойе». А потом мое внимание неожиданно привлекла табличка с именем, которое я немедленно узнал.

На табличке значилось просто «И. Щасков». Но тот Игорь Щасков, которого я знал, был русским биохимиком, чьи работы в определенных отраслях биологии, включая клонирование, принесли ему репутацию в своей области... В 1964 году он сбежал из Советского Союза, после чего исчез из виду. А теперь?..

Дверь комнаты Щаскова оказалась открыта, и я вошел. Меньше чем за минуту я удостоверился в том, что Белтон действительно был прав в своих подозрениях относительно стремлений и побуждений глубоководных. Комната оказалась не чем иным, как небольшой, но исключительно сложной и хорошо оборудованной лабораторией, и мне стало совершенно ясно, в чем должна заключаться работа Щаскова. Это была комната, где он пытался произвести целую армию абсолютно одинаковых глубоководных!

Я увидел достаточно. Теперь мне надо было срочно разыскать Белтона и выбраться из этого ужасного места. Я вышел из лаборатории Щаскова, подошел к главной двери, выключил свет, оставив лишь одну маленькую красную лампочку, свет которой привел меня в это место, и бесшумно выскользнул в коридор. Передо мной оказалась дверь третьей цистерны.

Я пересек коридор, толкнул незапертую дверь и вошел. Свет горел, и это было хорошо, потому что я не знал, где искать выключатель, а цистерна... пуста?

Нет, не пуста, ибо в одном углу беспорядочной кучкой валялась одежда Белтона. А на металлическом полу виднелись темно-красные пятна...

У меня по телу побежали мурашки, и я застыл, точно каменный, заметив краем глаза какое-то движение, настолько незначительное, что оно было почти незаметным. Что-то перебиралось через край углубления в металлическом полу, двигаясь по красному пятну на краю: моллюск, один из обладателей «уникальной» левосторонней раковины, с которой и начался этот кошмар.

На ногах, внезапно ослабевших, точно превратившихся в желе, я подошел к краю углубления. Оно было наполовину наполнено водой, в которой кишели моллюски. Прямо под моими ногами в воде слегка покачивался бочкообразный клубок улиток. На моих глазах кучка этих созданий отвалилась от полузатопленного предмета; отвалилась раздутой, красной и... и насытившейся!

Акклиматизация!.. Погружение в соленый раствор при контролируемой температуре!.. Подкормка высокопитательными веществами!

Видит Бог, если он вообще когда-нибудь существовал — безглазый, обглоданный кровавый комок плоти в воде был всем, что осталось от Джереми Белтона!

Глава 8

Изменившийся

Все остальное я помню смутно — безумный клубок воспоминаний, проплывающих перед моим мысленным взором, точно стробоскопический кошмар. Помню, как нашел металлическую лестницу, ведущую наверх, и дверь, открывшуюся на берег с южной стороны главного здания. Помню, как крался во мраке под насмешливо прищуренными звездами, желая добраться до скал южного мыса; как пробирался вокруг нагромождения валунов, пока они не остались позади, а потом плыл в холодной воде. Я вспоминаю, как луна серебрила воду, добавляя свой блеск к огню нездорового возбуждения, охватившего меня. И несмотря на то, что меня вела более сильная страсть, в ночном океане крылась почти гипнотическая притягательность.

Мое следующее воспоминание: я выбрался из воды на южной оконечности бухты, но лишь для того, чтобы тут же оказаться лицом к лицу с существом, которое угрожающе вырастало из мрака до тех пор, пока не нависло надо мной, точно покосившийся сталагмит из мыслящей слизи. Мириады глаз шоггота уставились на меня, его ложноножки жадно потянулись ко мне, окружая... и вдруг он отпрянул в испуге, немой и постоянно изменяющийся, хотя все еще таящий угрозу. Затем последовало... предупреждение. Точно для того, чтобы показать мне, что моя личность остается под сомнением, что это... это создание... сомневается в моей подлинности.

Шоггот потек вперед и окружил один из огромных камней, стоящих на берегу. Потом... послышалось шипение, сначала негромкое, но быстро переросшее в приглушенный, едва сдерживаемый рев. Я стоял, дрожа, чувствуя, как с меня капает соленая вода, заледенев от ужаса и глядя на силуэт шоггота, вибрирующий там, где его протоплазменное тело уничтожало массивный камень, заключенный внутри него.

Каким-то необъяснимым образом мне дали понять цель этого создания: продемонстрировать свою власть, свою ужасающую силу. И, точно клапан кита, верхушка шоггота открылась (не могу объяснить по-другому: в его поверхности образовалось отверстие или щель), и из этого пульсирующего отверстия с ревом ударила вверх зловонная струя раскаленных газов, смешанных с крошечными обугленными липкими осколками камня. С паром и шипением чудовищный фонтан дождем обрушился на берег. Я прикрыл голову руками, чтобы меня не задело раскаленными обломками, и попятился. Когда я ретировался, шоггот тут же закончил представление и потек обратно на свое место. Теперь там, где еще совсем недавно стоял валун, дымилось и булькало круглое озерцо черной смолистой жидкости, а от огромного камня не осталось и следа.

Не мешкая, я отступил еще дальше, а шоггот растаял в прибрежной тьме и исчез. Этот протоплазменный кошмар, точно так же, как и несчастный Белтон, принял меня за того, в кого я стремительно превращался: за глубоководного, которому он не мог причинить никакого вреда.

Избавившись от парализующего страха, я повернулся и бросился бежать. Тяжело дыша, я мчался, не разбирая дороги, вдоль берега под утесами, пока в конце концов не взобрался на старый разрушающийся волнолом Сиэма и оттуда — на набережную, где остановился и отдышался, оглядывая ночной берег. Потом я посмотрел внимательнее, вглядываясь в ночную тьму, не в силах поверить в свою удачу. В окне Сэма Хэдли горел свет, а его видавший виды старенький «Форд» стоял на тротуаре перед домом.

Моей единственной мыслью было убраться как можно дальше из Сиэма, дать себе немного времени, чтобы все обдумать и выработать надежные способы изложить мое дело властям. Долгая поездка в такси до Ньюквея дала бы мне время, чтобы собраться с мыслями, а оказавшись там, я мог сразу же отправиться прямо в полицию. Лучше всего будет сообщить о смерти Джереми Белтона. Это должно гарантированно привести к желаемому результату. Еще до утра лодочный клуб будет кишеть полицейскими, а планы глубоководных относительно «покорения» Англии будут сорваны!

Что же до того, что станет потом со мной... Только время могло показать это. У меня имелось несколько влиятельных друзей. Что можно будет для меня сделать, будет сделано. Я не мог, не осмеливался поверить в то, что нет никаких средств. Все можно будет... исправить. Я нерешительно дошел до дома Сэма, прошел по садовой дорожке и постучался в дверь. Внутри что-то зашевелилось, дверь открылась, и на пороге появился хозяин.

— Сэм, — сказал я. — Вы не представляете, как я рад, что вы еще не ложились! У меня есть для вас работа, и я заплачу вам вчетверо против вашей обычной таксы, если только вы...

И тут я запнулся, заметив тот молчаливый взгляд, которым он смотрел на меня, и его белое лицо в лунном свете, заливавшем крыльцо.

— Сэм? — забеспокоился я. — Что-нибудь слу...

Он шагнул в сторону, и в темном холле за его спиной внезапно показалась фигура, до того скрытая из виду.

Огромная ручища стремительно протянулась вперед, ухватила меня за плечо и рванула к себе. Я дернулся, но было уже поздно. За миг до того, как увесистый, похожий на палицу кулак опустился мне на голову, я вспомнил, что старый Джейсон Ридли говорил мне о Сэме и людях из клуба, когда я в последний раз пытался вызвать такси: «Сэм с них хороший кусок имеет». Потом владелец пудового кулака показался мне на глаза. Это был Сарджент. И то, как они с Хэдли стояли надо мной, сказало мне о том, что водитель на самом деле был на стороне глубоководных и что я снова оказался в их власти...

* * *

Каким-то образом мне удалось остаться в сознании, когда Сарджент и Хэдли подняли меня, потащили по садовой дорожке и вынесли за ворота, бесцеремонно затолкав на заднее сиденье старенького «Форда». Потом дверцы захлопнулись, и взревел двигатель. Еще через миг машина лихо развернулась на узкой дороге.

Раздумывать, на чем же я попался, не было нужды. Вне всякого сомнения, тело Семпла обнаружили там, где я бросил его, и глубоководные послали за мной Сарджен-та. На машине поездка оттуда до Сиэма была делом нескольких минут. Они позвонили Хэдли, он подъехал к клубу и забрал Сарджента, затем, вернувшись в дом Хэдли, эти двое просто сидели и ждали меня.

В голове у меня начало проясняться, но я лежал тихо и притворялся, что потерял сознание, одновременно нащупывая в кармане ржавую отвертку. Одно было ясно: будь что будет, но я не собирался возвращаться обратно в штаб врагов. Когда машина свернула влево и начала набирать скорость, я понял, что мы проезжаем Си-Лэйн, «главную улицу» Сиэма, ведущую на прибрежное шоссе, по которому можно доехать до Ньюквея. В конце Си-Лэйн, примерно в двухстах ярдах от деревни, находился Т-образный перекресток, где машина должна будет снова повернуть налево. Там, прямо напротив перекладины "Т", была старая глубокая заброшенная каменоломня, огороженная часть которой шла параллельно дороге на расстоянии примерно в тридцать ярдов. Я представил себе каменоломню, какой помнил ее по моим многочисленным прогулкам в этих местах, и в моем мозгу начал вырисовываться безумный план.

Осторожно, двигаясь как можно незаметнее и медленнее, я передвинулся так, чтобы увидеть, кто сидит за рулем. Машину вел Сарджент, и это как нельзя лучше вписывалось в мою схему. У меня имелись сомнения насчет того, смогу ли я сделать то, что задумал, с человеком, вне зависимости от его отношений с ужасными порождениями моря. Я подобрался и ждал, скорчившись в темноте машины, пока Сарджент не начал тормозить перед перекрестком.

Как только машина повернула налево и поехала быстрее, Хэдли случайно повернулся и посмотрел прямо мне в лицо. Его брови удивленно поползли вверх, и он завопил:

— Сарджент, он...

Но я уже обхватил правой рукой шею Сарджента, задрав вверх его подбородок, а левой приставил к горлу лезвие отвертки. Потом, когда он начал задыхаться и обеими руками ухватился за шею, я бросил отвертку, пихнул его к дверце, вцепился в руль и рванул его вправо. Машину вынесло на противоположную сторону дороги, взвизгнули покрышки, и «Форд» оказался на обочине.

Теперь Хэдли пытался отодрать мою левую руку от руля. Я от всей души врезал кулаком ему в лицо и удовлетворенно почувствовал, как под моим ударом с хрустом подались его зубы. В мечущемся свете фар, когда машина начала подскакивать на неровном склоне, мелькнула белая деревянная изгородь, и я понял, что время пришло. Откинувшись назад, я дернул за дверную ручку и выпрыгнул из машины.

Я покатился по густой траве, врезавшись, полуоглушенный, в изгородь на самом краю каменоломни. Я изо всех сил ухватился за железную стойку, но нижняя рейка подалась, и мои ноги соскользнули в пустоту. Я ухнул вниз, и руки приняли на себя вес моего тела. Подо мной разверзлась пропасть, которая внезапно расцвела ярким пламенем, когда оглушительный взрыв потряс ночь. Мой план сработал: машина проломила изгородь и рухнула на дно каменоломни. Выбравшись на безопасное место, я посмотрел вниз.

Машина вертикально стояла в море огня, а ее салон уже превратился в пылающий ад. Десятигаллонный бак Сэма Хэдли, очевидно, был полон до краев. Вряд ли кто-нибудь в деревне слышал этот грохот. Ближайший дом находился в двухстах ярдах отсюда, а стены каменоломни должны заглушить шум взорвавшегося бензина.

Я выбрался на дорогу, перешел ее и зашагал по Си-Лэйн назад. Моя левая лодыжка оказалась вывихнута, и я сильно хромал, но в остальном, похоже, остался цел. На этот раз удача меня не подвела. Теперь в голове у меня окончательно прояснилось, и я понял, что должен сделать. Дом деревенского констебля стоял прямо за крошечным полицейским участком в середине Си-Лэйн. В этой сонной маленькой деревушке с менее чем шестьюстами обитателями не существовало круглосуточного дежурства. Мне предстояло разбудить почтенного констебля, Уильяма Херста, а насколько я знал Билли, спал он крепко.

Меньше чем через пять минут я уже стоял, прислонившись к стене полицейского участка. Ничему еще в своей жизни я так не радовался, как этому полицейскому участку — скромному символу здравого рассудка. И снова моя удача не отвернулась от меня, ибо во всей деревне свет горел лишь в одном месте: желтый луч надежды просачивался из приоткрытой двери под старым голубым фонарем. Должно быть, Билли заработался над каким-то рапортом или чем-то в этом роде.

Потом я вспомнил свой последний разговор с пожилым полицейским. Он рассказывал мне, что через несколько недель должен уйти в отставку. Теперь на этом месте должен был сидеть новый человек. Но неважно, полицейский есть полицейский...

Несмотря на то, что мне пришлось пережить, я понимал, который сейчас час и как дико выгляжу я сам. Несомненно, мое состояние должно было лишь подтвердить мои слова. Так что я вошел в здание полицейского участка и подошел к конторке, за которой, как я знал, стоял старый дубовый стол. За столом, низко склонившись над кипой газет, сменщик Уильяма Херста нес свою одинокую вахту. Если он и слышал, как я вошел, то знака не подал. — Констебль, — позвал я, и мой голос прозвучал так хрипло, что я сам удивился. — Констебль, я хочу заявить...

И он взглянул на меня.

Его глаза расширились от удивления, а рот открылся. Затем, медленно поднявшись на ноги, он взял себя в руки. Полицейский оказался крупным мужчиной примерно моего возраста. Я не был знаком с ним, зато его облик узнал с первого же взгляда!

— Не ожидал вас встретить здесь, мистер Воллистер, — протянул констебль. — Вы хотите о чем-то заявить, верно? — он впился в меня глазами — немигающими глазами, которые казались чересчур большими и круглыми. В свете лампы они влажно сверкали над тонким носом и мясистыми губами, уголки которых приподнялись в ничего не выражающей улыбке.

Еще один из их «друзей» в деревне — изменившийся, который не дошел до конца!

Я попятился. Из моего горла, внезапно пересохшего, как пустыня, вырвался сдавленный хрип. С трудом нащупал я открытую дверь, а потом повернулся и выскочил на улицу. В панике помчался я по древним булыжникам Си-Лэйн, оттуда на Франт-Стрит и набережную, как сумасшедший, перепрыгивая через обрушившиеся обломки старого волнореза, чувствуя жгучую боль в вывихнутой лодыжке и совершенно не обращая на это внимания. Наконец я почувствовал под ногами мягкий прибрежный песок и свернул к дому.

Мне некуда было больше бежать. Сколько еще жителей деревни участвовали в заговоре глубоководных! Я не знал. В любом случае, неважно, к кому я обращусь за помощью, как только «констебль» поймает меня, он тут же положит конец любым «диким обвинениям», которые я могу выдвинуть. Так что мне оставалось только одно — бежать.

Я ни разу не остановился до тех пор, пока не добрался до основания лестницы, которая зигзагообразно поднималась по склону обрыва. Да и там остановился лишь из страха перед тем, что могу упасть замертво — сердце не выдержит. Но даже там, так близко к дому, я все еще был полон страхов.

Теперь я был объят ужасом! Ужас вплетался в легкий бриз, тянувший с моря, выглядывал из тени у подножия утесов, слепо смотрел вниз с бледного лица старой луны.

Подпрыгивая на здоровой ноге и поджимая вывихнутую, я как-то ухитрился взобраться по крутым ступеням и добраться до моего уединенного убежища. В тайничке я обнаружил свой ключ и вошел в дом. Судя по царившему внутри беспорядку, тут побывали гости, и я понял, что глубоководным не составит большого труда войти в дом. Быстро осмотрев все помещения, я убедился, что сейчас тут никого нет. Я направился прямиком к телефону... напрасная надежда!

Должно быть, произошел обрыв на линии. Нет, я обманывал сам себя. Линию намеренно перерезали как раз на тот случай, если я вернусь домой.

Я начал оглядываться по сторонам, думая, как лучше укрепить дом, ибо я знал, что скоро они придут за мной. При помощи молотка, гвоздей и крепких досок, принесенных из гаража, я принялся методично заколачивать двери и окна нижнего этажа. Я проработал весь остаток ночи и, наконец, когда на горизонте забрезжил рассвет, моя работа была завершена. Затем, не в состоянии ни секунды больше держать глаза открытыми, я рухнул на постель. Я настолько устал, что на этот раз меня не беспокоили ни сны, ни кошмары, а если они и были, то я не мог их вспомнить...

* * *

Что-то разбудило меня.

Я проснулся, почувствовав что-то вроде шока, как бывает, когда накануне крепко напьешься, — что неоднократно случалось со мной после смерти моей жены. Совершенно не помнишь, где находишься и сколько времени прошло. Как будто тебя выключили, точно хронометр, а потом снова включили. Потом я узнал свою комнату, понял, что до сих пор не сменил одежду, заметил, какая она неопрятная. А потом меня закружило в жутком калейдоскопе воспоминаний.

Но что же разбудило меня?

Я выскочил из постели, пьяно пошатнулся и чуть не упал, когда меня пронзила жгучая боль в ужасно опухшей лодыжке. Однако я понял, что вывих — лишь самая мелкая из всех моих неприятностей. Что-то случилось с моим метаболизмом. Мозг, казалось, объят огнем, глаза слезились, каждый мускул моего тела болел, точно разорванный на клочки, и я чувствовал себя совершенно обезвоженным. Я побрел в кабинет, судорожно вздрогнув, когда во второй раз зазвенел телефон.

Телефон? Возможно, на линии все-таки был обрыв, а теперь ее починили. Я схватил трубку.

— Да... Джон Воллистер. Кто говорит?

Шок, вызванный звуком собственного голоса, такого гортанного, чуть не заставил меня выронить трубку. Должно быть, изменения, происходящие во мне, пошли много быстрее... Я потерял столько времени! Мой кабинет заливал солнечный свет, а отсутствие теней за балконной дверью показывало, что время приближается к полудню.

— Джон, это ты? — раздался в трубке голос Сары, более грудной и хриплый, чем тот, к которому я привык. И еще через миг до меня донесся какой-то звук, источник которого я сначала не совсем понял. Плач? Она плакала! — Джон... Джон... Зачем ты это сделал? Все шло так хорошо для нас обоих, а теперь...

— Зачем я это сделал? — просипел я, перебивая ее, чувствуя, как при мысли о ее вероломстве во мне вскипает ярость. — Зачем, черт побери, ты сделала это, Сара? Ты знала, что они со мной творили, и все-таки все это время ты лгала мне, лгала с самого начала. "Посол глубоководных",— сказала ты, но ты не говорила, что меня перекроят, превратив в рыбу!

— Ты про изменение? — всхлипнула она. — Ты это имеешь в виду? Но оно и так могло произойти с тобой, Джон!

— А могло и не произойти! — выкрикнул я.

— Но что случилось бы, если бы оно произошло? Что бы ты стал делать тогда, как... как недоделок, как Сарджент? Да такой человек, как ты... просто сошел бы с ума!

— Да? Неужели? — прошипел я сквозь сжатые зубы, страстно желая, чтобы она оказалась рядом со мной. Тогда я мог бы сдавить ее горло с той же ненавистью и силой, с какой сейчас сжимал безликий пластик трубки, говорившей сейчас со мной ее голосом. — Я стал бы, как Сарджент, неужели? Ах да, помню. Он говорил мне, что я один из тех, кому повезло... А я не понимал, что он имеет в виду. Повезло... Боже мой!

— Послушай, Джон, — ее голос стал спокойней. — Еще не поздно все уладить. Конечно, тебя накажут, но...

Я не стал даже слушать, а просто швырнул трубку, обрывая разговор. Я подумал, нашли ли они уже обгоревшую машину Хэдли. К тому же они не знали, что я не получил полный курс метаморфозных препаратов. «Еще не поздно», как же! Много же она знала! И все же я до сих пор осмеливался надеяться, что... вред... нанесенный мне, можно исправить.

Потом я принялся на все лады клясть глубоководных и все то, что они символизировали. «Где же они были, когда изменение затронуло моего отца? — думал я. — В нем-то, несомненно, было куда больше испорченной крови, чем во мне».

Теперь все обрело смысл. Все генеалогические аномалии в истории моей семьи, которые всегда озадачивали меня, — летопись странных болезней, самоубийств и внезапных помешательств. Возможно, что именно эта летопись в первую очередь и вывела их на меня. Бедняга Белтон говорил, что они вербовали врачей, а через них, несомненно, было нетрудно получить доступ к архивам. Это могло случиться лишь недавно, ведь они только-только возобновили свою деятельность после большой операции, проведенной против них в Иннсмуте в 1928 году.

Да и для меня тоже это началось именно там, в Новой Англии...

Именно после поездки в Америку, в гости к дальней родственнице, моя бабка, молодая женщина, «стала затворницей». Она так и не вышла замуж, а когда родился мой отец, умерла при родах. Вот и все, что я успел узнать о ней из рассказов моей матери, прежде чем ей самой стало хуже. Что же до моего отца, то я его не помню. Он убил себя, когда я был еще совсем малышом, это последовало за коротким периодом серьезного психического и физического ухудшения — «изменения», разумеется. Неудивительно, что моя бедная мать, которая никогда не отличалась здоровьем, через несколько лет последовала за ним в могилу. Должно быть, она стала свидетельницей всех тех ужасов, которые с ним происходили.

Но черт бы побрал их всех! Кровь глубоководных не была особенно сильна во мне! Я мог бы спокойно прожить всю жизнь, ничего о ней не зная, если бы не их вмешательство. А теперь я сидел здесь, запертый, как крыса в ловушке, в собственном доме, ощущая, как рвутся к жизни те жуткие семена, которые они во мне пробудили. Да, запертый здесь, как в ловушке. Выйдя на балкон, я увидел, что они ждут меня: большая американская машина, стоявшая у дорожки, ведущей к прибрежному шоссе; небольшая кучка людей, устроивших пикник на вершине утеса; молчаливый наблюдатель, поджидавший на лестнице, ведущей на пляж.

Теперь отважиться выйти наружу означало отдаться им в руки, а уж они непременно убьют меня, чтобы не дать мне донести информацию до властей. И все же я каким-то образом должен был оповестить мир о том, что тут происходит. Понемногу, мой план обрел форму, и я начал работу над этой рукописью, работу, которая постоянно прерывалась, но которую, тем не менее, мне теперь все-таки почти удалось закончить. Еще несколько страниц, и... Но не буду забегать вперед.

Я писал весь день, не заботясь о разборчивости почерка, и первый раз прервался в шесть часов вечера, чтобы немного перекусить и позаботиться о своей лодыжке, которая теперь постоянно причиняла боль и отравляла каждое мое движение. Я не хотел оказаться полностью беспомощным, когда настанет ночь.

Именно тогда, разыскивая бинт, я услышал доносящиеся из-под окон громкие и сердитые голоса. Я намеренно оставил окна приоткрытыми в слабой надежде, что кто-нибудь — какой-нибудь человек — может пройти мимо. Поскольку мой дом находится на отшибе, это казалось почти невероятным, но шанс существовал, пусть и очень маленький. Теперь мне показалось, что ко мне вернулась удача. Мужской голос, доносившийся снизу, принадлежал юноше, доставлявшему мне газеты, Грэму Лэйну, и я мог предположить, что второй голос, женский, был голосом его невесты.

Я прокрался на балкон, пригибаясь и держась так, чтобы меня не заметили те, кто мог следить за домом, и склонил голову, чтобы посмотреть вниз. Там стоял Грэм — с поникшими плечами, печально глядящий вслед надменно удаляющейся фигуре молодой женщины, спешившей по тропинке, которая вела к главной дороге. Он дважды окликнул ее, и дважды ее голова поднялась чуть выше, но она продолжала высокомерно шагать прочь. Очевидно, они вышли на прогулку, произошла ссора — обычная размолвка между влюбленными, — и теперь она уходила в гордом одиночестве.

— Грэм! — позвал я.

И добавил, когда он начал поднимать голову:

— Нет, не смотри вверх. Это я, мистер Воллистер. А теперь слушай! Не смотри по сторонам. Просто стой здесь и смотри вслед своей девушке. За мной следят, Грэм, и мне нужна помощь. Нет! Ради всего святого, не смотри по сторонам! Кивни головой, совсем чуть-чуть, если ты слышишь и понимаешь. Хорошо. А теперь слушай... У меня большие неприятности, Грэм. Дело государственной важности. Видишь людей на дорожке? В большой американской машине? На вершине утесов тоже сидят наблюдатели, изображают, что они на пикнике... Только это не пикник. И еще один человек на лестнице. Ни с кем не разговаривай, если получится. Могут быть еще и другие. Ты меня слышишь?

Он снова легонько кивнул головой.

— Отлично! Грэм, ты получишь сотню фунтов, если сможешь передать мое сообщение. Используй телефон-автомат в деревне или телефон в магазине твоего отца. Вызови полицию, Грэм, но не ходи в полицию в Сиэме! Я сейчас не могу объяснять, но новому констеблю нельзя доверять! Хорошо?

Он кивнул еще раз. И прошептал:

— Вы сказали, сто фунтов, мистер Воллистер?

— Двести, если ты с этим справишься, — ответил я. — Полиции можешь рассказывать что угодно. Фальшивомонетчики, наркоторговцы — что угодно. Только приведи сюда полицию. Столько, сколько получится, и как можно быстрее.

— Но в чем дело? — прошептал он. — Что происходит?

Я отчаянно пытался найти приемлемый ответ, и, наконец, сказал:

— Шпионаж... Диверсия... Новая электростанция в Гар-Фелл. Но не говори об этом полиции. Скажи им про киднэппинг или что-то в этом роде. Возможно, история про наркоторговцев будет лучше всего. Иди, пока тебя не заподозрили. Позови свою девушку, а потом беги за ней.

Он повернулся, готовый выполнить мою просьбу, и я прошептал последнее указание:

— Никому больше не говори обо мне. И помни: не ходи в полицию в Сиэме! Удачи тебе, Грэм. Ты — мой единственный шанс...

Он ушел по дорожке, завернул за поворот и исчез среди деревьев. Больше не задерживаясь, я заполз обратно в кабинет, отошел подальше от окон и выпрямился в полный рост. Пока все прошло хорошо. Если парень сделает все, как я сказал, через несколько часов я уже буду в безопасности. Возможно, к наступлению ночи. Потом — врач. Лучшие врачи в округе. То, что сделали со мной одни лекарства, другие, возможно, смогут излечить. И, клянусь Богом, мне будет что порассказать, когда этих подлых созданий из моря призовут к ответу! Воистину, будет...

С другой стороны... Внезапно мне пришло в голову, что я вполне мог подвергнуть молодого Грэма Лэйна страшной опасности. Что, если в моем плане что-нибудь пойдет не так? Но что может пойти не так? Ничего, если он будет следовать моим указаниям...

Потом я снял одежду, чтобы принять душ, перед тем как бинтовать себе лодыжку. Именно тогда, в ясном дневном свете, я впервые заметил изменения в моих ступнях: плотные кожистые перепонки теперь доходили до середины длины моих пальцев. Это заставило меня немедленно осмотреть и ладони, между пальцами которых, в свою очередь, тоже оказались плотные перепонки из эластичной кожи. Зеркало в ванной комнате, которого до сих пор я избегал, с беспощадной ясностью отразило, насколько быстро происходила моя метаморфоза: чешуйчатое огрубение пор моей кожи, почти уже функционирующие жабры, ужасно округлившиеся глаза и почти полное отсутствие волос.

Вид этих чудовищных изменений и понимание того, каким образом они со мной произошли, вызвали во мне бурю гнева, которая кипела все время, пока я принимал душ. Только тогда я осознал всю важность воды в моем новом положении. Я стремительно превращался в амфибию, начинал приобретать черты глубоководных и, хотя я, несомненно, вполне мог жить на суше, откровенное удовольствие, которое я получил во время купания, было почти невыносимым! Вода смыла с меня всю боль и горести, исцелила мое саднящее горло, смягчила жабры и впиталась в кожу, сделав ее мягкой и гладкой на ощупь.

Боже мой! Осознание всех ужасных последствий моего положения — моего состояния — внезапно обрушились на меня. Я больше не был человеческим существом. Конечно, я знал это с тех самых пор, когда впервые обнаружил на шее жабры, но лишь сейчас до меня дошел истинный ужас моего положения. Даже самый сильный человек зарыдал бы на моем месте. Я не стыжусь того, что тоже зарыдал.

После этого я немного посидел, и постепенно мое совершенно безнадежное настроение начало подниматься. Я все еще мог нанести ответный удар — должен был его нанести. И хотя я уже начал терять веру в свой план побега — ту спасательную операцию, которую я организовал при помощи Грэма Лэйна, даже в том случае, если произойдет самое худшее, я смогу, по меньшей мере, оставить документальное предупреждение, когда они в конце концов придут за мной.

Полностью положиться на посыльного было бы огромной ошибкой. Грэма могли перехватить, он мог просто не исполнить мои инструкции. А что если он передумал, решив, что стал потенциальной жертвой какого-то розыгрыша? На его месте я был бы крайне недоверчивым, осторожным и подозрительным. А что, если он попытается каким-нибудь образом проверить факты, о которых я рассказал ему? Если предположить, что он полностью проигнорировал мои предупреждения и направился прямиком в полицейский участок Сиэма? Оставшиеся волосы дыбом встали у меня на голове при мысли об этом. Потом я начал обдумывать возможные причины, по которым Грэму может не удаться сообщить о моем положении властям.

Даже если и на самом деле все пошло бы из рук вон плохо, я не мог позволить гчубоководным одержать такую легкую победу. Нет, я должен был оставить свидетельство против них, что-то такое, что могло быть найдено после моего исчезновения: четкое обвинение в их преступной деятельности! Поэтому, когда свет дня уже начал меркнуть, переходя в ранние сумерки, я надел халат и вернулся к работе над рукописью, продолжая писать как можно быстрее. Необходимо, чтобы история была рассказана до конца, чтобы на дьявольские деяния захватчиков из глубины пролилось как можно больше света.

Дважды делая перерыв, чтобы дать отдых глазам, я решал проверить телефон, но в обоих случаях, как только я поднимал трубку, гортанные голоса давали мне понять, что я могу поговорить лишь с глубоководными. Таким образом я понял, что телефон надо оставить в покое. Потом, когда сгустились сумерки...

Глава 9

Бесконечный кошмар

Звук, донесшийся откуда-то снаружи, заставил меня резко вскинуться, подняв голову со стола. Должно быть, я задремал, поскольку в кабинете было темно, а шум моря утих с наступлением ночи. Я вышел на балкон. Какие-то фигуры копошились в тенях возле моего дома. Если бы у меня было ружье... Что бы они ни затевали, я бы очень скоро положил этому конец. Однако у меня не было оружия, так что я вернулся обратно в дом и отыскал фонарь. Батарейки сели, но фонарь еще мог тускло светиться.

Вооруженный фонарем, я снова выполз на балкон. На миг неверный луч света выхватил из темноты пару изумленных пучеглазых лиц, уставившихся на меня, потом затаившиеся фигуры слились с тенями и исчезли за углом дома. Я услышал звон ключей. Что ж, в этом направлении они бы не слишком преуспели. Вдобавок к тому, что я заколотил двери изнутри, я еще и задвинул все засовы. Но эта попытка вторжения по меньшей мере продемонстрировала решимость глубоководных, и я был рад, что принял меры предосторожности и надежно забаррикадировался.

Затем, когда я уже собирался вернуться с балкона обратно в кабинет, снизу раздался тихий голос, который позвал меня:

— Джон! Джон Воллистер! Почему бы вам не сдаться, Джон Воллистер? Вам не победить, и вы это знаете.

Хотя именно этого голоса я никогда раньше не слышал, по его потрескивающему звучанию я сразу же понял, что его источником мог быть только глубоководный. Направив луч фонаря на темные деревья, окаймлявшие дорогу к утесам, я высветил небольшую группу нелюдей. Их было четверо, и одним из них был... Грэм Лэйн!

Его руки были связаны за спиной, лицо — окровавлено. Изо рта торчал темный кляп, волосы — растрепаны. Его куртка была изодрана почти в клочья, и он слабо брел между тремя глубоководными. Не знаю, как он попал к ним в руки, но, несомненно, его жестоко избили.

Один из троих глубоководных, повернувшись так, что его лицо оказалось в круге света от моего фонаря, сказал:

— Я советую вам выйти сейчас же, Джон Воллистер. Вы уже заслужили суровое наказание — и наказаний будет много, но ничего такого, чего вы не могли бы вынести. Если же вы продолжите упрямиться... — тварь пожала плечами.

— А что вы намерены сделать с... с ним? — хрипло ответил я, направив луч фонаря на Грэма, стоявшего между ними. — Он не представляет для вас никакой пользы и, уж конечно, никакой угрозы. Почему вы не отпустите его?

Утробный хохот разогнал ночную тишину:

— Выходите, Джон. Мы все прекрасно понимаем, верно? А теперь послушайте, нам пора договориться. Вы важны для нас, вот почему мы были снисходительны к вам... пока. Однако вас, как я уже сказал, ждет наказание, и чем дольше вы сопротивляетесь, тем хуже вам будет. Вы вполне можете навлечь на себя крайнюю меру наказания... вот почему мы привели с собой молодого мистера Лэйна. Ведь мы не можем позволить ему так просто пустить под откос всю нашу программу, верно? Так что мы решили сделать из него поучительный пример...

Голос затих, и последовало жуткое многозначительное молчание.

— Что вы хотите сказать? — просипел я. — Кто вы, черт возьми, такой, чтобы угрожать и...

— Молчите! — прошипел незнакомец, вмиг утратив всю свою наигранную приветливость. — Молчите — и смотрите!

Трое глубоководных отошли в сторону от спотыкающегося пленника, оставив его в одиночестве на дорожке. Луч света дрогнул, остановившись на связанном, избитом юноше. А потом из темноты нахлынула невыносимая вонь морских водорослей и грязи. Я чуть не выронил фонарь, узнав этот запах из глубин океана. Эта было чудовищное зловоние шоггота. Я понял, какой была эта «крайняя мера наказания»!

На другом конце дрожащего луча Грэм Лэйн тоже почувствовал смертоносный смрад и неловко повернулся к его источнику. Из тени выплыло бесформенное нечто, поблескивавшее мириадами глаз, каждый из которых был неотрывно прикован к жертве. Шоггот с хлюпаньем тек по дорожке. Грэм бросился бежать, но тут же споткнулся, упал, однако каким-то образом ухитрился встать на ноги... Черное чудовище нависло над ним!

Пригвожденный ужасом к своему месту, вцепившись в перила балкона, чтобы удержаться на ногах, я мог лишь смотреть. Боже милостивый, я просто не мог отвернуться!

Фигура Грэма, ковылявшая по тропинке со связанными за спиной руками, начала клониться вперед, когда шоггот обволок ее. Секунду назад юноша еще был там — а в следующий миг осталась лишь пульсирующая, поблескивающая, черная и бесформенная масса морского чудовища. Заткнутый в рот кляп не дал несчастному возможности даже закричать, когда чудище поглотило его...

И тут раздался тот приглушенный рев, который я так хорошо помнил с прошлого раза — включились внутренние двигатели шоггота, а потом... потом...

Вверх ударила та раскаленная черная струя зловонного тумана — измельченные в пыль человеческие останки — атомизированная сущность Грэма Лэйна!

Наконец ко мне вернулась способность двигаться и, выключив фонарь, я в оцепенении замер над местом ужасной казни Грэма. Медленно, очень медленно ко мне вернулись все мои чувства. К тому времени уже все утихло, а омерзительная вонь шоггота рассеялась. Весь этот эпизод напоминал кошмарный сон, который уже кончился, за исключением того, что я знал, что это был не сон.

Шатаясь, я вернулся в дом и запер окна, чувствуя, как во мне нарастает зловещее и совершенно нечеловеческое возбуждение: нестерпимое желание разрушить мои с таким трудом возведенные укрепления, отпереть все засовы и ринуться из дома в битву с теми, кто искал меня. В моем воспаленном мозгу быстро сформировался дикий план, безумный порыв, который заставил меня в ярости метаться по дому, пока, наконец, я не распознал источник новой угрозы и не начал с ним бороться.

Ярость стала проявлением моего начинающегося безумия, несомненно, вызванного ужасной смертью Грэма Лэйна; доказательством того, что моя подорванная лекарствами психика стремительно слабела. Охваченный яростью, я вышиб дух из Семпла; и, убегая из лодочного клуба, я тоже чувствовал безумное желание броситься в море и отдаться на волю волн. Похожее безумие охватило меня и тогда, когда я разговаривал по телефону с Сарой. Дикие эмоции, бушевавшие внутри меня, были прямым результатом моей метаморфозы и моего нежелания принимать таблетки, которые могли сохранить мне рассудок.

Когда истина забрезжила где-то в моем мозгу, я отправился прямо в ванную и намочил голову. И... через несколько минут я снова стал сам собой. Затем, задвинув на самые дальние задворки памяти картину смерти юноши, пытавшегося мне помочь, я вернулся к моей рукописи и принялся лихорадочно писать, не обращая внимания на то, что уже давно наступила глубокая ночь.

* * *

Когда я снова начал клевать носом над своей работой, я услышал странный звук, доносящийся откуда-то снизу. Я находился в таком состоянии, когда любой посторонний шум резал ухо...

Я быстро спустился в темноте на первый этаж, бесшумно проверил мои укрепления и прислушался, не повторится ли звук. Я находился в библиотеке, осматривая высокие и узкие окна, когда он раздался снова, на этот раз где-то совсем близко, испугав меня до ужаса. Кто-то пытался вскрыть одно из окон автогеном!

Я бесшумно пробрался в кухню, нашел большой тесак и вернулся в библиотеку. Отлично зная дом, я ни разу нигде не включил свет. Только лампа в моем кабинете продолжала гореть, и мои противники, несомненно, полагали, что я сейчас там и крепко сплю. Что ж, я приготовил им неприятный сюрприз. Я сел, положив на колени тесак, и стал ждать.

На светящемся циферблате библиотечных часов был ровно час ночи, когда первую доску отрезали и осторожно убрали. Я встал и отошел в сторону, чтобы остаться незамеченным, когда в библиотеку ворвался луч света снаружи. С моря дул бриз, и вместе с ним комнату наполнил запах океана, который был каким-то не таким. За стеной бесспорно суетились глубоководные. Отметая дальнейшие сомнения, в отверстии показалась пятнистая и перепончатая рука. Перепонки намного превосходили мои собственные, так что я понял, что их обладатель должен быть полностью развившимся глубоководным.

За тот час, который я провел, безмолвно сидя в темноте, моя ярость снова разрослась до ужасных размеров, так что я не отдавал отчет в своих действиях, когда сделал первый ход. Рука, которая только что начала ощупывать края образовавшейся дыры, шарила там и сям, продвигаясь все дальше и дальше, когда я с силой ударил тесаком по ее пальцам. Немедленно раздался дикий крик боли, и рука исчезла, но три пальца и кончик еще одного остались внутри дома!

Демонически хохоча и пританцовывая в безумном ликовании, я вышвырнул мерзкие обрубки вслед их обладателю и заколотил дыру более крепкой доской. На этот раз я использовал длинные гвозди, которые можно было выбить только большим молотом. Я не боялся, что глубоководные воспользуются огромной силой шоггота, чтобы ворваться внутрь: это вызвало бы серьезные разрушения, которые не так легко объяснить.

Закончив восстанавливать поврежденную баррикаду, я включил свет и в течение следующего часа занимался дополнительным укреплением остальных комнат первого этажа. Что бы ни случилось, я не собирался позволить глубоководным заполучить меня до того, как моя рукопись будет завершена.

Через некоторое время после отчаянных физических усилий безумие покинуло меня, так что когда я закончил, то обнаружил, что снова пришел в себя и безумно устал. Но в конце концов, довольный, я бесшумно вернулся обратно в кабинет. Свет на первом этаже я оставил включенным, пусть думают, что я все еще внизу. Возможно, это убедит их держаться подальше от моего дома.

Остаток ночи я провел в работе над рукописью, то и дело клюя носом. Я просидел за столом, пока рассветное солнце не вползло ко мне в комнату, и тогда я понял, что дожил до нового дня. Умывшись, я снова вышел на балкон. Они все еще были здесь: большая машина, группа на пикнике, наблюдатель на вершине лестницы. Но около дома никого не было. Это как нельзя лучше отвечало моим интересам. Я быстро позавтракал и приготовился снова принять душ.

Именно тогда я обнаружил, что обложили меня по-настоящему. Вода из душа бежала с куда меньшим напором, чем обычно.

Я тут же выключил воду, надел халат и поднялся на чердак. Произошло то, чего я и боялся: глубоководные ухитрились как-то перерезать мое водоснабжение, и в дом не поступало воды. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем они отключат электричество? Ответ я узнал в полдень, когда попытался сварить себе кофе. Игра окончена. Видимо, они разозлились всерьез. И все же... Если бы я смог продержаться еще хотя бы одну ночь, то успел бы закончить свою работу. Действительно, работа над рукописью превратилась для меня в наваждение, по мере того, как день медленно полз к вечеру, я писал все быстрее и быстрее.

Однако же я не мог надеяться продержаться без сна и обнаружил, что сплю урывками, каждый раз резко просыпаясь от малейшего шороха. После этого я вставал, отправлялся в ванную и хорошенько смачивал лицо и жабры, каждый раз тщательно закрывая краны, чтобы растянуть стремительно убывающий запас воды в трубах.

Около шести часов вечера мой тревожный сон прервал настойчивый телефонный звонок. Но не только он, ибо свет в моем кабинете включился. Глубоководные почему-то решили временно включить электричество, но не воду, как я обнаружил позже. Прежде чем взять трубку, я догадался сбегать вниз и включить электрический чайник. До меня дошло, что когда я закончу разговаривать по телефону, они могут отключить электричество. Так что, если только мне удастся несколько минут продержать звонящего на линии, у меня будет кофе! Звонила Сара, и теперь ее голос был почти неузнаваем:

— Джон, послушай... Пожалуйста, не бросай трубку. Ты должен выслушать меня. Глубоководные очень сердиты, Джон, и если ты не образумишься, они намерены захватить тебя силой. Ты ведь уже понял, что не сможешь победить?

— Я могу попытаться, — ответил я ей.

— Джон, не будь идиотом! Все кончено. Теперь остались лишь ты и я — мы вместе, и глубоководные!

— Я скорее убью себя, — объявил я ей, подавив ярость, быстро закипавшую в моей душе.

— Но почему? Мы будем вместе, Джон, и даже сейчас еще не поздно...

— Сара, — перебил я ее, заставляя себя сохранять какое-то подобие здравого рассудка. — Уже поздно. Слишком поздно. Я не принимал таблетки.

Повисла долгая тишина, потом она переспросила:

— Таблетки? — Ее голос сорвался на мертвый надломленный шепот: — Какие таблетки? Не те, которые...

— Да, именно те — те, которые не дают вашим несчастным жертвам сойти с ума. Те, которые помогают им сохранить душевное равновесие, когда изменение начинает ускоряться. Семпл рассказал мне о них, но слишком поздно. Я не принимал их.

— Джон... Я иду к тебе, — прошептала она, и в ее изменившемся голосе прозвучало отчаяние. — Я иду!

— Не сейчас, Сара, — возразил я ей. — Не приходи сегодня. Только не в темноте, не при выключенном свете. Не принеси с собой зловоние глубоководных! Если ты сделаешь это, я убью тебя! Я убью каждого мерзавца, который сунет ко мне свой чертов нос! Ты слышишь? Ты слышишь?

Я бешено швырнул трубку. Черт бы побрал всех этих вонючих выродков!

Спотыкаясь, я побрел в ванную, чувствуя, как внутри меня клокочет ярость, и принялся плескать водой себе в лицо. Увидев свое отражение в зеркале, сорвал его со стены! Потом я начал метаться по дому в неистовстве разрушения. Я переворачивал стулья и столы, крушил полки с хрусталем, который собирал годами, сдирал со стен картины и срывал шторы, пока мое нервное возбуждение не начало выдыхаться. Очнулся я на кухне. Вода в чайнике все еще была горячей. Дрожа, точно лист на ветру, потрясенный и ослабевший от своей неконтролируемой выходки, я сделал себе кофе и на трясущихся ногах понес чашку наверх, в свой кабинет.

Потом, когда начали спускаться сумерки, а свет потихоньку угас, я вспомнил о коробке свечей, завалявшейся в одном из кухонных ящиков. Я купил их в деревне месяц назад, когда в проводке случилось короткое замыкание. Тогда я спустился вниз и отыскал их — восемь штук. Две из них я зажег и поставил у себя в кабинете так, чтобы они давали как можно больше света. Потом я заправил и принес в кабинет паяльную лампу, которой как-то раз снимал краску: она могла мне пригодиться, пусть даже и в качестве дополнительного источника света.

Приготовившись к наступлению ночи, я решил положиться на удачу и часок поспать. Я поставил будильник и вытянулся на кровати, и вскоре меня сморил сон...

* * *

Что-то пробудило меня от затянувшегося кошмара, в котором я бесконечно тонул в черной воде. Мокрый от пота, вспомнив все, что произошло, я вскочил и посмотрел на светящийся циферблат будильника. 23:35? Что случилось? Я не мог поверить своим глазам!

Схватив часы, я заметил, что механизм звонка заклинило. Очевидно, я сам был виноват: слишком сильно закрутил завод! Я поставил будильник на место и отправился в кабинет, где в одной из подставок все еще догорала свеча. Крошечный фитилек плавал в небольшой лужице растопленного воска. Я немедленно зажег еще одну свечу и стал ждать повторения звука, разбудившего меня.

Стоило мне усесться, как снаружи тотчас же послышались какие-то непонятные шорохи. Я прошел в ванную, которая находилась именно в том конце, и тихо и осторожно на несколько дюймов приоткрыл окно. Снизу немедленно ударила почти невыносимая вонь, заставившая меня в ужасе и отвращении шарахнуться от окна! Чтобы создать такое зловоние, здесь должна была собраться целая толпа глубоководных. Интересно, что они затеяли?

Я закрыл окно, взял свой тесак и бесшумно спустился вниз, на кухню. Из кухни боковая дверь вела в гараж, и судя по всему, глубоководные именно там и собрались. Но что они могли там делать? В гараже не было окон, а его внешняя дверь сделана из прочного металла. Не могли же они оттуда пытаться пробраться в дом?

Я открыл дверь в гараж, и буквально пошатнулся под ужасным напором вонючих газов, немедленно заполнивших кухню. Хотя батареи моего фонаря уже почти совсем сели, я все-таки прихватил его с собой. Зажав нос, я положил тесак, вытащил фонарь из кармана халата и посветил им в пыльное чрево неиспользуемой комнаты. Все оставалось точно таким, как и в прошлый раз, и...

Нет, не в точности таким. Откуда-то донесся необычный звук, как будто капала какая-то маслянистая жидкость. Эта чудовищная вонь... капли... и движение... Я увидел какое-то шевеление и быстро направил туда тусклый луч фонаря. Крепко сжимая фонарь, дрожа так сильно, что едва мог контролировать свои движения, я медленно перевел луч обратно к широкой металлической двери. Медленные, клейкие капли темной... субстанции... просачивались сквозь замочную скважину и капали в маленькую лужицу на бетонном полу.

Я тихо перешагнул через старые ящики и коробки и, обогнув кучу неиспользованных досок, приблизился к двери и встал на колени, чтобы посмотреть, как эта мерзость просачивается в гараж. Она была блестящего черного цвета и распространяла ту самую отвратительную вонь, от которой меня чуть не вырвало. Я подумал, не может ли она оказаться горючей? Неужели глубоководные намеревались сжечь меня? Я не думал, что они осмелятся пойти на подобную крайность. Любое последующее расследование несомненно приведет к...

Страшное подозрение закралось в мой мозг, и прежде чем я смог осознать свои действия остановиться, я протянул палец и коснулся края липкой лужи. Вещество оказалось теплым, клейким и прицепилось к моему пальцу, как будто... как будто оно было живым!

Я отдернул палец и увидел, что внешние слои кожи слезли с него — растворились — и, разинув рот, еще раз обернулся к луже ядовитой дряни, чтобы увидеть... увидеть, что она превращается в небольшой бугорок, студенистый сталагмит, увеличивавшийся прямо на моих глазах, и образовывавший... образовывавший... глаз!

Боже правый, так у них там был шоггот, один из их примитивных «механизмов»! И он лился в мой гараж, точно гной из какой-то огромной болячки!

Глаз уставился на меня, и зловонные капли на миг прекратили сочиться. Потом омерзительное око снова растворилось в первоначальной слизи, и течение возобновилось с удвоенной скоростью. Я помчался наверх, не заботясь о том, чтобы не шуметь, вернулся в мою освещенную комнату, чтобы найти способ выкурить шоггота обратно на улицу.

Почти в тот же миг мой взгляд упал на заправленную паяльную лампу. «Интересно, сработает ли она? — подумал я. — Боже! Она должна сработать!» Если и существует хоть что-то, против чего этот ужас из гаража не сможет выстоять, то это должен быть огонь. Я хорошо знал, что эти чудовища могут генерировать ужасные температуры внутри себя, но эта маленькая лужица, это щупальце живой материи — оно несомненно должно быть уязвимым.

Я бросился обратно вниз на кухню, а оттуда в гараж, добрался до двери и грохнулся на колени перед пульсирующим и комковатым озерцом мерзости. Я быстро поджег и накачал лампу, превратив ее в ревущее копье невидимого жара. Липкая гадость потекла еще быстрее, и волнение на увеличивающемся озерце стало более целенаправленным. На этот раз образовалось два глаза, выпятившихся и уставившихся на меня. Тогда я направил на них паяльную лампу!

В тот же миг над лужей образовалось облако зловонного дыма, укутавшего все темной пеленой, а я, зажав одной рукой нос и рот, другой орудовал огненным мечом. Внезапно я почувствовал дикую боль в ноге, как будто на нее плеснули кислотой, и через просвет в вонючем дыму я увидел извивающиеся ложноножки неистово мечущейся слизи. Затем, сопровождаемый совершенно нечеловеческим воплем агонии из-за двери — звуком, который не под силу было бы воспроизвести ни человеческому горлу, ни горлу животного, ни какому-либо механизму, известному людям, — последний клок шоггот-ткани исчез в замочной скважине. Я с паяльной лампой в руках остался стоять посреди пятна черного, выжженного цемента.

Я снова победил, получив время, необходимое для завершения рукописи. Я поднялся наверх и с головы до ног обрызгался животворной водой; затем, как только мои нервы достаточно успокоились, вернулся за стол и продолжил работу, которая была завершена уже больше чем на три четверти...

Это произошло прошлой ночью, почти двадцать четыре часа назад, и это была последняя попытка глубоководных выкурить меня из дома. Вероятно, они знали, что я уже недолго смогу выдержать осаду. Полагаю, что они просто пытались «спасти меня от себя самого», от самоубийства. Я никогда не собирался убивать себя, но они об этом не знали...

Утром, когда встало солнце, я попытался немного подремать, но обнаружил, что мои кошмары стали совсем чудовищными. О сне больше не могло быть и речи. А потом мне позвонила Сара, сказав, что придет в полдень.

Она пришла, принеся с собой раковину, с которой начался для меня весь этот кошмар. Она принесла и раковину и, наконец-то, ответы на те несколько последних вопросов, которые до сих пор вызывали у меня недоумение; ответы, которые позволили кусочкам головоломки сложиться в единую четкую картину.

Я не убил Сару, как грозился, а спрятал свою рукопись, снял доски, преграждавшие вход, и встретил ее со всей приветливостью, на которую был способен. Безумие покинуло меня, оставив после себя лишь огромную усталость — усталость поражения, горькое знание, что не могу выиграть битву.

Да, она принесла мне мою раковину, похожую на те, которые адаро с Соломоновых островов используют, чтобы созывать своих рожденных на земле собратьев и заманивать их в море. Действительно, именно эта раковина впервые позвала меня. Именно ее очертания и цвета затронули какие-то потайные струны в памяти предков, которая дремлет в крови и скрывается в мозгу всех глубоководных. Эта раковина, вместе со снами из Р'льеха, послужила толчком, запустившим рост семян, таившихся внутри меня. Все остальное стало лишь медленным, но верным процессом внушения и подготовки.

Сара должна была стать наживкой, которую они насадили на свой крючок, и, разумеется, я попался на приманку. Когда все пошло в точности так, как они и планировали, я испортил им весь план, вернувшись в лодочный клуб в тот момент, когда они совершенно меня не ждали. Единственным оставшимся для них выходом было захватить меня силой и провести метаморфозу как можно быстрее.

Все это я уже знал, но были и другие вещи, которых я до сих пор не мог понять. Сара рассказала мне о них. Например, о ее «отце». Он был ей вовсе не отцом, а пра-пра-пра-пра-прадедом! Одним из преимуществ существования в шкуре глубоководного является неимоверное долголетие. Я и сам мог бы «гордиться» своей генеалогией. Моим неизвестным дедом был иннсмутский Марш из первородной линии Маршей, что стало одной из двух причин, по которой меня выследили и отобрали для... изменения.

Что же касается второй причины: Белтон оказался прав. Будучи морским биологом, я мог многому научить глубоководных — и многому научиться у них, живя в невообразимых глубинах. Глубоководным предстояло преодолеть еще множество проблем, ибо наука в подводной среде — дело непростое.

Сара рассказала мне все об этом и о многом другом, но когда я почувствовал возвращение безумия, я заставил ее уйти. Потом я снова заколотил дверь и принял душ, чтобы облегчить как физическую, так и душевную боль. Что же снова разожгло во мне огонь ярости — неистовое кипение крови и отвратительные желания, вызванные им?.. Думаю, это было лицо Сары, уже не совсем человеческое, и все же ни в коем случае не отвратительное, каким, как я думал, оно должно мне показаться. Пучеглазое и толстогубое, оно стало для меня отражением моего собственного лица, которое больше не раздражало меня, а казалось почти... естественным? И действительно, именно этот парадокс раздул во мне искру гнева... но ненадолго.

После того, как я заставил ее уйти, большую часть времени я провел за столом, приводя в порядок эту рукопись, пока, наконец, не счел ее завершенной.

Приближается полночь, и на серебристые пески легли странные тени. Некоторые из них кажутся мне чудовищными. Скоро придет назначенный час, когда я поклялся сказать глубоководным свое окончательное слово... Я присоединюсь к ним!

Разве что...

Кем бы ни были вы, читающие эти строки, будьте уверены в одном: даже несмотря на то, что я присоединяюсь к ним, я ненавижу и презираю их! Но мне дорога жизнь — пусть даже и жизнь изменившегося. Нераскрытые тайны океанов ждут меня...

И все же я обещаю вам, что отомщу за себя! Клянусь в этом!

Кто бы вы ни были, когда бы вы ни обнаружили эту рукопись, запертую в металлическом ящике, не мешкайте, сделайте так, чтобы она немедленно попала на глаза представителям властей! От этого зависит существование всего вашего мира!

А если кто-то усомнится в моих словах, пусть он заглянет в морские глубины, пусть пройдется по берегам этого мира и прислушается к песням моря. Если глубоководным и суждено когда-нибудь быть уничтоженными и исчезнуть, то вы, а не я, должны стать причиной этого уничтожения. Я не могу помочь вам, ибо не могу больше помочь даже себе самому. Хотя я и поклялся отомстить, мщение может теперь исходить только от вас.

Безумие тлеет во мне, а голос штормов зовет меня к себе. Я слышу их неистовство сквозь устье моей раковины, вижу пенистые гребни волн, вызванные в моем воображении контурами ее завитков! Я должен идти туда, где кошачьими глазами вглядывается в темные глубины осьминог; где кальмар безмолвно выпускает в ледяные воды струи чернил; где вечные волны ведут рассказ о древнем океане, а коралловые лабиринты дрожат в такт песням сирен, раздающимся из глубоководных пещер.

Йа-Р'льех!

Я — единое целое с воинством Дагона и Матери-Гидры; единое целое с глубоководными, поклоняющимися Великому Отцу-Спруту. Вместе с ними я поселюсь и буду жить в безбрежных глубинах океана...

* * *

Лично в руки.

Уильяму П. Маршу, эсквайру.

Отель Джилмэн,

Иннсмут, Массачусетс

Досточтимый Брат!

Смиреннейшие приветствия из Англии, где все идет в соответствии с планом, за исключением того, о чем вам было сообщено ранее. Аху-Й'хлоа быстро растет, и ее колонны уже приобретают некоторый блеск... Но об этом, как и о доходах, которые мы получили и продолжаем получать в Сиэме, позже.

Относительно приложенной к этому письму рукописи. Она была обнаружена под шатающимися половицами в комнате дома, который некогда принадлежал вашему внуку. Мы, разумеется, приобрели его, что немало поспособствовало выполнению наших планов, но эта рукопись была найдена совершенно случайно.

Я уверен, что, читая ее, вы обратите внимание на то, что в обстоятельствах, когда принимать меры надо было стремительно, все наши действия полностью оправданы, и если кого-то и можно обвинить в нежелательных результатах, то, бесспорно, Дэвида Семпла. Как вы уже знаете, он заплатил за свою оплошность сполна.

Каково и было ваше желание, на вашего внука не наложили никакого наказания, поскольку было решено, что в силу своей недальновидности он уже достаточно поплатился. Несмотря на свою клятву в конце рукописи, он больше не проявляет никаких опасных наклонностей в отношении нас; напротив, он рьяно изучает наше Древнее Знание.

Кроме того, он просит позволения совершить паломничество в Р'льех! Он желает войти в священные двери и спуститься в нижние склепы, к ногам спящего Ктулху. В своих снах он слышал его зов, и мы не можем отказывать ему в этой высочайшей аудиенции.

Девушка, Сара, плоть от моей плоти, как вам хорошо известно, будет сопровождать его в путешествии. Паломничество займет несколько лет, в течение которых они будут нести слово Ктулху в удаленные поселения, встретившиеся им на пути. Само собой разумеется, что сначала она должна дождаться времени своего нереста. Поскольку вы выражали желание, чтобы Джону Волли-стеру не было причинено никакого вреда, и поскольку, к сожалению, он больше ни на что не годен, этот план кажется разумным. Состояние вашего внука совершенно необратимо, но моя девочка будет там вместе с ним и позаботится о нем, когда он будет не в себе...

Ваш по знаку Аб-Хитха

Эфраим Бишоп.

Примечания

1

Уоппинг — район Лондона.

2

Сануси — одно из племен бедуинов, обитающее в пустыне Сахара в Ливии.

3

Бэрроуз (Barrows) — холмы, курганы (англ., устар.).

4

Хоггар — горная страна в Африке.

5

Ласко — пещера во Франции, где были обнаружены наскальные рисунки кроманьонцев, возраст которых, по современным данным, составляет 27 тысяч лет.

6

Праздник Факелов (Кандлемас, Имболк, Оймелк, день Бригитты и др.) — 2 февраля, языческий праздник, символизирующий возрождение силы Солнца.

7

Ворм (Worm) — червь (англ.).

8

Мифы Ктулху — цикл мифов американского писателя Говарда Филиппа Лавкрафта (1890 — 1937).

9

Аль Азиф — зашифрованный манускрипт, известный под названием «Некрономикон», написанный в 730 году н.э. в Дамаске Абдулом Альхазредом, арабский философом.

10

Лемегетон (Малый Ключ Соломона) — известный сборник магических книг, посвященный демонологии и управлению духами.

11

Конхиология — наука, изучающая моллюсков.

12

Португальский военный кораблик (physalia physalis) — крупная (10-15 метров) и очень опасная медуза, обитающая в теплых морях Мирового океана.

13

Об этом рассказывает повесть Г. Ф. Лавкравта «Тень над Иннсмутом».

Content

Брайан Ламли
Из глубины

Пролог

Повелитель червей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Под торфяниками

Глава 1 Открытия в ходе выздоровления

Глава 2 Происшествие в Бликстоуне

Глава 3 Третья статуэтка

Глава 4 Город-двойник

Глава 5 Взаимосвязь

Глава 6 Дьявольский омут

Глава 7 Подземелье. Первая фаза видения

Глава 8 Бокруг. Вторая фаза видения

Глава 9 История существа. Третья фаза видения

Глава 10 Лх-йиб. Четвертая фаза видения

Глава 11 Размышления в новой обстановке. Пятая фаза видения

Глава 12 Певцы странных песен. Шестая фаза видения

Глава 13 Лабиринт. Седьмая фаза видения

Глава 14 Пешера белой травы. Восьмая фаза видения

Глава 15 Лягушки. Девятая фаза видения

Глава 16 Нерестилище. Десятая фаза видения

Глава 17 В плену у Тхуун'а. Одиннадцатая фаза видения

Глава 18 Жертвоприношение. Двенадцатая фаза видения

Глава 19 Письмо психиатра с Харли-стрит

Глава 20 В заключение

Из глубины

Глава 1 Раковина

Глава 2 Лодочный клуб

Глава 3 Волна ужаса

Глава 4 Цистерна

Глава 5 Второй узник

Глава 6 Хаггопиан

Глава 7 Побег!

Глава 8 Изменившийся

Глава 9 Бесконечный кошмар

Примечания