Латынина Юлия

Бандит

Юлия Латынина

Бандит

(Бандит — 1)

Глава 1

Поздней весной 1990 года к остановке «Поликлиника № 10», расположенной на Садовом кольце, подкатил, шипя и фыркая, желтый автобус, украшенный рекламой страхового общества «Госстрах». Из автобуса высадились несколько женщин в цветастых платьях, представительный мужик с дипломатом. Последним вышел небритый угловатый парень с драным армейским рюкзачком за спиной. На нем были длинные мешковатые штаны и роба. Несмотря на теплую погоду, он старательно натягивал на уши кепку. Вероятно, стеснялся своей бритой головы, выдававшей в нем недавнего лагерника.

Парень постоял немного на остановке, оглядываясь и как бы удивляясь, хотел было зайти в булочную близ арки, но, открыв тяжелую дверь, обнаружил, что хлеб здесь не продают, внутри магазина тянутся плотные белые полки, со всех сторон уставленные сверкающими пакетами и пакетиками.

Парень сделал шаг назад и нечаянно толкнул большого, крупного человека в белых штанах и белом же пиджаке, только что высадившегося из низкого заграничного автомобиля и входившего в бывшую булочную.

— Из-звини, — нервно сказал парень.

Белый человек ничего не ответил.

Парень подхватил рюкзачок и нырнул под арку. Две-три подворотни вывели его на тихую московскую улицу. Он решительно пересек проезжую часть, опять свернул во двор и стал подниматься по лестнице. Несмотря на то, что лестница была расположена в старом, дореволюционной постройки доме, она была крутая и узкая, с заляпанными зеленой краской перилами и стенами, украшенными разнообразной по степени приличия графикой.

Парень поднялся на третий этаж и надавил на кнопку звонка. Никто не открывал. Парень позвонил еще и еще раз. Потом постучал. — Ну, кто там хулиганит? — раздался трескучий старческий голос.

— Валерий.

— Какой такой Валерий?

— Нестеренко Валерий.

Дверь отворилась, и на пороге возник сухонький старичок в неопределенного цвета халате, на который была накинута ярко-красная, как знамя Октябрьской революции, кофта. Белые волосы старичка торчали во все стороны, и в неровной бородке застряли остатки употребленной на завтрак яичницы.

— Явился? — прошипел старичок.

— Явился, — сказал Валерий.

— Мамка дома?

— Померла твоя мамка, — сказал старичок, — месяц назад померла, антифризу, говорят, выпила… У, стерва, чуть весь дом не спалила!

— А бабка где?

— А бабка на диване лежит, — сказал старичок, — вон она. Клавдия ей из магазина кефир носит, а то померла бы твоя бабка. Тоже ее ожгло.

— Чем? Антифризом? — Да не, твоя мамка-то, напившись, кипятильник включила вместо обогревателя, а кипятильник на подушке лежал.

Валерий молча направился в глубь коридора.

— Ты хоть сапожищи-то сними, сволочь лагерная, — заорал вслед ему старичок, — выселять вас будем, выселять, гадов таких!

Валера открыл дверь комнаты. Она действительно носила следы недавнего, хотя и не очень сильного пожара: одна стена закоптилась и подгорела, а с потолка свисали похожие на тропические лианы ошметки черных обоев и проводов. Мебели в комнате за два года поубавилось: всего-то и осталось, что черный продавленный диван да большой горшок с пережившим пожар кактусом. На правах мебели в комнате стояли три старых ящика из-под капусты, каждый из которых мог служить либо столом, либо стулом.

На диване сидела усохшая, низенькая старуха. Видимо, услышав голоса в коридоре, она попыталась подняться.

— Валера, — сказала старушка, — а Машеньки больше нет.

— Знаю, — сказал Валера.

Он осторожно уселся на один из ящиков, раздернул рюкзак и вынул оттуда буханку черного хлеба, а затем шматок сала и несколько давленых яиц, купленных, видимо, в каком-то пристанционном буфете. Затем Валерий вынул звякнувшую о застежку бутылку кефира, достал длинный, с наборной рукоятью нож и стал резать этим ножом хлеб.

— Ты сам-то как? — осторожно спросила бабка.

— Что как? Живой, нетраханый, — чего еще для счастья надо?

— Поумнел хоть?

— Поумнел, баба, так поумнел, что теперь вот разумнеть хочу.

И Валера отправил в рот громадный кусок хлеба и сала.

— Мне никто не звонил?

— Нет.

— И никто не спрашивал, когда выйдет, мол, какие дела?

— Нет.

— Ладно, — сказал Валера, поднимаясь, — пойду сам звякну.

Телефон стоял в прихожей на старой, покрытой зеленым сукном тумбочке. На звук шагов дверь напротив телефона раскрылась, и из нее высунулась толстая растрепанная женщина преклонных лет в выцветшем байковом халате, расписанном маргаритками величиной с капустный кочан. В вырезе халата болтался камешек на дешевой цепочке.

— Валера, — сказала она, показывая глазами в сторону общей кухни, где стучал посудой давешний старичок, — ты на папу-то не серчай, рак у папы в мозгу, понимаешь, рак…

— Чего мне на него серчать, — сказал Валера, — он не прокурор.

Валера звонил долго и безуспешно: в одном месте никого не было, в другом все было занято; однажды ответили ему, что такой больше не проживает, потому как в прокуратуре ему выписали творческую командировку на сибирские лесоповалы, сроком аж на десять лет. Наконец с четвертой попытки Валерий узнал какой-то телефон, там ему дали еще один номер, по которому ему в конце концов удалось найти нужного человека.

— Сашу можно?

— Какого Сашу? — Шакурова.

— Шакуров слушает, — сказал вежливый голос в трубке.

— Это Валерий.

— Какой Валерий? — Сазан.

— Валька, ты! — раздался в трубке взрыв наигранного энтузиазма.

— А мы не ждали… Тебя что же, раньше выпустили?

— Не. От звонка до звонка.

— Валька, да ты знаешь, как я рад! Ты давно приехал?

— Только что.

— Время у тебя есть? Хочешь встретимся? Пожрем…

— Давай.

— Помнишь пельменную на углу Малаховки? Вот туда двигай. К семи. Заметано?

— Да.

— А сейчас извини, — черт, у меня тут дела. До семи. Пока.

И в трубке раздались короткие частые гудки.

Весь день Валерий бродил по городу. Деньги у него были, хотя и небольшие, — по пути он подкалымил недельку фузчиком в Архангельске; на Тишинской барахолке Валерий отоварился кожаной турецкой курткой и там же купил бабке килограмм апельсинов. В ларьке, неподалеку от дома, приобрел пузатую бутылку коньяку «Наполеон», показавшуюся ему необыкновенно дешевой.

Без пяти семь Валерий, в черной кожаной куртке и старых джинсах, извлеченных из встроенного шкафа и ничуть не обгоревших, подошел к бывшей пельменной и замер.

Пельменной не было. Старые, заляпанные окна общепитовского сооружения пропали. Вместо них на ослепительном заходящем солнце сверкали черные тонированные стекла, сиганувшие будто в московскую блеклую весну прямо с американского небоскреба. Пропал растрескавшийся асфальт у входа в подвал и жестяной навес, вместо навеса — козырек с надписью «Соловей», лихо заломленный к небу.

Валера спустился вниз. Вход в подвал был обит красивым черным дерматином и пах свежим струганым деревом, хорошей пищей и женскими духами. Валера надавил на кнопку заграничного, вмонтированного в систему наблюдения звонка. — Тебе что, парень? — сказал отворивший дверь вышибала. — Сашку Шакурова. — Не приходил еще. Жди.

И дверь с лязгом захлопнулась. Валера поднялся по ступеням и, сгорбив плечи, пошел прочь.

— Сазан!

Валерий оглянулся. У тротуара тормозила белая «Волга»-пикап. Водитель остановил машину и распахнул дверь.

— Сашка!

— Сазанчик! Друзья обнялись.

— Ишь ты какой стал, — проговорил Сашка, первым высвобождаясь из объятий друга, — здоровый, как бык, чуть ребра не переломал.

Валера молча смотрел на своего приятеля. Тот был одет совсем не так, как он. Никаких турецких курток и кроссовок: на Шакурове изящно сидел светлый однобортный костюм, неброский, цвета выцветшей брусники галстук оттенял белизну рубашки. Больше всего Валерия поразила именно эта рубашка: она была ослепительно белой, как кафель в операционной, и, несмотря на конец дня, от нее пахло свежестью и одеколоном. Переменил ее, что ли, Шакуров на работе?

Шакуров между тем, освободившись от объятий приятеля, снова нырнул в машину. Он тщательно проверил все дверцы, покрутил и запер руль, и, извлекши из-под ног длинное железное коромысло, укрепил его на руле. Затем обошел машину кругом, удостоверяясь, что все стекла подняты и замки заперты, и напоследок провел черным брелоком по белому квадратику, прилепленному к окну изнутри. Наверху квадратика загорелся красный глазок.

— Вишь, какая охрана, — не удержался Шакуров.

— Вижу, — сказал Валерий, — хочешь, я в твою тачку за две минуты влезу?

Шакуров как-то понуро передернулся, но потом подхватил «дипломат» и махнул рукой:

— Пошли!

Как ни разительны были изменения, происшедшие снаружи, изнутри забегаловка изменилась еще сильней.

Исчезли пластмассовые столики и вечно заляпанный пол, стены бывшей пельменной до половины были отделаны дорогим деревом, с потолка на длинных ножках свисали бронзовые фигурные фонари, а на белых скатертях красовались маленькие вазочки с цветами.

В глубине зала, на небольшом помосте, танцевала девица.

Официант, выгнувшись морским коньком, принял у Шакурова заказ. Черный галстук-бабочка на белой груди официанта напоминал муху в молоке.

Девица на сцене сняла с себя лифчик и стала крутить грудями, то одной, то другой, в разные стороны.

Валерий, не видевший девок почти два года (правда, в Архангельске он трахнулся с портовой шалавой), раскрыл рот и уставился на девицу. Официант принес заказ.

— Ну, за возвращение! — сказал Шакуров, поднимая высокую хрустальную рюмку.

Валерий, не сводя глаз с девицы, заглотнул спиртное.

Шакуров между тем аккуратно двумя лопаточками положил себе салата и стал есть мясо, аккуратно отрезая маленькие кусочки. Отрежет кусочек, обмакнет его в подливу, постарается, чтобы в подливе была долька гриба, и проглотит. Отправит в рот слезящийся, словно из зеленого агата, соленый огурчик и опять режет кусочек…

Девица на сцене стащила с себя трусики и теперь крутила и грудями и попкой.

— Валера, — сказал Шакуров, — еще разок, а?

Валерий опомнился, выпил стопку и набросился на еду. Глядя на него, Шакуров поморщился: парень, видно, забыл, что сидит в приличном ресторане, трескает все, как лагерную баланду после смены. Куски хлеба запихивает в рот вперемешку с мясом и подливой.

Наевшись, Нестеренко икнул, вытер губы рукой и заметил:

— Ты, я гляжу, неплохо живешь.

— Неплохо, — сказал Шакуров.

— Компьютеры продаем. Расширяться думаем.

— На какие шиши?

— Да шиши-то немереные, — похвастался Шакуров, — директора толпами ходят, не знают, чем деньги отоварить. Я вчера одному три штуки впарил. Десять тыщ пишет, пять нам отстегивает, пять делит пополам…

— Много налогов платите?

— А у меня райком комсомола в соучредителях. Налоговые льготы.

— А-а. — Пойдешь ко мне?

— Нет. — Ну, как знаешь.

— У тебя башли есть? — А тебе сколько надо?

— Штук пятьдесят. Баксов.

Шакуров даже изменился в лице.

— Ты шутишь? На что тебе пятьдесят тысяч?

— Дело хочу открыть. — Какое?

— Да вот, ходил сегодня по Москве, мороженого хотел пожрать, мало мороженого-то. А скоро лето.

— Валерий помолчал и добавил:

— Я когда в Архангельске в порту калымил, видел такую штуку: грузовичок, а прямо в нем мороженица. Ну, и оборудование для производства. Английское. Грузины для себя покупали. Я с человеком от фирмы поговорил, — нет проблем, говорит, — у нас в Москве есть этот… как его, черта рыжего — дистрибьютор. Гоните баксы и берите оборудование.

Шакуров молчал.

— У меня и команда есть, — сказал Валерий, — даже бухгалтер.

— Где это ты с бухгалтерами познакомился?

— А он сидел со мной. На два месяца раньше вышел. Сейчас его никуда из-за этого не берут, а мужик он ничего.

— Прямо так, — сказал Шакуров.

— Вчера в зоне, а сегодня директор фирмы. А у меня работать не хочешь?

— Я же сказал.

— Слушай, Сазан, у тебя ж отличные руки. Хочешь, в автосервис устрою? Шубкина помнишь, Шубку? У него теперь мастерская, он тебя сразу возьмет. Полгодика поработаешь по-простому, а там, гляди, расширится, выделит тебе пай…

— А он машины только ремонтирует или раздевает тоже?

— Ну это уж я не знаю.

— А я знаю. Шубку знаю.

— Ну как хочешь…

— Ты мне можешь деньги ссудить? Осенью отдам. Сколько скажешь, столько и отдам.

— Валера, да ты пойми, нет у меня таких денег! У меня каждая копейка в дело идет, у меня…

Валерий поднялся.

— На нет и суда нет. Бывай.

И Валерий направился к выходу.

— Валера, да стой ты!

Валерий повернулся.

— Ах да. Заплатить я забыл. Вот. Тут хватит.

И на стол легли две бумажки.

Валерий молча вышел из ресторана и зашагал по темной улице. Двое или трое скучавших близ козырька парней расступились, пропуская его.

Прошло немного времени, сзади хлопнула дверь: это выскочил из подвальчика Шакуров.

— Валера! — закричал Шакуров.

Но Валерий был уже за углом.

— Валера!

И вдруг крик Шакурова прервался, вместо этого он завизжал, тоненько так, нехорошо.

Валерий повернулся и побежал обратно.

Те трое парней, которые скучали у лестницы и пропустили Валеру, сомкнулись тесной кучкой вокруг Шакурова. Двое держали его за руки, третий, сладострастно похрюкивая, заносил кулак с блеснувшим кастетом и что-то вежливо, нежно толковал Шакурову.

Не добежав двух метров до человека со свинчаткой, Валерий подпрыгнул в воздух, и правая нога, в развороте, въехала парню в ухо. Тот ойкнул, пролетел с метр и врезался в стоявшего у стенки товарища, оба они свалились на мягкую землю. Валерий докрутил поворот до конца и тут же, на излете, костяшки его пальцев соприкоснулись с челюстью третьего парня, продолжавшего держать Шакурова. — Р-распишитесь в получении, — сказал Валерий.

Во рту парня что-то хрустнуло, словно он надкусил лампочку от электрического фонарика. Парень выпустил Шакурова и со всей силы двинул Валерию по морде. Валерий оскалился, его следующий удар и кулак противника попали в цель одновременно. Парень хотел было согнуться, но тут лицо его повстречалось с вовремя поставленным коленом Валерия. Потом парень ударился затылком о стену, сполз в осенние листья и затих.

Валерий обернулся. Те два парня, что налетели друг на друга, наконец распутались и вскочили на ноги. Один протянул вперед руку. Щелкнула кнопка, и свет ресторанной вывески заплясал на тонком лезвии.

— Сейчас порежу, — зашипел бандит, бочком двигаясь на Валерия.

Тот ухмыльнулся и в следующее мгновение выбросил в руку спрятанный в рукаве нож. Глаза нападавших в ужасе расширились. Это было не какое-то легкое перышко. Это был тяжелый десантный нож, шириной сантиметра два, а длиной — достаточной, чтобы проткнуть худого человека насквозь. Клеймо воровских традиций лежало на нем так же ясно, как печать в техническом паспорте.

— Смываемся, — сказал парень, бледнея.

Оба злоумышленника повернулись и дунули вверх по улице. Третий остался сидеть на грядке.

Валерий спрятал нож и обернулся. Шакуров так и стоял, запрокинув голову, у стены.

— Тебя довезти или сам доедешь? — спросил Валерий.

— Доеду, — слабо отвечал Шакуров, — а впрочем, они, кажется, взяли ключи…

Валерий нагнулся и поднял брелок с ключами, валявшийся в листве у ног Шакурова.

— Садись.

Шакуров молча плюхнулся на сиденье для пассажира.

— Тебя куда везти-то? — спросил Валерий, трогаясь с места и чуть не поддав носом одинокое дерево у тротуара.

— Ты что последний раз водил?

— Бронетранспортер.

— Это заметно, — слабо пробормотал Шакуров, но попытки отобрать у приятеля руль не сделал.

Они проехали два или три квартала, и Шакуров стал понемногу приходить в себя.

— Веселое это дело — торговать компьютерами, — заметил Валерий.

— За что они тебя? Кинул, что ли, кого?

— Не, — сказал Шакуров, — с хмырем одним рынка не поделили. Не думал, что так круто…

Валерий резко завернул за угол.

— Слушай, я и не знал, что ты так дерешься. А? Я тебе два куска дам в месяц! Днем за рулем, вечером в ресторане?

— Мне и без тебя есть у кого вышибалой работать.

Шакуров помолчал, а потом спросил:

— А что это за нож у тебя? Откуда?

— В лагере делают. Один человек подарил.

— Какой человек?

— Какой подарок, такой и человек.

Наконец машина затормозила у дома Шакурова. Раньше он жил в другом месте, впрочем, тоже неподалеку, — то ли съехался, то ли купил. Валерий высадил друга из машины и отдал ему ключи. Только тут тот проявил некоторую активность — запер машину, подергал за ручки, проверил даже ба-гажник, хотя багажник никто не отпирал, и, наконец, поставил машину на охрану. Кодовый замок в подъезде бездействовал — дверь стояла мотней наружу, и сквозь ширинку смутно виднелись утопающая в темноте шахта лифта и куча оставшихся от ремонта досок под лестницей. Лампочка в подъезде не горела — два или три хилых луча падали откуда-то с клетки третьего этажа.

Валерий молча вглядывался в темноту. За досками что-то шевелилось. Валерий шагнул вперед, заслоняя рукой приятеля, но тут из-под лестницы вылезла полосатая бездомная кошка, поджавшись, шмыгнула мимо людей и почесала к мусорному бачку.

Валерий доставил друга в лифте на пятый этаж и сказал:

— Я пошел.

— Куда ты? Зайди, с женой познакомлю. Переночуешь у нас, тебе ведь и ночевать негде, с бабкой и матерью…

— Шакуров, видимо, не знал, что мать Валерия уже умерла.

— А у меня комната для гостей.

— Нет, Саша, спасибо. Я доставил тебя по назначению, убедился, что в подъезде никто не караулит, что при хате тоже нет субъекта с кирпичом на изготовку… Бывай. Мы с тобой поговорили надолго.

— Валера! Валера! Погоди!

Шакуров сбежал вниз по лестнице и догнал друга на площадке.

— У меня действительно нет этих денег. Понимаешь? Нету! Даже если бы я вытащил их из фирмы, меня бы самого выкинули за окошко! Но я найду человека, который даст их тебе.

— Честного человека. — Сазан! Я действительно найду! Землю буду рыть!

— До свиданья, Саша.

Шакуров некоторое время смотрел в темноту, слыша, как затихают внизу шаги приятеля, а потом решительно поднялся на площадку и надавил на кнопку звонка.

На следующее утро Валерий оделся в свою новую кожаную куртку, в старые штаны и кроссовки и вышел из дома. Наряд тот не очень соответствовал имиджу преуспевающего бизнесмена, будущего директора фирмы, и больше всего портил этот имидж громадный фингал под глазом. Но Валерий никогда не встречался с крупными руководителями фирм и об этом несоответствии был совершенно не осведомлен. Но о синяке он помнил прекрасно. Именно по этой причине он решил не спешить заявиться в участок, где ему надо было отметиться по прибытии на место жительства. Еще пристанут.

Валерий поплутал по темным дворам, прошел задами школы, в которую когда-то они ходили вместе с Сашком, и спустился, с черного хода, в магазин «Продукты». Года два или три его мать работала продавщицей в этом магазине. Впрочем, она во многих местах работала то продавщицей, то буфетчицей. Мать брала маленького сына с собой, и Валерий помнил усатых тараканов среди колбасы и то, как мамка приносила в буфет батоны хлеба, чтобы продать побольше левых бутербродов. Она учила его разбавлять сметану кефиром и сок водой. Однажды в буфете перекрыли воду, и сок пришлось разбавлять водой из бачка унитаза.

Магазин не изменился. Никаких не завелось в нем валюток или парфюмерных углов, все так же в раскрытую дверь подсобки можно было увидеть уголок торгового зала, где на полке кис кусок древней брынзы, а у кассового аппарата, загородившись счетами, отдыхала кассирша.

Первой его узнала продавщица Люба.

— Валерочка, — сказала она, — посмотрите, девочки, кто к нам пришел!

Две или три старые продавщицы, помнившие Машку-пьяницу, окружили Валерия.

— Валерочка, — нежно продолжала Люба, прижимая его к необъятной груди, кокетливо забранной грязным льняным фартучком, — я ведь тебя вот таким еще помнила, — и Люба показала пальцами, каким маленьким он был. — А теперь, — продолжала она, — у тебя, пожалуй, мужское достоинство и то побольше, а? Продавщицы хихикнули.

— А ну, Валерочка, покажи, какой у тебя птенчик вырос, — как влюбленная, ворковала Люба.

Валерий мягко высвободился из ее объятий, уперев Любу в необъятную пирамиду из коробок с голландским маслом.

— Позже, Любочка, покажу, — сказал он, подмигивая, — за нами не пропадет, а кто сейчас магазином заведует? Не Павел Иваныч? — Как заведовал, так и заведует, — вмешались в разговор продавщицы.

— Ни одна ревизия не берет его, кота старого.

Валерий решительно прошел по коридору, ткнул в белую, облупившуюся дверь и оказался в комнатке, служившей кабинетом заведующему магазином Павлу Ивановичу Лазуткину, по прозвищу Кот, полученному им то ли за свою крайнюю осторожность в финансовых операциях, то ли за свою любвеобильность, ибо было известно, что редкую из своих продавщиц он не трахал прямо в подсобке, на ящиках с маргарином или мешках с мукой.

Павел Иванович разговаривал по телефону, делая какие-то пометки в лежащей перед ним общей тетрадке, и глаза его при виде Валерия радостно округлились. Он сделал знак Валерию, приглашая присесть. Тот сел.

— Ну, — сказал Павел Иванович, бросив трубку, — зачем пожаловал, орел? Чем можем помочь? Продавцы нужны, грузчики тоже…

— Фирму я завести задумал, — сказал Валерий.

— Чего?!

— Фирму. Торговать мороженым будем.

— Ну, а я тут при чем?

— А помещение мне нужно, чтобы мороженицу поставить? А у вас, я помню, левый подвал всегда был пустой. Опять же — сахар нужен, молоко, сливки… может, познакомите, где покупать, поделимся…

— А бабки у тебя-есть?

— Бабок нет. Но будут.

— Откуда?

— Было бы желание, а бабки найдутся.

Павел Иванович с сомнением поглядел на молодого парня в кожаной куртке и с бритой головой, развалившегося перед ним на старом покалеченном стуле. Особенно испытующе задержался его взгляд на огромном фингале под глазом.

— А давно ты вышел? — спросил Павел Иванович.

— Вчера в Москву подвалил.

— Долго ж ты сидел?

— От звонка до звонка. Полтора года.

— Чего раньше не выпустили?

— Зона такая попалась. Одна отрицаловка. Не за что было нас выпускать. На нас ОМОН упражнялся. Отрабатывал приемы уж не знаю для чего, демонстрации, что ли, давить.

Павел Иванович подумал. Конечно, он сразу мог бы выгнать этого сумасшедшего парня, который вот так просто вперся в его подсобку, сам без денег, вчера от хозяина и требует отдать ему производственную площадь в центре Москвы. Но что-то останавливало старого Кота. И этим что-то был фонарь под глазом.

— А откуда фингал? — спросил Павел Иванович.

— Подрался вчера.

— С кем?

— Да так. За кореша заступился.

— А за что его били?

— А я не спрашиваю, за что моих корешей бьют.

— И сколько же их было?

Валера растопырил три пальца.

— И со всеми справился?

— Значит, справился. — Это где ж ты так насобачился? — поразился Павел Иванович, а потом вспомнил сам: — Ах да, Машка говорила, ты же из ограниченного контингента…

И с уважением поглядел на парня, цепко отмечая широкие плечи, крепкие, даже в зоне не пропавшие буфы мускулов и плоский, как бетонная шпала, живот.

— Кирпич можешь разбить? — с любопытством спросил заведующий.

— Могу, — лениво подтвердил Валерий, — хотите, я вам эту стенку разобью? Головой?

— Э-э, стенку не надо, — испугался Павел Иванович, — эту стенку я и сам могу разбить, просто чудо, что она пять лет назад не обвалилась!

— Так что, Павел Иванович, отдадите мне левый подвал?

— Будут деньги, будет и подвал. Нет денег — нет и подвала.

— Заметано, — сказал Валерий, поднимаясь.

Он уже шел к выходу, когда Павел Иванович окликнул его:

— Эй, Валерка, погоди.

Заведующий магазином протягивал ему пакет, видимо отложенный для кого-то: несколько банок тресковой печени, два сырка «виола» и бутылка водки.

— На, возьми, мамке передай. А то не захаживает к нам мамка-то.

— Нету больше мамки, Павел Иваныч. Отравилась она месяц назад.

Руки заведующего растерянно опустились.

— Отравилась? Вот те раз… Рядом живем… А я думал, она опять с этим… носатым… Ну все равно возьми. На поминки.

И решительно сунул в руки Валерия пакет.

Остаток утра Валерий употребил на то, чтобы навестить двух братьев-близняшек, Севу и Гену, живших в соседнем доме. Один из братьев слесарил на заводе, а зарплату ему не платили уже третий месяц. Другой, Генка, работал шофером; с деньгами у него было более или менее в порядке, — то сдерет лишнее, то подкалымит, однако Генка был человеком слабым и каким-то вялым, как забытый в холодильнике пучок салата, и на автобазе у Генки из-за этого начались всякие неприятности; ему норовили подсунуть машину похуже, безобразничали в путевом листе и только вчера открутили им самим поставленный новый воздушный фильтр.

Сева с Генкой сказали, что они не прочь продавать мороженое. Вместе с Валерием они уговорили бутылку, подаренную заведующим, и добавили к ней еще одну. Впрочем, Валерий пил мало.

День складывался удачно, весьма удачно. Выйдя на улицу, Валера сунулся было в автомат — позвонить, но автомат не работал, другой тоже.

Валерий подумал, что умнее всего будет вернуться домой и позвонить оттуда, благо до дома — две подворотни.

Валера нырнул под арку, пробежал мимо обширной помойки и вступил в чахлый скверик, где трое юных граждан Страны Советов возводили в песочнице какой-то важный народнохозяйственный объект. Валерий пересек сквер и ступил на солнечную сторону улицы. Однако не успела кроссовка его коснуться тротуара, как сзади раздался крик:

— Эй, Нестеренко!

Валерий обернулся. Так и есть — к нему, переваливаясь по-утиному, спешил их участковый инспектор. Не переменился и даже не постарел, так и сидел, старая задница, на одном месте.

— А я-то думаю, кто это такой фасонистый идет по улице, — проговорил участковый, — никак краса и гордость наших мест, гражданин Нестеренко. Оказывается, он самый! Давно прибыли?

— Сегодня, — сказал Валерий.

— А у нас был сигнальчик, что вчера, из вашей же квартиры был сигнальчик, пьяным, говорят, пришли, прямо с вокзала, устроили дебош и угрожали.

Лицо Валерия приняло беспросветно-тупое и вместе с тем наглое выражение, которое оно принимало всякий раз при виде людей в форме. «Петровича работа, — подумал Валерий, — сволочь несчастная, выкинуть из квартиры старается. Хотя опять же — рак у него, если Любка не врет».

— Значит, вчера приехал, — сказал Валерий.

— А почему не явился в участок?

— А я как раз туда и шел.

— Ну что же, пойдем, голубчик, пойдем, и не в первый раз пойдем, и не в последний, а?

В участке все было так же, как прежде: у дверей тянулась очередь страждущих получить паспорт, да у плинтуса, не обращая внимания на большое количество публики, полз, пошевеливая усами, бесстыжий, как ресторанная шлюха, таракан.

В кабинете двое ментов в рубашечках цвета застиранного неба жрали бутерброды и запивали их теплым кофе из термоса. Участковый посадил Валерия за стол и стал заполнять какие-то бумажки.

— Ну что, гражданин Нестеренко, что будем дальше делать? Тунеядствовать будем или про совесть вспомним?

— Работать.

— Это хорошо. И где же мы работать будем? На завод пойдем или в метростроевцы? Родине нужны молодые сильные руки.

— Мороженое буду продавать.

Лицо участкового вытянулось.

— Мороженое? Это в будке сидеть?

— Зачем в будке? Своя фирма будет. Изготавливать буду мороженое и продавать.

Челюсть участкового отвисла.

— Фирма? — сказал он. И обернулся к трескавшему бутерброды оперу:

— Нет, вы слышали, Сергей Никодимыч! В стране идет падение производства, мозги утекают на Запад, вон, вчера по телевизору говорили — газопровод в Коми лопнул, а тут сидит молодой, сильный бугай и говорит, что он будет продавать мороженое! И тебе не стыдно, Нестеренко?

— Когда я людям шеи ломал по вашему приказу, — осклабился Валерий, поднимаясь и направляясь к выходу, — мне и то было не стыдно, а чего мне за мороженое-то стыдиться?

— Это где же это тебе Советская власть приказывала шеи ломать? — завизжал участковый.

— А в Афгане, — бросил с порога Валерий.

Два дня ничего интересного в жизни Валерия Нестеренко не происходило. Он съездил в ту фирму, адрес которой дали ему в Архангельске. Англичане с ужасом оглядели его бритую башку и синяк под глазом, но по врожденной вежливости ничего не сказали, а согласились продать оборудование, если будут деньги. Они даже позволили Валерию покопаться, под строгим присмотром, в опытном образце, и Валерий так живо в нем покопался, что чуть не сломал какой-то регулятор, и только бдительный надзор сероглазого англичанина спас русского медведя от перспективы уплаты солидного штрафа.

Валерий получил проспекты фирмы и белую книжечку с описанием технологии. Вечер он провел у приятеля, переводя инструкцию, — у самого Валерия с английским было слабовато, дари он и то знал лучше. А потом Валерий съездил к пятидесятилетнему мужику-бухгалтеру, которому он пару раз здорово помог в лагере. Бухгалтер временно подвизался сторожем в пятой городской больнице. Они провели целый вечер, высчитывая, какая должна быть цена мороженого, чтобы покрыть издержки и выплатить ссуду, и размышляя, кто бы мог предоставить кредит проворовавшемуся бухгалтеру и двадцатипятилетнему парню, только что отсидевшему по 201-й. Бухгалтер — а звали его Сергей Данилыч — налил Валере полный стакан водки и сказал: — Не рыпался бы ты, Валерка. Чем больше рыпаешься, тем раньше утонешь.

Вернулся Валера домой в час ночи, немного пьяный и злой. Саше Шакурову Валера больше не звонил.

А на следующее утро, в восемь, в коммуналке раздался звонок, и соседка Люба постучалась в дверь Валерия.

— Валера, тебя!

—Да.

— Сазан? Это Сашка. Я тебе вчера весь день звонил, где тебя носит? Я достал тебе ссуду. Понял? Бери паспорт, бери документы, какие у тебя есть, надевай лучшие шмотки и дуй ко мне. Поедем вместе.

Через полчаса Валерий звонил в дверь Сашиной квартиры. Шакуров стоял в прихожей уже одетый, в сером элегантном костюме и легком плаще. От него пахло утренним кофе и дорогим одеколоном. В проеме стояла его жена — с волнистыми длинными волосами и офомными глазами за стеклами черепаховых очков.

При виде Валерия Саша остолбенел и выронил из рук «дипломат».

— Валера, — сказал он замогильным голосом, — я же просил быть во всем лучшем!

— Это мое лучшее.

— Лучшее? Эти драные кроссовки — твое лучшее? А синяк под глазом? Ты думаешь, кто-то даст ссуду в пятьдесят тысяч долларов человеку с таким синяком под глазом?

— Синяк под глазом должен был быть у тебя, — проговорил негромко Валерий.

— Ах да, — Шакуров смутился.

— Но все равно. Ты помыться мог?

— Я помылся.

— Валера, но от тебя как от козла воняет! Ира, правда от него воняет? Валера, познакомься, это моя жена Ира.

— Очень приятно, — сказал Валера.

— Нет, ты меня убьешь! — воскликнул Шакуров, хватаясь за голову.

— Быстро в ванну!

И он начал сдирать с Валерия его кожаную куртку.

— Ирочка, достань мой черный костюм! И Бога ради, носки! Ты посмотри, они у него оранжевые!

— Это только один оранжевый, — возразил Валерий, — а другой черный.

— Вы не успеете, — сказала Ира.

— Вам назначено на десять.

— Не успеем, — согласился Шакуров, останавливаясь. — О Господи, мы не успеем. Пошли!

Шакуров заскочил на мгновение в ванну, и приятели побежали вниз, к белой «Волге»-пикапу.

— Возьми, — сказал Шакуров, трогаясь с места, и сунул в руки Валерия белый баллончик.

— Это чего?

— Дезодорант, горе мое луковое! Не то что это тебя спасет, но все-таки…

— А куда мы едем? — спросил Валерий спустя пять минут, когда Шакуров, дергаясь, стоял в утренней пробке на Таганской.

— Объединение «Аврора». Очень милые люди. Зовут Юрий Сергеевич. Иванцов. Они вообще-то тоже по оргтехнике — мы вроде как их дочерняя компания.

— А я думал, мы в банк едем.

— А это, друг мой, банк и есть. Одна умная голова сказала в законе о кооперативах, что они вправе привлекать средства населения — с одной стороны, и кредитовать доходные проекты — с другой.

— А чьи у них деньги? Партии?

—Только не надо! Хорошие у них деньги, комсомольские деньги.

— Ах да. Ты же у нас из комсомола… — Какая разница, откуда у людей деньги?! — сердито вскричал Шакуров.

— Важно, что они с ними делают! Они только что кредит из Сбербанка получили, сто пятьдесят миллионов, думают, куда распихать.

— И много у них денег?

Шакуров хмыкнул.

— Берешь факс. Факс стоит на Западе пятьсот долларов. Покупаешь на Западе факс. Продаешь его в России за пятьдесят тысяч предприятию. На пятьдесят тысяч покупаешь алюминий. Алюминий, купленный на пятьдесят тысяч рублей, продаешь на Западе за шестьдесят тысяч долларов. Так из каждых пятисот долларов выходит шестьдесят тысяч минус взятки всем высоким договаривающимся сторонам. Усек?

Валерий кивнул.

— И вот еще что. Ты понимаешь, что никто тебе так просто денег не даст? Слыхал такое слово — обеспечение?

— А чем обеспечивать-то? — усмехнулся Валерий. — У меня ничего нет. Разве что себя продать. — Себя не надо. Квартира у тебя есть?

— Ты же знаешь, что нет!

— Дурак! Комната есть в коммуналке? Сорок квадратных метров, в старом доме, в центре Москвы, окна выходят на широкий солнечный двор… Приватизирована?

— Хрен ее знает.

— Приватизируешь и представишь как залог. Понятно? Ссуда под залог недвижимости.

— А если я ссуду не отдам?

— Будешь жить на свалке. Ты пойми, Валера, это не мои условия. Хоть что-то они должны с этого иметь? Твоя комната твоей ссуды не стоит, ты это понимаешь?

Валера пожал плечами. Сколько стоят комнаты, он не знал.

***

Контора располагалась в небольшом, с синими стенами и белыми колоннами двухэтажном особнячке, в глубине двора. «Аврора» арендовала площадь у издательства, некогда специализировавшегося на выпуске литературы народов СССР. Левое крылол особнячка было обложено строительными лесами, и близ входа медленно и важно крутилась бетономешалка. Вывески «Авроры» на особнячке не было, так что невнимательный прохожий мог решить, что издательство по-прежнему процветает, издает свою общенародную литературу и даже затеяло ремонт. У внимательного же человека впечатление складывалось такое, что «Аврора», хотя и процветает, однако боязливо жмется в сторону, прочь от широких фасадов с выходом на проспекты, опасаясь вызвать неудовольствие обиженного чужим успехом народа или привлечь к себе неутомимый и алчный глаз въедливого чиновника, а главное — испытать на себе цепкое любопытство третьей силы, с некоторых пор принимающей живейшее участие в будущем России.

Как мы уже упоминали, одним из учредителей «Авроры» был располагавшийся в соседнем здании райком комсомола, благодаря чему «Аврора» имела налоговые льготы, значащиеся в законе о кооперации, и многие другие поблажки, ни в этом законе и ни в каких других не значащиеся.

Шакуров остановил машину на широкой заасфальтированной полосе, опоясывавшей усаженную цветущими нарциссами клумбу, поздоровался с дворником, поднялся на высокое крыльцо с мраморной балюстрадой и, пропустив мимо себя Валерия, взмахнул пропуском перед теткой-вахтершей:

— Мы в «Аврору».

Они повернули по коридору направо, вышли во внутренний дворик, перешли в другое крыло здания, там поднялись на второй этаж и, повернув еще раз, раскрыли стеклянную дверь, за которой скучал охранник. За дверью оказался еще один коридор, в который выходил добрый десяток кабинетов. Дверь одного из кабинетов была распахнута, возле нее стояли и курили пятеро мужчин. Валерий вспыхнул вдруг до корней волос. Все пятеро различались габаритами, возрастом и, кажется, национальностью. Общее у них было одно: все были одеты в красиво сидящие пиджаки и брюки. Сахарная белизна их белых рубашек была оттенена мягкими, в меру широкими галстуками.

Черная турецкая куртка Валерия, та куртка, которую он еще три дня назад купил на Тишинке с восторгом и трепетом, вдруг показалась ему дерьмом, глупостью, ну словно он пионерский галстук нацепил.

А Шакуров неслышно приблизился к курящим и, подведя Валерия к самому старшему из них, крупному вислозадому человеку лет пятидесяти (даже отлично пошитый костюм не в силах был изничтожить эту вислозадость), произнес:

— Вот, Юрий Сергеич, — Валерий Нестеренко. Я вам о нем говорил.

— Прошу, — приветливо сказал Юрий Сергеевич.

Он ввел друзей в маленькую комнату, окнами выходящую на тихую соседнюю улицу. Комната еще недавно принадлежала редакции узбекской литературы, о чем свидетельствовал портрет узбекского классика со звездой на груди и помещавшийся тут же, под портретом, график сдачи рукописей в набор. График обрывался аж на 1997 году.

В комнате имелся старый, отчаянно желтый шкаф с полураскрытыми дверцами и три редакционных стола. С этой бедной обстановкой как-то не гармонировала витая решетка в узком окне и врезанный в пол тяжеленный сейф. Еще в комнате стоял настоящий компьютер. По экрану монитора плавали рыбки. Валерий видел компьютер живьем в первый раз и тут же уставился на него.

— Садитесь, — сказал Юрий Сергеевич, критическим взглядом окидывая гостя, — бизнес-план у вас есть?

— Чего? — спросил Валерий. — Бизнес-план, технико-экономическое обоснование, смета, назовите как угодно. Вы подсчитывали себестоимость и прибыль?

— Я только сегодня ему дозвонился, — извиняющимся голосом сказал Шакуров, — он непременно…

Валерий полез за пазуху и вытащил оттуда сложенные вчетверо листки.

— Вот, — сказал он.

Это были те самые подсчеты, которые они сделали вчера вместе с бухгалтером.

— Тут все, — сказал Валерий, — отпускная цена, объемы реализации товара, стоимость аренды помещений…

Юрий Сергеевич посмотрел на парня в черной турецкой куртке с таким изумлением, будто увидел перед собой говорящую корову. «Во дает мужик!» — подумал он, но виду не подал, а вместо этого раздраженно повертел листки в руках и осведомился:

— Вы что на них, поужинали? И почему от руки?

После этого Юрий Сергеевич углубился в изучение написанных четким бухгалтерским почерком строчек. Изучать-то было в общем нечего: краткое описание проекта, два десятка цифр да три десятка слов. Юрий Сергеевич передернулся, прочитав фразу о «возможном значительном расширении сети услуг и видов деятельности», пробежал глазами по колонке требуемых сумм, и зацепился за итог: 50 000 долларов США.

— Значит, — сказал Юрий Сергеевич, — пятьдесят тысяч долларов. Не рано ли?

— Не рано. Я два года пахал на хозяина в Афгане да еще два — за Уралом. Пора и на себя поработать.

— А отчего за Уралом оказался?

— А мораль у нашего государства разная. По кишлаку с детьми из «шилки» можно, а по роже хаму в кабаке нельзя.

— Значит, государство виновато, — подытожил Юрий Сергеевич.

— Э, нет, — сказал Валерий.

— Я сам.

— И много ты стрелял из «шилок» по кишлакам? — поинтересовался Юрий Сергеевич.

— Сколько приказывали, столько и стрелял. — Ну что ж, тебя Саша с нашими условиями ознакомил. Ссуда под залог квартиры — это раз, и потом, если у тебя ничего не выйдет, оборудование тоже переходит к нам. Уж не знаю, что мы с твоей мороженицей будем делать, в холле, что ли, поставим. Согласен?

— Согласен.

— Ну вот и хорошо. А сейчас ты снесешь эти бумажки нашему экономисту, Вере Петровне, она их перепечатает и проверит. Приватизируешь квартиру — получишь ссуду.

Когда Шакуров и Валерий ушли, в кабинет, с ворохом распечаток в руках, осторожно проник один из стоявших в коридоре молодых людей.

— Юрий Сергеич, — зашептал он, воровски оглядываясь и делая большие глаза, — правда, что вы этому парню ссуду даете?

Юрий Сергеевич невозмутимо кивнул.

— Юрий Сергеич, да это же совершенный урка! Вы поглядите, какой у него синяк под глазом! Он последний раз мылся, наверное, в следственном изоляторе! Он же съест эти деньги! Юрий Сергеич! Да это же просто невыгодно! Мы на факсах больше накрутим!

Юрий Сергеевич молча улыбался, сцепив руки на животе.

Комнату Валерий приватизировал необыкновенно быстро: отстоял очередь в жэке, а нотариуса вызвал на дом, чтобы не беспокоить лежачую бабку. В коммуналке еще никто не приватизировал комнат, и вся квартира собралась у замочной скважины Нестеренковой комнаты и слушала.

Чтобы заработать на нотариуса, Валерий три ночи кидал мешки на Москве-Сортировочной. Он приватизировал комнату на одного себя и прямо сказал бабке, что комната пойдет под залог. Та всплакнула — страшновато ей было, но Валера ободрил:

— Пиши, баба, пиши! Наше поколение советских людей еще будет жить при капитализме!

И бабка подписала.

Глава 2

Кооператив назвали «Снежокъ-best». Твердый знак на конце был безвозмездным подарком Шакурова. На словечке «best» настоял Валерий — это было одно из десяти знакомых ему английских слов.

Прошел месяц май, и наступил жаркий июнь.

Москва ела мороженое. Жрала мороженое утром, днем и вечером, после дневных матчей и ночных сеансов, и дела Валерия шли даже лучше, чем можно было предполагать. Валера в помощи людям не отказывал; на Тишинском рынке в фирму влился шашлычник, недоброжелателю которого Валера двинул по морде. Вскоре завели еще три шашлычные точки. Этот же шашлычник свел Валеру с хорошими людьми; приспособились продавать вместе с мороженым импортную воду и шоколад. Баночку херши брали со склада по цене в 0,35, а отпускали по 0,45 — тоже навар.

И тут к Валере никто не приставал, а кто приставал — получал в зубы. Валера и сам так делал, и своих наставлял: дай в зубы — сразу поймут и зауважают.

Валеру на рынках знали. Одного крутого парня он спустил в открытый канализационный люк и задвинул крышкой, так что тот, вылезая, чуть не попал под пятившийся назад трейлер с капустой. Другого, скрутив его подвернувшимся буксировочным канатом, забросил в пустую машину с сухим льдом и часик повозил так по городу, после чего парень три недели, несмотря на июньскую жару, кашлял и чихал. С третьим Валерий поступил и вовсе невежливо: положил его руки на раскаленный шампур и так держал. Парень орал как резаный, а весь рынок сбежался смотреть на интересное зрелище.

Что же до бродячей точки в грузовичке, которая развозит мороженое по всему городу, как то было написано в приятном буклете, — эта идея в России не выгорала. Жадность всяческого рода чиновников была совершенно неутолима. Стоило грузовичку Валерия появиться у Лужников после конца матча или у трех вокзалов в пятницу к шести, когда народ валом валил на приусадебные участки, — сразу откуда-то, как клопы, являлись представители администрации, вокзала, местного отделения, чего только не являлось, — совали нос в документы, рылись, интересовались и прямо просили на лапу. Один такой гад стребовал у Мишки-продавца разрешение на торговлю, сказал, что пойдет проверит, и заныкал. И не хотел отдавать, пока не получил триста рэ. А шо? Потерял, и все. Или вовсе не было.

Другой раз привокзальные менты притащили Валеркиного парня к себе и закричали, что он украл чемодан. Какой чемодан? На хрен мне чемодан, я мороженым торгую! Чемодан так и не нашли, а мороженое все ужрали. Мороженого им, шерстяным, захотелось!

Спасибо, хоть почек не отшибли.

Так что оказалось себе дешевле выбрать несколько мест и сидеть там, как курица на яйце, авось что-нибудь да снесется. Ведь инспектору из санэпидстанции не набьешь морду, как рэкетиру!

А вот на рэкете Валера сильно экономил.

Было лето 1990 года. Москва была еще не та, что несколько лет спустя. Грибница криминальных бригад, опутавшая столицу, только разрасталась. Большая часть обложенных данью предприятий восходила еще к давним временам теневой экономики, это были те еще люди, относительно которых состоялось историческое решение съезда воров 1971 года — брать, и брать по десять процентов. Гигантов отечественной индустрии еще никто не трогал, то была своя мафия. Да и они не шли на поклон к бандитам, чтобы ущучить недобросовестного должника, — неплатежи еще не шарахнули компании по самому деликатному их органу — балансовой ведомости. Большая часть крутых парней в кожаных куртках и тайваньских костюмах, с преувеличенно зверским выражением лица, питалась данью с десятка глупых киоскеров, да и то только с тех, которые боялись врезать этим парням по морде; рэкетиры глушили водку, трахали девок и воображали себя очень крутыми. Каждая такая шайка распадалась не только что от смерти шефа, но даже от публичного его унижения.

Москва была гигантской ничейной территорией, сродни распадавшейся Римской империи. Вооруженные шайки удачливых выскочек бродили по этой земле, то создавая более или менее эфемерные королевства, то распадаясь, то возникая вновь. В гигантском котле из неизвестных ингредиентов варилось непонятное варево, и власти время от времени, любопытствуя, заглядывали за край котла и пытались разгадать: что же там за супчик?

Разумеется, Валерий не отделался бы так просто, если б подвизался там, где росла большая капуста, совершались сделки — но мороженое? По-настоящему крутых бабок тут не было. Можно было б и проучить шкодливого кооператора, но зачем? «Тут драки на штуку, а прибыли — на два рубля», — заметил один бригадир, когда его быки пришли с жалобой на мороженщика, предъявляя в качестве основания хари, раскрашенные не хуже жостовского подноса.

И пока Валеру не трогали, Валера рос.

Надо сказать, что двинуть по роже Валера мог не только чужого, но и своего. Заработать у него можно было много, особенно тем, кто институтов не кончал; во всяком случае, больше, чем в соседнем кооперативе, обремененном «крышей», и уж точно больше, чем в государственном учреждении. Была в Валерии какая-то звериная, вкрадчивая беспощадность, от которой не только у рабочих, но и у поставщиков спирало горло. Во всяком случае, когда один завбазой поставил Валерию несвежие яйца, Валерий без тени улыбки заявил, что в следующий раз в мороженую массу отправятся собственные яйца заведующего; и, как ни странно, заведующий тухлых яиц больше не поставлял.

Завелись у Валеры и свои связи: все больше сахарно-сливочные, на продуктовых базах и подмосковных совхозах, однако попадались и странные вещи: один директор совхоза страдал от платонической любви к двумстам листам шифера и согласен был за этот шифер на все, даже отдаться на покрытой им крыше. Но ничего у директора не было, кроме телевизоров «Рубин», завезенных в их удаленный от центра цивилизации магазин уже после того, как все колхозники отоварились «ящиками». Валера же знал место, где были готовы обменять шифер на крепежный лес, а Сашка Шакуров, в свою очередь, нашел ему пермяков, которые доставили лес и увезли в свою Пермь половину совхозных «Рубинов», а другую половину Шакуров рассовал по своим клиентам и выручку поделил с Валерием.

Но такие сделки случались редко.

Юрий Сергеевич не оставил Валеру своим вниманием. Регулярно звонил, спрашивал, как идут дела: познакомил с нужными людьми. Раза три звал его с собой в кабак. Ездили в бывший цековский санаторий, с отличной баней и шикарными девочками. Но Валерию там не понравилось. Люди, собравшиеся в санатории, были слишком высокого полета, а один, обознавшись, даже принял Валеру за телохранителя Юрия Сергеевича.

Валерий сам перед этими людьми не заискивал, и ему было неприятно, что Шакуров ходит перед ними на цырлах, обделывая свои малопонятные Валерию дела.

Однако много делалось и полезного на этих встречах.

Как-то Юрий Сергеевич, Шакуров и Нестеренко сидели за столиком — по бронзовой решетке вились буйно цветущие клематисы, и бутылка шампанского в мельхиоровом ведерке дышала свежим холодом. Волосы Валерия уже отросли, и Юрий Сергеевич впервые обратил внимание, что Нестеренко — рыжий.

— Что, Валера, грустный, — спросил Иванцов, — рэкет еще не заел?

— Да какой там рэкет, — осклабился Нестеренко, — тут любой чиновник рэкетирам ничего не оставит. Мне на рынке один мужик жаловался: он птичье говно с крыш собирал и огородникам продавал на удобрение. Так вот собирал он, собирал, а потом к нему приходят из жэка и говорят: наше это говно, плати половину. Все, кончилось его дело, теперь он по тряпкам шустрит.

— Ну а ты?

— А ко мне вчера инспектор с санэпидстанции, третий раз за месяц! Я ему говорю, побойся Бога, сукин ты сын, ты же неделю назад приходил! А он: «У меня сестра приехала, что я, совсем сволочь бесчувственная, чтобы сеструху не встретить!» Сошлись на пяти сотнях…

— Гм, — сказал Юрий Сергеевич, что-то обдумывая.

Через два дня Юрий, имея под боком Валерия, остановился пошутить с плотным, лет пятидесяти мужиком, у него было обвислое лицо и задница, формой и весом напоминающая круг российского сыра.

— Как дела, Юрий Сергеевич? — уважительно справился мужик.

— Да вот, — осклабился Иванцов, — совсем плохо, надавал кредитов, а вернут ли, не знаю.

— Это кто же не вернет?

— А вот хоть он, — показал Иванцов на Валерия, — дали, понимаешь, парню на мороженое, а ваши проверяющие его совсем замучили: третий раз за месяц приходят. Если так дело дальше пойдет, то откуда парню возвращать кредиты?

Лицо плотного мужика вытянулось.

— Это кто же вас проверяет? — спросил он Валерия. — Да ходит такой, Чуркин, — сказал Валерий. — Черт знает что за безобразие, — разозлился мужик, — спасибо, Юрий Сергеевич, что сказали, завтра же разберусь.

Через некоторое время, когда Валерий под восхищенные крики нескольких бывших на базе девиц прыгал с тарзанки в мутные воды Москвы-реки, обвислый мужик вновь подошел к Иванцову. Рядом стояло довольно много народу. Какой-то седой с прибалтийским лицом человек в тенниске и шортах изучал неподалеку от купающихся иностранный журнал «Плейбой».

— Во дает парень, — заметил мужик и добавил: — Я думал, он ваш телохранитель.

— В некотором роде, — туманно ответил Иванцов.

— Валерий крутой парень, из Афгана, такой три раза откупится, а потом найдут где-нибудь вашего Чуркина в виде полуфабриката…

Плотный мужик вздрогнул и потупился: видно, Чуркин был человек честный и делился с ним долей.

Седой прибалт оторвался от «Плейбоя» и с интересом прислушался к разговору: он был немного знаком с Иванцовым — лет пять назад они работали в одном главке.

В следующее воскресенье Валерий не поехал в дом отдыха — работал. Уже вечером, усталый, он вкатился на грузовичке во двор магазина и стал на пару с Мишкой выгружать пустые холодные контейнеры. Солнце уже закатывалось за высокие пыльные крыши; в доме напротив визжала электропила, и листва деревьев, тяжелая и тусклая от московской пыли, шелестела на тихом теплом ветру.

На пороге подсобки сидел Гена-близнец и, разомлев от жары, сосал пиво из пестрого цилиндрика. Валерий подошел к нему.

— Иди помоги, — приказал Валерий, кивнув на ящики.

— Ты чего это мне приказываешь? — рассердился Генка.

— Или ты делаешь, как я тебе приказыуваю, или ты у меня не работаешь, — не повышая голоса, сказал Валерий.

Генка, ни слова не говоря, отставил пиво и пошел таскать контейнеры.

Валерий вошел в подвальчик, опростал на стол сумку с выручкой и, вынув калькулятор, принялся ее пересчитывать.

Скрипнула дверь — в подвальчик зашел завмаг Павел Иванович.

— Вы чего это в магазине, а не на дачке? — спросил Валерий. — Сахар вечером привезут, — сказал Павел Иванович, — разгрузить не поможете?

— Поможем, — сказал Валерий, — за мешок.

— Идет, — сказал Павел Иванович.

Валерий продолжал считать, время от времени шумно сопя и записывая что-то на клочке бумаги. — А ты где был? — спросил его Павел Иванович.

— На демонстрации.

— И что на демонстрации? — поинтересовался заведующий.

— Мороженое хорошо жрут, — сказал Валерий, — всю машину продали в полчаса, было бы еще — тоже продали бы.

— Шустрые вы ребята, — сказал Павел, — а если баррикады начнутся, на баррикады ты тоже с мороженым полезешь? — Баррикады, — задумался Валерий. И замотал головой.

— Не, они под такое дело могут все конфисковать. Бесплатно. На защиту родине.

— Тебе тут человек один вызванивал, Вилде какой-то или Вельде, сказал, что от Иванцова.

Вилде? Вельде? Не помнил Валерий такого.

Томас Вилде объявился на следующий день. Это был тот самый среднего возраста прибалт, который слышал разговор между начальником санитарной службы района и Иванцовым.

Вилде предложил Валерию поставлять мороженое в его кафе.

А через неделю, осмотревшись, спросил, не хочет ли Валерий стать его компаньоном по другому кафе, на Тверской. Вилде давно приглядел это место и уже договорился об аренде с соответствующим начальством, — место было приличное, подвальчик, занятый мастерской по ремонту обуви, и расположено хорошо. Многие купят здесь дома под квартиры или офисы, и ресторан рядом им совсем не помешает.

— Ты сам посуди, — сказал Вилде, — мороженое — это хорошо, но вот кончится лето, станет минус двадцать, и кто будет есть твое мороженое? А вот шницеля люди едят круглый год. А мужик ты пробивной, мороженого для тебя мало.

Возможность иметь собственное — ну, пусть не собственное, пусть с компаньоном — кафе поразила Валерия. Он уже знал, кого привлечь. Жорка-шашлычник готовил божественно, из мороженых туш делал такие шашлыки, что казалось, этот баран еще утром травку щипал. Жорка жаловался, что на шампурах не развернешься, и вправду кормил ребят дома такими обедами, что уже давно шутили: «У нас тут свой „Арагви“. Было еще два-три человека, из которых можно составить команду.

— Кафе — хорошее дело, — сказал Валерий, — но бабок на кафе у меня нет. Чего я тебе сдался?

— Деньги Иванцов даст, — сказал прибалт, — но хозяйский глаз нужен. Я вот там ремонт устроил, занесли кафель для кухни, а назавтра две его упаковки пропало!

На следующий день Валерий прямо с молочного завода, где он ругался по поводу жидких сливок, поехал смотреть, как идут дела в его будущем кабаке. Подвальчик был уже наполовину оборудован: коммуникации проведены, кухня сияла белым кафелем и крутыми ободками гигантских кастрюль, рабочие отделывали обеденный зал уютной вагонкой теплого телесного цвета.

Приехал грузовик с сантехникой и плиткой для туалета. Валера вышел подсчитать привезенное. Плиток оказалось на сто штук меньше. Рабочие сказали, что это ошибка, и Валерий с ними согласился, но дал понять, что за накладные с ошибками будут платить те, кто совершает ошибки, а не те, кто заказывал плитку.

Два дня Валерий провел перед будущей своей точкой, торгуя мороженым, шоколадками и жвачками. Он не столько торговал, сколько-наблюдал. Смотрел, сколько людей проходит мимо его лотка в обеденный перерыв и сколько — после работы. Как они одеты; сколько могут потратить денег на еду; какова вероятность того, что после открытия кафе они станут обедать и ужинать именно в нем.

Валерий прошел по соседним улицам. Большую часть квартир в ближайших домах составляли коммуналки, но во многих из них визжали пилы, у подъезда грузили на полуторки обшарпанные диваны и тумбочки. От каждого такого переезда у Валерия теплело на сердце. Коммуналки разменивались, в район вселялась новая публика, публика, которая сможет позволить себе ужинать в кооперативном кабаке — его кабаке!

В сущности, Валерий занимался тем, что на Западе называлось маркетингом, только слова этого он не знал.

Валерий прошел по улицам и сосчитал количество других кафе, количество вывесок государственных и новых коммерческих учреждений, зашел внутрь.

В трех государственных конторах столовых не было, люди в обеденный перерыв посещают гнусную общепитовскую точку напротив. Валерий потолкался-поговорил, и начальники учреждений согласились закупать обеды оптом у будущего кафе. А что, казенные деньги — не свои, инженер не пойдет в кооперативное кафе, а вот учреждение может отовариться оптом.

Ушлая дама, директриса некоего НИИ-ПРОМРАДТЕХа, вообще встретила Валерия с нескрываемой радостью. Она быстро согласилась заказывать обеды, но предложила, чтобы Валерий расписывался за каждый обед на десятку дороже, и в конце концов они порешили, что Валерий распишется не на десятку, а на одиннадцать рублей, из них два достанется ему, а остальные девять осядут кровельным железом на крыше новенькой дачи директрисы.

Чем дальше, тем больше кружилась голова — свой кабак!

Всего два месяца назад отсидевший срок парень с трепетом переступил порог «Соловья», ахнув от хрустального света над столиками и девицы на эстраде. А еще через месяц он сам откроет такое же кафе! Какое там — лучше! У вас советский кафель в уборной, а у меня югославский! У вас одна девка плясала, у меня будут три! Негритянка будет, во!

На третий день Валерий вместе с Шакуровым отправился к Иванцову, и они обговорили условия новой ссуды.

Потом посетили чиновника, который подписывал договор на аренду. Чиновник сослался на постановление Моссовета, которое запрещает изменение профиля учреждения. Согласно этому постановлению обувной мастерской надлежало оставаться обувной мастерской отныне и во веки веков, аминь.

Валерий и Вилде сводили чиновника в ресторан, и там Вилде передал ему триста «зеленых», после чего вопрос о постановлении рассосался сам собой.

***

Прошло три дня. Бабка Валерия, Анна Павловна, пошла в собес узнавать о прибавке к пенсии, вернулась и слегла с обширным инфарктом. Ее увезли на «скорой помощи». В это время внук на задворках магазина «Тысяча мелочей» ругался по поводу сорока рулонов обоев для кафе, из которых три рулона оказались другого цвета. Вернувшись домой, Валерий испугался за бабку и поехал в старую, обшарпанную больницу Министерства путей сообщения. Анна Павловна до пенсии трудилась проводницей.

В больнице делали ремонт, номера дверей на палатах были замазаны свежей краской, и изможденная медсестра, катившая на обследование больного, перепутав фамилии, удивилась было: «Федотова? Так она же вчера померла».

Доктор, узнав, что Валерий имеет кооператив, сказал, что бабке нужна операция, а больнице — краска для ремонта. «Но можем взять и наличными», — объяснил доктор.

Из больницы Валерий поехал в свое кафе — свое будущее кафе.

Мишка перед входом торговал мороженым.

Переулок был уже тих и пустынен. В стеклах верхних этажей плавало закатное солнце, да под пыльными кустами акаций в конце переулка были свалены в кучи отходы жизнедеятельности людей и их верных спутников — собак и автомобилей.

Валерий подошел к Мишке, и они вместе стали наблюдать за ходом московской жизни.

— Прошел покупатель, — сказал Мишка, — с восьми прошел. Сидит дома и телек смотрит.

— Ничего, тут какой-то НИИПРОМТЕХ в переулке, — сказал Валерий.

— Я договорился, они у нас обеды будут брать по двадцать рублей сорок четыре штуки или сорок одну, если штат сократят.

Мишка с восхищением поглядел на своего начальника. У него было такое впечатление, что уж его-то, Мишку, не пустили бы в НИИПРОМТЕХе дальше проходной.

— Хорошее дело, — повторил Валерий, — за свой счет эти инженера даже сардельку пожалеют купить, а за казенный — пожалуйста… Раздашь им завтра ящик мороженого. Бесплатно. В качестве рекламы. — Ты бы лучше для рекламы цыпу дал, — посоветовал Мишка.

— Цыпа — это само собой, — согласился Валерий, — цыпу дадим, когда откроемся.

— А Шакуров где? — спросил Мишка.

— На таможне, — ответил Валерий, — там большой шухер. Какой-то начальник утек за бугор с бабками.

— Большими? — Говорят, тридцать тысяч «зеленых». — А откуда известно, что тридцать тысяч?

— Это учтенные, — пояснил Валерий, — а сколько он с собой увез, этого никто не считал.

И вдруг замолчал, вглядываясь в конец переулка. Из скверика, усыпанного сигаретными окурками и прочим мусором, в переулок ступили двое ребят. На них были пестрые тайваньские костюмы и шлепанцы на босу ногу. Одному было за двадцать, а другой был совсем пацан — пэтэушник или десятиклассник. Ребята подошли к лотку.

— По порции, — сказали ребята.

Валерий наполнил стаканчик и остался со стаканчиком в руке, ожидая денег.

— Шесть рэ, — сказал он.

— Дорого, — сказал один парень.

— Это какие же ты деньги загребаешь? — поинтересовался десятиклассник.

— Какие надо, такие и загребаю. Идите ко мне работать — тоже будете загребать.

— Я что, долбаный, что ли, — работать? — спросил лениво парень.

А другой добавил: — Ловкий ты, дядя. Это ты кафе покупаешь?

Валерий оскалился.

— В общем, так: с тебя одна штука. «Зелеными». За этот и следующий месяцы. Вилде платил, и ты будешь.

— За что?

— За секьюрити.

— У меня своя секьюрити.

— Телефончик дашь?

Валерий повернулся к Мишке и сказал: — Покарауль, а я пока пойду, телефончик дам.

Мишка, чуть побледнев, кивнул.

Валерий, нагнув голову, нырнул в полуотстроенное помещение, откуда приятно тянуло прохладцей, пахло свежим деревом, олифой и пригорелой кашей.

Стены зала были обиты вагонкой только наполовину, и посреди него стоял большой верстак с электропилой. Тут же гипотенузой громоздилась целая куча досок, одним концом опираясь о верстак, другим — об пол. С потолка свисали несколько голых лампочек. Валерий неторопливо дошел до арки, ведущей в кухню, и вдруг остановился, словно влетевшая в дерево машина. Первый парень, тот, которого Нестеренко определил в пэтэушники, тут же споткнулся о Валерия, который схватил его за шиворот.

— Ты куда прешь, малек? Не видишь, где чужие ноги стоят?

Парень пискнул. Валера с размаху съездил его по морде. Тот зашатался. Искры посыпались у него из глаз. Раскинув руки, парень рухнул на груду вагонки. Валера обернулся. Второй, постарше и наверняка заводила, еще не успел сообразить, что происходит, и застыл в недоумении.

В следующую секунду и он полетел на верстак, взвизгнул, и тут же рядом с ним что-то завизжало еще громче — Валерий врубил электропилу. Парень изогнулся, как рыбка, но в это мгновение кулак Валеры въехал ему под ребра. От страшной боли рэкетир закрыл глаза, а когда открыл их, перед ним бешено вертелся и пел стальной диск пилы, и в лучах заходящего солнца плавала осыпающаяся с верстака древесная пыль.

Валерий, навалившись на парня так, что тот не мог даже пошевельнуться, оттянул свободной рукой воротник спортивной куртки и зашептал: — Даю телефончик. Вот это — раз.

Рука Валерия резко пошла вниз, и пила, взревев, рассекла ткань куртки в полусантиметре от горла парня. Валерий захватил вторую жменю.

— Вот это — два.

И снова — визг перерезающей ткань пилы. Тяжелая стационарная пила, обыкновенно сидящая на козлах, танцевала в руках Валерия, подпрыгивала, вгрызаясь в прочную металлическую «молнию». Парень затаил дыхание. Он боялся, что пила в руках этого сумасшедшего сорвется, и уже видел собственные кишки, намотанные на зубья, крутящиеся в пыли.

— Три.

Парень даже не мог орать.

— Называть остальные цифры?

Голова парня безвольно моталась. Глаза его от ужаса расширились до размеров стадиона Лужники.

— Зеленые вы еще меня охранять. Ясно? Еще раз увижу вас в этих местах — х… отрежу, а не рубашку. Понял?

Валерий повернулся и вышел из зала.

Москва все так же жила своей вечерней жизнью. Из подъезда напротив солидная дама в белых брючках выводила на прогулку пуделя с выбритым задом. Из подворотни текла струя воды, два четырехлетних джентльмена снаряжали в плавание большую щепку.

Парни выбрались из подвальчика минут через пять. Тот, что в кроссовках, нес свернутую куртку в руке, прикрывая неожиданный дизайн, приданный ей электропилой.

На спортивных его штанах расплывалось мокрое пятно. В сторону Валерия они даже не взглянули, перебежали улицу и пропали в подворотне, растоптав по дороге щепку, отправленную в плавание малышами.

***

Вечером Валерий поставил грузовичок около магазина, тщательно закрыл его на все замки и запер дверь в подсобку. Выйдя на улицу, оглянулся. Перед ним был довольно широкий московский двор, справа выходивший на улицу, в глубине же раздваивавшийся и нырявший под арку, ведущую в новые дворы. Шагах в десяти от улицы стояли контейнеры с мусором, в полуметре от входа в подсобку рос высокий и буйно цветущий тополь: пух от него лениво мотался по всему двору, сбиваясь в плотные белые валики у порогов и трещин. Валерий осмотрелся и убедился, что вокруг никого нет.

Тогда он размотал на поясе ремень. Тот неожиданно превратился в довольно длинную кожаную полосу с прочным крюком на конце. Валерий забросил крюк на один из сучьев тополя, подтянулся и в мгновение ока исчез меж листвы.

Посетители появились в одиннадцать. Их было двое. Один был тот самый пэтэушник, который сегодня отделался простым синяком.

Второй стал на стреме у выхода из двора. Пэтэушник подошел к одиноко стоящему фургончику с веселой надписью «Кооператив „Снежокъ“ и улыбающимися снежинками. — Давай, — тревожно свистнул подельник.

Пэтэушник огляделся и достал из кармана большой гвоздь. Но всадить его в шину не успел — что-то мягкое и большое обрушилось на него сверху.

Парень упал мгновенно и тихо, как шторка фотоаппарата. Нестеренко подхватил его и, заломив руки, хрястнул спиной о дерево.

Его приятель, стоявший на стреме, в ужасе оглянулся и бросился наутек.

В руке Валерия сверкнул нож. Он прижал пэтэушника к дереву и, навалившись сверху, жарко зашипел: — Я вам сказал, падлам, чтобы со мной не связывались? Сказал? Кто заказчик?

Второй злоумышленник улепетывал вниз по улице. Он пробежал недолго: навстречу ему попался ночной патруль.

— Стой! — заорала ментовка.

— Куда бежишь?

Тот вскинул руки.

— Помогите! Товарища убивают! Вон там, во дворе!

Синеглазка, взвизгнув, вкатилась во вдор. — Руки! Всем стоять!

Валерий отпустил парня, и тот мешком свалился на землю. — Ах ты сука, — заорал милиционер, выскакивая из машины, — ты чего это делаешь, стервец? — Я владелец кооператива, — сказал спокойно Валерий, — эти двое вымогали у меня деньги. Я им отказал, и они решили проучить меня. А я их поджидал. — Да что ты врешь, — заорал парень, — мы мимо шли, да я его первый раз вижу!

— А ну всех в участок, — распорядился милиционер.

Участковый встретил Нестеренко с ехидной усмешкой: — За старое взялись, гражданин Нестеренко? Хулиганите?

— У меня вымогали деньги, — сказал Валерий.

— Кто? Вот эти пареньки? Стыдно врать, Нестеренко!

Вопреки ожиданиям, Валерия не сунули в обезьянник, а просто посадили на лавку, где дожидались решения своей участи пяток бомжей и две лимитчицы из борделя, именуемого женским общежитием рятнадцатой городской московской фабрики.

Прошло полчаса, и Валерия ввели в небольшую комнатку, где сидел старый обрюзгший опер, с длинным и плоским, как совок, носом и неподвижными глазами цвета хозяйственного мыла.

Перед опером лежала изъятая у Валерия «щучка». Парней в кабинете уже не было.

— Так что же это, гражданин Нестеренко, — с оттяжкой заговорил опер, — я гляжу, вам мало днем молодежь обирать, вы еще и ночью за ней с ножами гоняетесь?

— А это их нож, — пожал Валерий плечами.

— Вы лучше проверьте, из какой кодлы эти пареньки.

— А мы уже позвонили и проверили. Мальчики из хороших семей, школу кончают, у одного дядя, знаете ли, в кремлевской охране.

— Чего же они в полночь по подворотням бегают? — спросил Валерий.

— А они из кино шли, у них и билеты есть.

И, порывшись в кучке вещественных доказательств, разложенных на столе, опер предъявил Валерию два смятых билета.

— И чего это я на них кинулся? — спросил Валерий.

— Один на двоих, как мышь на кошку.

— Тебе видней, чего ты на них кинулся. Может, пьяный, а может, изнасиловать хотел.

— Опер помолчал и сказал: — Деньги у тебя при себе были, значит, придется писать изнасилование.

Валерий почувствовал, как руки его похолодели. — Ты что, — сказал он не своим голосом, — издеваешься, начальник?

— Ничуть не издеваюсь, а вот побудешь в камере до утра, проветришься, завтра возьмем показания.

— В камеру? — заорал Валерий. — В камеру? С изнасилованием? Да вы меня лучше к стенке поставьте!

— А чего? — удивился опер. — Посидишь ночку в камере, тебе не впервой — если обвинение не подтвердится, выпустим завтра на свободу…

Валерий уронил голову на руки и глухо, отчаянно застонал.

Опер удовлетворенно откинулся на спинку стула и закурил. Когда Валерий минут через пять поднял голову, проклятый мент все так же курил. Глаза цвета хозяйственного мыла улыбались кооператору прямо в лицо.

— Значица, так, — сказал опер, — вот этого протокола здесь не было, — и протянул протокол Валерию.

Тот принял бумажку мертвой рукой.

— И денег в кошельке тоже не было. Понятно?

— Понятно, — сказал Валерий, — на метро только оставьте.

Он вышел из кабинета с протоколом в кармане и с пустым кошельком.

Опер Сивашенко был доволен. С наглого кооператора слупил двести сорок рублей, пятнадцать рублей — с обоих парней и еще рассчитывал крупно подоить матушку одного из сорванцов, которая уже летела на такси в участок, дрожа и утирая старым платком подкрашенные карандашом ресницы. «Экий народ свинский пошел, — подумал Сивашенко, откидываясь на скри-пяшем стуле и с сожалением исследуя прогалины, образовавшиеся от древности в лаковом покрытии стола, — мальчишка, зек вчерашний, а вот, понимаешь, двести сорок рублей у него в бумажнике! Откуда у честного человека двести сорок рублей? А потом в магазине масла нет, а откуда в магазине быть маслу, если у кооператора — двести сорок рублей?»

На следующее утро между Валерием и Вилде состоялся краткий разговор.

Томас Вилде сам пришел, виновато пряча глаза, выразил сочувствие по поводу ночного свидания Валерия с московской милицией (тот о деньгах ему не сказал). Томас Вилде скулил, как побитая собака. Щеки его пылали.

— Извините, Валерий Игоревич, что так вышло, — говорил он, растягивая гласные, — я все хотел объяснить вам, но это, признаться, так стыдно…

— Тридцать процентов, — сказал Валерий.

— Что? — Моя доля собственности в кафе составит не пятнадцать, а тридцать процентов.

— А деньги? — Денег вношу, сколько вносил.

— За что? Из-за этой вот кодлы?

— Кодле морду набью бесплатно. А вот когда на тебя наедут всерьез, кто будет объясняться? Я?

Томас Вилде откинулся на спинку стула и долго изучал своего молодого партнера.

— А вы мне нравитесь, Валерий Игоревич, — сказал он. — Думаю, мы сработаемся.

***

На следующий день утром Валерий повез Иванцова смотреть помещение. Тот остался куда как доволен. Его удовлетворенность Валерием выразилась в том, что он обещал втрое увеличить кредит, и попросил на три процента больше. Он сказал, что Валерий такой оборотистый мужик, что от лишних трех процентов не разорится.

— Ты сам подумай, — сказал Иванцов, — мы с тебя брали небольшой процент, потому что боялись, что ты концов с концами не сведешь. А теперь видим — ты надежный клиент, как же мы можем тебя даром кормить?

Валерий выслушал это рассуждение молча и спросил: — Когда будем подписывать?

— Да хоть завтра.

— Завтра я не могу, — сказал Валерий, — завтра я в Тольятти еду.

— Зачем?

— За «шестеркой». Договорился я с одним типом, он мне продает «шестерку» ниже отпускной цены, они там получают их со скидкой. Только ехать за ней надо самому. — Вот как? — удивился Иванцов.

— Поздравляю.

Валерий сам себя поздравлял. Это было невероятно. У него еще волосы как следует после лагеря не отросли — а вон, гля! Кооператив, товарищество, «шестерка». Жизнь, господа, прекрасна!

Глава 3

В тот день Саша Шакуров приехал на работу поздно: фирма заказала партию серверов, и Шакуров мотался в Шереметьево растаможивать груз. Растаможивание выразилось во взятке, данной улыбчивому молодому человеку в погонах. После этого Шакуров сам погрузил один из серверов в пикапчик и поехал к одному важному клиенту, который еще вчера звонил и интересовался, где заказанная им аппаратура.

Поэтому Шакуров явился в фирму часа в два.

Едва он запарковал машину у подъезда и вошел внутрь, как двое мужчин, с самого утра сидевших с безразличным видом в вишневом «Вольво» за углом, снялись с тормоза и тихо встали за «Волгой».

Один из мужчин, постарше, был одет в темно-серый двубортный костюм, на другом были джинсы и кожаная куртка. Вместе их вполне можно было принять за шефа и его водителя. Несмотря на то, что добротные кожаные туфли двубортного имели чуть ли не двухсантиметровый каблук, он был заметно ниже своего спутника. Двубортный справился, где можно найти шефа, и на вопрос «зачем?» туманно ответствовал, что они уже звонили из города Иванова на предмет того, не заинтересуется ли фирма обменом компьютеров на ивановский ситчик.

Через пять минут парочка стояла на пороге крошечного кабинета Шакурова. Тот бы погружен в творческий процесс: сочинял факс в Лондон. Шакуров мигом отставил компьютер и вышел из-за стола навстречу посетителям.

— Чем могу служить…

И почему-то тут же осекся.

Двубортный как ни в чем не бывало радушно извлек из кармана визитку, на которой было оттиснуто: «Топаз». Рыжиков Валентин Семенович. Директор по маркетингу».

Однако вслед за этим Валентин Семенович повел себя странно. Вместо того чтобы изложить свое дело, как подобает потенциальному партнеру, а тем более приехавшему из Иванова бизнесмену-провинциалу, он немедленно развалился в кресле, задрал тощие ноги на стол и проговорил, неприятно улыбаясь и обнажая редкие желтые зубы:

— Мы от Михайского. Жалуется, что вы ему дерьмо впарили вместо компьютеров.

Шакуров слегка побледнел. Михайский заведовал крупной фирмой, потребовал непременно «Расаrd Веll» белой сборки. Шакуров лично устанавливал железо, лучшего программиста послал…

— Это какое-то недоразумение, — сказал Шакуров, — впрочем, разрешите, я позвоню?

И на память — память у него была отличная — набрал номер телефона Михайского. Тот, по счастью, оказался еще на работе.

— Владимир Федорович, это Шакуров. У вас, кажется, проблемы с компьютерами?

— Да. — Владимир Федорович, не стоит волноваться. Я сейчас же пошлю Колю. Скорее всего это вирус — кто-нибудь принес зараженную дискету…

— Это не вирус.

— Но помилуйте, откуда вы знаете? — рассердился Шакуров.

— Это не вирус, Саша, это…

И вдруг связь оборвалась: Шакурову показалось, что на другом конце провода кто-то вырвал из рук Михайского трубку и швырнул ее на рычаг.

Шакуров медленно выпрямился и в недоумении вперил глаза в посетителя, впервые вглядываясь в него повнимательней.

Но глядеть, по правде говоря, было не на что: природа не одарила Валентина Семеновича романтической внешностью.

Директору по маркетингу фирмы «Топаз» стукнуло лет тридцать пять; его продолговатое лицо в форме кабачка украшали редкие, как вытоптанный газон, брови, и на выбритом до синевы подбородке темнели два или три свежих пореза.

Несмотря на отлично пошитый костюм, Шакуров заметил опытным взглядом комсомольского работника, что конечности Валентина Семеновича были несколько тощи, пузо же, наоборот, выдавалось вперед среднеазиатской дыней.

Единственной примечательной деталью во внешности Рыжикова был редкий и странный недостаток: одно его ухо было явно меньше другого. Рыжиков тщательно зачесывал жидкие волосы вперед и всегда смотрел на собеседника боком, но волосы у него были жидкие, и поэтому странная прическа не только не скрывала разновеликость ушей, но, напротив, привлекала к ней внимание.

— Штраф надо платить, деточка, — сказал, нагло улыбаясь, Валентин Семенович, — за некачественную работу.

— Вы что, издеваетесь? Если каждый начнет просить у меня деньги за то, что я ставлю аппаратуру, так никаких денег не хватит! Поехали к Михайскому, плохие компьютеры — поставлю новые, а если он с жиру бесится…

— А штраф не Михайскому, — пояснил Валентин Семенович, — штраф нам, — и опять постучал пальцем по визитке с золотым обрезом. — Объединению «Топаз».

И только тут до Шакурова наконец дошло, хотя он был человеком сообразительным и должен был догадаться пораньше.

— Так вы — мафия? — с интересом спросил Шакуров.

Валентин Сергеевич безразлично пожал плечами.

— А почему я должен вам платить?

— А за что государству платишь? За охрану.

— А если я вас выкину в окошко?

— Ну, — сказал Валентин Сергеевич, более известный в определенных кругах под кличкой Рыжий, из-за фамилии, — ну ты, парень, даешь! Влипнешь же. Представь себе, что Михайский, например, начнет жаловаться, что Шакуров-де задержал ему поставки, крутил деньги, а потом продал дерьмо. И отказался исправлять. Да и жена у тебя, Александр Ефимович, красивая…

Шакуров сидел, ошеломленный и раздавленный. Еще вчера он ужинал вместе с Валерием и Юрием Сергеевичем, и Валерий, смеясь, рассказывал, как набил рэкетирам морду. Но эти были совсем не теми рэкетирами, о которых говорил Валерий. Больше всего Шакурова выбил из колеи звонок к Михайскому. Михайский был одним из самых крупных его клиентов — Шакуров все коленки себе протер, вымаливая этот заказ, — с Михайским шли переговоры на поставку новой партии, и, главное, Михайский возглавлял государственное, более того, как бы закрытое учреждение, бывший почтовый ящик. Если эти люди добрались до Михайского, то…

Рыжий скалился, наблюдая за лицом Шакурова. Тот растерялся, словно девка, с которой проезжий мотоциклист сорвал трусики. Это было в кайф. Ради таких моментов Рыжий и жил.

— С тебя тысяча «зеленых», — вкрадчиво проворковал Рыжий. — В месяц, Александр Ефимович. Фирма берет на себя все обязательства по страхованию твоего бизнеса, а также функции арбитражного суда, налоговой инспекции и твоей маленькой частной армии в случае разборки с конкурентами.

— Убирайтесь, — сказал Шакуров. Голос прозвучал сипло и неубедительно.

В следующую секунду доселе бессловесный громила, схватив Шакурова за волосы, ткнул его мордой в рассыпавшиеся по столу бумаги, словно шкодливого котенка в собственное дерьмо, а Рыжий выхватил из кармана самый настоящий пистолет и приставил к виску бизнесмена.

— Ты, фраер, — сказал Рыжий, — я не уборщица, чтобы убираться, понял? Я тебе яйца повыдергаю. Уши пообрезаю за такие словечки и на завтрак съем. Хочешь живым быть — завтра сиди в этом кабинете с полутора тысячами «зеленых». Еще раз скажешь «убирайся» — будешь платить две тысячи. Все.

Посетители повернулись и исчезли за дверью кабинета.

Саша Шакуров сидел в кабинете минут пять, не шевелясь, словно его уже застрелили. Как всегда в минуты неожиданного кризиса, он совершенно потерял способность думать, и теперь понемногу она у него восстанавливалась. Все, кто ни сталкивался с Шакуровым, хвалили его за предусмотрительность: Шакуров славился умением просчитывать двенадцать вариантов на три хода вперед. Но необыкновенное это умение было на самом деле защитной реакций перед главной слабостью Шакурова: всякий неожиданный поворот событий, а тем более эмоциональный толчок, оставлял его беспомощным, как гуся на льду. Зная за собой эту беду, Шакуров рано стал высчитывать и вычислять, чтобы никакое будущее не застало его врасплох; это помогало, но не тогда, когда били по морде.

Шакуров посидел минут пять, а потом пододвинул к себе клавиатуру и принялся дописывать факс в Лондон, который сочинял до прихода бандитов. Он очень хорошо помнил, что надо было писать, и пальцы его плясали по клавиатуре сами собой; трудно сказать, что двигало Шакуровым. Возможно, какое-то странное желание защититься или уверить себя, что ничего не произошло, — вот, можно все так же писать факс, можно его и отправить…

И, главное, выход существовал — он был давно обговорен и обеспечен.

Но факс сочинился очень быстро. Шакуров вывел его на принтер, подписал и опять сел, обхватив голову руками.

Наконец, оправив галстук и улыбнувшись, Шакуров набрал телефон и попросил к телефону Юрия Сергеевича.

— Юрий Сергеевич, — сказал он, поздоровавшись, — помните, вы меня как-то представляли Степану Михайловичу?

Степан Михайлович был зятем Юрия и работал начальником отдела в КГБ.

— Да-да.

— Он позволил обратиться к нему, если у меня будут сложности…

— Тебе не стоит это делать, — сказал Юрий.

—Но… — Степан в командировке.

— Но, быть может, вы мне посоветуете…

Юрий помолчал, а потом сказал: — У Степана сейчас некоторые проблемы. Его отдел реорганизовывают. Извини, Саша.

И в трубке послышались частые гудки.

Почти три минуты Шакуров приходил в себя, а потом опять набрал телефон Михайского. На работе того уже не было. Через полчаса Шакуров дозвонился ему домой. — Владимир Федорович, это Шакуров. Я по поводу этих неполадок… Я бы не мог к вам заехать сегодня или завтра? — Этого не стоит делать, Саша. Кстати, если наше недоразумение благополучно разрешится, у меня есть для тебя еще заказ.

Шакуров положил трубку. Позвонить в милицию? А потом что? Шакуров вдруг сообразил, что милиции разноухий господин Рыжиков не по зубам, потому что господин Рыжиков внятно объяснит, что никаких денег он не вымогал, а пришел от имени своего друга Михайского, человека со связями и орденами, директора важного оборонного предприятия, которому молодой наглый бизнесмен впарил некачественные компьютеры, нанося, таким образом, ущерб обороноспособности страны. И Михайский это подтвердит. Теперь, после второго звонка, это ясно.

Поползут сплетни, фирма тут же погорит, заказчик ведь разбираться не будет, заказчик пуглив и охоч до сплетен, нынче слухи о том, что ты кинул клиента, все равно что аморалка на комсомольском собрании в прежние времена…

Да и вообще милицию звать нельзя, это Шакуров усвоил очень хорошо на чужом опыте. Бандюки за свои полторы тысячи хоть работать будут, а менты вцепятся, все до последнего цента высосут, и тебе же по почкам навешают, чтобы не трепыхался.

Шакуров механически перекинул через руку летний плащ, потушил свет и спустился на черную, раскрашенную цветными квадратиками окон улицу. Только тут он вспомнил, что, кажется, не выключил компьютер.

Это так его расстроило, что он поднялся обратно в кабинет. Компьютер был, однако, выключен — Шакуров вспомнил, что он вырубил ток, не выйдя из программы. В кабинете он вдруг набрал еще один номер.

— Алло, Гоша, это ты? А Валера где? — Валера в Тольятти.

— Как в Тольятти?!

— Так. Ему Матвеич сделал машину, только за ней в Тольятти надо было ехать. Вот он и поехал. — И когда он будет? — Не знаю, может, завтра, может, послезавтра.

— Что-нибудь передать?

Шакуров растерянно положил трубку.

Валера вернулся из Тольятти в пять вечера на следующий день. Новенькая «шестерка» вишневого цвета въехала во двор, где стоял обычный грузовичок-фургончик, — Гошка только что возил в нем мороженое в кафе «Марина». Мороженое было отвезено, и теперь фургончик стоял пустой. Из раскрытой дверцы вырывались клубы испаряющегося льда. Гошка тащил из подвала первую коробку новой партии.

Завидев «шестерку», Гошка бросил коробки и заорал: — Семен! Сазан приехал!

Из подсобки выскочил его брат и принялся восхищаться тачкой.

— Мне никто не звонил? — поинтересовался Валерий.

— Разве что Сашка Шакуров.

— Чего он хотел?

— Да странный он был какой-то, как таракан под дихлофосом.

Валера постучал пальцем по новенькому, обтянутому серой кожей рулю. Он ехал без перерыва и без сменщика и встал сегодня в три часа ночи. А Шакуров… Шакуров был та еще капризная кошка…

Через двадцать минут новая машина Валерия остановилась у дверей фирмы Шакурова, размещавшейся на четвертом этаже узкого здания, сдаваемого в аренду государственным институтом деревообрабатывающей промышленности.

Валерий выключил зажигание, облокотился на руль и стал ждать.

Ждал он довольно долго — часа два. Протикало уже девять часов, Шакуров все не выходил, хотя многие работники фирмы потекли из помещения. Свет в директорском закутке все горел и горел.

Наконец у подъезда лениво затормозила вишневая иномарка, и из нее высадились два человека: третий остался в машине.

Сердце Валерия неприятно екнуло от зависти, когда он увидел отлично сшитый серый костюм на самом низком из пассажиров «Вольво». «И эти туда же», — подумал Валерий.

Скрипнула дверь подъезда — серый костюм, сопровождаемый широким парнем в кожаной куртке, пропал в двери. Валерий неторопливо потянулся и вышел из машины. Уже стемнело: улица была пуста, только наискосок от «Вольво», уткнувшись задом в люк, ведущий к мясному магазину, стоял запоздалый грузовик. Дверцы грузовика были закрыты, водитель размахивал накладной и матерился, стоя перед заведующим в белом халате. Валерий сделал ручкой заведующему — они были немного знакомы, и прошел в темный и глухой подъезд с надписью: «Параллель-плюс», 4 эт. — направо».

Шакуров сидел в своем офисе с утра. Мысли его ползали лениво, как ошпаренные муравьи, и, несмотря на зной, его то и дело била дрожь. Вдобавок он вчера напился страшно, в стельку, и не ночевал дома. Во рту — словно таракан гнездо свил. Дважды в офис звонила жена, не постеснявшись устроить скандал секретарше.

Вечером из Лондона пришел факс, хороший факс, от такого факса Шакуров раньше станцевал бы и запрыгал. Но сейчас даже факс не радовал.

Вчерашние гости явились без стука, в девять.

Рыжий развернул к себе кресло для посетителей и, плюхнувшись в него, с хрустом потянулся. Спутник бандита задержался у двери, вынимая ключ, болтавшийся с наружной стороны. Однако запереть дверь он не успел, кто-то протискивался в кабинет.

Рыжий недовольно дернулся, дверь раскрылась, и на пороге директорского закутка появился Валерий Нестеренко, небритый и чумазый. На обратной дороге Валерию дважды приходилось инспектировать внутренности машины, и один раз он пролил себе на брюки масло, а другой раз струя кипящего тосола и спирта брызнула в него, едва он открыл капот. Валерий почти отскочил в сторону, но все-таки куртка его пострадала.

Новенькая «шестерка» была все-таки не так хороша, как обещали.

— Привет, Сашка, — сказал Валерий. — А это у тебя что за публика? Ты бы меня представил.

Спутник Рыжего, лысый заматерелый мужик в синей футболочке и тренировочных штанах, взял Валерия за воротник и сказал ласково: — Иди, парень, гуляй. У Рыжего разговор с хозяином.

Руки Валерия сомкнулись на запястье мужика, и тому показалось, что он по ошибке сунул руку под колесо «КамАЗа», а не под чей-то воротник. Мужик пискнул и выпустил воротник.

— Не будет у вас никакого разговора, — сказал Валерий.

Рыжий неторопливо повернул голову к Шакурову: — Это что за досаафовец? А! Ты кого это зовешь на частные встречи?

Докончить он не успел. Валера схватил его за широкий галстук и сказал: — Сам пойдешь, разноухий, или в окошко выкинуть?

Рыжий неожиданно побледнел, не то от страха, не то от злобы, и тихо сказал: — Я сам пойду. А ты, сявка, еще на коленях ко мне приползешь. Жопу лизать будешь.

Валерий, усмехаясь, выпустил его, и серый пиджак мгновенно исчез за дверью кабинета.

— Ты что сделал? — спросил Шакуров.

— За чем позвал, то и сделал, — усмехнулся Валерий.

— Я тебя не за этим звал!

— Да? Извини. А мне показалось, за этим.

— Понимаешь, что ты сделал? Ты видел, какая у них машина? Думаешь, это твоя шелупонь подзаборная? Это тебе не два старшеклассника, которые на понт берут, это организация, понимаешь?

— Очень ты организации, Сашок, уважаешь. Комсомольское прошлое сказывается.

— О Господи! Ну вот ты их прогнал, а они завтра меня в подъезде изловят. А потом в банк, где стоят мои компьютеры, заявятся, побьют их в дым и скажут: «У Шакурова больше не заказывайте!»

Валерий молча улыбался.

— Ты мне спас полторы штуки, а наказал на полмиллиона!

— Они с тебя полторы штуки требовали?

— Да. Ты думаешь, это много? — Сашенька, да ты посмотри на их тачку! Какие полторы штуки? Они тебя на понт брали. Первый раз заплатил полторы, второй — две, а потом приходят и говорят: «Нам кредит нужен на сто тысяч, будь другом, дай…» Они ж тебя разорят, Сашенька! Они же на Иванцова через тебя наедут! Шакуров обхватил голову руками и зарыдал.

Валерий пододвинул к себе телефон и стал набирать номер. — Генка? Это Сазан. У меня к тебе просьба. Бери тачку и дуй к Сашкиному офису. «Параллель-плюс». Помнишь, где? Можешь в нем переночевать?

Трубка задумалась, а потом осторожно спросила: — Одному переночевать или с «дурой»? — С «дурой» в самый раз, — уточнил Валерий.

И тут же, не отпуская трубки, набрал второй номер.

— Макс? Сазан. Слушай, можешь одного мужика домой отвезти?

— Кого?

— Шакурку.

—Ну?

— Значит, так, — сказал Валерий, — домой его отвезешь и заночуешь, а завтра посидишь у него на работе. Ну бывай. Жду.

Шакуров сидел и глядел на телефон с убитым видом. — Слышал? — сказал Валерий.

— Сиди здесь и дожидайся Макса. Без него никуда не езди.

— А ты куда?! — отчаянно вскрикнул Шакуров. — Договорить с людьми надо, — ответа Валерий.

— Они же не милиция, — закричал Шакуров, — они же все, что угодно, могут сделать!

— И я не ми-ли-ция, — собезьянничал Валерий.

Выйдя из кабинета Шакурова, Валерий прошел длинным удавообразным коридорчиком и вышел на лестничную площадку четвертого этажа. Присел на корточки и заглянул вниз. Сквозь лестничный пролет было видно, что на первом этаже лестница перегорожена железной решеткой, за которой дремал вахтер. Дверь на улицу была приоткрыта, и на асфальте была видна тень стоящего у входа человека. Вверху лестница упиралась в чердак.

Валерий подумал, вернулся в коридорчик и прошел в туалет. Здесь Нестеренко прыгнул на подоконник и, раскрыв форточку, глянул вниз. Окно располагалось в глухом торце здания, выходившем во двор.

Напротив, метрах в трех, стоял другой такой же дом с пожарной лестницей, не доходившей метров трех до земли. Валера внимательно огляделся и убедился, что двор пуст, если не считать двух котов, распушивших хвосты.

Над летней Москвой висела ночь. Плыли в небе разноцветные квадратики окон, шипела картошка на сковородках, на тысячах голубых экранов один и тот же человек увлеченно клеймил антинародный режим Сталина — Ленина, оглушительно свистел на улице ветер, путаясь блудливыми пальцами в листве деревьев и хлопая крышками мусорных баков.

Валерий задумался. Штыри, на которых была закреплена лестница напротив, вылетели из пазов. Допрыгнуть-то он до нее допрыгнет, а вот сколько грохоту будет!

В это мгновение коты, выяснявшие отношения во дворе, перешли к активным боевым действиям. Серый кот дал пестрому по морде. Пестрый взвыл, пискнул и взлетел на крышу ночевавшего во дворе «жигуля», откуда и перемахнул на дерево. В тачке врубилась сигнализация — «жигуль» завыл и заухал, как кентервильское привидение.

Валерий примерился и прыгнул. Руки его чуть не выворотило из суставов, когда он, пролетев четыре метра, вцепился в перекладины лестницы, а сама лестница вздрогнула и захлопала плохо закрепленными железными ребрами. Валерий спустился по лестнице вниз, пробежал на соседнюю улицу, перемахнул через старый, видавший еще двадцатилетие Октября бетонный забор и осторожно подкрался к подворотне, располагавшейся чуть наискосок от шакуровского офиса.

Двое громил дожидались его, стоя у подъезда с напруженными спинами. Оба были одеты как два близнеца-попугая, в синие с красными полосками адидасовские костюмы, скинутый по случаю жары верх обнажал заросшие волосами подмышки и яйцеобразные бугры мускулов.

Лысый сорокалетний мужик, тот, что заходил со своим патроном к Шакурову, настороженно оглядывался по сторонам. Другой, помоложе, в белых кроссовках и застиранной майке с надписью «Рибок», явно нервничал, почесывая бритую бошку могучей пятерней, сильно смахивающей на клешню автопогрузчика. Нестеренко определил для себя, что лысый — более опасный противник.

Третий, в однобортном костюме и в ботинках на толстой подошве — боевик назвал его Рыжим, — курил, облокотившись на капот машины. Теперь было понятно, отчего однобортный не начал драки в кабинете. Ему казалось, что трое на одного — это лучше, чем двое на одного. Вполне уважительная причина.

Улица была почти пуста. Только вдалеке, под желтым моргающим светофором, бежала домой какая-то припозднившаяся парочка, да водитель на пару с грузчиком остервенело швыряли в раскрытый люк мясного магазина нескладные, как оглобли, куски мороженого палтуса.

Валерий возник из противоположной подворотни и, неслышно подойдя к бандитам вплотную, громко осведомился: — Кого-то ждете, мальчики?

Боевики обернулись. Нога Валеры взметнулась вверх. Лысый поставил блок — и попался. Неожиданно пошедшая вниз ступня подсекла его под колено, и тут же кулак Валерия, пока лысый падал, въехал ему в ухо.

Лысый упал и вставать не стал, а Валера докрутил поворот до конца и, заметив, что второй, с бритой бошкой, стоит и тягостно моргает, — развернулся и хотел ударить ему пяткой в зубы.

Бритый поспешно отпрыгнул вбок и вперед, намереваясь избежать знакомства с пяткой Нестеренко. Столкновение обутой ноги с бритой бошкой закончилось безрезультатно — грязь с кроссовки Валерия едва мазнула бритого по губам.

Бандит прыгнул еще раз и выбросил вперед руку с явным намерением украсить рожу своего противника яркими хохломскими узорами. На полпути его рука повстречалась с рукой Валерия. Поступательное движение кулака громилы стало преобразовываться во вращательное движение его тела. Бритый взлетел в воздух, вошел в мертвую петлю и, сорвавшись в штопор, с прощальным криком врезался в угол между железной решеткой сквера и газоном.

Элегантный Рыжий ожил и стал вынимать из кармана пушку. Вероятно, ему самому его движения казались очень быстрыми. Валерий прыгнул к нему, и в следующую секунду пистолет покатился по мостовой. Рыжий, с искаженным от боли лицом, согнувшись, схватился за свой ушибленный локоть. Локоть был немедленно схвачен и вывернут, и противник грохнулся копчиком о тротуар. Валерий наклонился к самому его лицу.

— Ты покойник, понял? — процедил Рыжий. — Ща я тебе покажу, какой я покойник, — невозмутимо сказал Валерий, занося над Рыжим огромный кулак.

— А-а! — выдохнул бандит, когда костяшки железных пальцев врезали ему по почкам. И снова: — А-а!

— Запомни и передай старшему, — сказал Валерий, — если ты еще раз наедешь на Шакурова, я тебе яйца поотрываю! А от вашего «Топаза» оставлю дырку в помойке! Понял?

— Понял, — прохрипел Рыжий. Глаза его были полузакрыты и нехорошо вспыхивали. Изо рта сочилась красная струйка, словно туда всунули раздавленный помидор.

Все закончилось настолько быстро, что грузчик и водитель фургона даже не успели врубиться в происходящее. Сейчас они стояли у грузовика, вылупив глаза, и водитель судорожно сжимал первое попавшееся под руку оборонительное оружие — гигантскую тушу замороженного палтуса. Мертвые глаза рыбины поблескивали в свете дальних фонарей.

Валерий поднял отлетевшую во время драки пушку и направился к грузовичку. Лысый бандит раскрыл глаза и выбросил руку с явным намерением навредить Нестеренко. — Подъем еще не объявляли, — мягко сказал Валерий, и носок его стоптанной кроссовки въехал бандиту в область печени. Тот закрыл глаза и перестал проявлять интерес к окружающей действительности.

— Дай-ка мне ключи, — сказал Нестеренко, поворачиваясь к водителю грузовика.

— Ты чего, Валерка? — спросил грузчик, косвенно знакомый с Нестеренко.

— Ничего, — ответил Валерий, — больно горячие мальчики. Остудиться им надо, — и, скалясь, ткнул пальцем в разверстый зад грузовика, поблескивавший мертвыми глазами замороженных палтусов.

В это мгновение послышалось пение тормозов. К офису Шакурова лихо подкатила ободранная «четверка», и из нее выскочили трое: Алик, Пашка и его двоюродный брат Сергей.

— Ого, — произнес Алик, обозревая панораму малой Бородинской битвы.

— А ну-ка, — сказал Валерий, тыча пальцем в своих поверженных противников, — давайте пофузим это вторсырье в грузовик.

Погрузка прошла быстро. Валерий кинул пушку рыжего в бардачок «Вольво», туда же бросил ключи и, с силой утопив защелку, хлопнул задней дверцей тачки.

— Серега, — сказал он, запрыгивая в кабину грузовика, — тачку мою отвезешь домой, а остальные — караулить Сашку, как государственную границу! Ясно?

— Ой, доиграешься ты, Сазан, — с сомнением сказал Алик, глядя на нарядный «Вольво».

Валерий осклабился, мотор грузовика чихнул, раз и другой — машина взвыла и исчезла в темноте.

Через полчаса грузовик Валерия, отфыркиваясь и пыхтя, подкатил к дому, чей номер был обозначен на визитной карточке предприятия «Топаз».

Это был плоский двенадцатиэтажный панельный дом, из тех, что поднимаются в районах новостроек, подобно зубьям гигантского гребня. Осенью верхушки их задевают грузные низколетящие облака, и тогда кажется, что дома эти выстроены с явным намерением поцарапать небо. «Топаз», судя по вывеске, располагался на первом этаже, на площадях, отведенных архитекторами под парикмахерскую или ремонт обуви.

Валерий высадился из машины и убедился, что он приехал туда, куда нужно: у дома стояло еще две или три иномарки, и в одной, с заведенным мотором, скучал шофер.

Валерий поставил грузовик напротив иномарки, выбрался из кабины и прошел в начало двора, туда, где стояла телефонная будка. Как ни странно, она работала. Валерий набрал номер.

— Алло, — сказал Валерий, когда трубку сняли, — мы приехали.

— Это кто, ты, что ли, Рыжий?

— Мы приехали, — повторил Валерий, — у нас тачка сломалась.

— Да где вы?

— А в фургоне, — мстительно пояснил Валерий, — внутри.

И повесил трубку.

***

Афанасий Незванов, по кличке Бирюк, в недоумении выслушал странную информацию и пошел сообщить ее шефу. У Бирюка были отличные мускулы, с мозгами же имелась некоторая напряженка. Его знакомые неоднократно высказывали предположение, что в тот момент, когда ангелы монтировали его душу, смежники сорвали поставки мозгов.

— Шеф, — сообщил Бирюк, появляясь на пороге комнаты, — там Рыжий говорит, что у него машина сломалась, мол, на фургоне приехал. — Так давай его сюда, — не поворачивая головы, бросил Шерхан.

— Да он внутри фургона, — как бы смутно осознавая нелепость передаваемой им информации, проговорил Бирюк.

Через пятнадцать минут пятеро вооруженных быков Шерхана, убедившись в отсутствии милицейской и прочей засады, сбили замок со злополучного фургона.

Рыжий, который пришел в себя первым и отчаянно колотил в дверь мороженым палтусом, вывалился прямо под автоматы друзей, нацеленные на фургон из опасения подвоха.

Двое его товарищей так примерзли к палтусу, что выковыривать их пришлось вместе с рыбой.

— Убью суку, порежу! — кричал Рыжий, ползая по тротуару на полуобмороженных ногах.

Через час в фирме состоялся военный совет.

Рыжий, растертый спиртом и изрядно принявший внутрь, полулежал в кресле. Глаза его слезились — было ясно, что, несмотря на летнюю жару, Рыжему грозит ангина.

Шерхан с неприязнью поглядывал на своего первого помощника. Тот явно был выбит из колеи. Если ему лох набить мозги может, то как он поведет себя, если придется разбираться с Шутником или еще с кем? А разбираться с ними, пожалуй, придется… Потому что не любят эти старые новых, называют их беспределыдиками, а почему? Потому что норовят в общак не платить, то есть им, старым ворам…

А схватка с Шутником — это вам не Шакурова причастить кроссовкой по роже или дружка его, омоновца добровольного.

Опять же, если подумать, может, это к лучшему, что Рыжий обделался. Слишком много он себе власти забрал, даже Шерхана потеснить норовит. Связи какие-то сам завязывает, вольничает, того и гляди в отдельную бригаду попросится. Куда ему в отдельную бригаду, с разными ушами и с ростом метр шестьдесят пять?! И кто теперь за ним пойдет? Если бы была сейчас у Рыжего отдельная бригада, распалась бы она, как кирпичом трахнутая, только бы и было Рыжему пути, что инженером-автодорожником, по старой специальности… Так что, если подумать, оно и хорошо — поставит этот случай Рыжего на место, покажет ему, что он еще сявка, без поводка ему не к спеху ходить… А чтобы это произошло, надо это дело спустить на тормозах. Раз выискался такой храбрый Шакуров — оставить Шакурова в покое, на нем свет клином не сошелся. А если добивать нахала, то сразу пойдут разговоры — вон, мол, Рыжий власть какую забрал, его из хаты вытолкали, а ради него вся банда в мокрухе.

Рыжий, со своей стороны, наблюдал за своим шефом с тщательно скрываемой ненавистью. Весь план уловления Шакурова был разработан им; и план этот служил живым доказательством, что действия Рыжего переводят банду на новую ступень, от вульгарных рэкетиров с двумя кулаками и одной извилиной, которые используют силу в качестве единственного средства убеждения, — к организации не менее могущественной и необходимой, чем государство, организации, которая может погубить бизнесмена не автоматной очередью, а одним телефонным звонком, сплетней в фешенебельном ресторане, сорванным контрактом.

Рыжий совершенно определенно знал, что Шакуров не побежит жаловаться в ментовку, потому что в ментовке выяснится, что к нему приходили никакие не рэкетиры, а совершенно респектабельная страховая контора, в которой директор московского оборонного завода номер сто восемнадцать застраховал купленное им оборудование и, соответственно, передал «Топазу» права на взыскание штрафа, с недобросовестных поставщиков.

И Михайский это подтвердит! Чем Шакурову крыть? Что директор оборонного завода, Герой Советского Союза, связан с рэкетом?

Ну, братцы, если с рэкетом связан Герой Советского Союза, — это уже не рэкет. Шакуров должен был стать очередной ступенькой в возвышении Рыжего; вот из таких бизнесменов Рыжий намеревался создать собственную сеть, а потом и… отпочковаться от Шерхана, а может, попросить его уйти на пенсию… по состоянию здоровья. И то, что этот план был разрушен простым ударом кулака и фургоном с мороженым палтусом, было для Рыжего обидно вдвойне.

Рыжий считал себя человеком особенным и понимал, что вел себя не лучшим образом.

И не восстановится его, Рыжего, репутация до той поры, пока не прищучат этого подонка, чтобы он визжал, как свинья… Рыжий закрыл глаза и даже застонал от возбуждения, представив себе, как топчет парня ногами, а тот орет, как девчонка, когда в нее всадишь…

— Ну, что делать будем? — спросил Шерхан.

— А что делать? — возмутился Рыжий.

— Он нас, а мы его. Голову ему надо, отрезать и дружку его, Шакурову, прислать…

— А этот ваш, фургонщик, сам действовал или от какой фирмы? — полюбопытствовал Шерхан.

Замечание было очень существенным. Если защитник явился от другой фирмы, которая уже брала с Шакурова дань, все происшедшее было не более чем случайной стычкой двух ведомств, пусть и конкурирующих, но подчиняющихся общему закону. Можно было бы забить стрелку, выяснить отношения как цивилизованные люди, даже обратиться к посреднику. Если же защитник ни к какой фирме не принадлежал, а просто так, заело человека, решил оказать добровольную помощь, тут уж, извини, тут уж он оказывается вне воровского закона. Фраер, лох, и что с ним делать, решать не закону, а самому Шерхану…

— Вроде сам, — сказал Рыжий. — Ни на кого не ссылались. А этот, Шакуров, он что, непуганый идиот, чтобы не сослаться на «крышу»?

Шерхан молчал, поигрывая ключами от машины Рыжего.

— Валить его надо, валить, — сказал Рыжий.

— Зачем валить, — сказал Шерхан.

— Видишь? — и поднял ключи.

— Ну? — Оставил парень ключи на сиденье. От «Вольво». И волыну твою, между прочим, не взял.

Рыжий насупился. — Оставил тачку у офиса Шакурова, только что пригнали ее. А ведь мог бы и захватить с собой. Это что значит? Не хочет тебя парень трогать, отшил — и хватит.

— Это он не хочет нас трогать? — взвился Рыжий.

— Еще бы он хотел! Наше дело решать, кого трогать, а кого нет!

— Кончай базар, — сказал Шерхан.

— А ты, Рыжий, вот что: если этот мужик тебе яйца отморозил, можешь его лично завалить. Бери тачку, бери волыну и катись. А?

Рыжий насупился. Перспектива встретиться один на один с человеком, который расправился с ним, когда рядом было два быка, Рыжего не устраивала.

— Да ладно, — миролюбиво сказал Рыжий, — пусть гуляет.

Шерхан злорадно улыбнулся, и в тот же миг Рыжий понял, что сделал непростительную ошибку. На глазах ближайшего окружения Шерхан предложил Рыжему убить человека, и он тут же отказался, хотя только что готов был отрядить под этакое дело полбанды… Его как будто опять посадили лицом в мороженый палтус, и на этот раз сделал это не какой-то лох с рыжими волосами, а его шеф и хозяин Шерхан.

«Ну погоди, пидор», — подумал про себя Рыжий, и к кому относились эти слова — к Шерхану или Валерию Нестеренко, он и сам затруднился бы сказать.

***

Дотопав пешком до «Юго-Западной», Валерий погрузился в полупустой вагон метро и вскоре высадился на «Боровицкой».

Центр еще веселился, светился: по Арбату бродили парочки, и огни калининских карликовых небоскребов старательно карабкались под небеса. Валерии отыскал телефон-автомат и позвонил в офис Шакурову. Трубку снял Генка-близнец.

— Все спокойно? — поинтересовался Валерий.

— Спокойно, — ответил Генка, — «Вольво» уехала. Приехали трое хмырей, открыли тачку и отбыли.

— В офис не совались?

— Нет. Там завмаг на улице маялся. Кругами бегал. Из-за рыбы. Они подошли к нему и поговорили.

— Не робей, — сказал Валерий, — закажи себе девку. За мой счет.

Кончив звонить, Валерий прошел еще несколько шагов и, пригнувшись, надавил белую кнопку звонка у низкой, снабженной глазком двери. Дверь щелкнула — Нестеренко толкнул ее и вошел.

За дверью кипела тугая тусовка. На насесте для музыкантов выкаблучивались парни, разряженные под попугаев, и вокруг метался свет и дым, похожий на дыхание большого, домашнего дракона.

Транспарант, вывешенный поверх голов музыкантов, уведомлял, что данная дискотека создана при активном участии райкома комсомола в целях улучшения качества досуга рабочей молодежи.

Дискотека была бесплатной. Навар с нее боссы имели от более или менее затейливых наркотиков вроде «фэнтези» или эфедрина, чрезвычайно популярных среди танцующих. Все танцевали до четырех-пяти утра, а без кайфа это было трудно.

— Кубарь здесь? — спросил Валерий у парня с аквамариновым хохлом на голове.

Парень молча ткнул куда-то вдаль, за дым и пляшущую толпу.

В глубине помещения, перед высокой стойкой, как на насесте, сидело четверо или пятеро парней. К одному из них и подошел Валерий, похлопал его по плечу.

Здорово, Кубарь, — сказал он.

Тот долго всматривался, припоминая, и наконец ответил: — Здорово, Сазан.

Кубарь поднялся с насеста, и они устроились за белым полированным столиком у окна.

— Давно тебя не было видно, — сказал Кубарь.

— Говорят, буржуем заделался.

— Есть немного, — согласился Валерий.

— Говорят, одного из сявок Волка в канализацию засунул. Волк-то сявку за это тоже по морде съездил. «Не приставай, — говорит, — если не умеешь».

Валерий усмехнулся. Потом спросил: — А что это за человек, по кличке Рыжий? Ходит прикинутый; пушка у него с собой, а пользоваться не умеет. Роста какого-то стройбатовского, и уши разные. — Да та еще сволочь, — ответил собеседник. — Человек Шерхана.

— А Шерхан кто такой? — спросил Валера.

— Никогда не слышал.

— Отсталый ты, Сазан, — недовольно сказал Кубарь.

— Шерхан большой человек. Рынок на «Пражской» держит. Говорят, запчастями торгует — все больше подержанными. Может и тачку подержанную продать.

— С документами тачка или без? — С документами.

— Понятно, — сказал Сазан.

Стало быть, у Шерхана были хорошие связи в ГАИ и других местах, если он продавал угнанные машины с документами. — Говорят, где-то завод есть: разбавляют технический спирт водой и на сверлильном станке ставят пробки. Вот этот завод, по слухам, работа Рыжего; пробивной он, Рыжий. Труслив, но хитер. Рыжий бы давно Шерхана скинул, только трусоват больно. Ну, и уши его, конечно, в глазах народа не красят. Вот ты говоришь, пушка. А она у него для запаха. — Да ну? — Да ну. Газовый пистолет — разрешение, понимаешь, выправил и ходит. Не бандит, а половинка бандита, — сам давать в морду любит, только вечно боится получить сдачу. — А отчего у него уши, как у пуделя: одно вверх, другое вниз? Подрался не в масть? — Сявки его говорят, что подрался. Такое заливают… Только есть тут человек из одного с Рыжим двора, так этот человек говорит, что они у него и в семь лет были разного формата.

— Что-то много ты знаешь, — сказал Валерий. — Что знаю, то говорю. — А какие у них отношения с Шутником?

— Скверные. Сволочь они, — сказал собеседник.

— В общак не платят, беспределыцики, молодняк сраный. Понятий не знают, в зоне не были, тьфу!

— Ладно, Кубарь, — сказал Нестеренко, поднимаясь, — будь здоров, не кашляй.

— Слушай, Сазан, а тебе товару не надо? У нас с тобой один контингент — молодежь. А? Продавал бы вместе с мороженым. Сорт «Баскин Роббинс энд Кайф»?

Но Нестеренко, расталкивая танцующих, уже шел к выходу.

Глава 4

Информация, изложенная мелкой «шестеркой» Кубарем, была в целом верной, хотя и несколько устарела.

Шерхан начинал еще в доперестроечные времена. Впервые он явился в Москву в самом начале 70-х как кандидат в олимпийскую сборную страны по вольной борьбе. Из сборной он вылетел по причине, не имеющей отношения к спортивным достижениям, начистив одну весьма толстомясую рожу, сопровождавшую команду в ответственную поездку по Франции. Рожа принадлежала потомственному гэбэшнику. Рукоприкладство Шерхану простили бы и отнесли бы его на счет горячей борцовской крови, — то да се, ну перепутал парень фойе гостиницы с рингом, со всяким может случиться несчастье, однако в порядке джентльменской дуэли гэбэшник настучал на Шерхана, которого тогда звали детским именем Артем Кажгаев, и мастера спорта Кажгаева обшмонали на таможне. Шерхану припаяли попытку импорта гнилой западной идеологии в виде пятнадцати джинсов-«ливайсов» и из сборной вычистили.

После этого Шерхан занимался карате и у-шу, дрался на подпольных боях с тотализатором, а в начале 80-х отправился в турне по России с двумя преданными ему дружками. Он оставался в городах Средней Волги и Ставрополья по нескольку месяцев, проявляя тщательно скрываемое любопытство к жизни директоров мясокомбинатов, овощебаз, универсальных магазинов и прочей публики, которая охотно воровала у государства все, что это государство отнимало, по сути, у народа. Бывало так, что вскоре после отъезда Шерхана коллеги того или иного директора с изумлением спрашивали, отчего у товарища директора так внезапно поседели волосы или откуда ожог папиросой у него на щеке?

Убивал Шерхан в те дни редко; деньгами сорил направо и налево; в зоне никогда не был, в обязательных вопросах рубил слабо и к воровским понятиям относился немногим лучше, чем к Уголовному кодексу. Не раз воры обижались на Шерхана, ибо поседевший после его визита цеховик исправно страховался у местных воров именно от такого случая.

Посылали к нему гонцов: ответы Шерхана в целом сводились к тому, что, мол, не для того он клал с прибором на советскую власть, чтобы бегать под ворами. Мало кому этакий ответ сошел бы с рук; Шерхану сходил, но было известно, что он недаром клялся, что скорее застрелится, чем сядет. Многие считали, что в зоне Шерхан не протянул бы и дня.

В середине восьмидесятых Шерхан явился в Москву и там быстро подчинил себе несколько разрозненных молодежных бригад, сформировавшихся в начале перестройки на базе подвальных качалок. Со старой гвардией он ладил плохо, однако после того, как его заместителя выловили из реки Яузы вполне дохлым, смирился и стал платить в общак. Платил он больше, чем ему хотелось, и меньше, чем хотелось московским ворам.

В настоящее время группировка Шерхана тяготела к юго-востоку столицы, контролируя один из крупнейших ее вещевых рынков. В ларьках сбывали все на свете: гуманитарную помощь, которая имела обыкновение исчезать через непреодолимые с точки зрения Уголовного кодекса стенки вагонов, прибывающие к станции Москва-Сортировочная, водку, сошедшую со станка Рыжего, анашу, а в узких, длинных гаражах, расположенных вдоль железнодорожного полотна, ремонтировали и «разували» угнанные машины.

Однако в последнее время почерк бригады явно изменился. Зарегистрировали ТОО «Топаз», страховую компанию. Компания как компания, если не считать того, что уставной ее капитал составлял аж двести пятнадцать рублей. Зарегистрировали еще два ИЧП, «Январь» и «Алису»; от имени «Алисы» в Калининградскую область стали регулярно отправлять цистерны с нефтью. Ввиду экспортных квот нефть эта, разумеется, границ не пересекала; по сравнению с гигантскими экспортерами, имевшими доступ к трубе, Шерхан был мелкой мышью. Однако мышь всегда найдет, где прогрызть половицу: нефть доходила до последней приграничной станции, после чего растворялась в нетях.

Поговаривали, что все эти нововведения — дело Рыжего. Шерхан был бесхитростен, как средневековый барон, мочившийся с седла и кормившийся с меча, и Рыжий химичил при Шерхане в точности как еврей-управляющий при этом самом бароне. Рыжий был младшим братом того самого утопленного в Яузе друга Шерхана, и самому по себе Рыжему было б нелегко сделать в банде карьеру.

Естественный антагонизм между Шерханом и Рыжим, эксплуататором и эксплуатируемым, объяснялся тем простым фактом, что большая часть доходов группировки в последнее время происходила не от вульгарного рэкета и сбора дани с палаточников, а от требующих некоторого интеллектуального напряжения операций Рыжего с нефтью, гуманитарной помощью и московской недвижимостью.

Дело настоятельно требовало расширения — прочь от палаток, китайских кроссовок, одноразовых магнитофонов и импортного ширпотреба, в высокие сферы экспорта нефти и алюминия. Там крутились большие бабки, но и защита была как на ядерной электростанции, и та же самая ментовка, которая на пару с бандюкой потрошила явившегося из Китая челнока, разом вспоминала о своих прямых обязанностях, если наезжали на третий по величине в мире глиноземный комбинат.

В отличие от старых уголовников, представителей другого мира, для которых лагерные нары и безграничная власть пахана были привычней и даже приятней большого, но чужого и безликого мира, всякое общение с государством считалось западло, — в отличие от них и Рыжий, и Шерхан смотрели на государственного человека как на самого выгодного клиента. Где-то на недосягаемой высоте тек могучий Нил государственных кредитов и немереных денег. От этого могучего потока отделялись реки, речки и ручейки, из которых поились иванцовы, Шакуровы, михайские. Зачем же перебиваться тем, что имеешь с Шакуровых и михайских? Надо размотать их, как ниточку, дойти до верха и там уже пить не из мерного стаканчика, а из трубы…

И, надо сказать, когда Рыжий наехал на Шакурова, он уже был недалек от своей цели.

Когда утром, в девять часов, Валерий явился в арендуемый кооперативом подвальчик, все работники были на месте: сидели близнецы, сидел Аркадий, и грузин-шашлычник тоже пришел.

— Ох и врюхался же ты, Сазан, — сказал Мишка, выслушав рассказ Валерия о ночном происшествии.

— Нашел на кого залупаться, — согласился Аркадий, ездивший в свое время с товаром на вещевой рынок и имевший некоторое представление о Шерхане.

— Зря ты их в грузовике катал, — высказался грузин, — начистил бы рожу, и все… а теперь…

— Грузин вздохнул и громко икнул.

Валерий закусил губу. Он и сам понимал теперь, что с грузовиком он затеялся зря. Погорячился.

— Ты надрался? — сказал Валерий.

— Я ночью надрался, — сказал грузин, — а сейчас, дарагой, я уже трезвый, уже семь часов прошло, как я надрался.

Валерий молча оглядел собравшихся.

Из пяти человек, сидевших в комнате, трое попадали в такую же ситуацию, как Шакуров. Грузина-шашлычника Валерий отбил у наглого безусого армяшки, Аркадий один храбро держал оборону против завладевшей всем пятачком бригады, — словом, вся эта публика не должна была иметь претензий, что Валерий опять кого-то съездил по морде.

— Кончайте базар, — сказал Валерий, — и начинайте работу.

— Как работу? — вскинулся Аркадий. — А Максим где? А Генка?

— Максим занимается другим делом. А вам простаивать я не позволю. Если есть мороженое, надо его продать.

Помолчал и добавил, обращаясь к старенькому бухгалтеру, не проронившему во время беседы ни слова: — А вы, Владимир Установим, не ездите сегодня в Марьинское, а посидите тут на телефоне. Будете у нас главным связником.

— Тут тебе звонил какой-то доктор, — сказал Пашка, — напоминал насчет краски.

Валерий выругался про себя. Еще и в больницу сегодня ехать.

— Иванцов тоже звонил, — напомнил бухгалтер.

— Насчет ссуды. Хотел встретиться сегодня вечером в «Соловье». Думаю, вам никак нельзя отказываться, Валерий.

Спустя двадцать минут Валерий остановил свои новенькие «Жигули» у арки с накорябанной от руки табличкой: «Сход-розвал. Мантеровка колес».

Валерий надавил на звонок — через пятнадцать минут дверь распахнулась, и на пороге предстал молодой человек, чье бледное тело было прикрыто трусами в горошек. Судя по наколке в виде перстня с двумя лучами, имевшейся на его мизинце, молодой человек соблюдал Уголовный кодекс так же плохо, как и орфографию.

— Привет, Сергунчик, — сказал Валерий.

— А, это ты, Сазан, заходи.

— Ты мне три месяца назад противоугонку сватал. Экземплярчик остался?

— Двести баксов.

— Пятьдесят.

Сошлись на ста пятидесяти.

Противоугонное устройство, которое Сергунчик продал Валерию, состояло из приемника и передатчика. Передатчик крепился в скрытых точках машины и во включенном состоянии передавал, с интервалом в две секунды, радиосигналы в ультракоротком диапазоне. Приемник ловил сигналы на расстоянии до трех километров.

Вернувшись в подвальчик, Валерий довольно долго сидел на телефоне, разговаривая со знакомой из конторы, продававшей и покупавшей квартиры, а заодно ведавшей их сдачей. Он записал несколько адресов, а потом взял машину и поехал в общежитие ПТУ-6 к некоему Вовке. С Вовкой они познакомились через Юрия Сергеевича: парень мыкался без работы, а у Иванцова фотографировал свадьбу брата. Год назад Вовка из Симферополя, где он был фотокором местной газетки, подался в Москву и сейчас безуспешно обивал пороги Останкина. Время от времени его фотографии печатались в хилых газетках. С полгода Вовка работал на видеопиратов. Вообще парню очень мешало то, что он без квартиры: Вовка шлялся из дома в дом, ночевал у друзей на дачах и даже как-то месяц провел у Валерия в подвальчике фирмы, между смесителем и холодильной камерой.

Было одиннадцать утра. Вовку Валерий, конечно, разбудил — тот сидел хмурый и опухший после ночной пьянки.

— Держи, — сказал Валерий и бросил ему на колени ключи.

— Это что? — изумился Вовка.

— Я тебе снял комнату на Юго-Западе, поживешь там неделю. — Какую комнату? — изумился Вова.

Валерий протянул ему листок: — Улица Озеркова, дом 27, квартира 166. Комната выходит окнами на дом номер двадцать пять. В доме номер двадцать пять есть заведение с надписью «Химчистка». Но, если приглядеться, увидишь другую надпись: «Кооператив „Топаз“. Ты приедешь туда со своим оборудованием и будешь фотографировать всех, кто оттуда входит и выходит, а также номера тачек. Ясно? Смотри, чтобы в квартире работал телефон.

***

Валерий вернулся домой около пяти вечера.

Дома его дожидался Максим: он сидел на большой пестрой коробке, свесив длинные руки между коленями, и одними губами прикасался к пустому уже стакану с водкой.

Максима Валерий отправил еще ночью на «Москвиче» со строгим наказом: увязаться за иномаркой Рыжего и выяснить, где он обитает.

— Ну, — сказал Валерий, — засек гадов?

— Упустил, — развел руками Максим. — Чего так?

— А ничего, вышли в десять Рыжий и с ним двое: кожаные куртки, бошки голые, как обезьянья задница, сущие вурдалаки. Запрыгнули в тачку и поехали. Ну, и я за ними. Около рынка им навстречу «шестерка» попалась, помигали фарами, остановились. В «шестерке» — такие же ассенизаторы, номер — 47-27 МНК. Поболтали, пару раз кто-то заржал, и дальше. Доехали до моста — и налево, через две сплошные линии. Я за ними, а там гаишник. Их пропустил, а мне засвистел.

— А чего пропустил, — спросил Валерий, — не успел, что ли?

— Какое не успел! — поморщился Максим.

— Я его, после того как уплатил, спрашиваю: ты чего других пропустил. А он мне: «Да они ж бритые, отморозки, их остановишь, а они очередью… А ты, я вижу, нормальный мужик, вот и остановил…» Максим махнул рукой и добавил: — А номер я записал, 38-57 МНЮ, там другие тачки были во дворе, я тоже переписал.

— А «шестерка»?

— Я обратно поехал, а «шестерка» у рынка стоит. Стекло опущено, к стеклу очередь — продавцы деньги сдают. Е-мое! Прямо, как кролики в очередь на мясокомбинат! А покажется, что мало сдали, тут же выйдут из тачки и по роже навешают.

— За молчал и философски добавил: — Ох, и врюхались же мы!

— Ничего, — сказал Валера, — держи.

— Это что?

— Противоугонка. Передатчик.

— Да на кой черт она нам? Эти гады у нас голову угонят, а не тачку.

— Чудак! Это когда она на твоей тачке, так это противоугонка. А если на чужой, так это «жучок». Понятно? Езжай туда и, как только Рыжий появится, поставь эту штуку на его тачку. Мне надо знать, где вся эта кодла гнездится, понял? И срисовывай все точки, в которых он объявится. — А если Рыжего не будет? — Ну, поставишь еще на кого-нибудь, по твоему усмотрению. Я к тебе вечером еще Лешку пришлю, с такой же штуковиной. Смотрите не засветитесь.

— Не засветимся. Они наглые, — сказал Максим, — они мента в упор не видят, а нас вообще за блох считают.

Максим распрощался, а Валерий сел на корточки перед холодильником и принялся рыться в нем в поисках еды. Еды не было — мужики после вчерашнего совещания вымели все начисто, и только на верхней полке погибало от тяжких телесных повреждений зеленое, кем-то надкушенное яблоко.

Валерий вспорол брюхо коробке, на которой сидел, и вытащил оттуда испанскую шоколадку — фирма брала товар на реализацию от некоего Севы. Он отправился на кухню запить шоколадку тепловатой, с чуть заметным привкусом хлорки водой.

На кухне вещала радиоточка, Вера Сергеевна жарила котлеты с луком под аккомпанемент репортажа об аресте на российской таможне ста сорока миллиардов рублей и одного человека.

— Котлетку хочешь? — спросила Вера.

— Нечего ему котлетку, — тут же рявкнул рядом Пал Палыч, — он у нас буржуй!

Ты с него за котлету столько спроси, сколько он с тебя за мороженое. Валерий молча пил воду.

— У, суки, — прибавил старик, бессильно грозя изрыгающему русскую речь приемнику. — страну продали! Вчера пришел к Петьке, а на соседней площадке в двери ванну вносят, шире моей комнаты ванна! Ворюги!

— Да ладно тебе, — сказал Валерий, — ты на себя посмотри, Гаврилыч. Ты человека из-за света в уборной готов в толчок спустить, а туда же — мораль читаешь. — Демократы продажные, — сказал старичок, — народ изводят. На улицах среди бела дня стреляют. Сто сорок миллиардов рублей продали!

— Изводят, — согласился Валерий.

— Только не из-за света в уборной. Из-за сорока миллиардов — изведут, а вот из-за света в уборной — навряд ли.

За всеми этими делами Валерий едва не забыл о вечерней встрече с Иванцовым.

Он приехал к ресторану минута в минуту, и припарковавшийся чуть ранее Иванцов с изумлением посмотрел на свежую, как речная форель, «шестерку» вишневого цвета, лихо подкатившую к бровке, и на одежду высадившегося из нее человека. Валерий был облачен в новенький, под стать машине, серый двубортный костюм, и по белизне его рубашка могла выдержать конкуренцию с совестью праведника. Единственным недостатком одежды был галстук. Галстук вполне достойный, тихой расцветки, однако завязан он был каким-то буйным узлом и свешивался непозволительно низко.

Когда они входили в стеклянные двери, Валерий оглянулся: на другом конце улицы, в стороне от веселья, тихо тормозил желтенький «Москвич» — это Пашка вызвался подстраховать Валерия, если чего.

В ресторане было шумно и весело, разноцветные фонари качались на потолке и рассыпались радужными блестками в начищенных квадратиках паркета и хрустальных бокалах, сияли на мокрых боках вытянувшихся во всю длину тарелки угрей и золотистых корочках жареных цыплят.

— Ну что, так сможешь? — с улыбкой справился Иванцов, обводя рукой низкий сводчатый зал.

— Дадите ссуду — смогу, — сказал Валерий.

Иванцов помолчал, поджидая, пока официант выставит на столе заказанные напитки. Вслед за напитками с тележки на стол перекочевали тарелочки с утопающими в зелени, тонко нарезанными помидорами, золотистые пальчики осетрины «орли» и мельхиоровая вазочка с пряным соусом. Официант отошел, и Иванцов спросил: — А что это за история с фирмой «Топаз»?

— Так, — сказал Валерий, — я с ними поговорил культурненько…

— Наивный вы человек, Валерий Игоревич. Думаете, они от вас отстали? — Не отстали, так отстанут.

Юрий Сергеевич отправил в рот пышущий жаром ломтик, задумчиво прожевал, прислушиваясь к собственным ощущениям, крякнул и сказал: — Понимаешь, Валерий, я тебе скажу честно, что твое вчерашнее приключение вызвало среди моих коллег не самые приятные комментарии.

—Ну?

— Мы не можем ссудить тебе деньги под тридцать пять процентов. Только под сорок два.

— Что?! — Это не мое решение, Валерий. Я, сосвоей стороны…

— Почему? — Все та же вчерашняя история. Фактор дополнительного риска. — Э, нет, — сказал Валерий. — Если человек платит «крыше» — это фактор дополнительного риска. Да вы с меня теперь не тридцать пять, а пятнадцать брать должны! — Валерий, ты пойми меня! Эти вопросы не я решаю!

Подошедший официант поставил на стол бутылку, завернутую в заграничную подарочную бумагу с тиснеными розочками.

— Я не заказывал, — сказал Валерий. — Вон та компания посылает вам, -объяснил официант.

Валерий взглянул: в глубине зала веселились несколько человек, незнакомые рожи.

Валерий потянулся к бутылке и развернул бумагу. Застыл. Это была не водка и не вино. Это была пластиковая бутыль с иностранной надписью: «Antifreeze».

— Ты чего? — испуганно спросил Юрий Сергеевич. — Я сейчас.

Валерий поднялся, зажав бутыль в руке, и направился к компании за столиком.

Компания была упакована как следует. У молодых людей из кармашков пиджаков торчали хвостиком вверх рации, а под мышками, судя по тому, как бугрились складки ткани, имелось что-то еще.

У человека, сидевшего во главе стола, было круглое, как грампластинка, лицо с чуть взлетавшими кверху уголками бровей. По обеим сторонам некогда сломанного носа глядели спокойные, чуть выпуклые глаза цвета мокрого асфальта. Кулаки торчали из рукавов рубашки, как садовые грабли из стаканчика для перьев, и каждый из них был размером с хороший батон «Бородинского». Он выглядел как огромный придорожный валун, обряженный в джинсы и привезенный в ресторан.

Среди сявок в дорогих костюмах этот человек был похож на художника-мультипликатора в компании нарисованных им бармалеев.

Двое поднялись навстречу Валерию. Он нехорошо усмехнулся, но тут человек, сидевший в центре стола, сказал: — Садись, Валерий Игоревич. Я уж ждал ждал, пока ты придешь, — пришлось приглашение присылать.

— А мы знакомы? — спросил Валерий.

— Заочно знакомы, — сказал мужик, блеснув золотыми коронками, — ты моему финансовому директору рожу начистил, — и махнул рукой влево.

Валерий оглянулся и только тут заметил скалящегося в полумраке Рыжего. — Ты зачем, Валера, — спросил Шерхан, — за Шакурова мазу тянул?

— Тянул, — сказал Валерий, — и еще потяну. — Ладно, замнем для ясности. Ты чего с этим жмуриком сидишь?

— Ужинаю.

— А я слыхал, тебе бабки нужны.

— Бабки всем нужны, даже канарейке на корм.

— И что он, дает тебе ссуду-то?

— Да.

Шерхан закрыл глаза.

— А я вот захочу — и не даст, — сообщил Шерхан.

Валерий молча усмехнулся.

— Ты зубы-то не скаль, — сказал Шерхан, — сколько ты у него просишь?

— Вот налоговая инспекция придет — ей скажу.

Шерхан усмехнулся.

— Вовчик, позови-ка этого бизнесмена, — приказал он.

Вовчик — молодой парень с перебитым носом и в рубашке а-ля какаду — поднялся из-за стола и, растолкав танцующих, подошел к Юрию Сергеевичу. Что-то он ему проворковал на ухо — неизвестно что, но Юрий Сергеевич покорно встал и пошел за Вовчиком.

— У тебя пацан на сколько ссуду просит? — задал вопрос Шерхан, когда Юрий Сергеевич предстал перед его особой.

— Сорок тысяч долларов.

— Срок погашения?

— Три месяца.

— Проценты?

— Тридцать пять годовых.

— Много, — сказал Шерхан, — грабишь людей, буржуй. Ну да ладно. Иди кушай. Вон, тебе горячее принесли.

На лице Иванцова ничего было нельзя прочесть, как на отмокшей в воде водочной наклейке. Он молча подергал бровями, развернулся и пошел обратно к своему столику. — Выйдем и поговорим, — сказал Шерхан.

— Выйти можно, — согласился Валерий.

Один из людей Шерхана поднялся и прошел вправо, мимо почтительно раздвинувшихся официантов. Валерий последовал за ним. Уже сделав шаг в коридор, он сообразил, что бандиты двинулись не к общему выходу, у которого стоял швейцар в галунах и куда ежеминутно подъезжали длинные и дорогие тачки, сверкающие в свете фонарей, а к какой-то служебной дырке — лазу в темный, укрытый навесом двор, где одиноко грустили три привилегированные машины. В одной из них Валерий узнал вчерашний «Вольво» Рыжего. Ворота со двора открывались в неоглядную асфальтовую даль, и где-то справа то вспыхивал, то гас желтый мигающий светофор.

Валерий вышел и тут же стал спиной к облупившейся желтой стене здания. Слева, из-за орешеченного окна кухни, доносился шум посудомойки и треск жарящейся картошки, у выезда из двора одиноко блестели в лунном свете сметенные к тротуару осколки фары.

Бандиты обступили Валерия полукругом. Теперь их было уже не шесть, а десять, — они откуда-то высыпали, как комары в летнюю ночь. Шерхан стоял впереди, сзади маячила продолговатая, как телефонная трубка, рожа Рыжего. Валерия неприятно задело то, что Шерхан вышел во двор, нянча в руках стеклянную пивную кружку, и теперь стоял, улыбаясь и время от времени прикладываясь к кружке. Кружка была длинная, как нога манекенщицы. Огромный кулак Шерхана охватывал ее целиком.

— Чего ждем? — сказал, ухмыляясь, один из бандитов, тот самый, который сопровождал Рыжего в первой поездке.

Шерхан предостерегающе поднял руку.

— У меня к тебе предложение, парень, — сказал Шерхан, взмахнув кружкой.

— Я тебе дам ссуду. Восемьдесят кусков. И под шесть процентов. А?

— Нет, — сказал Валерий.

— Чего ж так? — Не стоит сазану брать ссуду у щуки.

— Придушить его надо, — зашипел Рыжий, суетливо выскакивая вперед.

— Придуши, — вдруг сказал Шерхан.

Рыжий сунул руку в карман, выхватывая пистолет. В следующую секунду волосатая лапа Шерхана резко опустилась на его запястье и выдернула ствол. — Ты сказал придушить, а не пристрелить, — заметил Шерхан, — менты, они, знаешь, на выстрелы сбегаются, как к артисту за автографом…

Рыжий отчаянно оглянулся. Валерий шагнул к нему. Рыжий поспешно отступил. Сзади издевательски засмеялись.

— Не хочет Рыжий драться с мороженщиком, — прокомментировал Шерхан.

Валерий стоял, несколько оторопев. Он полагал так, что сейчас его будут мочить. Но нет — видно, у Шерхана были какие-то свои игры, и в эту ночь он играл против своих… Броситься на Рыжего? Хозяин, видимо, его не любит, но если Сазан на глазах всей банды свернет Рыжему шею, то тут уж дерьма не оберешься…

— Так кто будет смелый? — сказал Шерхан.

Боевики переминались с ноги на ногу.

Видно было, что одолеть пяток палаточни-ков казалось им легче, чем справиться с одним Нестеренко…

«Неужели пронесло?» — подумал Валерий.

Но он не успел заметить, когда бандит переместился вперед. Звезды и огни телевизоров за кружевными занавесками вдруг накренились и описали сверкающую дугу; мир съежился, как проколотая автомобильная камера, и земной шар выбило из-под Валерия, как табуретку из-под повешенного.

Потом Валерий открыл глаза и увидел, что лежит на земле, а Шерхан восседает на нем в позе мотоциклиста с кружкой в руке. Всего унизительнее было то, что Шерхан даже не расплескал пива.

Шерхан сжал кулак, напоминавший экскаваторный ковш уменьшенных габаритов. Толстая пивная кружка треснула, и Шерхан плеснул коктейль из стекла и пива в лицо мороженщику.

Глаза Шерхана засверкали, как два стеклянных шара на новогодней елке. Он снова сжал руку — ощетинившееся стеклом донышко кружки выглянуло из кулака, как кукушка из настольных часов. Шерхан занес кружку над Валерием.

— Ну что, мороженщик, — спросил Шерхан, — что мне с тобой сделать? На куски порезать или так съесть?

Валерий молчал. К руке Шерхана прилипла пивная пена, шевелившаяся, как от дыхания маленькой мыши.

— Я с тобой знаешь что за вчерашнее сделаю? Я тебя самого в речку отправлю! Вместо палтуса: пополнить живую природу… Проси прощения, сука! А то шею сверну!

Шерхан мог свернуть шею кому угодно, даже башенному крану. Валерий слабо трепыхнулся, попытавшись сбросить с себя бандита, но не тут-то было.

Валерий вдруг понял значение пивной кружки в руках Шерхана. Пивной кружкой не совершают преднамеренных убийств. В руках мертвого Валерия найдут подложенный нож, а в горле — обломки этой кружки. Даже если ментовка исхитрится притянуть Шерхана к суду, все равно ничего, кроме убийства в состоянии необходимой самообороны, из этого не высосут. — Ну! Кому говорят — скули!

— Я тебе не собака, чтобы скулить, — сказал Валерий.

Прошла долгая, нехорошая минута. Боевики стояли кружком во дворе. Выскочивший было через черный ход поваренок просеменил к мусорному контейнеру, вывалил в него ведро с чем-то несвежим и бочком-бочком потек обратно, словно для него не впервой было видеть, как один мужик сидит на другом, и притом оба вполне одетые…

— Значит, не собака, — проговорил Шерхан, когда поваренок ушел со двора.

В следующую секунду остаток кружки в руке Шерхана мигнул в лунном свете, дико блеснул стеклянными зубами. Рука Шерхана обрушилась вниз. «Шея! — мелькнуло в мозгу Валерия. — Он мне в шею хочеть попасть!»

В последнее мгновение рука Шерхана вильнула в сторону, и зубья кружки вонзились в газон в миллиметре от сонной артерии Валерия, разрывая корни чахлой травы и круша гусеницу, мирно дремавшую на обратной стороне палого листа.

Шерхан усмехнулся и встал.

— В следующий раз, — сказал Шерхан, — я вобью эту штуку тебе в глотку, понял?

Валерий молча смотрел на бандита. — Будем считать, что разобрались, мороженщик. Так что ты нас не знаешь, и мы тебя не знаем. Все. Скажи спасибо, мороженщик, что мне понравился.

Шерхан повернулся и пошел к выходу со двора. Сразу, как по команде, к выезду подкатила, шурша шинами, беленькая «шестерка». Шерхан прыгнул в машину, его люди пропали за забором, «шестерка» тронулась с места, и тут же за ней покатился навороченный джип отчаянно красного цвета, напоминавший сенбернара, бегущего за моськой.

Валерий поднялся на ноги и смахнул с рожи остатки стекла и пива. Сквозь освещенную решетку кухни протиснулся кот и, перебирая лапками, помчался через двор. Вбитое в газон донышко кружки подмигнуло Валерию в свете светофора.

Валерий вышел на улицу. Желтенький Пашкин «Москвич» там больше не стоял.

Валерий повернулся и прошел обратно в зал.

На сцене девица снимала с себя лифчик. Юрий Сергеевич сидел за столом и глушил водку из хрустального графинчика.

— У тебя рубашка мокрая, — сказал Иванцов.

Валерий молча сел и тоже налил себе водки.

— Кто это был? — сказал Иванцов.

— Знакомые.

— Однако ж и знакомые у тебя, Нестеренко…

Мы не договорили насчет кредита.

Юрий Сергеевич опрокинул в стакан все, что осталось в графинчике, и заглотнул содержимое в один присест, как змея — яйцо. — И не договорим, — сказал Юрий Сергеевич. — Я должен посоветоваться с остальными партнерами. Ввиду твоих… знакомых…

Юрий Сергеевич вскоре поднялся и ушел.

Девица на сцене сняла с себя лифчик и теперь занималась трусиками.

Валерий пошарил по столу в поисках целой бутылки, но таковой не нашел, новую заказывать не стал, а расплатился и вышел на улицу.

Прямо из ресторана Валерий поехал к Шакурову. Шакуров был дома один и долго ковырялся за дверью, откидывая всяческие замки и задвижки.

Наконец дверь распахнулась.

— Ну, как я выгляжу? — сказал Валерий, вплывая в прихожую.

Выглядел Валерий, как мы уже сказали, потрясающе. На нем был серый шевиотовый костюм и неброский галстук в крупную клетку, и от его тщательно расчесанных волос пахло хорошим одеколоном. Кратковременное пребывание на сухом газоне пока не принесло костюму ощутимого вреда, а выплеснутое Шерханом пиво попало в основном в лицо Валерию, не повредив белой рубашки.

Шакуров оглядел своего друга и прикоснулся тонкими пальцами к плоскому, как бетонная шпала, животу.

— Галстук, — сказал Шакуров.

— Что?

— Галстук слишком низко, — пояснил бывший комсомольский работник.

— Галстук не должен доходить до брючного ремня пальца на два, а то он у тебя как девичья коса висит.

Валерий смутился и стал поправлять галстук.

— А где Максимка? — спросил Валерий.

— Пива пошел купить, тут киоск круглосуточный…

— Е-мое, я же ему сказал — никуда от тебя не отлучаться?

Шакуров пожал плечами и наклонился к Валерию.

— Слушай, — зашептал Шакуров, — жена ничего не знает. Мы с Максимом сказали ей, что он с женой поссорился и у нас ночевать будет, ладно?

В этот момент в прихожей появилась Ира.

— Валерий, — сказала она, — ах, это вы. Заходите. Не дом стал, а проходной двор. Представляете, приходит некто Максим и живет у нас тут вторые сутки. Впрочем, он, кажется, ваш знакомый?

— Он у меня работает, — сказал Валерий.

— Ну, повлияйте на него! В смысле примирения с женой. Пусть они там разводятся, но не за наш же счет! Я утром встаю, а он в ванной бреется!

— Ира, — сказал Шакуров, — свари нам кофе.

Женщина хотела было огрызнуться, но решила, что сделает это чуть позже, и ушла на кухню.

— Слушай, — спросил Валерий Шакурова, — это ты сказал Иванцову про «Топаз»?

— Нет.

— Странно, — пробормотал Валерий, — откуда он узнал.

И вытащил из кармашка смятую пачку папирос. — Не курите в квартире, мальчики, — раздался из кухни голос Иры.

Валерий молча поднялся и вышел на балкон. Шакуров последовал за ним.

— У тебя проблемы? — спросил Шакуров. — С этими, с «Топазом»?

— С бандитами проблем нет, — ответил Валерий.

— Отдыхай. — Да я же вижу, что ты пришел совсем дурной!

— Это Иванцов. Просит, скотина, сорок пять.

Шакуров опустил голову.

— Из-за меня, да?

— Да ну его, — разозлился Валерий, — все дорожает. Молоко и то на шестьдесят процентов с мая! Привезли, сволочи, вчера кислое, я им сказал, что, если еще так сделают, самих в этом молоке утоплю. Налоговый инспектор, вон тоже, каждый месяц втрое просит. Дочка, что ли, замуж выходит…

— А Павел Иванович? Он тебе арендную плату не поднимает?

— Не, — сказал Валерий. — Павел хороший мужик. Классно ко мне относится. Ни с того ни с сего помещение дал…

Шакуров осторожно спросил: — Валер, а он тебе не отец?

Валерий усмехнулся: — У меня таких отцов сто штук. Может, и отец. Мамка только с клопами не трахалась.

— Зря ты так.

— Чего зря? Чем я ей обязан? Родила — спасибо, а потом чуть в помойку не выкинула, бабка ее упросила, а так три месяца из роддома не забирала.

Валерий помолчал и прибавил с тихим ожесточением: — Ножку от стула отломала и чуть не убила, ножкой-то, а мне пять лет было.

Валера стряхнул пепел вниз, на далекую землю.

— А теперь вот стою — штаны новые, машина новая…

Дальнейшие слова Валерия потонули в шуме — на улицу, скрежеща, выворачивал огромный автофургон.

Свет дальних фар играл в пыльной листве деревьев, фонарь осветил длинную желтую надпись на борту: «Bulgaria». Фургон вдруг стал заворачивать…

— Сукин сын! — закричал Валерий.

Грузовик неудержимо пер и пер, изгибаясь, как гигантская гусеница, и его красная голова упорно втирала в столб новенькую «шестерку» Валерия. «Шестерка» орала не своим голосом. Скрип разрываемого металла мешался с предсмертными воплями сигнализации.

Валерий сиганул с балкона на высокую липу, росшую метрах в двух от окна. Тонкая верхушка дерева затрещала, но выдержала парня. Валерий, перехватывая руками сучья, покатился вниз.

Водитель, увидев человека на липе, испугался. Он, видно, рассчитывал, что у него будет больше времени — пока выбегут из квартиры, пока спустятся по лестнице, та же входная дверь… Водитель открыл дверцу, вывалился наружу и припустил проходным двором к Садовому.

— Стой, падла! — заорал Валерий, спрыгивая с липы на землю.

— Убью!

Но тот очень хорошо понимал, что его и в самом деле могут убить, и именно поэтому стоять не имел никакого желания. — Стой!

Мужик исчез за дальней аркой. Валерий выбежал за ним. Он еще успел увидеть, как водитель прыгнул в припаркованную у тротуара «Волгу» с включенным двигателем и забрызганным грязью номером и как эта «Волга»-взяла с места в карьер.

Валерий засунул руки в карманы и стал глядеть ей вслед. Пальцы его сами собой нащупали завалявшуюся за подкладкой двушку. Он подошел к череде телефонных колпаков, выискал автомат поисправней и набрал номер. Он говорил недолго и скоро повесил трубку.

Когда он обернулся, рядом с ним стоял и Шакуров.

— Убежал? — спросил Шакуров.

— Уехал. Его «Волга» ждала. А грузовик наверняка краденый.

— Машину-то ты застраховал? — спросил Шакуров.

— Завтра собирался.

Вдалеке, за мигнувшим светофором, показался важный, изнутри освещенный троллейбус, поводящий взметнувшимися к небу усами. Перед троллейбусом разбегались веером мелкие легковушки, словно дельфины перед раковиной Нерея. Валерий пошел к троллейбусной остановке.

— Ты куда? — с тоской окликнул Шакуров.

— Получать страховку, — осклабился Валерий.

— Повернулся и добавил: — Да. Вот еще что. Как Максим придет — пусть берет Иру и везет куда угодно. Не увезет Максим, увезет Шерхан — ясно? Действуй.

Троллейбус со скрипом развел створки дверей, Валерий вскочил в него и был таков.

В начале двенадцатого Валерий высадился из метро на станции «Комсомольcкая» и зашагал по пыльной летней мостовой, цепко сверяя в памяти номера домов с тем, который назвал ему верный Устинович, так и не ушедший домой после семи, а продолжавший сидеть в подсобке, как телефонистка на дежурстве.

Через пять минут Валерий остановился у старого семиэтажного дома, выстроенного буквой Г. Второе и третье слева окна на пятом этаже были пусты и черны. Валерий усмехнулся и приготовился ждать.

Ждал он около часа.

Через час к тротуару притерлась «шестерка», и из нее высадился Рыжий. Он сделал ручкой оставшейся в машине компании и, пару раз повертев головой, исчез в подъезде семиэтажки.

Валерия немного удивило, что Рыжий приехал на «шестерке», а не на «Волге». Кроме того, по его расчетам, он должен был вернуться намного раньше. Ведь если Рыжий был в «Волге», поджидавшей водителя автофургона на Садовом, то он ехал сюда на машине, а Валерий — на метро.

Прошло пять минут, окно на пятом этаже вспыхнуло розоватым светом.

«Шестерка» с шумом развернулась и уехала. Валерий ждал.

Еще двадцать минут, и окно погасло. Похоже, бандит, словно сознательная пенсионерка, лег спать, не дождавшись полуночи.

Валерий вошел в подъезд и поднялся на пятый этаж. Дверь квартиры была прочная, сейфовая, с черной дерматиновой обивкой и стальными стержнями, которые, как известно, уходят сбоку и сверху в стальные же ребра проема. Валерий подумал и бесшумно поднялся выше. Лестница кончалась через два пролета, дальше — чердак. В люке болтался висячий замок, но, когда Валера подергал его, оказалось, что чердак, собственно, не заперт, замок только продет в ушки двери. Валера, осторожно озираясь, прошел на чердак и осмотрелся. Лунный свет лился сквозь щели в забитых оконцах. Чердак был пуст, как мозги дебила: не было в нем ни бомжей, ни залетной компании, и даже привокзальная проститутка, несмотря на близость трех вокзалов, не избрала его для свидания с клиентом.

Валерий вылез на крышу через слуховое окошко, подошел к самому краю облупившейся железной кровли и посмотрел вниз. Ему, в общем-то, повезло. Весь ряд балконов, по которому предстояло спускаться, не торчал на виду случайных прохожих и зевак, озаренный луной. Напротив того: балконы располагались в нише над подворотней,, зажатые с обеих сторон стенами, и вдобавок по краешку стены, слева, проходила водопроводная труба, широкое ее лоно не то чтобы совсем укрывало спускающегося человека, но все же загораживало его по крайней мере от торцевых окон противолежащего трехэтажного особнячка. Валерий расстегнул свой верный ремень, зацепил его за край крыши и осторожно спустился на первый балкон, стараясь держаться в тени трубы.

Второй балкон был едва освещен и задернут красными занавесями, за которыми слышались довольно громкие вздохи любовного соития. Следующим балконом был как раз тот, который нужен Валерию. Валерий сразу увидел, что повезло ему необыкновенно: балкон был загроможден всяким хламом. Стоял даже рассроченный холодильник. Балконная дверь была заперта наглухо, но форточка над окном была приоткрыта. Валерий встал на холодильник, осторожно открыл форточку пошире и всунул голову внутрь. Дверь в коридор была закрыта, и в кухне никого не было. Задняя стена кухни пропадала в темноте, из которой поблескивали на Валерия ручка холодильника и плоский, как лицо китайца, циферблат настенных часов. Фосфоресцирующие их стрелки показывали одиннадцать тридцать. На подоконнике останкинской телебашней громоздились грязные тарелки.

Валера выудил из кармана леску с толстым рыболовным крючком четырнадцатого размера, спустил ее вниз и подцепил нижний шпингалет. Верхнюю задвижку он открыл просто рукой.

Дальше предстояло самое трудное. Двойная рама открывалась внутрь, и при попытке распахнуть ее должны были полететь на пол тарелки, громыхая лучше самой фирменной сигнализации.

Валерий попытался приоткрыть раму, но вовремя замер: тарелки угрожающе звякнули и накренились.

Валерий подумал и поднялся на балкон повыше. Свет там горел уже ярче, а стоны любви сменились громкой семейной ссорой.

Память не подвела Валерия: в углу балкона стояла черная помпа — вещь нужнейшая в доме старой постройки, где витиеватые коммуникации, проложенные советскими инженерами в рамках освоения курса неэвклидовой геометрии, капризны, как оперные примадонны.

Валерий подхватил помпу с длинной метровой ручкой. Оставалось лишь надеяться, что супружеская чета внизу не перейдет от выяснения отношений к прокачке унитаза.

Через минуту он уже вновь стоял на подоконнике бандитской квартиры, просунувшись как можно дальше в форточку и осторожно прижимая резиновый колпак к поверхности грязной тарелки. Наконец посуда пристала к присоске, и Валерий осторожно вытянул тарелки через форточку — сначала первую, а потом и остальные.

После этого он растворил раму и тихо пролез внутрь.

Кухня была основательно, всмятку, грязной — на полу лежали несвежие трусы вперемешку с непонятного происхождения барахлом, и на новых югославских шкафчиках громоздились ресторанные бачки, немытые вилки и необъеденные куриные кости.

Валерий прокрался до кухонной двери и осторожно повернул ручку. За дверью начиналась узкая и темная прихожая.

И тут Валерий услышал то, чего не было слышно раньше — звук льющейся в ванной воды. Рыжий не лег спать. Он мылся.

Валера молча выскользнул из кухни и стал у двери ванной. Прошла минута, другая, третья. Шум воды утих, кто-то зафыркал, утираясь полотенцем. Послышался веселый свист, потом — журчание спускаемого бачка. Дверь растворилась, и Рыжий вышел из ванной. Он выглядел не так импозантно, как вчера, в своем однобортном костюме.

Бандит был криволап, жирен и совершенно гол, если не считать полотенца, которым Рыжий, покашливая, растирал загривок, — все-таки он простыл!

Валерий зацепил полотенце и, не очень торопясь, замотал его вокруг шеи Рыжего. Тот изумленно хрюкнул и обернулся. Валерий ударил его коленом в пах. Ноги Рыжего подогнулись, и он повис на полотенце, как выстиранные плавки на бельевой веревке.

Валерий опустил Рыжего на пол, сел сверху и начал неспешно затягивать полотенце.

Рыжий гукал и отбивался. С таким же успехом — мидия отбивается от ныряльщика. Глаза его выпучились и налились красным, как рябина после заморозка.

Наконец Рыжий кончил гукать и только сучил ногами. Валера осторожно ослабил полотенце, убедился, что Рыжий не совсем мертв, и потащил его в гостиную. Там он сунул Рыжего в кресло, нашарил в шкафу несколько свежих рубашек и, разодрав их на части, аккуратно привязал бандита к креслу.

Валерий огляделся. Однокомнатная квартира Рыжего выглядела не особенно шикарно: новый, но дешевый ковер во весь пол, старый сервант, за пыльными стеклами которого виднелось несколько рюмок с отбитыми ножками, японский телевизор с видеомагнитофоном, электрогитара, да не очень уместное бюро начала века с пузатыми бронзовыми ножками и прихотливыми замками. В углу стояла бескрайняя, как приволжская степь, кровать-сексодром, и рядом с ней — несколько ящиков с импортными наклейками — то ли Рыжий увел где-то гуманитарную помощь, то ли поимел с какого-то предпринимателя налог натурой. На кровать был брошен открытый пустой «дипломат», а на столике перед телевизором, рядом с пустой чайной чашкой, стояла бутылка коньяку и банка малинового варенья.

Валерий подошел к бюро и стал вытаскивать ящички один за другим.

Рыжий был не очень опасливым человеком: в бюро лежали несколько конвертов с «зелеными», а в соседнем ящике валялся разряженный «ТТ».

Валерий бросил деньги в «дипломат», а «ТТ» засунул к себе в карман. Туда же, в «дипломат», отправились две записные книжки Рыжего, извлеченные из ящика стола и из заднего кармана брошенных на ковер брюк, а толстую связку ключей Валерий забрал себе.

После этого Валерий приступил к тщательному досмотру комнаты.

То, что он искал, оказалось запрятанным в пол под самым порогом комнаты, прикрытым ковром. Вынув паркетину, Валерий увидел небольшой, ясно заграничного происхождения ящичек с протянутым к нему толстым проводом.

Маленький ключ с малопонятной надписью «Abbie», лежавший в одном из ящиков бюро, открыл мини-сейф без труда. Валерий вытащил оттуда толстую пачку баксов и два паспорта: советский и дипломатический заграничный. Оба паспорта были на имя Аркадия Адамовича Середничего. Фотографии в обоих паспортах изображали Рыжего. Валерий подумал, что и «капуста», и обе ксивы припасены на случай внезапного бегства. Можно было ставить десять против одного, что Шерхан об этом резервном фонде оповещен не был.

Кроме того, в тайнике лежал оранжевый заграничный конверт с пупырчатой подкладкой, доверху набитый бумагами. Бумаги были в основном подлинники или ксероксы контрактов.

Это немного удивило Валерия: по правде говоря, он ожидал найти в тайнике травку или колеса, какой-нибудь заграничный наркотик в крайнем случае, но не бумажки, которые секретарши подшивают в дело.

На одном из контрактов красовались подпись «V. Mikhajski» и квадратная заводская печать. «Эге-ге, — пронеслось в голове у Валерия, — уж не тот ли это Михайский, которым он стращал Сашку?» Контракт был на английском, а с английским языком Валерий был на «вы». А может, и не на английском. Может, на немецком.

Сзади послышался слабый стон. Валерий обернулся. Очнувшийся Рыжий сидел в кресле и лупал глазами. Взгляд его остановился сначала на Валерии, а потом — на разорванной рубашке, стягивавшей бандиту руки.

— Сволочь, — сказал обиженно Рыжий, — ты за что рубашку порвал?

Валерий, улыбаясь, направился к нему.

— Я тебе не только рубашку, я еще кое-что порву, — сказал он. — За тачку.

— Какую тачку?

— Не валяй больного! Тебе Шерхан сказал, чтобы не лез ко мне? Сказал? А ты что сделал? Да я тебя сейчас придушу, а Шерхан пальцем не шевельнет, понял?

— Слушай, Нестеренко, — изумился Рыжий, — не трогал я твоей тачки, землю жрать буду, не трогал!

— Будешь, — пообещал Валерий. И достал толстую связку ключей: — Этот откуда?

— Ты слышишь, идиот! Не трогал я твоей тачки!

Кулак Валерия с выступившим на сантиметр острием ключа въехал Рыжему под ребра, словно там находилась какая-то замочная скважина, которую надлежало отпереть. Бандит заорал было, но другая рука Валерия заткнула ему пасть, и Рыжий сделал безуспешную попытку ухватиться за эту руку зубами.

Валерий разжал кулак и показал ключ: — Еще раз не по делу вякнешь, эта штука будет торчать из кулака на всю длину, понял?

Рыжий с ужасом смотрел на рваную дырку чуть пониже груди. Из дырки уже начинала сочиться кровь.

— От чего ключ?

— От «Вольво», 18-37.

— Тот, что под окнами?

— Да.

— Так. Этот — от зажигания. Этот — квартира. Этот откуда?

— От мамкиной квартиры, — сказал Рыжий, — мамка в однокомнатной живет, в Измайлове, почту разносит. Что, к ней тоже полезешь?

— Адрес?

— Не тронь мать, понял?

— Если почту разносит, не трону. Адрес?

— Девятая Парковая, семнадцать — сто девяносто три.

— Это?

— Дача. Семьдесят третий километр по Ярославскому, деревня Пригорки, улица Ленина, пятнадцать. Да не дача это — развалюха, родительская.

— Этот ключ?

— Гараж, третий переулок направо, второй бокс.

— Что у тебя за дела с Михайским?

— Это мои дела, а не твои.

Одна рука Валерия зажала Рыжему рот, а другая вцепилась, как клешами, в мужское достоинство бандита, жалобным червячком выглядывавшее из-под разорванной рубашки.

— А-а… — застонал Рыжий, когда Валерий разжал руки.

— Еще раз спрашиваю, что это за контракт с подписью Михайского?

— Контракт на извлечение редкоземельных металлов, — сказал Рыжий, — из отработанного оборудования.

— Чьего?

— Американского.

— А что же они, на Западе, разве не лучше нас это делают?

— Оно радиоактивное.

— Па-анятно! Значит, Михайский импортирует поманеньку всякий розничный чернобыль и всю эту гадость в Москве же и перерабатывает.

— Не перерабатывает. Просто хоронит.

— Е-мое! Ничего не понимаю!

— Контракт реэкспортный. Михайский должен извлечь редкоземельные металлы из оборудования и реэкспортировать их в Америку. На самом деле бочки радиоактивные, из них никто ничто не извлечет, и их просто хоронят, по всем правилам. А под это дело идет экспорт наших металлов.

— Понятно. А ты тут при чем?

— Это я посадил Михайского на этот контракт.

— Круто. И много у тебя таких контрактов?

— Отпусти меня, — сказал Рыжий, — слышишь? Я твоей тачки не бил. Тебя Шерхан на меня натравил, ясно?

— С Шерханом я разберусь, — пообещал Валерий, — ты мне расскажи про другие бумажки. Чего это они, кстати, у тебя лежат, или Шерхан о них не знает?

— Ты без меня с Шерханом не разберешься!

— Я жду. Про другие контракты. А то я тебе уши подровняю.

Рыжий побледнел страшно. Видимо, всякое упоминание об ушах задевало бандита до глубины души. Потом он перевел дыхание, моргнул несколько раз и натянуто улыбнулся: — Слушай, мужик, а ты мне нравишься.

— Ого! Так тебе, когда бьют, нравится? Я тебе ша еще больше понравлюсь, — осклабился Валерий.

— Сядь и не чирикай, — вдруг сказал Рыжий, — и подумай чуток не одними кулаками.

Предложение это было произнесено до того бесстрастным тоном, что Валерий молча и гибко, как молодой кот, сел на корточки напротив своего пленника.

— Ты можешь разгромить эту квартиру, — продолжал Рыжий, — можешь убить меня, можешь упрятать все эти баксы в чемодан и уехать на «Вольво». Но ты не проедешь с этими баксами и двух километров.

Тебя завалят. Нафаршируют маслинами, как гуся черносливом. Завалят боевики Шерхана. Не так ли?

— Нет.

— Почему же?

— А ты мне скажешь, где сейчас Шерхан, и я завалю его раньше, чем он меня.

Рыжий даже закашлялся от смеха.

— Это было бы неплохо, детка, но я не знаю, где Шерхан. Он тебе не дошкольник, чтобы отчитываться перед подчиненными о своем местопребывании… Тем более если плодотворное сотрудничество с этим подчиненным подходит к концу…

— Это я заметил, — усмехнулся Валерий.

— Заметил… А ты не подумал, что если Шерхан мной недоволен, так мне не стоит бить твою тачку? У меня что, голова на плечах или кувшин с квасом, чтобы из-за тебя ссориться с Шерханом? А? Или я на отмороженного похож?

Валерий облизал губы. На отмороженного Рыжий действительно не был похож. Такие все взвешивают, как в аптеке. — Вот и получается, — сказал Рыжий, — что разбил твою тачку не я, а Шерхан.

— Ему-то зачем?

— А затем, чтобы ты меня завалил. Надоел я Шерхану. Больно умный. А умным должен быть один Шерхан. А ведь я ему плохого не делал. Завод завел, Шерхан говорит: «Отдай завод», я и отдал, словно лох какой. Поноску за ним таскаю. Штаны ему лижу. Не буду лизать — завалит за бунт на корабле. А лижу — так он всех пальчиком подманивает, — мол, глядите, якая сука этот Рыжий, я его попрошу, так он мне зад свой подставит! Рыжий швец, Рыжий жнец, Рыжий на дуде игрец. Рыжий деньги выколачивает, планы составляет, учет ведет, и за это Рыжего допускают поцеловать барскую ножку. А как я наклонюсь ее поцеловать — так он мне этой ножкой в рожу. Свой авторитет так поднимает. Самому деньги сделать у него ума нет, а авторитет поднимать надо… И вот я сижу порой и думаю: это что же получается? Чем же я от тебя или Шакурова отличаюсь? Тем, что Шакуров Шерхану будет тридцать процентов платить, а я — девяносто? Тем, что Шакуров заплатил тридцать процентов, и — гуляй, Вася, а я заплатил девяносто, и — пожалуйте к барской ножке? И вот что интересно, думаю я, чем это кончится? Чем больше я денег буду приносить Шерхану, тем больше у меня будет веса. А больше у меня веса, тем я опаснее. Тем больше надо мной смеяться надо. Тем скорее меня надо пристрелить. А меньше буду приносить, — так тут же пристрелят, мол, — вышел у Рыжего ум, а храбрости никогда не было. Что ж — один попугай сдох, другого купим. Вот и получается, что в какую сторону мне ни рыть, рою я себе могилу. Так?

Валерий, сцепив руки под подбородком, слушал бандита.

— Вот у тебя тачку разбили, так ты резать меня прибежал. А у меня Шерхан завод забрал. Наладил я водку делать. И ведь наладил, все продумал — откуда спирт, откуда стеклотару, где наклеечки достать, опять же сбыт, — все я наладил. А Шерхан пришел и: отдай мне, Рыжий, заводик, а то мне кажется, ты мухлюешь, не столько бабок сдаешь… Так у него сейчас меньше бабок, чем я ему сдавал. Но для него дело было не в бабках. Он думал, я взовьюсь. Думал, скажу: «не отдам», и можно меня будет пристрелить в назиданье. А ты бы что делал на моем месте? — Не знаю. Я торгую мороженым, а не фальшивой водкой. — А я знаю. Ты бы Шерхана пристрелил. На месте. У тебя мозги в кулаках. А я вот семь раз примерю, а с Шерханом, если семь раз примеришь, так отрезать будет поздно… А он уже боится меня, Шерхан. Человек никого так не боится, как того, кому делает мерзости… За непослушание меня завалить не получается, а надо… Вот он и разбил твою тачку. Либо ты меня завалишь, и тогда он тебя убьет в отместку за Рыжего, либо я тебя завалю, и тогда он меня накажет за прямое непослушание…

Валерий все так же сидел на корточках.

— Понимаешь, Нестеренко, я не бил твоей тачки. И из-за этого мне кранты и тебе кранты. Тебе — потому что ты влез к бригадиру Шерхана и связал его собственной же рубашкой, а мне — потому что Шерхану не нужен бригадир, которого каждый фраер может его же рубашкой связать. И у нас с тобой один выход. Я обещаю тебе узнать, где Шерхан, обещаю, что весь пирог после Шерхана мы поделим пополам.

— А почему ж пополам? — А я не выживу один, — сказал Рыжий.

— Труслив я. Сначала думаю, а потом стреляю.

— Закусил губу и добавил: — Это для тебя единственный выход. Ведь тебя же теперь завалят. И ладно, что тебя… Ведь ты же в это дело влез, чтоб Шакурова отмазать. Вот уж скажет тебе Шакуров спасибо, когда к нему Шерхан заявится и потребует за убитого Рыжего столько баксов, сколько в Рыжем веса.

Валерий опустил глаза. Это уж точно. Влип Валерий капитально, и сам влип, и Шакурова вляпал…

— Где этот водочный завод? — спросил Валерий.

— Руки!

Валерий обернулся.

Пока Рыжий жаловался на свою жизнь, в квартиру заявились трое. Трудно сказать, что насторожило их — увидали с улицы, сквозь занавеску, две тени, или у Рыжего была какая-то своя система знаков, скажем, зажженный на кухне свет, — однако посетители предпочли воспользоваться имевшимися у них ключами, не оповестив звонком о своем вторжении.

Теперь все трое умело рассредоточились у входа в комнату, и старый «ТТ» в руках одного из них глядел Валерию прямо в живот.

— А ну на пол! Жопа кверху, руки на голову! Ну!

Валерий резко ударил человека с «ТТ» по запястью. Пушка описала в воздухе дугу и врезалась в стеклянную стенку серванта. Тут же на Валерия прыгнул тот, кто стоял слева, и схлопотал под ребро локтем.

— А-а… — зашипел левый, вертясь волчком.

— А ну получи добавку, — сказал Валерий и достал его внешним ребром стопы в живот.

Тут же нога Валерия пошла назад, и пяткой хорошо, с хрустом вошла под чье-то ребро. Владелец ребра ойкнул и кустом осел вниз. Валерий развернулся и краем глаза заметил нечто летящее. Он нырнул было вбок, но не успел, близ уха мелькнула бутылка с прозрачной крис.талловской водкой. «Полная, — блеснуло в мозгу Валерия, — хуже нет, когда полная». Валерий поставил блок, но не успел вывести руку в верхнюю точку: бутылка врезалась ему в голову. Все-таки удар пришелся по касательной, однако бутылка хрустнула и разлетелась. Волосы Валерия мгновенно намокли, перед глазами вспыхнула и разлетелась огненная карусель, и сквозь эту карусель Валерий увидел, как цветастый ковер в комнате вздыбился, качнулся и внезапно шмякнул ему по лицу. И тут в голове Валерия выключили свет и всю остальную аппаратуру.

Очнулся Валера очень скоро, в кромешной и тряской темноте. Над ухом оглушительно выло. Валера сначала подумал, что это шумит у него в голове, но потом сообразил, что это воет мотор, а сам он лежит в багажнике автомобиля. Багажник был довольно просторен — тачка, судя по всему, была шикарная, из таких, на каких Валерию ездить пока не доводилось. Было даже удивительно, что его еще не убили. Или Рыжий действительно ему не врал? И теперь хочет, чтобы Валерий помог ему завалить Шерхана?

Наконец машина запрыгала по грунтовой дороге, бибикнула и остановилась. Впереди раздался скрип открываемых ворот, машина мягко повернула и проехала еще несколько метров.

Багажник над Сазаном распахнулся, и вверху образовался кусок ночного неба, и на нем — разноухая голова Рыжего. — Приехали, — сказал Рыжий.

Валерия вытащили на землю и поставили. Машина стояла за забором небольшой одноэтажной дачи: слева белел сарай, сама же дача вырисовывалась на фоне леса темным треугольным коньком.

— Топай.

Валерий взошел на облупившееся крыльцо и, нагнув голову, шагнул внутрь.

Крытая терраса, на которую его ввели, была отделана новой вагонкой, покрытой светлым лаком, и во всю ширину террасы тянулся такой же светлый деревянный стол, уставленный разнообразной жратвой и выпивкой. Крупная ночная бабочка билась, раскачивая пластиковый абажур лампы, и от этого по лаку стола и хрустальным, изукрашенным ледяными узорами, бокалам метались блики и тени.

За столом сидел Шерхан со своей кодлой.

— Ну что, мороженщик, — спросил Шерхан, — где твое мороженое?

И обернулся к охранникам: — Развяжите-ка ему ручки. Да руки, я сказал, а не остальное! К стулу привяжите!

И Валерия действительно привязали к стулу, распустив ремни на руках.

Рыжий сел чуть поодаль, вынул расческу и стал зачесывать вперед жидкие волосы.

Шерхан взял бутылку водяры и, наполнив стакан, придвинул к Валерию: — На, мороженщик, выпей.

Валерий потянулся было к стакану, но потом решительно замотал головой.

— Не хочется, — сказал Валерий.

— Выпей, когда дают на халяву. А то обижусь…

— Ты меня завалишь не за то, что я с тобой не выпил.

— Выпей. Пьяному умирать легче.

Валерий пожал плечами и вылакал водку. Водка была хорошая. Кристальная водка, не какая-то там подделка Рыжего…

— А теперь закуси… Но-но! Лапами!

И рука Шерхана мгновенно перехватила вилку, деликатно лежавшую на тарелке с белобокой осетриной, — к этой вилке потянулся было Валерий.

Валерий взял осетринку руками и отправил ее в рот. В голове его шумело, где-то под волосами пер наружу громадный синяк, голод Валерий ощутил жуткий. Весь день он мотался по городу без еды, а вечерний «Соловей» был безнадежно сорван первой встречей с Шерханом, после которой мысли о хлебе насущном как-то отошли на второй план.

Шерхан, усмехаясь, оборотился к Рыжему.

— Нехорошо это, — сказал Шерхан.

— Вот, бьют тебя, Рыжий, кому не лень, даже продавцы мороженого, и твоей же рубашкой ноги вяжут… Авторитет ты мой поганишь, Рыжий. Скажут: что у Шерхана за петух в бригадирах?

Рыжий помертвело хрюкнул.

— А ты, парень, хам, — оборотился Шерхан к Валерию, — до чего ж хам! По чужим хатам шастаешь… Что делать-то с тобой? Домой, что ли, отпустим, к мамочке?

— Сдохла у него мамка, антифризу откушала, — сказал Рыжий.

— А вот я и говорю — к мамочке, — кивнул Шерхан.

— И антифриз в гараже найдется… А?

Валерий притворно зевнул: — Твоя воля, хозяин. Чего я в чужом доме советы давать буду?

— Вот, — сказал Шерхан, поднимая глаза на Рыжего, — человек правильно понимает. Не лезет поперек души с советами. А может, его в бригаду взять? Мне нужны люди.

И оборотился к Валерию: — Как, пойдешь в бригаду, мороженщик?

Валерий молчал.

— А с другой стороны, как тебя взять? Ребята тобой недовольны. Вон, Рыжий на тебя так сердит, что без глушака вздумал в тебя палить, хорошо, руки затекли — промахнулся… Насилу мои ребята у него пушку-то отобрали…

Теперь Валерий понял, почему он оказался у Шерхана. Люди, которые пришли к Рыжему, были не его собственные, а от начальства, и как Рыжий ни хотел убить человека, которому предлагал союз против Шерхана, — без барского приказа ему это не позволили, сгребли обоих и повезли на дачку…

— Я тебя возьму, — продолжал Шерхан, — а это трения создаст внутри коллектива… ненужные трения…

Валерий вдруг поглядел на себя и засмеялся.

— Ты чего, мороженщик, хохочешь?

— Да я, знаешь ли, сегодня первый раз в жизни галстук надел. И костюм. На встречу с кредитором.

Шерхан оглядел своего гостя. Серый костюм Валерия заметно пострадал от путешествия в багажнике. Галстук, вызвавший три часа назад неудовольствие Шакурова, был оборван и перетянут узлом, и во время драки в квартире чей-то нос успел заляпать левый рукав Валерия красным соком.

Шерхан захохотал. Вся компания последовала его примеру.

— И-и, — по-щенячьи повизгивал Шерхан, — он костюм надел!

— Потом вдруг перестал и спросил: — Ты чего к Рыжему полез, мороженщик?

— Я его предупреждал: наедет на меня — выплатит с процентами. А он наехал. На тачку мою. Автофургоном.

Асбестовые глаза Шерхана, пропутешествовав через всю комнату, остановились на Рыжем. Тот побледнел.

— Бля буду, не наезжал! — заорал он.

— Врет собака!

— Я сам наехал, да? — заорал Валерий.

— Молчать! — рявкнул Шерхан.

Рот Рыжего открылся так широко, что в него можно было впихнуть донышко бутылки.

— Ага, — согласился Валерий, — и он мне то же самое сказал. Он мне сказал, что это ты, Шерхан, приказал покалечить тачку. Глаза Шерхана нехорошо вспыхнули. Он слегка повернул голову к Рыжему и негромко произнес: — Я, когда хочу вправить мозги человеку, калечу не тачку. Я его самого калечу, понял?

И вновь обернулся к Валерию:

— А еще он что тебе сказал?

— Он мне много чего сказал, — отозвался Валерий, — он мне про контракт Михайского рассказал…

— Распелся! Соловей народный!

— Он меня бил! — заверещал Рыжий.

— Молчи, падла! А в ментовке тебе х… сосать будут, да?

— А еще он мне тебя, Шерхан, предложил завалить, — невинным голосом добавил Валерий.

— Врет, гад! — заорал Рыжий.

Шерхан чуть наклонил голову:

— Если ты, Рыжий, еще раз позволишь себе встрять в чужой разговор, я тебе язык из жопы выдерну, понял? Я тебя из Валентина Валентиной сделаю!

Помолчал и добавил:

— Значит, меня завалить?

Но Рыжий не унимался:

— Ах ты… — заорал он, вскакивая, — да как у тебя мозги повернулись врать-то так!

Шерхан цыкнул, и тут же двое быков подхватили Рыжего и хлопнули об стул с такой силой, что ножки стула брызнули во все стороны, и Рыжий очутился на полу.

Боевики захохотали.

— Ну так кто же из них врет? — осведомился Шерхан, обращаясь к своей свите.

— Он врет! — орал Рыжий, вскочив на ноги.

— Да ведь я с тобой, Шерхан, три года, что он несет — куда мне без тебя?

— А баксы у тебя зачем в тайнике? — осведомился Валерий. — Двадцать тысяч баксов и ксивы на какого-то Середничего.

На лице Рыжего мгновенно мелькнула торжествующая улыбка, и Валерий, холодея, понял, что ошибся: Шерхан знал и про ксивы, и про деньги. Рыжий был слишком труслив, чтобы спрятать от своего шефа двадцать кусков.

— Да это ж деньги Кур…

Шерхан поднял руку, и Рыжий мгновенно заткнулся.

— Да помню я, не чирикай над ухом, — сказал Шерхан лениво, как бы считая вопрос о том, кто кому врал, закрытым.

— Что с ним делать будем, а, Борик? — обратился главарь к одному из присутствующих.

— На куски резать.

— Трахнуть его сперва!

— В мешок и в воду!

— А ты. Рыжий?

— А я бы его на склад отвез, — сказал Рыжий, — а потом Шакурову фотку отправил. Так, мол, и так, твой приятель у нас, давай делать «ченч»: ты нам десять кусков, мы тебе приятеля.

— Живого? Ты что, спятил? — Зачем живого? Он нам кусками, и мы — кусками. Жопку отдельно, ручки отдельно…

Боевики захохотали. Шерхан обвел глазами присутствующих.

— Хитер ты, Рыжий… Слышите, крокодилы? Слышите, из чего человек баксы гонит…

И вдруг — на Рыжего, в упор:

— Или тебе, Рыжий, не баксы нужны? Или ты этого лоха живым подержать хочешь? И на меня науськать?

Рыжий посерел.

— Ладно, парень, — сказал Шерхан, пристально глядя в глаза Валерию.

— Скажу честно — я бы тебя отпустил. Но за гадскую басню о Рыжем твои яйца в мясорубку бы надо отправить. Уши вон, как Рыжему, на разный фасон сделать. Тебя опетушить мало.

И, помолчав:

— В гараж его, чтобы воздуха не портил. А тебе, Рыжий, спасибо за придумку — только возни много. Я это говно хочу закопать сегодня, а не завтра.

Нестеренко давно уже уволокли в гараж, а Шерхан остался один на веранде, прогнав всю свою свиту и время от времени прикладываясь к ребристой, с заграничными наклейками бутылке.

По правде говоря, Шерхану было жалко парня. Не в том смысле, в каком бывает жалко человека, или собаку, которую переехала машина, или даже бабочку на булавке. А в том смысле, когда, например, купил человек «Вольво», да и побил его о столб: жалко и денег, и искореженного металла, который в иных условиях верно бы работал.

Шерхан ни на секунду не сомневался, что парень сказал правду: Рыжий предлагал парню завалить Шерхана. Рыжий, он такой: языком человека оплетет, как плесень завалявшуюся горбушку, он бы этого парня доуговаривал… Но вот в чем Шерхан сомневался, так это в том, что Рыжий парню не врал. Рыжему что надо было? Чтобы парень его отпустил. А после этого Рыжий парня бы замочил или сдал Шерхану, фраеру-то можно лапшу на уши вешать, а сам-то Рыжий, дрянь разноухая, знает, что без Шерхана ему — как ананасу без корней.

А хороший был бы из парня работник. Может, не хуже Рыжего. Не было бы этих слов — и можно было бы развязать парня, и стал бы он хлестать с ними водку, и согласился бы в разговоре, что, мол, да, дерьмо этот мой Шакуров, — хотите, я завтра сам с Шакурова получу в полном размере?

«Убью Рыжего, убью суку, — вдруг подумал Шерхан, — убью за парня».

***

Около трех часов ночи дверь гаража, в котором валялся Валерий, отворилась. Вспыхнул свет: в гараж вошли двое или трое, среди них — Рыжий и Шерхан. — Заворачивайте, — сказал Шерхан.

Кто-то кинул на пол старый, видавший виды ковер, и тут же Валерия завернули в него. Он рыпнулся и тут же получил сапогом по почкам, если бы не ковер, плакали бы почки… Валерий гукнул и стал лежать тихо.

— Извини, парень, что так получилось, — сказал на прощание Шерхан, — сам нарвался.

Через пять минут автомобиль с дышащим свертком мчался по ночному шоссе.

Ковер был старый и, видимо, висел в гараже, — щетина его, пропитанная бензином и соляркой, лезла Валерию прямо в нос.

«Сукины дети, — подумал с тоской Сазан, — ведь они меня закопают и с Сашки еще деньги за меня возьмут! А может, на склад везут?»

Тем временем «шестерка» съехала с шоссе и стала подскакивать на грунтовой дороге.

Наконец машина остановилась. Двое боевиков заглушили мотор, вынесли сверток из машины, огляделись. Тачка стояла в еловом лесу, на взгорке. Далеко внизу темнела бетонная стена какого-то овощехранилища.

— Тихо вроде, Леш? — спросил один.

— Вроде тихо, — согласился второй, — а это что за грузовичок там стоит?

— Да он тут еще до перестройки стоял, — отмахнулся первый.

Леша подхватил новенькую штыковую лопату, резво сверкнувшую в лунном свете, и с хрустом воткнул ее в землю. Второй бандит последовал его примеру.

Место для могилы было выбрано с умом: еще недавно на взгорке располагалась свалка. Месяца два назад, по решению поссовета, свалку сгребли в яму и закопали, и теперь взгорок был словно расцарапан гигантской стальной лапой и густо усыпан вывороченной глиной и всякими жизненными отходами. Свежезасыпанная яма никому бы не бросилась в глаза среди этого лунного пейзажа, никто бы не удивился поганому запаху, буде такой случится, и уж точно никто в ближайшие двадцать лет не стал бы это место раскапывать.

Но дело вышло не такое простое: через несколько сантиметров лопаты стали то и дело натыкаться то на жестяную банку, то на древний кинескоп, то на хлюпающий и изорванный кусок рубероида. Боевики начали ругаться сквозь зубы.

— А может, развяжем его, — спросил Леша, — пусть сам копает?

— Это мысль, — согласился второй. Но потом подумал и решительно замотал головой: — Не пойдет.

— Почему? Помнишь, тот, красноносый, как миленький вырыл…

— Это тебе не фраер. Ты его развяжи, а он тебе такие скачки с лопатой устроит.

И оба боевика еще решительней заработали.

Боевики ошибались, полагая, что поблизости никого нет и что грузовик, отогнанный ни с того ни с сего за бетонную стену, стоит там как памятник советскому режиму.

Грузовик этот приехал к стене не более получаса назад. Экипаж его намеревался спереть несколько ящиков со склада. Трое мужиков переправились через ограду, водитель же остался волноваться в кабине. Когда наверху, на опушке, послышался шум мотора и сверкнули фары, водитель было решил, что явилась ментовка, и чуть не дал деру, но мысль о неизбежной поимке пеших товарищей остановила его; он скорчился под сиденьем и замер, как ходики в остановившихся часах.

Наверху, на горе, боевики наконец сообразили, где кончается собственно яма, и теперь копали немного сбоку, продираясь сквозь белую слежавшуюся глину.

Они работали нервно и торопливо.

Где-то в лесу ухал филин, далеко-далеко на военном аэродроме пронзительно загудел самолет, пленник извивался по земле бессловесным и безруким червяком.

Движения Валерия были не совсем бесцельными: в метре или двух от борозды, где его положили, склон резко уходил вниз. Он был усыпан всяким дерьмом, и битые местной детворой стекла сверкали в лунном свете, как блестки на юбочке фигуристки.

Ах, только бы перевалиться через борозду!

Рот был заклеен, руки немели от наручников. Старая консервная банка, выброшенная из земли лопатой боевика, полоснула Валерия ржавой крышкой по щеке, и тут же впаянный в землю кремень чуть не выбил глаз. «Закопают, — думал в отчаянии Валерий, — убьют и закопают, а, черт!»

Еще один шматок желтой глины шлепнулся о плечо, подпрыгнул, ударился о землю и разлетелся на мелкие кусочки, запрыгавшие вниз по склону.

«А-а, была не была!»

Валерий перевернулся на другой бок, словно уклоняясь от следующей порции глины, сделал еще один оборот, другой, третий — и покатился вниз.

Меж тем внизу из-за складского забора высунулась вихрастая голова и сказала водителю шепотом: — Порядок, Толик, имеем. Компот болгарский, тушенка бошевская. Я арбуз прихватил — пожрать. Грузим?

— Тише, Груздь, — сказал водитель, — видишь вон тех хмырей на горе?

— А чего они там делают?

— Хрен их знает. Подождем, пока уедут.

— Да грузи ты!

— Не буду!

Тот, кого водитель назвал Груздем, перевалился через забор, приподнялся на цыпочки и принял в руки огромный арбуз, переданный ему из-за стены третьим экспроприатором по прозвищу Кроха. Еще мгновение — и Кроха тоже переправился в кабину, чтобы хозяйским глазом оценить ситуацию.

— Е-мое! — вдруг сказал Кроха.

— Чего это там катится?

Два боевика, занятых могилой, не сразу обратили внимание на отсутствие пленника. Первым среагировал на происшедшее Леха.

Пропал, — заорал он, — пропал!..

Леха выскочил из могилы и бросился к обрыву.

Пленник весело катился по склону вниз, уже метрах в двадцати. Боевики бросились за ним. «Нагоним», — решил Леха, делая огромный прыжок.

И тут его нога задела старую, вросшую в землю проволоку. Проволока разодралась с печальным скрипом, а Леха перекувырнулся в воздухе, на манер дельфина, прыгающего за свежей ставридкой, и, приземлившись на оба глаза, пропахал землю носом. Мишка споткнулся об него и едва не упал..

— А, б..! — заорал Леха, и, выхватив из кармана дуру, начал садить маслины в стекла и консервные банки, усыпавшие склон.

Внизу, в грузовике, шайка расхитителей народного имущества с ужасом наблюдала за происходящим.

— Рвем когти, — скомандовал Кроха.

Водитель, не дожидаясь второго приглашения, завел мотор. Грузовик взвыл и запрыгал по узкой дороге, левым колесом залезая на холм, а правым утопая в тракторной грязи.

***

Валерий катился все быстрее и быстрее, и теперь было ясно, что он катится под колеса грузовика.

— Е-мое, мы же его раздавим! — заорал водитель.

— Давай жми! — распорядился Кроха, открывая левую дверцу и вытаскивая длинный железный прут с крюком на конце, вроде тех, которыми на средневековых миниатюрах демоны волокут грешников в ад, а в советских условиях они применяются для перемещения тары и контейнеров, в том числе и в целях хищения социалистической собственности.

Грузовик взвыл и наддал. Передние его колеса разминулись с головой катящегося со склона человека на полметра. В тот момент, когда Валерий неизбежно должен был попасть сзади под грузовик, Кроха, свесившийся из левой дверцы, аккуратно подцепил его своей кочергой и втащил в кабину.

Выстрелы загремели с новой силой, и одна из пуль оставила неаккуратную медузистую дырку в стекле.

Насмерть перепуганный водитель забыл, что на свете есть тормоза. Грузовик летел, прыгая по кочкам, как курица, убегающая от хорька.

Кроха в грузовике отодрал с разбитого лица Валерия пластырь.

— Ты откуда такой красавец? — бросил через плечо водитель.

— В помойке, что ли, купался?

— Купался, — сказал Валерий, — да не сам. Ты вот что, езжай побыстрей, а то те, что меня купали, пожалуй, догонят.

— Быстрее мы только на тот свет приедем, — резонно заметил водитель, перепрыгивая на немыслимой скорости буераки и колдобины.

На вершине свалки Мишка сообразил, что добыча заворачивает за угол и выходит из зоны обстрела.

— По коням! — заорал Мишка. «Шестерка» взвизгнула всеми четырьмя колесами и запрыгала к подножию свалки. Она уже прошла половину пути, когда переднее правое колесо с размаху налетело на железный штырь от старой ограды, высунувший из-под земли предательскую головку. Камера мгновенно зашипела. В ту же секунду другое колесо взлетело на булыжник. Двойное потрясение оказалось слишком велико для машины. Руль выбило из рук Мишки, «шестерка» вильнула задом, поднялась на дыбы и закувыркалась по склону.

Тем временем грузовик выбрался на проселочную дорогу и изо всей силы припустил в направлении шоссе. Кроха извлек Валерия из ковра, облепленного всякой дрянью и усеянного впившимися в твердую ткань осколками стекла.

— У тебя напильник есть? — спросил Валерий, когда грузовик проехал мимо большого указателя с надписью: «300 м — МКАД».

— А что? — Я в наручниках.

Кроха опасливо обозрел пассажира.

— Ну, парень, круто ты залетел! Это кто ж тебя так?

— Меньше знаешь, дольше живешь.

— Понял, парень. В ментовку не пойдешь?

Валерий только хмыкнул.

— Дошло, — сказал Кроха.

— Я просто хотел сказать, что в ментовке светиться не стану.

Глава 5

Было уже семь утра, когда Валерий вошел в подворотню, за которой располагалась старая подсобка Павла Сергеевича.

Кроха, добродушный, хотя и ворчливый мужик, не задавая ему лишних вопросов, довез его до своей развалюхи, нечаянно уцелевшей близ кучки новых шестнадцатиэтажек, возведенных у МКАД. Лобзик у Крохи был, но наручники Кроха перепиливать не стал. Зачем портить хорошую вещь? Устроив Валерия брюхом на столе, Кроха поковырялся в замке и через пять минут снял наручники целыми и невредимыми. Кроха оставил их у себя — авось пригодятся в хозяйстве.

Через час, когда пошли первые электрички, Валерий распрощался со своими новыми друзьями и погрузился в первый же поезд, спешащий к Курскому вокзалу.

***

Валерий шагнул в подворотню и сразу понял, что его ночные приключения еще не кончились. Фургончика — его фирменного фургончика с надписью «Снежокъ» и улыбающейся глазастой снежинкой, у подсобки не было: зато стояли две «синеглазки». Вокруг магазина топталось пять или шесть человек, из которых только двое были в штатском, но и в штатских можно было за версту распознать ментов.

Валерий похолодел, понимая, что лучше всего будет вот сейчас же нырнуть направо и раствориться в сыром утреннем тумане. Еще ни одна встреча с ментами, защитниками граждан и опорой правопорядка, не кончалась в пользу Валерия. Обычно менты обыгрывали его всухую. И сейчас Валерий чуть не сделал разворот кругом, чтобы обдумать, как да что, но в этот миг из двери,подсобки выскочил плачущий Павел Сергеевич и полетел к Нестеренко, как голодная курица к зерну: — Валера! Господи!

— А, а! — поспешил за завмагом участковый. — Вот и гражданин Нестеренко явился! Собственной персоной! Да в каком он виде!

Валерий поглядел на себя. Действительно, ночные события отрицательно сказались,на состоянии его гардероба. Серый костюм основательно изгваздался и в багажнике, и в гараже, а летний слалом по подмосковным холмам и вовсе отправил обновку в нокдаун. Волосы Валерия слиплись от смеси запекшейся крови и водки. К тому же, пока Валерия волокли в гараж, Рыжий пару раз вмазал мороженщику по титульному листу — еще чудо, что зубы не выбил. Хотя какое чудо — просто кулачок у Рыжего слабенький, не дал Бог кулака бодливой корове, вот и носит с собой бодливая корова волыну.

— Вазген Аршаков, следователь прокуратуры, — представился человек, вышедший из подсобки вслед за участковым. Человек был толст, как перекормленный цыпленок, — двух Валериев Нестеренко можно было бы сделать из этой бочки с салом, и еще килограммчиков пять осталось бы. Лицо у следователя, несмотря на июльскую жару, было незагорелое, сероватое и напоминало кусок размороженного мяса, в который воткнуты два живых глаза цвета ежевики. Возраст его, как у всех очень толстых людей, угадать было трудно — пожалуй, было ему немногим за тридцать, но он и в пятьдесят выглядел бы так же.

— Пьяный, — сказал участковый, — обратите внимание, Вазген Аршалуисович, пьяный, еще шатается.

Глаза цвета ежевики уставились на Валерия.

— А ну-ка дыхни, — сказал следователь.Валерий дыхнул.

— Это что, — спросил следователь, — новая мода? Принимать спиртное не внутрь, а наружу?

— Что случилось? — сказал Валерий.

— Заходи, посмотришь.

Валерий, нагнувшись, шагнул вниз. Что ничего хорошего не случилось, он понимал и так, — иначе откуда тут столько конторы? Его в одиннадцать вечера огрели бутылкой и тогда же вытащили, верно, ключи, а сейчас было уже семь утра. Восемь часов было у бригады, чтобы в дым побить всю технику, а в подсобке, угнать тачку и сейф разгрузить. У Валерия стоял за загородкой жэковский несгораемый ящик — деньги в нем были не деньги, а так, что наторговали за четыре последних дня. Хватит Рыжему на колесо для «Мерседеса», на зимнее, шипованное, а может, и на все четыре хватит.

— Значит, у вас тоже что-то пропало? — услышал Валерий за спиной вопрос, обращенный к Павлу Сергеевичу.

— Пропало, — сказал Павел, — ящик коньяку пропал, колбаску вчера завезли — финскую, салями — нет колбаски… Конфеты были… На двадцать тысяч рублей наказали магазин.

Валерий ступил в подсобку и остановился. Техника была цела. Сейф действительно был распахнут настежь.

На столе стояли бутылка водки и два стакана — один, с красным ободком, чем-то удивил Валерия.

А посредине комнаты, чуть ближе к окну, лежал с удивленным выражением правого глаза старенький бухгалтер Устинович. Левый же глаз бухгалтера, вместе с половиной головы, вывалился на пол. Глаз каким-то чудом уцелел и теперь глядел на Валерия из широкой щели между кафельных плит.

— Вы отсюда вчера во сколько уехали, Валерий Игоревич? — спросил следователь.

— В семь, — сказал Валерий.

— Ключи от несгораемого шкафа позволите?

— У меня их нет. Украли.

— Давно? — спросил следователь, и голос его похолодел.

— Вчера около одиннадцати.

— А-а. Ну-ну. Что ж, проедем?

— Переодеться можно? — спросил Валерий, ткнув пальцем в угол подвальчика. Там висели его старые джинсы и рубашка, которые не приглянулись ночным гостям.

— Не только можно, но и нужно, Валерий Игоревич. Нам ваше платье требуется для экспертизы.

***

И они поехали с ветерком на черной «Волге». Валерий покорно и безучастно сидел между двумя приданными Аршакову оперативниками.

Оперативники сняли у Сазана пальчики, спросили группу крови и оставили на два часа в обезьяннике.

Через два часа его ввели в кабинет Аршакова, занимаемый им на пару с другим каким-то безучастным человеком, выбритым до синевы.

Сам Аршаков стоял в коридоре и кушал булку с изюмом.

— Кого привезли? — спросил человек, сидевший в кабинете, поднимая голову от кроссворда, опубликованного в газете «Известия».

— Бытовуха, — сказал оперативник.

— Двое кооператоров сидели в своей конторе да и поссорились, выпивши. Один угрохал другого и срочно принялся изображать бандитский налет, да переусердствовл: выгреб деньги из сейфа, а сейф по пьянке открыл своим ключом.

Тут Аршаков вошел в кабинет и, сев за стол напротив Валерия, стал глядеть на него своими ежевиковыми глазами. От Аршакова пахло свежесъеденной сдобой. Его сосед по кабинету, отодвинув кроссворд и подтянув к себе чистый лист, видимо, приготовился писать протокол.

— Имя, фамилия? — спросил армянин.

— Нестеренко Валерий.

— Судимость имеете?

—Да.

— Статья? — Двести первая. Хулиганство. Два года. — Досрочное освобождение?

— Нет. Все отсидел.

— Нынешняя должность?

— Директор кооператива «Снежокъ-Best». Мороженое делаем.

Безучастный человек оторвался от протокола.

— «Снежок»? А я ваше мороженое ел. Дорого, однако: три шкуры дерете, господа кооператоры.

— Мы с вас три, а вы с нас — пять, — ответил Валерий.

Аршаков сосредоточенно копался в бумагах.

— У кого еще, кроме вас, Валерий Игоревич, был ключ от сейфа? — спросил Аршаков.

— Вы меня сюда привезли как свидетеля или как подозреваемого?

— Там видно будет, — сказал следователь.

— Так у кого еще был ключ от сейфа?

— Я же говорил, у меня вчера ключи сперли, — сказал Валерий.

— Украли, значит? — спросил следователь.

— А чем вы это докажете?

Валерий перегнулся через стол, молча взял руку следователя и положил себе на затылок. Следователь нащупал громадную шишку.

— Да, — сказал Аршаков, — видок у вас, прямо скажем, — в ЛТП и то краше привозят. И синяк под глазом… А вы уверены, что это вас грабители ударили?

— А кто же?

— А, например, бухгалтер ваш, когда вы дрались. Перед смертью.

— Я его не мочил, — сказал Валерий.

— А кровь на вашем пиджаке чья?

— Моя.

— Кстати, знаете, чем его убили?

— Ну?

— Разводным ключом. Здоровый такой, ржавый.

— Следователь растянул пухлые ручки, показывая, какой был ключ.

— Есть у вас такие ключи?

— Четыре штуки. Гайки-то все на оборудовании нестандартные, только разводной и берет.

Аршаков посмотрел на руки Валерия, узкие в запястье и широкие в ладони. Жилы на тяжелых кулаках налились после вчерашней ночи, костяшки первых двух пальцев резко выдавались вперед и были подернуты тонкой мозолистой корочкой. Толстый следователь глядел на руки обвиняемого с некоторой завистью. — Полголовы снесло вашему бухгалтеру. Большую силу надо иметь, чтобы полголовы снести разводным ключом. Это все-таки не казацкая шашка.

Валерий проследил за взглядом следователя, убрал руки со стола и, усмехнувшись, сказал:

— Если это обо мне, то я и без разводного ключа могу полголовы снести.

Помощник следователя оторвал голову от протокола и хрюкнул.

— Ну хорошо, — согласился следователь, — значит, показания ваши такие, что вчера на вас напали, отобрали ключи и бумажник, нашли в бумажнике адрес, поехали по нему. Ограбили магазин, угнали машину, а бухгалтера, который задержался, убили. Так? — Выходит, что так.

— И где вас ограбили?

— Не знаю.

— Вот даже как?

— До семи вечера я был в кооперативе. Оттуда поехал в кабак. Из кабака заехал к приятелю. Поставил тачку в непривычное место, и какой-то хмырь в нее въехал. Без тачки мне никак. Ну, я сел на метро и поехал к одному автослесарю. Он в Филях живет. Пошел какой-то тропкой через парк, было темно, из кустов навстречу кто-то шарах! И я носом в землю.

— А что вы делали ночью?

— Лежал, — сказал Валерий, — где мне навешали по морде, там и лежал.

— Ну что ж, — сказал следователь, — так и запишем — решил навестить автослесаря, в лесу попался хулиганам, ночь провел в листве… Записали, Витя?

— Записали, — откликнулся протоколист. Следователь остановился перед Сазаном.

— А теперь скажи мне, гражданин Нестеренко, почему, если ты ночью валялся в лесу, пальчики твои — на бутылке и на стакане, которые стоят в подсобке?

Мир стал на мгновение черным и пустым, как крышка гроба, и вот на этом черном и пустом фоне откуда-то прозвучал голос Шерхана: «Выпей, парень, пьяному помирать легче». «Так вот он зачем меня, сука, поил», — подумал Валерий.

— Можешь объяснить?

— Могу.

— Очень интересно.

— Пока я валялся, — сказал Валерий, — те же люди, которые брали ключи, могли оттиснуть мои пальчики на чем угодно. И на бутылке, и на стакане. А если это тот стакан, что с красным ободком, так у нас такого в помещении не было. Девочки подтвердят, что не было.

— Интеллигентный нынче хулиган пошел, — сказал следователь, — умный. На бутылку чужие пальцы ставит да еще стакан с собой берет. В «Что? Где? Когда?» такому хулигану надо блистать, а он по Филям шляется…

Валерий молчал.

— А чем тебя ударили-то? — спросил следователь.

— Не знаю.

— Бутылкой тебя ударили, — сказал следователь, — полной бутылкой. За всю свою жизнь не могу припомнить случая, чтобы пьяница ушиб кого-то полной бутылкой. Пустой — пожалуйста. Но полной!

Валерий молчал.

— Когда ты видел своего бухгалтера в последний раз?

— Часа в четыре. — Подумай хорошенько.

Валерий решил врать не больше, чем необходимо.

— В десять я говорил с ним по телефону.

— По какому поводу? — Спрашивал адрес шофера в Филях.

Валерий спрашивал адрес Рыжего: Устинович час назад получил его от Максима. Валерий узнал адрес, и Устинович сказал, что пойдет домой. Но, видно, заволновался и передумал…

— Ты звонил домой или в кооператив?

— В кооператив.

— А чего это ваш бухгалтер так поздно сидел?

— Не знаю. Вроде бумажки какие-то хотел написать.

— Не было при нем никаких бумажек. Валерий промолчал.

— Валерий Нестеренко, два года в зоне, участковым характеризуется с отрицательной стороны. Неоднократные драки после возвращения на волю, жалобы на пьянство со стороны соседей, беспорядочная жизнь… Ну что, кончишь ваньку валять или так и будешь в несознанке?

— Зачем мне убивать своего бухгалтера? — сказал Валерий.

— А это уж ты мне расскажешь, зачем! Что вы там, пьяные, не поделили!

— И фургончик свой я украл?

— И фургончик! Следы-то надо заметать. Может, и не такой ты пьяный был. Может, ты бухгалтера напоил — у вас с ним разногласия были на коммерческой почве. Машину отогнал в знакомый гараж, сам же продашь, выручку в карман положишь… Так?

Валерий молчал.

— И водка та же самая — водкой от тебя пахнет, а ты не пьян. Не бывает пьяных, которые бродят по улицам в семь утра… Водку-то для чего на волосы вылил, чтобы пьяным прикинуться?

Валерий поднял глаза.

— Ты зачем издеваешься, а? — спросил он.

Следователь усмехнулся и сказал:

— Виталий Семеныч, не выйдешь в коридор? Мы с обвиняемым с глазу на глаз побеседуем.

Второй мент покинул кабинет, а следователь прищурился и стал глядеть на Валерия своими глазами цвета ежевики.

— Вот ты говоришь, Нестеренко, что я над тобой издеваюсь, — сказал следователь, — а я сижу и думаю, что же мне такое сделать, чтобы ты сказал правду?

Следователь перегнулся через стол и схватил Валерия за шиворот.

— Не было тебя в Филях, — закричал он, — не было! И в подсобке тоже не было! Кто у тебя ключи взял? Кто водкой поил? Кто бил? Ты посмотри на свои руки, у тебя же все запястья в полосах, ты же часа четыре в наручниках валялся!

Валерий молчал.

— Ладно, — сказал следователь, — начнем по новой. У тебя деньги вымогали?

— Не.

— Не сейчас. Вообще.

— Не.

— Странно. У всех вымогают, а у тебя — нет. А вот у меня есть сведения, что вымогали. Что неделю назад забрали тебя вместе с двумя парнями. И парней отпустили, и тебя. Протокол порвали, чтобы не портить отчетности, я все-таки об этом узнал. Было такое.

— Раз власть говорит, значит, было.

— Значит, вымогали?

Валерий молчал.

— Или не вымогали? Может, ты сам на этих парней напал, как они заявили? — Начальству виднее. — А потом что было? Где эти парни?

— Я что, знаю?

— Это они на тебя вчера напали?

— Я не знаю, кто на меня напал.

— Опять двадцать пять, — сказал следователь.

— Тебе что, все равно? Хочешь, чтобы тебя посадили?

Валерий усмехнулся.

— Вы разве не видите, что все равно?

Следователь сжал голову руками.

— Вижу, — сказал он, — вижу. И думаю: что же с тобой такое сделали, чтобы тебе все равно было? Сидит молодой, красивый парень, директор кооператива сидит, и что? И ему все равно, что на воле, что в зоне? Во что же у нас воля-то превратилась?

— Кончай бодягу, начальник, — сказал Валерий, — у тебя убийство, тебе убийца нужен, пальчики имеются, убийца налицо, что ты психологию разводишь? Позвали бы людей, сделали бы слоника, и раскололся бы я, как миленький…

— Заткнись, Нестеренко, — сказал Аршаков. И опустился на крякнувший под ним стул. Некоторое время он молчал, перебирая бумаги, а потом спросил:

— Тебя кто в прошлый раз допрашивал, с этими парнями? Сивашенко?

— Я вас не различаю.

— Сивашенко… Что он тебе сказал? Что это за глупость пороли, что, мол, ты на парней напал? Он тебе угрожал?

— Вы меня об убийстве допрашиваете или о чем?

— Я хочу понять, чего ты такой злой. Что тебе Сивашенко сделал, чтобы ты на нас волком смотрел? Взял те деньги, которые не взяли рэкетиры, да?

Нестеренко молчал.

Следователь скрипел ручкой по какой-то бумажке.

— Можете идти, гражданин Нестеренко, — сказал он.

Валерий поднял голову:

— Вы меня отпускаете?!

— Ты под следствием. Дай подписку о невыезде и катись. В пределах МКАД.

— Почему вы меня отпускаете?

— Чтобы ты нас различал.

Валерий молча подписал бумажки и встал со стула. Когда он был уже у двери комнаты, следователь негромко окликнул его:

— Погоди.

Валерий остановился. Аршаков сидел за столом: молодой, не по годам грузный, со смешными ежевиковыми глазами за толстыми стеклами очков.

— Ты хоть скажи: эти твари тебя сами отпустили, или ты сбежал?

Валерий покачался с носка на пятку, хотел было что-то сказать, но привычки говорить с ментами у него не было, он промолчал и вышел.

***

Через полчаса Валерий явился домой. На скрип проворачивающегося в замке ключа из кухни выглянул Петрович:

— А тебя тут искали, — сказал он, — участковый. Убийство в твоем кооперативе-то.

Сведения у Петровича были, прямо скажем, не первой свежести.

— Я из прокуратуры, — ответил Валерий.

В коммуналке уже собралась вся компания: сидели оба близнеца, Аркадий, Генка Сухой и грузин-шашлычник. Максима не было — он охранял Шакурова, и Шакуров поехал с утра в Шереметьево растаможивать партию определителей валюты — фирма понемногу расширялась.

За те пять месяцев, в течение которых Валерий из бывшего зека стал директором кооператива, комната его в коммуналке не сильно изменилась. С голых стен все так же свисали отороченные пылью обои, да Мишка приволок и повесил на стену здоровенный календарь с голой бабой в черных туфельках.

Кроме того, в комнате появился стол. Валере он достался бесплатно: Иванцов переоборудовал свои кабинеты. Всю совковую канцелярскую мебель вынесли во двор и в коридор, откуда ее и растаскивали на халяву все желающие.

— Как Сашка? — спросил Сазан.

— Сашка в Шереметьево поехал, и Максимка с ним, — сказал Генка.

— Все из-за него, из-за Сашки, — заявил Аркадий, — сволочи какие! Я вчера в конторе штаны оставил, совсем новые штаны — тоже сперли!

— А ты не рыпайся, — сказал Генка, — ишь, какой пугливый! Пока Сазан за тебя мазу тянул, ты довольный был, а теперь потянул за Сашку, так ты рыпаешься!

— На меня-то карапузы наехали, — возразил Аркадий, — а на Сашку мафия! — Раньше мы были маленькими, — сказал Витя, — вот и наезжали на нас маленькие, а теперь стали крупными — вот и наехали крупные люди.

— Да не на нас же наехали, — заорал Аркадий, — чего мы за других тянем?

— Что у нас тут за частный ОМОН? Я в диверсанты не вербовался! — поддакнул Алешка-очкарик.

— Есть еще мнения? — спросил Валерий.

— Опасно с тобой работать, Сазан, — сказал шашлычник.

— Это что ж такое? Два машина за неделю.

— Опасно — так не работай, — сказал Валерий, — никто тебя не держит.

— Ну! Бешеный! — вскинулся шашлычник.

— Убирайтесь, — заорал Валерий, распахивая дверь комнаты, — ну! Все убирайтесь!

Шашлычник вскочил и бочком-бочком полетел к двери.

— Все убирайтесь! — орал Валерий.

— Останетесь со мной — прирежут. Слышите? Прирежут, как Устина!

Еще двое человек выползли из двери коммуналки.

— Ну, кто еще? — орал Валерий.

— Да уймись ты, — сказал Генка, — больше никто не уйдет.

— А уйдете, — медленно поднимая голову, произнес Валерий, — может, и я прирежу.

За дверью, припав ухом к стенке и изнывая от любопытства, слушал базар старый Петрович.

***

Через час после им же самим устроенного гнилого базара Валерий высадился из автобуса в районе новостроек и, оглядываясь, побрел мимо громадных, зеленых с белым домов, вырастающих из сухой, еще не заросшей зеленью земли, на которой громоздились отходы недавнего строительства. У пятого дома слева он свернул, отыскал второй подъезд и, убедившись по цифрам под козырьком, что нужная ему квартира находится именно тут, шагнул внутрь. При этом его сфотографировали сразу две фотокамеры: одна находилась в руках человека, располагавшегося в припаркованном близ подъезда и слегка побитом «Москвиче», другая же была установлена на хорошей треноге в двухкомнатной квартире, обустроенной в доме напротив и купленной бывшим КГБ как раз для наблюдения над лицами, дефилирующими через данный подъезд.

Валерий поднялся на одиннадцатый этаж и позвонил в дверь. Ему открыл довольно-таки красивый мужик с глазами сторожевого ротвейлера.

— Тебе кого, парень?

— Шутника. — А что Шутнику передать?

— Пришел, мол, Сазан, хочет видеть.

Мужик исчез за дверью, но Валерий остался у порога. На месте мужика выросли еще двое, таких же угрюмых и так же настороженно посматривавших на Валерия.

Прошло минут пять. За это время камера, установленная в доме напротив и ловившая происходящее на лестничной клетке благодаря разбитому российскому стеклу и отличной японской оптике, успела сделать еще два снимка.

Наконец мужик появился вновь и сказал: — Заходи, парень.

Квартирка, в которую вошел Валерий, была достаточно скромна: три комнаты с небольшой кухней. Из трех комнат только одну, собственно, занимал хозяин, в других же двух толклась охрана.

Треснутое зеркало в прихожей и затертый до дыр половичок неуловимо давали понять, что жилец не владеет квартирой, а арендует ее, не желая иметь ничего в собственности.

Комната, в которую вошел Валерий, тоже была заставлена чужими вещами. Стояла в ней черная хельга во всю стену, кровать — наискосок от окна, да маленький столик при кровати. В нише хельги — телевизор марки «Рубин» 1972 года выпуска, а напротив телевизора располагалась низкая тахта. Перед тахтой тоже стоял столик. На тахте сидел старик с необыкновенными светлыми ореховыми глазами и с кожей, шершавой, как рубероид. На старике были обвисшие на коленях тренировочные штаны и стоптанные сандалии. Старик указал Валерию на стул, и Валерий сел, повинуясь кивку головы.

— А, явился, Сазан, — ласково проговорил старик, — вот, понимаешь ли, не ожидал гостя. Зачем явился?

— Волына нужна, — сказал— Валерий, — «ТТ» или «макар». И маслины.

— Ах, ему волына нужна, — протянул Шутник.

— А я-то, дурак, думал, он старых друзей пришел навестить, замешкался, но пришел… Может, и принес чего, зону погреть. Кооператив у тебя, я слышал.

— Нету у меня кооператива, — сказал Валерий.

— Тачку увели, а бухгалтера замочили. Сегодня утром. Было бы чего — принес.

— Надо было принести, — кивнул Шутник, — и принести, и самому прийти пораньше. Глядишь, и тачка была бы цела…

И вдруг с легкостью необыкновенной схватил Сазана за воротник.

— Ты, парень, — зашипел Шутник, — я из тебя честного вора хотел сделать, а ты что? Ты по какой статье сидел? Не по воровской статье сидел! Я тебя согрел, накормил, я тебя из мужиков взял — куда бы ты без меня в лагере делся? Ты на личико свое погляди, ты как девка красная, тебя бы через шконку с таким личиком перегнули в полминуты, знаешь?

Валерий молчал.

Старик выпустил парня.

— Значит, «ТТ» ему нужен. А «стечкина» не надо случайно, а? Или, может, тебе «маверик» или «моссберг»?

— «Моссберг» дорого стоит, — сказал Валерий.

— И потом, в чем я его носить буду?

— Футляр от скрипочки подберешь, — сказал Шутник, — отличная скрипочка, хорошо играет, однообразно… А зачем тебе пушка? — С одними ребятами надо разобраться.

— Слыхал, слыхал… А если это мои ребята?

— Не думаю. Я так думаю, что эти ребята с тобой много чего не поделили.

— Поэтому ты ко мне и пришел. Так, мол и так, — в беде я. Скажи на милость! Без меня он волыну найти не может! Это ты гранатомет без меня найти не можешь, а волыну добудешь в два дня! — Мне надо сегодня, а не через два дня.

— Не перебивай старших, когда говорят, Сазанчик! Ему Шерхан не нравится! Он на Шерхана с «макаром». А на танк ты с «макаром» не ходил? У тебя всегда такое настроение: ах, танк на меня наехал! Подать его сюда, такого-сякого! Ща я гусеницы ему оборву! Ща я пушку ему на жопу переставлю! Ща я его из «макара» как бабахну! Валерий молчал.

— На тебя Шерхан-то наехал?

— Нет. На знакомых. Сначала на кореша моего наехал, а потом уж я сам других засветил.

— И за что ты на них пашешь, я имею в виду тех, на кого Шерхан наехал?

Валерий сидел, не шевелясь, уткнувшись взглядом в сложенные на коленях руки.

— Помогли мне люди, — сказал он, — и я должен помочь. Ссуду надо отдавать.

— Какую ссуду?

— Ссуду они мне на кооператив дали. Под залог.

— Какой залог?

— Комната. Ну, и, конечно, оборудование, которое куплю, тоже в залог.

Старик несколько мгновений молчал.

— Так, — протянул он насмешливо.

— Значит, за ссуду? Другие на этом деньги гребут лопатой, зону греют, людям помогают, а с тебя за это твою же хату берут? Да твоя квартира впятеро больше ихней ссуды стоит, а через год в сто раз подорожает! Ты-то понимаешь, что, если сдохнешь, они твою хату под себя подгребут, а бабку на улицу выкинут! Они тебя под пули подставляют! Сзади трахают! Да если я такое расскажу, то все воры в Москве глаза оборвут от смеха! Твои друзья такие беспредельщи-ки, что за ними никакой Шерхан не угонится! Это надо, чтобы вышибала еще и платил тем, за кого он шкуру кладет!

— Я не вышибала! — вскрикнул Валерий.

— Я не за бабки!

— Ах не за бабки! Он за бабки не хочет, он просто башку под электричку сует! Они, ты думаешь, тебя за это уважают? Нет, они хихикают!

Шутник встал и демонстративно отвернулся к окну.

— Придурок, — процедил вор сквозь зубы.

— Глаза бы мои на тебя не глядели, кооператор! Сколько тебе маслят нужно?

— Сколько влезет.

— Это все? — Нет, не все. Я слыхал, что тут один мужичок был, тротилом промышлял. Двойным ведром с завода вытаскивал. — А хоть «КамАЗом». Это не фраеров!

Валерий молчал.

— Ладно, — сказал Шутник, — видишь сумку? Отнесешь Кубарю, там тебе дадут, чего просишь. Иди.

Валерий покачал головой: — Не.

— То есть как это нет?

— Не понесу я этой сумки.

Шутник смотрел на Валерия. Потом щелкнул пальцами, и в дверях возникли двое быков. — Вы только посмотрите на этого парня, — сказал Шутник. — Он приходит с просьбой, большой просьбой. Его честные люди просят о маленькой любезности — отнести сумку туда, куда надо. Честные люди делают ему одолжение. И что же он говорит? Он посылает честных людей, как полагается посылать прокурора!

Быки нехорошо усмехнулись.

— Я тебя спрашиваю, Сазанчик, ты отнесешь сумку?

— Нет.

Старик отставил чашку.

— И правильно, что нет, потому что если бы ты сказал да, Сазанчик, то цена бы тебе была ровно в эту сумку, хоть она и дорогая. Однако плохо, когда у человека есть цена. А тебе, Сазанчик, цены нет. И вот за то, что тебе цены нет, я уважу твою просьбу.

***

Когда Валерий вышел из подъезда, его еще раз сфотографировали из квартиры КГБ, а также из старенького «Москвича».

— Слышь, Борик, — сказал один из парней в «Москвиче», — где-то я этого пацана уже видел.

Борик стал думать. Он был одним из тех людей, что сопровождали Рыжего во время не слишком удачного визита к Шакурову. Вообще-то Борику полагалось вспомнить «этого пацана», потому что пацан попал пяткой в Борикову рожу.

Однако Борик, при всех своих несомненных достоинствах, довольно плохо запоминал лица людей. Он неплохо стрелял, отлично трахал девок, и даже память на цифры у него была. А вот на лица — нет. Так что Борик прекрасно запомнил пятку Сазана в своих зубах, а вот лица его не запомнил.

— Точно видел, — сказал Борик, не желавший светиться этим своим пороком, — он на Рижском колеса толкал, сеструха у него, что ли, в аптеке…

В то же самое время, когда Нестеренко нанес визит вору в законе Шутнику, другой преступный элемент, Шерхан, честил на чем свет двух быков — Лешку и Мишку, тех самых, которых отправил ночью хоронить Сазана. Дело происходило на даче Шерхана, прямо во дворе, где стояла злополучная «шестерка».

Как ни странно, она почти не пострадала от кувырков, отделавшись легким ушибом крыши да расколотой фарой.

Убедившись, что они живы, и сменив камеру, Лешка и Мишка долго колесили по ночным дорогам в поисках прыткого грузовичка, а потом завалились к девкам и оттуда позвонили хозяину.

Мишка, запаниковав, свалил к брату, а Леша поехал отдуваться за обоих.

— Не могли в салоне пристрелить, — орал Шерхан, — да?

— Так ты сам приказал, — разозлился Лешка, — чтобы крови не было, ни в тачке, ни на земле, — положить в яму и…

Шерхан размахнулся, и страшный толчок под дых швырнул Лешку прямо в раскрытый багажник. Лешка ударился носом о сложенный домкрат, и из носа что-то быстро и горячо закапало.

Шерхан лапой вытянул боевика обратно. — Он тачку не хотел мыть, — ласково проговорил барин.

— Ты ее языком всю вылижешь, понятно?

Лешка выпучил глаза.

— Слышал, что я сказал? — повторил Шерхан.

— Языком. От бампера до капота.

Лешка вздохнул и, чувствуя, что легко отделался, прикоснулся языком к заляпанному грязью стеклу и начал его лизать, осторожно, как кошка — несвежую колбасу.

Шерхан захохотал, а потом махнул лапой и поднялся на веранду, где мирно сидел Рыжий.

Рыжий нахально скалился, наблюдая за сценой во дворе. По крайней мере, Шерхан тоже уделался. Это люди Рыжего съездили в офис, и, безо всякого преувеличения, их часть операции увенчалась полным успехом. Они не засветились, не напоролись на добровольных дружинников, не повстречали какого-нибудь любителя ночных прогулок, благополучно, наконец, вывезли из города довольно заметный фургончик и уже разобрали его на запчасти. Шерхан же отрядил двух своих быков с простой, как колхозная доярка, задачей: убить и закопать связанного человека.

Скрипнули ворота, и во двор въехал на сером «Фольксвагене» верный подручный Рыжего, некто Шанхайчик. Несмотря на свою обритую бошку, сливающуюся с плечами, и руки, размером и формою напоминавшие экскаваторный ковш, Шанхайчик был человеком сообразительным. После того как вчера бригада пришибла бухгалтера, его отрядили поинтересоваться дальнейшими событиями. При взгляде на Лесика, вылизывающего языком стоящую посреди двора тачку, Шанхайчик сразу сообразил, что к чему.

Это ему не очень понравилось. Дело в том, что, как помнил Шанхайчик, Шерхан всегда приказывал вывозить людей в лес живыми. Шерхан считал, что если ментовка заметет тачку с трупом, — все, считай, что банк лопнул, а если заметут живого — так в лес вывозят не тот контингент, чтобы он в ментовке распелся. Словом, Шерхан наказывал человека за свой же обычай, а это — западло.

Шанхайчик вышел из «Фольксвагена» и тоже взошел на террасу.

— Ну, объявился мороженщик? — спросил Шерхан.

— Объявился, — сказал Шанхайчик.

— И где он сейчас?

— В прокуратуре. Замели его за убийство бухгалтера.

— Е… твою мать, — выругался Рыжий, — он же запоет!

Шерхан мгновенно обернулся.

— Не запоет, небось не ты!

— А что я?! — взъярился Рыжий.

— Что я?! Кто его упустил? Тьфу, солдаты! Связанного человека замочить не могут!

— Ты лучше не ори, — сказал Шерхан, — а иди проверь, чего там грузовик стоял. Может, его кореша выручали.

— Уже проверили, — сказал Рыжий, — грузовик там случайно оказался! С другой стороны ящики с тушенкой лежат, прямо у стенки, у склада замок сбит! За тушенкой грузовик приехал, а не за Сазаном!

Шерхан глянул на Рыжего.

— Так разыщи тех, кто за тушенкой поехал, — приказал Шерхан.

***

Рыжий вышел. Шерхан, пришурясь, глядел ему вслед. Положение было скверное.

Дело мыслилось так, что в кооперативе будет учинена кража, а еще лучше, если кто задержится там на ночь, — убийство, пропадет тачка, а Нестеренко в это время будет уже гнить под кустом. Но, конечно, в ментовке не будут знать, что Нестеренко гниет под кустом. В ментовке объявят всесоюзный розыск на Валерия Нестеренко, двадцати шести лет, имеет судимость, убил в пьяной ссоре кореша и сделал ноги, оставив на бутылке свои пальчики… А теперь Нестеренко жив.

Впрочем, вряд ли Нестеренко выпустят, не такая у нас ментовка, чтобы с такими уликами людей отпускать, портить раскрываемость преступлений.

Эх, надо, надо было вчера ночью валить поганца Рыжего, а Нестеренко развязать и назначить на его место!

***

Рыжий вышел от Шерхана весь красный. Во дворе Леська по-прежнему вылизывал языком тачку. Лизать ему было еще долго. К тому же Леська начал с верха машины, где грязи было поменьше. Сейчас он лизал переднюю дверцу и с вожделением поглядывал на имеющееся рядом ведро с тряпкой.

Боевики собрались вокруг и комментировали происходящее: — Так ее, так! Как баба клиента.

— Ты ее на язычок возьми, на язычок…

Рыжий и Шанхайчик вместе сели в машину, и та выкатилась со двора.

— Не везет Леське, — сказал Шанхайчик, — из-за какого-то мороженщика весь язык истер.

— Это не из-за мороженщика, — сказал Рыжий, — это из-за шефа.

Шанхайчик насторожился.

— Плевал шеф на мороженщика, — продолжал Рыжий, — шеф с нами хочет разобраться. Рубишь мысль? Он разбил его тачку и натравил на меня Нестеренко. Если бы ты с Леськой не завернул ко мне, я был бы уже мертвый. Понятно?

— А я? — задумчиво спросил Шанхайчик. — Я какой был бы?

— Да на что ты шефу нужен? Он вон и Леську не жалеет. А ты — мой человек.

***

Отпустив Нестеренко, следователь Аршаков послал своего помощника обыскивать помещение фирмы, а сам поехал в ресторан, в котором, по его словам, вчера вечером был Валерий.

В ресторане было светло и по-утреннему тихо. Официант в джинсах небесного цвета ставил стулья на столы спинками вниз. Он опознал по карточке Нестеренко, как человека, бывшего вчера в заведении и покинувшего его около десяти. Официант сказал, что тот был в ресторане с постоянным клиентом, вполне респектабельной шишкой по фамилии Иванцов.

— А ничего необычного с ним не произошло? — спросил Аршаков.

— Нет, — меланхолично ответил официант.

Прямо из ресторана Аршаков позвонил Иванцову. Секретарша голосом Снежной королевы сообщила ему, что господин Иванцов имеет место быть на презентации в «Президент-отеле», откуда вернется только в конце дня. Относительно взаимоотношений товарища Иванцова и товарища Нестеренко она сказать ничего не могла и объяснила Аршакову, что у «Авроры» клиентов куда больше, чем булыжников на Красной площади, и что она, секретарша, не адресный стол, чтобы всех помнить.

Аршаков поехал обратно в кооператив Валерия. Во дворе на лавочке судачили старушки, и продавщицы магазина ныряли у запертой двери, как испуганные белые мыши.

Аршаков обошел квартиры, выходящие окнами во двор, спрашивая, не слышал ли кто криков вчера ночью и не заметил ли чего-нибудь необычного, но никто не проявил к нему интереса, за исключением старой и довольно опрятной леди, проживавшей в коммунальной квартире номер пятнадцать. Леди взяла Аршакова за пуговицу и потребовала от московской прокуратуры принятия немедленных мер по отношению к поселившемуся на чердаке без прописки инопланетянину.

Вино свободы уже ударило российским жителям в голову.

Аршаков вновь осмотрел подсобку. Наружная дверь запиралась на большой висячий замок. Дальше шел маленький коридорчик с разбитым цементным полом и сразу же — другая дверь с обыкновенным замком. Оба замка не носили никаких следов повреждений и были открыты, как убедился Аршаков после тщательного исследования, несомненно, ключом. Однако это ничего не значило: Нестеренко утверждал, что ключи у него украли.

Помощник следователя Воронцов, студент-заочник юридического отделения МГУ, встряхивая могучей соломенной гривой, диктовал протокол осмотра помещения.

Помещение было довольно велико: у задней стены стояло английское оборудование для производства мороженого и несколько здоровенных холодильных камер. Ближе к входу, сверкая вычищенными боками, сфудились тележки для мороженого.

— Аккуратный, черт, — сказал с одобрением Аршаков. — Очень, — отозвался помощник. — Заставлял ребят стирать передники каждый день. Однажды подошел к своему парню — а тот торговал в несвежем переднике, — и тут же его рассчитал. «Продавец, — говорит, — должен быть белый, как его мороженое. А если он грязный, так вдвое меньше продаст».

Помолчал и добавил: — В восемь часов тут все выдраили, как перед парадом.

Аршаков снял трубку и набрал номер.

— Вазген Аршаков, — сказал он, — как там результаты экспертизы?

— Бухгалтер пьян не был, — ответила трубка.

— А кровь на одежде Нестеренко совпадает с его собственной группой крови?

— Нет, — сказал эксперт.

«Жаль, — мелькнуло в голове следователя, — значит, все-таки он убил».

— Но у Нестеренко и его бухгалтера одинаковые группы крови, — докончил эксперт.

Аршаков вновь принялся за поиски.

Следователь Аршаков был въедливым человеком.

Другой на его месте вполне бы удовлетворился арестом Нестеренко. Неважно, угрохал тот или не угрохал своего бухгалтера. Важно, что можно было списать на него преступление, переведя дело из расходной статьи отчетности в доходную.

История, рассказанная Нестеренко, была чушью собачьей. Однако версия, составленная на основе улик, свидетельствующих на первый взгляд против Нестеренко, тоже оказывалась не очень-то правдоподобной.

Судмедэксперт сказал, что бухгалтер был убит около двух часов ночи. Что до двух часов ночи человек может делать на работе? Пить? Но бухгалтер не пил. Спешно чистить отчетность по случаю завтрашнего прихода налогового инспектора?

Но ни с какой документацией Аркадий Устинович перед смертью не работал, вон она — как лежала поверх сейфа, так и лежит. Более того, под столом валялась книжка в пестрой обложке, вот ее-то бухгалтер и читал, видимо не зная, чем заняться.

Тщательные поиски ничего не дали, это-то и настораживало Аршакова. В самом деле, помещение было выдраено в восемь вечера, но осталось таковым и после пьяного убийства. Ну мыслимо ли, чтобы двое, выпивая, не запакостили стол, не забросали его хвостиками колбасы и хлебными крошками, не оставили ничего, кроме бутылки с отпечатками пальцев Нестеренко и мертвеца без следов содержания алкоголя в крови?

В углу стояли ящики с разным съедобным добром и почему-то коробка с одноразовыми бритвами. Аршаков подумал, что если пройтись по счетам этого кооператива, то много интересного можно вытряхнуть.

Следователь молча досматривал коробки, отодвигал холодные, с выпученными глазами дисков агрегаты, искал хоть одно доказательство того, что в помещении ночью побывал не Нестеренко…

Увы! Ночной убийца — хозяин кооператива или кто-то другой — совершенно не подумал о следователе Аршакове и не оставил для него ни грязного рубчатого отпечатка ботинка, ни ворсинки в неровности стены, ни, на худой конец, окурка.

Зазвонил телефон. Аршаков поднял трубку.

— Алло, — сказали в трубку, — это Митька. Где Сазан?

— Сазана нет, — ответил Аршаков, — а что передать?

— Он орехи свои будет брать, — осведомился раздраженный Митька, — или как?

— Я возьму, — сказал Аршаков, — когда?

— Это Петька, что ли? Ты кто?

— Я новенький, — сказал Аршаков. — Вазген.

— А. Ну, в два. Около кафе «Ромашка», знаешь? Я в синей «пятерке» буду.

Через час Митька Сухарев, экспедитор московской городской краснознаменной фабрики им. Бабаева, притер свою «пятерку» к тротуару.

К нему немедленно подошел толстый увалень-армянин в замызганном свитере.

— Ты Митька? — спросил армянин, наклоняясь к опущенному стеклу.

— Я Вазген.

«Опять Сазан под крыло черножопых берет», — с раздражением подумал Митька, но вслух ничего не сказал, а вылез из машины и, открыв багажник, предъявил Вазгену огромный импортный мешок с чищеным орехом, пришедший из далекой африканской страны в счет расплаты за советские «МиГи».

Митька с Вазгеном перетащили мешок в принадлежавшую тестю Вазгена «девятку» и залезли на заднее сиденье. Помощник Вазгена, Воронцов, сидел за рулем.

— Сколько? — спросил Вазген, замирая. Совокупные финансы Вазгена и Воронцова составляли девяносто рублей, до получки оставалась еще неделя.

— Скажи Сазану — две сотни. Я с ним сам рассчитаюсь. Чего он не пришел-то?

— У него же проблемы, сам знаешь.

— Это с Волком, что ли? — настороженно сказал Митька.

Митька, по правде говоря, мало что знал о делах Валерия. Так, слышал звон, но почему-то не хотел выглядеть неосведомленным. С таким же успехом он мог ляпнуть любую другую кличку.

— Ну, с Волком, — осторожно согласился Аршаков и вдруг хлопнул себя по коленке.

— Ишь ты! Все уже растрепали! Ты чего слыхал?

Но Митька вдруг застеснялся.

— Ладно, нечего мне тут с вами, — забормотал он, — смена начинается.

И полез из машины.

— Погоди, — сказал Вазген, и голос его неприятно попрохладнел.

— Ты чего, мужик? — изумился Митька.

— Я тебе не мужик. Я тебе старший следователь московской прокуратуры Вазген Аршаков. Кто такой Волк и что он не поделил с Валерием Нестеренко?

— Ой, — страдальчески произнес Митька. В глазах у него как-то поплохело, мир почернел, и на этом черном фоне вспыхнул ослепительно багровым светом краденый мешок орехов, и визгливый голос женщины-судьи произнес: «Слушается дело о хищениях на московском кондитерском комбинате им. Бабаева».

— Ничего я не знаю! — взвизгнул Митька, пытаясь выбраться из машины.

— Сядь, тебе говорят! У Нестеренко вчера бухгалтера убили: кто это мог сделать?

Теперь Митька был в полной панике.

— Да откуда мне знать? — кричал он.

— Кто такой Волк? — Да почему Волк? Сазан со всеми перецапался! Полную фирму недомерков набрал! Как на кого-то наедут, так Сазан тут как тут! Пол-Москвы на него зуб имеет!

— А Волк?

— Ничего я не знаю! — верещал Митька.

— Ты, придурок, — зашипел Вазген, — у меня в багажнике твои орехи лежат, ясно? Либо мы сейчас едем в прокуратуру, и я завожу по твоим орехам дело, либо ты мне сейчас говоришь, кто имел на Сазана зуб, и я тебя тихо-мирно отпускаю с твоими орехами на все четыре стороны. Понял?

Митька моргнул. Будучи несуном молодым, мелким и неопытным, он имел довольно смутное понятие об Уголовном кодексе и не знал, что любой мало-мальски компетентный адвокат развалит в суде дело о краденом мешке: Аршаков не протоколировал момент передачи, пойди докажи, откуда у следователя взялись эти орехи! Ах, в такой же упаковке, как и в той, что пришла на Бабаева? Так этих мешков в Россию пришло полмиллиона, «МиГи» — они дорого стоят, даже в ореховой валюте, — пойди докажи, откуда и кто унес…

Через пятнадцать минут Митька вылез из следовательских «Жигулей». Аршаков, развернув к себе зеркальце заднего вида, наблюдал, как Митька открывает багажник и выволакивает оттуда злополучный мешок. В руке Аршакова белел блокнот, в котором был записан десяток кличек, в основном руководителей бригад, промышлявших мелким рэкетом на московских рынках и при вокзалах.

Собственная изобретательность подвела Аршакова. В списке, выжатом из Митьки, не было кличек Шерхан и Рыжий, и теперь следователю предстояло проверять мелкую, зловредную и вечно пьяную шушеру, не имевшую ни малейшего отношения к случившемуся ночью.

Глава 6

Валерий явился в магазин около четырех. Ментов уже не было. Следы недавнего разгрома были кое-как затерты — только на грязном полу виднелся меловой контур тела.

— Не смывай, — бросил Валерий Любке-уборщице, которая уже подбиралась к меловому контуру с тряпкой. Да. Был человек, а осталась меловая линия…

Из магазина Валерий взял только одно: удобную капроновую леску с двумя деревянными ручками на концах, которой Ангелина и Маша обыкновенно резали масло.

Сел на троллейбус и проехал в магазин «Электротехника», где купил все, что ему было необходимо, с прилавка или с рук.

По пути домой Валерий приобрел у метро красивую банку английского чая, с золотыми буквами на синем фоне и портретом благообразного лорда.

Через два часа Валерий сидел в своей комнате, один. Он тщательно запер дверь комнаты, смахнул со стола остатки еды, расстелил поверх скатерти чистую газету и, сорвав упаковку с английской жестянки, высыпал чай в литровую стеклянную банку.

Через минуту на газете лежали две батарейки «Крона», моток двужильного провода, пустая пачка из-под сигарет «Кэмел», коробка с детским электротехническим конструктором, привлекшим Валерия количеством коротких, а главное, разноцветных проводков, и то, что он получил от Шутника помимо волыны, — солидный брусок тротила, изготовленного промышленным способом и потому практически безопасного в быту. Можно было гарантировать, что взрывчатка не взорвется от удара, огня или падения.

Валерий Нестеренко занимался тем, чему его научили в Афганистане. Он собирал радиоуправляемую мину.

Едва «Фольксваген» Рыжего, взревев, покинул дачу, Шерхан придвинул к себе телефон и, набрав номер, осведомился:

— Мне, пожалуйста, Анну Михайловну.

Собеседник Шерхана на том конце провода прислушался к голосу.

— По какому телефону вы звоните?

— Да в РЭУ я звоню, в РЭУ!

— Внимательнее набирайте номер, товарищ. Это городская прокуратура.

И в трубке раздались частые короткие гудки.

Странное дело, но Шерхан не стал перезванивать в РЭУ, ни в свое, ни в чужое. Он потянулся, взглянул на часы и, набросив пиджак, сошел с веранды.

Через час Шерхан вошел в маленький кооперативный магазин и, не задерживаясь в торговом зале, прошел внутрь. Как всегда, он с удовольствием отметил, что его уже ждали. В крошечной, пять на пять, подсобке сидел похожий на черную мышь человек — старший следователь московской прокуратуры Александр Миклошин. Миклошин пил чай, не без удовольствия заглатывая уставившие маленький стол заморские печенья и кексы. Несмотря на свои пятьдесят лет и худое, даже тощее тело, следователь был сладкоежкой.

Глаза Миклошина, веселые и живые, шныряли по сторонам, как пара весенних грачей. Впрочем, выражение их немного портила привычка Миклошина постоянно помаргивать и во время разговора прикрывать рот рукой, как бы желая ухватить себя за язык.

При виде Шерхана Миклошин хотел было вскочить, но потом передумал и ограничился веселой улыбкой, сопровождавшейся взмахом руки, сжимавшей кусочек кекса.

— Меня интересует дело об убийстве в Алпатьевском переулке, — сказал Шерхан.

— Когда вы сможете о нем что-нибудь узнать?

— Слыхал, — сказал Миклошин.

— Довольно обычное дело, кооператор убил своего бухгалтера и пытался замести следы преступления.

— Как зовут кооператора?

— Василий… нет, Валерий Нестеренко.

Память у Миклошина была удивительная.

— Он арестован?

— Следователь выпустил его под подписку о невыезде.

— Кто следователь?

— Аршаков Вазген Аршалуисович.

— По-моему, — сказал Шерхан, — следователь проявил чрезвычайную некомпетентность.

— Насколько я понимаю, — пояснил Миклошин, — Вазген подозревает, что с помощью Нестеренко ему удастся выйти на след более крупных преступных структур. Я могу это только предполагать, Вазген со мной этими сведениями не делился. Возможно, он считает, что эти крупные структуры имеют своих людей и в прокуратуре.

— Ну и халатная же штучка этот Вазген, — заметил Шерхан, — берет убийцу и дает ему гулять на свободе. Я бы таких увольнял за дурость. Неужто нельзя заменить его кем-то другим?

— Кем?

— А хоть тобой.

— Это очень трудно. К тому же вам известна моя специализация, — Миклошин обычно вел дела о вымогательстве, — будет странно, если мне поручат расследование убийства.

— А если поручат?

Миклошин подумал.

— Тысяча баксов, и я его арестую.

Шерхан усмехнулся.

— Две тысячи, и ты его застрелишь при попытке к бегству.

Миклошин искренне возмутился. Глаза его забегали, как футболисты к концу тайма.

— За две тысячи?! Да как можно, чтобы человек стоил две тысячи баксов! Помилуйте! Знаете, что за такой выстрел будет? Да я вместо него за решетку сяду! Стрелять в безоружного!

Шерхан молча полез за пазуху и вынул оттуда белый сверток. Сверток брякнул о стол. Шерхан развернул платок — там был старый, лоснящийся от масла «ТТ».

— Кто сказал, что он будет безоружный? — промолвил Шерхан.

— Сунь ему волыну, и всех хлопот. Раскроешь это дело и еще два висяка.

Миклошин со страхом глядел на «ТТ». Ему не нравилось, что вот сейчас он должен унести с собой пистолет, на котором уже имеются два трупа.

Ему еще меньше понравилось, что он имеет дело с бандитом, настолько отчаянным, чтобы таскать с собой «мокрый» ствол.

— Э-э, мы так не договаривались, — сказал Миклошин, — а если меня сейчас остановит ГАИ? С этой штукой? А если я в аварию попаду? Меньше чем за четыре тысячи не могу, увольте.

— Две с половиной, — сказал Шер-хан.

— А то обожрешься. Тебе еще премию выпишут за ударный труд.

***

Через три часа работа Валерия была закончена.

Сам заряд разместился в чайной банке. Радиоустройство — в коробке из-под сигарет, небрежно сунутой Валерием в кармашек брюк.

Валерий окинул взглядом комнату и принюхался к довольно ощутимому запаху от еще покоившегося на окне паяльника.

Он взял одну из стоявших на полу тарелок и легко переломил ее. Две половинки тарелки остались в руках, и еще два кусочка брызнуло на пол. Достав из стола тюбик с клеем, Валерий с избытком обмазал края разлома и, зажав склеенную тарелку в тиски, уложил ее на окно. Клей был турецкий, поганый, и вонял так, что даже у кошки нюх отшибло бы.

В эту минуту в наружную дверь раздался звонок. Валерий напрягся.

Соседка Инга открыла дверь, и в прихожей послышался неясный шепот.

— Да вон там, вторая налево, — громко сказала старуха, — спит он, что ли, или гуляет…

Это был не Максим и не Гошка. Работники кооператива не спрашивали бы, какая у Нестеренко комната — налево или направо.

Валерий тихо усмехнулся и неслышно отщелкнул задвижку двери.

Затем перехватил покрепче «глок» и встал за дверь так, чтобы оказаться за спиной напрасно сунувшегося в комнату вурдалака.

В дверь постучали.

Валерий стоял тихо, как выключенное радио.

Дверная ручка повернулась. Валерий снял предохранитель и вытянул руку.

В комнату, близоруко щурясь, вошел давешний следователь. Валерий отвел руку и бесшумно сунул пистолет в карман висящего за дверью плаща.

Следователь постоял, вытягивая шею, потом повернулся кругом и только тут заметил стоящего за дверью хозяина.

— У вас странная манера встречать гостей, Валерий Игоревич, — сказал он, — кого же это вы ждали?

— Проходите, — проговорил Валерий.

Следователь, пошаркивая, подошел к столу и опустился на занозистый ящик из-под помидоров, исполнявший обязанности стула. — Ой-ой-ой, — сказал Аршаков, — я вам, кажется, Валерий Игоревич, всю мебель поломал.

И с сокрушенным видом достал из-под себя обломки треснувшего ящика.

Валерий поднял стоявшую в комнате пятидесятикилограммовую упаковку с пивом и, словно пушинку, поставил ее перед следователем.

— Садитесь, — сказал он, — не развалится.

И сам сел напротив.

— Чаем не угостите? — вдруг спросил следователь.

— Вон у вас и чай хороший есть…

И кивнул на коробку с тротилом.

Валерий молча воткнул в розетку электрический чайник. Все так же молча схватил со стола банку с английским лордом, сунул ее в шкафчик и с размаху захлопнул дверцу.

Бомба была значительно тяжелее чая, но вряд ли следователь заметил различие в движении рук.

— Вы чего тут делали? — спросил следователь, с шумом втягивая в себя воздух.

— Да вон, — сказал Валерий, кивнув на стоящую на подоконнике тарелку, — посуду разбил, решил заклеить.

Следователь чуть заметно усмехнулся, окинув взглядом обшарпанную комнату. Если он и недоумевал, почему гражданин Нестеренко, три месяца живший в голых стенах, сейчас решил заняться домоводством, то вслух ничего не сказал. Видимо, у него были более интересные вопросы для гражданина Нестеренко.

— А кстати, — спросил следователь, — кто это у вас дверь в подъезде починил? Вы?

Про дверь Аршакову сказали старухи, гревшиеся на лавочке во дворе. Дверь была роскошная, из тугого дуба и с резьбой в виде сетки.

— Ну, я. — А чего так?

— А партнер для кафе купил. Я ее забраковал — слабовата, а обратно никто не берет. Ну, я подогнал грузовик и сюда поставил. — Зачем? — Народу думал угодить.

— И как? Угодили?

Валерий пожал плечами.

— Да ну, — сказал он, — тут людям на молоко не хватает, а они приходят, видят — дверь с прибамбасами. Опять пошли разговоры: буржуй, спекулянт…

Следователь Аршаков слышал эти разговоры. Именно в таком духе и выразилась старушка, рассказавшая ему историю двери.

Сейчас, сидя в двадцатиметровой комнате с обгоревшими обоями, Аршаков мог констатировать, что стоимость двери, поставленной буржуем Нестеренко для общего пользования, более чем втрое превышала стоимость находившейся в его личной комнате мебели.

Тем временем Валерий, убедившись, что следователь забыл о банке с чаем, выставил на стол белый, уже нарезанный батон, кусок докторской колбасы и соленые огурцы, а из сумки, стоявшей рядом с кроватью, вынул на треть опорожненную бутылку водки. — А вот этого не надо, — заявил следователь, отодвигаясь от бутылки.

Валерий молча убрал водку. Чай поспел через пять минут и был заварен Валерием из стеклянной банки.

— Давайте, Валерий Игоревич, — начал следователь через пятнадцать минут, удовлетворенно запихнув в рот последний кусок булки, — проанализируем случившиеся с вами в ту ночь события. В десять часов вечера вам разбили машину. В одиннадцать — голову. Еще через три часа угнали служебный фургон и убили бухгалтера. Так?

— Так.

— Опыт работы в следственных органах заставляет меня предположить, что эти три события должны быть взаимосвязаны. Вы же упорно выдаете их за цепь случайностей. Так?

— Ничего я не выдаю, — сказал Валерий.

— Какая же может быть связь между этими тремя событиями? — спросил следователь, словно не слышал сказанного Валерием.

— Вариант первый, который обрадовал бы некоторых моих коллег. А именно. Не справившийся с управлением угонщик автофургона разбил вашу новую машину. Вы были ужасно огорчены этим событием. Поехали в кооператив, где сидел бухгалтер. Пили вместе с ним, приходя во все более возбужденное состояние. Возможно, вы потребовали у бухгалтера употребить деньги кооператива на ремонт вашей собственной машины. Возможно, между вами были какие-то другие разногласия, подогретые водкой и досадой из-за разбитой машины. Началась драка. Вы убили бухгалтера. Вы были скорее в бешенстве, чем пьяны, и достаточно быстро сообразили, каковы будут последствия. А сообразив, принялись заметать следы — вскрыли сейф, увели фургончик и, отогнав его в известное вам место, явились обратно с дикой сказкой о ночном нападении. Разумно?

— Не очень.

— Вот как?

— Да. Если бы бухгалтера убил я, кто бы помешал мне погрузить труп на фургончик, зарыть его где-нибудь за Кольцевой, вернуться домой и привести себя в порядок. А ребятам я сказал бы, что послал его в Ленинград за деньгами. Через месяц он бы не вернулся, и ваша контора махнула бы на это дело рукой, решив: «Либо мужик сам сбежал с деньгами, либо его с деньгами завалили».

— Да, это разумней, — согласился следователь, — но ведь человек, особенно пьяный, не очень логичное существо, а? Мое начальство, которому нравится первая версия, скажет, что вы были достаточно пьяны, чтобы не испугаться, но достаточно трезвы, чтобы найти наилучший выход…

Валерий сидел молча.

— Моему начальству нравится первая версия, потому что она раскрывает во всей ее очевидной неприглядности низкую суть любителей легкой наживы, кооператоров и прочих прощелыг и может даже составить материал для прекрасного газетного очерка о работе милиции.

— Еще чаю?

— С удовольствием.

Следователь налил себе вторую чашку и продолжал: — Вторая версия менее привлекательна для начальства. Согласно второй версии ваша машина была разбита не случайно. У вас возникли какие-то внекоммерческие проблемы, вы кого-то кинули, или на вас наехали, вы отказались платить, и разбитая «шестерка» стала решающим предупреждением. Вы поняли, что это последний звонок, и решили сматывать удочки. Вы явились в кооператив, чтобы перед бегством забрать из сейфа все, что там было, встретили бухгалтера, убили его и сбежали. Отъехав от Москвы, вдруг сообразили, что вас будут искать за убийство. Тогда вы решили вернуться и переждать грозу, полагая, что серьезных улик против вас нет. Эта версия не нравится начальству, поскольку получается, что на вас наехала мафия, а мафия, как известно, бывает только в Италии и других загнивающих странах. — Идиотская версия, — сказал Валерий, — зачем я вернулся? Я что, шизанутый? — Вот именно, — подхватил следователь, — а теперь представьте себе, что вы не вернулись. Представим себе, что, вместо того чтобы сбежать, вы, наоборот, решили поговорить с вашими обидчиками. И что разговор принял такой характер, что вас треснули бутылкой по башке, — что и было, — надели наручники, о чем свидетельствуют характерные следы на запястьях, — закопали в кустах. А чтобы объяснить ваше исчезновение, эти люди учинили разгром в кооперативе. Что тогда? Тогда бы вы сейчас значились во всероссийском розыске, как убийца и грабитель, и никому не пришло бы в голову, что вы давно лежите на дне озера или гниете в тихом подмосковном лесу.

Валерий, морщась, спокойно прихлебывал чай.

— И только одно спутало планы ваших убийц. Вы сумели бежать. Вы убили кого-то при этом?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— О ваших неприятностях с Волком, например. Вы когда его в последний раз видели?

— Волка? Десять лет назад, когда наш класс в зоопарк водили. В клетке сидел. Аршаков даже не улыбнулся.

— А может, и не с Волком, — задумчиво сказал он, — может, и с Малютой… Знаете такого?

— Знаю, — с готовностью сказал Валерий, — главный опричник Ивана Грозного. Любимый исторический персонаж товарища Сталина.

— Валерий Игоревич! Кого вы прикрываете? Вы прикрываете убийц, негодяев, людей, которые убили вашего друга и хотели убить вас! Людей, которые разорят ваш кооператив! И тем не менее вы молчите! Почему? У меня только одно объяснение: вы сидите в таком же дерьме, как они! Вы запутались по горло в той же грязи!

— Я завязал. — Тогда почему вы молчите? — Нам менты не кенты.

Следователь несколько мгновений молчал.

— Ладно, — мрачно сказал он и протянул Валерию повестку.

— Вы свободны, Валерий Игоревич, до завтра, до пятнадцати ноль-ноль. У меня незаконченное дело, которое мне никто не позволит оставить незаконченным, если в наличии такой подозреваемый, как вы. Завтра вы либо сядете, как убийца вашего бухгалтера, либо назовете тех, кто его убил.

После ухода следователя Валерий вынул было водку и поставил ее на стол, но потом взял бутылку за горлышко и хряснул ею о подоконник. Сбросил отбитое горлышко вниз, к осколкам, и пошел звонить. — Гена? Это Валерий. Можешь приехать?

Ответом было озадаченное молчание. — Да ты знаешь, Сазан… я тут как раз одной ногой за порогом… У меня тут выгодное одно дельце… В общем…

Валерий повесил трубку. У Леши к телефону никто долго не подходил, а затем подошла жена.

— Алло, можно Лешу?

— Его нет дома.

— А когда он будет?

— Никогда, — вякнула трубка, — оставь его в покое, Нестеренко, понял?

Валерий повесил трубку. Звонить или не звонить дальше? И тут телефон сам разразился нахальным звонком.

— Да?

— Валерий?

Нестеренко узнал голос Юрия Сергеевича.

— Тебе еше нужны деньги?

Валерию показалось, что он ослышался или что трубка лепечет сама по себе.

— Юрий Сергеевич, вы знаете, что случилось сегодня утром у меня в конторе?

— Я все знаю, Валерий. Бери тачку и будь через полчаса у меня.

Через пятнадцать минут Валерий звонил в дверь Шакурова. Тот был подавлен и расстроен утренними событиями, а паче того — ночным объяснением с женой. Ира потребовала, чтобы он немедленно бросил все и ехал с ней, но Шакуров взбунтовался — у него шли косяком важные сделки, и вся неделя была в точности как крестьянский май, когда день год кормит.

— Боже мой, — сказал Шакуров, — какое несчастье! Ты можешь рассказать, что там случилось?

— Это не твои проблемы, Саша.

— Но это из-за меня?

— Не засоряй голову. Рано или поздно я бы все равно врюхался. Лучше уж из-за тебя, чем из-за какого-нибудь Павла Сергеевича. Одолжи мне тачку, и будем квиты.

Шакуров безмолвно протянул ключи. — Ты сейчас куда? — спросил Шакуров.

— К Иванцову. Он, видите ли, дает мне ссуду.

Шакуров в изумлении дернул себя за галстук.

— Тебе? Он так и сказал?

— Ну, как раз он так не сказал… — протянул Валерий. — Поехали вместе, — решительно сказал Шакуров.

— Да у тебя ж дела! «Хитачи» на таможне…

— Я знаю Иванцова, — решительно заявил Шакуров, — если он видит, что с человека три четверти шкуры содрали, то думает: «Ах, какой сволочной народ пошел, мне только четвертинку оставили!» Так что поехали вместе, а то он четверть шкуры сожрет и еще сложные проценты возьмет, скажет, «как же, я вам блох из шкуры вывел».

Шакуров отдал Валерию не только машину: он настоял, чтобы Валера снял с себя облезлую куртку и джинсы, грязные, как совесть секретаря горкома, и надел его, шакуровский, двубортный серый костюм.

Галстук он Валерию завязал собственноручно.

***

Через полчаса Валерий с Шакуровым явились в старое издательство. Фирма Иванцова жила своей обычной жизнью: в угловом кабинете стайка сотрудников пила кофе, где-то трудолюбиво скрипел принтер, и узкий коридор был совершенно загроможден вынесенной из кабинетов редакционной мебелью: Иванцов продолжал обновляться.

Глава фирмы встретил посетителей уже в новом кабинете. Старые редакционные столы исчезли, уступив место длинным пластиковым созданиям с круглыми боками, мягкому ковру цвета осеннего неба и заграничным шкафам. За их прозрачными стеклами стояли невиданной толщины папки.

Иванцов грустил в кабинете один. Увидев Шакурова, он вздрогнул, но потом овладел собой и пошел навстречу, протягивая друзьям руку.

— Вы серьезно хотите дать мне денег? — спросил Валерий.

Иванцов сел. Он был явно не в себе.

— Вот что, Валера. Времена у нас сейчас неважные. У конторы денег нет. А если бы были — я не один, компаньонов много. Что это — скажут мне, одну ссуду не возвратил, другую берет?

Юрий Сергеевич вздохнул и стал рисовать пальцем кружки на столе, пряча глаза от Валерия. Он, очевидно, нервничал.

— Так что ссуды касса дать не может.

— Ясно, — сказал Валерий, поднимаясь.

— Сядь! Ничего тебе не ясно!

Валерий приостановился. Юрий Сергеевич раскрыл портфель и вытащил из него толстую пачку денег.

— На.

Валера в недоумении смотрел на зеленые доллары.

— Это мои деньги, Валера. Бери.

— А расписка? — спросил с изумлением Нестеренко.

— Жив будешь — отдашь. Куда я с твоей распиской пойду? В Краснопресненский народный суд? Объяснять, откуда у меня тридцать тысяч?

— Юрий Сергеевич, — потрясенно сказал Шакуров, — спасибо вам…

— Иди с глаз моих, — нервно проговорил Иванцов и тут же добавил: — А ты, Саша, останься.

Валерий сунул деньги в «дипломат» и вышел в коридор. Не прошел он и трех метров, как навстречу ему со скамеечки поднялся скучающий человек в сером плаще: — Гражданин Нестеренко?

— Он самый.

— Следователь прокуратуры Миклошин. Вы задержаны по подозрению в вымогательстве.

Еще двое человек обступили Валерия с обоих боков. Валерий отчаянно оглянулся. На пороге директорской комнаты стоял Юрий Сергеевич, и глаза его были все так же виновато-блудливы. «Пушка, — промелькнуло в голове у Валерия, — Шутникова пушка! Нельзя мне с такой пушкой попадаться, за одну пушку срок впаяют».

— А ваши документы? — растерянно спросил Валерий.

Миклошин, усмехаясь, сунул ему под нос кожаную книжечку.

Перехватив своими клешнями руку с книжечкой, Валерий подсек следователя. Тот опрокинулся на спину. Оба опера рванули кобуры. Валера схватил старый редакционный стул, выставленный в коридор по случаю перемеблировки помещений, поднял его и с размаху надел на голову одного из оперов. Сиденье стула взлетело кверху и прицельным попаданием сбило лампочку в коридоре. Та жалобно дзинькнула и погасла. Круглая деревянная рама стула ударила опера по локтю, и тот мгновенно выронил пистолет. Валера поднатужился и швырнул окольцованного стулом опера в его же товарища. Товарищ, однако, оказался проворным: он увернулся и от стула, и от человека и стал взводить пушку. Нога Валерия хлестнула его чуть ниже локтя, опер заорал и пушку выронил.

Тем временем первый опер выдрался из деревянного обруча.

Валерий выхватил из кармана волыну.

— Всем лечь, — заорал он, — ну! Носом в пол, жопой к небу!

Ошарашенные сотрудники фирмы, вышедшие покурить в коридор, первыми исполнили требуемое.

— Шерстяные тоже!

Валерий оглянулся. Юрий Сергеевич все так же стоял на пороге своего кабинета, и глаза его были полны ужаса и тоски. Валерий схватил его за шиворот, ствол пистолета уткнулся в затылок бизнесмену: — Кто пошевелится — ему крышка!

Но никто не шелохнулся, кроме самого Юрия Сергеевича, который подогнул ноги и сделал попытку свалиться на пол.

— Стоять, — сказал Валерий.

Юрий Сергеевич застыл в чрезвычайно неудобном положении, слабо согласовывавшемся с законом Ньютона. Валерий оглянулся и впихнул его в случившийся рядом кабинет. Тот был почти пуст, если не считать одинокой полной женщины в синей кофточке, которая замерла у выхода в коридор, перепуганная поднявшимся шумом. На столе булькал и волновался покинутый электрический чайник, и там же красовалось несколько пирожных эклер, которыми сотрудники намеревались подкрепиться. По случаю летней жары окна в кабинете были распахнуты. Внизу, справа от входа, стояла черная «Волга» Юрия Сергеевича со скучающим водителем внутри. Из «Волги» доносилась громкая музыка.

Валерий бросил Иванцова на пол, как кусок баранины, вскочил на подоконник и спрыгнул на землю. Водитель в «Волге» впервые обратил внимание на происходящее и задрал голову кверху. Валерий подскочил к машине, рванул дверцу на себя и выволок водителя наружу.

— Ты чо, бля? — заорал водитель, влетая задом в кусты, украшавшие середину клумбы.

Валерий захлопнул дверцу. В следующую секунду «Волга» сорвалась с места, вылетела из подворотни на бульвар, подрезав при этом желтенькую «пятерку», и полетела вниз, к набережной.

— Черная «Волга» под номером 18-27 МНЮ, задержать! — орал в рацию опамятовавшийся Миклошин.

Валерий меж тем доехал до пустынного, однако снабженного светофором перекрестка. Впереди загорелся красный свет. Валерий примерился и без спешки, основательно, въехал в багажник затормозивших перед ним «Жигулей». Послышался треск и скрип, на мостовую полетели осколки разбитого подфарника. Владелец «Жигулей» выскочил из машины и с бранью кинулся к Валерию. Тот тоже выпрыгнул вон, отпихнул ни в чем не повинного хозяина в сторону, пересел за руль «Жигулей» и был таков. Растерянный владелец «Жигулей» сначала побродил вокруг черной «Волги», а потом, вздыхая, взгромоздился за руль и поехал по белу свету в поисках ближайшего гаишника. Ему не пришлось искать долго: через пять минут, мигая и свистя, белый милицейский «Мерседес» прижал его к обочине. Из «мерса» выскочили, трое людей, вооруженных автоматами. Один из них выворотил водительскую дверцу, а другой схватил невинного частника за шиворот и швырнул на асфальт.

— Ай-ай-ай! — заорал частник, понимая, что с ним происходит крупное и очень неприятное недоразумение. Тут милицейский внушительный сапог врезал ему по яйцам, и частник заорал еще отчаянней.

Прошло двадцать минут, прежде чем невинный владелец «Жигулей», доставленный в ближайший участок, смог доказать ментам, что он не является Валерием Нестеренко, а также его родственником, соучастником, поручителем, знакомым или любовником, и прежде чем все посты ГАИ получили новую ориентировку, — не на черную «Волгу» 18-27 МНЮ, а на синюю «пятерку» с повреждениями в задней части и под номером 47-53 МКО.

К этому времени разыскивать «пятерку» было поздно. Она мирно отдыхала от трудовой вахты в полупустом московском дворе, а Валерий мчался по Кольцу на стареньком «Москвиче», стоявшем в соседнем переулке и по ветхости даже не поставленном хозяевами на охрану.

Миклошин во дворе гавкал команды по рации, пока не сорвал глотку и не сел кулем прямо на клумбу.

Миклошин был взбешен. Шерхан кинул его, словно лоха — его, Андрея Николаевича Миклошина! Шерхан изобразил дело так, будто надо завалить какую-то сявку, кооператора, отказавшегося платить самому Шерхану, «шестерку», лоха, фраера, — словом, обычного советского гражданина, чьи конфликты с законом не простираются дальше уведенного со стройки унитаза, и то оплаченного в жидкой валюте.

Здрасьте! Ничего себе кооператор! Это откуда у рядового советского кооператора «глок»? Это в каком таком универсаме рядовой советский кооператор покупает не «ТТ», не «макар», а шикарный хромированный австрийский «глок»?

Дело было яснее ясного. За две с половиной тысячи баксов Шерхан хотел справиться с крупным конкурентом — авторитетом, а то и подручным какого-нибудь вора… И он, Миклошин, купился на это за две с половиной штуки! Да за такое дело и двадцати тысяч мало!

Ни совести, ни стыда нет у этого уголовника! Так подставлять людей!

Миклошин со страхом ощупал запрятанную глубоко за пазуху тряпочку — в тряпочке лежал «мокрый» «ТТ». Черт возьми! А если бы этот «кооператор» угрохал его, Миклошина? Или ранил? Миклошин представил себе, как его везут в Склиф и изымают там неучтенный ствол… Это за чей бы счет родная ментовка раскрывала тогда висяки?

Юрий Сергеевич меж тем молча сидел в своем кабинете, утешаемый опером. Сотрудники фирмы набились в коридор, возбужденно гудя. — Я же всегда говорил, что он урка, — кричал молоденький парень в светлом пиджаке, — а вы — ссуды! Зона по таким плачет!

— Вы видели, какой у него пистолет был? — со смаком пояснял другой сотрудник, проведший два года военной службы, играя в духовом оркестре.

— Не «Макаров» и не «ТТ», а пистолет Стечкина — самая жуткая штука. Их только «Альфе» дают…

Шакуров постоял-постоял в коридоре, подождал, пока опер покинул кабинет, и вернулся к Юрию Сергеевичу.

— Юрий Сергеевич, — сказал он, — что это? Как вы могли?

— Молчи, Саша.

— Нет, я не замолчу! — Они украли моего сына. Они убьют его, если Нестеренко не арестуют.

— Кто они?

— Кто-кто? Или не знаешь, кто? Или не знаешь, кто к тебе приходил? Кого твой Валерий катал с ветерком в морозилке?

— Но вы же им не платите, — сказал Шакуров.

— У вас же зять в КГБ.

— Нету больше КГБ! Реорганизовали! Ты что, этого не знал?

— Знал и очень рад.

— Ну и дурак, что рад! Это нас с тобой касается, а не диссидентов! Понимаешь, в стране была организация, которая знала все про организованную преступность! И теперь ее нету! Ее три раза реорганизовывали! Ее разгромили! Ты думаешь, что теперь будет? Кому такая реорганизация была выгодна? А?

— Но Нестеренко…

— Ты со мной работаешь или нет?

Шакуров побледнел.

— Если ты со мной работаешь, чтобы я больше от тебя этой фамилии не слышал. Понял?

— Да, — еле слышно сказал Шакуров.

Дверь кабинета раскрылась, и Шакуров, оглянувшись, увидел на пороге невзрачного человека в сером плаще, с лицом вытянутым, как телефонная трубка.

— Следователь Московской прокуратуры Миклошин, — представился тот.

И, повернув голову, стал пристально разглядывать Шакурова.

Глаза Иванцова забегали. Он вдруг ясно сообразил, что, коль скоро Шакуров находился в кабинете в момент передачи денег, его надо было объявлять или жертвой Нестеренко, или его сообщником. Посторонним он быть не мог. При посторонних жену не трахают и денег не вымогают.

— Гражданин Шакуров, — сказал следователь, — подождите в коридоре.

Шакуров молча вышел, за ним в коридор шагнули два опера.

— Я не совсем понимаю, — безжалостно продолжал следователь, — почему вас оказалось двое? Когда вы позвонили, вы ничего не говорили про вторую жертву.

Иванцов вздохнул и объяснил: — Мы должны были фирме Александра Шакурова за произведенные поставки. Вчера днем Александр позвонил нам и умолял выплатить деньги завтра. Как раз за час до этого звонка раздался звонок Нестеренко, я заволновался и отказался. Шакуров чуть не заплакал в трубку. В конце концов он сказал, что у него сейчас просто нет наличных, а они ему нужны позарез. Тут я понял, что Нестеренко вымогает деньги и у него. Я позвонил Нестеренко, и тот сказал, что возьмет у меня и мои деньги, и те, которые я должен Шакурову, и последние будут числиться как взнос Шакурова.

Миклошин молча выслушал эту невразумительную историю. Он уже успокоился.

Призрак пистолетного ствола, стоявший десять минут назад у него перед глазами, словно вдавленный во внутреннюю оболочку роговицы, как-то растаял, и Миклошин сообразил, что ничто, собственно, кроме этого ствола, не свидетельствовало о мафиозной сущности Нестеренко. И хотя ствол — аргумент сильный, это аргумент скорее для нервов, чем для ума. Откуда ствол? Нестеренко афганец? Афганец. Мог он его себе на память привезти? Да оттуда, говорят, не то что стволы вывозили — наркоту мешками везли…

Его успокаивала мысль о том, что Нестеренко все-таки не бандит: не дай Бог менту стать между двумя бандитами, потопчут и даже не заметят.

— Шакуров подтвердит, что Нестеренко и у него вымогал деньги? — с усмешкой спросил Миклошин.

— Наверное.

— Требование было предъявлено внезапно?

— Да. Я позвонил вам через пятнадцать минут.

— Нестеренко в первый раз вымогал у вас деньги?

Иванцов заколебался.

— В первый, — наконец сказал он.

— Странно, — сказал Миклошин, — Нестеренко, несомненно, является руководителем крупной банды. Достаточно было навести о нем справки, и многое стало ясно.

— Что? — слабо поинтересовался Иванцов.

— Почему Нестеренко так внезапно потребовал с вас деньги. Он был видной фигурой в преступном мире, и вчера у него явно состоялась какая-то крупная разборка. Сейф в его офисе был ограблен, один из сотрудников убит, а Нестеренко явился под утро грязный, словно его всю ночь черти заставляли строить БАМ.

— Сейф? И много взяли? — В том-то и дело. Нестеренко назвал сумму в двадцать тысяч рублей — трехдневную выручку, — но, по-видимому, он просто не мог признаться, какие на самом деле деньги хранились в сейфе. Думаю, что там были суммы на порядок больше той, что он требовал у вас. Сказать этого следствию Нестеренко не мог, чтобы не возник вопрос, откуда у скромного кооператора этакие залежи. — А он не сказал, кто мог на него напасть? — выдавил из себя Иванцов.

— Ну что вы! Эти люди решают проблемы своими методами.

На даче Шерхана, как и на даче всякого уважающего себя предпринимателя, занимающегося данным видом деятельности, стояла служебная радиостанция с радиусом действия в две тысячи километров. Радиостанция работала в сканирующем режиме, прослушивая переговоры ментов.

О приказе задержать вооруженного преступника Нестеренко и исходе операции у «Авроры» Шерхан узнал в тот же момент, когда приказ был отдам.

— Долбоеб! — заорал Шерхан, влепив кулаком по столу.

— Я ему сказал: пристрелить собаку! Не можешь — откажись! А он решил это дело на первого постового повесить!

Стоявший рядом с Шерханом бессменный его помощник и исполнительный директор банды Артем, по прозвищу Шанхайчик, смотрел на шефа большими глазами. О встрече с Миклошиным он знал и не очень ее одобрял.

— Западло это, — нерешительно сказал Шанхайчик.

— Что?

— Западло это, — повторил Шанхайчик, — парня ментовке сдавать. Воры скажут: ходят тут, отмороженные, против понятий.

Шерхан несколько мгновений молчал. Потом с рыком схватил Шанхайчика за грудки. — Воры?! — заорал он, — А на х… мне воры! Я сам себе вор! Я коммуняков не слушал, теперь зону слушать буду, да? Я затем на ментовку с прибором клал, чтобы под всякими Шутниками ходить?

Отпустил и добавил: — Да и потом не человек это, фраер.

В те самые мгновения, как Миклошин участливо допрашивал Иванцова, Нестеренко остановил краденый «Москвич» во дворе напротив своего дома. Валерий вышел из машины, взбежал на чердак, где он в детстве гонял голубей, и осторожно выглянул во двор. Внизу, под серенькими липами, скучали две тачки и остов «Запорожца». Все три машины, как знал Валерий, принадлежали жильцам.

Валерий пробежал чердаком, изогнутым буквой П над старым, дореволюционным зданием, и выглянул на улицу.

Ментовка его, судя по всему, еще не караулила.

Валерий вылез с чердака, спустился вниз на два лестничных пролета и вошел в коммуналку.

На кухне пели дуэтом чайник и радио и переговаривались люди: — У меня каша тут варилась, — вопрошал грозный голос, — кто спихнул кашу с комфорки, вы, Капитолина Семеновна?

— Да вот она, твоя каша, — отвечали грозному голосу, — и не спихнули кашу, а она у вас пригорела, потому что куда вы смотрите?

— А-а! — вдругорядь завизжал грозный голос.

— Спалили кашу, стервецы этакие!

Валерий проскользнул в свою комнату и быстро закрыл дверь на оба замка. Он нырнул под кровать и вытащил оттуда старый рюкзак.

Мгновение спустя в рюкзак полетела коробка с чаем, оставшийся шматок тротила и самодельный радиоуправляемый взрыватель, чей контрольный механизм был размещен вчера Валерием в пачке из-под папирос. Туда же полетел еще один «маячок» для тачки.

Валерий страшно рисковал, явившись домой, но трудно было сказать, что хуже: нарваться на ментов или ждать, пока они устроят в комнате шмон и задокументируют состав собранного вчера чайного изделия. Только самодельных радиоуправляемых мин с не стертыми еще отпечатками нестеренковских пальцев не хватало тому толстому следователю для полного счастья!

Дверь в квартиру распахнулась, послышался топот ног, и кто-то закричал: — Здесь он, долбоеб, в норе!

Валерий бросился к окну. Окно тут же разорвалось, обдав его осколками стекла, и пуля, заливисто свистнув, очень ловко прошла между рукою и правым боком. Валерий, матерясь, нырнул под подоконник. В дверь уже колотили.

— Открывай, милиция!

Валерий оглянулся.

Родная его комнатка, шесть на шесть метров, где он учил домашние задания и смотрел из-за ширмы, как мамка его елозит под мужиком, была совершенно пуста, если не считать обгорелого дивана в углу. Помещение простреливалось насквозь. Выхода было два: окно и дверь. Окно простреливалось со двора, а в дверь уже ломились с кувалдой.

Валерий поправил на плечах ремни рюкзака. Надо было найти третий выход.

Как мы уже сказали, в эпоху строительства коммунизма бывшая барская квартира была разделена на две коммуналки и отдана во владение трудовому метростроевскому коллективу. Одна из коммуналок — та, в которой жил Валерий, — выходила только на черный ход. Другая имела два выхода — и черный и парадный. Квартиры были разделены между собой самым примитивным способом: одна из дверей между двумя комнатами была заложена кирпичами, обмазана известкой и оштукатурена. Замурованная дверь находилась ровно посередине левой стены, там, где вечером ставили для Валерия кресло-кровать, и много-много ночей Валерий провел, припав ухом к обоям и с упоением слушая едва различимые голоса из соседней квартиры. Там проживала отдельная семья — инженер, учительница и две кошки, и Валерию казалось, что за заложенной кирпичом стеной начинается рай. — Открывай, падла, а то кишки на окне развесим! — орали в коридоре.

Валерий напружинился, отступил на три шага от левой стены и взлетел в воздух. В прыжке развернулся на девяносто градусов, и его правая нога безукоризненным йоко-гери вошла в кирпичную кладку.

Послышался треск рвущихся обоев и грохот рушащихся кирпичей и Валерий ввалился в рай.

Этот рай напоминал кухню обшарпанной, но чистенькой квартиры. Посреди комнаты стоял круглый стол, за которым ужинала одинокая учительница; с диким мяуканьем улепетывала в коридор ошарашенная кошка.

Учительница, которая давно прислушивалась к звуковой композиции из соседней квартиры, молча уставилась на Валерия, уронив ложку.

— Извините, — сказал Валерий, — где у вас тут выход?

И устремился по коридору, на ходу поправляя лямку сваливающегося рюкзака. Где-то за стеной рухнула еще одна дверь — преследователи вломились-таки в его комнату.

Когда Валерий выбежал в прихожую, ему бросились в глаза ключи, аккуратно повешенные на гвоздик близ зеркала. Валерий сгреб ключи, отщелкнул дверную щеколду и, мстительно улыбаясь, запер дверь снаружи. Затем, не заботясь более о ключах, уронил их на аккуратный резиновый коврик, постеленный перед квартирой.

Менты матерились перед запертой дверью.

— Открывай! — орали они, вытряхивая из тапочек бледную и заикающуюся учительницу.

— К-ключи, к-ключи, — повторяла она, слабо указывая рукой на опустевший гвоздик перед зеркалом.

***

Шакуров молча сидел в коридоре — два опера не спускали с него глаз. Наконец дверь иванцовского кабинета распахнулась, и из нее вышел следователь в сопровождении двух понятых.

— Александр Ефимович, — сказал следователь, — вы не возражаете, если мы проедем в прокуратуру?

— Возражаю, — сказал Шакуров, — у меня в три ноль-ноль важная встреча.

Миклошин молча оглядел бизнесмена.

— Скажите, Александр Ефимыч, вы приехали в это здание с Нестеренко в качестве соучастника или в качестве жертвы?

— Вы слышали, что сказал Иванцов, — тихо проговорил Шакуров.

— Как жертва вы должны быть заинтересованы в том, чтобы помочь следствию в розыске преступника, скрывшегося, кстати, с вашими деньгами. Прошу.

И после этих слов Шакурову ничего не оставалось, как тихо проследовать между двумя оперативниками в черную с бордовыми сиденьями «Волгу».

***

В коридоре прокуратуры обоим им преградил дорогу толстый молодой армянин.

— Товарищ Миклошин, почему у меня забрали дело об убийстве в кооперативе «Снежокъ»?

Миклошин барственно улыбнулся: — Потому что вашего подследственного, Вазген Аршалуисович, два часа назад чуть не взяли с поличным при вымогательстве.

— Что значит — чуть не взяли?

— Чуть не взяли, потому что он обстрелял наших сотрудников из крупнокалиберного пистолета иностранного производства и сумел бежать. Вы совершили серьезное упущение, Вазген Аршалуисович, не арестовав вооруженного рецидивиста при наличии несомненных доказательств его вины.

Он развязно ткнул в Шакурова пальцем и добавил: — Вот, гражданин фирмач десять тысяч баксов из-за вас потерял.

— И, обратив шись к Шакурову: — Пойдемте, Александр Ефимович.

— Александр Ефимович, — сказал армянин, — зайдите, пожалуйста, после вашей беседы ко мне. Кабинет 317, Вазген Аршаков. Буду вас ждать.

Кабинет следователя Миклошина располагался в самом конце длинного, темноватого коридора и решительно не соответствовал облику самого Миклошина. Кабинет был светел и скорее беден, чем аскетичен. Следы, испещрявшие блестящую поверхность стола, неопровержимо изобличали его владельца в том, что на стол этот ставили без блюдца чашки с горячим кофе, тушили сигареты и иным образом злоупотребляли народной собственностью о двух тумбах и четырех ножках.

Безупречные рукава миклошинского костюма, из-под которых высовывались жесткие манжеты цвета рафинада, как-то странно выглядели на этом столе.

Миклошин усадил Шакурова в старое кожаное кресло, пододвинул к себе чистый лист бумаги и начал: — Имя?

— Шакуров Александр Ефимович.

— Год рождения? — 1964-й.

— Место работы?

— Председатель кооператива «Параллель-плюс».

— Вы знакомы с Валерием Нестеренко?

— Я учился с ним в школе.

— Согласно показаниям сотрудников фирмы это вы привели Нестеренко к Иванцову.

—Да.

— Как вы объясните тот факт, что Иванцов по первому требованию предоставил ссуду только что освободившемуся из тюрьмы преступнику?

— Я не знал, что преступники у нас освобождаются из тюрьмы. Я думал, преступники отсиживают до конца и выходят на волю полноправными гражданами.

Миклошин прикусил губу.

— Почему Иванцов предоставил ссуду человеку без высшего образования, без справки с места работы, без положительных характеристик, как первому встречному с улицы?

— Очевидно, он смог разглядеть его деловую хватку. Как вам известно, он не прогадал: кооператив оказался очень прибыльным.

— Да, очень прибыльным, — согласился следователь.

— Честным предпринимателям такая прибыль и не снилась. Вам известно, что в сейфе Нестеренко найдены следы наркотиков?

Шакуров раскрыл рот.

— Да-да! Сначала мы, к сожалению, не исследовали сейф так тщательно. Упущение следователя, которому было поручено дело. А теперь мы провели анализ пыли на стенках сейфа и обнаружили, что она содержит следы дикорастущей конопли. Кроме того, вряд ли налетчики похитили из сейфа трехдневную выручку, от торговли мороженым — вероятно, там были деньги совсем другого достоинства и происхождения.

Шакуров подавленно молчал.

— Нестеренко вымогал у вас деньги?

— Нет. — Это поразительно. А вот Иванцов утверждает, что вымогал.

— Врет!

— И жене угрожал…

— Чушь собачья!

— А тогда почему вашей жены в квартире нет? Вы ее решили спрятать от Нестеренко?

— Я поссорился с женой. Она взяла вещи и уехала.

— Куда?

— Забыл у нее спросить, — ехидно сказал Шакуров.

— Иванцов утверждает, что вчера Нестеренко потребовал у вас денег. Вы обратились к Иванцову, который должен вам крупную сумму, с просьбой ее вернуть. Нестеренко тогда сказал, что возьмет ваши деньги прямо у Иванцова, и именно поэтому вы очутились в кабинете вместе.

«Так вот он как пытался объяснить мое присутствие», — подумал Шакуров.

— Вы отдаете себе отчет, — продолжал следователь, — что в кабинете вы могли находиться либо как соучастник Нестеренко, либо как его жертва? Пока Иванцов называет вас жертвой. А вы вот этим самым «врет» упорно пытаетесь выставить себя соучастником…

Шакуров побледнел, как лист финской бумаги.

— Итак, вымогал у вас Нестеренко деньги или нет?

— Это ошибка Иванцова, — сказал Шакуров.

— Вчера Валерий действительно позвонил мне и попросил денег в долг. Никаких угроз он мне не предъявлял. Желая помочь Валерию и не имея свободных денег, я попросил Иванцова вернуть мне долг.

Это, по крайней мере, звучало. Это не топило Нестеренко и не противоречило показаниям Иванцова.

Миклошин задумался.

— Значит, вам неизвестно, — спросил следователь, — что Нестеренко добился получения первой ссуды, угрожая Иванцову расправой?

— Нет.

— Вам известно, откуда у Нестеренко огнестрельное оружие?

— Нет.

— Он вам его когда-нибудь показывал?

— Нет.

— Вас не наводит на определенные размышления тот факт, что у Нестеренко оказалась очень редкая, заграничная модель пистолета, которая на черном рынке стоит на порядок выше, чем какой-нибудь «ТТ»?

— Я не разбираюсь в пистолетах и никогда оружия у Валерия не видел.

— У нас есть показания грузчика магазина номер 128, а также водителя автофургона 10-37 ММС о том, что на их глазах Нестеренко с тремя подручными избил вышедших из вашего офиса людей. Что вы знаете об этом?

— Ничего. Мало ли с кем Валерий мог подраться.

— Вам известно, что Нестеренко требовал дань с лоточников и торговцев? Неоднократно являлся героем рыночных скандалов и потасовок?

— Нет.

— Вас не смущало количество людей и лоточников, оказавшихся под его покровительством? Вас не смущало, что некто Вилде через два месяца деятельности кооператива предложил Нестеренко стать совладельцем его кафе?

— Я знаю, что Валерий защищал этих людей от рэкета.

— Ах, защищал? — иронически протянул следователь.

— А он не говорил вам, во сколько им обходится эта защита, в твердой валюте?

— Нет.

— А сколько он требовал у вас? — Ничего. — Подумайте лучше, гражданин Шакуров.

— Ничего!

— Может, он с вами еще и делился, как с соучастником?

— Что?!

— Вас не смущает, гражданин Шакуров, тот факт, что истинные главари рэкета обычно остаются в тени, заведуя операциями из прекрасного далека? А Нестеренко был слишком активен. Лично в морду, лично туда-сюда… Следствие будет искать человека, который стоял за спиной Нестеренко. Человека, так сказать, белой сборки… Того, например, кто его привел к Иван-цову.

Шакуров даже привскочил: — Вы… вы…

— Сядьте, гражданин Шакуров.

Шакуров бессильно опустился на стул.

— Мы не дадим всяким рэкетирам шастать по нашей земле. Мы посадим Нестеренко! Показательный процесс устроим! И добудем сведения не у одного Иванцова, а у всех, кто платил твоему дружку. Не будешь на этом процессе свидетелем — пойдешь как подсудимый. Понятно?

Шакуров заплакал.

— Ты мне тут болото не разводи, — заорал Миклошин, — раньше надо было думать, бизнесмен херов! Кто из вас главнее — ты или Нестеренко? Почему Нестеренко ходит так, а ты — с телохранителем?

— С каким телохранителем?

— С Максимом Сысоевым! Что он делает в твоей квартире третьи сутки?..

— Ничего! Он с женой поссорился!

— И этот с женой? Что это у вас, кооператоров, мода завелась, с женами ссориться? Небось пока была советская власть, так мирно жили, а как деньги завелись, так на стороне стали трахаться?

Шакуров сидел, закрыв лицо руками. «Боже, во что я влип», — вертелось в его голове.

Миклошин шваркнул на стол лист бумаги: — Пиши, настоящим признаюсь, что Нестеренко вымогал у меня деньги в размере…

— Это не он вымогал!

Вытянутое лицо Миклошина вплотную приблизилось к Шакурову. — Не он? А кто же?

Шакуров молчал. — Вы хотите сказать, Александр Ефимович, что деньги вымогал не сам Нестеренко, а один из его рабочих? Сысоев? Даржиев?

«Сысоев — это кто? — мелькнуло в мозгу Шакурова. — Ах, это Максимка…»

Голос Миклошина внезапно стал мягким, почти бархатным.

— Я понимаю вас, Александр Ефимович, — воркующе проговорил следователь, — Нестеренко еще на свободе, вам страшно за себя, за жену, с которой вы якобы поссорились… Но хоть о его сообщниках вы можете показания дать? Написать, что деньги у вас вымогали Сысоев, Даржиев и Крепа? А? И я вас отпускаю домой. А иначе вас, дорогой Александр Ефимович, ждет ночь с уголовниками, и на вашу встречу в три ноль-ноль вы наверняка не успеете… Ну? Сысоев, Даржиев и Крепа. Три имени.

Шакуров был настолько измучен, что предложение Миклошина внезапно показалось ему наилучшим выходом. В конце концов, так он не сдает Нестеренко! А Крепа — Крепа действительно какой-то приблатненный, гнать его надо было из кооператива…

Через полчаса Александр Шакуров покинул кабинет, оставив заявление о том, что его рэкетировали трое рабочих кооператива «Снежокъ».

Миклошин остался в кабинете, ласково поглаживая исписанный лист. До сих пор Валерия Нестеренко можно было обвинить лишь в ношении оружия и вымогательстве денег в размере тридцати тысяч долларов у Юрия Иванцова, директора ТОО «Аврора».

Теперь Нестеренко проходил как глава банды. По крайней мере трое из его рабочих тоже значились вымогателями. Дело выходило на новый уровень. Заявления Шакурова было достаточно, чтобы добиться ордера на арест этих троих и всех, у кого мог скрываться Нестеренко.

В общем-то Миклошин считал, что он неплохо вывернулся. Вместо поганого и очень неприятного расследования о превышении меры допустимой обороны и неправомочном применении огнестрельного оружия, которое треплет погоны и нервы, Миклошину светило куда более приятное дело — о расследовании деятельности крупной бандитской группировки. Шутка ли — храбрый следователь замахнулся на организованную преступность! Это пахнет не только восторгом газетчика! Это пахнет новой звездочкой на погоны! Это пахнет новым назначением — говорят, скоро сделают управление по борьбе с организованной преступностью — туда бы! Миклошин сердцем чуял, что там можно будет развернуться — всласть! Подумаешь: Шерхан, уголовник, даже не вор в законе, с десятком качков и «мокрым» «ТТ», держит в страхе целый спальный район. А новое управление, с омоновцами и автоматами? Вот это будет «крыша»! Вот это будет банда! Вот это будет своего рода центральный банк по сравнению со всеми коммерческими меняльными лавками! Железной метлой всех бандитов из Москвы повыметем, ни крошки пирога им не оставим! Шерхан и не подозревает, кого он растит. Не шавку он растит, а конкурента…

А для того чтобы попасть в это управление, надо прославиться — раскрыть банду рэкетиров…

Чем Нестеренко плох?

Личный стукач Миклошина уже настучал на троих, кому Нестеренко крепко насолил. Правда, эти люди не из тех, что жалуют ментовку, но ведь им пригрозить можно: «А кто Слепцову морду набил в баре „Аленушка“? Не хочешь давать показания против Нестеренко? А вот мы сейчас дадим ход слепцовской жалобе…»

А сосед у Нестеренко вообще замечательный — спит и видит, чтобы у парня комнату отняли. А отнять нетрудно — любой осужденный на срок свыше трех лет прописку теряет.

И пусть теперь Шерхан попробует отделаться двумя тысячами…

В 14.00 на служебной «Волге» следователь Аршаков и его помощник Воронцов приехали к дому 35 по Алябьевскому переулку, где проживал Нестеренко.

Во дворе, лихо осев в пяти сантиметрах от подъезда, застыли две «синеглазки». В окне третьего этажа сверкали дырочки калибром 9 мм, и народ на лавочке на повышенных тонах предавался самым невероятным воспоминаниям о происшедшем.

Аршаков прошел через дубовую дверь и поднялся на третий этаж.

Дверь комнаты Нестеренко была раскрыта, и в нее то и дело заходили люди в погонах.

Аршаков остановился в недоумении перед треугольным проломом в стене, который деловито обмерял молоденький старлей.

— Во дает парень, — заметил один из оперов, — прямо как динамитом!

— Ушел?

— Ушел, — сказал опер, — а вы, собственно, кто? — А у меня этот парень проходит по делу об убийстве.

Молоденький старлей взял блокнот и стал скучным голосом диктовать протокол по результатам обыска. Аршаков начал методически обыскивать комнату — никто ему не мешал.

Прошло полчаса.

Аршаков, удовольствовавшись безрезультатным осмотром, закинул ногу на ногу, сел на ящик и стал ждать. Он ждал недолго: через пять минут хлопнула входная дверь, и в комнате показался Миклошин. Миклошин был довольно бледен и двигался как-то неуверенно, все время норовя прикрыть рукой имевшийся у него при себе кейс.

— А, Вазген Аршалуисович! — сказал Миклошин.

— Что это вы здесь делаете? Расследование передали мне.

— Поучиться пришел, — осклабился Аршаков, — век живи, век учись, знаете ли. Я вот у Нестеренко в фирме обыск проводил, ничего не нашел, все чисто, даже в сейфе ни пылинки. А вы провели повторный обыск и обнаружили в сейфе следы анаши. Вот я и хочу сейчас поучиться, как вы проводите обыск. Чтобы ничего не упустить.

Угроза, прозвучавшая в словах Аршакова, была настолько неприкрытой, что Миклошин побледнел. Лицо его стало цвета размороженного минтая. — К тому же, — продолжал Аршаков, — если в квартире было что-то компрометирующее Нестеренко, так ведь он это унес с собой. Зачем он иначе сюда прибежал?

Миклошин прошел по заставленной картонными коробками комнате, для приличия потыкался в них и поспешил наружу. Оглянувшись, он с тоской заметил, что Аршаков вышел на лестницу и пошел вниз. Последняя возможность с выгодой избавиться от «мокрого» «ТТ», лежавшего в кейсе, исчезла.

Миклошин вышел во двор, где за двумя милицейскими машинами стояла его служебная «Волга».

Молоденький старлей поспешно захлопнул заднюю дверцу милицейской «Волги» и стал есть следователя глазами. Миклошин почувствовал, что ему плохо. Аршаков знает все! Вот сейчас он гаркнет: «А ну покажь, что у тебя в кейсе!» — и на глазах старлея и старушек на лавочке из кейса Миклошина извлекут «мокрый» ствол.

Аршаков стоял и смотрел на своего коллегу.

Миклошин нырнул в служебную «Волгу».

— Давай! — крикнул он водителю.

«Волга» взвизгнула и ринулась с места, унося перепуганного сыщика с проклятого места. Миклошин пришел в себя только через десять минут. Голова его кружилась, кроме «мокрого» пистолета в «дипломате», мокрыми, несомненно, были и его штаны.

— Остановись, — приказал Миклошин водителю, когда машина, срезая расстояние, неожиданно заскочила в один из московских дворов.

Водитель остановился, Миклошин выбрался из «Волги» и, свернув за угол, нашел то, что искал: выпиравший ржавым ребром из асфальта канализационный люк. Воровато оглянувшись, Миклошин сдвинул крышку люка, вытащил из кармана проклятый сверток и, развернув платок, потряс. Что-то звякнуло и плюхнулось вниз. Миклошин положил платок в карман и вернулся к машине, делая вид, что застегивает ширинку.

Вазген Аршаков, брезгливо щурясь, глядел в арку, поглотившую «Волгу» Миклошина. За чем бы ни приезжала эта гнида — убралась, несолоно хлебавши.

А вот зачем приходил домой Нестеренко?

Что-то не то было в его поведении, когда Аршаков три часа назад сидел в его квартире. Что-то не то помимо разговора. Что? Развалившийся ящик? Запах в комнате? Колбаса? Чай? Чай!.. Да, он напоил Аршакова чаем из стеклянной банки, а дорогой английский убрал в стол. А впрочем, в стеклянной банке был тоже «Earl Grey»…

Аршаков горестно покачал головой и направился вверх.

Как ни жался выскочивший из «синеглазки» водитель к задней дверце, закрывая от следователя стекло, Аршаков все равно заметил стоящий на сиденье ящик с «Мальборо», явно вынесенный без описи из квартиры Нестеренко.

Пока Шакуров сидел в кабинете Миклошина, на соседней с его домом улице остановились бежевые «Жигули».

Из «Жигулей» высадились два субъекта, одетых в форменную одежду московских слесарей, то бишь штаны фабрики «Большевичка», расстегнутые на испитых животах рубашки и чемоданчики в руках. Они проследовали через подворотню в подъезд дома Шакурова.

Там один из них остался в дверях на стреме, а другой зашел в подъезд, где и углубился ненадолго в содержимое упрятанного под жестяной крышкой ящика, вскрытого им с помощью фигурно исполненного гвоздя.

Через десять минут посетители покинули здание и растворились в летнем московском мареве.

Если бы в это время в пустой квартире Шакурова кто-нибудь снял трубку с намерением позвонить по нужному адресу, он бы услышал мертвое молчание неисправного телефона, прерываемое какими-то неясными хрипами. Но, как уже сказано, в квартире Шакурова никого не было, а когда слесари из подъезда вышли, телефон вновь работал безупречно.

Еще через пятнадцать минут к скверику за подъездом подкатил грузовичок с надписью «Овощи-фрукты». Водитель грузовичка притер машину к самой бровке, выключил зажигание и, сладко зевнув, принялся разворачивать бутерброд, огромный и многослойный, как интеллектуальный роман.

Никаких овощей в фургончике не было. В нем размещалась по случаю приобретенная Рыжим прослушивающая аппаратура.

Через полчаса после того, как упомянутый грузовичок причалил к тротуару у дома, отгороженного от улицы неглубокими зарослями чахлых акаций, появился Максим. Он уже отвез Иру к своей тетке в Строгино.

У самого входа Максим осторожно огляделся. Улица была пуста, если не считать грузовичка «Овощи-фрукты» и двух пятилетних бутузов, целеустремленно работающих в песочнице над возведением Останкинской телебашни. Пятилетние бутузы вряд ли годились на роль подручных Рыжего. Акселерация еще не достигла таких размеров.

Максим еще раз взглянул на водителя грузовичка. Тот как раз доел бутерброд, выбросил масляную бумагу и, высунувшись из окошка, окликнул Максима: — Эй, парень! А где тут звякнуть можно?

— На Садовом, — и Максим ткнул большим пальцем в подворотню на противоположной стороне улицы.

Поднявшись в квартиру, Максим вынул из-за пазухи пачку сделанных «Полароидом» фотографий и стал смотреть. Это были люди, которых любознательный провинциальный корреспондент, нанятый Валерой, снимал при входе и выходе из криминальной химчистки.

На четвертой фотографии был изображен водитель овощевозки.

Максим сунул фотки в ящик шакуровского секретера и вновь покинул квартиру. Через пять минут он отразился в зеркальце заднего вида грузовичка. Максим демонстративно размахивал объемистой, явно предназначенной для хозяйственных закупок сумкой.

Выйдя из поля зрения грузовичка, он нащупал в кармане двушку и заспешил к телефонной будке.

Максим уже взялся за ее дверцу, когда из-за угла вынырнула милицейская «синеглазка».

— Гражданин Сысоев?

— Ну, я, — настороженно сказал Максим.

— Потрудитесь проехать с нами. На предмет расследования деятельности кооператива «Снежокъ».

Из прокуратуры Шакуров поехал прямо на встречу. Он опоздал на полчаса. Председатель правления банка, которому Шакуров хотел сбагрить парочку компьютеров, уже ушел.

Шакуров хотел позвонить ему и извиниться, но потом вдруг представил себе, как будет звучать извинение: «Простите, но меня задержали на предмет выяснения того, не являюсь ли я главой банды рэкетиров».

И хотя, безусловно, Шакуров наплел бы банкиру что-то другое, он так расстроился, что положил трубку и отправился восвояси.

Шакуров пришел домой около четырех. Квартира стояла пустая и пыльная, за окнами хлестало солнце, и весь пол был покрыт золотистой сеткой, отбрасываемой узорами на тюлевых шторах. Тишина стояла такая, что, казалось, было слышно, как пляшут в солнечных лучах облачка пыли, и где-то далеко-далеко на Садовом кольце бьет жизнь. И тут же голодным ребенком закричал телефон.

— Шакуров слушает.

— Сашка, ты?

— Вале… — Без имен. Ты знал, что со мной будет у Иванцова?

— Я, честно, не знал. Клянусь тебе, я…

— Почему он это сделал?

— У него украли сына.

— Слушай меня внимательно, Сашок. Помнишь, где тебе Лесик нос разбил в девятом классе?

— Еще бы!

— Подъедешь на тачке к этому месту в половине седьмого. Оставишь ключи в бардачке и уйдешь. Если тачки не будет перед твоим домом через сутки — подавай заявление об угоне.

И в трубке послышались короткие, противные гудки. Шакуров схватил проклятый аппарат и чуть не расшиб его о стенку. Но телефон был дорогой, made in Japan, Шакуров выбирал его в подарок одному чиновнику, а чиновника вдруг уволили, и надобность в телефоне отпала. Шакуров вовремя одумался и опустил аппарат на тумбочку. Машину! Машину этому сумасшедшему! Две машины он угробил за неполных 24 часа, теперь ему нужен пикапчик. Он хоть соображает, в какое положение ставит своего друга? Следователь уже угрожал обвинением в соучастии. Он сам под мечом ходит! Шакуров молча открыл дверцу холодильника и нашарил там бутылку бренди.

А через час в дверь шакуровской квартиры позвонили.

— Кто там?

— Прокуратура.

Шакуров отомкнул дверь. Однако на пороге стоял не тот следователь, что его допрашивал, а другой, — толстый армянин. — Аршаков, — сказал тот, — Вазген Аршалуисович. Я вас попросил зайти ко мне, а вы так и не смогли этого сделать, вот уж, извините, сам пожаловал.

Шакуров молча посторонился, пропуская следователя в маленькую кухню, залитую ослепительным июльским солнцем.

На клеенчатом столе красовались заморские фрукты в плетеной корзинке, печенье и аккуратно нарезанные ломтики белого хлеба. Там же стояла початая бутылка заморской водки, и Аршаков сразу отметил три вещи: во-первых, хозяин хотел напиться; во-вторых, дома не нашлось другого зелья, кроме как в давно початой четырехугольной бутылке дымчатого стекла: в-третьих, хозяин еще не напился.

Аршаков с немедленным вожделением уставился на еду, но Шакуров был так растерян, что даже не заметил взгляда следователя. — Нельзя ли чаю, — кашлянув, спросил Аршаков, — знаете, такая жара.

Шакуров засуетился вокруг гостя.

Через минуту Аршаков с наслаждением щипал белую булку, запивая ее горячим, темно-янтарного цвета чаем.

— О чем вас спрашивал Миклошин?

— Спрашивал, давно ли я знаю Нестеренко, почему я привел его к Иванцову, почему Иванцов дал ему кредит.

И давно ли вы знаете Нестеренко?

— Мы школьные приятели.

— А больше ничем он не интересовался?

— Спрашивал, вымогал ли Нестеренко у меня деньги.

— И?

— Я ответил, что нет.

— И что тогда?

— Тогда он сказал, что я — главный рэкетир, который стоял за спиной Нестеренко.

Аршаков критическим взглядом окинул хрупкого, голубоглазого молодого человека, с глазами, перекатывающимися под тонкой дужкой очков.

— Иванцов, защищая меня, рассказал какую-то чушь, что, мол, Нестеренко тоже вымогал у меня деньги и что часть денег, данных Иванцовым, принадлежала мне. Миклошин спросил, так ли это.

Аршаков хмыкнул.

— Миклошин, значит, не спросил, почему вы были в кабинете, а сразу рассказал вам про объяснения Иванцова?

— Да.

Глаза Аршакова при этом известии сверкнули, как тормозные огни автомобиля, узревшего неожиданный дорожный знак.

— Ему мало того, что заявил Иванцов, — сказал Шакуров, — он пойдет ко всем приятелям Валерия и станет от них требовать показаний о вымогательстве, угрожая обвинением в соучастии.

— Вы дадите эти показания? — Не знаю.

— Где сейчас можно найти Нестеренко? — Не знаю.

— Он звонил вам? Сообщал что-то?

— Нет. — Когда лжете, не прикрывайте рта рукой.

Шакуров в ужасе отдернул руку.

— Я не знаю, где Нестеренко!

— А с кем он повздорил, знаете?

— Нет. — Вы совсем не умеете врать, Александр Ефимович. И как вы только делаете деньги?

— А я не на вранье делаю деньги.

— С кем повздорил ваш друг?

— Почему я должен вам верить?

— Хотя бы потому, что я отпустил Нестеренко, когда любой из моих коллег был бы рад посадить несомненного убийцу. У нас, знаете ли, план по раскрытию преступлений, о чем начальство мне и напомнило полчаса назад.

— А если я скажу, Вазген Аршалуисович, что вы выпустили Нестеренко затем, чтобы утопить его с головой. Если б вы его не выпустили, я бы нанял ему адвоката, и его бы оправдали, — а вы его выпустили, и теперь он в розыске как особо опасный преступник!

Аршаков помолчал.

— В результате того, что я отпустил Нестеренко, у меня отобрали дело, закатили мне строгача и передали расследование человеку, в котором совести меньше, чем мяса в общепитовском гуляше. Если я не докажу, что был прав, отпустив Нестеренко, то я по уши в дерьме. Такой аргумент вас устроит?

Шакуров молчал. Чайник на плите начал волноваться и посапывать.

— Кто наехал на Нестеренко?

— Это не на него наехали, — сказал Шакуров, — а на меня. Два дня назад. Пришел один в офис и потребовал денег. Валерий начистил ему морду. Позавчера Валерий был у меня, и они разбили его машину прямо на наших глазах. Валерий побежал за ними и вернулся только утром. Вы видели, на что он был похож.

Аршаков покачал головой. — Значит, и наехали-то даже не на него… — пробормотал он, — а кто?

— Я вам не скажу.

— Почему?

Шакуров уткнулся глазами в скатерть.

— Александр Ефимович. Я прекрасно понимаю, почему Нестеренко молчал. Он хочет сам разобраться со своими клиентами. Вы понимаете, что это кончится одним из двух: либо его убьют, либо он разберется так круто, что получит пятнадцать лет стротого режима. Но вы-то интеллигентный человек! Вам-то не кажется, что пятнадцать лет строгого режима для вашего приятеля — лучше, чем разговаривать с шерстяными!

Шакуров молчал.

— Или вы боитесь за свою шкуру? Вы думаете: «Если я назову их имена, меня зарежут, как барана, а если не назову, то худшее, что со мной случится, — меня, как барана, остригут?»

Шакуров вскочил: — Убирайся!

— Ты понимаешь, что ты приговариваешь Валерия к смерти своим молчанием?

Шакуров схватился за телефон.

— Или вы уберетесь отсюда, или я позвоню этой суке Миклошину и скажу, что вы вмешиваетесь в расследование.

Аршаков закусил губу.

— Ну и дрянь же ты, Александр Ефимович, — промолвил он после некоторого раздумья.

Шакуров так и сидел с телефоном в руке, пока не услышал стука закрывающейся двери и хлопанья лифта. Выйдя, Аршаков осмотрелся. Все было мирно. Играли дети, напротив дома Шакурова на солнышке грелся похожий на большого серого кота грузовик с надписью «Овощи-фрукты», и солнце ослепительно сверкало на его номерах.

Грузовик Аршакову не понравился. Черт знает чем, но — не понравился.

Аршаков сел в служебную «Волгу». Он потратил все время своих оперов на то, чтобы разработать список уголовников, выдавленный из Митьки. Теперь он был убежден, что проку от этого не было. Каждый из бандитов в этом списке был способен на убийство и даже, вероятно, не раз убивал.

Но все они были пузатой и засаленной мелочью, которая, конечно, могла бы убить бухгалтера в качестве предупреждения, но при этом наверняка расколотила бы всю аппаратуру и оставила прорву следов. Такая штука, как бутылка с отпечатками пальцев Нестеренко, ей была не по мозгам. А если бы Нестеренко попался в руки этих крох, они бы его завалили безо всяких последующих выдумок, долженствующих объяснить его пропажу. Напротив: они бы потом ходили по рынку и хвастались, поднимая за счет покойника свой авторитет и доходы.

И уж, конечно, никаким боком эта мелкая, как килька, сволочь не была вхожа к председателю кооператива «Аврора» Иванцову и следователю московской прокуратуры Миклошину.

Отсидевшись в машине и оправившись от неудачного обыска, следователь Миклошин отправился обедать. Обычно он загружался калориями в прокуратуре, но тут, в поисках разнообразия или по другой причине, следователь зашел в расположенное в соседнем скверике кооперативное кафе, с темными красными шторами, низкими потолками и высокими ценами.

Народу благодаря обеденному часу было довольно много. Во всяком случае, достаточно, чтобы Миклошин, оглядевшись в поисках свободного места, оного не нашел и потому, вполне естественно, подсел к угловому столику, уже занятому крепким сорокалетним мужиком в джинсах и цивильной рубашке.

Круглое, как донышко сковородки, лицо мужика слегка повернулось, и глаза цвета асбеста поглядели на следователя, как на редкое насекомое.

— Это что за шандарах по всему городу? — спросил Шерхан. — «Вооружен», «при задержании стрелять на поражение»… Ты меня что, стукачом выставляешь? Тебе заказали — завалить человека, а ты это всей, московской ментовке решил препоручить? Боялся стрелять — так бы сразу и сказал, а кто меня кидает — долго не живет.

— Это вы меня обманули, — холодно сказал Миклошин.

— Вы мне сказали, что я должен задержать какого-то качка, отморозка, который наехал на оберегаемого вами человека. А выяснилось, что вы решили моими руками убрать крупного конкурента. И сейчас я намерен раскрутить это дело, как оно того заслуживает. Я арестую всю их банду — весь кооператив, ясно?

Шерхан смотрел ошарашенно.

Это какую ж игру затеял поганый мент? Ему было сказано: завалить Нестеренко!

Шерхан и сам бы его завалил, но сейчас, после убийства в кооперативе, это вызвало бы слишком много расспросов.

Были еще не те времена, когда число убитых на улицах Москвы неуклонно подтягивалось к числу пьяных. Пока еще каждый труп на ком-то висел, каждый труп нуждался в объяснениях. С учетом этого Шерхан и заказывал мокряк Миклошину.

Ведь как было задумано в самом начале?

Бытовуха. Кооператор Нестеренко убил своего бухгалтера и скрылся. Дело не стоит выеденного яйца. Правда, кооператора не нашли, но это уже проблемы ментовки.

Дело не выгорело. Хорошо. Переиграем.

Кооператор Нестеренко на самом деле занимался рэкетом. При задержании попытался бежать и был застрелен. В руке имел старый «ТТ», на котором числится пара трупов. Итого в активе — раскрытое убийство бухгалтера кооператива «Снежокъ-best» и еще два списанных висяка, за которых людей Шерхана уже больше никто и никогда не тронет. Не такая у нас ментовка, чтобы собственную отчетность портить и закрытое дело пересматривать.

А теперь что?

Теперь Миклошин на его, Шерхана, горбу хочет в рай въехать! Да еще Нестеренко упустил!

И вот что погано: какая-нибудь сволочь из старых, «с понятиями», вроде Шутника, пустит небось слух, что Шерхан не хочет человека валить, что Шерхан его в ментовку сдал… За такой слушок не погладят. За такую весть людей Шерхана в тюрьмах могут отпетушить запросто…

— Вы могли бы меня предупредить, — продолжал Миклошин, — про пушку!

— У него что, действительно была пушка? — Иностранная. «Глок», насколько я успел заметить.

Шерхан нахмурился. Вчера у Нестеренко пушки не было.

Иначе бы он захватил ее с собой на аудиенцию с Рыжим. Где он, спрашивается, мог шопнуть машинку в такие ударные сроки? — У меня свой интерес, — сказал Миклошин, — раскрутить Нестеренко на полную катушку.

— И въехать повыше.

— Да, очень высоко. Хотите знать куда?

Шерхан сидел молча. — Сейчас в Москве создается управление по борьбе с организованной преступностью. Если раскручу дело Нестеренко, в новой структуре я могу попасть оч-чень высоко. Вы понимаете, насколько вам это выгодно?

Шерхан понимал. Шерхан понимал по некоторым тонким, но хорошо различимым признакам, что одному против московских воров ему не выстоять. Значит, нужен союзник. А кто в союзничках? Отморозки? Это не союзнички, это эскорт на тот свет, и даже не особенно почетный. Значит, единственный союзник против воров в законе — родная милиция в лице уважаемого следователя по особо важным делам Андрея Миклошина. И чем выше товарищ Миклошин при этом окажется, тем лучше. Связь с господином Миклошиным лучше не афишировать, а вот если товарищ Миклошин во главе будущего управления разгромит банду Шутника, то это действительно заманчиво…

Одна была во всем этом проблема: Рыжий. Люди самого Шерхана не будут трепаться про Нестеренко, а вот Рыжий… Если Рыжий растреплет, что это Шерхан сдал странного кооператора с «глоком» ментовке, то воры могут плюхнуть в Шерхана — из гранатомета.

А что надо сделать, чтобы не растрепал?

Для этого надо урыть самого Рыжего и объявить: это-де потому сделано, что Рыжий сдал ментовке хорошего человека.

— Ну что ж, — кивнул Шерхан, — добро. Однако предупреждаю: Нестеренко — не бандит. Не знаю, откуда он «глок» взял, на какое мороженое выменял, но он — не бандит.

— Так это еще лучше, — сказал Миклошин, — гораздо легче раскрутить ту банду, которую ты сам выдумал.

Хирург сто десятой городской больницы Иван Сергеевич Пономарев вышел с территории больницы через кирпичный пролом в стене, так было короче, и заспешил к расположенному чуть наискосок магазину. Часы на его руке показывали больше трех, и, судя по отсутствию очереди у дверей, магазин должен был уже открыться. Пономарев отметил краем глаза, как к тротурару мягко подкатил зеленый «Москвич» — распахнулась дверца, и в следующее мгновение бедный хирург, словно грачонок, подхваченный турбиной реактивного самолета, был втащен за шиворот в темное нутро автомобиля.

— Вы что?

— Не возникай!

Пономарев вгляделся и обмер. В водителе «Москвича» он узнал того самого кооператора — водкой они торговали там, что ли, или сластями? А-а, мороженым! — который позавчера привез в больницу свою бабку с обширным инфарктом, — Пономарев попросил денег за операцию. Впервые попросил, неловко и не для себя: в больнице лопнули трубы, стали делать ремонт, рабочие застряли на полдороге, куражась и требуя денег, и сердце Пономарева ночами стыло, ведь каждая пустая, с оборванными обоями и заляпанными стремянками палата — это новая могила на кладбище. А что? Он, кооператор, богатый — пусть и платит! С кого еще взять? Как деньги грести, так бегут с большой ложкой, а как заболеют, так норовят проехаться на государственном горбу!

Сейчас кооператор не походил на того скромного молодого парня в джинсах и пестрой рубашке, которого Пономарев видел в коридоре больницы. Во-первых, он был в каком-то добротном, явно заграничном костюме благородного бежевого оттенка, который раньше носили только комсомольские работники и другие ответственные лица. Во-вторых, костюм был изгваздан до неприличия, как будто кооператор трахал в нем кошку в мусорном ящике. В-третьих, кооператора, очевидно, недавно били, судя по роже, и что-то подсказывало хирургу, что Нестеренко выплатил драчунам в их же собственной валюте, причем с царскими процентами.

Нестеренко полез в карман и, к ужасу доктора Пономарева, вынул из него пачку зеленых бумажек.

— Здесь десять тысяч баксов, — сказал Нестеренко, — на всю твою долбаную краску. Делай бабке операцию. Зарежешь…

Нестеренко схватил доктора за волосы, вздернул вверх, и тут в горло Пономарева уткнулось что-то железное и круглое. Пономарев скосил глаза и увидел вороненый, мягко поблескивающий бок пистолета.

— Понял?

Пистолет нырнул обратно в карман дорогого пиджака, и Нестеренко выпустил волосы доктора. В следующую секунду он распахнул дверцу машины и вытолкнул Пономарева на тротуар. Тот едва устоял на ногах. «Москвич» взвизгнул, сорвался с места и в мгновение ока исчез за поворотом.

Пономарев стоял, шумно вдыхая раскаленный воздух и почему-то держась рукой за сердце. На балконе пятиэтажки толстая женщина поливала желтые, хиреющие в горшке помидоры. Какая-то старуха рылась в помойке. Вывернувшаяся из-за перекрестка машина, отчаянно взвизгнув тормозами, замерла перед большой пробоиной в асфальте, образовавшейся, судя по надписи на заборчике, в результате жизнедеятельности ремонтно-эксплуатационного управления № 5. Заборчик был сбит и валялся в самой пробоине.

«Вот тебе и мороженое, — думал про себя Пономарев, растерянно сжимая в кармане брюк толстую пачку ненаших денег, — вот тебе и возвращение капитализма!» Выпустив деньги, он передвинул руку чуть ниже и с огорчением обнаружил, что встреча с акулой частного бизнеса не прошла для него даром: хирург напустил в штаны.

Вздохнув, доктор Пономарев отложил мысли о посещении магазина и направил свои стопы прямо к дому, пересчитать деньги и переменить белье.

Глава 7

Ровно в шесть вечера Саша Шакуров, шагая, как автомат, вышел из дому. Накрапывал мелкий дождик, но асфальт, разогревшийся за день, оставался сухим: было так жарко, что капли испарялись с него, как с горячей сковородки. В воздухе было нестерпимо душно и влажно, и бедный пи-капчик, словно предчувствуя свое расставание с хозяином, никак не желал заводиться. Наконец мотор чихнул и заработал. Шакуров медленно отжал сцепление и включил первую передачу.

Едва машина Шакурова уползла за арку, из-за угла, мягко урча форсированным двигателем, выкатился зеленый «Москвич» и проследовал через ту же подворотню, что и Шакуров.

Через пять минут Шакуров запарковал свою «Волгу» между двумя цветущими тополями в небольшом дворике и стал ждать. Он ждал десять минут, двадцать — Валерий все не шел. Шакурову хотелось с ним встретиться.

Наконец прошло полчаса. Шакуров вздохнул и вышел из машины. Он спрятал ключи в самый дальний угол бардачка, утопил защелку задней дверцы и с силой захлопнул машину. Дождь уже перестал. Воздух был такой влажный и плотный, что, казалось, его можно было выжимать, как половую тряпку. Шакуров повертел головой. Все было спокойно. Только двое мужиков забивали «козла» в скверике напротив, да толстая такса на длинном поводке выгуливала свою хозяйку.

Какой-то залетный дрозд уронил свою какашку на вычищенное лобовое стекло «Волги», и от этой последней несправедливости Шакуров чуть не заплакал. Он втянул голову в плечи и поспешил прочь со двора.

Двое мужиков, забивавших «козла», были Борик и некто Пашка, запарковавшие свой «жигуль» с другой стороны могучей дворовой стены.

Они переговаривались.

— Не заметят? — спросил Пашка.

— Ничего, с умом мужик выбрал дворик, — ответил Борик, — ни черта из-за стены не видно.

Помолчал и добавил..

— Плохо дело, — сказал он Пашке, — зачем он этого парня в ментовку вздумал сдавать. На нас воры и так косятся, а теперь все загалдят, что мы против понятий. — Да не загалдят, — пожал плечами Пашка, — он же лох необутый, мороженщик. Если бы мы своего сдали… — Мороженщик? — пробормотал Борик. — Что-то больно крутая пушка у этого мороженщика…

И зевнул: — От черт! Долго нам еще тут загорать? Мне еще пленку проявлять — которую я у Шутника отщелкал…

Наконец Шакуров покинул дворик. Борик неторопливо поднялся со скамеечки, дошел, поддерживая одной рукой спортивную сумку, до пикапчика и наклонился, чтобы завязать шнурок.

Завязав шнурок, Борик поставил на машину вещь, тогда еще новую для Москвы — магнитную мину.

Затем друзья вышли из дворика, погрузились в свой «жигуль» и уехали. Отзвонив с ближайшего работающего телефона Рыжему, они получили от него новое задание.

В то время, как Борик снабжал тачку Шакурова устройством, несовместимым с долговременным и безопасным пользованием автомобилем, их собственная тачка стояла в соседнем дворе под присмотром надежнейшей ультразвуковой сигнализации с антиграббером.

Место было действительно выбрано Валерием с умом — не только дворик был надежно скрыт от посторонних глаз уличных прохожих, но и улица была совершенно не видна тем, кто находился во дворике.

Поэтому, пока Борик и Санька злоумышляли над бедным белым пикапом, к их собственной тачке, не особенно таясь, подошел молодой человек.

Он неторопливо отвернул у машины фару и, поковырявшись, укрепил там последний оставшийся у него «жучок». После чего фара была завернута, и надежная сигнализация никак не отреагировала на происшедшее, ибо внутреннее пространство салона осталось целым и невредимым.

Несмотря на спешно выкрашенные в черный цвет волосы и замотанный вокруг талии шарф, придававший молодому человеку чуть грушевидные очертания, внимательный наблюдатель мог узнать в этом парне Валерия Нестеренко.

Весь день Иванцов был ни жив ни мертв. Следователь, сняв с него показания, посоветовал ему ехать домой и даже предложил служебную машину — собственная «Волга» Иванцова с побитой фарой тут же отправилась в ремонт. Кстати, усердные гаишники трижды останавливали ее на дороге. Однако, к изумлению сослуживцев и следователя, ехать на милицейской машине Иванцов отказался.

Было уже семь часов, когда Иванцов спустился вниз, поигрывая ключами от казенной «девятки», — он специально забрал ключи еще днем. В семь пятнадцать Иванцов запарковал машину у «Трен Моса», где и просидел двадцать минут. Ему подали ужин. Сначала он уставился в тарелку так, словно видел ее в первый раз в жизни, но есть ничего не стал. Потом ему в голову пришла какая-то мысль, и он попросил официанта упаковать ему с собой пирожных, коробку конфет и крупных оранжевых апельсинов. Пакет был немедленно вынесен. Иванцов сунул пакет под мышку, расплатился с необычной для него щедростью и немедленно покинул ресторан.

От Кропоткинской Иванцов выехал на Кольцо, оттуда через Красную Пресню пробрался к Хорошевскому шоссе, проплутал по закоулкам и наконец выехал на довольно широкую, раздолбанную грузовиками дорогу. Он ехал осторожно, так что автомобили то и дело обгоняли его, заплевывая стекло строительной грязью, и три или четыре раза скверно работавшие «дворники» долго не могли эту грязь извести — трижды Иванцов вставал к обочине и протирал лобовое стекло. Каждый раз при этом он приглядывался к номерам домов и тут же консультировался с разложенной на соседнем сиденье и выученной наизусть картой.

Там же, на переднем сиденье, пребывал пакет с фруктами.

Наконец высокие и белые дома кончились, начались бесконечные гаражи, безлюдные и ржавые, — целое море железных домиков, похожих на склепы. Иванцов свернул по разбитой дорожке налево, потом направо, потом опять налево и приехал.

Перед ним, перегородив дорогу и светя ближним светом в ночной московской тьме, стояли два автомобиля — «шестерка» и «Вольво».

Иванцов заглушил двигатель. Тут же откуда-то из темноты бесшумно выступили люди. Иванцов услышал, как кто-то передернул затвор автомата. Кто-то распахнул дверцу автомобиля, кто-то выволок Иванцова наружу и поставил «знаком качества». Иванцов почувствовал, как руки бандитов шарят под его пиджаком в поисках оружия…

— Чистый! — пророкотало над ухом, и в то же мгновение Иванцова, не церемонясь особенно, швырнули на заднее сиденье «Вольво». Человек, сидевший на том же сиденье, щелкнул зажигалкой, поднося ее к сигарете, — Иванцов узнал Рыжего.

— Где мой сын? — спросил Иванцов.

— А где Нестеренко?

— Откуда я знаю, где Нестеренко! Он преступник? Преступник! В розыске? В розыске! Что вам еще надо?

— Мы как договаривались, Юрий Сергеич? Нестеренко в камере — сын в квартире. А где Нестеренко? — Да откуда ж я знал, что он сбежит! От трех ментов сбежит!

Рыжий ласково взял Иванцова за подбородок. — Знал, цыпочка, знал… — мягко сказал он. — Ведь это ты предупредил Нестеренко…

И вдруг, безо всякого предупреждения, врезал Иванцову под дых. Тот шмякнулся спиной о дверцу. Дверца распахнулась. — И за этот твой фокус, — раздался мягкий голос над вываливающимся на землю Иванцовым, — ты отдашь еще сорок штук. Баксов, завтра; а то пришлем к тебе мальчишку в рассрочку — каждый месяц по новой детальке.

Иванцов не помнил, кто впихнул его обратно в автомобиль; не помнил, как завелись и растаяли в темноте между гаражами машины бандитов. Не помнил даже, как, плача и ругаясь в кромешной тьме, менял запаску, кто-то из бандитов проколол колесо, не по злобе, а так, — чтобы Иванцову, будь он побойчей характером, не пришло бы в голову следовать за ними.

И помнил Иванцов только одно: как, сев за руль, взглянул на соседнее сиденье и увидел там пакет с пирожными и фруктами, — пакет, купленный для сына.

***

В тачке Рыжего царило молчание.

Рыжий, все так же нахохлившись, сидел на заднем сиденье. За рулем были Борик и Санька. Эти два приятеля были у Рыжего обычно на разведывательных должностях: это они наблюдали за домом Шутника, и они же наведывались в телефон Шакурова.

— А что, — спросил Борик робко, когда они выехали на набережную, — он и вправду предупредил мороженщика?

— Кишка у него тонка на это, — засмеялся Санька.

А Рыжий сказал: — Мороженщика предупредил Шерхан.

Все застыли.

— Ну, что ушами хлопаете? Фраера предупредил Шерхан. И никакой этот фраер не фраер. Как все было? Мы собрались потрясти Шакурова, так? Шерхан об этом узнал. Шерхану это не нравится. Шерхану нравится, если мы при нем сявками ходим, а зачем мы Шерхану как самостоятельная бригада? И вот Шерхан находит этого Нестеренко и напускает его на нас. Мол, утритесь. Маленькие вы еще без поводка ходить. Мы, заметьте, утерлись. Вдруг бац-трах! Ночью является Нестерснко на мою квартиру. «Ты угрохал мою тачку!» Я еще тогда правильно допер, что это Шерхана работа, а потом сообразил: ну хорошо, Шерхан угрохал его тачку, а откуда Нестеренко знал, где меня найти? Вот и получается, что это Шерхан приказал Нестеренко: «Иди-ка на квартиру к Рыжему да завали его, получишь его место». Ясно? И если бы вы, Борик с Санькой, не подоспели, тогда командовал бы вами сейчас этот фраер. Надо вам было сразу его замочить, а вы, дураки, испугались проявлять самостоятельность, привезли к Шерхану. И что же? Увозят его от Шерхана в ковре и наручниках, а наутро он появляется как ни в чем не бывало у своей столовки! Сбежал? Черта с два из могилы сбежишь, его Шерхан сам отпустил! Публика в машине потрясение молчала.

— А зачем Шерхан его под рэкет подставил? — несмело спросил Санька.

— А ты думай, раз думалка есть! Иванцов дал Нестеренко деньги?

— Ну, дал.

— Сколько?

— Тридцать кусков. Баксами.

— Ну вот. Иванцову сказали: ты, мол, дай башли, через пять минут они обратным ходом к тебе в карман. Он и дал. А теперь баксы у кого? У Нестеренко. С Шерхана какой спрос? Никакой! Мол, этот долбаный Нестеренко у него самого в печенках. У Иванцова баксы увели, да к Иванцову же еще и претензии: это ты, сволочь, предупредил, отдавай нам за этакий конфуз еще столько же.

В машине стало тихо-тихо, только было слышно, как включился вентилятор, за окном ветер расчесывал верхушки деревьев. — А теперь скажите мне, — продолжал, усмехаясь, Рыжий, — если этот Нестеренко фраер, то откуда у него «глок»? Потому что если бы он сторговал у трофейщиков какую-нибудь археологию времен Курской битвы, то это я бы еще понял. А вот скажите мне, в какой такой торговой точке честный кооператор покупает свеженький «глок»?

Кто-то смущенно кашлянул.

— Не Нестеренко нам надо валить, а Шерхана, — сказал Рыжий.

— Понятно?

Наиболее умному из присутствующих, Борику, это было понятно еще две недели назад.

Выводы он из этого сделал неожиданные.

А вечером к Юрию Сергеевичу постучали.

— Кто там? — поинтересовался дрожащим голосом Иванцов, подходя к двери.

— Срочная телеграмма, — ответили ему.

Иванцов наклонился к глазку и обозрел семнадцатилетнего щуплого паренька, маявшегося на лестничной площадке с брезентовой сумкой на плече.

— От кого? — подозрительно спросил Иванцов.

Мальчишка сунул нос в телеграмму.

— Подпись: Нестеренко, — провозгласил он.

Иванцов открыл дверь.

В ту же секунду человек, стоявший на лестничной клетке сбоку, вне зоны видимости глазка, скользнул за спину Иванцова, и, обхватив его горло локтем, прочно прижал к себе. Мальчишка же гадко улыбнулся, скатал телеграмму в комок и извлек из широкой сумки небольшую пушку, каковую и приставил ко лбу Юрия Сергеевича. — Принимай гостей, хозяин, — сказал он.

Иванцову показалось, что ноги у него подламываются и пропадают, как куски сахара, брошенного в горячий чай. Громила перекантовал Иванцова через порог и впихнул в прихожую. Следом вошел мальчишка, а потом еще двое. Кулаки у этих двоих были размером с хороший ананас.

Юрия Сергеевича провели в гостиную и там небрежным жестом швырнули на диван.

Громилы встали сбоку, а мальчишка остался у дверей. Хлопнула дверца лифта, потом заскрипела входная дверь — кто-то, покашливая, топтался в прихожей.

Наконец в гостиную вошел старик в шляпе пирожком и летнем, немного поношенном плаще, и по тому, как засуетились вышибалы, подставляя старику кресло, Юрий Сергеевич понял, что самым страшным из его посетителей и является этот вот старик.

Лицо старика было сплошь покрыто морщинами, как будто он спал ночь, уткнувшись в проволочную сетку, и из этой сетки весело и страшно глядели два черных и взъерошенных, как весенние коты, глаза.

— Ветерок, — обратился старик к щуплому пареньку, — принеси-ка чайку попить. Устал я с дороги.

Ветерок послушно умчался на кухню.

— Кто… кто вы такие? — жалобно начал Юрий Сергеевич.

— Крестника ты моего обидел, — сказал старик.

— Какого крестника?

— Сазана.

— Какого Сазана?

— Валерия Нестеренко.

— Что тут происходит? — тоскливо вскричал Юрий Сергеевич, вскакивая.

Четыре железные руки вцепились в него и пришпилили к дивану.

— Сядь и не воняй, когда с тобой приличные люди разговаривают, — сказал старик.

— Кто тебе велел посадить Нестеренко?

— Они Андрюшку похитили, — сказал Юрий Сергеевич.

— Они — это кто?

— Я не знаю. Называлось ТОО «Топаз». Рыжиков Валентин Сергеевич.

— Рыжий, значит, — проговорил старик.

— И давно ты им платишь?

— Нет! Я вообще не плачу! То есть не платил, они две недели назад пришли…

— И ты натравил на них Сазана, — сказал старик.

— Нет! Он сам полез!

Старик молчал, полуприкрыв глаза, и что-то было в его молчании до того страшное, что Юрий Сергеевич не выдержал и стал мелко-мелко дрожать. — Клянусь, как только они отпустят сына, я заявление назад возьму!

Глаза старика на мгновение открылись и вновь закрылись, и тут же страшный удар под дых заставил директора умолкнуть.

— А «глок» ты тоже назад возьмешь? — спросил старик.

— «Глок», которым Сазан ментовку дразнил?

Юрий Сергеевич всхлипнул.

— Ладно, — сказал старик, помолчав, — заявление ты, конечно, заберешь. Сию секунду. Вот тебе телефон, звони.

И один из громил поставил рядом с Иванцовым его белый домашний телефон.

— Не буду, — неожиданно сказал Юрий Сергеевич.

Шутник опешил, но тут же незаметно мигнул Захарке, и в следующее мгновение Юрий Сергеевич, сшибленный с дивана, упал на пол. Захарка и другой бык подхватили его под руки и приподняли на полметра над паркетом.

— Вот сейчас они тебя ушибут задницей об пол, — констатировал Шутник, — и почки твои кончатся.

— Андрюшка у них, — сказал Юрий Сергеевич, провисая на руках громил, — и пока он у них, никакого я заявления не заберу.

Брови Шутника поднялись вверх. Он опять кивнул — и Юрия Сергеевича опустили на пол, но не с силой, а так — бросили.

— Нехорошо, — сказал старик, — нехорошо. Это как же они тебе сына не отдали? Ты все сделал, как надо, — экий сраный пошел молодняк. Этот Рыжий еще почище Шерхана будет, тот хоть и не вор, а с размахом человек.

— А так не отдали. Говорят, это ты Нестеренко предупредил, пистолет ему дат.

Старик визгливо засмеялся.

— Ну, насчет волыны они загибают. Говори, сколько с тебя потребовали?

— Что?

— На понт они тебя берут! Знают, что ты Сазана не пугал!

— Сорок тысяч, — сказал Юрий Сергеевич, — сорок тысяч штрафу.

— Где бабки?

— А-а! — отчаянно завопил Юрий Сергеевич, понимая, что сейчас будет, но один из громил, сообразив, в чем дело, уже выволакивал из ящика стола заветную палехскую шкатулку.

— А бабки нам пригодятся, — одобрил Захарка.

— Нет! — закричал Юрий Сергеевич и бросился вперед так стремительно, что державший его бык потерял равновесие и упал носом об пол.

Юрий Сергеевич обхватил человека в потертом пальто за песочного цвета штиблеты и залепетал: — Нет, только не это! Нет у меня сейчас денег, нет! Оставьте! Я через неделю вам отдам — восемьдесят тысяч! Хотите? Сто? Я вам всю фирму отдам, только эти оставьте!

— Заткни его, — бросил Шутник.

Один из быков отодрал несчастного отца семейства от ног Шутника и аккуратно зажал ему рот рукой. Юрий Сергеевич задергался и застонал. Бык бросил его на кушетку и сел сверху. Юрий сначала сучил ногами и глухо мычал, а потом затих и начал, видимо, плакать.

Захар раскрыл бывший при нем чемоданчик и аккуратно переложил туда содержимое шкатулки.

— Ну что, пошли? — спросил Захар, защелкивая крышку чемоданчика и поднимаясь.

Юрий Сергеевич лежал на диване как мертвый. Он даже не плакал.

— Не торопись, Захарка, — сказал Шутник.

— А ты встань, лох.

Юрий Сергеевич чуть приподнялся на диване.

— Держи свои баксы, — сказал вор.

— Отдашь их завтра Шерхану. Вот он, — и Шутник показал на Захарку, — будет твоим водителем. Да не бойся, — прибавил Шутник, — при сыне стрелять не будем. А на счет фирмы ты рассудил с умом. Может, и отдашь еще фирму…

***

В то самое время, когда Шутник выяснял судьбу своего крестника, Валерий сидел на лавочке в тенистом московском дворе, изучая теснившиеся окрест него автомобили. Он и с самого начала не собирался пользоваться шакуровской «Волгой». Догадавшись, а скорее надеясь, что за Шакуровым будут следить, а может, и прослушивать его телефон, Валерий решил использовать «Волгу» как наживку, и результаты превзошли его ожидания.

Чем там боевики Шерхана нафаршировали тачку, он даже не стал выяснять, а удовольствовался мерой весьма тривиальной: кинул Шакурке в раскрытое и неохраняемое окно камень. Камень был обернут бумагой, а на бумаге написано: «Сашка, машину не бери. Там скорей всего бомба».

Наконец его придирчивый взор остановился на очень приличной голубоватой «девятке». «Девятка» была заляпана грязью, как осеннее небо облаками, и снабжена сигнализацией типа «alarm».

Так как магнита с собой у Валерия не было, он вытащил из кармана кусачки, заблаговременно приобретенные в промтоварном магазине, и, на мгновенье присев у переднего колеса, просунул руку под капот и перекусил провод от аккумулятора. Со стороны казалось, что молодой человек наклонился, чтобы завязать кроссовку.

Достав гибкую стальную линейку, Валерий вставил ее под ручку «Жигулей». Дверь отщелкнулась, и через мгновение Валерий был уже в машине. Еще двенадцать секунд ушло на то, чтобы оборвать сигнализацию, соединить провода зажигания и стартер. Валерий открыл капот, поставил временный провод на аккумулятор, и через три минуты голубоватая «девятка», выехав со двора, затерялась в потоке машин, омывающем берега Ленинградского проспекта.

Настала короткая летняя ночь. Город спал.

Спали богачи и видели во сне зарезанных конкурентов, спали бедняки и видели во сне зарезанных богачей. Спали демократы и видели во сне происки коммунистов, спали коммунисты и видели во сне происки ЦРУ, и на всем белом свете бодрствовали лишь часовые у ленинского мавзолея и воры в шикарных кабаках.

В это самое время подручный Рыжего по кличке Борик печатал снимки, сделанные им двадцать четыре часа назад у подъезда Шутника.

Ввиду форс-мажорного обстоятельства по имени Валерий Нестеренко у Борика до сих пор не было времени проявить эти пленки, а уж о том, чтобы отдать их кому-нибудь другому, нельзя было и помыслить. Наблюдение за Шутником было личной операцией Рыжего, даже Шерхан о ней не знал.

Улов был хорош — уже более десятка фотографий болтались под натянутой поперек чулана веревочкой, тускло блестя мокрыми боками. Вот, например, первый — первый это Захарка, узкоглазик, ничего нового, все знают, что он у Шутника премьер-министр.

А вот этот, с девичьим личиком, — Митька Клюква, уже интереснее. Митька Клюква под Шерханом ходит, точнее, под дочерним предприятием, наркоту на реализацию берет, а теперь, стало быть, к Шутнику наведался, выяснить, чей товар дешевле? Ах ты, желторотик! Ты еще не знаешь, Клюква, что в твоем деле берут не где дешевле, а где велено, погоди, вот мы расквитаемся с Нестеренко и тебе урок преподадим. А пока занесем тебя в список льготных очередников…

А вон Санька Лимон вышел из подъезда. У Лимона запястья тонкие, адвокатские, лицо честное и открытое всему народу, как часы на Спасской башне, однако нрав у Лимона отчаянный. Говорят, когда один мелкий чиновник просил у подопечных Шутника несоразмерную взятку, Лимон оделся в безупречный костюм и явился к чиновнику на прием. Передал, конфузясь и страшно краснея, банальный сверток. И ушел.

Чиновник бросился разворачивать сверток — а в свертке вместо баксов взрывчатка.

Так и выскребали потом чиновника изо всех углов его кабинета, один ремонт влетел ведомству в копеечку, да еще на похороны пришлось посылать два венка от скорбящих товарищей.

В газетах написали, что чиновник-де радел об интересах социалистической родины, не подчинившись давлению криминальной группы, и что следствие на верном пути.

Уже второй год оно на верном пути…

Борик вздохнул и, подхватив щипчиками новый лист фотобумаги, отправил его из увеличителя в ванночку.

В чуланчике остро пахло проявителем и фиксажем, на бумаге в ванночке проступали черты нового лица…

Борик вздрогнул и вгляделся.

Он? Он снял этого человека в подъезде Шутника?

Это же Нестеренко!

Борик сидел неподвижно минуты две.

Потом он сделал очень странную вещь: смял мокрую фотографию и, вынув вставленную в фотоувеличитель пленку, вырезал из нее негатив с Нестеренко.

И то и другое он спалил спустя десять минут на газовой конфорке в кухне.

***

Остаток ночи Иванцов провел за бутылкой коньяку в компании с узкоглазым и широкоплечим бандитом. Как и многие воры, воспитанные в понятиях, Захарка относился к представителям другого мира примерно так же, как древние оборванные германцы относились к владельцам римских вилл: с одной стороны — трусы, сявки, даже человека замочить не могуг, стилом владеют лучше, чем боевым топориком, а с другой: гля, какой рыбный садок! И вон тоже — свиток развернутый. Одним словом — цивилизация!

Посаженный на одну кухню с терпилой, Захарка сначала отделывался односложными словами и молча, выпятив губу, обозревал влезавшие к потолку корешки книг, но потом оттаял и даже начал потчевать Иванцова рассказами, от которых Юрий Сергеевич испуганно вздрагивал.

— А что, хозяйки-то нет? — полюбопытствовал Захар.

— Разошлись.

— А пацан при тебе?

— В этом месяце — да, — сказал Иванцов.

Он не хотел рассказывать, скольких денег, скандалов, склочных процессов и нервов стоило ему решение суда о том, чтобы один из месяцев каникул мальчик проводил с отцом.

— Да, — согласился Захар, — теперь тебе хозяйка печенку съест. Он же, Шерхан, отмороженный.

И начал рассказывать наделавшую в свое время много шума историю о пол-литровой банке, доверху набитой солеными человечьими пальцами, которую Шерхан таскал с собой и предъявлял каждому цеховику в качестве платежного поручения. Цеховики платили без звука. Впрочем, знающие люди утверждали, что пальцы были добыты по знакомству в крематории.

За окном уже крался пушистой кошкой ранний московский рассвет, когда измученный Иванцов уснул прямо на диване.

Спал он долго — только в час дня телефон у его уха разразился омерзительным звонком. Вздрогнувший бизнесмен снял трубку.

— Юрий Сергеевич? Помнишь приятеля? Меня зовут Борик.

Юрий Сергеевич отлично помнил Борика. Трудно не запомнить человека, который не далее как два дня назад пообещал тебе сделать отличный маринад из твоих собственных ушей и подкрепил свое обещание, поскребя за этими самыми ушами десантным ножом. — Выезжай с чемоданчиком. Один. Если увидим в машине еще кого-нибудь, будет очень плохо. Доедешь до угла Сретенского бульвара и Кирова, там стоит работающая телефонная будка, звякни по телефону 233-15-47, скажут, куда ехать дальше.

Через пятнадцать минут вспотевший Юрий Сергеевич остановил машину у трамвайных путей на Сретенском бульваре. Он был один, как и велено, — Захарка Никодимов по кличке Наждак лежал в багажнике корпоративной «девятки».

Толкнувшись дрожащей рукой в кабинку, Юрий Сергеевич набрал указанный номер. Первый раз он попал не туда. Второй раз приятный девичий голос сказал: — На Ярославской улице есть кабак «Алена». Езжай туда. Как увидишь Борика, иди в туалет. Там кабинки до самого пола. Оставь в кабинке чемоданчик и иди гуляй. В кабак езжай на метро. До Свиблова. Один.

— Я и так один!

— А может, у тебя менты в багажнике. Или «жучок». На метро и один, ясно? За тобой следят.

И девичий голос сменился нехорошими частыми гудками.

Иванцов взмокшей рукой повесил трубку на место и вышел. — Эй, двушки не будет? — обратился к Иванцову какой-то тип.

Иванцов шарахнулся от него в машину. Поднял стекло и вытащил ключи зажигания из гнезда.

— Куда едем, шеф? — тихо спросил из багажника бандит.

— Я сейчас, — сказал Иванцов.

Он выскочил из машины, заграбастав чемоданчик, хлопнул дверцей и мгновенно повернул ключ в замке.

Через пять минут он уже втягивался, вместе с прочим народом, в разверстую преисподнюю метро.

Было лето, близился час «пик». На мостовой перед «Кировской» плавилось мороженое в стаканчиках и пестрели канареечные обложки книг; бешеное июльское солнце играло в стеклах дребезжащих троллейбусов и стекало с проводов и карнизов. Даже внутри станции жара не ослабевала, наваливалась на горло, лезла в нос, растекалась под мышками и на спине липким, смешанным со страхом потом.

Иванцов уже лет пять не ездил на метро. Даже испуганный, тревожащийся за целость чемоданчика, он не мог без ужаса смотреть на замусоленную жизнью публику, с пустыми глазами неудачников, неутомимо шныряющую вниз и вверх по эскалатору, как муравьи по проложенной дорожке. «Господи, — подумал Иванцов, — ведь я, бы никого из них не взял на работу. За одни пустые глаза не взял… А эти цветастые телеса…»

В ненабитом еще вагоне какой-то бугаистый парень в пестрых шортах, из которых высовывались волосатые и грязные ноги, хлопнулся рядом с Иванцовым. Иванцов инстинктивно отодвинулся от него, прижимая к груди кейс.

Господи! Как долго ехать! Еще пять остановок.

Вдруг бугаистый парень ласково дохнул на Иванцова: — Слышь, Юрий Сергеевич, чемоданчик я заберу. А тебе сходить не надо.

Иванцов в ошеломлении взглянул на парня и узнал в нем Борика.

— А ресторан? — прошептал Иванцов. — Ресторан отменяется. Мало ли кого можно встретить в заранее назначенном месте. Покатайся себе по линии и возвращайся к тачке. Как только «капуста» приедет, сынок твой выйдет. Бывай, дядя.

Тут двери вагона растворились, и Борик, ловко подхватив чемоданчик, исчез в толпе среди желто-красных стен станции «Рижская».

Забрав у Иванцова чемоданчик, Борик поднялся на эскалаторе к выходу, выскочил на улицу и, пройдя десятка два метров, нырнул в подкативший к тротуару желтый «Москвич», за рулем которого сидел его кореш Леська. Леська был совсем придурковат — косая сажень в плечах и взор мутный, как этилированный бензин.

Борик приехал в Москву из города Калининграда, где он когда-то родился, вырос и поступил служить на славный советский теплоход «Иван Неелов». В Москву же он явился год назад в качестве полномочного коммерческого представителя семерых членов экипажа, груженный шмотками с заграничных рейсов. Он пришел на вещевой рынок и, оглядевшись, понял, что ремесло бандитское не в пример выгодней.

Так он и поступил в бригаду Рыжего, причем деньги своим шестерым компаньонам отдавать не стал.

Год он жил у Рыжего за пазухой. Но год кончился, и сейчас кое-что из происходящего в банде ему явно не нравилось. Этим кое-чем был раскол — явный раскол между Шерханом и Рыжим. Обозначился этот раскол с того момента, когда Рыжий так неудачно наехал на компьютерщика Шакурова. Но началось-то все куда раньше — уж больно большую волну стал поднимать Рыжий. А Борик — Борик был наблюдательным человеком, несмотря на свой двухметровый рост и рожу наподобие начищенного кирпичом кувшина. Он видел, что дело добром не кончится и что две пушки не влезут в одну кобуру. Кто-то — либо Рыжий, либо Шерхан — завалит другого, и у Борика лично не было сомнений, что победителем будет Шерхан. Был у Рыжего один недостаток — трусость.

Поэтому из всего сказанного двенадцать часов назад Рыжим Борик вынес твердое убеждение: надо делать ноги. И немедленно.

Главной причиной такого отношения Борика к словам своего шефа был тот простой факт, что, проявляя на фотку Нестеренко, Борик наконец узнал в нем того парня, который заходил к Шутнику.

Из этого немедленно следовало два соображения. Первое, Рыжий был не прав, уверяя, что парень получил «глок» от Шерхана. Он получил его от Шутника. Второе. Рыжий был прав, уверяя, что парень действует не от себя. Шутник давно недолюбливал группировку, и было ясно, что это он дергает парня за веревочку.

Борик убедился в этом окончательно, когда за полчаса до звонка Иванцову облазил окрестные дворы и в одном из них увидел машину, принадлежащую правой руке Шутника, старому уголовнику по кличке Наждак.

И тут начиналось самое неприятное. Если бы он постучал мозгами и узнал парня еще тогда, когда тот выходил из подъезда, то сейчас бы Рыжий с Шерханом не выясняли отношения. Они бы выступили единым фронтом против Шутника.

Но Борик лажанулся, и события приняли необратимый ход. Рыжий сказал, что надо валить Шерхана. После такого заявления кто-то, Шерхан или Рыжий, не переживет эту ночь, и скорее всего это будет именно Рыжий. А он, Борик, из свиты Рыжего. И если не принять мер, он останется в свите Рыжего, сопровождая его на тот свет.

А если бы он сейчас, с опозданием в двадцать четыре часа, принес Рыжему фотку, он бы оказался крайним между Рыжим и Шерханом, а упаси Бог оказаться крайним между этими двумя!

Итак, Борик кинул «дипломат» с деньгами на заднее сиденье и сел в машину.

— Получил? — спросил Леська.

Борик вместо ответа погладил серебристую ручку кейса.

— Теперь к Кольцевой, быстро, — сказал Борик.

Но бандитам не повезло. На Сущевском валу их ждала огромная пробка, происшедшая вследствие недружелюбной встречи двухсекционного троллейбуса с грузовиком «КамАЗ». По правде говоря, пробки на Сущевском не диво, диво, когда их нет, но эта превосходила всякое вероятие. Леська, не долго думая, выбрался вправо, въехал в какой-то двор и помчался по довольно широкой пешеходной дорожке, наводя ужас на гуляющих дам с собачками.

— Идиот, — зашипел на него Борик, — а если менты?

Но маневр безмозглого бандита увенчался успехом — машина съехала с дорожки в переулок, нырнула на Трифоновскую и вскоре дула по вечереющему проспекту Мира.

Когда они свернули на Кольцевую, уже стемнело, солнце спешно, даже не выправив визу в ОВИРе, сваливало из Москвы на Запад. — Направо, — скомандовал Борик.

— Нам же налево.

— Так Рыжий велел. Направо и по Ленинградскому.

Леська беспрекословно свернул направо.

Ветер, врывавшийся через открытое окно, выдул из машины дневной жар, и навстречу мчащейся на север машине на небе вставала огромная, чуть вогнутая луна, похожая на помятую фару автомобиля. — Притормози, — сказал Борик, — отлить хочу.

Они притормозили. Мимо них, не снижая скорости, прошли, посверкивая дальним светом, голубоватые «Жигули».

Борик спустился под откос, справил нужду и на обратном пути вытащил из кобуры «вальтер» — старое, еще немецкое оружие, извлеченное трофейщиками года три назад из белорусских болот, урожайных на «вальтеры» и подберезовики.

Леська ждал его в машине и курил «Мальборо».

— Поехали? — спросил он, когда Борик, хлопнув дверцей, залез в машину.

— Погоди, — сказал Борик.

— Ты чего?

Борик молча поднял пушку, приставил к виску Леськи и выстрелил.

Он ожидал грохота, пушка была без глушака, но проклятая машинка издала этакий стариковский хмык, — осечка!

Леська мгновенно перехватил руку Борика, и тот свалился под сиденье, поддав задом бардачок.

— Ах ты гад! — заорал Леська.

— Ты с ума сошел, — вскрикнул Борик, — пушка-то незаряженная! Шуток не понимает!

Леська отпустил Борика.

— Ну, козел! Еще раз так пошутишь, уши поотрываю!

— Больше не буду, — сказал Борик, криво усмехаясь. Вскинул руку с неотобранным пистолетом и выстрелил Леське в затылок, раз и другой. На этот раз осечки не было.

Дальше Борик действовал невозмутимо и четко.

Он достал из багажника «Москвича» заранее припасенную веревку и оттуда же — обломок бетонной плиты с торчащим ушком. Перевалил Леську на соседнее сиденье и, обмотав тело одним концом, привязал другой к ушку плиты. С Леськой пришлось повозиться минут пять, тот после смерти стал совсем неповоротливым.

Наконец Борик сел за руль и медленно отжал сцепление. Ехать было недолго — через четыреста метров начинался мост через небольшую, но глубокую речку. Борик въехал на мост и остановился. Где-то на противоположном берегу светились два или три дачных домика, по небу, посверкивая зеленым огоньком, полз далекий самолет.

Борик прислушался. Шума машин не было слышно, ни с той, ни с другой стороны. Борик быстро выволок Леську из «Москвича» и перекинул через заграждение моста. Мертвое тело повисло на перилах нелепым елочным украшением — камень, к которому оно было привязано, еще лежал на обочине. Борик, поднатужившись, переправил камень вслед за Леськой. Тело еще не успело уйти под воду, а «Москвич» уже вылетел с моста и, гудя на третьей скорости, пошел в гору.

План был давно готов. Сейчас — до Ленинграда. К утру можно доехать. Там — к Генке. Генка поможет с документами. Через неделю Борик сядет на сухогруз, плывущий в Антверпен. Еще через две недели он будет в этом самом Антверпене с сорока тысячами долларов в кармане, ну, тридцатью восемью, — тоже хватит на ананасы в шампанском… Кто его будет искать? Рыжий? Шерхан? Будут, ох как будут, но что-то подсказывало Борику, что поиски эти в самое короткое время прервутся из-за других, более неотложных дел.

Дорога сама стлалась под колеса. Автомобиль под Бориком повизгивал и подпрыгиват, как женщина, и вдруг мелькнула шальная мысль: «А что как тачка сломается?»

Борик вдруг сбавил скорость. Дорога шла вниз, вниз, с крутого холма к ровному полю и дальше опять на взгорок, просматриваясь метров на триста. Борику было очень хорошо видно, что на взгорке стоит, мигая аварийной сигнализацией, машина. Это были те самые голубоватые «Жигули», что обогнали его минут двадцать назад.

Борик поехал тише. Что там у него?

Так и есть, ничего серьезного у лоха не случилось — лох менял запаску и явно был к этому непривычен. В тот самый момент, когда тачка Борика вынырнула из-за бугорка, лохова тачка с наживленным колесом сорвалась с домкрата, видно, лох не поставил машину на ручник, или домкрат вкрутил косо…

Борик сощурился. Можно было доехать до Ленинграда и в старом «Москвиче», но гораздо лучше было сделать это на голубоватой «девятке». И искать его никто не будет на «девятке», и дадут за нее потом побольше, чем за этот желтый рыдван… К тому же у лоха могли быть деньги.

Борик притормозил, открыл дверцу.

— Помочь?

Лох обрадовался.

— Да-да, — сказал он.

Борик сунул руку в карман, где покоился «вальтер», и вышел из машины. Что случилось дальше, он так и не понял: боковым зрением он успел засечь колено лоха в сантиметре от собственного паха, потом резкая боль, руки словно резиновые — и папиросная бумага неба, скручивающаяся в самодельный чинарик…

***

Когда Борик очнулся, он почувствовал, что лежит в неглубокой, но полной воды канавке. Руки-ноги его были связаны, и над головой слепыми щенятами тыкались в небо редкие березовые стволы. На плечо Борика была водружена чья-то нога в кроссовке, ну ни дать ни взять — воин-освободитель, попирающий ногами гитлеровский крест! Борик завел вверх глаза и увидел, что рядом стоит его собственная машина, а на капоте машины сидит лох. Именно его кроссовка и щекотала подбородок Борика.

Кроме того, вокруг шеи Борика была натянута толстая и гибкая струна, из тех, которыми в магазинах режут масло. Струна перекрещивалась где-то за затылком, и лох держал ее за две потемневшие от времени деревянные ручки.

Дело происходило посреди лужайки: лох уже успел отогнать машину в лес, подальше от трассы.

Заметив, что поверженный очнулся, лох спрыгнул с капота и присел над своей жертвой — и только тут Борик признал в нем Валерия Нестеренко.

— Тук-тук, — сказал лох, — можно войти? Вы мне не подскажете, как найти Рыжикова Сергея Валентиновича?

«Эх, был бы здесь Леська», — тоскливо подумал Борик. Но Леська отсутствовал по уважительной причине — не далее как полчаса назад сам Борик утопил его в подмосковной речке.

Валерий оскалился, и руки его медленно напряглись, разводя струну. Борик закашлялся и захрипел. Валерий ослабил струну и даже намотал оба ее конца на правую руку.

— Слушай, как тебя там, Нестеренко, — сказал Борик, когда ему наконец удалось набрать в легкие воздуха, — я с ними завязал. Я когти рвал, понятно?

— Понятно, — согласился Валерий, жутко скалясь и вынимая левой рукой толстый, очень толстый свиток с долларами.

— А товарищ твой где?

— Я его завалил, — вдруг неожиданно спокойно сказал Борик.

— За вот это? — и Валерий насмешливо помахал деньгами.

— Нет! Он сука был, такая сука! Они все суки… Ты не знаешь, что это за люди! Мы одну хату чистили, положили троих на пол, они лежат, не пищат, мы стали уходить, а он в них стрелять стал, из удовольствия! Перевернет и выстрелит, перевернет и выстрелит! Отморозок!

— Ну ладно, его ты убил за то, что отморозок. А за что ты меня хотел убить?

— Тебя? — Меня-меня. Фраера, который запаску менял.

Борик сглотнул. Действительно, с чего, собственно, ему понадобилась эта «девятка». Ну, ехал бы и ехал на своем желтом рыдване, ну, на кусок меньше бы получил… Эко людей портит…

— Ты как меня засек? — вдруг изумился Борик.

— А никак, — осклабился Сазан.

— Случайность, понимаешь. Пришвартовался я к обочине на Ленинградском, меняю запаску, вдруг вижу, ба, да никак моя пятка знакома с зубами этого типа…

— Я знаю. Тебя Шутник навел.

— Это ты откуда такой образованный?

— Я видел, как ты от Шутника с пушкой выходил. А люди Шутника следили за Иванцовым, как-то они нас засекли…

— А Рыжему ты это сказал?

— Нет. Рыжий ничего не знает. Рыжий говорит, что ты пушку от Шерхана получил, что это все шуточка Шерхана…

— Так! — сказал Сазан. — Рыжий так при тебе и закричал, что я — человек Шерхана?

— Да. Говорит: Шерхан этого фраера на меня навел, Шерхана за это надо валить.

— И ты решил рвать когти?

— У них там между собой такое начнется, — пробурчал Борик, — что я лучше посижу в бельэтаже.

Нестеренко помолчал, а потом переломил баксы о тускло блеснувшую в лунном свете струну.

— Когда должны отпустить мальчишку?

— Когда я привезу бабки.

— Значит, он до сих пор у Шерхана?

— Наверно.

— Где?

— Не знаю.

Носок Нестеренковой кроссовки въехал под ребра боевику.

— А-а! Правда не знаю! Может, на заводе. — Каком? Где водку гонят?

— Да.

— Это куда меня Рыжий предлагал увезти?

— Наверно.

— Где этот завод?

— У Москвы-Сортировочной. Там если по шпалам идти, то за километр от станции будет ветка, а от нее еще одна ветка. Первая — на овощебазу, а вторая — на завод. Белый такой забор.

— А почему ты считаешь, что он на заводе?

— Место глухое. Стволов много, а чужих глаз мало. Склады с замками… Шерхан там тоже сегодня будет.

— Чего он там делает?

— Товар должен прийти. Тушенка, курточки.

— Тушенка? На завод?

— Да гуманитарная помощь, — разъяснил Борик, — там же железнодорожная ветка. Они сначала по этой ветке цистерны со спиртом гоняли, а потом приспособили для гуманитарной помощи.

— Что же, — изумился Валерий, — так и воруют, вагонами?

— Подумаешь, вагонами, — обиделся Борик, — у нас мужик был из Азербайджана, так у них рядом с деревней газопровод шел. Они к этому газопроводу подсоединились и сосали всей деревней.

— А какой это состав?

— А я что, знаю? Нам сегодня говорили, что вечером разгрузка, мне еще сказали: поедешь, Борик, к Иванцову днем, чтобы успеть на разгрузку.

— А часто там Шерхан бывает?

— Шерхан? Да нет, у него в последнее время другие дела. Он в Совмине чаще, чем на этом заводе! А сегодня вроде должен был прийти.

Валерий усмехнулся какой-то кривой улыбкой.

— Это ты убил моего бухгалтера?

— Нет! Не я! Это люди Шерхана!

— Кто?

— Не знаю! Колям! Или Артем Шанхайчик…

Борик врал. В кооперативе они были вдвоем с Леськой, но Нестеренко никак не мог этого знать.

И вдруг Борик по щенячьи, по-детски заплакал.

— Я действительно хотел бежать, — сказал он, — я бы Рыжего убил, если смог, он такая сволочь, такая сволочь…

Нестеренко встал: струна в его руке подмигнула тормозным огням тачки.

— Ничего, братец, — сказал Нестеренко, — я убью его за тебя.

В следующую секунду Валерий развел руки. Боевик захрипел. Струна перерезала горло, как кусок твердого пошехонского сыра, и, вытянувшись, зазвенела в руках Валерия.

Голова боевика уставилась на Валерия безумными и опустевшими глазами, тихо качнулась и скатилась в колею, проделанную «Москвичом» в мокрой земле.

Валерий снес труп в багажник и туда же кинул голову. Затем отогнал «девятку» подальше на просеку, пока та вконец не завязла в глинистой колее. Мельком Валерий посочувствовал хозяевам «девятки», теперь уж точно менты затаскают автомобиль да и раскурочат его на запчасти…

Ночь уже накрыла подмосковный лес черной автопокрышкой. Небо сияло тормозными огнями звезд, и кусты вокруг злосчастной «девятки» гнулись от ветра, шарили руками по земле, словно шеренга пьяниц, потерявших бутылку коньяку.

Валерий откинулся на сиденье «Жигулей» и, порывшись в рюкзаке, прикинул, сколько у него денег.

Визит к Иванцову принес ему тридцать кусков.

Интервью с Бориком принесло еще сорок.

За вычетом того, что Валерий отвалил врачу, в рюкзачке теперь лежало шестьдесят пять тысяч — сумма достаточная, чтобы затеряться вне пределов досягаемости российской милиции…

Через пятнадцать минут Валерий вышел из леса и сел в бандитский «Москвич».

В двенадцать тридцать пять Валерий сунул свой рюкзачок в камеру хранения Курского вокзала, предварительно убедившись, что вокзальные блюстители порядка его не засекли.

В остальном же дела обстояли неважно: Валерий звякнул Максиму и узнал от его жены, что Максима замели, Генку посадили тоже, на трое суток. А кого менты не взяли, тех караулили, а кого не караулили менты, того караулили люди Шерхана, и два этих ведомства явно вступили в социалистическое соревнование: кто раньше изловит Валерия Нестеренко?

От Курского Валерий пробрался на Каширское шоссе и через пять минут после МКАД свернул на небольшую и ухабистую, как российская история, дорогу: где-то тут жил веселый слесарь Кроха, поклонник тушенки и арбузов на государственном складе.

А вот и домик — хибарка за покосившимся забором, высаженные за забором сливы утонули в густой крапиве.

Валерий побибикал. На его счастье, слесарь был дома — внутри домика светился абажур за занавеской и слышались телеголоса.

— Привет, — сказал Кроха, увидев своего вчерашнего приятеля, с которым он свел знакомство при вполне незабываемых обстоятельствах, — тебя еще не зарезали?

— Нет, — сказал Валерий, втискиваясь в прихожую, — у тебя для меня шмоток не найдется? Переодеться?

— В кого?

— В бомжа.

Слесарь критически оглядел Нестеренко.

— Да тебе и переодеваться-то не надо.

Однако, поискав, снял с чердака неимоверной рваности джинсовую куртку и штаны, которые давно подлежали разжалованию в половую тряпку.

Валерий тем временем собрал в холщовый мешок несколько вскрытых и съеденных банок из-под сардин и «Завтрака туриста», в изобилии переполнявших все уголки кухни.

— Чего-то я, гляжу, парень, у тебя совсем друзей нет, — сказал мужик, наблюдая, как Валерий перегружает в куртку целых две пушки — шикарный «глок» и трофейный, «мокрый» уже «вальтер».

— Друзей навалом, — сказал Валерий, — только всех моих друзей менты сейчас трясут.

— Да? А я решил, что ты не от ментов кросс в мешке бегал.

— А они одна шайка, — пояснил Валерий, — государство ментам больше не платит, вот они и живут с тех, кто деньги даст.

Через десять минут Валерий придирчиво изучал свое отражение в зеркале. Да, хуже он выглядел только тогда, когда одиннадцати лет сбежал из дому, и поймали его только под Сыктывкаром.

Он вернулся в комнату.

— Вот что, Кроха, — сказал Валерий, — создается акционерное общество закрытого типа по ограблению подпольного водочного завода. Вот наш стартовый капитал.

И выложил на скатерть два ствола и чайную коробку с достопочтенным английским лордом.

— Ой, парень, — молвил Кроха, — любишь ты сорить своей головой…

Глава 8

Через час Валерий был у Москвы-Сортировочной. Описанный Бориком забор казался пустым и неохраняемым, но это было обманчивое впечатление. Приткнув машину к обочине и взбежав на близлежащую кучу гравия, Валерий увидел, что за внешним бетонным забором с обильными дырами и раскрошившейся от старости железной решеточкой наверху начинается гигантская свалка, усеянная островами деревянных ящиков и смердящей капустой, а еще дальше, метрах в пятидесяти, стоит второй забор, и за этим вторым забором тявкает собака.

Валерий снова сел в машину и, проехав десятка два метров, запарковал ее в сквере симпатичного шестиэтажного домика, торцом выходившего к забору. Была ночь: домик светился шашечками окон, мирные обыватели жарили котлеты и занимались любовью, и только припозднившаяся старушка бродила близ урн в розысках порожней стеклотары и шепотом ругала проклятых демократов.

Борика с Леськой должны уже были искать, и Валерий надеялся, что вид Борикова «Москвича», отдыхающего после трудовой вахты в двадцати метрах от парадного входа на подпольный завод, не внесет положительного вклада во взаимоотношения между Шерханом и Рыжим.

Чтобы вид бомжа, выходящего из вполне приличной тачки, не обратил на себя внимание какого-нибудь поклонника промышленных пейзажей, Валерий накинул сверху плащ.

Заперев машину и прихватив ключи, Валерий втянул голову в плечи и поспешил к железной дороге, расположение которой нетрудно было угадать, — только что над ночным поселком пронесся громкий стук пригородной электрички.

Через полчаса Валерий отыскал поворот и вскоре подошел с тылу к белому забору. Место было пустынное, из-за забора слышались голоса людей и лай собак, на небе сияли звезды, яркие и крупные, словно кто-то вскрыл телефон-автомат и с размаху шваркнул о небосвод горстью начищенных двушек.

Валерий затаился под насыпью и стал ждать.

Состав пришел в два часа ночи.

Старенький маневровый паровоз, пыхтя, тащил два деревянных вагона, третьей ехала белая цистерна, похожая на гигантский батон докторской колбасы.

Паровозик сбавил ход у начала ветки. Валерий, разбежавшись, прыгнул и уцепился за второй вагон.

Он намеревался вскрыть пломбу, но ему повезло. Пломба была уже вскрыта. Валерий откатил дверь в сторону, и в ноздри ему шибанул запах чьей-то протухшей жратвы и мочи.

— Кто тут? — позвал Валерий, перехватывая в своей котомке дареный «глок».

Ни звука в ответ. Ни дыхания.

Валерий задвинул дверь и посветил фонариком. Вагон был заставлен разношерстными ящиками: боши собирали гуманитарную помощь во все, что случилось у них под рукой. Под одним из ящиков виднелась лежанка и несколько раскуроченных консервных банок да битая поллитровка. Какой-то бомж действительно использовал вагон в качестве транспортного средства, но, видимо, уже успел выгрузиться. Понятное дело. Бомж не хотел, чтобы его замели. Устремления бомжа были прямо противоположны намерениям Валерия.

Не теряя времени, Валерий распустил свой узелок и добавил к чужим уликам свои собственные, в виде пустых банок из-под «Завтраков туриста» и кильки.

Аккуратно, при свете фонарика, содрав липкую ленту с одного из картонных ящиков, Валерий препроводил туда черный сверток с «глоком» и «вальтером». По счастью, все коробки были разного фасона, и та, в которой временно прописались пушки, извещала всеми четырьмя боками о том, что когда-то в ней пребывал компьютер «Эпл-Макинтош».

Вагон дернулся и затих.

Времени оставалось совсем мало. Валерий вынул из мешка последнюю бутылку, завернулся в ватник, закрыл глаза и сладко задышал.

— Эй, ты кто такой?

Валерий открыл глаза.

Дверь вагона была откачена в сторону, за ней ярко горели фонари над кирпичной стеной белого здания, и свет фонарей перегораживали две или три фигуры.

— А? Что? — сказал Валерий, стараясь, чтобы голос его звучал очень сипло, и перевернулся на другой бок.

В ту же секунду один из стоявших в проеме людей весьма ощутимо поддал ему кроссовкой под ребра.

— А-а! — заорал Валерий пьяным голосом.

— Ты чего дерешься, сука!

— И вскочил.

— Но-но!

В глаза Валерию смотрел зрачок автомата.

— «Калаш», — сказал Валерий потерянно.

— Да вы че, товарищи? Ну, проехал человек без билета, а тут сразу менты…

— Мы не менты, — спокойно сказал стоящий в проеме.

— Ты как сюда попал?

Валерий надулся. — Откуда ехал?

Валерий принялся чесать затылок. — Из Минска, кажись… — задумчиво протянул он, — точно. Из Минска.

Один из боевиков поднял с полу раскуроченную банку.

— Во сволочь, — заметил боевик, — жрал тут от пуза.

— А че такое, — немедленно возмутился Валерий, — это че, ваше? Это гуманитарная помощь! А кому предназначена гуманитарная помощь? Мне, что ли, не предназначена? Если хотите, то в первую очередь она предназначена убогим, сирым и одиноким! Факт? Неужели, спрашивается, гражданин нашей обширной родины, принадлежащий к великому классу бичей, не сир и не одинок? Неужели…

— Заткнись, е… — тихо бросил боевик.

Валерий осекся.

— Пристрелить бы его, — сказал один из боевиков, — никто и не хватится.

— Умолкни, Саня. Что у тебя, язык без завязок? Пристрелить, пристрелить… Не видишь, тоже человек, две руки, две ноги, жить хочет, бабу трахать… Пусть хоть сначала нам с разгрузкой поможет. Обыщите его.

Валерия вывели из вагона и хорошенько обшарили, но единственной добычей боевиков стал залежалый хвостик селедки и не очень крупных размеров нож, который даже в международном аэропорту вряд ли удостоился бы статуса опасного режущего предмета.

— А ну встань, — обратился Артем к Сазану, презрительно повертев нож между двумя пальцами и напоследок все-таки сунув его в карман.

Валерий поднялся на ноги.

— А вы кто такие? — спросил он неуверенно. — Комитет по распределению гуманитарной помощи.

Через пять минут Валерий стоял пятым в цепочке, и старший боевик, по имени Артем, деловито покрикивал на дохлого бомжа, когда тот, кряхтя, пытался замешкаться с разгрузкой.

Прошло еще два часа: разгрузив вагоны, Валерий со своими новыми товарищами сел под навес. На колченогом столе стояла тарелка с грубо нарезанным батоном, и вся компания за милую душу уплетала колбасу, заедая ее огурцом и запивая водкой.

Времени у Валерия было достаточно, ему не составило труда, улучив момент, подсесть к ящику, в который он сунул оба ствола, и перегрузить их за пазуху.

Теперь Валерий исподлобья оглядывал место, куда он попал. Слева высилось двухэтажное кирпичное здание, отчаянно-красное, как сигнал светофора. Оно было выстроено под завод, видимо, еще до революции. Вправо от здания тянулось одноэтажное строеньице — под деревянным навесом этого крыла и располагались грузчики. Окна строеньица были сплошь забраны жестью. Одно из окон, однако, раскрыли — через него спускали сегодня ящики. Двор был довольно чист: не моталось по нему ни гнилых досок, ни обрывков соломы, и нигде не лежала кучка чьего-то сиротливого дерьма… Даже непременная в таких дворах центральная лужа, казалось, испугалась неласкового взора Шерхана и истощилась под землю, еле намекая на себя рифлеными отпечатками сапог в легкой грязце. Отчего двор чист, Валерий понял еще в начале разгрузки, когда Артем взял его за воротник и указал на дощатый гальюн у самых железнодорожных путей. Прибавил: «Вон туда ходи. Наложить во дворе — сожрешь все обратно. Понял?»

Артем повесил автомат на гвоздь и шлепнулся на ящик рядом с Валерием.

— Чего-то Борика нет, — сказал один из ребят.

— Да, — сказал другой, — шеф ругаться будет: за бабками Борик поехал.

— Не треп и языком, — сказал Артем, кивнув на Нестеренко.

— А чего, — возмутился боевик, — здесь все свои, он что, не рубит, куда пришел?

Артем с сомнением посмотрел на бомжа. Тот в этот миг вгрызался в прослоенную колбасой половинку двадцатипятикопеечного батона, и челюсти его сильно напоминали экскаватор, управляемый ударником производства. Почувствовав, что речь идет о нем, бомж замер и вынул голову из булки.

— А ты, парень, еще ничего, — сказал Артем.

— Красивый, — вдруг с удивлением протянул он.

— Ты как в бомжи-то попал?

Валерий неопределенно повел рукой по воздуху.

— В армии-то где служил?

— В строительных.

— А потом? Сидел? — Нет еще. — А где был?

— Да нефтяником был, — сказал Валерий.

— Где?

— В Нижневартовске, а потом в Юганске. Зимой, понимаешь, минус сорок, а скважина обводненная, пять процентов нефти, остальное вода, как эта качалка заглохнет, так бегай, чтобы не замерзла, а летом мошка… Тьфу!

И Валерий, захватив лапой бутылку «Столичной», начал досасывать ее прямо из горлышка.

— Тебя звать-то как?

— Родион. — Не пей, Родя, так много. Будешь пить — убьют и не почешутся.

Валерий икнул.

— А тело, — заговорщически подмигнув, прошептал Артем, — сдадут на колбасный комбинат. Видел тут, через стену, цех? Там такие машины, что даже свиные шкуры перемалывают. Смелют тебя, Родя, а потом сожрут москвичи да гости столицы, и с концами. — И мясокомбинат берет?

— А что? Ему только премию за перевыполнение плана дадут. Мяса-то у них нет, а тут целая тушка мяса…

— А шеф ваш не боится, что вот купит колбасу на завтрак…

— Да он этой колбасы не покупает, — сказал Артем и пьяно прыснул. Разыграл-таки бомжа!

— Что, так все серьезно? — спросил Валерий.

— Уж куда серьезней. Влип ты, парень… На свое счастье. Понравишься — человеком сделаем.

— Я и так человек, — сказал Валерий. — Во — две руки, две ноги. — Ты еще покамест не человек. Ты так, половинка от человека, без ксивы, без прописки…

— Чего, ксиву дадите?!

— Зачем ксиву, мы тебе «калаш» дадим, — совершенно серьезно сказал Артем.

Подумал и прибавил: — Вот ты можешь человека завалить?

Сазан задумался. По правде говоря, вопрос этот был для него решен уже давно. В Афганистане. В положительном смысле.

— Не знаю, — протянул Сазан.

— Незнайка, е… — скривился один из боевиков и подбросил в костер принесенную откуда-то ветром бумажку.

Вдалеке бибикнула машина, и на территорию базы что-то шумно въехало.

— Хозяин, — сказал Артем, — не дрейфь, Родя, понравишься — выживешь.

Упруго вскочил на ноги и исчез за беленым углом.

Артем не успел к самому прибытию шефа. Когда он прибежал на передний двор, кремовая «девятка» Шерхана была пуста, и привезший его водитель уже тащил от гидранта ведро с пенящейся водой — мыть машину.

Шерхана Артем нагнал на лестнице. Тот, не отвечая на приветствие Артема, поднялся на второй этаж, где некогда располагался кабинет заведующего складом, и набрал номер Рыжего: — Где твой Борик с «капустой»?

— Борик скоро будет, — ответил Рыжий в трубку.

— Через час приедешь ко мне, — сказал Шерхан, — с двадцатью штуками.

— Но Борика нет!

— С двадцатью штуками, — повторил Шерхан. — Опоздаешь на полчаса — принесешь тридцать.

И бросил трубку.

Некоторое время Шерхан стоял, недовольно вглядываясь в Артема, потом спросил: — Ящики-то разгрузили?

— А то как же.

— Ладно, сейчас посмотрим.

Прошло минут двадцать. Один из грузчиков в ожидании хозяина принес откуда-то гитару и запел про новый поворот, другие же завалились на доски спать. Валерий тоже растянулся животом вниз, однако спать и не думал. Если иванцовское дитя находилось здесь, то держали его наверняка в складе. Однако — вот незадача — Валерия сегодня в склад не пустили, другой парень принимал под скатом коробки.

А в двухэтажном зданьице, несомненно, и располагался подпольный заводик, больше негде. Вон железнодорожные пути ведут вдоль его стены, и цистерна заехала за угол.

Валерий слышал, как отъехала в сторону машина Шерхана — «жигуль», судя по мотору, и как на ее место стало что-то другое, потяжелее, не то «рафик», не то джип.

Зажглось и опять погасло окно на втором этаже. «Шерханов кабинет», — понял Валерий. «Идут сюда». Мысли Валерия запрыгали, как потревоженные снегири. Артем-то его не знал, но Шерхан… Шерхан не такой человек, чтобы не узнать Нестеренко, даже если тот превратится в комара. Сядет комар-Нестеренко на плечо Шерхана, а Шерхан его снимет и скажет: «Да это ты, Нестеренко? То-то гляжу, знакомое… Ты чего под комара косишь?» И раздавит.

Сбежать? Шерхан тут же велит разыскать бомжа и представить пред барские очи и будет настороже.

Валерий поглубже зарылся носом в землю и руки употребил таким образом: левую запустил в штанину, где лежал трофейный «вальтер», правую же в узелок, где среди прочих полезных вещей имелся дареный «глок». Когда-то Валерий неплохо стрелял по-македонски, сиречь из двух стволов сразу, и сейчас расценивал свои шансы весьма высоко. Из публики, имевшейся вокруг, следовало бояться только Шерхана, да, пожалуй, Артема: остальные держали автоматы словно половники и вели бы себя при внезапном нападении не лучше, чем детсадовцы в захваченном террористами автобусе.

Шерхан между тем вышел под навес и уставился в пустой двор, отороченный неровной кромкой забора. Артем внимательно следил за ним: Шерхан умел лаяться.

— Где ящики? — спросил Шерхан.

— На складе, — с гордостью ответил Артем.

Шерхан пошевелил губами, что-то обдумывая, и молча пошел назад вдоль помоста.

— Что это? — вдруг сказал Шерхан.

— Бомж, — ответил Артем, — приехал в вагоне. Ничего мужик, еще молодой.

— Ну-ка растолкай его, — сказал Шерхан.

Пальцы Валерия покрепче обхватили обе волыны.

— Шерхан, — закричал кто-то со второго этажа, — тут Рыжий звонит насчет Борика!

Шерхан махнул рукой — и оба бандита исчезли за торцом здания.

Через некоторое время Артем вернулся. Люди почти все спали: бомж дрых, уткнувшись лицом в половую тряпку. Артем молча саданул его носком ботинка туда, откуда растут ноги, и бомж довольно резво вскочил.

— Пошли, — сказал Артем, — еще надо пошабашить.

Валерий тер опухшие глаза.

— Слушай, — сказал он, — сколько времени! Кошки и те уже спят!

Был действительно двенадцатый час ночи.

— Пошли, — зло повторил Артем.

На этот раз Артем отпер дверь склада и впустил Валерия внутрь. Велел ему взять ящик и пошел впереди по черному, истекающему влагой коридору, в самом конце которого одинокой луной горела двадцатипятиваттная лампочка.

— Вот сюда, — сказал Артем, не пройдя и половины коридора и указывая вправо.

Валерий увидел новый выход и за ним — передний двор фабрики, очень чистый и пустынный. Перед воротами стоял желтенький «рафик», а у самой стены — скромная баринова «девятка» с тонированными стеклами.

Валерий послушно бухнул ящик на указанное ему место у входа.

— Таскай тут, — неожиданно распорядился Артем, — а я пойду других раздобуду.

— Все таскать?

— спросил Валерий.

— Самые легкие. И вот еще — видишь окошко наружу?

— Гм, — сказал Валерий. Окошка наружу он не видел. Окошко было закрыто тремя рядами коробок, и увидеть его было весьма затруднительно.

— Вот когда окончишь, — наставительно пояснил Артем, — надо, чтобы ты окошко видел. Чтобы мог сесть к нему и вдыхать у окошка ночной воздух.

Валерий кивнул.

Он проработал часа два. Вскоре на переднем дворе фабрички выросла целая баррикада из ящиков. Впрочем, таскали не все: двое ребят рангом повыше и сам Артем сидели в сторонке и дремали. Через час вышел Шерхан, обозрел сооружение и отдал приказ кое-что переставить.

Валерий счастливо избег его внимания, укрывшись на время в гальюне.

Было уже два часа ночи, когда дислокация ящиков вчерне завершилась. Парней созвали на передний двор. Артем критически оглядел бомжа как человека, к серьезной работе пока непригодного, и велел ему перетащить еще десяток в дальний конец коридора от окна.

Прошел вместе с ним до указанного места, сказал «не дрейфь» — и сгинул.

Валерий убедился, что, кроме него, в подвале никого нет и, пристроив последний ящик, двинулся дальше по коридору. Лучшего места, чем этот обширный подвал, специально предназначенный для хранения и отрезанный от прочего мира двумя обитыми железным листом дверями, раскрытыми нынче только по причине спешной разгрузки, для заложника было не найти.

Притом Валерий заметил, что ящики оттаскивали от окон, ведущих во двор. Однако в конце коридора виднелась еще одна дверь — сейфовая, с железными ребрами, и по всем приметам ее окошечко тоже выходило во двор, но никто эту дверь не трогал.

Поэтому, оставшись один, Валерий немедленно двинулся к двери в конце коридора.

Света над дверью не было. Пахло, как в замке графа Дракулы, и с кабелей и труб, тянувшихся по потолку, свисали оборванные клочья стекловаты. Валерий пожалел, что не стал учиться в лагере нелегкому мастерству медвежатника.

Валерий приложил к двери ухо. Послышалось или нет? Легкий какой-то шорох. Даже писк. Или это крысы?

В дальнем конце коридора загремели шаги. Валерий отскочил от двери как кипятком ошпаренный. Деться было совершенно некуда…

Он расстегнул мотню и встал к коридору спиной.

— А ну обернись, козел!

Валерий повиновался. В глубине коридора стоял Артем с пушкой в руке. Пушка недвусмысленно глядела Валерию в кишки.

— Я тебе сказал — не ссать где не положено? Сказал? Сейчас языком вылижешь все, что нассал!

Валерий широко взмахнул руками.

— Гля, — сказал он, — а там кто-то пищит! Котенка, что ли, заперли?

— А ну иди сюда, — проговорил Артем, видимо прекрасно знавший, какой котенок заперт за сейфовой дверью. И добавил: — Тебя хозяин хочет видеть. Ща он тебе задаст.

Валерий, застегивая мотню, пошел навстречу бандиту. Артем посторонился, пропуская его, и в тот же миг рука Валерия сомкнулась на рукояти пистолета и резко увела его вниз. Артем пискнул и нырнул вслед за своей пушкой, и тут же сокрушающий удар левой обрушился на затылок и на позвонки.

Валерий едва успел подхватить обмякшее тело, чтобы оно не грохнулось о бетонный пол, оповещая всех о происшедшем, но ствол все-таки запрыгал по камню, проворно и оглушительно громко, как показалось Валерию.

Перевернув тело, Валерий выудил из кармана Артема связку ключей, подхватил волыну и шагнул к двери в конце коридора. Третий ключ подошел: дверь открылась беспрепятственно, и Валерий оказался в небольшом помещении, доверху забитом коробками с импортной снедью. Черт! Неужели пищали крысы?

Но в этот миг шорох раздался снова. Валерий метнулся по узкому проходу меж ящиков. Под крошечным оконцем лежал мальчишка лет десяти, накрепко прикрученный к половинке сломанного пинг-понгового стола. Рот мальчишки был заклеен пластырем, и ни шевелиться, ни стонать он не мог. Шум же действительно происходил оттого, что по мальчишке, принюхиваясь, бродила огромная серая крыса. При виде Валерия крыса моментально смылась.

Валерий побежал в коридор и вернулся, неся на плече тело Артема. Меньше всего ему было надо, чтобы кто-то разглядел в подвале этакую неожиданность. Глаза мальчишки удивленно вздрогнули — видимо, Артема он уже видел живьем, и тот не произвел на него впечатления положительного героя. Валерий пристроил Артема подле ящиков, отлепил со рта мальчишки пластырь и сказал: — Тише. Сейчас поедем к папе.

— Вы из милиции? — поинтересовалось дитя.

— Ща, — сказал Валерий, катая на вкус непривычное слово, — из ми-ли-ции. Милиция стоит наверху и этот гадюшник стережет.

— Я так и думал, — сказал, мальчик, — что вы не из милиции, а из КГБ.

Валерий хрюкнул, но, наверное, это можно было отнести за счет особо нудного узла, который трудно оказалось перерезать.

— А зачем вы режете веревку? — поинтересовался мальчик.

Она нам еще пригодится этого бугая связать.

— Этого бугая связывать не надо, — заверил Валерий.

— Почему?

— По причине физических повреждений, несовместимых с жизнью.

Мальчик стал смотреть на Артема с большим интересом, чем раньше. Тот полулежал на коробках, и голова его свесилась набок под неестественным прямым углом.

На руках мальчика остались глубокие красные полосы от веревок. Валерий оглянулся. В глаза ему бросилась довольно вместительная коробка с надписью «Dell». Коробка была из-под бывшего компьютера, с удобной ручкой наверху. Валерий раскрыл ее и узрел всякую гуманитарную снедь, присланную в старой коробке бережливыми бошами. Валерий вытряхнул содержимое: — А ну лезь в коробку!

— Зачем?

— Затем, что у тебя ножки затекли. И потом, как ты думаешь пройти по двору? Я-то сюда бомжем в вагоне приехал, что мне теперь, разъяснять публике: здрасьте, я не один, я с племянничком, где тут выход?

С этими словами Валерий без церемоний поднял мальчишку и сунул его в коробку. Затем выискал в сваленной груде вещей шоколадку «Mars» и сказал: — На. Дарю. Небось они тут тебя не кормили? Только не очень чавкай.

Вынеся коробку в коридор, Валерий остановился, выудил из кармана ключи и запер сейфовую дверь. Теперь ленивый глаз не заметил бы сразу непорядка, а темное пятно в коридоре на том месте, где шея Артема некоторое время соприкасалась с полом, совершенно не выделялось среди общего обилия подтеков и грязи.

Валерий вынес коробку из подвала на задний двор. Ребята под навесом уселись вокруг стола с водкой и закусью.

— Эй, братцы, — спросил Валерий, — куда Артем пошел?

— А что?

— Да вот он мне эту коробку велел за собой занести. К воротам.

— К воротам вон туда, — сказал один из боевиков, протирая полой чужой стакан.

Однако Валерий не пошел к воротам. Свернув за угол, он ускорил шаги, нырнул под старый, рассыпающийся навес, обогнул кирпичное двухэтажное здание, в котором, по его умозаключениям, и шел основной производственный процесс, перебрался через железнодорожные пути, и едва успел нырнуть со своей коробкой за груду рассыпанных у забора ящиков, как мимо прошли двое парней в черных кожаных куртках и тренировочных штанах. Один из парней был тот самый, который копал Валерию могилу, и вряд ли Валерию было бы так же легко с ним договориться, как с Артемом.

Парни обсуждали судьбу палаточника, который вздумал заныкать причитающийся с него налог. Его ждала не очень-то веселая судьба.

Когда шаги парней стихли за углом, Валерий негромко мяукнул. За стеной мяукнуло в ответ.

— Кроха, ты здесь? — негромко позвал Валерий.

Над стеной появилась голова Игоря.

— Да здесь я, здесь! Ну задал ты мне страху.

И тут же глаза его уперлись в огромную коробку: — Это че? Зачем нам компьютер?

Валерий молча снял крышку, и иванцовское дитя выбралось наружу.

Валерий подхватил мальчика на руки и перевалил его через забор. Через мгновение мальчик был уже в кабине.

— А где моя штучка? — сказал Валерий.

Игорь молча передал ему коробку с английским лордом.

— Ну, бывай, — сказал Валерий, — помни, Кутузовский, восемнадцать, да плюнь от моего имени в его папочку.

— А ты?

— А мне попрощаться надо. И за мальчика заплатить, за кровать и завтрак.

— Ясно, — сказал Игорь, — бывай, мужик. Приятно было с тобой познакомиться. Ментовку не вызывать?

— Когда я заплачу по счетам, ментовка сама приедет, — сказал Валерий.

Он постоял минуту у стены, слушая шум удаляющегося грузовика, и через мгновение перемахнул обратно.

***

Вернувшись на задний двор, Валерий прошел мимо грузовичков и, толкнувшись, проник внутрь.

Валерий не ошибся: водку делали именно в красном здании.

Заводик был устроен крайне просто и весь, если не считать складов, помещался в одном большом цехе, до революции, судя по всему, принадлежавшем ткацкой фабрике. Особенно поразило Валерия сравнительное отсутствие вони, столь характерной для квартиры, где варят самогон, и для завода «Кристалл». Впрочем, причина тому из была проста: спирта здесь никто не перегонял.

Производство было элементарно и доходно: привезенный по железной дороге технический спирт разводили водой, разливали по бутылкам и закупоривали на нехитром оборудовании, главной частью которого был модернизированный токарный станок.

В цехе было всего два человека: один смотрел за упаковкой бутылок, другой сажал на них наклейки, извещавшие о том, что в бутылках содержится водка «Пшеничная».

Сазан, нетвердо пошатываясь, подошел к разливочной линии и стал выбирать бутылки из гнезд.

— Ты чего? — спросил купорщик.

— Ребята послали, — сказал Валерий, — принеси, говорят.

— Дураки они дураки, — заметил работяга, — сколько раз им говорил, пусть берут нормальную водку…

Валерий молча и почти без замаха обрушил выбранную им бутылку на голову собеседника. Тот, даже не ойкнув, свалился на каменный пол. Звон разбитого стекла смешался с общим позвякиванием кружащихся на конвейере бутылок.

Наклейщик в углу цеха заморгал глазами. Он с утра весьма часто прикладывался к той продукции, на которую сажал этикетки, и к ночи не очень хорошо разбирался в реалиях окружающего мира. Поэтому он помотал головой и принялся соображать, действительно ли молодой парень ударил его напарника, или это уже белая горячка и пора срочно зашиваться, или кодироваться, или иным образом справляться с глюками. Он не успел додумать мысль до конца, как удар, нанесенный ему ребром ладони по шее, вырубил его, как электролампочку при аварии на подстанции.

Покончив с рабочими, Валерий осмотрелся. Устроители завода уважали противопожарную безопасность не больше, чем Уголовный кодекс. Деревянный пол скрипел под ногами и, казалось, был полностью пропитан бесчисленными каплями пролившегося на него алкоголя. В глубине цеха из стены высовывалась нежно-стальная рожа резервуара. Валерий подошел к резервуару и, поднатужившись, оборвал резиновый шланг, через который спирт поступал на разливку. Спирт хлынул на пол. Сазан покрутил вентиль — спирт захлестал еще веселей.

Валерий поднял обрывок шланга и принялся поливать все углы и закоулки здания. В воздухе на мгновение заплясала пологая радуга. Спирт смешался с кровью, вытекшей из разбитой головы первого рабочего.

Когда на полу уже начали собираться лужицы, Валерий сунул под стенку бака сконструированную им бомбу, накрыл ее взятым у мертвеца ватником и был таков.

Пока Валерий безобразничал на частном алкогольном предприятии, Рыжий на двух навороченных джипах, набитых боевиками, катил по московской окраине в полутора километрах от заводика. Навстречу им попалась полуторка, одышливо взбирающаяся на горку. Один из водителей бибикнул и шарахнулся навстречу грузовику; тот, однако, вместо того, чтобы прижаться к обочине и струсить, наддал как бешеный и пошел еще шибче, таращась желтыми фарами.

— Жопа несчастная! — заругались боевики.

— Нагнать бы да морду набить!

— Отставить, — сказал Рыжий.

Уже перед поворотом на завод он вдруг гаркнул: — Налево!

Один из джипов тут же выполнил указание, свернув в скверик перед шестиэтажным домом. Рыжий выскочил из машины и пнул ногой шину желтого «Москвича» Борика.

— А-а! Сука! — закричал он.

— Продал, продал, собака! Мы его ждем, а он к Шерхану побежал!

***

Валерий вышел на передний двор и огляделся. Людей вокруг почти не было видно. Двор стоял пустой и безглазый, если не считать вросших в землю окошечек склада. Даже кусты внутри забора были вырублены, видимо, из соображений безопасности, и только посреди двора возносился к небу огромный, что-то тяжко бормочущий дуб.

В кабинете Шерхана мирно горел свет. Незнакомый водитель закрывал дверцы белого «рафика». Ключ зажигания торчал у «рафика» в замке.

Делать Валерию в этом здании было решительно нечего.

Он остановился в тени и стал ждать. Охранник начал открывать ворота. Водитель поставил щетку на заднее стекло и пошел к переднему.

Валерий возник при «рафике» с подхваченной под навесом коробкой.

— Эй, шеф, куда поставить коробочку? Артем велел.

— Ах, чтоб его! — заругался водитель.

— Сказано же, что не лезет… Ставь сюда…

В следующую секунду раздался скрип тормозов, и в распахнутые ворота заводика влетел навороченный, сверкающий желтыми глазищами джип.

Дверцы джипа мгновенно распахнулись, и из них вывалились четверо боевиков Рыжего: — Всем стоять! Жопы кверху, ну!

Водитель и охранник окаменели.

Валерий метнулся было к дверце автомобиля, но дверцу прошила автоматная очередь, и Сазан застыл. Второй джип влетел во двор, и фары его залили светом фигуру Валерия, словно певицу с микрофоном в руке.

— Гля! — раздался в тишине изумленный голос Рыжего.

— Мы его ищем-ищем, а он тут с Шерханом в преферанс играет!

Дверь кирпичного зданьица хлопнула, и на пороге возник Шерхан. Он встал, широко расставив ноги в потертых джинсах и уперев руки в грязную майку; было ясно, что он совершенно не вооружен.

— А это ты, Рыжий. Заждались. Да ты у нас сегодня со свитой! Так где деньги за мальчишку?

Шерхан обладал завидной способностью в упор не замечать направленные на него автоматы.

— Деньги? — завизжат Рыжий.

— А вон это кто, посмотри!

Шерхан скосил глаза и обозрел Валерия.

— Действительно. — сказал он, — калача по всему городу ищут, а калач сам ко столу пожаловал.

— Не заливай! Он у тебя весь день сидел!

— Еще что? — вкрадчиво справился Шерхан.

Суетливый, дергающийся Рыжий явно проигрывал невозмутимому шефу. — А вот что, — заорал Рыжий, дергаясь еще больше, — ты его на нас и натравил! Никакая это не шакуровская сявка! Тебе просто завидно стало глядеть на меня, и ты стал меня в лужу сажать.

Шерхан слегка усмехнулся. По его лицу можно было догадаться, что он не нуждается ни в ком, чтобы посадить Рыжего в лужу. Что он готов это сделать сейчас. Собственноручно. В лужу. В лужу крови из личных кишок Рыжего.

— Есть еще соображения? — спросил Шерхан почти ласково.

— Это ты велел его отпустить! Ты, когда Сашка землю копал! А потом ты его научил, как у Иванцова деньги взять…

Шерхан скрестил руки на груди.

— Не шевелись, — заорал Рыжий, — пошевелишься — кишки выпущу. Стой, как на фотографии!

— А ты посмотри внимательней, — посоветовал Шерхан, — кто у кого кишки выпустит, — и даже показал пальцем для верности.

Боевики Рыжего навострили глаза и обомлели: пустота двора была несколько обманчива. Из низких окошек склада, которые еще вчера были заставлены ящиками, недвусмысленно подмигивали железные автоматные рыла, а за теми же ящиками, вынесенными во двор, тоже намечалась концентрация сил противника.

— А теперь, — сказал Шерхан, обращаясь к притихшему миру, — кто из вас первый пристрелит этого козла, тот займет его место.

Два или три выстрела прозвучали одновременно: сам Шерхан бросился за ближайший ящик, и тут же его люди открыли ураганный огонь по всему, что имело несчастье высадиться из навороченных джипов.

Рыжий схватился за живот, словно переел в ресторане, сделал шажок, другой и распластался на земле, как макаронина. Боевики Рыжего заметались по тесному двору.

— Не надо! — закричал один из них, бросаясь на колени, — тут же выстрел из «АКМ» разворотил ему рожу, и боевик, осекшись, улегся на землю.

Валерий нырнул за «рафик», и вовремя — прогрохотавшая над головой очередь пробила «рафику» стекла и шипу, и машина с присвистом стала опускаться на обод. Еще один спутник Рыжего с «калашом» в руках весьма профессионально вкатился за машину и выстрелил в Валерия. Нестеренко успел перехватить ствол, так что выстрел ушел вверх и там подшиб желудь на дубе, ущемив тем самым продовольственные интересы какой-нибудь гипотетической свиньи, а Валерий тем временем подсек своего противника, и тот опрокинулся на спину.

— Ах ты, сачок! — осклабился Валерий. — Еще не сдох, а уже лежишь!

В следующую секунду пальцы Валерия сомкнулись вокруг рукояти трофейного «вальтера», и две пули, одна за другой, вошли парню в висок.

Тем временем выстрелы во дворе несколько поредели, и Валерий услышал крики: «Не стреляй!»

Боевики Рыжего явно не собирались драться за мертвеца, к тому же довольно трусливого. Было естественно предположить, что следующим объектом любопытства обеих сторон станет глава кооператива «Снежокъ» Валерий Нестеренко.

Валерий нащупал в кармане кнопочку на сигаретной пачке и утопил ее вперед и вбок. После чего обхватил голову руками и нырнул под «рафик».

Грохнуло так, что, казалось, с неба содрали шкурку. Авто над Валерием хрюкнуло и даже подпрыгнуло от взрывной волны. Мир осветился. Время замерло. У мироздания подогнулись ножки, и оно, помедлив, рухнуло вниз, как взорванный отступающими советскими войсками Днепрогэс.

Затем взлетела на воздух цистерна со спиртом.

Стало жарко, как на космодроме Байконур в трех метрах от стартовой установки.

Валерий выкатился из-под автомобиля за дуб и вытаращил глаза наружу. За прошедшие несколько секунд пейзаж на поле битвы значительно изменился, а вместе с ним претерпели серьезные перемены и силы противников.

Отправившаяся в небытие цистерна разворотила все главное здание: на месте двухэтажного кирпичного завода возвышалось нечто, напоминающее свежевыделанные развалины Колизея, освещаемые пламенем гигантского костра. С неба шел огненный дождь из капелек горящего спирта, и навстречу этим каплям на развалинах вовсю отплясывал красный петух.

Крыша склада сложилась вместе со стенами, словно по ней протанцевал гигантским сапогом какой-нибудь злокозненный Будда. Может, кто-то из боевиков, засевших в складе, и был еще жив, однако Валерий в этом сомневался.

Валерия больше интересовало, где были Шерхан и две сявки Рыжего. Перед самым взрывом сявок было три, но третьего Валерий заметил сразу — он лежал брюхом на капоте грузовика, о который его швырнуло взрывом, и голова его, почти срезанная разбитым стеклом тачки, свесилась вбок, раскачиваясь на последней жилке.

Валерий поискал глазами и увидел второго боевика. Вернее, сначала он увидел его ногу, а потом неподалеку от ноги, метрах в трех, и самого парня. Боевик вдруг очнулся и громко закричал, так, что его было слышно, несмотря на оглушительный треск пламени.

Кто-то полз через двор, и Валерий с изумлением сообразил, что это ползет Рыжий. Ах, собака! Валерий сам видел, как пули точно вошли в поганца, или на нем бронежилет?

Валерий вскинул руку с «вальтером». В следующую секунду что-то мелькнуло в осколках усыпавшего двор стекла. Сазан, перекатился и вскочил на ноги: и тут же спущенное с пружины лезвие ножа воткнулось в глину, где он только что лежал. Валерий обернулся, целясь, и тут из неровной стены огня сверху обрушился Шерхан и вывернул пушку дулом к Валерию.

На мгновение Сазан увидел в десяти сантиметрах от собственного виска ствол и черное отверстие — вход в вечность, обрамленный сверкающей в огне пожара сталью. Валерий сделал подсечку — Шерхан упал, увлекая его за собой, и тогда же прозвучал выстрел. Что-то дернуло ватник на лежащем Валерии, и отработанная гильза отскочила прямо в лицо. «Мимо», — мелькнуло в голове Валерия.

Тут же, заворотив руку противника, Шерхан перекинул его через себя, и, пока Валерий летел, бандит успел очень ловко влепить мороженщику ногой в солнечное сплетение. Пушка выскочила из сплетенных рук, описала широкую дугу на фоне пылающего здания и шмякнулась далеко-далеко, в мешанину из кусков стекла, железа и мяса.

Валерий упал на спину. В ту же секунду Шерхан оказался на нем, уселся, как мужик на бабе, и принялся душить.

В глазах Валерия заплескалась разноцветная муть. Хватка Шерхана на мгновение ослабла, и Валерий увидел вверху круглую и блестящую, как колесо электрички, луну и рядом — силуэт Рыжего. Штаны Рыжего были мокрые спереди, и он слегка качался, то ли раненый, то ли контуженый.

Руки Шерхана слабели все больше, что-то капало с Шерхана прямо за шиворот Нестеренко — Шерхан был ранен. Валерий был ранен тоже — выстрел Шерхана отнюдь не миновал его, разворотил ватник и порвал мышцу, только Валерий не почувствовал это сразу.

— Убей его, убей, падла, — услышал Валерий и понял, что это Шерхан говорит Рыжему.

Рыжий, по-прежнему качаясь, поднял пушку и выстрелил. Валерий успел заметить, как на лице Шерхана расцветает красный цветок. Потом пальцы Шерхана разжались, и Валерий, напружинившись, швырнул тяжелое тело в лицо Рыжему.

Это спасло ему жизнь. Перепуганный Рыжий не видел, что его бывший хозяин уже мертв, — ему показалось, что тот бросил мороженщика и прыгнул ему навстречу. Рыжий выстрелил еще и еще. Сазан перекатился на спину, нашарил лезвие ножа, пущенного в него Шерханом, и метнул. Теперь он был уверен, что на Рыжем — бронежилет. Нож попал точно в левый глаз, пробил глазницу и вошел в серое масло мозга.

Глаза Рыжего стали пусты, как коробочка из-под съеденного торта. Губы удивленно дернулись, словно он что-то хотел сказать, потом Рыжий сделал шаг назад, повалился на спину и умер.

***

Полуторка прибыла под окна Иванцова в три часа утра, счастливо миновав любопытных гаишников. С ревом въехав на тротуар, Игорь поскорее выключил зажигание, сгреб в охапку иванцовского ребенка и побежал с ним на третий этаж.

В соседней квартире немедленно залилась пронзительным лаем такса, а на звонок Игоря за дверью осторожно спросили: — Кто там?

— Папа, папа! — закричал ребенок.

Дверь распахнулась. Игорь вошел в квартиру. Двое людей выхватили мальчишку из его рук, в следующую секунду Игоря швырнули на ковер и как следует саданули по почкам.

— А-а! — завопил тот.

— Вы чего, падлы, дитенка держите? — спросил кто-то, склонившись над Игорем.

— Вам бабки пять часов назад отдали, а вы беспредельничаете?

Игоря перевернули лицом кверху, и бедный мужик увидел над собой хрустальную пятирожковую люстру, чей ослепительный свет прыгал на дуле новенького тупорылого автомата.

— Папочка, — закричал Андрюша, — он не бандит, он из КГБ! Они меня от бандитов выкрали!

При слове «КГБ» в комнате воцарилось страшное молчание.

Чья-то обутая в десантный ботинок нога, удобно устроившаяся на Игорсвом запястье, перебазировалась на ковер, и Игорь, полупривстав наконец, увидел в глубине комнаты, за боевиками с автоматами, сухопарого и низкорослого субъекта, с сетчатым морщинистым лицом, наподобие среднеазиатской дыни, и бесовскими шоколадными глазами.

— Откуда-откуда? — неторопливо спросил сетчатый.

— Да не из КГБ я! — в отчаянии вскрикнул Игорь.

— Меня мужик попросил! — Какой мужик? — Вчера познакомились! Я его от бандитов спас! А сегодня он приходит и говорит: есть дело, надо одного пацаненка отвезти отцу, а то замочат его. Ну велел он мне подогнать грузовик к одной конторе в три ночи, передал парнишку и сказал: дуй сюда! Да плюнь, говорит, в лицо его папочке от имени Валерия Нестеренко. Я щкурой рисковал, — зашипел рассерженный Игорь, — а вы в меня пушкой тычете!

— А сам он где?

— Там остался. Платить домохозяину за гостя.

Игоря рывком вздернули на ноги.

— Быстро поехали. Покажешь дорогу.

Когда «девятка» Шутника, сопровождаемая двумя «Нивами», выскочила на поворот к Алаховской улице, посреди улицы стояло милицейское оцепление, и далеко, у железной дороги, к небу поднимался красный столб, словно кто-то семафорил Господу Богу светлым огненным веером.

— Там? — сказал Шутник, обращаясь к притихшему Игорю.

— Там, — согласился Игорь.

— Разворачиваемся, — приказал Шутник.

«Девятка» развернулась и медленно поползла обратно.

Чуть впереди, на обочине дороги, стояла черная «Волга», и около нее растерянно метался человек в белой рубашке и куцем милицейском галстуке. Это был не кто иной, как следователь прокуратуры Миклошин.

«Девятка» притормозила. Тонированные стекла машины пошли вниз, Шутник выглянул в окно и сказал: — Что, братец, остался без тринадцатой зарплаты?

Миклошин обернулся. Он никогда не видел Шутника в лицо, но мгновенно узнал его по фотографии.

— Садись, потолкуем, — сказал Шутник.

Миклошин сел в машину.

Помощник Воронцов позвонил следователю Аршакову в два часа ночи.

— По Варшавке, на улице Алаховской, взрыв и пожар. Миклошин выехал туда с бригадой.

— Я уже еду, — сказал Аршаков, выкатываясь из-под одеяла.

Валерий встал с колен и прислушался. Пламя гудело. Черная, как копирка, ночь была выжжена огненными ямами и ухабами, от страшного жара у Валерия обгорали брови, и только далеко-далеко невозмутимо сиял похожий на бриллиантовое колье на черном бархате шпиль университета.

Но к гудению пламени примешивался и новый звук: пронзительный кошачий писк «синеглазок» и патрульных «уазиков».

Валерий перескочил через горячий бетонный забор и бросился бежать вдоль железнодорожной ветки. Спустя мгновение хлопнул новый взрыв — то ли пламя добралось до спрятанной где-то в подвале взрывчатки, то ли взлетел на воздух какой-нибудь пожароопасный товар, китайские петарды или ящик с горючими лаками. На то место, через которое только что перелез Валерий, обрушился целый град кирпичей и раскаленных стальных листов с крыши. Взрывная волна швырнула Нестеренко носом в землю, он пропахал полосу, сделавшую бы честь навесному плугу, вскочил и побежал дальше.

Бежать было тяжело: правый рукав намок от крови, и Сазан даже перехватил пушку левой рукой.

Вверху, у редких берез, росших вдоль ветки, скручивались и падали от жара листья.

Постепенно жар спадал. Вдали уже показалась основная железнодорожная насыпь и остренький силуэт путевого домика: за домиком этим, как помнил Валерий, с другой стороны насыпи, подходила к путям автомобильная дорога.

Валерий добежал до насыпи и остановился: в разбитой бутылке на шпалах сверкнул отсвет синей милицейской мигалки, и за насыпью раздался скрип тормозов.

Валерий застыл. Леса вокруг не было, бетонные шпалы плоско-плоско уходили к самой луне, — вот-вот взобравшиеся на насыпь менты увидят шатающуюся фигуру…

Валерий бросился в домик и взбежал на второй этаж.

Заводишко пылал вовсю, со всей бошевской гуманитарной помощью, пшеничной водкой и трупами боевиков: над двухэтажным кирпичным зданием отплясывал красный петух. Если бы не перестрелка, Валерию, быть может, удалось бы вовремя смыться. Но теперь к заводу слетелись пожарные машины и «синеглазки» — местные лейтенанты получали, и хорошо получали, от Шерхана за поддержание спокойствия в контролируемом им районе, и потому ноль-вторые прибыли на пожар даже раньше ноль-первых — деньги-то надо отрабатывать!

От близкого огня было жарко, дым, задуваемыи то и дело в окошечко, щипал глаза. Автомобильная дорога за насыпью была, светла, словно днем: и у этой по-дневному светлой дороги Валерий увидел черную «Волгу», из которой выпрыгнуло несколько оперативников и толстый человек с пистолетом в руке.

Оперативники побежали вперед, а толстый человек не мог угнаться за ними. Он быстро перешел на шаг, а потом остановился как вкопанный близ узкоколейки и стал внимательно что-то рассматривать у себя под ногами. Валерий догадался: кровь! Его, Нестеренко, кровь.

— Воронцов! — подозвал толстый человек.

— Обожди, я проверю этот домик.

Оперативники остановились. Толстый человек пошел по дорожке, переваливаясь по-утиному и бережно неся перед собой пистолет, словно домохозяйка — кошелку яиц. Валерий отпрянул от окна и вжался в угол. Правый его каблук въехал в чье-то подсохшее дерьмо, оставленное здесь день или два назад, в нос шибанула нестерпимая вонь. Голова Валерия налилась тяжестью и гудела, как большой шмель в стеклянной банке. Он уже потерял слишком много крови.

Дверь внизу скрипнула, и по первой комнате заметался луч фонарика.

Валерий покрепче сжал левой рукой пушку. Тяжелая, сволочь. Там, кажется, было еще четыре маслины. Валерий подумал, что сейчас маслин будет меньше и пушка станет легче. Луч фонарика поднялся повыше, и вслед за ним заскрипели кожаные туфли. Толстый человек, фыркая и отдуваясь, поднимался по лестнице.

Голова Валерия кружилась все больше и больше, перед глазами плавали разноцветные амебы. Валерий стал поднимать руку с волыной, но ее неудержимо тянуло вниз, словно какая-то сука решила вот на этом пространстве поменять гравитацию Земли.

Толстый человек поднялся наверх и вышел из-за печного столба. В левой руке он держал фонарик, который бил Валерию прямо в лицо, в правой — табельный «макар». Валерий узнал следователя Аршакова. Его толстое, с вывороченными губами лицо было очень хорошо видно в отблесках ближнего пожара и тоже было покрыто капельками пота.

Аршаков стоял, наставив на Валерия свою пушку, и молча глядел ему в глаза. Валерий все пытался поднять руку с тысячетонным пистолетом.

— Вазген Аршалуисович, — позвали снизу, — как вы там?

— Нет здесь никого, — громко отозвался Аршаков, — бомжи когда-то жили.

Повернулся и стал спускаться вниз. Когда менты ушли, Валерий закрыл глаза и тихо сполз по стенке вниз, каким-то сектором мозга понимая, что вот сейчас он и сядет задом в дерьмо, на которое уже наступил каблуком…

Глава 9

На следующий день, около трех часов пополудни, когда господин Иванцов только-только воротился с Белорусского вокзала, откуда сын его спешно отбыл к тетке в Минск, в дверь его позвонили.

Поглядев в глазок, Иванцов увидел двоих — Шакурова и Нестеренко.

Иванцов отпер дверь.

Нестеренко был довольно бледен, Иванцову бросилась в глаза плотная кожаная куртка, надетая на нем, несмотря на жару. По чуть заметному утолщению на правом рукаве Иванцов сообразил, что рука Нестеренко перебинтована, и, верно, не потому, что он пил чай и облил ее кипятком.

Шакуров поддерживал Нестеренко: судя по всему, это он привез его сюда.

— Есть разговор, — не двигаясь, сказал Нестеренко.

Юрий Сергеевич опустил голову.

— Валерий, если бы ради Андрея они приказали мне убить вас, я бы и это сделал. — Разговор не о сыне.

— А о чем же? — искренне удивился Юрий Сергеевич.

Валерий молча, не снимая куртки, прошел в гостиную, и Юрий Сергеевич с сожалением вздохнул, глядя на крупные грязные следы на ковре.

Шакуров же осторожно снял ботинки и проследовал в гостиную в чистых носках с красными стрелками.

Валерий уже сидел, развалясь, на диване. Он ткнул пальцем в кресло напротив себя и, когда Юрий Сергеевич сел, продолжил: — Остается невыясненным тот вопрос, который задавал Сашке следователь: с чего это вы, Юрий Сергеевич, отстегнули шесть десят штук двадцатитрехлетнему хулигану, три дня как от хозяина? Помните, каким я к вам пришел? Вот в таком же виде и пришел, — засмеялся Валерий, тыча пальцем в синяк под скулой.

— Что за чушь, — изумился Юрий Сергеевич, — понравился, вот и дал.

— А подо что?

— Как подо что? Под мороженое.

— Это я, дурак, думал, что под мороженое! А вы мне ссуду дали под мои кулаки, под Афган! Под убийства! И в контракте этого не написали, чтобы я не спросил с вас на два процента меньше! Валера и швец, и жнец, и на дуде игрец! Валера и бандитам холку намнет, и под пули пойдет, и квартиру вам отдаст! Господи! Сашка еще тревожился, что у меня синяк был со спелую сливу! Да будь у меня синяк со спелый кокос, вы бы мне вдвое больше дали! — Да что ты говоришь, Валерий!

— Я еще не все говорю! Как вы думаете, Юрий Сергеевич, почему наехали на Шакурова?

Лицо Юрия Сергеевича сморщилось от недоумения в печеное яблоко.

— Что за странный вопрос? Откуда я знаю, к кому цепляются бандиты? — Эпизод первый, — сказал Валерий.

— Ведь Шакуров в некотором роде ваш филиал. Рыжий был мужик тщательный, учитывал все до десятого знака после запятой. Он знал, что Шакуров — ваша точка. И он должен был знать, что Шакуров немедленно обратится за помощью к вам. А вот откуда он знал, что Шакуров эту помощь не получит?

Юрий Сергеевич побледнел. — Вы на что намекаете?

— Эпизод второй, — продолжал Валерий, — чтобы обсудить ссуду, вы повели меня в кабак. Именно в «Соловей», где и нарвались на Шерхана. Шерхан пригласил меня за свой столик. Конечно, это могло быть случайной встречей. Но вот беда — Шерхан пригласил меня за свой столик, послав мне бутылку антифриза. Хотел, что бы меня проняло и чтобы я вспомнил, от чего сдохла моя пьяная матушка. Я тогда здорово разозлился, а потом подумал: откуда у Шерхана с собой был антифриз? Он что, официанту сделал такой заказ? Или сбегал в аптеку напротив? Где в одиннадцать вечера, в знойное московское лето, можно в пять минут достать антифриз? Или Шерхан привез с собой бутылку в ресторан, зная, кого он встретит? А кто ему мог сказать, кого он встретит?

Юрий Сергеевич повесил голову.

— Это он велел вам привезти меня в «Соловей»? Да?

— Да, — еле слышно прошептал бизнесмен. — Громче! Не слышу!

— Да! Да! Это все?!

— Нет, не все. Остается один неясный вопрос: кто разбил в эту ночь мою тачку?

Шакуров изумленно взглянул на Валерия.

— Да-да! Ведь как все было? Я навешал Рыжему подарков, и Шерхан как бы это стерпел. Мы поспорили в кабаке, он на мне посидел и говорит: ладно, подписываем договор о мирном сосуществовании. И вдруг я выхожу из ресторана — и бац! Тачка моя с перевернутым брюхом. Что я думаю? Ах ты,| думаю, такой-сякой, ну держись, Шерхан, сейчас я твоей фирме устрою аудит по полной выкладке!

Валерий развел руками.

— А потом при мне Шерхан и Рыжий поругались, и каждый орал, что он моей тачки не гробил. А ведь они, знаете ли, не первоклашки в белых передничках, им что тачку угрохать, что человека завалить… Так кто же ее угробил, а, Юрий Сергеевич? Юрий Сергеевич молчал.

— Не хочешь говорить? Так я сам скажу. Ты ее и угробил. Когда тебе Шерхан приказал привести меня в кабак, ты не очень-то огорчился. Ты в меня крепко верил и верил, что я сумею справиться с Шерханом, особенно если пожаловаться: «Вот, мол, из-за тебя, Валерий, Шерхан на меня сейчас глаз положит…» Но вышло по-другому. Мы помирились. Уж не знаю, что на Шерхана нашло, — Рыжему он своему хотел хвост накрутить или какая другая причина, мы помирились. Ты когда это увидел, чуть суп в штаны не сделал со страха. И тебе уже стало мерещиться, что завтра я с Шерханом снюхаюсь, а послезавтра он возьмет меня на место Рыжего… И поскольку такой вариант тебя не устраивал, ты организовал кого-то из своих мальчиков побить в ту же ночь мою тачку… Так?

Юрий Сергеевич тихо, не поднимая глаз, кивнул.

— А теперь скажи мне, Юрий, кто к кому пришел — ты к Шерхану или Шерхан к тебе?

Бизнесмен повесил голову.

— Ну!

— Я к Шерхану, — прошептал Юрий Сергеевич еле слышно. — Сам нашел или кто подсказал?

Юрий Сергеевич молчал. Лицо его стало пунцовым, как переходящее красное знамя.

— Тесть подсказал? Гэбэшник?

— Как ты догадался? — поразился Юрий Сергеевич.

— Я задним числом догадливый.

Валерий завозился в кресле, поудобнее устраивая раненую руку. — Если вы не возражаете, Юрий Сергеевич, я расскажу вам историю одного преступления.

Оно началось с реформой КГБ и с отставкой вашего тестя. Ваш тесть сказал вам, что надо завести «крышу», и его агент сосватал вам банду Шерхана.

Я так думаю, что он наплел вам с три короба. Сказал, что у них есть отличная информация и агенты, внедренные в самую гущу преступного мира. Что он выберет для, вас наилучший вариант и что лучше завести «крышу» самому, чем ждать, пока «крыша» заведет тебя…

Ваша беда в том, что вы доверились — в последний раз — КГБ. Как вы могли подумать, что организация, недостаточно сильная, чтобы уберечь себя от гибели, была тем не менее достаточно сильна, чтобы знать все о преступном мире? Секретные агенты? Да кто кого использовал: воры их или они воров? Где они добывали свою информацию: в кабаке за мерзавчиком? А если они были действительно внутри шайки, то не были ли они заинтересованы прежде всего в росте влияния своей банды любой ценой, в том числе и ценой поставляемой органам дезы?

Вы пали последней жертвой веры во всемогущество КГБ, Юрий Сергеевич. Вы явились к Шерхану на основании информации, которая была секретной — и неправильной.

Уж не знаю, чего ваш агент прозевал, а только он не заметил, что банда на грани раскола. И что это вовсе не благополучная группировка, а явные беспределыцики, которые на ножах с очень большими людьми, а вдобавок внутри банды Рыжий скоро завалит Шерхана или наоборот.

Вам не составило труда понять, как обстоят дела. И тогда вы запаниковали. Что было делать? Обратиться к новой группировке? Нельзя. Вы купили билет в один конец. «Крышу» поменять труднее, чем гражданство. Вам бы новая фирма за такие дела заклеила рот пластырем и привезла бы в багажнике на дачу к Шерхану — нам, мол, чужая собственность не нужна, мы рэкетиры, а не гопстопники.

Обратиться к ментам? Ну, чтобы в ментовку не лезть, у вас ума хватило.

А между тем под Шерханом ходить было тоже нельзя. И драть-то с вас могли начать в три шкуры, в любой момент — чем хуже дела у бандитов, тем больше им надо денег, и опять-таки Шерхановы конкуренты могли забросать вас гранатами, чтобы уменьшить налоговый поток к Шерхану…

И в этот момент появляется Шакуров, просит ссуду для своего дружка-афганца, только что из тюрьмы, и стыдливо расписывает его спортивные достижения…

Тогда-то у вас рождается оперативная комбинация: а почему бы не натравить этого афганца, который бутылки пальцами давит и за приятелей вступается, не спрашивая, кто, кого и почему, — почему бы не натравить этого афганца на Шерхана?! Нет! Не то чтобы вы думали, что я с Шерханом справлюсь. Я что? Вошь тюремная, классово чуждый элемент, одноразовый, как презерватив. Но я могу стать катализатором: кого-то грохну, кого-то посажу, кого-то засвечу… Хуже не будет, а лучше — весьма вероятно.

И вот: акт первый. Шерхан требует с вас деньги, и вы советуете ему наехать на Шакурова. Либо Шакуров побежит в ментовку, либо я врежу халявщикам. И точно: Рыжий приезжает домой в морозильном вагоне, от Шакурова отлипают; Шерхан, как потревоженная улитка, вдевает под раковинку рожки.

По вашим расчетам, они должны за меня приняться всерьез — как же, такой урон авторитету! Однако меня оставляют в покое. Черт его знает, что у них там случилось. Я так думаю, что скорее всего Рыжий и Шерхан уже совсем к тому времени разругались. Шерхану понравилось, что я Рыжего уделал, мстить за Рыжего — значило поднимать его авторитет. Однако замнем для ясности.

Итак, вместо того чтобы выйти на тропу войны против любителя размахивать кулаками, банда лежит и не чешется. Вы в панике.

Вдруг Шерхан звонит вам и требует привести Нестеренко в «Соловей». Вы видите бутылку антифриза и надеетесь, что вот сейчас я всажу ее Шерхану в глотку. И опять осечка! Мы расходимся, соблюдая вооруженный нейтралитет. Никто не лезет в бутылку, даже если это бутылка антифриза.

Тогда вы даете приказание, и ночью, после встречи в ресторане, ваш водитель или охранник разбивает мою машину. Я сатанею и отправляюсь разбираться с Шерханом. Так?

Юрий Сергеевич молчал.

— Так или не так? — рявкнул Нестеренко.

— Отвечай, а то щас рожу разрыхлю!

— Так, — выдавил из себя Юрий.

Валерий кивнул.

— Где документы о ссуде, которую мне выдали?

— В фирме, вы же знаете, Валерий!

— В фирме… Ну ладно…

Валерий приподнялся и, зацапав с бюро чистый лист финской бумаги, положил его перед Иванцовым.

— Пиши — погашено. Принято, мол, от Валерия Игоревича Нестеренко шестьдесят тысяч долларов в счет досрочного погашения выданного кредита и причитающихся по договору процентов.

Юрий Сергеевич слабо пискнул: — Так откуда же — погашено? Где я деньги возьму?

— У себя из задницы вынешь. Ну!

— Пишите, Юрий Сергеевич, — подал голос Шакуров, — а то и вправду нехорошо.

Иванцов молча черкнул чего-то на листке и размашисто расписался.

— Посмотри, Саша, там все правильно? — спросил Валерий.

— Да.

— Ну теперь все? — спросил директор «Авроры».

— Нет, не все.

Валерий помахал «глоком».

— Это, — сказал Валерий, — очень дорогой пистолет. Заграничный. Австрийский. И платил я за него из своего кармана. Прошу возместить расходы в размере трех тысяч баксов, для ровного счета.

— Да ты что, Валера! Он столько не стоит! Это ж не ракетная установка!

— Как нас учат классики марксизма-ленинизма, — сладким голосом сказал Нестеренко, — стоимость конечного продукта за висит от количества вложенного в него труда. Этот пистолет, конечно, столько не стоит, но, принимая во внимание количество труда, затраченного мною при его использовании, и количество различных мест человеческого тела, в которые попали пули, он того стоит.

— Валерий! Ты же получил от меня тридцать тысяч!

Эти деньги я отдал, — сказал Валерии.

— Кому?

— Меньше будете знать, Юрий Сергеевич, дольше будете жить.

Иванцов побледнел.

— Я жду, Юрий Сергеевич, — спокойно сказал Нестеренко.

— У меня нет сейчас таких денег. Возьми компьютер на складе.

— Ладно, возьму компьютер, — согласился Валерий, — давно мечтал завести эту штуку. Сашка, ты мне поможешь выбрать компьютер? А то я в них ни уха ни рыла…

Иванцов сидел, уронив голову на руки.

— Надеюсь, это все, Валерий Игоревич?

— Нет. Вы будете выплачивать три тысячи долларов ежемесячно.

— Что? Да старой «крыше» платил…

— У вас новая «крыша», — сказал Сазан.

Эпилог

Война Шутника и Шерхана кончилась не в тот час и не сразу. Группировку, как раненую акулу, добивали долго и упорно. Разгромили, для острастки, автосервисную станцию, целиком принадлежавшую Шерхану, а теперь уже его преемнику, Мишке Клену; в отместку пострадал магазин Шутника. Совершенно постороннему человеку, виноватому только в том, что он представлял Клена на переговорах с итальянской обувной фирмой, попало гранатометом в окна квартиры. Были и попытки примирения; последняя из них завершалась разборкой на окраине Москвы, во время которой семьдесят боевиков перекрыли движение.

Мишка Клен был убит шестерыми людьми в масках, заставшими его за обедом в ресторане «Ладушки», — оцепеневшая прислуга приняла было парней за омоновцев. Упорно поговаривали, что одним из налетчиков был сам Сазан. Такой уж был у него почерк — лично участвовать не только в перестрелках, но и в мероприятиях заведомо «мокрых».

Шутник тогда взялся всерьез за создание своей империи, сотканной, подобно империи Карла Великого, из воли сотен маркграфов и герцогов, объединенных не государственными законами, а личной преданностью сюзерену. Эти люди смотрели на жизнь, как на поединок, на грабеж — как на главное средство экономического обмена и видели в своей отчаянной храбрости главное средство сохранить бабки и единственный способ их преумножить.

Они выстроили на подмосковных дорогах красные кирпичные дома, архитектурой напоминавшие средневековые замки. Они устроили в бетонных гаражах ямы для раздевания автомобилей и места для пыток и вместо колоколов поставили на верхушки башен гнезда для пулеметов.

Ничто не могло сравниться с их смелостью, разве что кроме их жадности и иногда невежества; сначала они извлекали деньги из собственной жестокости, а потом — из анархии, в которой утонула страна. Они имели власть грабить самим и запрещать грабить всем прочим, и вскоре Сазан с полным правом получил свой феодальный лен в отдельном московском районе.

Бабку Сазан скоро выписал из больницы в здравии, удовлетворительном для ее возраста, однако отвез не в старую коммуналку, а в новую, светлую двухкомнатную квартиру в бело-голубой шестнадцатиэтажке по Варшавскому шоссе.

Кооператив «Снежокъ» скоро был перерегистрирован в товарищество с ограниченной ответственностью и неограниченной властью Сазана; мороженым он занимался все меньше, а все больше — экспортно-импортными операциями, которые в прошлом «Снежке» составляли от силы пятьдесят процентов.

Товар ТОО реализовывался через лотки того же рынка, который раньше контролировал Шерхан; а продавцы на рынке теперь выстраивались в очередь к неброской «шестерке» с тонированными стеклами, в которой закатывались на рынок Максимка с Крохой. Поговаривали, что даже доля гуманитарной помощи, представленной на рынке, не очень-то изменилась.

Только одно происшествие омрачило этот успех. Как-то утром, месяцев пять после описываемых событий, когда Валерий Нестеренко по кличке Сазан сидел на складе — фирма теперь арендовала отличный склад на Цветном, — к дверям склада подошел толстый следователь прокуратуры Вазген Аршаков. Сазан велел немедленно его пропустить, так как вчера от его имени Вазгену передали в белом конверте десять тысяч баксов. Сазан приказал оставить их с дорогим гостем вдвоем и вышел из-за стола, чтобы приветствовать Аршакова. Но едва он подошел к следователю, как тот хлобыстнул Нестеренко по роже женственной белой ручкой, швырнул на стол конверт и удалился.

Так как никто из людей Сазана не видел, как шефу дали по роже, Сазан оставил это дело совершенно без последствий.

Так или иначе, большая часть угодий Шерхана отошла к Сазану.

Content

Латынина Юлия Бандит

Юлия Латынина Бандит (Бандит — 1)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог