Роберт Ладлэм

Дорога в Гандольфо

Посвящается Джону Патрику, выдающемуся писателю, уважаемому человеку и доброму другу, подавшему мне идею написания этого романа. С любовью.

Значительная часть этой истории произошла в недалеком прошлом. Но кое-что осталось и на потом.

В этом, выражаясь поэтически вольно, сущность сей психологической драмы.

От автора

«Дорога в Гандольфо» — одно из тех исключительных, чтобы не сказать безумных, творений, которые выходят из-под пера писателя разве что раз или дважды за всю его жизнь. Под воздействием то ли божественных, то ли демонических сил в голове возникает внезапно замысел, будоражащий и без того без меры богатое воображение романиста, полагающего наивно, будто потрясшая его до глубины души идея — уже сама по себе залог того, что его послужной список будет пополнен воистину бесценным произведением. Перед мысленным взором сочинителя проходят впечатляющей чередою картины, глубоко драматичные и свидетельствующие о том... Впрочем, к черту все это! Достаточно и того, что любого ошеломят они своею нетривиальностью.

И вот на столе появляются бумажные кипы. Вытирается пыль с пишущей машинки, затачиваются карандаши. Плотно прикрываются двери, и звучащая в голове музыка возносится ввысь кантатой во славу человека и природы, кои и являются объектом творческого поиска. Всепоглощающий порыв окончательно овладевает автором. Первоначальный, еще не ясный замысел, который положен был в основу будущего романа, постепенно конкретизируется, а главные персонажи повествования обретают индивидуальные черты, проявляющиеся не только в их внешности, но и в характере их поведения в конфликтных ситуациях. Фабула, по мере ее развития, все более усложняется, обрастая неожиданными и для самого писателя хитросплетениями. Работа близится к совершенству, доступному лишь истинным мастерам вроде Моцарта или того же Генделя.

Но затем вдруг происходит нечто совсем непонятное.

Автор, не в силах совладать с собою, начинает хохотать.

Что уж совсем не кстати: гениальная идея требует уважительного к себе отношения, смеха же небеса не приемлют!

Однако попробуйте поставить себя на место малого, которому слышится многоголосый хор, изрекающий старую, как и само искусство, фразу: «Да над тобой теперь смеяться будет всяк, кому не лень!»

Бедный автор обращает свой взор к покровительствующим ему музам. Но те лишь смущенно хлопают глазами. Что же такое в конечном счете приведенные выше слова? Пророчество мессии или пустая болтовня? И что станет с подвигнувшей его на труд идеей? Неужто испарится она бесследно, как клубящийся над костром дымок, устремляющийся в безоблачную голубую высь? И все, во что обратится она,—это лишь безудержный хохот?

Автор растерян. Он готов сдаться, но так много прекрасного создано им! Кроме того позади Уортергейт, когда события развивались по сценарию, не мыслимому ни для одного сочинителя, какой бы буйной фантазией он ни обладал, и от которого пришли бы в ужас все театры в Пеории.

Последнее соображение придало писателю силы, и он, восторгаясь самим собой и не страшась более нападок критики, отдает свое творение на суд жене, а сам предается трапезе, сдабривая разнообразные блюда доброй порцией мартини.

Но вскоре, к великой радости глупца, он слышит приглушенный смех, переходящий тут же в неудержимый хохот. А вслед за тем — и мудрый совет, как избежать физической расправы:

— Издавай свой роман, но под чужим именем!

Однако время неизбежно привносит в жизнь нашу оздоровляющие обстановку перемены.

А потому и нет мне долее нужды скрываться под псевдонимом.

Надеюсь, произведение это понравится вам: я так старался!

Побережье штата Коннектикут, 1982 год

Роберт Ладлэм

Часть первая

За каждой корпорацией должны стоять некая сила или мотив, противопоставляющие ее прочим корпоративным структурам и определяющие ее специфику.

Экономические законы Шеперда", кн. ХХХII, гл. 12.

Пролог

Безбрежное людское море буквально затопило площадь Святого Петра. Многотысячная толпа застыла благоговейно в ожидании того момента, когда на балконе появится папа и, воздев руки, благословит свою паству. Время поста и молитв прошло, и теперь с минуты на минуту предвечерний Ватикан огласят удары знаменитого колокола, возвещающего начало Святого Януария, а вслед за тем по всему Риму разольется веселый перезвон, призывающий к веселью и доброжелательному отношению друг к другу. Но все это — после того, как к собравшимся обратится папа Франциск I.

Праздник — это танцы на улицах, музыка. В Треви, как и на Пьяцца-Навона, по всему дворцу, уже расставлены длинные столы, заваленные пирогами, фруктами и всевозможной домашней выпечкой. Не этому ли и учил правоверных возлюбленный всеми Франциск?

"Откройте сердца свои и дверцы шкафов соседу вашему, и да растворит и он вам свои, — возгласит папа и на сей раз. — И пусть люди всех званий и сословий поймут наконец, что все они одна семья. В дни выпавших на нашу долю тяжких испытаний, хаоса и высоких цен есть только один путь преодоления всех трудностей — через слияние с Господом Богом и проявление истинной любви к ближнему!

Пусть хоть на несколько дней исчезнут вражда и различия между людьми и будет провозглашено во всеуслышание, что все мужчины — братья, а женщины — сестры! Пусть эти братья и сестры служат опорой друг другу; а сердца их источают милосердие, благоволение и заботу. Пусть радость и горе станут общими и каждый уверует, что нет на свете силы, способной победить добро!

Обнимайтесь, пейте вино, смейтесь и плачьте, возлюбя ближнего своего и не отвергая его любви. И пусть поймет мир, что нет ничего постыдного в восторженном состоянии души. Услышан голоса сестер и ваших братьев и вникнув в смысл сказанного ими, сохраните добрые воспоминания о празднике Святого Януария и постарайтесь руководствоваться и жизни христианский доброжелательностью. Земля может стать гораздо лучшим местом, чем сейчас, и. собственно, предназначение жизни и заключается в том, чтобы добиваться этого!"

На запруженной многолюдным скопищем площади Святого Петра царила тишина. В любую секунду на балконе мог появиться пользующийся всеобщей любовью папа. преисполненный, как обычно, силы, достоинства и великой любви. Вознеся руки к небу, он благословит собравшихся. А тем самым подаст сигнал и звонарям.

В одной из высоких палат ватиканского дворца, возвышавшегося над площадью, стояли небольшими группами кардиналы, епископы и священники и, беседуя, то и дело поглядывали на сидевшего в конце залы папу. Помещение поражало великолепием красок — алых и пурпурных в сочетании с ослепительно бедой. Ну а сами священнослужители в своих живописных одеяниях и головных уборах, символизировавших высшую церковную власть, словно являли собою яркую, живую фреску.

Наместник Бога на земле папа Франциск I — полный, ширококостный, с самым что ни на есть мужицким лицом — восседал на обитом голубым бархатом троне из

слоновой кости. Рядом с ним стоял его личный секретарь, молодой негритянский священник из нью-йоркской епархии. Именно такого помощника и желал иметь папа.

Они о чем-то тихо беседовали. Папа, повернув к нему огромную голову, с безмятежным спокойствием смотрел своими большими и ласковыми карими глазами на молодого священника.

— Маннаггиа! — прошептал Франциск, прикрывая рот тяжелой крестьянской рукой. — Это безумие! Целый народ в течение недели будет пьянствовать! Каждый, кому ни вздумается, начнет заниматься любовью прямо на улице. Вы уверены в том, что мы поступаем правильно?

— Я уже дважды разговаривал, на эту тему. Может быть, вы захотите обсудить этот вопрос с ним сами? — ответил чернокожий прелат, предупредительно наклонившись к папе.

— Боже упаси! Он всегда был самым хитроумным во всей деревне!

К креслу, в котором сидел папа, приблизился один из кардиналов и, почтительно кивнув головой, увенчанной митрой, сказал мягко:

— Пора, ваше высокопреосвященство. Народ ждет вас.

— Кто?.. Ах да, конечно... Сейчас, мой добрый друг! — Франциск всегда называл его так — своим «добрым другом».

Кардинал улыбнулся. Глаза его были полны обожания.

— Благодарю вас, ваше высокопреосвященство! — проговорил он и отошел.

А наместник Бога принялся напевать какой-то мотив. Через несколько секунд послышались и слова:

— О утро... плохое здоровье... а-ля-ля... тра-ля-ля, тра-ля-ля!..

— Что вы делаете?! — встревожился папский помощник, прибывший в Ватикан из Гарлема.

— Исполняю арию Рудольфе... О великий Пуччини!.. Я всякий раз пою, когда нервничаю, это мне помогает.

— Прекратите. Или уж, пойте лучше какой-нибудь григорианский псалом или литанию!

— Я не знаю ни того, ни другого... Кстати, ваш итальянский становится чище, но еще оставляет желать лучшего!

— Стараюсь, брат мой. Хотя с вами учиться не очень-то легко... Но хватит, нам пора! Идемте на балкон!

— Не тяните меня! Дайте вспомнить. Я поднимаю руку, затем опускаю ее и делаю крестное знамение справа налево...

— Слева направо! — сурово прошептал священник. — Вы не слушаете? Если мы намерены продолжать наше участие в этой клоунаде, то прошу вас запомнить, ради Бога, хотя бы основные положения!

— Я думал, что коль уж оказался тут, то должен не брать, а давать, или, говоря иначе, изменить все это.

— Не надо ничего выдумывать. И ведите себя как можно естественней.

— В таком случае я буду петь.

— Я не то имел в виду. Идемте же.

— Хорошо, хорошо! — проговорил папа, поднимаясь с кресла и благодушно улыбаясь всем присутствующим в зале. Затем снова повернулся к помощнику и едва слышно произнес: — Ну а что, если кто-нибудь вдруг спросит меня о том, кто он, сей Святой Януарий?

— Никто вас не спросит. А если все-таки случится такое, ответьте ему вашей обычной стандартной фразой...

— Ну да, конечно!.. «Читайте Святое писание, сын мой!» Сами понимаете, все это какое-то безумие!

— Идите чинно, не спеша, а когда остановитесь, держитесь прямо. И, ради Бога, улыбайтесь: ведь вы столь счастливы!

— Ошибаетесь, африканец: я жалок!

Через огромные двери папа Франциск I, наместник Бога на земле, вышел на балкон, где его встретило громовое приветствие, потрясшее площадь Святого Петра до самого ее основания. Тысячи и тысячи верующих вопили в экстазе:

— Папа!.. Папа!.. Папа!..

В тот момент, когда его высокопреосвященство папа римский выходил на балкон, где заходившее на западе оранжевое светило сразу же отразилось в его одеянии мириадами бликов, многие из находившихся в зале смогли услышать слетавший с его уст приглушенный напев какого-то псалма. И каждый полагал, что это старинное, известное только очень большим ученым музыкальное произведение. Таким, которые обладали эрудицией папы Франциска.

— О утро... плохое здоровье... а-аля-ля... тра-ля-ля, тра-ля-ля!..

Глава 1

— Вот сукин сын! — Бригадный генерал Арнольд Саймингтон швырнул пресс-папье на тонкое стекло, которым был покрыт его письменный стол в Пентагоне. Стекло разбилось, и его осколки разлетелись во всех направлениях. — Он не мог такого сделать!

— Но он сделал это, генерал! — возразил ему перепуганный лейтенант, загораживая глаза от летящих осколков. — Китайцы весьма расстроены. Их премьер сам продиктовал жалобу в посольство. Они пишут передовицы в «Ред стар» и передают их потом по пекинскому радио.

— И как они, дьявол бы их побрал, делают это? — вытащил из мизинца осколок стекла Саймингтон. — Что они, черт их дери, говорят там? «Мы прерываем нашу программу, чтобы сообщить о том, что американский военный представитель генерал Маккензи Хаукинз отбил пулей яйца у десятифутовой нефритовой статуи на площади Сон Тай?» Ну и дерьмо! Нет, Пекин не должен был позволять себе подобное, это слишком непристойно!

— Они дают иную формулировку, сэр... Они заявили, что он разрушил исторический памятник из дорогого камня в Запретном городе. И утверждают также, будто это равносильно тому, как если бы кто-нибудь взорвал Мемориал Линкольна!

— Но ведь их статуя совсем иного рода! Линкольн стоит в одежде и не выставляет напоказ что не положено! А это не одно и то же!

— Тем не менее, Белый дом считает подобные параллели вполне оправданными, сэр. Президент хочет, чтобы Хаукинз был не только отозван из Китая, но и отдан под трибунал. И чтобы все это было предано огласке.

— Об этом не может быть и речи! — Саймингтон откинулся назад в своем кресле и глубоко вздохнул, пытаясь удержать себя в руках. Потом взял лежавший перед ним на столе доклад. — Мы переведем его в другое место. А в Пекин пошлем шифровку с его осуждением.

— Этого недостаточно, сэр. Государственный департамент дал нам это ясно понять. И президент согласен с ним. Ведь речь идет о целом ряде торговых соглашений, которые вот-вот должны быть подписаны...

— Ради Бога, лейтенант! — перебил Саймингтон. — Да кто вам сказал, что все задуманное в Овальном кабинете будет выполняться! Не забывайте: Мак Хаукинз был выбран из двадцати семи кандидатов. И я прекрасно помню, что тогда сказал сам президент. «Прекрасный выбор!» — вот его собственные слова, лейтенант!

— К сожалению, сейчас, сэр, они не имеют никакой силы. Президент считает, что торговые соглашения важнее некоторых соображений, высказанных им ранее.

Лейтенант начал потеть.

— Ублюдки, вы убиваете меня! — понижая голос, грозно произнес Саймингтон. — Как вы собираетесь сделать это? Да, Хаукинз может торчать сейчас, в такой момент, занозой в вашей дипломатической заднице, но это никак не отразится на нем. Уже в юношеском возрасте ин стал героем битвы при Бульже[1], в которой так отличилась вест-пойнтская[2]футбольная команда, а если ему дадут медали, за то, что он сделал в Юго-Восточной Азии, то даже он, Маккензи Хаукинз, не сможет таскать на себе все эти жестянки! В сравнении с ним ваш знаменитый Джон Уэйн[3]выглядит жалким сопляком! Он настоящий, этот Хаукинз, и именно поэтому этот шутник из Овального кабинета выбрал его.

— Я думаю, что президент, независимо от его личного мнения о том или ином человеке, в качестве главнокомандующего...

— Все это дерьмо! — снова прорычал генерал и, ставя одинаковое ударение на каждом слове и, придавая своим ругательствам ритм солдатского шага, продолжал: — Ведь я просто объясняю вам, хотя и в довольно сильных выражениях, что вы не должны судить Маккензи Хаукинза открытым судом военного трибунала только для того, чтобы удовлетворить Пекин, сколько бы ни крутилось вокруг того торговых соглашений! И знаете почему, лейтенант?

Молодой офицер, уверенный в своей правоте, мягко ответил:

— Потому что он может поднять шум.

— Вот именно, — переходя на высокий тон, несколько монотонно заговорил Саймингтон. — За Хаукинзом в нашей стране стоят избиратели, лейтенант. Поэтому-то наш главнокомандующий и выбрал его! Между тем судебный процесс явился бы лишь политическим паллиативом. И если вы полагаете, что Мак Хаукинз не знает этого, то вам не следовало иметь с ним дело!

— Мы готовы к такому повороту событий, генерал, — едва слышно произнес лейтенант.

Бригадный генерал наклонился вперед, не забывая при этом не ставить локти на разбитое стекло.

— Я не понял вас, — проговорил он.

— Государственный департамент, — объяснил лейтенант, — предвидел возможность сопротивления с его стороны. Поэтому мы готовим ответный действенный удар. Белый дом весьма сожалеет о подобной необходимости, но считает, что его действия диктуются сложившимися обстоятельствами.

— Это как раз то, что я и намеревался узнать, — еще тише, чем лейтенант, произнес генерал. — Но объясните мне в таком случае, каким образом вы намерены расправиться с ним?

Лейтенант колебался.

— Прошу прощения, сэр, но речь не идет о какой бы то ни было расправе над генералом Хаукинзом. Мы находимся в весьма щекотливом положении. Ведь Китайская Народная Республика требует сатисфакции, и это в высшей степени справедливо, поскольку генерал Хаукинз совершил грубый, вульгарный поступок. И к тому же отказывается принести публичное извинение.

— Здесь говорится, почему? — взглянул Саймингтон на доклад, который он все еще держал в правой руке.

— Генерал Хаукинз утверждает, что ему подстроили ловушку. Его объяснение — на третьей странице.

Открыв указанную страницу, генерал углубился в чтение. Лейтенант вытащил из кармана носовой платок и принялся вытирать подбородок. Положив аккуратно доклад на разбитое стекло, Саймингтон взглянул на лейтенанта.

— Если Мак говорит правду, то это и впрямь была ловушка. Какова его версия случившегося?

— У него нет никакой версии, генерал: он был пьян.

— Мак говорит, что ему подсунули наркотики, лейтенант.

— Они выпивали, сэр.

— И его накачали наркотиками. Я думаю, Хаукинз знает разницу. Я достаточно много раз видел его поддатым.

— Тем не менее, он не отрицает обвинения.

— Но утверждает, что не несет ответственности за свои поступки. Хаукинз был лучшим стратегом в разведке в Индокитае. Он опаивал наркотиками курьеров и торговцев в Камбодже, Лаосе, в обоих Вьетнамах и, возможно, вдоль маньчжурской границы. И ему прекрасно известно, что это такое!

— Боюсь, что его знания не имеют никакого значения, сэр. Обстоятельства требуют, чтобы мы пошли на уступки Пекину. Торговые соглашения сейчас важнее всего. Скажу вам откровенно, сэр, нам нужен бензин.

— Боже мой! — воскликнул Саймингтон. — А мне и в голову не приходило, что скрывается за всем этим!

Лейтенант, убрав носовой платок в карман, слабо улыбнулся.

— Я понимаю, что требуется гибкость. Как бы там ни было, у нас всего только десять дней на то, чтобы уладить это дело — осуществить решительную акцию и добиться положительного отклика на нее.

Саймингтон уставился на молодого офицера с выражением человека, который вот-вот сорвется на крик.

— Что это значит?

— Это звучит довольно грубо, но генерал Хаукинз поставил свои собственные интересы превыше интересов дела. И мы должны воспользоваться этим, чтобы преподнести всем урок. Для всеобщего блага.

— Воспользоваться? Тем, что он хотел сказать правду?

— У нас высокие цели, генерал!

— Я знаю, — устало проговорил Саймингтон. — Торговые соглашения, бензин...

— Именно так, сэр! Наступают времена, когда символика должна уступить место прагматике. И все понимают это.

— Хорошо... Только вам не удастся сбить Мака с ног и заставить его играть роль разжалованного символа. А что это за акция, которую вы собираетесь осуществить?

— Дело Хаукинза передано в генеральную инспекцию, — проговорил лейтенант с брезгливым выражением лица, с каким студент биологического факультета держит в первый раз в руках разрезанного солитера. — Мы внимательно изучаем его прошлое. Нам известно, что он занимался весьма сомнительной деятельностью в Индокитае. У нас есть все основания полагать, что он нарушал там принятые во всем мире нормы поведения.

— Вы можете совершенно безбоязненно выставить на пари собственную задницу, утверждая это! — воскликнул генерал. — Ведь Хаукинз был в Индокитае одним из лучших!

— Впрочем, твердого определения этих норм нет. Между тем у специалистов и генеральной инспекции до черта материалов о деяниях генерала, которые официально не входили в круг его служебных обязанностей.

Лейтенант улыбнулся. Это была искренняя улыбка. Он был счастлив.

— Значит, вы собираетесь повесить на него секретные операции, о которых половине начальников штабов и большинству сотрудников ЦРУ известно лишь то, что они принесли бы ему огромное количество благодарностей, если бы о них можно было рассказать. Ублюдки, вы убиваете меня! — Саймингтон кивнул головой в знак согласия с самим собой.

— Мы рассчитываем, что вы поможете нам сэкономить время, генерал. Не смогли бы вы ознакомить нас кое с какой спецификой?

— Ну уж нет! Если вы намерены распять этого сукиного сына, то готовьте крест для него сами!

— Да осознаете ли вы, какова ситуация, сэр? Отодвинувшись вместе со своим креслом немного назад. Саймингтон ударом ноги отбросил осколки стекла в сторону.

— Ну что ж, я скажу вам кое-что, — произнес генерал. — Я ничего не понимаю в том, что происходит после тысяча девятьсот сорок пятого года. — Он внимательно посмотрел на молодого офицера. — Я знаю, что вы работаете на службу «Тысяча шестьсот». Но вы ведь кадровый офицер?

— Нет, сэр, — покачал головой лейтенант. — Я из резервистов, работаю по временному контракту, получив отпуск от «Уай, Джей энд Би». Надо тушить пламя прежде, чем оно сожжет флагшток.

— «Уай, Джей энд Би»... Я не знаю такого подразделения.

— А это не подразделение, сэр... "Янгблад, Джейкел энд Блоуо, Лос-Анджелес. Мы представляем самое крупное рекламное агентство на побережье!

Выражением лица генерал Арнольд Саймингтон напоминал чем-то очень сильно огорченного бассета.

— А форма у вас прекрасная, лейтенант, — проговорил он и, немного помолчав, покачал головой. — Да-да, именно после тысяча девятьсот сорок пятого...

* * *

Майор Сэм Дивероу, оперативный следователь канцелярии генеральной инспекции, взглянул на висевший на противоположной стене календарь. Потом, поднявшись со стоявшего рядом со столом кресла, подошел к нему и отметил тот день, когда спустя один месяц и три дня он снова должен был стать гражданским.

Он никогда не был солдатом — ни фактически, ни тем более в душе. Он стал своего рода жертвой несчастного случая, усугубленного его собственной ошибкой, вследствие которой ему продлили срок службы. Впрочем, у него имелся выбор весьма простой: либо армия, либо Ливенуорс.[4]

Сэм был прекрасным специалистом по уголовному праву. В течение ряда лет он получал отсрочки от службы в армии. Сначала — в Гарвардском колледже и Гарвардском университете, где он учился на факультете права, затем — когда на протяжении двух лет учился в аспирантуре и работал мелким чиновником и, наконец, — в те четырнадцать месяцев, которые он посвятил прохождению практики в престижной юридической фирме Арона Пинкуса и его компаньонов.

Армия висела над его жизнью нечеткой, неприятной тенью. Но он забыл о полученных им отсрочках.

Однако вооруженные силы Соединенных Штатов помнили о нем.

Во время одного из тех скандалов, которые время от времени разражаются в армии, Пентагон обнаружил, что у него не хватает юристов. В особо затруднительном положении оказался отдел военной юстиции: из-за нехватки прокуроров и адвокатов военными трибуналами на разбросанных по всему миру военных базах откладывалось слушание сотен дел. Тюрьмы были переполнены. И тогда Пентагон нашел давно забытые отсрочки. Большое число молодых, неженатых и бездетных юристов получило строгие приглашения, в которых им объяснялось, что слово «отсрочка» не имеет ничего общего с таким понятием, как освобождение от воинской службы.

Это и был именно тот упомянутый выше несчастный случай. Ошибся же Дивероу намного позже, уже за семь тысяч миль от дома, там, где сходятся границы Лаоса, Бирмы и Таиланда.

В Золотом треугольнике.

По причинам, известным только Богу и военным юристам, Дивероу ни разу не присутствовал на заседании военного трибунала, к чему он менее всего стремился. Его направили в следственный отдел канцелярии генеральной инспекции и послали в Сайгон, вменив в обязанность выявление правонарушений.

Таковых же оказалось бесчисленное множество. Как только наркотики заняли первое место на черном рынке. где весьма большую активность проявляли американские предприниматели, Дивероу по долгу службы попал в Золотой треугольник, через который, благодаря покровительству могущественных лиц в Сайгоне, Вашингтоне, Вьентьяне и Гонконге, проходила одна пятая часть мирового оборота наркотиков.

Сэм работал на совесть. Он не любил торговцев наркотиками и завел на них дела, обеспечивая при этом надежную и оперативную доставку по команде своих донесений в Сайгон. И надо заметить, что все они вызывали у его начальства легкую панику.

В его докладах только имена и описания преступлений — и ни одной подписи вышестоящих чипов. Ему угрожали в конечном итоге улар ножом, пуля или, в лучшем случае, остракизм за подобное поведение. Таковы были правила игры.

В число его трофеев вошли семь вьетнамских генералов. тридцать один парламентарий. Также двенадцать американских полковников, три бригадных генерала и пятьдесят восемь человек более низкого воинского звания — майоров, капитанов, лейтенантов и сержантов. И это не считая пяти конгрессменов, четырех сенаторов, члена президентского кабинета, одиннадцати служащих зарубежных американских компаний, шесть из которых уже имели достаточно неприятностей в связи с их взносами в избирательную кампанию, и обладавшего квадратной челюстью и многочисленными последователями у себя на родине проповедиика-баптиста.

Насколько было известно Сэму, обвинения были предъявлены только троим: одному лейтенанту и двум сержантам, — дела же остальных находились в стадии рассмотрения.

Вот тогда-то Сэм Дивероу и совершил свою ошибку. Раздосадованный тем, что юридическая машина в Юго-Восточной Азии при первом же намеке на чье-то влияние начинает давать перебои, он решил сам поймать погрязшую в коррупции крупную рыбу, чтобы это послужило уроком для других. Его выбор пал на находившегося в Бангкоке генерал-майора Хизелтайна Броукмайкла, окончившего в 1943 году Вест-Пойнтскую академию.

У Сэма имелось достаточно улик против него. В результате целой серии хитроумных маневров, в которых майор сам принимал участие в качестве связного, он мог под присягой засвидетельствовать должностные преступления генерала.

Сэм готовился к этому делу тщательно. Не в силах представить себе, что в мире существуют два генерала Броукмайкла, он готов уже был выступить в роли ангела мести, вознамерившегося сурово покарать согрешившего.

Но их оказалось именно два. Два генерал-майора, носящих фамилию Броукмайкл: один — Хизелтайн, второй — Этелред! Они были кузенами. И сидевший в Бангкоке Хизелтайн совсем не был похож на находившегося во Вьетнаме Этелреда. Уголовником являлся вьетнамский Броукмайкл, а вовсе не его кузен. Зато Броукмайкл из Бангкока проявил себя человеком мстительным, и в мести своей он продемонстрировал не меньшее рвение, чем Дивероу, когда вел расследование преступлений его кузена. Генерал верил в то, что собирает улики против коррумпированного следователя из генеральной инспекции. И преуспел в своих деяниях. Выяснилось, что Дивероу нарушил большинство международных законов о контрабанде и все без исключения постановления правительства Соединенных Штатов.

Арестованного военной полицией Сэма посадили в особо секретную камеру и сказали ему, чтобы он готовился провести лучшую часть своей жизни в Ливенуорсе.

Однако на его счастье один из высших чинов генеральной инспекции, который так и не мог понять, что же это за чувство справедливости, заставившее Сэма совершить такое количество преступлений, но зато сумел оценить его следовательский вклад в деятельность инспекции, пришел ему на помощь. Дивероу и на самом деле собрал в высшей степени доказательных документов намного больше, нежели любой другой военный юрист в Юго-Восточной Азии, хотя вся проделанная им оперативная работа натыкалась на полное бездействие в Вашингтоне.

Правда, этот вышестоящий офицер в беседе с Сэмом позволил себе сделать небольшую неофициальную оговорку. Арестованному было обещано, что если он согласится с наложенным на него разъяренным генерал-майором Хизелтайном Броукмайклом дисциплинарным взысканием в виде удержания его полугодового жалованья, то никаких обвинений в уголовных преступлениях выдвинуто против него не будет. Но это — при том условии, что он проработает в генеральной инспекции еще два года сверх срока, определенного его контрактом. К тому времени, по словам спасителя Сэма, царящий в Индокитае беспорядок погребет под собой своих творцов, и архивы генеральной инспекции будут либо частично уничтожены, либо похоронены.

В общем, или продление контракта, или тюрьма.

Так Сэм, патриотически настроенный гражданин и солдат, продлил срок своей военной службы. И когда ни на йоту не уменьшавшийся беспорядок в Индокитае и в самом деле ударил по его участникам, Дивероу перевели в Вашингтон.

И вот теперь, наблюдая из окна своего кабинета, как внизу, у контрольно-пропускного пункта, военная полиция проверяет выезжавшие машины, он думал о том, что от будущей гражданской жизни его отделяют всего-навсего один месяц и три дня.

Было начало шестого. Через два часа Сэму предстояло сесть в самолет в аэропорту Даллеса. Чемодан с вещами, который он собрал еще утром, находился в офисе.

Четыре года — два плюс два — подходили к концу. Время немалое, и он подумал, что мог бы негодовать по этому поводу, если бы не то обстоятельство, что оно не прошло для него даром. Весть о беспределе коррупции, царившем в Юго-Восточной Азии, достигла и иерархических коридоров в Вашингтоне, обитатели коих знали, что представляет собою Сэм. И он получил столько предложений от престижных юридических фирм, что был не в состоянии ответить на них и даже хотя бы ознакомиться с ними. Да он и не собирался изучать их, поскольку они никоим образом не привлекали его. Точно так же, как и то дело, которое в настоящее время лежало у него на столе.

Снова — проделки махинаторов. В данном случае речь шла о полной дискредитации одного из высших чинов, генерал-лейтенанта Маккензи Хаукинза.

Сначала Сэм несказанно удивился. Маккензи Хаукинз был выдающимся человеком, одной из легенд, порождаемых культами, и по крутости своей не уступал самому царю гуннов Аттиле.

Хаукинз занимал прочное место на военном небосводе. «Бэнтем букс» вскоре после окончания второй мировой войны выпустило несколько томов его биографии, причем принадлежавшие «Ридер дайджест» права на их издание были проданы еще до того, как на бумаге появилось первое слово. Голливуд же потратил до неприличия огромную сумму на фильм о жизни героя. Антимилитаристы превратили имя знаменитого солдата в символ ненависти к фашизму.

Биография Хаукинза получилась не совсем удачной, поскольку сей субъект не отличался общительным нравом. В нем ясно просматривались такие черты характера, которые отнюдь не усиливали привлекательность его образа. Правда, первое место в его жизнеописании занимали четыре жены отважного воина, а не сам он.

С фильмом же дело обстояло еще хуже, поскольку он практически весь состоял из батальных сцен, за которыми не было видно человека. Ну а то, что актер, игравший Хаукинза, кричал своим людям под грохот пушек; «Бейте этих безбожников, вздумавших надругаться над американским флагом!» — было, конечно, не в счет.

Голливуд также уделил внимание четырем женам бесстрашного воителя, а заодно и некоторым подробностям, поведанным техническим советником студии, И заключались эти подробности в том, что Маккензи Хаукинз поимел одну за другой трех небольших звездочек экрана, а потом совершил половой акт с женой продюсера картины в его же собственном бассейне, в то время как разъяренный супруг наблюдал за ними из окна своей гостиной.

И, тем не менее, продюсер не остановил съемку. Еще бы ему ее остановить: как-никак было уже затрачено почти шесть миллионов долларов!

Такие проколы могли бы смутить кого угодно, но не Мака Хаукинза. И он, беседуя с друзьями, высмеивал сценаристов и развлекал их россказнями о Манхэттене и Голливуде.

Затем его направили в военный колледж, где он начал овладевать новой для себя специальностью: разведкой и тайными операциями. И его друзья, зная, что подобной деятельностью занимается харизматический Хаукинз, почувствовали себя в большей безопасности. За два года упорного труда он настолько познал все тонкости разведывательного дела, что его инструкторам было уже нечему учить своего ученика. И, изучив буквально все, что касалось его новой специальности, полковник стал бригадным генералом.

Тогда-то его и послали в Сайгон, где эскалация враждебности превратилась в широкомасштабную войну. И в обоих Вьетнамах, и в Лаосе, и в Камбодже, и в Таиланде. и, наконец, в Бирме Хаукинз подкупал военных и гражданских чинов. Доклады о его деяниях за линией фронта и на нейтральных территориях вызывали со стороны Хаукинза «защитную реакцию» в форме логически основанной стратегии. Он пользовался такими неортодоксальными и преступными методами, что находившееся н Сайгоне подразделение службы «Джи-2» спасалось только тем, что отрицало его существование. Но все имеет свои границы. И даже применяемые в тайных операциях методы.

Если на первом месте стояли интересы Америки, — а они стояли именно там, — то Хаукинз не видел причин, по которым ему не следовало бы применять используемые им в своей работе методы.

Для Хаукииза Америка всегда была на нервом месте, Независимо ни от чего.

И поэтому Сэм Дивероу считал, что немного грустно, когда такие люди, как генерал Хаукннз. выбиваются из седла жульем, получившим то, что имело, только благодаря тому, что так удачно прикрывалось флагом. Теперь Хаукинз был вызывавшим раздражение в дипломатических кругах львом и вследствие закулисной игры подлежал устранению. И люди, которым надлежало бы поддержать честь его генеральского мундира, делали все возможное, чтобы как можно быстрее утопить его, на что, если уж совсем быть точным, отводилось всего десять дней.

Конечно, Сэм должен был бы получить удовольствие от подготовки дела против мессианских задниц, одна из коих принадлежала Хаукинзу. И, несмотря на некоторые чувства, которые он при этом испытывал, ему предстояло довести порученное ему дело до конца. Это было его последнее задание в канцелярии генеральной инспекции, и он не хотел еще одной двухгодичной альтернативы. Однако на душе у него было нелегко. Хаук, или Ястреб, как называли сокращенно генерала, даже будучи запутавшимся фанатиком, если он, конечно, таковым являлся, заслуживал все же гораздо лучшей участи, нежели ту, которую ему готовили.

Вполне возможно, думал Сэм, что состояние легкого смятения, в котором он находился, вызвано полученной из Белого дома оперативной бумагой, предписывавшей выискать в моральном облике Хаукинза нечто такое, чего бы тот не смог отрицать, а заодно и выяснить, не лечился ли он у психиатра.

Психиатр! Иисус Христос! Они никогда ничему не научатся.

Сэм отправил в Сайгон группу экспертов из генеральной инспекции для сбора любой информации о генерале. Сам же он вот-вот должен был улететь в Лос-Анджелес.

Бывшие жены Хаукинза жили на расстоянии трех миль одна от другой — от Малибу до Беверли-Хиллз. И иметь с ними дело было куда лучше, нежели с любыми психиатрами. Боже ты мой, психиатры!..

Видать, с головой у них не все в порядке, — у тех, кто завправляет службой «1600» со штаб-квартирой на Пенсильвания-авеню, Вашингтон, округ Колумбия.

Глава 2

— Меня зовут Лин Шу, — произнес почтительно одетый в униформу коммунист, искоса рассматривая огромного растрепанного американского генерала, сидевшего в кожаном кресле со стаканом виски в одной руке и с разжеванной сигарой в другой, — Я начальник пекинской народной милиции. В данный момент вы находитесь под домашним арестом. В этом нет ничего оскорбительного, поскольку это простые формальности...

— А к чему они? — воскликнул Маккензи Хаукинз со своего кресла — единственного образчика европейской мебели в восточном доме — и, положив ногу в тяжелом ботинке на черный лакированный стол, свесил руку со спинки кресла таким образом, что зажженный конец сигары едва не касался шелковой занавески, перегораживающей комнату. — Какие еще могут быть формальности, кроме тех, которые идут через дипломатическую миссию? Отправляйтесь туда и уж там излагайте свои жалобы. Правда, для этого вам, возможно, придется встать в очередь!

Довольно усмехнувшись, Хаукинз отпил виски из стакана.

— Но вы живете не и миссии, — проговорил Лин Шу, следя глазами за сигарой и шелком, — и, значит, не находитесь на территории Соединенных Штатов. Из этого же следует, что вы подпадаете под юрисдикцию народной милиции. Однако, что бы там не было, нам известно, что вы никуда не собираетесь уходить, генерал. Именно поэтому я и говорю, что это все простые формальности.

— А что у вас там? — Хаукинз ткнул рукой с сигарой в сторону узкого прямоугольного окна.

— Два караульных, — ответил Лин Шу. — Мы выставили по паре бойцов с каждой стороны вашей резиденции. Всего восемь человек...

— Не много ли для того, кто не собирается никуда бежать?

— Это так, лишь для приличия, генерал... Два караульных смотрятся на фотографии лучше, чем один, в то время как три выглядят уже угрожающе!

— Выходит, вы беспокоитесь о соблюдении приличий? — проговорил Хаукинз, вновь располагая сигару в угрожающей близости от шелка.

— Да, — ответил китаец. — Министерство образования пошло нам навстречу, разрешив устроить вас здесь. Согласитесь, генерал, что место вашей изоляции подобрано в высшей степени удачно. Прекрасный дом на живописном холме. Прямо-таки мирная идиллия на фоне изумительного пейзажа

Лин Шу обошел кресло с генералом и мягким движением отодвинул занавеску подальше от сигары Хаукинза. Но сделал он это слишком поздно: генерал уже успел прожечь в материи маленькую круглую дырку.

— Это весьма дорогой район, — ответил Хаукинз. — Кто-то в этом народном раю, где никому не принадлежит ничего и тем не менее, каждый имеет нее, весьма успешно и быстро делает деньги. Как-никак я плачу за жилье четыре сотни долларов в месяц!

— Вам повезло, что вы поселились в этом районе, генерал. Что же касается собственности, то она может быть приобретена коллективом, но коллективная собственность ни в коей мере не является частной.

Лин Шу, подойдя к узкой двери, заглянул в единственную в доме спальню. Внутри темно. Широкое окно, сквозь которое мог бы проходить солнечный свет, было завешено одеялом. На полулежали аккуратно сложенные циновки и валялись обертки от американских конфет. Воздух пронизывал резкий запах виски.

— А зачем вам фотографии? — поинтересовался генерал.

— Чтобы показать миру, — отведя взгляд от неопрятной картины, ответил Лин Шу. — что мы обращаемся с вами лучше, нежели вы с нами! Этот дом вовсе не похож на сайгонские тигровые клетки или, скажем, на подземную тюрьму на берегу кишащего акулами залива Холкогаз...

— Индейцы называют его Алькатраз!

— Извините!

— Не стоит извинения... А вы подняли настоящую шумиху вокруг этого дела, не так ли?

Несколько секунд Лин Шу не отвечал, собираясь с мыслями, затем сказал:

— Если бы кто-нибудь в течение ряда лет поливал грязью ваши святыни, а потом взорвал Мемориал Линкольна на площади Вашингтона, то ваши разряженные в мантии дикари из Верховного суда немедленно приговорили бы его к смертной казни. — Китаец усмехнулся и провел рукой по своему форменному пиджаку, какой носил и сам председатель Мао. — Но мы не настолько примитивны. Для нас любая жизнь священна. Даже такой бешеной собаки, как вы

— И вы, азиаты, никогда никого не поносили?

— Наши лидеры говорят только правду, и это знают во всем мире, как и то, чему учит наш никогда не ошибающийся председатель. А правда, генерал, не имеет ничего общего с поношением, поскольку правда — это правда. Истина, известная каждому.

— В том числе и в моем штате Колумбия, — пробормотал генерал, убирая ногу со стола. — Но почему вы выбрали именно меня? Ведь людей, что поносят вас, предостаточно. Чем заслужил я такое внимание?

— Только тем, что остальные не так знамениты, как вы, а если быть уж столь совершенно точным, то они совсем не знамениты, коль вам угодно знать. Признаюсь, я с большим интересом посмотрел фильм о вашей жизни. Ничего не скажешь, весьма артистичная поэма о насилии!

— Вы действительно видели этот фильм?

— Да. Частным, конечно, образом. И к тому же с купюрами. Вырезаны те куски, где играющий вас артист убивает нашу героическую молодежь. Все это, должен заметить, генерал, крайне дико! — Лин Шу обошел стол и снова улыбнулся. — Да, вы скверный человек, генерал. И теперь жестоко оскорбили нас, повредив почитаемый всеми памятник...

— Да бросьте вы это! — поморщился генерал. — Ведь я даже не знаю, что произошло, поскольку мне подсунули наркотики! И вам прекрасно это известно! Я был с вашим генералом Лу Сином в его же собственном доме!

— Вы должны вернуть нам нашу честь, генерал Хаукинз. Неужели вы не понимаете этого? — Лин Шу говорил спокойно, и Хаукинз не перебивал его. — Вам надо только принести свои извинения, вот и все. Подготовка к церемонии уже завершена. На ней будут присутствовать всего несколько представителей прессы, текст же вашего заявления мы напишем за вас сами.

— Послушайте, приятель! — резко поднявшись со своего кресла и, возвысившись над китайцем, произнес Хаукинз. — Вы опять за свое! Долго еще мне объяснять вам, недоделанным, что американцы не пресмыкаются? Ни на каких церемониях — с прессой или без нее! Запомните это раз и навсегда, вы, заблеванный пигмей!

— Не надо так сердиться, генерал! Вы поставили всех нас в весьма трудное положение, и небольшая церемония. ну, скажем, совсем маленькая и предельно простая...

— Нет, — перебил китайца Хаукинз, — это не для меня! Я представляю вооруженные силы Соединенных Штатов, и все мелкое и незначительное неприемлемо для таких, как мы! Нас нелегко опрокинуть. Мы привыкли идти прямо на врага, дружок!

— Прошу прощения!

Слегка смущенный своими собственными словами, Хаукинз пожал плечами.

— Ничего... Я снова говорю «нет». Вы можете пугать этих гомосеков из посольства, но со мной вам не справиться.

— Но они-то сами просили вас согласиться на наши условия, поскольку на этот счет ими получены соответствующие указания. Так что у вас нет иного выхода.

— Все это чепуха! — Хаукинз подошел к очагу и, выпил из стакана, поставил его на каминную доску рядом с ярко раскрашенной коробкой. — Эти педики что-то задумали вместе с такой же группой гомосеков из государственного департамента. Подождите, наш Белый дом и Пентагон прочтут мой доклад! Да, парень! И тогда все вы. кривоногие коротышки, удерете, задрав хвосты, в горы, а мы взорвем их!

Хаукинз усмехнулся, глаза его блестели.

— Вы слишком много бранитесь, — спокойно заметил Лин Шу, печально качая головой. Затем поднял лежавшую рядом со стаканом генерала яркую коробку. — Петарды Цин Тяу. Лучшие в мире. Оглушительные и ослепительно яркие. Я очень люблю их слушать и смотреть на них.

— Я понимаю вас, — промолвил Хаукинз, несколько удивленный переменой темы. — Их дал мне Лу Син. Мы вдоволь попускали их в тот вечер, пока меня не опоили наркотиками.

— Ну что же, генерал Хаукинз, это прекрасный подарок!

— Да уж, — выдавил американец, — видит Бог, он мне кое-что должен.

— Но разве вы не понимаете, — продолжал Лин Шу, — что все это самая настоящая чепуха, хотя и производящая некоторый эффект? Вся эта пальба не что иное, как показуха, отблеск чего-то еще, всего-навсего иллюзия! Будучи сами по себе реальными, петарды тем не менее, лишь иллюзия другой реальности. А иллюзия не представляет собой никакой опасности.

— И что же?

— Просто такой же точно иллюзией, генерал, является то, что просят вас совершить. Ведь вы должны только сделать вил. Короче говоря, речь идет о простой церемонии с небольшим количеством слон, которые, как вы знаете, не что иное, как все та же иллюзия. Совершенно не опасная и вежливая.

— Ерунда — взревел Хаукинз. — Всем известно, что такое петарда, но никто не будет знать, что я притворяюсь!

— Кроме нас двоих, — заметил китаец. — По сути дела это самый обычный дипломатический ритуал. И, поверьте мне, все поймут.

— Да? А откуда вы, черт бы вас побрал, можете это знать? Вы же. насколько мне известно, всего-навсего пекинский полицейский, а не какая-нибудь дипломатическая задница!

Постучав пальцами по коробке с петардами, Лин Шу шумно вздохнул.

— Прошу прощения, генерал, за небольшой обман, но на самом деле я не из милиции... Я второй вице-префект министерства образования. И пришел сюда, чтобы воззвать к вашему разуму. Ну а все остальное — истинная правда. Вы действительно находитесь под домашним арестом, и охрана у вашего дома и в самом деле выставлена милицией.

— Нечего сказать, дожил! — усмехнулся генерал. — Ко мне присылают гомосеков! А вы действительно сильно встревожены?

— Да, — снова вздохнул китаец. — Те идиоты — я имею в виду затеявших всю эту историю — сосланы на рудники Внешней Монголии. Это было настоящим безумием, хотя я, конечно, могу их понять, поскольку слишком уж соблазнительно подставить такого человека, как вы, генерал Хаукинз! И скажите мне, пожалуйста, что вы на самом деле думаете о том огромном количестве произнесенных вами речей, в которых вы нападаете на каждое марксистское, социалистическое и даже пусть и смутно, но все же ориентированное на демократическое развитие государство? Все ваши выступления не что иное, как худшие, или, вернее, лучшие, примеры самой обыкновенной демагогии!

— Как правило, эту чушь сочиняли те, кто оплачивал мои выступления, — ответил после некоторого раздумья Хаукинз. — Но это, — быстро добавил он, — вовсе не означает, что я не верил в то, что говорил! И продолжаю верить, черт побери!

— Ну, вы даете! — воскликнул Лин Шу, даже притопнув при этом ногой. — Да вы просто ненормальный, как и этот Лу Син со своими рычащими бумажными львами! А все, что могут подобные люди, так это играть в любовь с монгольскими овцами! Нет, генерал, вы невозможный человек!

Хаукинз смотрел на разгневанное лицо коммуниста и яркую коробку с петардами, которую тот держал в руке. Американец уже принял решение, и они оба знали об этом.

— Но я представляю собой и еще кое-что, — проговорил Хаукинз, приближаясь к Лин Шу. — Слышишь ты, косоглазый?!

— Нет-нет! Никакого насилия, вы, идиот... — закричал было китаец, но тут же умолк.

Схватив Лин Шу за лацкан пиджака и дернув его так, что тот потерял равновесие, Хаукинз ребром ладони ударил свою жертву под подбородок. Вице-префект министерства образования без чувств растянулся на полу. Генерал же выхватил из руки китайца коробку с петардами и, обежав столик с напитками, направился в спальню.

Слегка завернув край висевшего на окне одеяла, посмотрел, что творилось на заднем дворе. Двое стражей порядка, поставив карабины в сторону, беззаботно о чем-то беседовали. Дальше, за домом, начинался склон холма, по которому проходила окружавшая город дорога.

Опустив одеяло, Хаукинз поспешил в гостиную. Встав на четвереньки, добрался до входной двери. Затем поднялся на ноги и бесшумно приоткрыл ее. Футах в сорока от себя увидел двух прогуливавшихся милиционеров. Причем с той же беспечностью, что и их братья по оружию по ту сторону здания. Более того, внимание охранников было приковано к уходившей вниз по склону дороге, а не к дому.

Взяв яркую коробку с петардами, которую он держал под мышкой, и, сорвав с нее тонкую бумагу, Маккензи резким движением разорвал соединявшие цилиндры нити. Сделав две связки петард и соединив их фитили в один, он достал из кармана свою зажигалку времен второй мировой войны.

Вздохнул, разозлившись на самого себя, и, прижав к себе связки петард, прошел с небрежным видом мимо окна в спальню и снял с крюка, вбитого в тонкую стенку, свою кобуру и патронташ. Надев на себя амуницию, вытащил из кобуры кольт сорок пятого калибра и проверил магазин. Убедившись, что все в порядке, водворил оружие на место и вышел из спальни. Обойдя стоявшее у камина кресло, перешагнул через неподвижного Лин Шу и подошел к входной двери.

Щелкнув зажигалкой, генерал поджег бикфордов шнур и, открыв дверь, швырнул связанные петарды на газон перед крыльцом.

Быстро и бесшумно закрыв дверь на замок, Хаукинз выташил из прихожей небольшой красный полированный сундук и прижал его к толстой, покрытой резьбой панели. После чего вернулся в спальню и, отвернув небольшой кусок одеяла, застыл в ожидании.

Взрывы оказались намного громче, нежели ожидал Хаукинз. Как он понял, это случилось потому, что соединенные вместе петарды взорвались одновременно.

Милиционеры, дежурившие у задней стены здания, в мгновение ока пробудились от своей спячки и с карабинами наперевес кинулись к входной двери.

Как только они скрылись из глаз, Хаукинз, сорвав с окна одеяло и, выбив ногой хрупкое стекло, выпрыгнул ни траву и бросился бежать по направлению к холму.

Глава 3

У подножия холма пролегал опоясывавший город пыльный тракт с отходившими от него многочисленными проселками и тропками, которые, словно спицы колеса, непременно сходящиеся к его середине, вели к небольшому рынку. По касательной к этому главному пути проходила еще одна ответвленная от нее дорога, наполовину покрытая асфальтом и выходившая в четырех милях к востоку на шоссе, по которому до американского посольства в Пекине оставалось еще целых двенадцать миль.

В чем Хаукинз сейчас больше всего нуждался, так это в средстве передвижения. Конечно, желательно, чтобы это был автомобиль. Но заполучить его здесь, в провинции, было практически невозможно. Правда, у народной милиции имелись машины, и у генерала даже мелькнула шальная мысль вернуться и прихватить легковушку, на которой приехал Лин Шу, но это было слишком рискованно. И даже если бы ему удалось найти ее и угнать, но все равно воспользоваться ею было невозможно, поскольку у нее был номер.

Хаукинз пошел по склону горы вдоль дороги. За ним должны были бы пустить погоню. Его не очень-то беспокоил тот факт, что ему, возможно, еще долго придется находиться в этой безлюдной местности. В свое время он целыми месяцами жил в землянках, вырытых в горах Конг-Сол и Лай-Тай в Камбодже, и к жизни в лесу он был приспособлен куда лучше, чем многие дикие животные. Ведь он, черт побери, был профессионалом!

Но сейчас все эти его достоинства не имели никакого значения. Ему необходимо было добраться до своей миссии и оповестить весь свободный мир о том, какого врага он вскармливает. Генерал с соотечественниками смогли бы передавать по радио свои послания, забаррикадировав здание миссии и, защищая его до тех пор, пока бомбардировщики, брошенные в воздух с авианосцев, не обрушат всю свою мощь на город, даже если им и придется при этом снести половину Пекина. А затем американцев забрали бы вертолеты.

Конечно, штатские наложили бы в штаны, но он бы присмотрел за ними. Научил бы воевать эти модные портки. Воевать, а не болтать языками!

Неожиданно Хаукинз прекратил фантазировать: приблизительно в четверти мили, там, где дорога делала поворот, показался одинокий мотоциклист — как выяснилось чуть позже, ши-сан, или, проще говоря, рядовой милиционер. Видно, Бог услышал молитву беглеца.

Выбравшись из высокой травы, Хаукинз поспешил вниз. И меньше чем через минуту стоял уже на грязной обочине. Правда, теперь он не видел мотоциклиста, скрытого за очередным поворотом, хотя отчетливо слышал грохот приближавшейся к нему машины. Выскочив на дорогу, американец улегся прямо посередине ее, бухнувшись в самую грязь. Для того, чтобы выглядеть не таким большим, каким был он на самом деле, Хаукинз поджал под себя ноги и замер.

Вылетевший из-за поворота ши-сан резко затормозил, выбросив из-под колес комки грязи. Затем слез с мотоцикла и поставил его на подножку. Хаукинз слышал быстрые шаги подходившего к нему милиционера.

Нагнувшись к генералу, китаец потрогал его за плечо, по тут же, разглядев на лежавшем на шоссе человеке американскую военную форму, быстро отдернул руку. Хаукинз молниеносно вскочил на ноги. Ши-сан закричал.

На то, чтобы натянуть прямо на замызганную грязью одежду милицейские китель и брюки, ушло не более пяти минут. Потом генерал надел защитные очки, водрузил на голову мотоциклетный шлем, казавшийся совершенно нелепым на его огромной башке со стриженными под ежик седоватыми волосами, и застегнул под подбородком ремешок. К счастью, у него нашлась сигара. Откусив от нее ровно столько, сколько следовало, он щелкнул зажигалкой.

Теперь можно было пускаться в путь.

Атташе вбежал в кабинет посла, даже не постучав в дверь и не сказав ни слова его секретарю. И застал начальника за весьма прозаическим занятием: тот чистил зубы шелковой ниткой.

— Прошу прощения, сэр! — произнес атташе. — Но я только что получил инструкции из Вашингтона, с которыми вы обязаны немедленно ознакомиться.

Глава американской дипломатической миссии в Пекине взял телеграмму и, прочитав ее, в изумлении выкатил глаза и открыл рот. Застрявшая одним концом в его зубах нитка другим коснулась стола.

Подъезжая к пекинскому шоссе, до которого оставалось по полумощеной дороге три четверти мили, Хаукинз увидел, что въезд на него блокирован. Патрульная машина и несколько миллиционеров, выстроившихся в цепь поперек магистрали, — вот и все, что он смог различить сквозь запотевшие защитные очки.

Оказавшись у самого шоссе, он услышал, как патрульные переговариваются между собой. Затем один из них, зашагав по направлению к приближавшемуся мотоциклу, принялся истерически размахивать карабином, приказывая водителю остановиться.

Хаукинз подумал о том, что теперь его спасет только одно. Если ты собираешься покупать могилу, то выбирай ту, которая побольше! Доставай имеющееся у тебя оружие, пускай из него гром и молнии, и коли уж суждено погибнуть, то сделай это так, чтобы в ушах твоих зазвенели предсмертные вопли коммунистических ублюдков!

Дьявольщина какая-то! Он ничего не видел из-за проклятой пыли, а его нога то и дело соскальзывала с чертовой маленькой педали.

Генерал протянул руку к кобуре и вытащил из нее кольт сорок пятого калибра.

Целиться он не мог, но, слава Богу, нажимать на спусковой крючок дело нехитрое, чем он и занялся.

К его удивлению, патрульные и не думали открывать ответный огонь. Одни из них, завизжав, словно перепуганные насмерть свиньи, бухнулись прямо в грязь, другие же начали зарываться в насыпи или же прятаться за нею, спасая свои задницы от его единственного сорокапятикалиберного оружия. Какой позор, черт побери!

Его залепленные грязью очки, дым от сигары и вспышки выстрелов производили столь устрашающее впечатление, что даже стоявший впереди офицер, — а это обязательно должен был быть офицер, — не открывал ответной пальбы.

И это офицер!

Маккензи дал полный газ и разрядил весь магазин. Перемахнув через насыпь из земли и песка, он опустился на покрытый травою пологий склон холма. За те короткие секунды, что мотоцикл находился в воздухе, генерал успел разглядеть внизу искаженные криками лица и пожалел о том, что у него кончились патроны. Приземлившись, Хаукинз резко вывернул руль и смог, таким образом, изменив его угол, направить мотоцикл по диагонали назад к шоссе.

Да, черт побери, он снова катился по асфальту, прорвавшись через воздвигнутое против него заграждение!

Бетонная лента доставляла ему радость. Мотоцикл бойко мчал по шоссе. В лицо генералу бил чистый воздух, загонявший сигаретный дым ему за уши. И даже стекла его защитных очков были теперь чище.

Следующие девять миль Хаукинз пролетел метеором по чужому, принадлежавшему китайским коммунистам небу. Еще одна миля, и он свернет на улицы северной части Пекина. Он сделает это, черт побери! И тогда эти коммунистические недоноски узнают, что представляет собой американский ответный удар!

Ведя мотоцикл по многолюдным улицам, подальше от тротуаров, он наконец выехал на небольшую площадь Славного Цветка — последний участок, отделявший его от здания американского представительства, расположенного на противоположной стороне площади и выделявшегося по-восточному великолепным гипсовым фасадом. Как всегда, тут было полно пекинцев и приехавших в столицу провинциалов, толпившихся около посольства и ловивших моменты, чтобы бросить быстрый взгляд на странных, рослых и розовощеких людей, входивших через белые стальные двери внутрь миссии, отделенной от улицы средним по высоте ограждением.

Впрочем, говорить об ограждении можно было лишь с большой натяжкой, поскольку здесь не было ни кирпичной стены, ни окружающей все строение металлической ограды, кои заменяла закрывающая ухоженный газон перед входом в миссию тонкая декоративная решетка из дерева, покрытого частично лаком.

Защитой же самому зданию служили вставленные в окна железные решетки и стальные двери.

Надеясь на то, что грохот его мотоцикла заставит толпу зевак расступиться, Хаукинз до отказа вывернул ручку газа. И действительно, китайцы шарахнулись от него в разные стороны, освобождая ему путь.

И тут вдруг Хаукинз увидел перед собой нечто такое, что чуть было не заставило его вылететь из седла мотоцикла и к чему он стремительно мчался со скоростью в пятьдесят миль в час по мостовой площади Славного Цветка.

В три ряда, прямо перед закрытыми воротцами решетки, стояла баррикада, сооруженная из уложенных горизонтально толстых досок. Каждый последующий ряд был приблизительно на фут выше предыдущего. Образованная таким образом своеобразная ступенчатая стена прикрывала собой изящную ограду.

Здесь же выстроилась цепью дюжина солдат с двумя офицерами на флангах. И все они смотрели на него.

«Выбора нет, — подумал Маккензи, — остается только действовать».

Дерзать, пренебрегая опасностью!

Эх, если бы у него осталось хоть немного патронов!

Пригнувшись к рулю, Хаукинз направил мотоцикл прямо в середину сооружения. Повернув ручку акселератора до упора, выжал до отказа педаль сцепления-Стрелка спидометра, резко качнувшись, уткнулась в крайнее положение. Человек и машина, словно огромная, невиданной формы пуля из плоти и стали, понеслись по воздушному коридору.

Под истеричные вопли зевак и разбегавшихся в панике солдат Хаукинз рванул руль на себя и одновременно сполз на край седла. Под тяжестью его тела переднее колесо оторвалось от земли, и машина, напоминавшая вместе с оседлавшим ее человеком сказочную птицу Феникс, ударила по верхней части баррикады.

Сопровождаемый громким треском не выдержавшей мощного натиска дощатой баррикады и деревянной решетки, Маккензи, этот стремглав мчавшийся вперед человеко-снаряд, проложил себе дорогу через ряды заграждений.

Мотоцикл плюхнулся на посыпанную отполированной галькой дорожку, которая вела к зданию миссии. В следующую секунду выброшенный из седла Маккензи, перелетев через руль и прокатившись по грунту, с глухим стуком ударился о первую ступеньку крыльца, исхитрившись при этом удержать сигару в зубах.

В любую секунду китайцы могли перегруппироваться и открыть стрельбу, и тогда он, прежде чем потерять сознание, все-таки успеет почувствовать острые укусы обжигающей, словно лед, боли.

Но огонь так и не был открыт. Вместо выстрелов Хаукинз слышал звучавшие все более и более громко крики зевак и солдат, которые рассматривали обломки баррикады и деревянной решетки. Многие из солдат, попадавших в страхе на землю, теперь стояли на ней на четвереньках.

По-прежнему никто не стрелял. Маккензи понял, что он уже на американской территории. И если бы его застрелили здесь, за решеткой, то это могло бы быть расценено как убийство на земле, принадлежащей Америке, — акт, чреватый международным конфликтом, Черт побери, его спасли эти гомосексуалисты! Он остался жив благодаря всей этой дипломатической казуистике!

Встав на ноги, Хаукинз поднялся по ступенькам к белой стальной двери и принялся нажимать на кнопку звонка, одновременно колотя кулаком по металлической панели.

Но никто и не подумал впустить его внутрь.

Он еще сильнее задубасил в дверь, не отрывая другой руки от звонка. Затем стал кричать, взывая к тем, кто находился в здании.

Через несколько минут небольшое прямоугольное окошечко в двери открылось, и Хаукинз увидел в нем пару широко открытых, испуганных глаз.

— Да это же я, Хаукинз, ради Бога! — прорычал генерал, чуть ли не касаясь губами обладателя этих перепуганных глаз. — Отворяй свою чертову дверь, сукин сын! Что ты на меня уставился?!

Выглядывавший в окошечко человек моргнул, но Дверь не открыл.

Генерал снова крикнул, и человек за дверью опять моргнул. А еще через несколько секунд вместо глаз в окошечке показались дрожащие губы.

— В миссии никого нет! — услышал Хаукинз произнесенные прерывавшимся от страха голосом нереально прозвучавшие слова.

— Что?

— Прошу прощения, генерал!

И в следующее же мгновение окошко закрылось.

Хаукинз постоял какое-то время в растерянности. Затем снова принялся колотить в дверь и кричать во все горло, нажимая на кнопку звонка с такой силой, что бакелит, из которого она была сделана, треснул,

Ответом служила все та же тишина.

Обернувшись, он бросил взгляд на толпу зевак и солдат, и до него дошло, что они кричат и насмехаются над ним.

Хаукинз спрыгнул с крыльца и побежал вдоль фасада. Все окна были закрыты, и не просто, а на железные ставни, встроенные за стальными решетками. Само чертово здание выглядело наглухо закупоренным и обезлюдевшим.

Хаукинз зашел за угол. Там то же самое: железные ставни на окнах, решетки.

Тогда он направился к черному входу и опять принялся колотить по двери и кричать так, как он еще никогда не кричал в своей жизни.

В конце концов, окошко в двери открылось, и в нем появилась новая пара глаз, менее испуганных, но, тем не менее, широко открытых и встревоженных.

— Да отворите же вы эту чертову дверь! И снова в окошке показались губы, и Маккензи смог увидеть седоватые усы. Это был посол.

— Убирайтесь отсюда, Хаукинз! — произнес он своим глубоким голосом. — Мы не имеем с вами ничего общего!

И окошко закрылось.

Хаукинз так и остался стоять на месте, на какое-то мгновение позабыв и о времени, и о пространстве. Он смутно ощущал, что зеваки и солдаты, стоявшие за оградой, добрались и сюда, к задней стороне здания.

Пребывая все в том же состоянии прострации, Хаукинз попятился от двери назад, глядя на стену и крышу миссии.

Конечно, он бы мог сделать это, используя железные решетки окон! Подпрыгнув, генерал схватился руками за решетку первого окна и добрался до следующего ряда пересекавшихся железных прутьев.

Через несколько минут он был уже на покрытой черепицей покатой крыше.

С трудом вскарабкался на самый верх и осмотрелся.

Слева от посыпанной гравием дорожки, посередине лужайки, возвышался флагшток. Роскошное полотнище флага Соединенных Штатов слегка волновалось на ветру.

Генерал-лейтенант Маккензи Хаукинз определил направление ветра и расстегнул ширинку.

Глава 4

Улыбнувшись стоявшему в дверях отеля «Беверли-Хиллз» швейцару, Дивероу подошел со стороны дверцы водителя к огромному автомобилю. Дав чаевые работавшему на стоянке служащему, он уселся в машину позади шофера. На капоте плясали солнечные блики. Все это — и швейцары у входа в гостиницу, и служащие автостоянки, и чаевые, даваемые и принимаемые без единого слова, и роскошные лимузины, и слепящее солнце — только лишний раз подтверждало, что он в Южной Калифорнии.

Это было так же верно, как и то, что всего лишь два часа назад он разговаривал по телефону с первой женой Хаукинза.

Решив руководствоваться в своих действиях логикой, Дивероу вознамерился, собрав по крупицам все, что касалось Хаукинза, воссоздать целостную картину распада его личности. Поскольку именно из частностей, не сомневался он ничуть, и сложится полное представление о сущности рассматриваемого дела. Осуществить же свой план выявления современного пути становления распутника ему будет намного легче, если он начнет расследование с момента появления своего «подопечного» в по-настоящему коррумпированном мире — с мягкими шелками и деньгами, являвшими собой обратную сторону медали, за которой скрывались убийства, пытки и вест-пойнтское высокомерие.

Ввела же Хаукинза в этот мир Регина Соммервил, испорченная и богатая девица, уроженка Хант-Кантри, штат Вирджиния. Она расставила свои сети на дичь по имени Хаукинз в 1947 году, когда молодой, прославившийся в битве под Бульже воин по-прежнему продолжал поражать нацию — на этот раз своими подвигами на футбольных полях. Поскольку папочка Соммервил владел большей частью Вирджиния-Бич, а сама Регина была настоящей южной красавицей, богатой и магнолиеподобной — и не только по исходившему от нее аромату, — то брак был устроен легко. Героический выпускник Вест-Пойнта, начавший свою службу рядовым, был радушно встречен, потрясен и на какое-то время даже покорен мягкой по натуре и вместе с тем настойчивой дочерью конфедерации, ее милой привычкой говорить, растягивая слова, большой грудью и приверженностью ко всему, что ее окружало.

Папочка знал достаточно много людей в Вашингтоне, и Регина, используя таланты Хаукинза и неофициальные каналы, намеревалась стать генеральшей уже через полгода, в худшем случае — через год после свадьбы.

Жить им предстояло в Вашингтоне или в Ньюпорт-Ньюс, в Нью-Йорке или на так ею любимых Гавайях. Со слугами в униформах, танцами, а потом — и с еще более многочисленной, чем прежде, прислугой и...

Однако Хаукинз оказался не так прост, и папочка не знал, где найти таких людей, которые могли бы обуздать строптивого офицера с его эксцентричным поведением. Сам же Хаукинз совсем не желал шаркать ни по ньюпортским, ни по нью-йоркским гостиным. Он хотел служить в армии. К тому же в связи с этим конгрессом даже было принято специальное решение. А в подобных просьбах так просто не отказывают. И Регина внезапно для себя оказалась в каком-то второразрядном военном лагере, где ее муж яростно обучал совершенно равнодушных к военному делу новобранцев, готовя их к войне, которой не было. И Регина решила расстаться с попавшей в ее сети дичью. Папочка устроил это с легкостью, обычной для человека, у которого много хороших знакомых. И когда Хаукинза перевели в Западную Германию, доктора вдруг заявили, что его жене крайне противопоказан европейский климат. Огромное расстояние, пролегшее между супругами, естественным образом способствовало тому, что их брак распался спокойно сам собой.

И теперь, почти тридцать лет спустя, Регина Соммервил Хаукинз Кларк Мэдисон Гринберг вместе со своим четвертым мужем кинопродюсером Эммануэлем Гринбергом проживала в Тарзане, пригороде Лос-Анджелеса. Два часа тому назад она сказала по телефону Сэму Дивероу:

— Так вы, дорогой мой, хотите поговорить о Маке? Тогда я соберу всех девочек. Обычно мы встречаемся по вторникам... Вот только какое это будет число?

Сэм записал, как ему добраться до Тарзаны. И теперь мчался на специально нанятой для этого машине к жилищу Регины. Слушая по радио мелодию «Темных вод», он подумал о том, что она весьма ко времени.

Выехав на дорогу, ведущую к обиталищу Гринбергов, он направился прямо по ней в полной уверенности, что холм, на который взобралась машина, — последний на его пути. Железные ворота, находившиеся на приличном расстоянии от дома, сами открылись при его приближении.

Он припарковал свой автомобиль рядом с четырехместным гаражом, где на ровной асфальтовой поверхности стояли два «кадиллака», серебряный «роллс-ройс» и чуть подальше — «масерати». Два шофера в униформе, прислонившись к «роллс-ройсу», лениво разговаривали о чем-то. Сэм с кейсом в руке вылез из машины и закрыл дверцу.

— Я маклер миссис Гринберг, — представился он.

— Тогда вы попали по адресу, — засмеялся более молодой.

— Я дойду по этой тропинке до дома? — кивнул Сэм в сторону дорожки, ведущей к флагштоку и далее терявшейся в невысоких зарослях калифорнийского папоротника, соседствовавшего с миниатюрными апельсиновыми деревьями.

— Да, сэр, — ответил более пожилой почтительным тоном, как бы стараясь смягчить фамильярность своего приятеля. — Идите направо, и вы увидите его.

Сэм направился в указанном направлении и вскоре очутился у входа в особняк. Никогда еще в жизни своей он не видел розовой двери, но коли уж суждено лицезреть таковую, то, знал он, случиться это должно было именно в Южной Калифорнии. Надавив на кнопку звонка, он услышал, как тот исполнил мелодию «Истории любви», и тут же подумал, а знает ли Регина, чем кончаются все подобные истории.

Но вот дверь открылась, и взору Сэма предстала хозяйка дома в плотно облегавшей ее фигуру полупрозрачной рубашке и столь же плотно обтягивавших бедра шортах. Но особенно поразила его огромная грудь, вызывающе выступавшая вперед.

Несмотря на свои сорок с лишним лет, Регина, темноволосая, загорелая и красивая, держалась с самоуверенностью, свойственной юности.

— Вы и есть тот самый майор? — спросила она, растягивая "а", как это было характерно для той местности, где она родилась.

— Да, я и есть тот самый майор — Сэм Дивероу, — подтвердил Сэм.

Ответ прозвучал несколько глуповато, но у Сэма на то имелась весьма уважительная причина: все его внимание

было приковано к дерзко бросавшей вызов груди хозяйки дома.

— Прошу вас, майор! — проговорила Регина. — Вы, видно, полагаете, что мы относимся к военной форме с некоторым предубеждением?

— Да, что-то вроде того, миссис! — с дурацким видом улыбнулся Дивероу, с трудом оторвав взгляд от груди, и перешагнул через порог.

Прихожая была небольшой, и сразу же за ней располагалась чуть ниже просторная гостиная с задней стеной из стекла. А еще далее просматривался бассейн в форме почки, окруженный выложенной итальянской плиткой террасой, через украшенную орнаментом железную ограду которой была видна простиравшаяся за ней долина.

Но все это Сэм заметил только спустя четверть минуты, ушедшую у него на созерцание еще трех пар грудей. Каждая из них была по-своему хороша, и их можно было бы выстроить в следующий последовательный ряд: полные и круглые, узкие и острые и, наконец, ниспадающие и тяжелые. Принадлежали они соответственно Мэдж, Лилиан и Энни.

Хозяйка дома быстро и непринужденно представила Сэма «девочкам». И тот непроизвольно связал груди — то есть «девочек» — с покоившимися в его кейсе документами:

Лилиан — с № 3: Пало-Альто, штат Калифорния;

Мэдж — с № 2: Такехоу, штат Нью-Йорк;

Энни — с № 4: Детройт, штат Мичиган. Жизненный путь прелестных дам, как видно из этого, пересекал всю Америку. Регина, или Джинни, была, несомненно, самой старшей, судя не столько по ее внешности, сколько по авторитету, коим пользовалась у своих подруг. Говоря по правде, все «девочки» находились в неопределенном возрасте между тридцатью пятью и сорока годами, то есть в том коротком временном отрезке, который так успешно завуалировался Калифорнией. Каждая из них была по-своему привлекательна и производила впечатление. Одеты они были в южнокалифорнийском сексуальном стиле, якобы непреднамеренном, но, тем не менее, весьма эффектном.

Маккензи Хаукинз был мужчиной, чьим вкусам и возможностям можно только позавидовать.

С этикетом было покончено быстро и непринужденно. Сэму предложили выпить, от чего он, находясь в такой компании, не посмел отказаться. Уселся он в глубокое кресло в форме мешка с фасолью, из которого не так-то просто встать. Поставил чемоданчик на пол рядом с собой и тут же сообразил, что если бы обстоятельства потребовали дотянуться до кейса, поднять его и, положив на колени, открыть, то он бы с этим не справился, поскольку такое под силу лишь гуттаперчевому человеку. И Сэм понадеялся, что ни в чем подобном не будет необходимости.

— Итак, — усмехнулась Регина Гринберг, — гарем Хаукинза в сборе. Интересно бы узнать, что понадобилось от него Пентагону? Каких-нибудь свидетельских показаний?

— Одно из них мы могли бы дать сразу же! — быстро сказала Лилиан.

— И даже с энтузиазмом! — добавила Мэдж. Энни ограничилась многозначительным «о-о».

— Не сомневаюсь, — промолвил, запинаясь, Сэм. — Способности генерала велики. Но, если по правде, я не ожидал встретить вас всех вместе.

— Да у нас самая обыкновенная сестринская община, майор, — произнесла сидевшая рядом с Сэмом Мэдж — «полные и круглые» — и дотронулась до его руки. — Джинни уже говорила вам об этом. Ну а Хаукинз...

— Да-да, я понял, — мягко перебивая женщину, поспешил заметить Дивероу.

— Беседуя с одной из нас о Маке, вы говорили со всеми нами, — пояснила своим сладкозвучным голосом сидевшая напротив Сэма Лилиан, обладательница узких и острых грудей.

— Именно так, — тут же отозвалась стоявшая в несколько воинственной позе у стеклянной стены, отделявшей комнату от бассейна, Энни, которую Сэм окрестил про себя как «ниспадающие и тяжелые».

— А если у нас возникнут разногласия, — снова усмехнулась Джинни, сидевшая на покрытой шкурой ягуара софе, справа от Сэма, — то я возьму на себя роль председателя собрания! По праву старшинства во всех, так сказать, отношениях.

— Дело не в годах, дорогая, — возразила Мэдж. — Мы не позволим тебе клеветать на саму себя.

— Даже не знаю, с чего начать, — сказал Сэм, который, несмотря ни на что, чувствовал себя не в своей тарелке. Затем, после столь абстрактного вступления, заметил осторожно, что речь идет о человеке с ярко выраженной индивидуальностью, и весьма туманно намекнул, что Маккензи Хаукинз поставил правительство в довольно щекотливое положение, для выхода из которого необходимо найти соответствующее решение. И хотя правительство испытывает огромное, искреннее уважение к бесценным заслугам генерала Хаукинза, тем не менее, крайне важно изучить его личную жизнь, Что позволило бы помочь ему самому и заодно найти выход из той деликатной ситуации, в которой оказалось правительство. Часто именно через отрицательное можно выявить положительное, если, конечно, то и другое разумно дополняют друг друга и представление о них составлено на основе правдивых утверждений.

— Одним словом, — произнесла Регина Гринберг, — вы хотите как следует прижать Мака! Что ж, рано или поздно это должно было случиться, не так ли, девочки?

Те, кивнув дружно, подтвердили в один голос, что именно так.

Сэм был достаточно умен для того, чтобы отрицать это с ходу. У его собеседниц было гораздо больше ума и проницательности, чем это показалось ему сначала.

— Что заставляет вас так думать? — обратился он к Джинни.

— Боже мой, майор! — ответила она. — Мак всегда был на ножах с высокопоставленной сволочью. Он прекрасно видел, что люди эти по уши сидят в дерьме. Потому-то и обрадовались они так, когда наши либералы с Севера выставили в свое время Мака в смешном свете. Но я хочу сказать вам, что Мак совсем не смешон!

— Никто и не думает так, миссис Гринберг. Уверяю вас.

— Что же такого Мак сделал? — несколько резковато спросила Энни, чья фигура превосходно вырисовывалась на фоне прозрачной стены.

— Он дискредитировал... — начал было Сэм, но, тотчас поняв, что подобрал не самое удачное выражение, мгновенно исправился. — Он повредил национальный памятник, подобный нашему Мемориалу Линкольна, в стране, с правительством которой мы стараемся разрядить отношения.

— Он был пьян? — поинтересовалась Лилиан, устремляя свои глаза и узкие груди в сторону Сэма и словно производя по нему два метких артиллерийских залпа.

— Он утверждает, что нет.

— Значит, так оно и было, — тоном, не допускающим возражений, заявила сидевшая рядом с Дивероу Мэдж.

— Мак может перепить целый батальон и уложить всех под стол, — усмехнулась Регина, одновременно утвердительно кивая головой. — Но он никогда не позволит, чтобы выпивка хоть как-то запятнала его мундир.

— Он не стал бы сам говорить об этом, майор, — подхватила Лилиан, — но для него это правило всегда было сильнее любых клятв, какие он когда-либо давал.

— Причем по двум причинам, — добавила Джинни. — Во-первых, он не собирался позорить подобным образом свое звание, и, во-вторых, что тоже очень важно, ему вовсе не улыбалось, чтобы все это высокопоставленное дерьмо потешалось над ним из-за чрезмерного увлечения выпивкой.

— Значит, — как бы подвела итог со своего фасолевого кресла Мэдж, — Мак не сделал того, что ему приписывают, с этим «Мемориалом Линкольна». Он просто не мог этого сделать!

Сэм молча обвел взглядом находившихся в комнате женщин. Ни одна из бывших жен Хаукинза и не думала помочь ему. Никто из них не скажет об этом человеке плохого слова.

Но почему?

С огромным трудом выбравшись из своего кресла, Сэм постарался напустить на себя вид этакого мягкого н любезного прокурора, ведущего перекрестный допрос. Затем медленно прошелся вдоль огромного окна. Энни направилась к «фасолевому» креслу.

— Вполне естественно, — улыбнулся он, — что в подобных обстоятельствах напрашивается целый ряд вопросов. Понятно, никто из вас не обязан отвечать на них, но, если откровенно, я кое-чего не понимаю, и позвольте мне объяснить вам...

— А мне позвольте ответить, — перебила Сэма Регина. — Вы не можете сообразить, почему «гарем» Хаукинза защищает своего господина? Ведь так?

— Да.

— Как председатель собрания, — продолжала Регина, получив молчаливую поддержку своих подруг, выраженную кивками, — я буду лаконична и точна. Хаукинз — выдающийся человек, и он велик везде: и в кровати и в жизни. И не иронизируйте над моими словами о кровати, поскольку слишком мало супружеских пар получают от нее то, что хотят. Вы не можете жить вместе с сукиным сыном, но это не его вина. Мак же дал нам нечто такое, чего мы никогда не забудем, потому что это всегда с нами. Он научил нас тому, как сломать свой характер. Не правда ли, звучит красиво: «сломать характер»? А ведь это, дорогой мой майор, значит не что иное, как стать свободным. «Вы есть то, — любил повторять он, — что вы есть Нет ничего, что вы должны делать, и нет ничего, чего вы не смогли бы сделать. Будьте самими собой и трудитесь, как дьяволы!» Я, конечно, не думаю, что все из нас воспринимали его поучения как Священное писание. Бог знает, что он заставил каждую из нас вынести. Но еще раньше он сделал нас свободными, это было чудесно, и мы неплохо освоились. Так что, как вы можете догадаться, никто из нас не захлопнет перед ним дверь, если он, нуждаясь в помощи, постучит в нее. Вам все ясно?

— Да, — спокойно сказал Сэм, — все! На мраморном столике за софой зазвонил телефон. Взяв трубку, Регина взглянула на Сэма.

— Это вас!

— Я оставил ваш номер в отеле, — растерянно промолвил Сэм, — но никак не ожидал, что им воспользуются...

Он подошел к столу и взял трубку.

— Что он там еще вытворил? — в изумлении воскликнул Сэм через несколько секунд, чувствуя, как кровь отливает от его лица.

Потом какое-то время снова молча слушал.

— Бог мой! Нет! — воскликнул он и, все еще находясь в полушоковом состоянии, слабо добавил: — Да, сэр... Я не думаю, что он действительно сделал все то, о чем вы сказали. Сейчас я вернусь в отель и буду ожидать дальнейших указаний. Но вам все-таки лучше передать это дело кому-нибудь другому: мне остался всего один месяц, сэр... Я понимаю... Всего пять дней, сэр. — Положив трубку, он повернулся к «гарему» Хаукинза. К этим четырем великолепным парам грудей, зовущих и не поддающихся описанию. — Мы больше не нуждаемся в вашей помощи, леди. А вот Хаукинзу она еще может понадобиться.

— Со службой «Тысяча шестьсот», майор, — произнес, расхаживая по гостиничному номеру «Беверли-Хиллз», молоденький лейтенант, в котором, на взгляд Сэма, было еще много мальчишеского, — вы будете поддерживать связь только через меня. Можете называть меня Лоудстоун, майор, и прошу не упоминать по телефону ничьих имен.

— Лейтенант Лоудстоун, «Тысяча шестьсот». Звучит красиво, — сказал Дивероу, наливая себе еще один бурбон.

— Я бы посоветовал быть полегче с выпивкой.

— А почему вам самому не слетать в Китай? Вместо меня, хочу я сказать?

— Вам предстоит долгий-долгий полет.

— Вовсе нет, если его проделаете вы.

— В каком-то отношении я и сам был бы не прочь отправиться туда. Вы представляете себе, что это такое — семьсот миллионов потенциальных покупателей? И я, попятно, хотел бы получить от вас кое-какие сведения об этом рынке.

— От кого?

— Речь идет всего-навсего о скрытом, так сказать, наблюдении.

— О!.. Скрытое наблюдение!.. А почему бы вам самому не взглянуть...

— Какие у нас там возможности? — Лейтенант стоял у окна со сцепленными за спиной руками.

— Ну вот и летите туда, ради Бога! Через тридцать два дня мне позволят наконец покинуть этот Диснейленд, и посему я не желаю менять свою форму на какой-то китайский халат.

— Боюсь, что я полететь не смогу, сэр. «Тысяча шестьсот» сейчас нуждается в прокитайских настроениях. Хлопанье дверьми ушло в прошлое. Оно превращается в органную музыку в Дэннеморе... Черт! — Повернувшись от окна, лейтенант подошел к письменному столу, на котором лежало с полдюжины фотографий размера пять на семь. — Здесь все, что вам надо, майор. Они, правда, немного смазанные, но тот, кто нам нужен, вполне различим! И теперь он, конечно, не сможет ничего отрицать.

Взглянув на покрытые пятнами, но все же вполне сносные снимки, переданные из Пекина по фототелеграфу, Сэм спросил:

— Он почти готов, не так ли?

— Отвратительно! — рассматривая фотографии, поморщился лейтенант. — Тут и говорить нечего.

— Если не исключить того, что... Сэм подошел к креслу и уселся в него с бурбоном в руке. Лейтенант последовал его примеру.

— Главный следователь генеральной инспекции в Сайгоне вышлет вам свои доклады, в которых, сами увидите, полно грязи, прямо в Токио, а вы захватите их с собой в Пекин. — Молодой офицер улыбнулся своей искренней улыбкой. — На тот случай, если вам понадобится вбить в гроб последний гвоздь.

— А вы прекрасный парень, лейтенант! — сделал большой глоток бурбона Сэм. — Вам хоть известно, кто ваш отец?

— Не надо переходить на личности, майор. Речь идет об оперативном задании, где у каждого из нас своя миссия. Но оно — только часть...

— Не надо повторяться...

— ...смелого плана, — глотая слова, продолжал лейтенант. — Извините, если что не так. Впрочем, если вы действительно намерены сводить все к личности, то чего вам еще надо? Этот человек — маньяк. Опасный и эгоистичный сумасшедший, вносящий повсюду сумятицу.

— Я юрист, лейтенант, — покачал головой Сэм, — а не ангел мести. Ваш маньяк уже внес свой вклад в осуществление других не менее смелых планов. И за ним стоит много людей... С восемью... то есть, хотел я сказать, с четырьмя из них я встречался сегодня.

Сэм замолчал и, посмотрев в свой опустевший стакан, подумал о том, куда это так быстро исчез бурбон.

— Все это — в прошлом, — уверенно произнес лейтенант.

— Что именно?

— Больше никто не станет поддерживать его.

— Ну и что? Разве он политик?

Сэм решил, что ему необходима новая порция горячительного: он не мог больше выносить эту скотину.

— Он помочился на наш флаг! На звезды и полосы!

— И что, попал?

— Мы посылаем вас в Китай, — не отвечая на вопрос, продолжал Лоудстоун, — самым быстрым способом... «Фантом», сделав всего две остановки — в Джоно и па .Алеутах, — доставит вас с севера в Токио, откуда вы вылетите в Пекин на транспортном самолете. Все необходимые для вас бумаги из Вашингтона я привез с собой.

— Мне не нравятся китайские блюда, и, в частности, я ненавижу блинчики с начинкой, — пробормотал в стакан с бурбоном Дивероу.

— Мне кажется, вам лучше отдохнуть, сэр... Уже почти одиннадцать, а мы должны выехать на воздушную базу в четыре утра. Вы полетите на рассвете.

— Хотел бы я сказать такое же кому-нибудь: столь здорово звучит все это. Пять часов на сон. И вы будете сидеть все это время в холле, а не здесь.

— Сэр? — по-петушиному наклонил голову молодой человек.

— Я намерен отдать вам приказ, — заявил Сэм. — Убирайтесь отсюда! Я не желаю видеть вас больше — до тех пор, пока вы не явитесь привязывать к моим чемоданам бирки.

— Что?

— Проваливайте-ка ко всем чертям! — Сэм что-то вспомнил, и его слегка мутные глаза засмеялись. — Знаете, кто вы, лейтенант? Самое настоящее дерьмо. Теперь мне ясно, что это такое!

Четыре часа... Ему стало интересно. Что ж, попробовать стоило. Но сначала надо выпить. Он налил себе спиртного и подошел к письменному столу. Бросив взгляд на присланные из Пекина снимки,рассмеялся. Да, что там говорить, этому сукину сыну в изобретательности не откажешь. Однако Сэм не собирался рассматривать фотографии. Открыв один из ящиков стола, он достал из него свой блокнот. Листая страницы, попытался собраться, чтобы разобрать свой собственный почерк. Затем, подойдя к стоявшему возле кровати телефону, набрал девятку, а вслед за тем — записанный в блокноте номер.

— Алло! — услышал он мягкий, словно цветы магнолии, голос, и ему почудилось, что он слышит запах цветущего олеандра.

— Миссис Гринберг? — проговорил Сэм. — Это Сэм Дивероу...

— Как дела, майор? — живо спросила Регина, не скрывая своего удовольствия по поводу того, что ей позвонил мужчина. — Мы все гадали, кому из нас вы позвоните первой. И я весьма польщена, майор. Ведь я как-никак старшая по званию. И я действительно тронута.

Потягивая бурбон, Сэм подумал о том, что ее мужа, по всей вероятности, нет дома, и воспоминание о ее вызывающей полупрозрачной рубашке обдало его теплой волной.

— Вы очень любезны, миссис Гринберг. Дело в том, что довольно скоро я улетаю, и весьма далеко. За моря и горы, и далее через моря и острова... — Боже, он не представлял, как бы получше рассказать ей об этом. Он не был даже уверен в том, имел ли право звонить ей. Однако бурбон делал свое дело. — Это секрет... Совершенно секретная миссия... И мне предстоит разговор с... вашим тезкой.

— Ясно, мой милый! И, конечно, вы не упустите шанса и зададите ему все эти столь важные государственные вопросы. Я понимаю вас, поверьте.

— У меня несколько вопросов, и один из них — совершенно приватный...

— Все как всегда. Полагаю, я смогу помочь правительству в его щекотливом положении. Вы остановились в «Беверли-Хиллз»?

— Да, мадам, номер восемьсот двадцать...

— Подождите немного... — И хотя миссис Гринберг, по всей видимости, прикрыла трубку рукой, Сэм услышал, как она сказала: — Мэнни, я должна ехать в город по срочному государственному делу!

Глава 5

— Майор! Майор Дивероу! Ваша телефонная трубка лежит не на месте.

Непрекращающийся громкий стук в дверь сопровождался гнусавыми криками Лоудстоуна.

— Боже всемогущий, что это такое? — спросила Регина Гринберг Сэма, толкая его под одеялом. — Это напоминает мне несмазанный поршень.

Не выспавшийся, страдающий с похмелья Дивероу с трудом открыл глаза.

— Это, дорогая, хозяйка Тарзаны, — принялся объяснять он, — голос злого человека, одного из тех, что выплывают на поверхность, когда вздрагивает земля...

— Ты знаешь, какой сейчас час? — продолжала возмущаться Регина. — Позови работающих в гостинице полицейских!

— Не надо, — неохотно вылезая из постели, ответил Сэм. — Если я поступлю так, то этот джентльмен вызовет Объединенный комитет начальников штабов. Мне кажется, они до смерти боятся его. Они профессиональные убийцы, а он, так сказать, их глашатай.

Прежде чем Дивероу смог полностью прийти в себя, его одели, посадили в машину и увезли. Затем какие-то люди, предварительно накричав на него, втащили его в самолет.

В Китае улыбались все. Правда, как заметил Сэм, Улыбались больше губами, нежели глазами.

В пекинском аэропорту его ожидала посольская машина, сопровождаемая двумя китайскими армейскими машинами с восемью армейскими офицерами. Улыбались все, даже машины.

Встречавшие Сэма два атташе посольства заметно нервничали, Им не терпелось вернуться в миссию, поскольку никто из них не чувствовал себя спокойно в окружении китайских военных.

Наверное, именно поэтому оба дипломата предпочли больше разговаривать о погоде, кстати, довольно пасмурной и унылой. И когда Сэм все же заговорил о Маккензи Хаукинзе, — а он не видел причин, запрещающих беседовать на эту тему, поскольку чувствовал себя как дома, — оба атташе вдруг потеряли дар речи и только трясли головами, указывая пальцами на проносящиеся за окнами машины пейзажи. А потом вдруг ни с того ни с сего принялись хохотать.

В конце концов, Сэм понял: дипломаты убеждены в том, что их беседа прослушивается, — и принялся совершенно беспричинно смеяться вместе с ними.

Если автомобиль и на самом деле снабжен электронной техникой, думал Дивероу, то человек, который в данный момент слушал их, должен представить себе трех взрослых идиотов, передающих друг другу комиксы непристойного содержания.

Путь до посольства показался Сэму по крайней мере странным, его же получасовая встреча с послом в здании миссии на площади Славного Цветка и вовсе выглядела нелепой.

Атташе, все так же продолжая хихикать, ввели Сэма в посольство, в холле которого его торжественно приветствовала целая группа стоявших там с серьезными лицами сотрудников. У него даже мелькнула мысль о том, что, наверное, с таким же видом служащие зоологической лаборатории, неуверенные в своей безопасности, рассматривают только что привезенное и вызывающее у них интерес новое животное.

Затем Сэма быстро повели по коридору к какой-то массивной двери, за которой, по всей видимости, размещался кабинет посла. Как только Сэм перешагнул порог, посол быстро пожал ему руку, одновременно проведя пальцами свободной руки по своим слегка подрагивающим усам. Один из сопровождавших Сэма атташе достал из кармана сканер размером с сигаретную коробку и принялся размахивать им возле окон, словно благословляя стекло. Посол наблюдал молча за своим сотрудником.

— Я не могу быть уверенным, — произнес наконец атташе.

— Почему? — спросил глава миссии.

— Сгрелка слегка качнулась, но причиной этого может быть и громкая речь на площади.

— Черт, нам пора уже иметь более совершенную аппаратуру. Подготовьте соответствующие бумаги на этот счет в Вашингтон... — Подхватив Сэма под руку, посол повел его назад к двери. — Идемте со мной, генерал!

— Я майор...

— Прекрасно!

Посол вывел Сэма из кабинета и подвел его к другой двери, на противоположной стороне коридора, которую тут же и открыл. Он первым спустился по довольно крутым ступенькам в огромный подвал с единственной электрической лампочкой на стене. Посол зажег ее и мимо выстроенных в ряд корзинок провел Сэма к двери и едва видимой стене. Дверь оказалась довольно тяжелой, и послу пришлось даже упереться ногой в цементную стену, чтобы открыть ее.

Это был вход в давно не использовавшийся холодильник, служивший теперь винным погребом.

Войдя в помещение, посол зажег спичку. На одном из выступов стены стояла сожженная наполовину свеча. Дипломат поднес спичку к фитилю, и вспыхнувшее пламя затрепетало по стенам и выступам. Про себя Сэм заметил, что хранившееся здесь вино далеко не из лучших.

Увлекая за собой Сэма, посол прошел чуть назад и закрыл, правда не совсем плотно, тяжелую дверь. Аристократические черты его худого лица казались еще более строгими в неверном свете свечи.

— При виде нас, — виновато улыбнулся он, — у вас может сложиться впечатление, что вы имеете дело с параноиками. Но, уверяю вас, это далеко не так!

— Ну что вы, сэр! Здесь очень уютно и спокойно...

В следующие тридцать минут он получил предназначенные для него последние инструкции, присланные правительством. И получил их во вполне подходящем для этого месте: в глубоком подземелье, населенном червями, которые никогда не видели дневного света.

Дивероу покинул посольство с кейсом в руках. Чувствовал он себя не очень уверенно. И не успел выйти из белой стальной двери, как наткнулся на поприветствовавшего его китайского офицера, стоявшего в футе от дорожки. Только сейчас Сэм увидел «вещественные доказательства» тарана — лежавшие на газоне разбитые доски и несколько железных уголков.

— Меня зовут Лин Шу, майор Дивероу, — улыбнулся находившийся за пределами американской территории офицер. — Я буду сопровождать вас к генерал-лейтенанту Хаукинзу. Моя машина к вашим услугам!

Сэм уселся на заднее сиденье армейской машины и, откинувшись на спинку, положил кейс на колени. В отличие от нервных американцев, для Лин Шу не существовало запретных тем. И уже скоро разговор перешел на Маккензи Хаукинза.

— Генерал Хаукинз, — покачивая головой, заявил Лин Шу, — в высшей степени неустойчивая личность... У меня складывается такое впечатление, что он вообще находится во власти каких-то потусторонних темных сил.

— Кто-нибудь пытался поговорить с ним с позиции, так сказать, разума? — спросил Дивероу.

— Да, я пробовал сделать это сам. В довольно мягкой форме старался убедить его...

— Но успеха не добились, как я догадываюсь?

— Что мне сказать вам? Он напал на меня, что само но себе не укладывается ни в какие рамки!

— И вы хотите устроить в связи с этим настоящее судилище? Посол сообщил мне, что вы непреклонны в своем намерении... Процесс или бесконечные хаззераи!

— Что означает последнее слово?

— С иврита оно переводится как «затруднения».

— Вы не похожи на еврея...

— Так как насчет процесса? — перебил китайца Сэм. — Обвинение сводится к нападению на вас?

— О нет! Это несовместимо с нашей философией. Мы не чураемся физических страданий, поскольку только через борьбу и страдания человек обретает настоящую силу...

Лин Шу снова улыбнулся, но почему, этого Дивероу так и не смог понять.

— Генерал будет осужден, — продолжал китаец, — за преступления против нашей родины...

— Расширительное толкование реального поступка, — спокойно резюмировал Сэм.

— Все намного сложнее, — возразил Лин Шу, и улыбка исчезла с его лица, выражавшего теперь покорное смирение. — Ему инкриминируется варварское глумление над национальной святыней, которую можно сравнить с вашим Мемориалом Линкольна. Он уже, как вы знаете, сумел однажды выйти сухим из воды. На украденном грузовике врезался в статую на площади Сон Тай. И поэтому обвиняется сейчас в осквернении великих произведений искусства. Ведь статуя, на которую он наехал на грузовике, выполнена по эскизам жены председателя. И в тот раз не могло быть и речи ни о каких наркотиках. Его видели многие дипломаты. Наделал он шума на площади Сон Тай!

— Он заявит о смягчающих обстоятельствах.

— В случае с нападением на меня это вряд ли поможет.

— Понятно. — И хотя на самом деле Сэм ничего не понял, не было никакого смысла продолжать. — На сколько он тянет?

— Что значит «тянет»?

— Я имею в виду, сколько лет тюрьмы грозит ему?

— Приблизительно четыре тысячи семьсот пятьдесят лет.

— Что? С таким же успехом вы могли бы приговорить его к смертной казни!

— Жизнь в глазах нашего народа священна. Каждое живое существо может внести свой вклад в общее дело. Даже такой закоренелый преступник, каким является ваш империалистический маньяк генерал. Он мог бы принести много пользы, работая в Монголии.

— Подождите! — произнес Дивероу, повернувшись так, чтобы смотреть Лин Шу прямо в лицо.

Он не был уверен, но ему показалось, будто с переднего сиденья донесся металлический звук, какой обычно издает снимаемый револьверный предохранитель.

Сэм решил не думать об этом: так будет лучше, — и снова обратился к Лин Шу.

— Но это же идиотизм! — воскликнул он. — Подумайте, о чем вы говорите: четыре тысячи лет... Монголия!

Лежавший на коленях Сэма кейс упал на пол машины, и американцу снова послышался лязг металла.

— Давайте поговорим серьезно, — продолжал он, поднимая кейс и чувствуя, как его охватывает волнение.

— Законом предусмотрены наказания за совершенные преступления, — сказал Лин Шу. — И ни одно правительство какой бы то ни было державы не имеет права вмешиваться во внутренний порядок любой другой страны. Это непреложная истина. Хотя в данном, весьма специфическом случае возможны варианты.

Прежде чем ответить, Сэм сделал довольно большую паузу, наблюдая за тем, как хмурое выражение на лице Лин Шу медленно уступает место его прежней вежливой, но в то же время совершенно лишенной какого бы то ни было чувства улыбке.

— Могу я из сказанного вами заключить, — спросил он, — что речь может пойти о решении этого дела без суда?

— Как это — без суда? Каким образом? — снова нахмурился китаец.

— В результате компромисса. Ведь мы говорим именно об этом, не так ли?

Лин Шу позволил себе перестать хмуриться. Сменившая угрюмость улыбка была искренней ровно настолько, насколько Дивероу мог себе это представить.

— Если угодно, то да. Компромисс возможен, но при одном условии.

— При соблюдении которого, возможно, срок тюремного заключения в Монголии в четыре тысячи лет будет несколько сокращен?

— Не исключаю этого, если только вам удастся то, что явилось камнем преткновения для других. В конце концов, стремление к компромиссам у нас в крови...

— Я надеюсь, вы знаете, что говорите. Ведь Хаукинз — наш национальный герой.

— Как и Спиро Ейгару, майор! Ваш президент сам сказал об этом...

— И что бы вы могли предложить? Отменить процесс? Лин Шу перестал улыбаться, и Сэму показалось, что сделал он это намеренно.

— Это не в наших силах. О процессе уже объявлено, о нем уже знают и за границей...

— Чего вы хотите: сохранить лицо или продавать бензин? — откинувшись назад, спросил Сэм, а сам подумал, что китаец вовсе не желает никаких компромиссов.

— Немного и того и другого. Ведь это и есть компромисс?

— Хотелось бы узнать, что это значит — ваше «немного». При условии, если я уговорю Хаукинза быть благоразумным.

— В случае вашего успеха речь непременно пойдет о сокращении срока, — в который уж раз улыбнулся Лин Шу.

— С четырех тысяч лет до двух с половиной? В милосердии вам не откажешь. Давайте-ка поговорим лучше об условном освобождении. Я допускаю такую возможность.

— Но каким образом?

— Объясню вам это чуть позже, уверен, вам понравится мое предложение. А пока дайте мне нечто реальное, с чем бы я мог заставить Хаукинза пойти на уступку.

Сэм постучал пальцами по кожаной поверхности своего кейса. Это был дешевый прием, который тем не менее, часто расслаблял противника и делал его более сговорчивым.

— Судебный процесс у нас может проходить по-разному, — ответил китаец. — Иногда он бывает долгим, несколько декоративным, сопровождаемым исполнением всевозможных ритуалов. Или, наоборот, быстрым, без всяких там лишних атрибутов. Иначе говоря, правосудие вершится и за три месяца, и за три часа. Я предлагаю последний вариант...

— ...предусматривающий освобождение Хаукинза, — завершил фразу Сэм. — Я покупаю это. Подобное решение — именно то, что действительно побудит меня поработать как следует. Считайте, что мы заключили сделку.

— Поскольку дело касается освобождения, вам надлежит обставить все в лучших адвокатских традициях.

— Все будет как надо. Вы не только сохраните свое лицо и продадите бензин, но и продемонстрируете, сколь вы сильны, надолго став героями мировой прессы. И все это — одновременно. Что может быть лучше?

Лин Шу улыбнулся. Сэм подумал было о том, не скрывается ли за этой улыбкой что-то более значительное. Но все тот же Лин Шу от подобных мыслей тотчас отвлек его, начав задавать самые различные вопросы и сам же отвечать на них, не давая Сэму открыть рта.

— И в самом деле, что может быть лучше этого? — вновь спросил Лин Шу и сам же ответил: — Только изгнание генерала Хаукинза из Китая!

— Какое совпадение! Это вполне приемлемое условие его освобождения.

— В самом деле? — произнес Лин Шу,глядя прямо перед собой.

— Мы договоримся с вами, — несколько задумчиво сказал Сэм. — Но меня по-прежнему беспокоит Брэнд Икс.

Глава 6

Камера хорошо просматривалась через стеклянное окошечко в тяжелой стальной двери. В ней размешались европейского типа кровать, письменный стол, вмонтированное в потолок освещение, две лампы — на столе и у кровати — и большой ковер на полу. Справа зиял проем — вход в маленькую ванную, на левой стене была оборудована горизонтальная вешалка для одежды. Комната имела десять футов в ширину и двенадцать — в длину, но находившиеся в ней предметы выглядели намного больше, нежели Сэм представлял себе.

Не было в камере только одного — самого Маккензи Хаукинза.

— Вы сами убедились, — сказал Лин Шу, — насколько мы внимательны и сколь удачно обустроено жилище генерала!

— Все прекрасно, — ответил Сэм, — за исключением того, что я не вижу самого генерала.

— Он там, — улыбнулся Лин Шу и спокойно продолжал: — Это он так развлекается. Услышав шаги, прижимается к двери. Охрана уже два раза попадалась на эту уловку и довольно неудачно входила в камеру. Но, к счастью, среди работающих здесь есть и такие, кто превосходит в силе самого Хаукинза. Кроме того, теперь все смены предупреждены об особенностях поведения генерала. Что же касается пищи, то ее ему дают через окошечко.

— Он все еще никак не угомонится, — усмехнулся Сэм. — В общем, это весьма неординарная личность...

— Еще бы! — с оттенком некоторой загадочности кивнул головой Лин Шу, подходя к вделанному под окошечком кругу и нажимая на красную кнопку. — Генерал Хаукинз!.. Покажитесь, пожалуйста, генерал!.. Это я, Лин Шу, ваш добрый товарищ... Я знаю, что вы стоите за дверью!

— Встань вверх задницей, косоглазый!

Отдернув руку от кнопки, Лин Шу взглянул на Сэма.

— В вежливости вашему генералу не откажешь! — Затем, снова повернувшись к двери и нажав на кнопку переговорного устройства, он произнес; — Генерал, со мной ваш соотечественник, представитель вашего правительства. Он из вооруженных сил вашей страны...

— Тебе бы лучше проверить ее сумку, а то, может быть, заглянуть и под юбку! Смотри, как бы вместо губной помады у нее не оказалась бомба! — проревел из-за двери невидимый генерал.

Лин Шу в замешательстве снова повернулся к Дивероу. Сэм, мягко отстранив китайца, сам нажал на кнопку и громко сказал:

— Ну, ты, куриный хахаль, покажи свою волосатую задницу, которую ты называешь рожей, а не то я подорву тебя к чертовой матери, сукин сын! Кстати, тебе привет от Регины Гринберг!

В окошке медленно появилась огромная, стриженная под ежик голова Маккензи Хаукинза. Между зубов торчала полусжеванная сигара. В широко открытых, налитых кровью глазах виднелось неподдельное любопытство, которое генерал напрасно старался скрыть.

— Что такое? — удивленно открыл рот Лин Шу. — Что вы говорите?

— Это один из самых секретных военных паролей, — ответил Дивероу, — который мы используем только в исключительных случаях.

— Я не буду мешать вам, — молвил китаец. — Это было бы невежливо. Если вы нажмете вот на эту ручку рядом с окошком, генерал сможет увидеть вас. А когда вы решитесь, я впущу вас к нему в камеру. Сам же я останусь здесь.

Нажав на указанную ему ручку, Сэм услышал металлический лязг и почти сразу вслед за тем увидел косящегося на него и все еще озлобленного генерала. У Дивероу было такое ощущение, будто Хаукинз рассматривает нечто совершенно непристойное и к тому же малозначащее, каковым, судя по всему, являлся в глазах заключенного не кто иной, как он, Сэм Дивероу, жертва ошибки военных.

Тем не менее, он кивнул Лин Шу, и тот, протянув обе руки к двери, дернул ее на себя одной рукой и попридержал другой. Когда тяжелая стальная дверь открылась, Сэм шагнул в камеру навстречу летевшему на него огромному кулаку, который пришелся ему прямо по левому глазу. Удар достиг своей цели: комната, земной шар, а затем и вся Галактика завращались с невиданной скоростью и вслед за тем раскололись на сотни тысяч осколков ослепительно белого света.

Перед тем как ощутить сильную боль в голове и особенно в глазу, Сэм почувствовал на своем лице мокрое полотенце. Ему показалось все это странным. Протянув руку к голове, он убрал полотенце и прищурился. И первое, что увидел, был белый потолок. Висевшая посередине него лампа причиняла боль, причем больше всею его беспокоил левый глаз. Поняв, что лежит на кровати, Сэм повернулся на бок и сразу все вспомнил.

Хаукинз сидел за письменным столом, заваленным документами и фотоснимками, и читал сложенные в стопку бумаги.

Чтобы убедиться в том, что его кейс валяется где-то рядом с Хаукинзом, Сэму вовсе не надо было поворачивать раскалывавшуюся от боли голову. Но он все же сделал это и обнаружил чемоданчик, как и предполагал, у ног генерала. Естественно, открытый и пустой. Его же Одержимое лежало перед генералом.

Сэм прочистил горло. Ни о чем другом он и не мог помышлять. Хаукинз взглянул на него, и выражение его лица даже с большой натяжкой нельзя было назвать любезным. На нем отсутствовал какой бы то ни было намек на доброжелательность, которая обычно отличает товарищей по оружию.

— Это ты, говнюк ничтожный, занимаешься этим? С трудом усевшись на кровати, Сэм осторожно потрогал левый глаз, которым он видел довольно плохо.

— Конечно, меня можно назвать и дерьмом, генерал. Но в один прекрасный день я надеюсь доказать вам, что я далеко не такое ничтожество, как вы это предполагаете... Боже мой, до чего же больно!

— Ты хочешь мне что-то доказать? — кивнув на лежавшие перед ним бумаги, цинично усмехнулся Хаукинз. — Зная, кто я? Ты смешной парень, пойми это.

— Ваша манера разговаривать столь же допотопна, как и вы сами, — пробормотал Сэм, поднимаясь с кровати и с трудом сохраняя равновесие. — Вам нравится то, что вы читаете?

— Да это какая-то летопись! По всей видимости, они собираются ставить обо мне еще один фильм!

— Если и так, то только в Ливенуорсе, в тюремной прачечной. Вы ведь слишком лакомый кусочек. — Указав на повешенное на дверь и закрывавшее окошко одеяло, Дивероу поинтересовался: — Это имеет какой-то смысл?

— Да, поскольку смущает их. Восточный ум отличают два ярко выраженных пунктика, которые непосредственно воздействуют на него: смущение и замешательство.

Глаза Хаукинза стали спокойными.

Но то, что он сейчас сказал, удивило Дивероу. Возможно, это была просто его манера выражаться, но не исключено также, что за этими словами скрывалось глубокое знание. В любом случае подобная фразеология оказалась неожиданной.

— Мне кажется, все это бессмысленно. Ведь комната прослушивается, черт побери! Все, что им надо для того, чтобы слышать каждое произнесенное в камере слово, гак это нажать на красную кнопку!

— Ты не прав, солдат, — поднимаясь со своего кресла, ответил Хаукинз. — Если ты, конечно, солдат, а не штатская крыса. Иди сюда.

Хаукинз шагнул к висевшему на двери одеялу и завернул один угол направо, затем другой — налево. На обоих открывшихся взору участках стены находились небольшие отверстия, бросавшиеся в глаза исключительно из-за заткнутой в них мокрой туалетной бумаги. Отпустив оба конца одеяла, Хаукинз указал еще на шесть таких же затычек из все той же туалетной бумаги, по две и каждой стене — вверху и внизу, и усмехнулся своей напоминающей растянутую кожу улыбкой.

— Я изучил эту камеру буквально сантиметр за сантиметром и заткнул все микрофоны, убедившись предварительно в том, что не пропустил ни одного. Да, в хитрости этим обезьянам не откажешь. Один из них они укрепили прямо над моей подушкой, на случай, если я буду разговаривать во сне. И обнаружить его было труднее всего.

Не очень охотно, но Сэм все же кивнул в знак одобрения. И тут же подумал о том, что казалось ему само собой разумеющимся.

— Но если вы заблокировали все микрофоны, они могут прийти в камеру и выгнать нас отсюда. Вы должны это понимать.

— Тебе следовало бы лучше соображать, — возразил генерал. — Электронное оборудование в закрытых помещениях имеет только один выход. Сначала они вообразят, что в системе произошло короткое замыкание на выяснение чего у них уйдет около часа — если они, конечно, не вздумают ломать стены, а попытаются определить повреждение с помощью сенсоров. И данное обстоятельство будет смущать их. Затем, если они поймут, что дело не в короткое замыкании, а в затычках, то придут в замешательство. Помнишь, я говорил о двух пунктиках? Так вот, в течение часа они будут думать над тем, как им вытащить нас куда-нибудь еще, не допустив при этом ошибки. Таким образом, у нас в запасе как минимум два часа. И поэтому постарайся-ка хорошенько объяснить мне все за остающееся в нашем распоряжении время.

Дивероу вполне отчетливо сознавал, что ему просто необходимо «хорошенько объяснить все». Хаукинз был профессионалом, Сэм же не имел пристрастия к противоборству. И не только к физическому, но, как он начинал теперь подозревать, и к умственному.

— Вы не хотели бы услышать что-нибудь о Регине Гринберг? — спросил Сэм, когда генерал замолчал.

— Я читал ваши заметки — пожал тот плечами. — У вас отвратительный почерк.

— Плохой почерк — профессиональное отличие каждого юриста, одно из условий приема в коллегию адвокатов. На машинку же я не хотел отдавать их.

— Я думаю! — усмехнулся генерал. — У тебя тоже полно грязи в мозгах.

— У вас ужасный вкус, генерал.

— Я никогда не обсуждаю своих бывших жен!

— Зато они обсуждали вас! — заметил Сэм.

— Я хорошо знаю девочек. От них вы не получили 1 ничего такого, что можно было бы использовать против меня... Нет, от них вы не получили ничего... да и вес остальное, что вам удалось собрать, не имеет ко мне никакого отношения. |

— Надо ли говорить мне о морали?

— Только в моей, грубой манере. У меня с этикетом плоховато, парень. — Хаукинз вытянул руку и направлении письменного стола. Кисть и вытянутые пальцы ни разу не дрогнули. — Начинай свои объяснения.

— А что объяснять-то? — пожал плечами Сэм. — Ведь вы говорите, что прочитали бумаги. Или я должен разъяснить вам, что все эти документы свидетельствуют о том, что создалась сложнейшая ситуация, грозящая одной стороне объявлением ее представителя персоной нон грата и ставящая другую в весьма затруднительное положение? Если так, то я уже сделал это.

Дивероу потрогал свой глаз — он чертовски болел — и снова сел на кровать.

— Весь материал по Индокитаю, — прогремел Хаукинз, подходя к письменному столу и беря в руки сложенные бумаги, — написан так, будто я работал на этих проклятых вьетконговцев!

— Я бы не сказал так, генерал, — возразил Сэм. — Однако возникает несколько вопросов относительно тех методов, которые вы применяли в своих операциях...

— Да нет, парень, все куда сложнее! — перебил генерал. — Ведь получается так, что я работал либо на них, либо на обе стороны, а то и просто прикарманил чуть ли не половину разворованных в Юго-Восточной Азии денег! Если только я не был настолько глуп, что вообще не, понимал ничего из того, что делаю!

— Ах-ах! — пропел Дивероу тонким фальшивым тремоло. — «Теперь мы начинаем кое-что понимать, — сказала Алиса Петуху Робину». Настоящий солдат, награжденный конгрессом двумя орденами Почета, оказывается предателем. И все эти боевые схватки, сражения и стремительные рейды за линией фронта, захват пленных, пытки и примитивные средства грубого выживания — не что иное, как кульминация всего того, что несомненно выставит прославленного вояку в смешном свете. Все это очень грустно, генерал, но человеческая психика может воспринять это только так.

— Дерьмо! — проревел Хаукинз. — Моя голова приручена намного крепче к плечам, нежели у тех сосунков, которые интересуются всей этой чепухой!

— Двойка генералу, — проговорил Дивероу, поднимая вверх два пальца в форме латинской цифры пять. — Настоящим я подтверждаю, что голова у генерала и в самом деле сидит на плечах куда крепче, чем у любого из службы «Тысяча шестьсот». Но это лишь в том случае, добавлю я, если он действительно настоящий генерал.

— Что это значит, парень?

— О Хаукинз, с вами все кончено! Я не знаю, как и почему это произошло. Мне известно только, что вы в недобрый час встали кому-то поперек дороги, наделали слишком много шума и на вас поставлен уже крест! Мало того, теперь вы для службы «Тысяча шестьсот» — дьявольский подарочек, от которого она вполне определенно пытается избавиться. На вашем примере собираются учить других.

— Чепуха! Подождите до тех пор, пока все это станет известно Пентагону!

— Ваш Пентагон, коли уж говорить до конца, уже давно все знает. Медные носы сталкиваются между собой, спеша на предприятия по производству дезодорантов. Вы не существуете, генерал, а если и существуете, то лишь в чьей-то капризной памяти.

Сэм встал с кровати. Боль в глазу снова распространилась по всей голове.

— Ты не сможешь продать это, поскольку я не куплю, — все еще воинственно заявил Хаукинз, но самоуверенности в его голосе явно поубавилось. — У меня есть друзья. О моей карьере можно рассказывать на рассылаемых новобранцам открытках. Я, черт побери, офицер! Генерал, начавший свой путь рядовым в вонючей бельгийской грязи! И они не могут обращаться со мной подобным образом!

— Я не солдат, я адвокат. И, поверьте мне, о вас уже ведутся переговоры — точно так же, как и о бензине. Эти телефото от ваших пекинских друзей запечатлели все ваши художества. Вы — лопнувший мыльный пузырь.

— Им надо еще доказать это!

— Они уже это сделали! Я получил такие доказательства всего лишь час назад в темном винном погребке от одного психопата со свечой в руке. А он, знаете ли, весьма солидный гражданин! Они достали вас.

Хаукинз скосил глаза и вытащил изо рта разжеванную потухшую сигару.

— Каким образом?

— «Заключения врачей». А это — серьезные свидетельства. К работе подключились и терапевты и психиатры. «Нервные срывы» — только начало. Министерство обороны готовит бюллетень, в котором говорится о том, что вы были специально поставлены в весьма напряженную ситуацию, с тем, чтобы иметь возможность наблюдать развитие вашего недуга. Насколько я понял, он именуется «шизоидной прогрессией». Стремление к конфликтам, о чем свидетельствуют материалы по Индокитаю, и картины того, как вы мочитесь на крыше посольства, позволяют сделать весьма убедительные психиатрические заключения...

— Но у меня есть куда более убедительное объяснение случившегося. Я был чертовски зол. Подождите немного, я представлю свою версию.

— Да вам просто не дадут ничего сказать. И если подобный бюллетень появится, президенту не останется ничего другого, как, выступив по радио, воздать должное вашему прошлому, а потом: пусть и неохотно, сообщить все же о заключении врачей и попросить нацию молиться за ваше выздоровление.

— Этого не произойдет! — уверенно покачал головой Хаукинз. — Ведь больше никто не верит президенту!

— Может быть, и так, генерал, но у него есть связи. Если и не его собственные, то, тем не менее, весьма эффективные. И стоит только ему сказать, как вас тотчас упрячут; стянув предварительно ремнями, в силосную яму в Найке.

Увидев в небольшом туалете зеркало в металлической оправе. Сэм направился туда.

— Но зачем президенту это? — едва удерживая сигару между пальцев, спросил Хаукинз. — И почему ему разрешат поступить так?

Дивероу взглянул в зеркало на огромный отек под левым глазом.

— Потому что нам нужен бензин.

— Что?! — Хаукинз уронил от неожиданности сигару и, сам того не замечая, наступил на нее ногой и стал вдавливать ее в ковер. — Бензин?!

— Все это довольно сложно и не столь существенно для нас. — Сэм слегка нажал пальцами на чувствительную кожу вокруг глаза. Подобных казусов с ним ни разу не случалось за последние пятнадцать лет. И теперь его интересовало, когда опухоль начнет опадать. — И я советую вам воспринимать ситуацию такой, какова она есть на самом деле, и соответственно с ней вести себя. Ведь вам, генерал, не из чего особенно выбирать!

— Иными словами, вы полагаете, что я намерен дать сбить себя с ног и считать все происходящее вокруг в порядке вещей?

Дивероу вышел из туалета, остановился и вздохнул.

— Сейчас, — сказал он, — нашей непосредственной задачей является предотвращение вашего заключения в Монголии на четыре с лишним тысячи лет. И если вы пойдете навстречу, то я смогу вас вытащить.

— Из Китая?

— Да.

— А что от меня требуют за это и кто? И азиаты и Вашингтон? — скосил глаза Хаукинз.

— Вам придется согласиться на многое. Буквально на все.

— С армией мне, конечно, придется расстаться?

— А какой вам смысл оставаться в ней?

— Черт побери!

— Я понимаю ваши чувства. Но делать в армии вам больше нечего. Мир же и без нее велик. Так наслаждайтесь им!

В зловещей тишине Хаукинз снова подошел к письменному столу. Взял одну из фотографий и. пожав плечами, бросил ее. Затем вытащил из кармана новую сигару.

— Черт побери, парень, ты опять не желаешь думать. Ты юрист, — что ж, возможно, — но, как сам сказал, не солдат. Когда полевой командир нарывается на вражеский патруль, он не вступает с ним в переговоры, а уничтожает его. Никто не заставит меня радоваться в подобной обстановке, а они пусть попробуют поместить меня в ту силосную яму, о которой ты говорил. Для того, чтобы я молчал.

Дивероу глубоко вдохнул через рот.

— Я могу построить защиту так, что это будет приемлемо для всех. После того, конечно, как вы прекратите сопротивляться. Полное раскаяние, публичное извинение и прочее, прочее, прочее.

— Черт побери!

— Монголия, генерал...

Хаукинз прикусил конец сигары, чтобы удержать его но рту. Дивероу же она показалась торчавшей между зубов пулей.

— Как вы собираетесь выходить из положения?

— Я полагаю, что следует направить министру обороны письмо, приложив к нему магнитофонную пленку, на которую вы запишете его. И в письменном тексте, и, соответственно, на пленке вы заявите, что, будучи в здравом уме, знаете о своей болезни... ну и все прочее...

Хаукинз уставился на Дивероу.

— Вы часом не свихнулись?

— В Дакоте очень много силосных ям.

— Боже ты мой!

— Все это не так уж плохо, как вам кажется... Письмо и пленка будут похоронены в Пентагоне. Они пойдут в ход только в том случае, если вы начнете кутить общественность. Если же все будет в порядке, ^ вам вернут, ну, скажем, через пять лет... Идет, Хаукинз?

Вытащив из кармана спички, генерал зажег одну из них и прикурил. В следующее же мгновение целое облако довольно едкого дыма почти скрыло от Сэма его лицо, и из плотной завесы до Дивероу донесся чеканивший слова голос Хаукинза:

— К черту все эти ваши китайские штучки, ни о каком психическом заболевании и тому подобном дерьме не может быть и речи! Никому не удастся выбить меня из седла!

— Боже ты мой! — воскликнул Сэм, расхаживая по камере, как он это часто делал в зале заседаний, вырабатывая тактику защиты. — Раз так, обойдемся и без этого! Просто вы заявите о том, что устали, вот и все! И не забудьте добавить еще что-нибудь о выпивке, поскольку любящий поддать клиент всегда вызывает сочувствие и даже выглядит в какой-то степени привлекательным. — Сэм остановился на какой-то миг, собираясь с мыслями, а затем продолжил: — Конечно, китайцы предпочли бы идеологическое, если так можно выразиться, покаяние, которое наверняка смягчило бы их. Впрочем, они и без того уже проявили немалое великодушие по отношению к вам. Народная власть повела себя по-джентльменски. И продемонстрировала терпимость. Чего вы, кстати, не поняли. Ведь вы и на самом деле ответственны перед ними за всю ту грязь, которой вы поливали их в течение целой четверти века.

— Да вы просто режете по живому! — прорычал Хаукинз, продолжая совершенно непостижимым для Дивероу способом жевать сигару. Затем, вытащив ее изо рта и понизив голос, генерал произнес: — Я знаю, я знаю... Силосная башня или Монголия! О Боже!

Дивероу с сочувствием наблюдал за генералом. Затем, подойдя к нему, мягко сказал:

— Вы в тисках, генерал. И поверьте, никто не знает это лучше меня. Я читал ваше досье и согласен, может быть, лишь с одной пятидесятой того, что там написано. И тем не менее, я считаю, что вы представляете собой угрозу по слишком многим параметрам. Но мне также ясно и то, что вы никогда не были ни марионеткой, ни посмешищем. Помните, что вы внушали своим «девочкам»? Что каждый. человек — свое собственное изобретение. И это говорит мне о многом. Так дайте же мне возможность помочь вам! Я не солдат, Хаукинз, но я, черт меня побери, довольно хороший юрист!

Хаукинз отвернулся. Как показалось Сэму, он был несколько смущен. И когда заговорил, в его словах прозвучала такая беззащитность, что Сэм вздрогнул.

— Не знаю, почему оказывают на меня воздействие чьи-то речи и никак не привлекают силосные ямы с Монголией. Черт побери, парень, но я прослужил в армии тридцать с лишним лет. Снимите с меня форму, и я буду выглядеть словно ощипанная утка, куда бы меня ни поместили. Ведь я профессиональный военный и не знаю ничего, кроме армии, у меня нет никакой другой подготовки, коль скоро вы заводите речь о чем-то ином. Я никогда не занимался техническими науками, исключая некоторого знакомства в «Джи-2» с техникой, похожей на ту, которой нашпигована эта комната. Я умею только ставить ловушки для любителей поживиться за счет казны, о чем весьма правдиво написано в отчетах о моей деятельности в Индокитае. Я перехитрил камбоджийцев, цэрэушников, вьетнамцев и даже прожженных сайгоновских генералов. Я полагаю, что могу управлять личным составом, хотя мне поставляли чаще всего каких-то уголовников. Если бы эти люди были штатскими, им даже не разрешили бы показаться на улицах. А я всегда относился к ним хорошо. Я мог держать всю эту гвардию в руках. Я сумел, встав на одну доску с ними, использовать и их самих, и их способность ловить рыбку в мутной воде. Но я ничего не умею делать в том мире, который начинается там, где кончается Армия...

— Что-то не похоже на человека, который заявил, что каждый являет собой свое собственное изобретение. Вы же на самом деле крепче.

Повернувшись, Хаукинз посмотрел на Сэма.

— Все это ерунда, парень, — медленно и вдумчиво проговорил он. — А знаешь почему? Может быть, единственное, что из меня хотели сделать в моей жизни, так это махинатора. А я всегда плевал на это, поскольку никогда не придавал особого значения деньгам.

— Вы жаждете борьбы. Как и все талантливые люди. Ну а деньги представляют собой, так сказать, ее побочный продукт... И обычно их ценность заключается в их количестве, а не в том, что можно на них приобрести.

— Согласен с вами, — глубоко вздохнув и потянувшись, сказал Хаукинз.

Глядя на выражение его лица, Сэм был почти уверен в том, что в эту минуту генерал думал о своей отставке.

Хаукинз прошел бесцельно мимо Сэма, напевая мелодию из «Мерзи-Доутс». Из своего богатого опыта юриста Сэм знал, что именно в такие минуты надо оставить клиента в покое и дать ему время для принятия решения.

— Подожди еще минуту, парень, — проговорил наконец генерал, вынимая изо рта сигару и глядя Сэму в глаза. — Все рассчитывают на мое согласие: и китайцы, и эти дырявые задницы в Вашингтоне, и, возможно, не менее дюжины корпораций, занимающихся нефтепродуктами. Как мне начинает казаться, они не только рассчитывают на него, но и нуждаются в нем. Причем настолько, что пойдут на любой подлог, состряпают какое угодно дело... Этот восковой шар катится без контроля...

— Подождите, генерал! То, с чем мы столкнулись...

— Нет, это ты подожди, парень! Я не собираюсь доставлять тебе неприятности. И сделаю все намного лучше, нежели ты рассчитываешь.

Хаукинз снова зажал сигару между зубов, его глаза оживились.

— Я все сделаю так, — энергично и в то же время вдумчиво заговорил он, — как этого от меня хотят все эти недоноски. Услужу им и словом, и делом. Если хотите, я покрою поцелуями каждую плитку на площади Сон Тай. Но взамен я выдвигаю два условия. Во-первых, меня должны увезти из Китая и одновременно уволить из армии. И, во-вторых, я хочу провести три дня в архивах «Джи-2», находящихся в округе Колумбия, чтобы посмотреть там только свое досье... Ведь это же я, черт побери, писал всю ту чертовщину! И желал бы теперь бросить последний взгляд на все то, что я сделал. В присутствии любой охраны. Впишу свои последние оценки и дополнения. Вообще-то это обычная процедура для уволенных офицеров разведки. Что вы думаете по этому поводу?

— Я не знаю, — неуверенно проговорил Сэм. — Ведь это секретные материалы...

— Но не для офицера же, который делал все то, о чем в них сообщается! Кстати, об этом говорится и в параграфе семь-семь-пять Устава о секретных операциях. В данном параграфе даже содержится требование о внесении уволенным офицером его последних оценок.

— Бы в этом уверены?

— Ни в чем в своей жизни я не был так уверен, как в том, парень!

— Хорошо, если так положено...

— Я только что процитировал тебе устав. А ведь это военная библия, парень!

— В таком случае я не вижу никаких препятствий.

— Я желаю получить от тебя письменное подтверждение принятия моих требований. В обмен на то самое письмо и пленку, которые удостоверят, что я устал настолько, что жрал дерьмо ящериц. Короче говоря: я предъявляю вам ультиматум, суть которого сводится к Целующему: или в Вашингтоне готовится приказ, предписывающий мне выполнить по прибытии в Штаты соответствующие требования параграфа семь-семь-пять, или же я выбираю силос в Монголии! После возвращения домой у меня найдется еще немало сторонников. Может, они несколько простоваты, но шума наделают достаточно.

Маккензи Хаукинз усмехнулся. Торчавшая у него во рту сигара превратилась в бесформенную массу. Теперь настала очередь Сэма скосить глаза.

— О чем вы думаете?

— Так, ни о чем, парень. Просто ты кое о чем напомнил мне. Каждый — свое собственное изобретение, сумма его частностей. И за пределами армии существует чертовски огромный мир. Где тоже идет борьба.

Часть вторая

Любая замкнутая корпорация — то есть компания с ограниченным числом инвесторов, вне зависимости от размера ее капитала, — должна возложить ответственность за финансовую деятельность на людей, обладающих благородным сердцем и беспримерной отвагой, которые преданностью своей и целеустремленностью придадут динамизм всей структуре.

«Экономические законы Шеперда», кн. CVI, гл. 38.

Глава 7

Народный суд закончился к удовольствию всех заинтересованных сторон. Хаукинз, превосходно сыграв отведенную ему роль, предстал перед судом смиренным и раскаявшимся в своих злодеяниях грешником, этакой мягкой и ласковой кошкой. И по прибытии на военно-воздушную базу в Трэвисе, в Калифорнии, он, сойдя с самолета с выражением стоика, четко отвечал перед камерами на вопросы целых толп журналистов и всевозможных лунатиков, чем буквально покорил собравшихся на аэродроме простых людей и разочаровал оравших во все горло суперпатриотов.

В весьма простых выражениях он объяснил, что пришла пора, когда старые солдаты должны достойно сойти со сцены, что времена изменились, а значит, произошла неизбежная в таких случаях переоценка ценностей. И то, что считалось вероломством и предательством десять лет назад, сейчас воспринимается нормой в отношениях между людьми. Предназначение военного человека — отнюдь не решение каких-то международных спорных вопросов, и нацеливать его на это нельзя. Вполне достаточно и того, что он, простой воин национальной армии... И так далее, и тому подобное.

Что же касается лично его, генерал-лейтенанта Маккензи Хаукинза, то он по-прежнему остается приверженцем общепринятых истин под тем углом зрения, под каким он видит их.

В общем, все было весьма живо. Весьма искренне. Весьма бравурно.

А сам Хаукинз был превосходен.

Было отмечено, что за этой встречей наблюдал и сам хозяин Овального кабинета. Он прекрасно провел время, сидя в глубоком кресле перед телевизором, рядом с которым расположился, оберегая хозяина, его любимец — стопятидесятифунтовый дог по кличке Питон. Смеялся, хлопал ладонями собаку по спине и хихикал. Вместе с ним веселилась и вся его семья, точно так же смеясь, хлопая в ладоши, хихикая и притопывая ногами. И хотя его близкие не были вполне уверены в том, что их отец действительно столь счастлив, тем не менее, они никогда так не радовались с того самого дня, когда он выстрелил тому. ужасному маленькому спаниелю в живот.

Сэм Дивероу следил за превращением Маккензи Хаукинза из рычащего медведя в забитого опоссума с сомнением и страхом. Ястреб превратился в этакого мягкоклювого птенца без особой на то причины. И дело было даже не в том, что Сэм не принимал во внимание возможность тюремного заключения генерала в Монголии или Ливенуорсе. Коль скоро Хаукинз согласился признать справедливым предъявленное ему обвинение, публично покаяться, написать и зачитать письмо и не возражать против появления в газетах фотографий, снятых во время последнего судебного заседания, ознаменованного оглашением приговора, согласно которому он получил сто условных лет, и изображавших его с поникшей головой, то он мог вернуться к своим армейским замашкам, дать возможность разгореться обуявшим его страстям. Вместо этого он делал все возможное для того, чтобы гасить их. Создавалось впечатление, что он и на самом деле решил сойти со сцены. Причем сам Сэм считал эту фразу ужасной.

Конечно, Сэм не мог не догадываться о том, что такое поведение Хаукинза каким-то образом связано с обещанной Вашингтоном услугой за услугу — с допуском Хаукинза к архивам «Джи-2» в соответствии с параграфом семь-семь-пять о секретных операциях. И если это было так, то генерал напрасно старался вести себя подобным образом, поскольку три разведслужбы уже просмотрели востребованные Хаукинзом папки и не нашли в них ничего важного с точки зрения национальной безопасности. Ведь по большей части речь в них шла о давних тайных заговорах в Сайгоне, нескольких старых нечистоплотных мероприятиях в Европе, а также о всевозможных предположениях и сплетнях, то есть о разной чепухе.

И если Хаукинз искренне верил в то, что он сможет извлечь нечто полезное для себя — а иначе какой смысл настаивать на допуске к документам? — из этих устаревших, неподтвержденных донесений, то в этом не было ничего опасного. А вообще же вследствие инфляции и значительно уступающей зарплате пенсии, которую теперь должен был получать генерал, а также из-за шаткости его положения, дела Хаукинза в целом складывались далеко не блестяще. И. поэтому никого не волновало, что генерал собирается делать со своим старым досье. Ну а если из этого и вышло бы что-нибудь непредвиденное, то в распоряжении Пентагона имелось его письмо.

— Я рад снова слышать тебя, парень! — громко и энергично произнес Хаукинз.

Сэм убрал телефонную трубку подальше от уха. Частично этот жест объяснялся тем, что Хаукинз буквально оглушил его, а частично и тем, что Сэм просто испугался, снова услышав его.

Дивероу вернулся в Вашингтон около двух недель назад, оставив Ястреба в Калифорнии сразу же после пресс-конференции в Трэвисе. До отставки Сэма оставалось всего три дня, и он только тем и занимался, что приводил свои дела в тот образцовый порядок, который бы соответствовал столь славному часу.

Хаукинз не имел никакого отношения к его настоящим занятиям, но его постоянное присутствие представляло для Сэма некую абстрактную опасность.

— Привет, Мак! — осторожно ответил Сэм: они прекратили называть друг друга по званиям еще в начале процесса в Пекине. — Ты в Вашингтоне?

— Где же еще, парень? Завтра я собираюсь в «Джи-2», чтобы выполнить требование параграфа семь-семь-пять. Ты что, не знаешь об этом?

— Я был очень занят, поскольку мне надо многое тут закончить. Да и кто стал бы докладывать мне об этом твоем параграфе?

— Как «кто»? — ответил Хаукинз. — Ты же едешь вместе со мной, и я полагал, что тебе известно об этом.

Сэму показалось, что в его желудке застрял огромный кусок. Он машинально выдвинул один из ящиков своего стола и, доставая оттуда бутылку «Мэлокси», сказал:

— Сопровождать тебя? Но зачем? Ты что, сам не знаешь, где находится этот «Джи-2»? В случае чего я дам тебе адрес, Мак, он у меня здесь. Не клади трубку, Мак!.. Сержант, разыщите мне адрес архивов «Джи-2»! И побыстрее!

— Постой, Сэм! — прокричал в трубку Хаукинз. — Это обычная армейская формальность, и только. Ничего из ряда вон выходящего и неудобного. Адрес я знаю, но тебе все равно придется сопровождать меня! Это решено, Сэм...

— Но я не желаю ехать с тобой! — воскликнул Дивероу. — Какой, к черту, из меня сопровождающий? И я уже попрощался с тобой в Калифорнии!

— Ты можешь снова поздороваться со мной за сегодняшним обедом, Сэм! Что ты, кстати, думаешь по этому поводу?

Тяжело вздохнув, Сэм отпил из бутылки и сделал своему секретарю из женской вспомогательной службы знак рукой, чтобы та вышла.

— Сожалею, Мак, но у меня очень много дел... Возможно, мы увидимся в конце недели или, если удастся, послезавтра в четыре часа...

— Нам следует выехать в «Джи-2», Сэм, завтра утром... Я хочу сказать, что ты обязан быть там, парень. Это в порядке вещей. Ведь мы же не хотим, чтобы там случилось что-нибудь непредвиденное, не так ли? Поскольку в случае чего — Бог ты мой! — нас с тобой просто не выпустят оттуда.

— Где ты собираешься обедать? — спросил Дивероу. Положив трубку, он поморщился. Бутылка «Мэлокси» была пуста.

«Ты же едешь вместе со мной, и я полагал, что тебе известно об этом... Это в порядке вещей. Ведь мы же не хотим, чтобы там случилось что-нибудь непредвиденное, не так ли?»

Конечно, нет...

Дивероу тряхнул головой. Парочка в соседней кабине уставилась на него. Он опомнился и с идиотским видом улыбнулся. Нашептавшись между собой, те двое отвели глаза. Их реакция была понятной.

Под шторами арки прошел высокий человек и двинулся в глубь зала. Сэм впился в него глазами. Причем со страхом.

Это был Хаукинз. Сэм не сомневался в этом, несмотря на то, что осторожно пробиравшийся сквозь забитый людьми зал рослый мужчина имел лишь отдаленное сходство с растрепанным, жевавшим сигару Маккензи Хаукинзом, искоса рассматривавшим его через окошечко в двери пекинской камеры. И еще меньше направлявшийся к Сэму человек напоминал того коротко остриженного Хаукинза, который некогда гордо шествовал с выпрямленной спиной, печатая шаг, словно маршировал на параде под оркестром. Прежде всего в глаза бросалась бородка в стиле Ван Лейка. И хотя Хаукинз только что отпустил ее, она уже успела отрасти и выглядела довольно ухоженной. Изменилась и прическа. Его волосы не только стали длиннее, но и были подстрижены таким образом, что седоватыми волнами спадали ему на уши. В целом он выглядел весьма презентабельно. Что же касается его глаз, то увидеть их было нельзя — из-за темных очков в светлой оправе из черепахового панциря, придававших ему вид ученого или даже дипломата без всякого намека на таинственность.

А его походка? Боже милосердный! Армейскую деревянность Хаукинза сменила, черт побери, элегантность обладающего вкусом человека. И вообще во всей его фигуре и манере держаться появились расслабленность и мягкость, некая естественная пластичность, характерная больше для Палм-Бича, нежели для Форт-Беннинга.

— Я заметил, как ты наблюдаешь за мной, — сказал Хаукинз, входя в кабину. — Не так уж и плохо, а, парень? Никто из этих дерьмоносцев не остановил меня. Что ты думаешь по этому поводу?

— Я удивлен, — ответил Сэм.

— Ну и зря, парень... Первое, чему необходимо учиться при переходе границы, так это способности адаптироваться в новых условиях. Не только к природной среде, но и, главным образом, к местным привычкам и поведению. Это своеобразная форма психической войны.

— Что ты городишь?

— Мы за линией фронта, Сэм, на вражеской территории. Неужели до тебя не доходит это?

— Хаукинз элегантным движением помешал лед в коктейле. И затем перешел к тому главному, ради чего он и затеял этот обед с Дивероу. Это же главное заключалось всего в одном, но весьма взрывоопасном имени.

Генерал-майор Хизелтайн Броукмайкл... Совсем еще недавно служил в штабе американских войск в Бангкоке, а ныне пребывал в Вашингтоне в полном забвении.

— Да, Сэм, старина Броуки был вместе со мной в Корее... Зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, хотя и был немного горяч. К тому же ему постоянно приходилось бороться со своим тупицей кузеном... У того еще было это идиотское имя — Этелред. Можешь себе такое представить? Подумать только, два Броукмайкла в одной чертовой армии, и оба с дурацкими именами!

— Я уже наелся, — произнес спокойно Дивероу. Хаукинз между тем продолжал:

— И вот ты, сэр, долбанул из тяжелой мортиры по карьере Броуки. Он не получит больше ни одной звездочки на воротник, если даже соберет для этого всех астрологов в Пентагоне. Сам знаешь, они никогда не бывают уверены в чем бы то ни было. Согласен, один из этих чертовых Броукмайклов мошенник, но ты ведь так и не доказал этого.

— Мне бы не позволили! — прошептал Сэм так громко, что его услышал не только Хаукинз.

Парочка в соседней кабине снова посмотрела на него, и Сэму пришлось состроить им гримасу.

— У меня имелись доказательства, я подготовил все необходимые материалы, но меня заставили закрыть дело!

— И все же хороший парень был сражен в тот самый момент, когда начальники штабов с благосклонностью посматривали на него... Жалко, скажу я тебе!

— Хватит об этом, Мак! — не выдержал Сэм. — Я сыт по горло этим идиотом...

— Не такой уж он идиот... Что же касается тебя, то ты тогда пошел даже на серьезные правонарушения, чтобы только добыть эти твои так называемые доказательства.

— Я сознательно шел на риск, поскольку был чертовски зол. И заплатил за это двумя голами жизни в этой петушиной форме! Но теперь все, я хочу уйти!

— Все это очень плохо. И мне очень неприятно слышать, как ты говоришь об этом, потому что тебе, возможно, придется еще какое-то время поработать в генеральной инспекции, если я...

— Перестань! — перебил Хаукинза Дивероу похожим на рычание шепотом. — Через день я снова стану свободным человеком, и ничто, — слышишь, ничто! — не изменит этого.

— Я тоже надеюсь, что так оно и будет. Но позволь мне закончить. Ты действительно можешь задержаться в армии, если мне не удастся отговорить старину Броуки от его сумасбродной идеи. Дело, видишь ли, в том, что обвинения, выдвинутые против тебя в Бангкоке, вовсе не преданы забвению. В силу целого ряда довольно сложных обстоятельств и всех этих нападок штатских уродов на армию они как бы повисли в воздухе. В данный момент Броуки ничего не имеет против тебя, но ему как-то хочется определиться, и, думаю я, ты прекрасно это понимаешь. Он воображает, что если снова выдвинет против тебя те обвинения, то ты, откопав соответствующие документы, сможешь показать лицо настоящего Броукмайкла и возвратить ему таким образом, благосклонность Объединенного комитета начальников штабов, которой он пользовался всегда. Не буду скрывать, тебе лучше пойти на это, поскольку в противном случае ты можешь оказаться в каменоломнях. Это не займет много времени: всего шесть или семь месяцев. Ну, год или, в крайнем случае, полтора, если суд затянется. Но в результате вы оба получите то, что хотите...

— Единственное, что я желаю, так это уйти из армии! — воскликнул Сэм, скручивая салфетку с такой силой, что она заскрипела. — Я заплатил за свой аморальный поступок. Теперь все это для меня в прошлом!

— В прошлом — для тебя, но не для старины Броуки.

— Факты таковы. Я приготовил это проклятое извинение. В письменной форме. Послезавтра, после шестнадцати часов, я продиктую его — и продиктую штатскому секретарю — за считанные секунды. Но дела этого не открою снова! |

— Нет, откроешь, ибо в противном случае старина Броуки извлечет на свет Божий некую бангкокскую папку и отдаст приказ о твоем аресте. Не забывай, Сэм, он — действующий генерал!

Хаукинз замолчал и, сжав губы, покачал головой, невинно глядя на Дивероу через свои затемненные очки.

— Ладно, Мак, — произнес Сэм, — пора кончать эту игру! Ты сказал: «Если мне не удастся отговорить старицу Броуки от его сумасбродной идеи...» Но ты сумеешь это провернуть?

— Я могу либо отговорить Броуки от этой затеи, либо на пару дней убрать его со сцены. В общем, сделать что-нибудь одно из двух. Как только ты выйдешь в отставку, парень, Броуки будет чертовски трудно уговорить кого бы то ни было начать преследовать тебя. А ты знаешь, что у этих бумаг есть срок давности. Хотя я не должен был говорить тебе об этом.

— Скажи мне прямо, какой гадости ты хочешь от меня? Хаукинз снял очки и мягкими движениями стал протирать стекла. И делал он это так, будто шлифовал камень.

— Видишь ли, Сэм, в последнее время я очень много думаю о своем будущем. И мне кажется, что в нем есть место и для тебя, хотя я в этом не уверен...

— Это не имеет никакого значения! — покачал головой Сэм. — На следующей неделе я снова займу свое место в конторе Арона Пинкуса, лучшей юридической фирме штата Бей[5].

— Мог бы и потерпеть еще немного. Ну, скажем, с месяц? Боже мой, Сэм, ты же провел на службе целых четыре года, так что для тебя какие-то несколько недель?

— В один прекрасный день Арон Пинкус займет место в Верховном суде. Каждый проведенный с ним рядом день является для меня настоящей школой, и я не намерен отказываться от тридцати лет оплаченного образования. Кстати, Мак, что ты имел в виду, говоря о месте для меня? Чем я должен был бы заниматься?

— Мне может понадобиться адвокат, Сэм, — пояснил Хаукинз. — И считаю, ты самый лучший из всех, с которыми я когда-либо имел дело.

— Наверное, потому, что я был единственным, с кем ты встречался...

— Правда, у тебя имеются слабые места, хотя их и не так уж много, — перебил его генерал, снова надевая очки. — Ты меня извини, но это так. И поэтому я еще не знаю. найму я тебя или нет. Мне надо как следует подумать.

— А заодно и нейтрализовать Броукмайкла?

— Прежде скажи, ты сможешь представить мне свои соображения относительно работы в качестве моего адвоката? Только на две недели? Кое-какие деньги у меня есть...

— Я знаю совершенно точно, чем ты располагаешь, Мак, — сочувственно покачал головой Дивероу. — Я должен был это знать... Ты хочешь получить от меня совет относительно инвестиций?

— Что-то вроде этого...

— Тогда я помогу тебе, Мак, даже не имея соответствующей квалификации. Я говорю серьезно. — Сэму было известно, что за всю свою жизнь, полную приключений и риска, Хаукинзу удалось скопить всего пятьдесят тысяч долларов. Ни авуаров, ни недвижимости, ни домов, ни акций у него не было. И на эти деньги плюс пенсия он должен был прожить все оставшиеся годы. — А если я не сумею дать тебе совет — тот, в котором ты, на мой взгляд, нуждаешься. Мак, — то я найду еще кого-нибудь, кто сможет сделать это.

— Весьма признателен тебе, сынок.

Может быть, это только показалось Сэму, а возможно, и на самом деле в суровых глазах генерала сверкнули слезы. Но сказать об этом с уверенностью было трудно из-за темных очков.

— Это — то немногое, что я могу сделать для тебя. Может быть, это звучит и несколько категорично, но мне кажется, что такая несложная работа под силу каждому. Ты немало совершил славных дел, но был раздавлен мелкими людишками. Я знаю это.

— Ладно, парень, — глубоко вздохнув, несколько высокопарно произнес генерал, — каждый делает то, что он должен делать в этом мире. Сейчас же... Ох, этот чертов пиджак жмет сильнее парадной формы, которую я надевал в День памяти!

Хаукинз вытащил из нагрудного кармана сложенный журнал, некоторые страницы которого были загнуты и помечены красным карандашом.

— Что это? — поинтересовался Сэм.

— Пропагандистское издание китайских коммунистов. которое косоглазые оставили у меня в камере. Самая заурядная коммунистическая чепуха, написанная на отвратительном английском языке. В одной из статей говорится о той несправедливости, которая буквально царит в церкви как религиозном учреждении. У римского папы есть двоюродный брат, так что вместе они являют собою некое подобие братьев Броукмайклов. Правда, у папы и его кузена разные имена, хотя похожи они друг на друга как две капли воды: их невозможно отличить. Кузен даже вынужден был отрастить бороду, чтобы отличаться от его преосвященства.

— Я что-то не понимаю. При чем тут несправедливость?

— Этот кузен, третьеразрядный певец в какой-то небольшой оперной труппе, половину времени сидит без работы. Китайцы без особого труда делают сопоставление: певец, исполняя арии, рвет, что называется, свою душу во имя культуры и в то же время влачит полуголодное существование, тогда как его кузен папа предается чревоугодию и обворовывает бедных.

— И это настолько заинтересовало тебя, что ты решил отметить все это?

— Да нет, парень. Просто я отметил все эти несоответствия, чтобы обратить твое внимание на этого священника, моего друга. Возможно, это удивит тебя, но я кое-что почитал о том, о чем прежде никогда особенно не задумывался. Ну, скажем, о Боге, церкви и тому подобном... И прошу тебя, не смейся сейчас.

— Я никогда не смеюсь над такими вещами, Мак, — мягко улыбнулся Дивероу. — Не думаю, что в них есть что-нибудь смешное. Мы ведь не только имеем закрепленное конституцией право на религиозные чувства, но зачастую и черпаем в них самую настоящую поддержку.

— Это ты здорово сказал. По-настоящему проникновенно, Сэм. Кстати, я хочу предупредить тебя кое о чем относительно этого дела с Броукмайклом. Завтра утром в «Джи-2» держи свой поганый рот на замке и делай то, что я велю тебе!

Когда Дивероу подъехал к отелю, Хаукинз, с кейсом в руке, судя по виду, весьма дорогим, стоял под большим навесом, ожидая его. Открыв дверцу машины свободной рукой, он сел в нее. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Черт побери, какое чудесное утро!

На самом деле утро в тот день вовсе не было чудесным. Более того, оно было холодным и промозглым, а небо грозило в любую минуту разразиться проливным дождем.

— Твой барометр немного барахлит.

— Ерунда! Восприятие погоды, как и возраста, зависит исключительно от того, как ты себя чувствуешь. Я же чувствую себя сегодня превосходно!

Хаукинз провел руками по лацканам твидового пиджака и, поправив красный галстук, повязанный поверх модной полосатой рубашки, осторожно коснулся пальцами волос над ушами.

— Рад видеть тебя в таком прекрасном настроении, — проговорил Сэм, трогая машину с места и направляя ее в поток уличного движения. — Но я не хотел бы раздражать зря охрану и поэтому не советую тебе брать с собой этот твой кейс. Тем более что все равно ты не сможешь утащить ни одной бумаги: из"Джи-2" ничего не исчезает.

Хаукинз только засмеялся в ответ. Вытащил из кармана рубашки сигару и отрезал серебряными ножницами ее конец.

— Не забивай свою законопослушную голову мелочами! Я уже обо всем этом позаботился.

— Тебе не о чем заботиться Я отвечаю за тебя и сделаю все возможное, чтобы не вляпаться в какую-нибудь историю в остающиеся двадцать четыре часа!

Дивероу выплеснул все свое раздражение через автомобильный сигнал, многократно усиленный загудевшими вокруг другими машинами.

— Боже мой, ты в плохом настроении! Следи-ка лучше за дорогой и не думай о флангах.

— Черт возьми, неужели не осталось никого, кто бы говорил на английском? Что это еще за «фланги»? Что это значит?

— Это значит то, что я сказал тебе при последней встрече, — ответил Хаукинз, прикуривая сигару. — Делай то, что я велю тебе, и не суетись. Кстати, ты хочешь узнать, как зовут того человека, который заправляет в архивах «Джи-2»? Впрочем, тебе это ни к чему. Только имей в виду, что это настоящий сукин сын и настоящий гений. Я и подумать не мог, что делаю для службы, когда вытаскивал его из находившегося к западу от Ханоя лагеря несколько лет тому назад. Он тоже окончил вест-пойнтскую академию. Представляешь себе? В тысяча девятьсот сорок седьмом году. Вместе со мной, черт побери! Бывают же совпадения!

— Нет!.. Нет, Мак!.. Нет!.. Нет, нет, и нет! Ты не сможешь делать это! Я не позволю тебе!

Сэм снова набросился на сигнал, резко подав его хромой старой леди, которая выбрала для перехода через перекресток не самое подходящее время. Бедняга втянула и испуге голову в свои подрагивающие плечи.

— Параграфом семь-семь-пять вполне определенно предусмотрено присутствие сопровождающего военного юриста. Сопровождающего, Сэм, а не наблюдающего. Он обязан привести офицера, имеющего допуск к секретной работе, и затем увести его из «Джи-2», но входить в специальную комнату, где происходит вся процедура, ему запрещается.

Маккензи, смакуя сигарный дым, глубоко затянулся.

— Но есть и кое-что еще, что запрещается! Слышишь ты, сукин сын? — Дивероу снова в ярости ударил рукой по краю сигнального устройства: хромая старая леди проковыляла к тому времени до середины улицы. — Например, туда нельзя входить с чемоданом!

— Это так, если только офицер не вносит в чемодане свои последние замечания, которых никто, кроме начальника архива, не должен видеть: это секретные документы.

— Но у тебя же в кейсе ничего нет! — воскликнул Сэм, указывая на чемодан.

— Откуда тебе это известно? Ведь он закрыт.

У входа в помещение военной разведки Хаукинза встретили два представителя военной полиции и без лишних слов и со знанием дела препроводили его в специальную комнату, в которой ему надлежало выполнить предписанные параграфом инструкции. Сэм шел сзади. Все происходящее казалось Дивероу соблюдением обычных формальностей, как при исполнении смертного приговора, разве что только вот Мак выглядел каким-то безвольным и даже слегка сутулился в своем модном твидовом пиджаке. Но как только они вчетвером оказались в комнате, Хаукинз выпрямился и сменил обходительную речь штатского человека на резкий лай строевого генерала. Он сразу же приказал полицейским отвести Сэма в смежную комнату и потребовал вызвать их начальника. Капитан из военной полиции отдал Хаукинзу честь, молча взял Дивероу под локоть, вывел его в соседнюю комнату и, хлопнув дверью, закрыл ее. Потом, проверив коридор, он, щеголяя выправкой офицера вермахта, направился в холл. Конечно, они заперли и ту дверь.

У Сэма было такое ощущение, что он это когда-то уже все видел. Затем Дивероу вспомнил, что как-то поздним вечером, несколько недель назад, наблюдал нечто подобное по телевизору в фильме под названием «Семь дней в мае».

Он подошел к единственному в комнате окну и сквозь решетку посмотрел вниз с высоты четвертого этажа. И подумал о том, что «Джи-2» не оставляло ни единого шанса приходившим сюда юристам из генеральной инспекции.

Из соседней комнаты слышались чьи-то голоса. Затем до Сэма донесся громоподобный смех, сопровождаемый крепкими ругательствами. Старые волки вспоминали добрые, давно прошедшие времена, когда каждый из них, исключая, конечно, генералов, получал по заднице.

Сэм сел в кресло, взял в руки затертую копию "Правил поведения в «Джи-2» с загнувшимися страницами и уткнулся в нее. Но чтение этого документа, оказавшегося на самом деле довольно интересным, было прервано вскоре Каким-то повторяющимся звуком из комнаты, где вершилось секретное действо: там-чам... там-чам... там-ча.м...

Дивероу несколько раз сглотнул слюну, раздраженный тем, что оставил желудочные таблетки в машине. Доносившийся до него шум Сэм не спутал бы ни с чем, как бы ни старался. Ясно, там работал ксерокс.

Непонятно, откуда в комнате для оформления секретных досье взялся множительный аппарат?

Но, с другой стороны, почему бы ему там и не быть?

Первый вопрос казался немного логичнее, поскольку нахождение копировальной машины в этой комнате и по букве и по духу вступало в явное противоречие со всем тем, что содержал в себе параграф.

Сэм снова попытался читать, но ему так и не удалось задерживать внимание даже на картинках.

Через час с четвертью ксерокс закончил свою работу. А еще через несколько минут послышался металлический лязг открываемого замка и дверь лаборатории открылась. Сэм увидел, как из комнаты вышел Хаукинз со своим дорогим и теперь уже раздувшимся кейсом, обтянутым блестящими обручами со штампом «Джи-2» и со свисавшей от места их соединения железной цепью длиною приблизительно в фут.

— Это что еще за чертовщина? — довольно холодно осведомился Сэм, не вставая с кресла и отчетливо выговаривая слова.

— Так, ничего, — бросил небрежно Хаукинз. — Просто кое-какие копии подборок «Флит-Пэк-Ком-Сэт».

— А это что за дьявольщина?

— Майор, — продолжал Хаукинз, повышая голос и выпрямляясь, — я представляю вам бригадного генерала Беризфиккуша! Смирно!

Дивероу вылетел из кресла и вскинул руку, приветствуя быстро вошедшего в комнату генерала с выгнутой, словно бочка, грудью, на которой в двенадцать рядов висели планки наград, с закрытым повязкой глазом и какой-то дикой шевелюрой. Церемонно ответив на приветствие Сэма, Беризфиккуш протянул ему огромную, мускулистую руку.

— Вы собираетесь уйти в отставку, майор? — хрипло спросил генерал.

— Да, сэр, — ответил Дивероу, пожимая протянутую ему руку.

И в этот самый момент Хаукинз набросил свисавшую с его кейса цепь на запястье вытянутой руки Сэма и запер находившийся между ее звеньями трехзначный шифр-замок.

— С первой передачей покончено, генерал! — пролаял он.

— Отлично, сэр! — выпалил в ответ генерал, все еще сжимая кисть Дивероу стальным рукопожатием и глядя на него своим единственным глазом. — Теперь «Флит-Пэк-Ком-Сэт» находится под вашей опекой, майор! Готовьтесь ко второй передаче.

— Что вы имеете в виду, генерал?

— Послушай, — отпустил руку Сэма Беризфиккуш. — Так это ты тот самый паршивый юрист, который долбанул по старине Броукмайклу?

Сэм почувствовал, как у него сжался в комок желудок, а на лбу выступила испарина. Тяжелый кейс тянул его к полу, заставляя сгибаться чуть ли не пополам.

— Эта история, — заметил он, — имеет две стороны, сэр.

— Чертовски верно! — прокричал генерал. — Броуки и какой-то дерьмоносец, не нюхавший пороха, которому место в каменоломнях!

— Да подождите минуту, генерал...

— Что такое, солдат? Вы, кажется, забыли о субординации?

— Нет, сэр!.. Совсем нет, сэр... Просто я хотел разъяснить...

— Разъяснить?! Или ты протащишь свою задницу вот в эту дверь и обеспечишь доставку документов куда следует, или я направлю тебя отсюда прямо в военный трибунал за несоблюдение субординации и некомпетентность!

— Да, сэр!.. Конечно, сэр.

Сэм попытался было отсалютовать, но цепь и чемодан оказались слишком тяжелыми, и он, взмахнув рукой перед лицом, направился к двери, которая каким-то чудесным образом была открыта двумя капитанами из военной полиции.

С формальностями на выходе было покончено весьма быстро: стальные обручи с клеймом «Джи-2», которыми был обтянут чемодан, являлись здесь своеобразным символом власти. Дивероу расписался в дежурной книге, затем с помощью миниатюрной камеры была сделана его фотография.

Как только они очутились на улице, Сэм сказал Хаукинзу:

— Этот парень сумасшедший! Еще десять секунд, и он засадил бы меня в одиночку! Но за что?

— У старины Броуки очень много друзей, — объяснил Маккензи. — Отсюда поведу машину я...

— Спасибо. — С трудом достав все еще дрожавшей рукой из кармана ключи, Сэм протянул их Хаукинзу. Они направились к стоянке и сели в машину. Только четверть часа спустя, когда они застряли в вашингтонской дорожной пробке, Сэм начал понемногу успокаиваться. Тревога, охватившая его в те минуты, когда он стоял лицом к лицу со странным апоплексическим генералом, грозившим отменить его отставку в самый последний момент, постепенно проходила. Но затем вдруг она стала неумолимо сменяться еще более сильным страхом, а молчание Хаукинза лишь усугубило его.

— Мак, — спросил Дивероу наконец, — что я должен делать теперь?

— А ты не знаешь?

— Конечно, нет!

— Генерал полагает, что тебе все известно.

— Да нет же!

— Может, ты хочешь вернуться и спросить его, Сэм? Лично я не советую этого. Он, видишь ли, не очень хорошего о тебе мнения. Бог мой, он может совершить все, что ему заблагорассудится! К тому же тебя только что сфотографировали. А одно всегда ведет к другому... Ты понимаешь, что я имею в виду? Здесь все как в теории домино. Твой процесс мог бы затянуться на год или два.

— Что за чертовщина находится в чемодане, Хаукинз? Не сажай меня в дерьмо! Что там?

— Извини, Сэм, — заявил Хаукинз, — но я не могу обсуждать с тобой этот вопрос. Сам понимаешь: это секретные материалы.

Сэм сидел на кушетке, положив руку на чайный столик. Хаукинз, орудуя ножовкой, пытался распилить цепь, к которой тот был прикован.

— Как только справлюсь с этой поганой цепью, — спокойно произнес Маккензи, — мы примемся за замок! Думаю, с ним всего проще разделаться с помощью паяльной лампы.

— Только не на моей руке! — завопил Сэм. — Слышишь ты, сукин сын! И благодарю тебя за то, что ты не сказал мне, что не знаешь, как его открыть.

— Не беспокойся: через десять — пятнадцать минут все будет кончено! Просто эта сталь оказалась прочнее, нежели я предполагал.

Через час с четвертью последние звенья были перепилены, и на запястье остались только качающийся обрывок цепи и замок.

— Мне надо позвонить в офис, — сказал Сэм. — Ведь там ждут, когда я отмечу свой уход с работы.

— Нет, не ждут, поскольку ты находишься со мною. Защищаешь, так сказать, мое право следовать" предписанию параграфа семь-семь-пять. Собственно, договором обусловлено: минимум — один день, максимум — три.

— Но ведь мы уже не в «Джи-2»!

— Мы пошли пообедать... — прочистил горло Маккензи.

— И все-таки надо бы позвонить!

— Ты совсем мне не веришь, черт побери! А знаешь, почему я решил отправиться в «Джи-2» именно сегодняшним утром? Только потому, что тебе остается провести на службе всего один день, и я помню это. И с тобой ничего не случится, если ты побудешь пока со мной.

— Конечно, нет. Никаких неприятностей, не считая того, что меня могут просто расстрелять!

— Чепуха! — проговорил Хаукинз, поднимаясь с пола и направляясь с кейсом к письменному столу. — Рядом со мною ты будешь в большей безопасности. Я знаю, на что способна генеральная инспекция. Ты думаешь: все уже заканчивается, но тут к тебе подходит дерьмоносец и заявляет, что ты никуда не уйдешь, пока не будет закончено какое-нибудь дело.

Дивероу внимательно посмотрел на генерала, который, расправившись с обручами «Джи-2», открыл свой роскошный чемодан. В этих казавшихся на первый взгляд безумными словах была своя логика. На работе его могли ждать требующие срочного рассмотрения документы или еще что-то в том же роде, от чего некий перепутавший все начальник постарался отделаться. Совершенно не ко времени могла появиться какая-нибудь памятная записка, оставшаяся нечитанной. К тому же вполне возможные столкновения и даже просто разногласия между военными юристами никогда не оставались незамеченными. Так что Хаукинз прав: Сэм действительно был в большей безопасности, находясь за пределами своего офиса.

— Это все твои «семь-семь-пять»? — осторожно спросил Сэм, указывая на бумаги.

— Не совсем. Большинство из этих материалов являются открытыми и никогда не засекречивались.

Сэм внезапно почувствовал себя так скверно, как никогда еще за последние три часа.

— Послушай, ты же мне сказал, что это просто необработанные материалы на людей, с которыми ты встречался.

— Или на людей, которые встречались с другими людьми. О чем я и говорил тебе. Но ты был так расстроен, что совсем меня не слушал...

— Значит, ты взял документы, которые не имеют к тебе никакого отношения?

— Да нет, Сэм, — ответил Хаукинз, складывая какие" то бумаги. — Это сделал ты, расписавшись в находящемся у дежурного регистрационном журнале.

Дивероу в изнеможении откинулся на спинку кушетки.

— Ну и сволочь же ты!..

— Вполне возможно, — с грустным видом согласился; Хаукинз. — Довольно часто на войне, когда я проводил операции за линией фронта, я спрашивал себя, как мог я сделать то, что сделал. И всегда находил один и тот же ответ: из-за стремления выжить любым способом... Что я сейчас и делаю...

На столе слева от кейса уже лежали четыре стопки ксерокопий. Ударив по ним пальцами, Хаукинз задумчиво взглянул на Дивероу.

— Я полагаю, ты хочешь, чтобы вся эта эпопея закончилась хорошо, и посему примешь мое предложение стать на некоторое время моим адвокатом. Не так ли? Это, кстати, продлится недолго.

— Но будет несколько сложнее, чем консультирование относительно инвестиций? — спросил Дивероу, оставаясь все в той же позе.

— Думаю, что только чуть-чуть.

— И если я откажусь, то мне уже можно будет не тревожиться больше о такой мелочи, как генерал Броукмайкл, поскольку на мне висит теперь кража секретных документов из архивов «Джи-2», а на подобные преступления не распространяется никакой срок давности.

— Не думай ничего такого.

— И что я должен буду делать? — спросил совершенно сникший Сэм.

— Проработать некоторые контракты, в которых, как мне кажется, нет ничего сложного. Я создаю компанию, или корпорацию, как ты бы назвал ее.

— Это забавно, — вздохнул Сэм, — если бы не было все столь грустно. Ведь, помимо цели и намерения, еще существует и такая немаловажная деталь, необходимая для создания корпорации, как капитал. Я знаю твое финансовое положение. Мне не хотелось бы рассеивать твои заблуждения, но ты не относишься к финансовым магнатам.

— Если ты мне не веришь, то это твое личное дело. Но думаю, что тебе придется изменить свое мнение!

— И что кроется за всей этой загадочной многозначительностью?

— Только то, что у меня есть выраженные в долларах кое-какие средства, только и всего, — ответил Хаукинз, надавливая пальцами на копии.

— И чему они равны, эти твои средства?

— Сорока миллионам долларов...

— Что? — недоверчиво воскликнул Сэм, вскакивая с кушетки.

В следующее же мгновение болтавшаяся на руке стальная цепь со свистом хлестнула его по левому глазу, и от дикой боли у него все помутилось в голове.

Глава 8

Закрыв за собой дверь гостиничного номера, Дивероу сразу же вскрыл конверт, достал из него небольшой листок плотной бумаги и уставился на него. Он держал в руке выписанный на его имя чек на десять тысяч долларов.

Это было абсурдом. Впрочем, абсурдом было все, ни в чем не было никакого смысла.

Вот уже ровно неделя, как он снова стал штатским человеком. С отставкой все прошло гладко. Ему не помешали никакие Броукмайклы. Не возникло в последнюю минуту и проблем на работе, поскольку у себя в офисе он появился только за час до своего официального увольнения из армии. И к тому же когда он все-таки пришел туда, его лицо украшала повязка, а обожженное правое запястье было обвязано толстым слоем бинта.

Сэм уже съехал со своей квартиры и отправил все свое имущество в Бостон, но выехать туда так и не смог, поскольку этот сукин сын по имени Маккензи Хаукинз нуждался в присутствии «своего адвоката» в Нью-Йорке. И теперь Сэм занимал двухкомнатный номер в нью-йоркском «Дрейке» на Парк-авеню, который был забронирован и оплачен за целый месяц вперед. По всей видимости, Хаукинз полагал, что этого времени окажется достаточно.

Вот только для чего? Маккензи пока не собирался разъяснять что-либо. Как бы то ни было, Сэм не должен был ни о чем беспокоиться, тем более что все затраты включались в статью расходов.

Вот только кем?

Какой-то корпорацией.

Какой же?

Той, которую Сэм должен был скоро оформить юридически.

Абсурд!

Необходимо, наверное, совсем лишиться рассудка, чтобы не заметить, что сорок миллионов долларов — лишь галлюцинация, не более того.

А тут еще этот чек — на десять тысяч долларов. На предъявителя. И деньги по нему можно получить хоть сейчас, без всякой расписки.

Это просто нелепо! Хаукинз не мог себе позволить подобного. К тому же он был далеко. Никто не пошлет кому-то, и тем более адвокату, десять тысяч долларов без каких бы то ни было объяснений. Это было бы просто ненормально.

Сэм подошел к телефону и набрал номер Хаукинза.

— Черт побери, парень, так себя не ведут! — заявил тот. — Мне кажется, что ты мог бы по крайней мере поблагодарить!

— Это за что же? За соучастие в воровстве? Где ты взял эти десять тысяч?

— Из банка!

— Из своих сбережений?

— Именно так. И если я их и украл, то только у себя самого.

— Но зачем?

Немного помолчав, Хаукинз проговорил:

— Ты сам употребил слово «договор», парень.

— Насколько мне помнится, — тоже после некоторого молчания произнес Дивероу, — я сказал о том, что я единственный юрист, которого я знаю, чей договор основан на шантаже, на угрозе подвести его под расстрел.

— Да, именно это ты и сказал. А я попытался несколько изменить твое восприятие. Я был бы весьма рад, если бы ты понял, как высоко ценю я твою работу. И мне не хотелось бы, чтобы ты думал, будто я не восхищаюсь гобой.

— Да брось ты, Мак! Ведь ты не можешь позволить себе подобных расходов, да и я пока ничего не сделал.

— Ладно, парень, мне лучше знать, что я могу себе позволить. И, кроме того, сделал уже кое-что. Ты вытащил меня из Китая за четыре тысячи лет до того, как закончился бы срок моего тюремного заключения.

— Но ведь это совсем другое. Я имею в виду...

— Завтра — твой первый рабочий день. Хоть это и не ахти какое событие, но все же как-никак начало.

— Прежде чем сказать мне что-либо, ты должен понять, — после долгого раздумья проговорил Сэм, — осознать, что, будучи членом адвокатской коллегии, я связан кое-какими этическими обязательствами, которые весьма специфичны. И я не сделаю ничего, что подорвало бы мой имидж юриста!

— Да об этом и речи нет! — мгновенно отозвался Хаукинз. — Я вовсе не хочу иметь в своей корпорации стряпчего по обделыванию темных делишек, фамилия такого человека не очень хорошо смотрелась бы на бланке.

— Мак! — раздраженно вскричал Дивероу. — Надеюсь, ты еще не отпечатал бланки?

— Пока нет. Мне только сейчас пришла мысль об этом. Но это идея!

— Пожалуйста, не делай этого! — с трудом сдерживался Сэм. — В Бостоне есть юридическая фирма и прекрасный человек, который скоро окажется в Верховном суде, ну а в данный момент рассчитывает, что я вернусь к нему через две недели. И ему совсем не понравится, если я буду работать в свободное время на кого-нибудь еще! Ты же сам обещал, что наше сотрудничество закончится через три-четыре недели. И потому не надо никаких бланков.

— Хорошо, Сэм, — уныло согласился Хаукинз.

— Теперь же я хочу знать, что у нас завтра? Я сам назначу плату себе за каждый рабочий день и вычту в конце месяца. Из Бостона.

— Об этом не беспокойся.

— Но я не могу не беспокоиться. Я должен также сказать тебе, что у меня нет лицензии на право заниматься адвокатской практикой в штате Нью-Йорк. Возможно, мне придется пойти еще на кое-какие расходы, в зависимости от того, что ты собираешься делать. Полагаю, что сюда войдет и регистрация твоей корпорации.

Дивероу прикурил сигарету. И с радостью обнаружил, что его руки перестали дрожать.

— Мы вернемся к этому вопросу через пару дней, Сэм, — промолвил Хаукинз. — Ну а сейчас я хочу, чтобы ты проверил завтра некоего Анджело Деллакроче из Скарсдеила. Он является хозяином нескольких компаний и Нью-Йорке.

— Что ты имеешь в виду под его проверкой?

— Насколько я понимаю, у него кое-какие проблемы в сфере бизнеса, и мне хотелось бы узнать, насколько они серьезны. Или насколько были серьезны. А заодно и выяснить, каково его благосостояние на сегодняшний лень.

— Благосостояние?

— Да. В таком, например, смысле: почему он на свободе, а не в тюрьме. Ну и все в том же роде.

После короткой паузы Дивероу размеренно, словно говорил с ребенком, произнес:

— Я юрист, Мак, а не частный детектив. А юристы занимаются только тем, о чем говорят с телеэкранов.

— Не могу в это поверить, Сэм, — возразил тотчас Хаукинз. — Ведь если кто-то хочет стать пайщиком, или акционером, той или иной корпорации, то разве не обязан работающий на эту фирму юрист выяснить всю подноготную этого человека?

— Конечно, обязан, — согласился Сэм. — Однако при этом необходимо учитывать степень участия будущего партнера в данной корпорации...

— В данном случае она довольно значительная, Сэм...

— Ты хочешь сказать, что этот Анджело Деллакроче уже проявил заинтересованность?

— В какой-то степени да... Вот только я бы не хотел, чтобы из-за этих расспросов, Сэм, у него сложилось впечатление обо мне как о не очень деликатном человеке, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Дивероу заметил, что его рука снова начала слегка дрожать. Это было плохим симптомом, хотя все же лучшим, чем боль в желудке.

— У меня, — проговорил он, — опять создается то странное впечатление, что ты не говоришь всего того, что следовало бы мне сказать.

— Все в свое время, Сэм, — ответил Хаукинз. — Ты сделаешь то, о чем я прошу тебя?

— Здесь есть небольшая фирма, к услугам которой не раз прибегала моя контора. Возможно, они поддерживают деловые контакты и сейчас. Это могло бы помочь нам.

— Прекрасно! Смотри сам. Но не забывай, что между нами существуют отношения «юрист — клиент»... А это сродни отношениям с врачами, священниками и проститутками. То есть мое имя не должно упоминаться.

— Об этом можно было и не говорить, — сказал Дивероу.

Черт возьми! В его желудке снова началось ворчанье. Сэм повесил трубку.

— Анджело Деллакроче? — рассмеялся Джесси Бартон, сын основателя компании «Бартон, Бартон энд Уистлуайт» и его главный компаньон. — А ты долго отсутствовал, Сэм!

— Это настолько плохо?

— Предположим, что так. И если бы наш общий бостонский друг и твой хозяин, — а я думаю, что он все еще твой хозяин, — Арон Пинкус подумал бы, что ты серьезно занимаешься Деллакроче с точки зрения совместных с ним денежных дел, он сразу же позвонил бы твоей матери!

— Это так плохо?

— Я смеюсь. Он бы справился у нее о твоем здоровье и собственноручно убрал табличку с твоим именем с двери твоего кабинета! — наклонился вперед Бартон. — Твой Деллакроче не кто иной, как председатель Коза Ностра. Он настолько преуспел в связанном с благотворительностью рэкете, что сам кардинал приглашает его к Алфреду Е. Смиту на ежегодный обед. Вполне понятно; что это в высшей степени неприкосновенная личность. Он всегда оставляет окружных прокуроров и судей н дураках, и если они не могут до сих пор подступиться к нему, то это происходит вовсе не оттого, что они мало что для этого делают.

— В таком случае Арон не должен знать о моем в высшей степени невинном расследовании, — произнес доверительно Сэм.

— Я никому не скажу о твоей неосторожности. Между прочим, это действительно неосторожность? Этот твой клиент, он что, на самом деле такой наивный?

За Сэма начал отвечать его желудок, и, дабы заглушить эти звуки, он быстро проговорил:

— Мне кажется, что это именно так. Я оплачиваю долги. Мой клиент вытащил меня из дерьма, в которое я вляпался в Индокитае!

— Понятно.

— Поэтому я не могу отвернуться от него, хотя он и представляется тебе таким наивным в связи с этим Деллакроче.

— Не придирайся к словам, — ответил Бартон, протягивая руку к телефонной трубке. Мисс Демпси, соедините меня, пожалуйста, с Филом Енсеном... Енсен, — кладя трубку на место и снова поворачиваясь к Дивероу, пояснил он, — является вторым человеком по своей значимости в прокурорской команде федерального округа. Она затеяла охоту на Деллакроче еще до того, как Енсен вошел в ее ряды, что случилось три года назад. Сам же Енсен начал вовсю бороться с преступностью еще в начале шестидесятых годов.

— Достойно похвалы.

— Ерунда! Просто он хочет стать сенатором или еще кем-нибудь почище! Там, где есть реальные деньги...

В этот момент зазвонил телефон. Бартон взял трубку. — Благодарю вас... Это ты. Фил? Это Джесси... Ко мне сейчас зашел мой старый приятель, который долгое время отсутствовал... Он расспрашивает меня об Анджело Деллакроче.

На другом конце провода раздался смех — настолько громкий, что он был хорошо слышен в комнате, а сам Бартон даже вздрогнул.

— Нет-нет, уверяю тебя, он не имеет с ним ничего общего... Ты думаешь, что я сошел с ума?.. Но я тебе повторяю: его долго не было в Америке. — Выслушав все, что ему сказали, Бартон взглянул на Сэма: — Ты был в Северной Италии? Где, Фил? Около Милана?..

Дивероу отрицательно покачал головой. И Бартон продолжал расспрашивать, держа телефонную трубку у уха и обращаясь к Сэму:

— А в Марселе?.. В Анкаре?.. Может, в Рашиде? — Дивероу лишь качал головой. — А в Алжире?.. Ты был в Алжире?.. Нет, фил, все мимо. Это точно. Я не стал бы тебе звонить, если бы речь шла о чем-нибудь другом, но теперь... Нет, обычные инвестиции, совершенно законные... Да, я знаю, Фил... Фил говорит, что следующим приобретением этих ублюдков будет Диснейленд... Да, Фил, это не болтовня. Он просто уйдет. Спасибо. Я только хотел получить подтверждение статуса Деллакроче... Хорошо. Я получил его.

Бартон положил трубку на место и откинулся назад.

— Ну вот.

— Я подсыпал соли на рану?

— И еще как! Деллакроче не только вышел сухим из воды после предъявления ему на той неделе обвинительного заключения, но и должен получить публичные извинения от обвинителя из-за утечки информации из следственного отдела. Как тебе это нравится?

— Я рад, что я не Енсен.

— Дело не в Енсене, Сэм! Его контора оставит Деллакроче в покос месяца на два, а потом снова займется им. Впрочем, толку от этого будет мало, так что Деллакроче ничто не помешает и впредь кататься как сыр в масле... Во всяком случае в зале суда он не задержится!

— Но моему клиенту все-таки лучше держаться от него подальше, — утвердительно проговорил Дивероу.

— Некоторые так и поступают, — ответил Бартон. — В конце концов, человека делают не одежды, в которые он рядится, а его инвесторы. Спроси любого от Бискании до Сан-Клементе.

— И разве, черт побери, это не интересно?.. Ты больше ничего не можешь мне сказать, а?

— Судя по всему, нам надо избегать его. — Сэм отодвинул телефон в своем номере отеля и протянул руку к стоявшему на другой стороне стола стакану с бурбоном. — Он пользуется дурной славой, и ты поэтому не захочешь, чтобы он находился рядом с тобой.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я предпочел бы, чтобы ты сказал мне: «Да, Сэм, я буду держаться подальше от Анджело Деллакроче!» Вот что я хотел бы услышать от тебя.

— Я понимаю.

— Ты не слушаешь. Но когда с адвокатом заключают договор, то его слушают! А теперь повтори за мной:

«Я не пойду к...»

— Я знаю, что у тебя был трудный день, но тебе надо бы подумать и о другом деле. Просто поразмышлять над этим.

— Но я все еще думаю об Анджело Деллакроче.

— С ним покончено...

— Рад слышать об этом!

— На время... Теперь я хочу, чтобы ты подготовил черновик самого обычного с юридической точки зрения Учредительного договора, оставив в нем свободные места, куда мы внесем имена людей, которые будут нашими акционерами...

— Таких, как Деллакроче? — Дивероу спросил это тоном, в котором явно прозвучало, то, что он думал.

— Да хватит тебе об этом ублюдке, черт бы тебя побрал!

— Судя по тому, что я узнал о нем, — быстро ответил Дивероу, — тебе лучше относиться к нему как к особе королевской крови. Хотя я бы предпочел, чтобы ты вообще о нем больше не справлялся. Но о какой именно корпорации ты говоришь? Если ты хочешь зарегистрировать ее в Нью-Йорке, то я должен буду пригласить для этой цели другого юриста. Я уже объяснял тебе.

— Нет, парень, и еще раз нет! — прокричал Хаукинз. — Никаких других юристов! Только ты!

— По-моему, я выразился довольно ясно, У меня нет разрешения на работу в этом штате! И я не имею права ничего регистрировать в штате Нью-Йорк.

— Да кто говорит тебе о регистрации? Я веду сейчас речь только о бумагах.

Несколько секунд Сэм молчал, размышляя над тем, что от него хотят услышать и что он мог бы ответить.

— Ты хочешь сказать, что держишь меня за десять тысяч долларов только для того, чтобы я приготовил юридические документы, которые ты вовсе не собираешься регистрировать?

— Я не говорил, что не собираюсь сделать это в будущем. Но я не хочу сейчас ломать себе из-за этого голову.

— Тогда зачем тебе раньше времени нанимать юриста и какого черта я торчу в Нью-Йорке?

— Ты здесь только потому, что я не хочу, чтобы ты находился в Вашингтоне. Для твоего же собственного блага. А когда кто-нибудь добывает деньги для корпорации, ему просто необходимо иметь юридически правильно оформленные документы для общего представления, отвечу я тебе в обратном порядке.

— Хорошо, Мак, с этими вопросами ясно, — согласился Дивероу. — А теперь скажи мне, что за корпорацию ты собираешься создать?

— Самую обыкновенную.

— Таких не существует, Мак: каждая компания имеет свою специфику!

— Ну, тогда такого типа, чтобы доходы делились между пайщиками.

— Все фирмы с этой точки зрения одинаковы. Или, во всяком случае, должны быть таковыми.

— Вот именно такую я и хочу. Я не намерен заниматься какой-то там дребеденью!

— Подожди минуту, Мак!

Положив трубку, Дивероу подошел к креслу, на котором лежал его кейс. Достал из него желтый блокнот и два карандаша и снова вернулся к письменному столу.

— Мне необходимо кое-что выяснить, — сказал он. — Я собираюсь задать тебе несколько вопросов, которые помогут мне набросать черновой проект того самого юридического документа, который ты не намерен регистрировать.

— Валяй, Сэм!

— Как будет называться эта компания?

— Я думал об этом. Что ты скажешь о «Шеперд компани»?

— Ничего. Я не знаю, что это означает. Но это не имеет никакого значения: ты волен называть ее, как тебе заблагорассудится.

— Мне нравится это название, Сэм!

— Отлично! — Дивероу записал в блокнот название компании. — Ее адрес?

— Объединенные Нации!

— Что? — удивленно проговорил Сэм, глядя на телефонный аппарат.

— Я же сказал, — ответил Хаукинз, — здание ООН.

— Но почему?

— Это символ, Сэм...

— Но ты не можешь пользоваться символическим адресом.

— Почему?

— Ты прав, Мак: ведь я забыл, что ты не собираешься ее регистрировать! Хорошо, а где будут храниться твои депозиты?

— Что?

— Я имею в виду банк, в котором фирма будет держать свои фонды!

— Оставь пока для него свободное место, Сэм! Несколько строк: у нас будет несколько банков.

Карандаш непроизвольно остановился. Но. Дивероу заставил себя писать дальше.

— Каковы цели и задачи корпорации? Хаукинз ответил не сразу.

— Что бы ты мне порекомендовал, Сэм? Теперь паузу сделал юрист. Его рука отказывалась повиноваться.

— Давай начнем с цели.

— Цель понятно какая: делать деньги! — заявил Хаукинз.

— Но каким образом?

— Предлагая что-то, за что люди готовы платить.

— Ты намерен заниматься производством или торговать?

— Нет, это все не то!

— Маркетинг?

— Вот это уже ближе, Сэм! Давай дальше!

— Что давать? — Перечисляй!

— Я не специалист по хозяйственному праву, Мак, — признался Дивероу, — но, насколько я помню учебники, целью любой компании является получение прибыли на основе той или иной формы либо производства, либо маркетинга, либо приобретения, либо услуг...

— Постой! Вот это то! — воскликнул Хаукинз, перебивая его.

— Услуги?

— Нет, Сэм, услуги — это хорошо, но я имею в виду предыдущую позицию...

— Приобретение, — выдохнул Дивероу.

— Да, приобретение... Приобретение по одной цене, ;1 продажа — по другой, более высокой...

— Ты хочешь заняться маклерством?

— Да, Сэм! Это то, что надо!

Дивероу, сделав пометку в блокноте, заметил:

— Но если ты станешь брокером, то тебе необходимо будет выбрать какой-нибудь продукт, услуги, недвижимость или... Чем ты намерен торговать?

— Предметами глубоко религиозного содержания! — низким и торжественным голосом произнес Хаукинз.

— Ты о чем?

— О предметах.

Сэм глубоко вздохнул, а когда выдохнул, то почувствовал, как у него изо рта неприятно запахло.

— То есть ты хочешь сказать, — спросил он, — что создаешь брокерскую компанию по покупке и продаже товаров, имеющих отношение к религии?

— Можно записать именно так, Сэм! — подтвердил Хаукинз.

— И что же ты намерен приобретать? Предметы религиозного искусства?

— Не совсем так, а то, что звучит еще лучше.

— О Боже, что же это такое?

— Предметы, имеющие отношение к религиозному искусству! Неплохо, а? — последовал незамедлительный ответ.

Употреблявшиеся в штате Нью-Йорк бланки для заключения договоров для компаний с ограниченной ответственностью Дивероу позаимствовал у Бартона. И теперь ему оставалось только переписать в них полученные от Хаукинза данные и отдать на перепечатку работавшей в гостинице машинистке. Когда все было готово и Сэм внимательно просмотрел договор, он пришел к выводу, что все выглядело довольно солидно, за исключением пропусков, оставленных для имен акционеров, названий банков, сумм взносов, а также ненормальной фразы: «маклерские Услуги по продаже предметов религиозного искусства».

Но юридически он выглядел так же безупречно, как статья в конституции. И Сэм улыбнулся, поигрывая конвертом, содержавшим всю ту дребедень, которую он собирался отослать Маккензи Хаукинзу. Дела шли нормально. А ему было пора возвращаться в Бостон, к Арону Пинкусу, поскольку его « законотворческая» работа с Ястребом подошла к концу. И вместо предполагаемого Маккензи месяца она заняла всего девять дней.

Тем не менее, Дивероу согласился остаться в «Дрейке» еще на день-другой, чтобы дать Хаукинзу возможность убедиться в том, что работа выполнена на должном уровне. А в том, что Хаукинз по достоинству оценит его труд, Сэм не сомневался.

Так оно и случилось.

— Да, Сэм, — сказал юристу звонивший из Вашингтона Хаукинз, — документ выглядит весьма солидно! И, честно говоря, меня удивляет то, что ты сделал его так быстро!

— Общие положения у меня были, — ответил Сэм, — а все остальное — дело техники.

— Ты скромничаешь, Сэм.

— Я не скромничаю, я беспокоюсь, — проговорил Дивероу. — Мне пора возвращаться в Бостон...

— Я прекрасно тебя понимаю, — перебил его Хаукинз таким тоном, что Дивероу сразу же почувствовал боль в животе.

— Послушай, Мак... — начал было он, однако Хаукинз опять перебил его.

— Как я вижу из документов, Сэм, — произнес он, — ты сделал меня президентом компании. Об этом мы с тобой не договаривались.

— Но у меня же не было ни одного другого имени, Мак, — заметил Дивероу. — Я спрашивал тебя о том, кто войдет в руководство корпорации, но ты предложил мне оставить для всех них свободные места.

— А что это за должности — секретарь и казначей? Это что, очень важно?

— Нет, если ты не собираешься регистрироваться.

— А если я все-таки надумаю?

— Как правило, обе указанные должности совмещаются. Следует также учитывать, что в большинстве штатов для заключения договора о создании компании с ограниченной ответственностью необходимо как минимум два солидных партнера.

— А могу я иметь больше, если мне захочется?

— Да, конечно.

— Впрочем, это не важно, Сэм. Я просто хотел знать правила. Так, чтобы занять время, поскольку до регистрации дело не дойдет.

Сэму показалось, что голос Хаукинза звучит несколько меланхолически. Может быть, он уже зашел со своей фантазией в тупик? Или стал наконец понимать, что его разбойничье нападение на правила создания корпораций есть самая обычная компенсация отсутствия настоящего решения?

Постепенно Сэм начал расслабляться. Ему даже стало по-настоящему жаль старого боевого коня по имени Хаукинз. «Так, чтобы занять время» означало стремление хоть чем-то заполнить дни.

— Итак, генерал, все в порядке.

— Но, Сэм, ты давно не называл меня генералом.

— Извини, оговорился.

— Я свяжусь с тобой завтра, Сэм, — сказал Хаукинз. — Ты здорово поработал. Советую тебе развлечься сегодня вечером. И помни, что все это пойдет в статью расходов корпорации!

— Что касается тех десяти тысяч, — ответил Дивероу, — то это. конечно, весьма щедро с твоей стороны, однако мне их не надо. Как я тебе уже говорил, я верну тебе все, что останется от тех денег. Правда, теперь к общим расходам надо прибавить еще и те, которые пошли на машинистку и так далее. Да, еще кое-что: я знаю одного советника по инвестициям из Вашингтона...

Закончить фразу Дивероу не успел, поскольку Хаукинз повесил трубку.

Сэм подумал о том, что ему нет никакого смысла отказываться от предложения Хаукинза развлечься этим вечером. И так как он провел в Нью-Йорке не один уик-энд, то прекрасно знал, что лучше всего это сделать в одном из баров для холостяков на Третьей авеню.

Ему в этот вечер действительно повезло, поскольку он подцепил едва достигшую брачного возраста девушку, приехавшую на покорение Бродвея из Омахи, штат Небраска, — родины знаменитых киноактеров Генри Фонда и Марлона Брандо. Она была без ума от юриста, который работал на студию «Метро-Голдвин-Майейр», когда не был занят разработкой контрактов для бродвейских театров.

Дивероу был тоже настолько покорен своей партнершей, что провел с нею всю ночь и весь следующий день до вечера с перерывом на еду и болтовню.

Телефон в номере Сэма зазвонил в 9.27, а в 9.29 его напарница пробормотала сонным голосом:

— Сэм, телефон находится с моей стороны...

— Ты очень наблюдательна, — усмехнулся Сэм.

— Я отвечу?

— Естественно, если он находится у тебя!

— Ты уверен?

Сэм открыл глаза. Девочка поднялась на кровати и| потянулась. Простыня слетела с нее.

— Давай быстрее! — попросил Сэм.

— Если ты настаиваешь...

— У меня нет жены, — ответил Дивероу, — моя же мать не знает, где я нахожусь, а Арон Пинкус переживет. Снимай трубку, отвечай и вешай ее скорее.

Девушка потянулась за телефоном, а Сэм потянулся за девушкой.

— Кто-то с весьма грубым голосом, — взяв трубку, доложила девчонка, — хочет поговорить с тобой! Он называет себя Анджело Деллакроче.

Сэм взял трубку и услышал, как чей-то хриплый голос спросил:

— Эй, там! Это Сэмюел Дивероу, секретарь-казначей! "Шеперд компании?

Глава 9

Бывший генерал-лейтенант Маккензи Хаукинз, дважды удостоенный высших наград нации за исключительный героизм, проявленный на полях сражений, при виде случайно оказавшегося в армии майора Сэма Дивероу съежился, словно перепуганный школьник.

Хаукинз видел, как Сэм вышел из такси у входа в норт-хэмптонский гольф-клуб. Латунные лампы на выстроившихся вдоль дороги каменных столбах служили единственным источником света. Было холодно, и затянувшие небо тучи скрыли от взора луну. Однако и света этих ламп оказалось вполне достаточно для того, чтобы разглядеть на лице Дивероу выражение неподдельного страдания.

Сэм был взбешен, и Маккензи понимал его. И подумал, что на самом деле он не обманул его. Ни в коей мере.

Он никогда не говорил Дивероу о том, что не подойдет к Анджело Деллакроче. Он сказал только, что у него нет причины встречаться с ним, когда Сэм пристал к нему по этому поводу. И их действительно не было. Но только в тот момент, а не позже.

Должность секретаря-казначея — это другое дело. Надпись на учредительном договоре: «Сэмюел Дивероу, эсквайр, советник юстиции, Нью-Йорк, отель „Дрейк“, номер 4-Ф», расположенная прямо под незаполненной строкой, в которую должно быть внесено имя второго по значению лица в «Шеперд компани»; выглядела впечатляюще. И это было сделано для его же собственного, Сэма, блага, что он и сам потом поймет. Сейчас же Сэмюел Дивероу, эсквайр, был разъярен, как отгороженный от телки во время гона бык.

Ястреб согласился на встречу с Деллакроче, поскольку предложенные ему условия вполне устраивали его. Итальянец был настолько озабочен вопросом личной безопасности, что настоял на встрече с Маком посередине ведущей к шестой лунке дорожке в норт-хэмптонском гольф-клубе между двенадцатью и часом ночи. Конечно, если бы Хаукинз отказался и назначил встречу даже в телефонной компании Белла, то итальянцу пришлось бы уступить. Поскольку выбора у Деллакроче не было: Мак имел в своем распоряжении такие компрометирующие мафиози документы, которые обеспечили бы ему срок вполне достойный тех приговоров, которые выносил суд в народной республике.

Встреча ночью на местности, окруженной густыми лесами, протоками и небольшими озерами, совсем не смущала Хаукинза. Он чувствовал себя здесь как рыба в воде. И несмотря на то, что Норт-Хэмптон — далеко не Лаос и не Камбоджа, Хаукинз все равно считал хозяином положения себя.

Прилетев из Вашингтона во второй половине дня, он на чужое имя взял напрокат машину и отправился в Норт-Хэмптон. А как только стемнело, объехал всю территорию гольф-клуба и припарковал автомобиль в западной ее части. Деллакроче предупредил его, что клуб закрывается вечером и ночной сторож будет заменен его человеком.

Впрочем, Хаукинз не сомневался в том, что Деллакроче повсюду выставит усиленную охрану, и особенно у лунки номер шесть.

Запасшись несколькими мотками толстой веревки и катушками липкой ленты, Хаукинз использовал старую тактику Хо Ши Мина, которая не раз приносила ему успех в прошлом. Он начал свой рейд с того, что изучил самую дальнюю точку в неприятельской зоне, а затем повернул к линии фронта.

В 23.00 вражеские дозорные начали выходить на отведенные каждому из них позиции на территории норт-хэмптонского гольф-клуба. Девять охранников — несколько меньше, нежели ожидал Хаукинз, — расположились цепочкой по краю леса, по обе стороны от дорожки номер шесть, между зданием клуба и шоссе.

Один за одним Хаукинз нейтрализовал восьмерых стражей. Он забирал все имевшееся у них оружие, связывал их, забинтовывал головы — не только рот, но и все лицо, — и наносил в основание черепа удары ребром ладони, именуемые в боевом искусстве «кай-сай» и лишающие противника сознания. Потом он направился к девятому охраннику, находившемуся у входа.

Против своего последнего противника Хаукинз применил весьма эффективный прием, которым он успешно пользовался в Индокитае. С тем чтобы тот мог говорить.

Патрульный оказался крайне покладистым парнем. Особенно после того, как Мак разрезал его брюки от промежности до манжет.

Без десяти двенадцать огромный черный лимузин Деллакроче, быстро въехав в ворота, остановился у широкого балкона с колоннами. Девятый охранник, прижатый к одной из них, произнес в темноте:

— Все в порядке, мистер Деллакроче! Ребята там, где вы приказали.

Голос пленника прозвучал несколько взволнованно, но Деллакроче, как и предполагал Хаукинз, был занят совсем другими мыслями.

— Хорошо! — хрипло ответил мафиози, вылезая из машины в сопровождении двух гориллоподобных телохранителей с заросшими волосами руками.

— Рокко, ты останешься с Ауджи, ты, Пальцы, пойдешь со мной, а ты. Мясо, убери эту чертову колымагу с глаз долой.

Прежде чем Деллакроче и Пальцы успели повернуть за угол здания, Ауджи — девятый патрульный — был вырублен все тем же кай-сай. А когда те двое, пересекая поле, скрылись из виду, к нему присоединился и Рокко, отправившись в мирное забытье.

Следующим противником Хаукинза был тот, кого Деллакроче назвал Мясом. На него у Хаукинза ушло почти пять минут, поскольку на этот раз ему пришлось иметь дело с довольно искушенным в драках парнем. Вместо того чтобы оставить машину где-нибудь на краю стоянки, он поставил ее в самом центре, заняв таким образом, на взгляд Хаукинза, прекрасную позицию, ибо оттуда он мог преспокойно наблюдать за тем, что происходило вокруг. Мясо был явно сметливым малым.

Но все-таки не совсем.

Маккензи переполз по диагонали автостоянку и по пересеченной местности двинулся к дорожке номер шесть. Поскольку Деллакроче заявил о том, что явится на встречу один, Хаукинз понимал, что Пальцы будет прятаться в темноте на опушке леса и, если только у него есть в голове мозги, займет позицию к востоку от дорожки, откуда удобнее стрелять.

Но Пальцы сообразительностью не отличался. Он расположился в западной части местности, покрытой небольшим подлеском, лишив себя таким образом возможности наблюдать за флангами.

И Маккензи подумал о том, что такую дубину, как этот Пальцы, было даже неинтересно брать.

Но, тем не менее, он взял его. Без шума. За одиннадцать секунд.

Анджело Деллакроче остался один посередине дорожки номер шесть. И казалось, что он, с торчавшей из его жирного рта сигарой и сцепленными за спиной руками, совершенно ни о чем не беспокоясь, ожидал, когда ему приготовят линджини.

Через три минуты с пустынной отдаленной дороги перед гольф-клубом послышался шум привезшего Дивероу такси, и Маккензи спрятался за колонной.

Глядя на приближавшегося к нему спотыкающейся походкой Сэма, Хаукинз решил, что ему не надо говорить о нейтрализованных им охранниках, дабы лишний раз не волновать бывшего майора. Пусть уж лучше думает, что Деллакроче сдержал слово и находится на дороге номер шесть в одиночестве.

— Привет, Сэм, черт бы тебя побрал!

Дивероу бросился на землю, обнимая рассыпанный по ней гравий так, словно дороже у него ничего не было в жизни. Затем взглянул вверх. Хаукинз достал из кармана небольшой, но мощный фонарик и включил его.

Да, бывший майор был, конечно, взбешен. Его лицо выглядело надутым до такой степени, что, казалось, еще немного, и кожа на нем лопнет.

— Ты беспринципный сукин сын! — одновременно яростно и испуганно прошептал он. — Самый мерзкий из всех существ, какие только когда-либо жили на земле Что ты сделал, ты, ублюдок?

— Сейчас не время ругаться, Сэм, — ответил Хаукинз, протягивая Дивероу руку. — Вставай-ка лучше, ведь видок у тебя довольно глупый...

— Не прикасайся ко мне, ты, червяк! Даже вонючая монгольская овца и та слишком хороша для тебя. Мне следовало бы разрешить Лин Шу вырвать тебе ногти, по одному, за четыре тысячи чертовых лет! Не трогай меня!

Шатаясь, Сэм поднялся на ноги.

— Послушай, майор...

— Не называй меня так! У меня больше нет личного номера, и я не желаю, чтобы ко мне когда-либо обращались так старшие по званию! Я юрист, но я не твой чертов юрист! Где мы, черт побери? Сколько пистолетов на нас нацелено?

— Здесь никого нет, — усмехнулся Хаукинз. — Только Деллакроче. Он, словно добрый дядя на семейном ужине, ожидает нас на ведущей к площадке дорожке.

— Я не верю тебе! Ты знаешь, что эта горилла сказала мне по телефону, когда я заявил, что не приду сюда? Этот чертов колпак намекнул мне, что мое здоровье резко ухудшится! Это его собственные слова!

— Не обращай внимания на подобную ерунду. Эти жирные неряхи всегда грубят.

— Дерьмо! — всмотрелся в темноту Дивероу. — Этот маньяк предупредил меня, что если я опоздаю, то он завтра же пошлет мне корзину с фруктами в больницу! А сели я попытаюсь уехать из города, то какой-то мерзавец по кличке Мясо моментально найдет меня!

— Мясо довольно хорош, — покачал головой Хаукинз. — Но я думаю, что ты отделаешь его. Я бы поставил на тебя, парень.

— Я вовсе не желаю одерживать над ним верх, как, Прочем, и ни над кем другим. И не надейся меня больше увидеть! Я хочу лишь одного: покончить со всем этим. Встретить этого Деллакроче и сказать ему, что все это дурацкая ошибка! Я только кое-что отпечатал для тебя на машинке, и все!

— А теперь послушай меня, парень. Ты слишком взвинчен. Беспокоиться совершенно не о чем.

Хаукинз двинулся через газон. За ним засеменил Сэм, поворачивая голову в сторону каждого доносившегося до него звука.

— Мистер Деллакроче будет весьма сговорчив. Что же касается грубостей, то ты их больше не услышишь.

— Это что еще? — спросил Сэм, встревоженный каким-то странным шумом.

— Ты можешь расслабиться?! Я думаю, ты просто наступил на что-то. И вообще, предоставь все мне. Не лезь ни с какими объяснениями до тех пор, пока я не поговорю с Деллакроче. Хорошо? Это займет у меня всего три или четыре минуты...

— Нет, и еще тысячу раз нет! Я вовсе не хочу, чтобы моя многообещающая карьера юриста была оборвана в этом лесу молодчиками из Коза ностра! Эти ребята шутить не любят! Они используют пули, цепи и цемент! И реки!.. Что это? — насторожился Сэм, услышав на дереве какой-то шорох.

— Мы вспугнули птицу... Пусть все идет так, как я сказал. Я выплачу тебе еще десять тысяч, если ты будешь молчать, пока я не закончу. Как ты на это смотришь?

— Ты лунатик! И я снова говорю: нет! На бостонском кладбище деньги мне не понадобятся! Ты можешь предложить мне хоть десять миллионов, ответ будет все тот же: нет!

— Это не ответ...

— Боже мой, ведь ты скомпрометировал себя еще до того, как это смог бы сделать кто-то другой!

— И все же мне придется поступить так, как я хочу. Или ты не вымолвишь ни слова во время моего разговора с Деллакроче, или завтра же утром я позвоню в ФБР и сообщу, что некий бывший майор торгует секретными разведывательными документами, которые он нелегально вынес из архивов «Джи-2».

— Ну нет, ты не сделаешь этого, потому что я открою правду! Я расскажу им, как ты шантажировал меня, а затем заставил кое-что сделать для тебя и снова шантажировал. И тогда тебе придется пожалеть, что ты не получил более легкое наказание в Пекине!

— В таком случае твое положение еще более осложнится, Сэм! Я имею в виду дело Броукмайклов, которое тебе придется возобновить. Как это будет выглядеть? Некто нарушает законы о шпионаже только потому, что ему не хочется послужить еще немного во благо своему отечеству. Хотя занимает он спокойное, хорошо оплачиваемое место и не принимает участия в боевых операциях. Я бы заметил, что при данных обстоятельствах ссылка на шантаж прозвучит неубедительно.

— Ты беспринципный...

— Я знаю, знаю, Сэм, — проговорил устало Хаукинз. — Ты повторяешься. Но тебе следовало бы давно понять, что все эти твои рассуждения меня мало волнуют. Как ты сам сказал, по мне нанесли удар. Как ты думаешь, что еще они могут сделать мне?

Хаукинз по-прежнему шел впереди, Дивероу неохотно следовал за ним, внимательно глядя по сторонам. Судя по всему, расслабиться ему так и не удалось. И прежде чем он заговорил снова, из его горла послышалось какое-то шипенье.

— Значит, вы, сэр, лишены какой бы то ни было морали? В вас нет ни чувства сострадания, ни любви хотя бы к кому-нибудь?

— Конечно, нет, — ответил Хаукинз. — А теперь я все-таки попрошу тебя оставить свое красноречие. Если тебе не понравится, как развиваются события, ты можешь вмешаться. По-моему, это справедливо?

Внезапно из-за туч выглянула луна, и всего в сотне ярдов впереди они увидели приземистую фигуру Анджело Деллакроче, все так же с руками за спиной и с торчавшей изо рта сигарой.

— Он, должно быть, засыпал вес вокруг себя пеплом, — тихо произнес Хаукинз и уже громче позвал: — Мистер Деллакроче!

С того места, где находилась тучная фигура итальянца, послышалось ворчанье. Хаукинз поднял фонарь над своей головой и включил его. Прорезавший темноту луч света освещал его длинные серо-стальные волосы на голове, отбрасывая тени на постриженную в стиле Ван Дейка бородку.

— Ты делаешь из нас прекрасные мишени! — прошептал Сэм.

— Интересно, кто будет стрелять? Они приблизились к итальянцу, и Мак протянул тому руку. Деллакроче не шевельнулся.

— Даже принимая капитуляцию от азиатов, — спокойно произнес Хаукинз, — я обменивался с ними рукопожатиями. Именно это и отличает людей от животных.

Весьма неохотно Деллакроче вытащил правую руку из-за спины и подал ее генералу.

— Я не азиат, — заметил он хриплым голосом, — и это не капитуляция.

— Конечно, нет! — быстро ответил Хаукинз. — Более того, это начало взаимовыгодного сотрудничества... Кстати, — повернулся он к Сэму, — это мой адвокат и добрый приятель Сэм Дивероу...

— Мак!

— Замолчи и подай руку! — приказал вполголоса Хаукинз и, обращаясь уже к обоим, проговорил: — Да поздоровайтесь же, ребята, черт вас возьми!

Действуя явно против своей воли, Дивероу и Деллакроче протянули друг другу руки и, едва коснувшись ими, быстро отдернули их назад, словно боялись заразиться.

— Вот так-то лучше, — заметил Хаукинз с воодушевлением. — А теперь можно и побеседовать.

Он же и начал разговор. В течение двух минут перечислил вес аспекты противозаконной деятельности Анджело Деллакроче как в родных пенатах, так и за их пределами.

— А теперь, мистер Деллакроче, в заключение своего рассказа я объясню вам ту причину, по которой власти до сих пор не могут поймать вас. Все дело в том, что у них нет доступа к тому единственному клирингу, который весьма специфично связывает воедино все местные предприятия. Это может показаться вам странным, но у меня такой доступ есть. И в доказательство хочу сказать, что в одном из женевских банков имеется счет, первые три номера которого соответственно составляют семерку, единицу и пятерку. Лежит же на этом счету около шестидесяти двух миллионов долларов...

— Хватит! Хватит!

— И депозиты были получены непосредственно именно оттуда, откуда я и предполагал. Я думаю, что вы уже изучили новые швейцарские законы относительно подобных счетов. Они весьма строги и хитроумны, и обман, удавшийся в какой-нибудь другой стране, в Женеве не пройдет. Как вы, черт побери, считаете: у Интерпола есть способ представить все касающиеся этих счетов документы в суд? Ведь все, что должна будет сделать международная полиция, так это только предъявить копии приходных ордеров, поступивших на тот самый счет, который был открыт человеком, признанным виновным в торговле наркотиками. Прямо скажем, мне здорово повезло, поскольку я стал обладателем нескольких таких копий, снятых с подобных платежных свидетельств.

— Хватит! Заткнитесь! — заорал Деллакроче. — Пальцы! Манни! Карло! Дино! Быстро сюда!

Ответом Деллакроче служили только звуки ночного леса.

— Здесь никого нет. По крайней мере, из тех, кто смог бы слышать вас, — негромко заметил Хаукинз.

— Что?.. Пальцы! Где ты, паршивая проститутка? Иди сюда!

Ответа так и не последовало.

— А теперь, мистер Деллакроче, отойдем-ка в сторонку и поговорим, так сказать, наедине...

И с этими словами Хаукинз взял итальянца за руку, которую тот тут же вырвал.

— Мясо! Ауджи! Рокко! — снова заголосил Деллакроче. — Вы слышите меня? Идите ко мне!

— Они все спят, сэр, — дружелюбно произнес Хаукинз. — И думаю, что не проснутся еще в течение пары часов.

— Вы привели сюда полицейских? — вскинул голову Деллакроче. — Сколько их у вас?

Итальянец задавал вопросы с такой скоростью, что они слились у него в одно целое.

— Да нет тут никого. Только я и мой друг адвокат.

— Сколько их? Одному вам не справиться с моими ребятами!

— Но я справился! — возразил Хаукинз. — Но ведь это мои лучшие ребята!

— Да плевать мне на них, — усмехнулся Маккензи. — Давайте лучше займемся делом!

Хаукинз отвел Деллакроче футов на тридцать в сторону. Они разговаривали ровно четыре с половиной минуты, после чего раздался душераздирающий вопль Деллакроче, разорвавший ночную тишину на дорожке номер шесть:

— Манна-а-агги-иа!

И мафиози тут же упал на ухоженную траву.

Маккензи наклонился и легко потрепал Деллакроче по щекам, приводя его в сознание.

Когда же тот пришел в себя, беседа возобновилась. При этом Хаукинз держал Деллакроче за шею, словно врач, осматривающий пациента.

Но вскоре вновь раздался крик:

— Манна-а-агги-иа!

На этот раз Маккензи сам опустил голову итальянца на траву площадки номер шесть и выпрямился. Вырвавшаяся из-за туч луна осветила застывшего в изумлении Дивероу, который созерцал валявшегося на земле Деллакроче.

«Все правильно, — размышлял тем временем приблизившийся к Сэму Хаукинз. — Не было никакого смысла откладывать это дело дальше, и Дивероу должен обо всем знать. Другого пути нет...»

— Я полагаю, Сэм, — сказал он доверительно, — что это хорошее начало. Мистер Деллакроче готов выписать чек на всю запрошенную у него сумму. «Шеперд компани» заполучила свои первые десять миллионов долларов.

У Дивероу при этих словах дрогнули колени. И Хаукинзу даже пришлось схватить его за руки, чтобы не дать ему упасть. Земля была мягкой, и Дивероу вряд ли бы ушибся, но ему хотелось продемонстрировать тому свою заботу о нем. Генерал по опыту знал, как важно внушить подчиненному, что командир всячески опекает его.

— Черт побери, парень, пора взять себя в руки! Не надо уподобляться этому ублюдку Деллакроче! Это нехорошо, ведь ты сработан из куда лучшего материала!

Сэм бессмысленно ворочал глазами, осматривая озаренную лунным светом окрестность. С его дрожащих губ срывались какие-то бессвязные слова, и только когда он повторил некоторые фразы несколько раз подряд, их можно было понять.

— Секретарь-казначей! Боже мой, я секретарь-казначей-адвокат! Десять миллионов дерьмовых долларов! Столько стоит цемент! Меня же замуруют в бетонную пижаму! Я уже мертвый!

— Да прекрати ты свои стенания. Ты великий юрист, Сэм, и тебе не подобает вести себя подобным образом!

— Лучше бы я никогда не встретился с тобой, проклятый ублюдок! Только этого не хватало в моей жизни! О Боже! Этот убийца умер!

— Почти как ты. Я взял тебя...

— Тес! Бежим отсюда! Я напишу ему письмо, в котором объясню, что ты самый обыкновенный шизофреник, а нее это — грязная шутка!

— Мистер Деллакроче знает кое-что и почище, парень! — Хаукинз потрепал правой рукой Сэма по щеке, левой же держал его за шею с такой силой, что Дивероу не мог пошевелиться. — Деллакроче — очень набожный человек, может, даже самый набожный из всех местных итальянцев. И его не очень-то интересует, чем все они зарабатывают на жизнь. Так что это особая статья. Но он знает, что я сказал ему правду. Ты понимаешь меня?

— Да нет же, черт побери! Какое отношение имеет ко всему этому религия? И отпусти наконец мою шею.

— Религия помогает человеку познать истину. Правда, истина может не нравиться ему. Она может не нравиться и его религии, которая в таком случае способна даже отказаться признать ее за истину. Но, поскольку верующий размышляет, он в состоянии отличить истинное от конского навоза. Улавливаешь, что хочу я сказать?

— Конечно же нет!.. Ой, как болит шея!

— Потерпи, это пройдет. Сейчас же нам надо поговорить.

Маккензи убрал свою руку. Дивероу сразу же попытался убежать, однако Хаукинз сбил его с ног и прижал к земле.

— Я же сказал тебе, парень, что нам надо поговорить! Ты человек смышленый и поймешь, что к чему.

— Вся беда в том, — прошептал, вытягиваясь на земле, Сэм, — что это ты не понимаешь, что к чему! Ты отдаешь себе отчет в том, что ты наделал? Эти ребята, — он сделал движение головой, поскольку его руки были прижаты к земле, — шутить не будут, и просто так мы от них не отделаемся!

— Ты опять преувеличиваешь. Мистер Деллакроче вовсе не собирается тебе мстить, так как слишком хорошо осознает то положение, в котором оказался. Все дело в том, что те деньги, которые лежат на его женевском счету, он украл у своих же собственных подельников.

— Ты уверен в этом? — подозрительно уставился на Хаукинза Дивероу.

— Об этом-то и идет речь в бумагах из архивов «Джи-2». Просто до сих пор никто не собрал вместе все эти документы, чтобы увидеть картину в целом. Думаю, этого и не хотели делать. У Деллакроче достаточно своих людей в Пентагоне из-за его правительственных контрактов и профсоюзных связей. Теперь ты выслушаешь меня?

С явной неохотой, порожденной страхом, Сэм, подчиняясь сложившимся обстоятельствам, кивнул головой. Хаукинз помог ему подняться, и они, покинув площадку номер шесть, направились к возвышавшемуся за ее пределами гигантскому дубу, сквозь листву которого пробивался лунный свет. Подойдя к дереву, Сэм сел, прислонившись к стволу спиной, а Мак опустился на одно колено рядом с ним, напоминая собой офицера, разъясняющего приказ на передовой.

— Помнишь, как две недели назад я сказал тебе о том, что стал задумываться над вещами, которые никогда раньше не приходили мне в голову? Я имел в виду Бога, церковь и тому подобное.

— Я помню и то, — несколько меланхолично ответил Сэм, — как заверил тебя, что не буду смеяться над этим.

— И ты правильно поступил. Я много размышлял обо всем этом, и совсем не так, как ты, возможно, полагаешь. Мы с тобой, как, собственно, и все остальные, знаем, что девяносто девять процентов коммунистической пропаганды являет собой самое заурядное дерьмо. В нашей же пропаганде на него приходится только от пятидесяти до шестидесяти процентов, так что по этому показателю мы находимся впереди. Но оставшийся от всей этой коммунистической каши один процент заставил меня задуматься. О католической церкви. Понятно, не с точки зрения веры, поскольку это личное дело каждого, во что ему верить. Меня заинтересовал механизм функционирования самой организации. Мне показалось, что в распоряжении этих парней из Ватикана есть одно прекрасное дело, которое им следовало бы несколько расширить. Я имею в виду их инвестиции. Как только курсовая стоимость акций поднимается на два пункта, они зарабатывают миллионы.

— А когда она падает, они их теряют.

— Пет; Сэм, не так, — отрицательно покачал головой Маккензи. — Брокеры вовремя предупредят их о предстоящем понижении. Тем более что, возможно, биржевики и прочая публика находятся под неусыпным оком мальтийского рыцарского ордена. Все это является только частью организации. И никто из этих людей никогда в жизни не будет афишировать свою связь с папой.

— Все это чепуха, Мак.

— Но если так, тогда почему практически все исповедующие католицизм брокеры с Уолл-стрит имеют эти начальные буквы? Тебе известно хоть о какой-нибудь иерархической гильдии, начинающейся с буквы "К"?.. Мы знаем Мальту, Лурд... А тут — святые! Рыцари Ассизи! Рыцари Питера, разные там Мэтью... Они занимают целые страницы. И за всем этим просматривается определенный социальный принцип. Чем больше такой работник делает для Ватикана на бирже, тем красивее "К" после его имени. И Уолл-стрит — только один из примеров. То же самое наблюдается и во всех других местах.

— Мне кажется, Мак, что ты начитался каких-то весьма странных книг. Ну, скажем, таких, как «Куклуксклановец». Издания тысяча девятьсот двадцатого года.

— Нет, я не интересуюсь таким дерьмом. Человек имеет право верить в то, во что захочет. Я сейчас говорю только о финансовой стороне дела. Ведь есть еще и недвижимость. Знаешь, сколько этих ребят из Ватикана? Да я готов руку дать на отсечение, что они собирают ренту от Гинзы до Газы. Им принадлежит лучшая собственность в Нью-Йорке, Хартфорде и Дейтройте, то есть в большинстве тех мест, куда некогда переселялись всякие там итальяшки, поляки и им подобные. Они всегда действуют одним и тем же способом. Появляясь на местах будущих поселений эмигрантов, покупают там землю и возводят храм. Ясно, что они испытывают некоторое беспокойство на новом месте и поэтому строят свои дома рядом с церковью. Их потомки становятся юристами, дантистами и автомобильными дельцами. И что они делают? Переселяются на окраины и ездят на работу туда, где еще некогда жили и где теперь не только центр города, но также и центр деловой жизни. Понятно, что стоимость принадлежащей церкви недвижимости стремительно растет! Это и есть их способ действия, парень!

— Я пытался найти в твоих рассуждениях слабое место, но так и не смог этого сделать, — признался Сэм, вглядываясь в темноте в лицо возбужденного Хау-кинза. — Тебя в этом способе что-то не устраивает?

— Я не говорил, что меня что-то не устраивает. Я сказал только, что этот способ был привязан к идее централизованного инвестиционного фонда.

— Централизованного инвестиционного фонда? Мы вводим новую лексику?

— Как ты уже заметил, я много читал в последнее время, и вовсе не такие старинные книги, как тебе кажется. И я сделал вывод, что эти парни из Ватикана до сих пор делают то, что и раньше. Конечно, что-то по мелочам меняется, но сущность остается неизменной! И именно благодаря этому достигается то, что издержки производства уменьшаются, а возможность получения постоянной прибыли сохраняется. В то же время двойная бухгалтерия сводится к нулю...

— Двойная бухгалтерия? — снова удивленно взглянул на Хаукинза Дивероу.

— Это бухгалтерский термин, — пояснил тог.

— Я знаю, что это такое, — усмехнулся Сэм, — а вот откуда это известно тебе, можешь не говорить. Из специальной литературы.

— Из трассатов[6]Мэгги.

— Что?

— Это не важно. Главное, что ты понимаешь, о чем я говорю, А теперь давай рассмотрим экономическую ситуацию. Биржи и рынки недвижимости полностью контролируют ее. А это означает, что у вас в таком случае должны быть банки, поскольку вы имеете дело и с деньгами и с землей, то есть с первичными экономическими ресурсами. И ты прибавляешь к этому еще такой продукт, который требует для своего производства минимум технологических изменений и при этом пользуется постоянно растущим спросом. То есть речь идет уже о рудниках в мировом масштабе.

— Да, начитался здорово, Но если ты прав, то скажи мне, почему так много шума вокруг этих приходских школ и расходов на их содержание?

— Это сфера услуг, Сэм, то есть совсем другая статья. Я же говорю с тобой о базовых портфолио, а не о годовых расходах, поскольку последние зависят от постоянно изменяющихся экономических условий. К тому же все это в большинстве случаев связано с вымогательством.

— Сильно сказано. И это не понравится в Бостоне. Хаукинз перенес вес тела на другую ногу и заговорил несколько мягче, но тем не менее, все так же энергично:

— Ты уже спрашивал, нравится мне или нет эта модель. Однако я не люблю говорить о ней, потому что она подходит только сильным мира сего, но не простым людям. Правда, кое-что имеется и для того, чтобы потерзать как следует и хозяев жизни.

— Ты заговорил о морали?

— Мораль и экономика, — ответил Хаукинз, — должны быть намного ближе друг к другу, нежели сейчас. И все знают об этом. Возьми политику. Разве еще кто-нибудь торговал так оружием с красными, как я? И никто, черт побери, не собирается меня похоронить! Но я поражаюсь тому, что эти ребята из Ватикана, а значит, и все могущественные епархии, используют те же методы, что и коммунисты, хотя и не так строго, и в штыки встречают все те нововведения, которые смогли бы облегчить жизнь крестьян, колупающихся в твердой земле.

— Подобный взгляд на вещи несколько устарел, Мак, — скептически взглянул на Хаукинза Дивероу. — Сейчас и в церкви происходят большие изменения. И новый папа римский открывает все новые и новые окна в своем ломе, как это в свое время делал Иоанн Двадцать третий.

— Но все это совершается недостаточно быстро. Если Ватикан сейчас и нуждается в чем-то, так это в хорошей пертурбации на верхних этажах власти. В такой, которая заставила бы всех властителей церкви очнуться от летаргического сна.

— Ты не можешь в два счета изменить то, что складывалось веками...

— Да, конечно! — перебил Дивероу Хаукинз. — И я рад тому, что вы избрали этого нового папу, этого Франциска. Потому что он пользуется большой популярностью. Даже те, кто ненавидит его за сильный характер, понимают, что это сейчас самое лучшее из того, чем располагает церковь. В данном случае я, конечно, не только религиозную сторону дела имею в виду.

— А о каких еще сторонах ты говоришь, Мак?

— Этот Франциск, — не отвечая на вопрос, продолжал Хаукинз, — являет собой нечто большее, нежели просто папу, чего вполне достаточно для начала. Он пользуется всеобщей любовью... Ты понимаешь, к чему я клоню, Сэм?

— Если бы! — усмехнулся Дивероу.

— За этого человека, — пояснил Хаукинз, — любой католик пойдет на жертвы... Теперь тебе ясно?

— Мне не нравится, как ты говоришь об этом, Мак!

— А ты знаешь, — быстро сменил положение Хаукинз, потому что, находясь в его позе, было необходимо переносить вес тела с одной ноги на другую как можно чаще, — сколько верующих насчитывает сейчас католическая церковь?

— Что?

— Сколько католиков в мире? Не знаешь? Ну так я скажу тебе. Четыреста миллионов! А теперь мы берем за основу американский доллар и всю ту специфику, которая связана с валютным курсом. Одни дадут больше, другие — меньше, но в целом это составит четыреста миллионов долларов.

— Что «это»? — Предполагаемая сумма.

— Какая такая предполагаемая сумма?

— Которая будет выплачена «Шеперд компани» за ее услуги. В данном случае за посредничество в приобретении культовых ценностей. Конечно, нам перепадет, исходя из практики, лишь одна десятая от собранных средств, реальная же норма прибыли будет определяться соотношением между полученным нами валовым доходом и неизбежными затратами на экипировку и персонал.

— О чем ты болтаешь. Мак?

— Только о том, Сэм, что я намерен выкрасть папу.

— Что-о-о?! — изумленно воскликнул Дивероу.

— Я получил большую пользу от книг, парень. Я на самом деле вникал в проблемы тактики и думаю, что хорошо знаю их. Я все досконально изучил и обдумал, Сэм. Ты, наверное, знаешь, что в Гандольфо есть дворец, который называется Чьеза-ди-Сан-Томмазо-ди-Вилланова? Извини за мой ужасный итальянский. Из Ватикана в этот Гандольфо, или Кастель-Гандольфо, ведет так называемая Виа Аппиа-Антика, некое подобие своеобразной пригородной магистрали. Эти итальяшки никогда не употребляют одно слово там, где могут использовать два, а то и больше.

— Что-о?!

— Тише, Сэм, ты разбудишь Деллакроче.

— Что-о?!

— Прежде всего, мы должны получить недостающий капитал. Около тридцати миллионов. Полагаю, что мне уже почти удалось заполучить еще трех инвесторов, но необходимо уточнить кое-какие детали... Не надо больше надрываться, Сэм, — прикрыл Хаукинз своей рукой рот Дивероу, — ты повторяешься.

Тот в ответ только выкатил глаза, тогда как его тело оставалось недвижимым. Он находился в состоянии коматозного шока, которое Хаукинз неоднократно наблюдал у новобранцев во время их первого боя. Но Сэм, слава Богу, не кричал и не боролся. Он словно замерз в своей неподвижностн. Хаукинзу осталось сказать Дивероу всего несколько слов. Обсудить же все как следует они смогут и потом. В принципе генерал был даже рад такой сильной реакции прервавшей их беседу, поскольку, находясь в несколько приподнятом настроении, сказал Сэму чуть бюльше. чем хотел.

. — Я остановил свой выбор на тебе не без колебаний, — продолжал Хаукинз. — Командиру всегда трудно подобрать себе адъютанта, поскольку тот неизменно является в какой-то степени продолжением его самого. Однако ты заслужил это, Сэм. Конечно, ты далеко не идеал и у тебя имеются недостатки, о чем я уже говорил тебе. Но я могу положиться на тебя. Я говорю тебе об этом как твой добрый приятель и как начальник. Тебе надлежит выполнить несколько приказов, иногда даже не зная, зачем они отдаются. Ты только должен неукоснительно следовать им. Командир один несет ответственность за них, и времени для принятия того или иного решения бывает порой очень мало. Спроси обо всем этом любого офицера с передовой, который посылает батальон в огонь. И приказы мои ты будешь выполнять самым надлежащим образом, что, как мне известно, ты умеешь. Но если ты, пусть даже случайно, попробуешь обсуждать данное тебе твоим командиром задание или попытаешься увильнуть от его выполнения, то тогда — я думаю, тебе лучше заранее узнать об этом — наш инвестор Анджело Деллакроче поверит, что это ты один, выступив в роли адвоката и секретаря-казначея «Шеперд компани», снял копии с секретных документов о его противозаконной деятельности и передал их мне. Я думаю, что именно из-за подобных подозрений он не испытывал особого желания пожать тебе руку, ну, а если к этому прибавить и твою противоправную деятельность в «Джи-2», то ты окажешься совершенно беззащитным. Но, откровенно говоря, я бы на твоем месте предпочел обвинение и государственной измене, поскольку наш пайщик мистер Деллакроче, этот ублюдок из мафии, перед тем, как прикончить тебя, отрежет твои мужские принадлежности, размолотит их в миксере и начинит ими поминальный пирог. Так что похороны, о которых ты неоднократно упоминал, тебе обеспечены.

Хаукинзу больше не было смысла зажимать рот своему адъютанту, который все еще находился в полуобморочном состоянии: он сказал все, что хотел.

Проникавший через листву огромного могучего дуба лунный свет желтыми и белыми пятнами падал на молодое, миролюбивое и в то же время мужественное лицо Сэма. И Хаукинз подумал о том, что с Сэмом все будет в порядке! Просто ему необходимо еще кое-какое время для того, чтобы осмыслить все случившееся с ним. Правда, если бы генерал не знал, что произошло, то ему бы показалось, что этот сукин сын заснул вечным сном.

Глава 10

Сэм Дивероу уныло сидел в кресле своего гостиничного номера и с тоскою размышлял над тем, почему он не умер. Ведь его уход из жизни, пусть и не в полной мере, но все-таки разрешил бы целый ряд проблем. Однако он, конечно, прекрасно понимал, что подобные вещи не зависят от его желания или нежелания.

Эти печальные мысли заставили его снова взглянуть на хотя и не зарегистрированный, но уже составленный безумный договор о создании компании с ограниченной ответственностью, заключенный между, «Шеперд компани» во главе с ее президентом Маккензи Хаукинзом и «Норт-Хэмптон корпорейшн», возглавляемой Анджело Деллакроче. Счет «Шеперд компани» был открыт в женевском «Грейт бэнке».

Держа в руках юридический документ, Сэм с отсутствующим видом размышлял над тем, где он промахнулся.

На первой странице договора, под словом «президент» и чуть выше указания должности «секретарь-казначей», было четко выписано его имя.

Мистер Сэмюел Дивероу, Нью-Йорк, гостиница «Дрейк», номер 4-Ф, юрисконсульт.

Поразмыслив над тем, не сменить ли ему гостиницу, он в конце концов отказался от этой затеи. Какой в этом прок? Ему же все равно не спрятаться. С одной стороны — правительство Соединенных Штатов с его в высшей степени специфическими законами о шпионаже, а с другой — Анджело Деллакроче с почетным караулом из добрых молодцев с белыми галстуками на белых рубашках, темными очками, черными костюмами и совершенно неспецифическими методами общения с подобными советнику юстиции Сэму Дивероу «фискалами».

Сэма интересовало, что будет делать Арон Пинкус. Когда же он понял, что именно будет делать Арон, то сразу же перестал думать об этом.

Пинкус всегда оставался для него Шивой.

Поднявшись с кресла, Сэм бесцельно прошелся по комнате, размышляя над тем, что же ему все-таки предпринять. И что он мог бы совершить во имя Бога, И тут его взгляд упал на лежавшие на письменном столе напечатанные на машинке и еще не подписанные бумаги.

Копии договора о создании компании с ограниченной ответственностью были посланы с курьером Маккензи Хаукинзу, эсквайру, президенту «Шеперд компани», в вашингтонский отель «Уотергейт». Соответствующие инструкции отправили в женевский «Грейт бэнк». Для внесения денежных средств на счет требовалось только присутствие секретаря-казачея «Шеперд компани» Сэмюеля Дивероу.

Его имя было передано по телеграфу.

В отделанном мрамором холле одного из швейцарских банков могущественный маклер, занимавшийся международными валютными операциями, вписал, ни в чем не сомневаясь, его имя, имя полномочного представителя еще не внесенной в реестр действующих фирм, но, тем не менее, реально функционирующей «Шеперд компани», который должен наблюдать за поступлением на ее счет десяти миллионов долларов.

Это как раз то, что он и намеревался сделать независимо от того, нравилось ему это или нет. Ему было из чего выбирать: либо Женева, либо пожизненный труд на каменоломнях Ливенуорса, либо служение справедливости в духе Деллакроче с его цементными могилами.

Боже, украсть папу!

Но ведь именно так и заявил этот сумасшедший. Он решил украсть папу!

И все остальные богопротивные деяния Мака меркли в сравнении с этим. Проще было представить себе начало третьей мировой войны. И обычная война была бы намного проще. Границы определены, цели старательно затушеваны, идеологии гибки и изменчивы. Такая война выглядела бы обычным супом из утки по сравнению с четырьмястами миллионами истеричных католиков. К которым к тому же присоединятся еще и государственные мужи со своим нытьем и прописными истинами, обвиняющие в похищении наместника Бога на земле все враждебные фракции, экстремистские и неэкстремистские, а в глубине души радующиеся возможности отделаться от сующего нос не в свои дела человека в Ватикане и...

О ужас! Из того, что собирался совершить Хаукинз, логически вытекала третья мировая война.

И, понимая это, Сэм знал, что ему следует делать. Он должен остановить Маккензи. Но ему не удастся это, если он окажется в особо охраняемой тюремной камере в Ливенуорсе: кто поверит ему? И, уж конечно, он ничего не добьется, если по приказу Анджело Деллакроче его утопят в самом глубоком месте Гудзона, по всей видимости, где-нибудь в северной части штата. Кто услышит его тогда?

Нет, единственный способ предотвратить задуманное Хаукинзом безумство заключался в том, чтобы выяснить, каким дьявольским образом Хаукинз намеревался выкрасть папу. И самое страшное, если он, Сэм, не сможет сделать этого. С Хаукинзом шутки плохи. Если кто-то так не думал, то ему следовало бы взглянуть на некоторые достижения Маккензи, включая его четырех экстраординарных бывших жен, до сих пор обожающих его, или на такую мелочь, как первоначальный капитал в десять миллионов долларов, не говоря уже об его воинских подвигах, совершенных им на протяжении почти трех десятилетий в таком же количестве войн.

И в свою преступную деятельность Хаукинз привнес тактическое мышление военного, жесткую дисциплину и руководство умудренного опытом генерала. Он поднялся сразу, миновав пост рядового исполнителя и превратившись в изощренного преступного главаря, который уже расправился с боссом мафии на его же собственной территории.

Да, что-что, а способности у этого сукина сына были. Боже, он обладал лапищами Кинг Конга, которыми тот сокрушал бетонные стены, когда лез на Эмпайр-Стейт-Билдинг.

Украсть папу!

Да кто, черт побери, мог бы поверить в это? Кто? Да он же сам, Сэмюел Дивероу, и верил в это. И теперь ему, Сэму Дивероу, советнику юстиции, осталось только додуматься до того, как остановить Мака, не только оставшись при этом в живых вместе с ним, но и не угодив в тюрьму. Впрочем, какая-то смутная идея уже пронеслась у него в голове, но ухватить ее суть он пока еще не мог.

— Не будь слишком самоуверенным — сказал он сам себе. — Ведь ты имеешь дело с человеком, который способен на самые непредсказуемые поступки!

И все же Сэм мог добиться своего. Но для этого ему предстояло делать вид, что он работает с Маккензи все с той же большой неохотой, поскольку его поведение с обратным знаком было бы просто-напросто подозрительно, принять эти деньги и только в самый последний момент собрать инвесторов и сорвать операцию. Для того, чтобы застраховать себя, ему следует предупредить всех, что он отдал своим адвокатам распоряжение в случае его неожиданной смерти предать гласности целый ряд фактов. Включая и объяснение того, что скрывается за «посреднической деятельностью» «Шеперд компани» в приобретении религиозных ценностей.

Вот только кто поверит в это?

— Ладно, хватит! — схватил себя за запястье Сэм, испугавшись звука собственного голоса. Затем его встревожил телефонный звонок. И он поспешил к аппарату с видом приговоренного к казни человека, который, еще не утратив надежды, стремится услышать, что скажет правитель.

— Черт побери, это, должно быть, юрисконсульт и секретарь-казначей «Шеперд компани»? С авуарами свыше десяти миллионов долларов? Ну и какое это производит на тебя впечатление?

— Это наводящий вопрос. Но я не расположен отвечать на него.

— Знаешь что, парень? Не забывай, что ты мой адвокат!

— А ты уверен в том, что хочешь говорить по телефону? — спросил Дивероу. — Федеральная комиссия связи получила недавно весьма высокий рейтинг.

— Все в порядке. Мы не будем говорить, что не положено. По крайней мере я, и надеюсь, что и ты того же мнения. Я только хотел сказать, что внизу тебя ждут дополнительные копии договора. Я послал их тебе вчера вечером со старшим сержантом, которого я знал...

— Боже мой, ты сделал копии? Да ты сошел с ума, Мак! Ведь они должны храниться в одном месте. И если с них сделаны фотокопии, то где-то наверняка остались негативы

— Но не там, где был я. Здесь, в вестибюле «Уотергейта», есть большая машина. И за каждую страницу нужно опустить двадцать пять центов. Бог ты мой, тебе бы следовало увидеть, сколько собирается там народу! И все, кто подходит к ней, немного нервничают. Но никто ничего не видит. Там есть нечто роковое. Все смотрят, но никто ничего не говорит. За исключением двух парней из «Вашингтон пост», которые прибежали с улицы...

— Хорошо, — перебил Хаукинза Дивероу. — Скажи мне только, что я должен делать с теми копиями, которые ожидают меня внизу?

— Положи их в тот модный кейс, который я тебе дал. Ты возьмешь их в Женеву. В Швейцарии они тебе, конечно, не понадобятся, но на обратном пути у тебя может быть одна или две остановки. Одна из них в Лондоне, что и принципе уже решено. День или два ты проведешь в «Савое». Билеты на самолет и все остальное будет оставлено для тебя в женевском отеле. Когда ты будешь в Лондоне, тебе позвонит некий джентльмен по имени Дэнфорт. И ты узнаешь, что тебе делать.

— Это грязный пул. Я не буду знать заранее, что предстоит мне делать. Мне даже неизвестно, чем вообще-то я занимаюсь. И ты не можешь так вот запросто поставить меня в дурацкое положение, ничего не объяснив мне. Я везу документы, на которых стоит мое имя! Участвую в депонировании десяти миллионов долларов!

— Успокойся! — сказал Дивероу Хаукинз с мягкой настойчивостью. — Вспомни, что я говорил тебе: «Настанет время, когда тебе как моему адъютанту придется выполнять мои приказы!»

— Дерьмо! — прорычал Сэм. — И что я потом скажу людям?

— То, что является дерьмом для одного, может показаться пирогом другому. Но если кто-то уж слишком будет приставать к тебе, то ты скажешь, что помогаешь старому солдату, собирающему небольшую сумму для того, чтобы разделить ее с братьями по религии.

— Но это же полный маразм, — произнес Дивероу.

— Это политика «Шеперд компани», — ответил Хаукинз.

Выбрав пять страниц из пулявшихся на кровати гостиничного номера ксерокопий материалов, хранящихся в папках «Джи-2», Хаукинз направился имеете с ними к письменному столу. Усевшись в кресло, он взял красный карандаш и пометил листы в левых верхних углах. Все пять.

Да, черт побери, это было именно то, к чему он стремился. Он знал, что искомое находилось в этих бумагах, потому что человек не может отказаться от уже опробированного им способа накопления капитала, если обстоятельства благоприятствуют ему. И еще потому, что время сводит к минимуму те проблемы и то давление, которые он испытывал несколько десятилетий назад, а возможность извлечения выгоды остается.

И хотя данные о тайных операциях, вывезенные три года назад из Ханоя, находились в хаотическом состоянии, все же в основе своей они реально отражали положение дел того времени.

Англичане способствовали бойне, поставляя Северному Вьетнаму технику и боеприпасы.

Конечно, это было не Бот весть какое участие, и Лондон не испытывал никакого смущения от сотрудничества с коммунистами, несмотря на существование специальных международных постановлений в отношении военной техники. То был период дурацкого конфликта, когда и в Москве, и в Ханое, и в Пекине не очень-то торопились прийти к конструктивным решениям. И огромные деньги мог сделать каждый, кто был способен доставить военные грузы в северовьетнамские порты.

И некий английский лорд Сидней Дэнфорт действовал именно таким образом.

Закупал он соответствующую продукцию в США, Западной Германии и Франции, с тем чтобы потом, как официально заявлялось, доставить ее под чилийским флагом в порты молодых африканских государств. Однако в действительности его корабли и близко не подходили к берегам Черного континента. Меняя курс в нейтральных водах Тихого океана, они спешили на север, заправлялись на русских островных базах и под видом обыкновенных торговых судов шли на юг, к Хайфону.

«Джи-2» никогда не могла бы доказать участие лорда Дэнфорта в подобных операциях, поскольку за доставку коммунисты платили непосредственно чилийским компаниям, и предприимчивый англичанин оставался таким образом вне поля зрения. Правда, Вашингтон и не собирался устраивать никакого шума по этому поводу, так как лорд Дэнфорт являлся весьма могущественным человеком с солидной поддержкой в министерстве иностранных дел. Да и не стоил Вьетнам подобного скандала.

Но больше всего во всей этой истории Хаукинза интересовали два пункта: чилийский флаг и африканские порты. Это были ширмы, которые уже использовались тридцать лет назад, во время второй мировой войны.

Тем, кто имел отношение к разведке, было хорошо известно, что некоторые южноамериканские компании, получая субсидии извне, в начале сороковых годов поставляли военное оборудование странам фашистского блока, зарабатывая тем самым огромные прибыли. В те жаркие военные дни портами назначения неизменно выступали Кейптаун и Порт-Элизабет, поскольку дела с документацией в этих двух местах обстояли из рук вон плохо. если только таковая и вообще велась. И большинство судов, которые должны находиться у южноафриканских причалов, меняли свой курс в Южной Атлантике и шли в Средиземное море, главным образом в Италию.

Но возможно ли это, чтобы лорд Дэнфорт решился повторить свои собственные операции тридцатилетней давности?

Ведь одно дело — выкачать из Юго-Восточной Азии несколько миллионов в семидесятых годах, и совсем другое — сделать себе состояние на тех испытаниях, которым подверглась Британская империя. За подобные вещи имя любого человека могло быть весьма быстро изъято из гостевого списка в Букингемский дворец.

И теперь для Хаукинза было самое время поговорить через океан с ссмидесятидвухлетним лордом Сиднеем Дэнфортом, одним из столпов британской промышленности, возведенным в рыцарское достоинство. И почти самым богатым человеком в Англии.

Да, черт побери, «Шеперд компани» привлекала к сотрудничеству самых достойных инвесторов.

Глава 11

На Стрэнде царила толчея. Было начало шестого, и толпы чиновников устремились к своим домам.

Сэм прилетел в аэропорт Хитроу в три часа сорок минут и сразу же, не теряя времени, отправился в заранее забронированный номер в «Савое». Он мечтал насладиться комфортом, в котором так нуждался сейчас, после того кошмара, коим обернулось для него пребывание в Женеве.

Дивероу понял, что при составлении любого доклада он должен делать вид, будто ничего не знает об истинных намерениях «Шеперд компани». И что недостаточную компетенцию необходимо компенсировать глубокой почтительностью к неизвестным ему доподлинно целям, преследуемым «Шеперд компани», и особенно к ее президенту, который, насколько он может судить, руководствуется в своей деятельности исключительно религиозными убеждениями,

И поначалу женевские банкиры были поражены его скромностью. Боже, десять миллионов американских долларов, а наблюдающий за их депонированием юрист только улыбается, изрекает весело нечего не значащие фразы, отмалчивается, когда к нему пристают с расспросами относительно его самого и его клиентов, и энергично качает головой, коль скоро речь заходит о религиозном братстве и потрясающей сумме! Понятно, что они стали приглашать его на обеды — с обилием вин, фривольностями и предложениями невероятного разнообразия постельных утех. В конце концов, это была Швейцария, а доллар оставался долларом, и столь прямолинейный подход к делу не следовало смешивать с тирольскими напевами, эдельвейсами и милыми девушками в белоснежных передниках. Постепенно, пока обеды сменялись ужинами, Сэмом все более овладевали мысли о том; что женевские банкиры пришли к выводу, что он либо самый глупый из всех юристов, какие только приезжали когда-либо из Соединенных Штатов, либо наиболее скрытное подставное лицо, которое когда-либо пересекало их границы.

Он продолжал эту игру целых три дня и три ночи, оставив позади себя с полдюжины приведенных в замешательство швейцарских бургомистров, до слез расстроенных тем, что они так ничего и не получили в ответ на свою доверительность, кроме больных желудков вследствие чрезмерной нагрузки на них. Давление, которое они оказывали на Сэма, было невыносимым. И, наконец настал момент, когда ему пришлось все свое внимание сконцентрировать на том, чтобы с уст его не сходила суровая и сдержанная улыбка, а чувство страха не заслонило от него все остальное. Он настолько вошел в роль, что даже в аэропорту, куда его провожал вице-президент «Грейт бэнк», только улыбнулся и произнес одно-единственное слово — «спасибо», пока тот набрасывал на него плащ.

Сэм так спешил покинуть эту чертову Женеву, что оставил там бритвенные принадлежности, чем и объяснялись теперь его поиски аптеки на Стрэнде. Он прошел в южном направлении полтора квартала, находившихся напротив ипподрома, и зашел к «Стрэндским фармацевтам». Сделав покупки, он направился назад в отель, предвкушая тот миг, когда надолго заляжет в теплую ванну, потом побреется и хорошо пообедает в гостиничном гриль-баре.

— Майор Дивероу! — услышал вдруг Сэм энергичный женский голос, явно принадлежащий американке. Он донесся из такси, остановившегося во дворе гостиницы.

Это были «ниспадающие и тяжелые», или, иными словами, прелестная Энни, четвертая жена Маккензи Хаукинза. Она бросилась к Сэму и, обняв его, тесно прижалась к нему всем своим телом.

Затем, так же быстро отпрянув, проговорила в явном смущении:

— Извините меня! Боже мой, это произошло само собой! Еще раз прошу прощения. Но ведь это просто потрясающе: увидеть здесь знакомое лицо!

— Все нормально, — ответил Сэм, вспоминая, что обладательница «ниспадающих и тяжелых» показалась ему как самой молодой, так и самой наивной из всех четырех жен. Если он правильно помнил, у нее была своеообразная манера речи. — Вы остановились в «Савое»?

— Да. Я приехала вечером. Мне никогда раньше не доводилось бывать в Англии, и потому я целый день проболталась по городу. Боже, у меня просто отваливаются ноги! — Энни распахнула дорогое замшевое пальто и, нахмурившись, взглянула на свои красивые ноги под короткой юбкой.

— В таком случае им надо как можно быстрее отдохнуть! Идемте в бар

— Слов нет, как я рада! — продолжала Энни. — До чего же это здорово — встретить туг знакомого!

— Вы здесь одна?

— Да. Дон, — я имею в виду мужа, — настолько занят своими пароходами, ресторанами и прочими делами, что сам предложил мне на прошлой неделе в Лос-Анджелесе: «Энни, дорогая, почему бы тебе не смотаться куда-нибудь? Ведь впереди довольно тяжелый месяц». Сначала я подумала о Мехико, Палм-Спрингзе и тому подобных известных местах, которые обычно выбирают в подобных случаях. Но потом я вдруг вспомнила, что никогда не была в Лондоне. И вот я тут! — У входа в отель она весело кивнула швейцару и, все так же щебеча, прошла в сопровождении Сэма в холл. — Дон решил, что я сошла с ума: я же ведь никого не знаю в Англии. Но в том-то и заключалась моя идея: я хотела оказаться там, где нет привычных лиц! Где все другое!

— Надеюсь, я не испортил вам впечатления?

— Чем?

— Знакомым лицом...

— Да нет, что вы! Я сказала «привычных» и совсем не имела в виду знакомых. Ну а после одной лишь той короткой встречи у Джинни ваше лицо никоим образом не могло стать привычным.

— Все ясно. К месту отдыха ведет вон та лестница, — кивнул Сэм в сторону ступенек слева от них, по которым можно было подняться в американский бар «Савой».

Энни остановилась, не выпуская его руки из своей.

— Майор, — запинаясь произнесла она, — у меня чертовски устали ноги и затекла шея от постоянного смотрения вверх, а плечи буквально отваливаются от ремня этой проклятой сумки. И мне очень хотелось бы полежать.

— Понятно, — ответил Дивероу. — Перед вами совершенно бездумное, глупое существо. Говоря откровенно, я собирался сделать то же самое. Но свои бритвенные принадлежности я оставил в Швейцарии. — И он показал ей свою покупку.

— Здесь все так прекрасно!

— Я позвоню вам через час...

— Ну что ж... Да, а вы видели, сколько туалетов наверху? Они куда больше женских комнат Дона. Я хотела сказать, тех, что в его ресторанах. Здесь полно таких заведений. А в них огромные полотенца, настоящие махровые простынки! — Энни сжала ему руку и искренне улыбнулась.

— Раз так, тогда все в порядке...

— Да, еще одна вещь. Я жду вас. Мы закажем выпив. ку и по-настоящему расслабимся. Она направилась к лифту.

— Это весьма любезно с вашей стороны...

— Не стоит об этом! Джинни сказала нам, что вы ей звонили. Она явно опередила нас. Но сегодня моя очередь. Так вы говорите, что были в Женеве?

— Я сказал: в Швейцарии... Сэм насторожился.

— А разве Женева не Швейцария?

Номер Энни тоже выходил окнами на Темзу и тоже находился на шестом этаже, не более чем в пятидесяти футах от номера Сэма.

«А разве Женева не Швейцария?» Несколько мыслей пронеслись в мозгу Дивероу. Но он был слишком измучен, чтобы удержать их в голове. И впервые за все эти дни по-настоящему расслаблен, что также не позволило ему сосредоточить на них свое внимание.

Ее номер весьма походил на его. Те же высокие потолки с лепными украшениями, те же превосходно отполированная мебель, бюро и столы, картины, кресла и софа, которая оказала бы честь Парк-Бернету, каминные часы и лампы, не только не закрепленные, но и не имевшие вставленных в них пластмассовых бирок с указанием владельца. А из больших окон, завешенных великолепными шторами, открывался красивый вид на реку с огоньками маленьких судов, с возвышавшимися за ней зданиями и, конечно, мостом Ватерлоо.

Сэм, без ботинок, сидел на софе в гостиной, держа в руках бокал с выпивкой. По Би-Би-Си транслировали концерт Вивальди в исполнении оркестра Лондонской филармонии. Исходящее от камина тепло придавало комнате необыкновенный уют. И он подумал о том, что заслужил все это.

В проеме двери, ведущей в ванную комнату, показалась Энни. Рука Дивероу, несшая бокал к губам, замерла на полдороге. Она была одета — если, конечно, можно было в данном случае употребить это слово — в прозрачный пеньюар, который, оставляя слишком мало для воображения, мог бы свести с ума кого угодно. «Ниспадающие и тяжелые» груди, способные смутить любого, видящего их, буквально разрывали мягкую тонкую материю. Длинные русые волосы, небрежно спускаясь на плечи, обрамляли ее божественное личико. Под легкой, воздушной тканью четко вырисовывались стройные ноги.

Не говоря ни слова, Энни подняла руку и поманила Сэма пальцем. Он быстро встал с софы и направился к ней.

В огромной, облицованной кафелем ванной находился большой бассейн, наполненный теплой водой. Тысячи плавающих по поверхности пузырей пахли розами и весной.

Женщина подошла к Сэму и развязала ему галстук, затем, расстегнув рубашку и ремень, раздвинула «молнию» на брюках и спустила их на пол. Движением ног Сэм отбросил эту принадлежность своего туалета в сторону.

Опустив обе руки ему на талию, Энни сняла с него трусы, одновременно опускаясь на колени.

Сэм сел на край бассейна, и она стянула с его ног носки. А потом поддержала его за левую руку, пока он опускался в водоем, где сразу же скрылся под бурлящими белыми пузырьками.

Затем Энни встала и развязала находившийся у нее на шее желтый бант. Халат упал на покрывавший пол белый ковер.

Она была великолепна.

И она поспешила к Сэму.

— Ты хочешь спуститься вниз и что-нибудь перекусить? — спросила Энни из-под одеяла.

— Да, — ответил Сэм, тоже из-под одеяла.

— А ты знаешь, — сказала она, — мы проспали с тобой более трех часов, и сейчас уже почти полдесятого. — Она потянулась, и Сэм взглянул на нее. — Я предлагаю отправиться после обеда в какую-нибудь пивную.

— Как хочешь, — произнес Сэм, все еще наблюдая за ней.

Она теперь уже сидела, простыня упала с нее. «Ниспадающие и тяжелые» вызывающе смотрели на все, что находилось перед ними.

— Черт, — мягко и несколько смущенно проговорила Энни, глядя сверху вниз в лицо Сэму. — Кажется, я веду себя слишком навязчиво,

— «По-дружески» — более подходящее слово.

— Ты знаешь, что я имела в виду, — нагнулась она к нему и поцеловала его в оба глаза. — У тебя ведь могут быть и другие планы или, скажем, неотложные дела.

— Дел как таковых у меня нет, — ласково перебил ее Дивероу. — Так что я могу заниматься всем, чем мне заблагорассудится. Что же касается планов, то их легко изменить. В данный же момент я хочу лишь потакать своим капризам и наслаждаться жизнью.

— Звучит дьявольски сексуально!

— И это понятно!

— Спасибо!

— Это тебе спасибо!

Сэм обхватил ее нежную и прекрасную спину и прикрыл себя и Энни простынкой.

Через десять минут, — впрочем, сам Сэм, потеряв представление о времени, не сказал бы точно, как долго еще пробыл он вместе с Энни в ее апартаментах: десять минут или несколько часов, — они наконец приняли решение относительно дальнейшего распорядка дня.

Им и в самом деле уже пора было поесть, предварительно посмаковав виски со льдом, которое они потягивали небольшими глотками, сидя на заваленной подушками софе под двумя огромными банными полотенцами.

— Я бы сказал, что это сибаритство, — натянул себе на колени полотнище Сэм.

По радио звучало попурри из произведений Ноэла Коуарда. Дым от сигарет причудливо извивался в оранжевых отблесках камина. Горели всего две лампы. Гостиную пронизывала сказочная атмосфера.

— Под словом, «сибаритство» подразумевается эгоизм, — сказала Энни. — Мы же наслаждаемся вдвоем, так что об эгоизме не может быть и речи.

Сэм взглянул на нее. Четвертая жена Хаукинз вовсе не была идиоткой. Как, черт побери, он добился этого? Да и его ли в том заслуга?

— И все-таки, поверь мне, то, как мы наслаждаемся, и есть сибаритство.

— Пусть будет так, если тебе это угодно, улыбнулась она, ставя свой стакан на чайный столик.

— Впрочем, все это не столь уж важно. Но не пора ли нам одеться и пойти перекусить?

— Да, я буду готова через несколько секунд. — Она заметила на его лице вопросительное выражение. — Я не потрачу много времени. Однажды Мак сказал...

Она смутилась и замолчала.

— Говори, говори, — великодушно произнес Сзм. — Мне и в самом деле это интересно.

— Так вот, однажды он сказал, что если ты попытаешься слишком уж изменить свою внешность, то не поможешь себе ничем, но лишь запутаешься вконец. И что не следует делать ничего подобного до тех пор, пока для этого не появится чертовски веское основание. Если только ты действительно не нравишься сама себе. — Она выпростала из-под себя ноги и, обмотав полотенце вокруг своего тела, поднялась с кушетки. — А я сейчас, во-первых, не вижу никаких веских оснований менять свой облик, и, во-вторых, сама себе нравлюсь. Мак научил меня этому. И я довольна нами обоими.

— Я тоже, — ответил Дивероу. — Когда ты приведешь себя в порядок, мы зайдем ко мне в номер, и я переоденусь.

— Хорошо. Я застегну пуговицы на твоей рубашке и завяжу тебе галстук! — усмехнулась Энни и поспешила в ванную.

Дивероу, как был нагой, поднялся с софы и, набросив на плечи полотенце, подошел к небольшому столику, на котором на серебряном подносе стояли бутылки. Налив себе немного шотландского виски, он задумался над житейской философией Мака Хаукинза.

«Если ты попытаешься слишком уж изменить свою внешность, то... лишь запутаешься вконец».

Что ж, неплохо. Во всяком случае, все учтено.

Маленькая белая лампочка, находившаяся на небольшом панно, у двери в номер Дивероу, между красной и зеленой, была включена. Сэм и женщина могли видеть ее на протяжении всего того времени, что они шли по коридору к его номеру. Это означало, что у главного входа его ждет какое-то послание.

Дивероу негромко выругался.

Черт побери, похоже, что Женева не скоро сотрется в его памяти! И Хаукинз даровал ему только одну спокойную ночь.

— У меня тоже горела такая лампочка после обеда, — заметила Энни. — Я увидела ее, когда вернулась, чтобы переобуться. Это означает, что тебе должны звонить.

— Или оставили послание...

—. Что касается меня, то мне звонил муж из Санта-Моники. И я позвонила ему сама. Ты знаешь, что в Калифорнии было только восемь часов утра?

— Весьма мило с его стороны встать так рано и звонить тебе.

— Как бы не так. Насколько мне известно, у него в Санта-Монике два дела: ресторан и девица. Но ресторан в восемь часов не открывается, — прости меня за такие подробности. Я полагаю, что Дон просто решил удостовериться в том, что я и в самом деле укатила за семь тысяч миль.

Энни простодушно улыбнулась ему. А он не знал, что ответить, поскольку все было ясно.

— Похоже, у него и впрямь есть основания для проверки.

Сэм зажег свет в прихожей. В гостиной и так уже горел свет, поскольку, уходя пять часов назад, он не выключил его.

— Мой муж страдает от умственного расстройства, характерной чертой которого является тяга к дешевым девкам. Как адвокату, тебе известны подобные случаи. И он одержим только одной идеей: как бы не попасться с одной из них. Я, как ты понимаешь, говорю не о моральной стороне дела: ему плевать на мораль, лишь бы все было шито-крыто. Я говорю о финансовой стороне. Он до смерти боится, что суд заставит его заплатить большие деньги, если я решусь выйти из игры.

Они вошли в гостиную. Сэм хотел сказать что-нибудь, но так и не нашел, что именно, поскольку все было опять ясно. И он выбрал самое безобидное:

— Я думаю, он не в своем уме.

— Ты приятный парень, но тебе не следовало бы говорить это. Хотя, я полагаю, это самое мягкое из того, что ты бы мог сказать.

— Давай поговорим о чем-то другом, — перебил он се, указывая на кушетку и чайный столик, на котором лежали газеты. — Садись, Я вернусь через минуту. И я не забыл о твоем обещании застегнуть мне рубашку и завязать галстук.

Сэм направился в спальню.

— Ты не будешь звонить вниз? — спросила Энни.

— Потом, — ответил Сэм уже из спальни. — У меня нет ни малейшего желания портить себе обед или наш поход в одну или две пивные, если они, конечно, будут еще открыты к тому времени, когда мы наконец выйдем.

— Мне кажется, тебе все-таки лучше выяснить, что это за корреспонденция. Вдруг что-нибудь важное.

— Самое важное для меня сейчас — это ты! — воскликнул Сэм, вынимая из шкафа вязаную куртку.

— А что, если там что-то экстренное? — не унималась женщина.

— Самое экстренное для меня сейчас — это ты! — повторил он, выбирая на другой полке рубашку в красную полоску.

— Я не могу не позвонить, или не прочитать оставленную для меня записку, или не ответить человеку, если даже я и не слышала никогда его имени. Это не очень вежливо.

— Ты не юрист, — возразил Сэм. — Ты когда-нибудь пробовала дозвониться до юриста на следующий день после того, как ты наняла его? Так вот, если ты когда-нибудь попробуешь сделать это, то сразу же столкнешься с его приученным лгать секретарем.

— Но почему? — спросила Энни, стоя в дверях спальни.

— Только потому, что он уже получил твои деньги и теперь рассчитывает на новый гонорар. А все твое дело, возможно, заключается в обмене письмами с другой стороной, не принимая во внимание иные объяснения. Но он не хочет осложнений.

Когда Сэм надел на себя рубашку в красную полоску, Энни подошла к нему и принялась не спеша застегивать ее.

— Ты слишком рассудочен. И здесь, в этой странной стране...

— Не такая уж она и странная, — улыбнувшись, перебил ее Сэм. — Я бывал тут раньше. И не забывай, что я — твой гид!

— Но ведь ты только что вернулся из Женевы, где тебе, судя по всему, досталось...

— Ничего страшного: я же выжил.

— И сейчас кто-то отчаянно разыскивает тебя...

— Что значит — отчаянно? Я не знаю никого, кто был бы столь отчаявшимся.

— Ради Бога, перестань! — Женщина, застегивая воротник, потянула за него. — Такие вещи действуют мне на нервы.

— Почему?

— Да просто потому, что у меня развито чувство ответственности!

— Но ты тут ни при чем. — Сэм был несколько озадачен. Энни воспринимала все очень серьезно. И это вызвало у него недоумение.

В этот момент зазвонил телефон.

— Слушаю вас!

— Мистер Сэмюел Дивероу? — услышал Сэм уверенный голос англичанина.

— Да, это Сэм Дивероу.

— Я ждал вашего звонка...

— Я только что появился у себя в номере, — перебил его Сэм, — и еще не ознакомился с оставленными для меня записками. Кто вы?

— В данный момент вполне достаточно просто телефонного номера.

После короткой паузы Сэм заявил раздраженно:

— В таком случае вам придется ждать всю ночь: я не говорю с номерами.

— Послушайте, сэр, — последовал взволнованный ответ, — вам ведь больше никто не должен звонить.

— Это звучит слишком нахально, я думаю...

— Думайте все, что вам угодно, сэр! Я очень спешу, с трудом лишь выкроил время для вас. Где бы мы могли сейчас встретиться с вами?

— Не уверен, хочу ли я этого! — произнес резко Сэм, — И вообще, Бейзил, или как вас там еще, я советую вам катиться к чертовой матери!

Теперь пауза возникла на другом конце провода. Сэм даже мог слышать тяжелое дыхание. Но через несколько секунд «телефонный номер» заговорил:

— Ради Бога, пожалейте старого человека! Я не сделал вам ничего плохого!

Неожиданно Сэм проникся жалостью к незнакомцу: тот слегка хрипел и, судя по всему, был в отчаянии. И тут он вспомнил свою последнюю беседу с Хаукинзом.

— Так это...

— Пожалуйста, без имен!

— Хорошо, обойдемся без имен. Как я вас узнаю?

— Легко. Я думал, вам это известно.

— Нет. Но мы, по-видимому, должны встретиться где-то еще?

— Да, конечно. Я полагал, что вы и об этом знаете.

— Да хватит вам все об одном и том же! — Дивероу испытывал к Хаукинзу точно такое же раздражение, какое он испытывал к англичанину, с которым говорил по телефону. — Вам надо самому назначить место встречи, коль скоро заходить в «Савой» вы не собираетесь.

— В гостиницу я не могу прийти. И я благодарен вам, что вы согласились встретиться со мной в другом месте. У меня есть несколько зданий в Белгрейвии. Одно из них — «Хэмптон-Армс». Вы знаете, где это?

— Найду.

— Хорошо! Я буду там. Квартира сорок семь. Чтобы добраться до Лондона, мне нужен один час.

— Не торопитесь. Мне не хотелось бы встречаться через час!

— А когда?

— Когда закрываются в эти дни пивные?

— В полночь, а некоторые где-то около часа... — Вот черт!

— Что вы сказали?

— Я встречусь с вами в час.

— Прекрасно! Охрана будет предупреждена. И запомните: квартира сорок семь — и никаких имен!

— Сорок семь.

— И принесите бумаги, Дивероу...

— Какие?

Пауза на этот раз была дольше, а дыхание англичанина тяжелее.

— Этот чертов договор, ты, осел!

Энни не только не выказала неудовольствия в связи с тем, что их ужин будет непродолжительным и Дивероу придется покинуть ее, но и, как показалось Сэму, отнеслась к его решению весьма одобрительно.

Сэм удивлялся происходящему все меньше и меньше. И если «почему» все еще ускользали от него, то «что» становилось все яснее.

Он договорился с Энни, что пропустит с ней на ночь по стаканчику спиртного, как только вернется в отель. Заявив, что время не имеет для нее никакого значения, она дала ему ключ.

Такси остановилось прямо перед «Хэмптон-Армс». Сэм назвал номер квартиры, и привратник провел его какими-то потайными ходами через служебные помещения, небольшую буфетную и грузовой лифт к искомой двери.

Некто весьма зловещего вида, с характерным для северных районов странным акцентом, потребовал удостоверение личности и затем повел Сэма через буфетную, просторную гостиную и коридор в небольшую, плохо освещенную библиотеку, у окна которой, в тени, сидел маленький пожилой человек с отталкивающей внешностью. Дверь закрылась. Дивероу остался стоять, приспосабливаясь к освещению комнаты и глядя на восседавшее в кресле уродливое ископаемое.

— Мистер Дивероу? — спросил испещренный морщинами старик.

— Да. А вы должны быть тем самым Дэнфортом, о котором говорил Хаукинз.

— Лорд Сидней Дэнфорт, — произнесло злобно маленькое безобразное существо, а затем неожиданно ставшим вдруг елейным голосом добавило: — Я не знаю, каким образом тот, кто нанял вас, собрал всю эту информацию. И даже на мгновение не могу допустить, чтобы хоть что-то из того, что раздобыл он, было правдой, настолько все это нелепо. Да и времени с тех пор прошло очень много. Но, как бы там ни было, человек я добрый и щедрый. Замечательный человек! Давайте же мне эти чертовы бумаги!

— Какие?

— Договор, ублюдок!

Сэм, изумившись, извлек из нагрудного кармана сложенную в несколько раз копию договора о создании «Шеперд компани» и, пройдя через комнату к отвратительному созданьицу, протянул ему. Дэнфорт вытащил откуда-то сбоку кресла переносной пюпитр, включил яркую рабочую лампу на верху доски и, схватив бумаги, принялся изучать их.

— Прекрасно! — хрипло сказал Дэнфорт, просмотрев все страницы. — Они абсолютно ничего не говорят!

Взяв в руку карандаш, маленький англичанин принялся заполнять пропущенные строки. Закончив, снова сложил бумаги и, брезгливо протянув их Сэму, воскликнул:

— А теперь убирайтесь! Я прекрасный человек и надежный, щедрый поставщик. Мультимиллионер, которого все обожают. Я вполне заслужил оказываемые мне почести. Это знают все. И никто, — я повторяю, никто! — не мог бы даже предположить, чтобы мое имя хоть как-то было связано с этим безумием. Но я все же жертвую братству кое-какую сумму. Жертвую — и только! Вы понимаете меня? Братству, говорю я!

— Я ничего не понимаю, — произнес Сэм.

— Как, впрочем, и я, — признался Дэнфорт. — Перевод будет сделан на Каймановы острова. Название банка уже вписано, и десять миллионов поступят туда в течение сорока восьми часов. А теперь проваливайте!

— А где они, Каймановы острова?

— В Карибском море, идиот!

Глава 12

Он отчетливо видел тусклый белый свет в пятидесяти футах от того места в коридоре, где он находился. Ему не надо было подходить ближе для того, чтобы удостовериться, что это дверь его номера. И то, что лампочка горела, было еще одной, и довольно веской, причиной, чтобы не заходить в свои апартаменты, а отправиться к Энни.

— Если это не ты, Сэм, — донесся из спальни ее голос, — то у меня возникнут проблемы

— Это я. И все твои проблемы обратятся в удовольствия.

— Это мне нравится!

Дивероу вошел в просторную спальню, с окнами на реку. Энни сидела с ярко иллюстрированным буклетом в руках рядом с настольной лампой.

— Что это? — спросил Сэм. — Выглядит довольно впечатляюще,

— Захватывающая история жен Генриха Восьмого. Я купила ее сегодня утром в Тауэре. Это был не человек, а чудовище!

— Не совсем так. Его поступки диктовались, как правило, соображениями геополитического характера. — Вся его геополитика скрывалась у него между ног!

— Данное обстоятельство имеет большее историческое значение, нежели ты полагаешь. Но что скажешь насчет того, чтобы выпить?

— Прежде ты должен позвонить. Я обещала, что ты сделаешь это сразу же, как только вернешься.

Энни спокойно перевернула страницу. Сэм был не только удивлен, но и заинтригован.

— Кто это был?

— Маккензи. Он звонил из Вашингтона. И она снова перевернула страницу.

— Маккензи? — не сумев сдержаться, вскричал Сэм. — Как это просто: звонил Маккензи! Можно подумать, что ты, сидя здесь, слышишь, о чем говорят внизу, в служебной комнате, и уже потом сообщаешь мне, что звонил Маккензи. Откуда тебе известно, что это он звонил? Он что, звонил тебе?

— Успокойся, Сэм, — бесстрастно ответила Энни, переворачивая еще одну страницу, — не надо так нервничать. Не могу же я делать вид, будто не знаю его. И после него...

— Ну нет, избавь меня от отвратительных сравнений! Я только хочу знать, что это за странное стечение обстоятельств, при котором ты, находясь за семь тысяч миль от дома, разговариваешь вдруг по телефону со своим бывшим мужем, пытающимся дозвониться до меня, находящегося в трех тысячах миль от Нью-Йорка.

— Если ты успокоишься, я все тебе скажу. Если же нет, то я продолжу чтение.

Вспомнив, как сильно ему хотелось выпить, Дивероу пересилил себя и сказал спокойно:

— Я уже в порядке, Энни, и очень хотел бы теперь послушать тебя. Говори же, пожалуйста.

Положив журнал на колени, Энни взглянула на него.

— Начну с того, что Мак был раздражен так же, как и ты сейчас, Сэм, когда услышал мой голос.

— Но каким образом он услышал тебя?

— Потому что я волновалась!

— Это — почему, а я хочу узнать, каким образом.

— Я думаю, ты вспомнишь, если постараешься, что оставил меня одну в ресторане. Было уже поздно, и я настаивала, чтобы ты ехал. а обо мне не беспокоился. Я сказала еще, что только оплачу счет и сразу же поднимусь к себе. Все правильно?

— Да. Я должен тебе за обед. Продолжай.

— Ко мне подошел красивый молодой человек в белом галстуке и во фраке и сообщил, что тебя срочно просят к телефону из-за океана. Они всегда так поступают?

— Да, здесь так принято. Ну и что ты?

— Сказала, что ты будешь очень поздно. Точного часа, как ты понимаешь, я назвать не могла. Он выглядел довольно расстроенным, и я спросила, не могу ли помочь ему. Тогда-то я и услышала, что звонит генерал Хаукинз из Вашингтона. Полагаю, что именно название города и звание Мака заставили этого парня нервничать. А Мак всегда любил производить впечатление, считая, что это стимулирует деятельность телефонистов. Я успокоила этого парня и поговорила с Маком, что ему, надо заметить, понравилось. — Энни снова обратилась к книге. — А теперь позвони ему! Бумага с его номером лежит на бюро в соседней комнате. Такие же записки лежат и у тебя в номере, и внизу у портье. И, скажу прямо, я польщена тем, что сначала ты пришел ко мне.

Сэм подумал о том, что подобное возможно. Маловероятно, но все же возможно — точно так же, как и существование внеземных цивилизаций, о чем якобы свидетельствуют принимаемые нами время от времени радиоволны из космоса.

— Что же сказал Хаукинз? И почему он был раздражен?

— Да потому, что я оказалась здесь, — ответила Энни, неохотно отрываясь от книги. — Он начал ругаться и указывать мне, что и как я должна делать. Естественно, я сказала ему, чтобы он пошел и промыл свой рот дегтярным мылом! Я всегда говорила ему так в подобных случаях. Я имею в виду то, что он не стеснялся в выражениях, которыми мы старались не пользоваться в Белл-Айле. В конце концов, он успокоился и начал смеяться...

Энни смотрела вверх. И Сэм подумал о том, что она предалась воспоминаниям, которые отнюдь не были неприятными.

— Потом, — продолжала она, — он спросил меня, не отделалась ли я от этого холуя официанта, — так он называет Дона, — и если нет, то почему. Затем Мак заговорил о тебе, и я поняла, что он очень ценит тебя. В любом случае тебе надо обязательно позвонить ему, Сэм. Я предупредила его, что ты можешь прийти очень поздно, около трех часов, но он сказал, что это не имеет никакого значения, поскольку в Вашингтоне тогда будет только десять.

— Нельзя ли подождать все-таки до утра?

— Нет... Мак очень настаивал. И еще он сказал, что если ты не исполнишь его просьбу, то для какого-то итальянца, который интересуется тобой, найдется дело.

— Не добавил ли он к этому еще и то, что берет на себя обязанности похоронного бюро?

— Нет. Но я все же советую тебе позвонить ему. Если ты не хочешь говорить при мне, то можешь побеседовать с ним из соседней комнаты.

— Привет, Сэм! — услышал Дивероу голос Хаукинза. — Ну не тесен ли в самом деле этот мир! Кто бы мог подумать, что ты, объехав полсвета, наткнешься на маленькую старушку Энни? Я, конечно, не имею в виду се возраст...

— Как я полагаю, — перебил его Сэм, — у тебя есть для меня привет от Деллакроче. Что ты сказал своему глубоко религиозному брату на этот раз? Что я распял Христа?

— Да нет же, черт побери! Это своего рода небольшой психологический этюд... Так, на всякий случай, если бы ты не захотел позвонить мне. Ведь я с ним даже не разговаривал. Думаю, что и в будущем мы обойдемся без него. Я развеселил тебя?

Дивероу закурил сигарету. Она должна была помочь ему заглушить поднимавшуюся в желудке легкую боль.

— Я скажу тебе правду, Мак, — произнес он. — Меня нервирует каждый твой звонок. Я жду всякий раз со страхом, что ты сообщишь мне нечто такое, что еще больше отдалит меня от Бостона, от матери и от моего настоящего хозяина — Арона Пинкуса. Именно так действуют на меня твои психологические этюды!

После продолжительного хмыканья Хаукинз наконец произнес:

— Ты слишком подозрительный человек, Сэм. Наверное, это в тебе говорит юрист. Как дела с Дэнфортом?

— Он сумасшедший, — ответил Сэм, — дующий и на кипяток, и на холодную воду. Но он подписал бумаги, согласившись на перевод десяти миллионов по совершенно непонятным для меня причинам. Деньги поступят в банк на Каймановых островах. Ты для этого разыскивал меня?

— Ты хочешь узнать, не собираюсь ли я послать тебя на эти острова?

— Да, я думал об этом.

— Так вот, Сэм, можешь не волноваться. Там нет ничего интересного. Жалкие клочки земли и множество банков и дерьмоносцев-банкиров! Они пытаются устроить там вторую Швейцарию. Я сам полечу туда и все обстряпаю. Твой же счет увеличится на десять тысяч долларов. Надеюсь, ты рад?

— Мак! — чувствуя, как усиливается боль в желудке, прокричал Дивероу. — Ты не можешь сделать это!

— Это очень просто, парень. Тебе надо будет только заполнить чек и депонировать всю указанную в нем сумму.

— Я не об этом! Ты не имеешь никакого права переводить эти деньги на мой счет:

— Банк не возражает...

— Зато я возражаю! Я!.. Боже, неужели ты не понимаешь, что покупаешь меня?

— Одной десятой процента? Черт побери, парень, да я же просто обманываю тебя!

— Я не хочу, чтобы меня покупали! Не хочу иметь ничего общего с твоими деньгами. Это делает меня соучастником!

— Я не совсем понимаю, о чем ты это, но было бы в высшей степени неправильно, если бы кто-то, используя чье-то время и способности, не платил ему за это деньги.

Хаукинз заговорил как евангелист.

— Зямолчи, сукин сын! — огрызнулся Дивероу, предчувствуя неизбежность своего поражения. — Что еще тебя интересует, кроме Дэнфорта?

— Раз уж ты затронул этот вопрос, то есть один приятель в Западном Берлине, с которым тебе надо побеседовать...

— Подожди! Ничего не говори мне больше, — устало перебил генерала Сэм. — Авиабилеты и гостиничный ордер будут у портье, прежде чем я смогу моргнуть глазом?

— В любом случае — к утру.

— Хорошо, Мак. Теперь я знаю, когда меня повесят. — Сэм снова задумался. Нет, как бы там ни было, но он должен выкарабкаться.

Маккензи вывел на бумаге: $ 20 000 000. Затем написал эту цифру прописью: двадцать миллионов долларов.

Как ни странно, но эта огромная сумма не произвела на него никакого впечатления. Наверное, потому, что деньги являлись для него средством, но никак не конечной целью. Хотя иногда ему и приходила мысль о том, что он мог бы спокойно назвать все эго экономической победой, забрать всю сумму и уехать куда-нибудь на юг Франции. Тем более что он был уверен: ни Деллакроче, ни Дэнфорт не будут преследовать его и кровь, таким образом, не прольется. Но все это было не то. Деньги одновременно являлись и целью, и побочным продуктом. И еще легитимной формой наказания. И это было главным.

Время шло быстро, и он не мог позволить никаких отступлений от плана. Несколько месяцев назад кончилось лето, а ему про устояло еще очень многое сделать. Подбор и тренировка занятых в операции людей — процесс тоже длительный. Определенные трудности возникали с арендой и обустройством того места, где будет расположена база, и особенно с закупкой экипировки, требовавшей строжайшего соблюдения тайны. Да и сама подготовка к операции должна была занять несколько недель. Все говорило за то, что надо спешить. И поэтому, естественно, возникал соблазн отойти от главной стратегической линии и приступить к достижению намеченной цели еще до того, как будут собраны все деньги. Но это, вне всякого сомнения, было бы ошибкой. Он установил сумму в сорок миллионов отнюдь не из-за ее схожести с четырьмястами миллионами, хотя эти сорок миллионов и выглядели весьма солидно в договоре о создании компании с ограниченной ответственностью, который он уже заполнил, но и потому, что сорок миллионов покрывали все расходы, включая и непредвиденные.

Связанные, например, с такими обстоятельствами, как быстрый уход с поля боя.

У него должно быть ровно сорок миллионов. И он был готов уже заняться своим третьим инвестором.

Генрихом Кёнигом из Берлина.

Иметь дело с герром Кёнигом оказалось куда как сложно. В то время как Сидней Дэнфорт занимался своими операциями в Чили, а Анджело Деллакроче крайне небрежно обращался со своими средиземноморскими платежами и вел слишком широкий образ жизни. Генрих Кениг не совершал очевидных ошибок, живя спокойной, размеренной жизнью сельского помещика в мирном сельском городишке и двадцати с лишним милях от Берлина.

Но двадцать два года тому назад этот же самый Кениг блестяще играл и весьма опасную игру. В игру. на которой он не только сколотил состояние. но и обеспечил первоначальное накопление капитала и процветание своим разнообразным предприятиям.

Во времена расцвета «холодной войны» Кениг был лисиным агентом, специализируясь в основном на шантаже. Он начал с того, что стал поставлять секретную информацию на одиночных агентов, затем занялся вымогательством, вытягивая крупные суммы с тех, кто, опасаясь разоблачения, готов был на все. Причем деньги он получал от противоборствующих разведок. И очень скоро добился от многих стран, зависевших экономически от воли противостоявших друг другу двух гигантских миров, исключительных прав на бестарифную торговлю для своих новых компаний. А потом ему с ловкостью Мефистофеля удалось вынудить Вашингтон, Лондон, Берлин, Бонн и Москву вывести его фирмы из-под действия тех законов, которые распространялись на подобные предприятия. И добился этого Кениг благодаря тому, что объяснил каждому, что расскажет другим о кое-каких нелицеприятных фактах из его прошлой деятельности.

Впоследствии, к весьма большой радости многих правительств, Кениг ушел со сцены. Он создал свою империю буквально на трупах и покалеченных телах почти половины чиновников и предпринимателей Европы и Америки. Сам же остался в неприкосновенности благодари целой системе ответных репрессивных мер, готовой быть запущенной в любой момент. А какой чиновник, министр или государственный деятель, включая и главу правительства, мог позволить себе приблизиться к ящику Пандоры с его ужасами? Таким образом, Кениг оставался в такой же безопасности и после своего ухода со сцены, в какой находился и во времена своей бурной деятельности.

Во главу своей политики Кёниг ставил страх. Хотя этот страх и мог исчезнуть, если человеку становилось наплевать и на реакцию и на репрессии — и на правительственном, и на промышленном, и на международном уровнях.

И вполне естественно, этим же оружием воспользовался и Хаукинз.

Все дело в том. что существовала целая армия жертв Кёнига, которые не задумываясь пошли бы на его убийство, если бы были уверены, что таким образом они обеспечат свою безопасность и об их грехах никто больше не узнает. И Хаукинз решил прибегнуть к угрозе полного разоблачения великого мошенника.

Конечно. Кёниг поймет всю логичность такого подхода Хаукинза к делу, от которого зависят его судьба и состояние. Вне всякого сомнения, он сможет предвидеть и ту реакцию, которую бы вызвали посланные нескольким сотням чиновников разного ранга, бродящий по коридорам власти во многих странах мира, пространные телеграммы. Да, конечно, Кёнигу, оглушенному огромным перечнем имен, дат и событий, придется капитулировать.

Собрав разбросанные на кровати копии документов, Хаукинз сложил их по порядку в стопки и отнес к стоявшему перед кушеткой чайному столику. Усевшись на кушетку с красным карандашом в руке, он принялся обводить по два или по три параграфа на каждой странице.

Все шло прекрасно. Оставалось только произвести реальную оценку своих возможностей и тех фактов, которые позволили бы еще более увеличить эти возможности. То есть заново все проверить.

Хаукинз взял копии и, подойдя к письменному столу, разложил их перед телефоном. Потом взял трубку. Все. Теперь он был готов начать спокойное и бесстрастное перечисление фактов о двойной международной деятельности, которое и должно было смутить Генриха Кёника до глубины души.

И ему поневоле придется расстаться с десятью миллионами долларов.

С черными от усталости кругами под глазами Сэм Дивероу стоял перед таможенником в берлинском аэропорту Темпельхоф, ожидая того момента, когда лающий неонацист, проверявший бумаги и багаж, отпустит его. Боже, думал он, — дай немцу печать, и он лишится рассудка.

Неожиданно он с удивлением уставился на содержимое своего чемодана. В нем все было аккуратно сложено, словно это сделали у Бергдорфа Гузмана. Он же никогда не укладывал так своих вещей. Напрягая расстроенную память, Дивероу вспомнил, что всем этим заималась Энни. Она не только собрала его, но и, проводив до кассы, помогла ему расплатиться. И Сэм подумл, что все это она сделала потому, что сам он был в тот момент ни на что не способен. В том нелепом, затруднительном положении, в котором он оказался, сил у него хватало только на то, чтобы сражаться с бутылкой шотландского виски. Затем он отключился. Единственное, что ему удалось вспомнить потом, так это то, что он должен был отослать Хаукиизу этот проклятый договор.

Берлинский отель «Кемпински» был своеобразной тевтонской версией нью-йоркского старого «Шерри-Незерленд», только с несколько более строгим интерьером. Все находившиеся в холле кресла из-за их обивочного материала казались скорее вылитыми из бетона, нежели обтянутыми кожей. Конечно, и здесь все требовало денег: и темное полированное дерево, и ужасные, чересчур правильны служащие, которые, знал Сэм, ненавидели его как более слабого, демократичного и стоявшего ниже по качеству человека.

Эти клерки расправились с ним весьма быстро и умело. Затем неприятный по внешности служащий, который, судя по возрасту, вполне мог быть в прошлом обер-фюрером СС, понес его чемодан с таким видом, словно в нем были драгоценности. Как только они оказались в просторном номере, — Хаукинз снимал для него апартаменты первого класса, — обер-фюрер сразу же опустил во всех комнатах шторы. Причем сделал он это с уверенностью человека, привыкшего командовать расстрелами. Дивсроу. испугавшись за свою жизнь и дав чрезмерные чаевые, проводил обер-фюрера до двери, словно нанесшего ему визит дипломата, и нежно прощебетал ему «ауф фидерзейн».

Потом открыл чемодан, в котором лежала завернутая предусмотрительной Энни в савойское полотенце бутылка шотландского виски. Сейчас было самое время воспользоваться ею. Правда, много пить Сэм не собирался, так, чуть-чуть, для тонуса.

Неожиданно в дверь постучали. Сэм настолько испугался, что закашлялся и выплюнул набранное в рот виски на кровать. Заткнув бутылку пробкой, он стал искать место, куда можно было бы ее спрятать.

Под подушку? Накрыть покрывалом с кровати?

Он остановился. Что он делает? Что с ним, черт побери, творится? Будь ты проклят, Маккензи Хаукинз!

Глубоко вздохнув, он поставил бутылку на туалетный столик. Затем, еще раз глубоко вздохнув, открыл дверь и резко, против своей воли, выдохнул весь находившийся у него в легких воздух. Это была калифорнийская Афродита из Пало-Альто, обозначенная им в свое время как «узкие и острые», — третья жена Маккензи Хаукинза, Лилиан.

— Я знала, что это вы! Я так и сказала об этом портье.

Сэм и сам не понимал, почему он назвал груди Лилиан «узкими и острыми». Это было несправедливо по отношению к ней. Вполне возможно, что столь весьма относительное определение он ей дал при сравнении увиденных им еще трех грудей.

Дивероу, думая об этой чепухе, глядел на женщину так, как двенадцатилетний подросток смотрит на увиденный им впервые журнал «Артисты и модели». Лилиан. сидя напротив, объясняла ему, что прилетела в Берлин три дня назад на двухнедельные курсы по кулинарии.

Конечно, это казалось невероятным. В конце концов, Сэм был опытным адвокатом. Он хорошо изучил преступный менталитет, уличая изворотливых лжецов из социальных джунглей разных ступеней. И, несмотря на то, что он устал и душой и телом, его трудно было провести. И он сразу же решил поставить миссис Маккензи Хаукинз номер три на место. Но, строго посмотрев на нее, он только недоуменно пожал плечами. Вот и все!

— Итак, мы здесь, Сэм! Я могу называть вас Сэмом? Это просто удивительно, куда может завести любовь к кулинарии!

— И все это весьма правдоподобно, Лилиан! Именно такие случайности и делают совпадения достойными доверия!

Сэм рассмеялся почти истерическим смехом, делая все возможное, чтобы не потерять контроль над своими глазами. Он был слишком истощен, чтобы рассчитывать на успех. И посему начал переводить взгляд с одного предмета на другой.

— О лучшем способе провести время в Берлине я и не мечтала. Если нам повезет, мы найдем закрытые теннисные корты! Насколько мне известно, в этом отеле есть бассейн и вроде бы гимнастический зал.

Когда Лилиан умолкла, Дивероу, неожиданно для него самого, почувствовал вдруг, что ему хочется, чтобы она продолжала свою болтовню. В том состоянии, в котором он находился, он получал удовольствие от ее легкой, ласкающей слух речи.

— Не исключено, однако, что я строю слишком большие планы. Вы путешествуете один?

Он знал, что один он не будет. Не будет.

— Более одиноким я еще никогда не был в своей жизни.

— Ничего, мы что-нибудь придумаем. Надеюсь, вы не обидитесь, если я вам скажу, что выглядите вы ужасно усталым? У меня такое впечатление, что вы заработались до полусмерти. И очень нуждаетесь в том, чтобы кто-нибудь ухаживал за вами.

— От меня осталась только слабая тень.

— Бедный вы ягненочек! Идите ко мне, я разомну ваши плечи. Это дает очень хороший эффект!

— Я совершенно изнурен. Наполнен пустотой и расплавленным свинцом...

— Да, вы изнурены, мой ягненок, или, другими словами, хороший мальчик. Ложитесь на диван и положите голову Лили на колени. Боже, какие теплые у вас виски! А вот шея у вас слишком напряжена. Так лучше? Лучше?

Сэму и на самом деле стало лучше. Он чувствовал, как ласковые руки Лилиан, расстегнув рубашку и, двигаясь по его груди, ласкали его тело воистину ангельскими прикосновениями. Просто чудо!

Он открыл глаза и прямо над своим лицом увидел непреодолимую прелесть двух великолепных грудей.

— А вам нравится купаться в теплом бассейне, наполненном мыльными пузырями, которые пахнут розами и весной? — прошептал он.

— Не очень, — так же тихо ответила Лилиан. — Я больше люблю стоять под теплым душем. Сэм улыбнулся.

Глава 13

Благоухание пронизывало воздух вокруг него. И для того, чтобы определить его источник, Сэму даже не надо было открывать глаза.

Если бы он был способен восстановить предыдущий вечер хотя бы с некоторой точностью, — а та легкость, которую он ощущал ниже талии, убеждала его в том, что он мог бы это сделать, — то вспомнил бы, что большую часть ночи они провели в душе.

Сэм открыл глаза. Лилиан сидела рядом с ним, привалясь к подушке, а на ее симпатичном вздернутом вверх носике красовались очки в роговой оправе. Она читала огромное меню в потрепанной картонной обложке.

— Привет! — негромко сказал Сэм.

— Доброе утро! — радостно улыбаясь, взглянула она на Дивероу сверху вниз. — Ты знаешь, который сейчас час?

Это белокурое создание являло собой образец физического совершенства. Так во всяком случае решил Сэм. Вполне возможно, что это был результат занятий серфингом в Калифорнии или же, следствие той гимнастики, которой ее обучил Маккензи Хаукинз.

— Мои часы на руке, а она под одеялом, и поэтому я не знаю, сколько сейчас времени.

— Десять двадцать! Ты проспал целых одиннадцать часов! Как ты себя чувствуешь?

— Ты хочешь сказать, что мы легли в половине двенадцатого?

— Ты храпел так, что тебя, по всей видимости, слышали у Бранденбургских ворот, — заметила Лилиан. — Мне даже пришлось тебя несколько раз толкать. С такими данными ты вполне мог бы выступать в опере. Как твоя голова?

— Нормально. Я даже удивлен этим!

— Это все благодаря душу и физической нагрузке. А вообще-то ты не очень-то силен в отношении выпивки, — произнесла Лилиан, беря с туалетного столика карандаш и что-то отмечая в меню. — Мне кажется, что в первую очередь бунтует твоя кровь.

— Ты потрясающе благоухаешь, — проговорил Сэм, не сводя с нее глаз и вспоминая о том, какой вид открывался ему с ее колен и как она массировала ему грудь своими божественными пальцами.

— Как и ты сам, мой ягненочек, — ответила женщина, улыбаясь и снимая очки. — Ты знаешь, что у тебя очень приятное тело?

— Да, кое-что есть.

— Ты прекрасно развит физически, хорошо сложен, и у тебя отличная координация движений. И жаль, что ты несколько запустил себя!

Она постучала себя по подбородку очками, словно врач, изучающий послеоперационного больного.

— Ну, я так бы не сказал, — усмехнулся Сэм. — Я даже как-то играл в лякросс[7], и довольно прилично.

— Я в этом и не сомневаюсь, — покачала головой Лилиан. — Правда, я думаю, что играл ты в этот свой лякросс лет десять тому назад. А теперь смотри сюда! — Она положила очки и откинула одеяло с груди Сэма. — Здесь, здесь и здесь! Полное отсутствие тонуса у мышц, поскольку ими не пользовались годами. И здесь.

— Ох!

— А твои latissimi dorsi[8]просто-напросто отсутствуют. Когда ты в последний раз занимался физическими упражнениями?

— Этой ночью. В душе!

— Эта сторона твоего состояния не может оспариваться. Но это только малая часть всего бытия.

— Ну для меня-то это как раз наоборот!

— И все же малая часть всего бытия применительно к мышечной системе. Ведь твое тело — это храм, и не надо разрушать его всякими злоупотреблениями и пренебрежением. Сделай его щеголеватым. Дай ему возможность тянуться, дышать и быть полезным. Посмотри на Маккензи...

— Не надо! Я не хочу на него смотреть! — перебил Лилиан Сэм.

— Я говорю с точки зрения медицины.

— Я знаю это, — промямлил Дивероу, сдаваясь. — Мне никуда от него не деться. Я — его вещь.

— Ты хоть понимаешь, что Маку уже за пятьдесят? А возьми его тело. Сама упругость. Настоящая сжатая пружина, доведенная до совершенства...

Лилиан посмотрела куда-то вверх рассеянным взглядом — точно так же, как это совсем недавно делала Энни в «Савое». Как и Энни тогда, она предалась воспоминаниям, которые, по всей вероятности, доставляли и ей удовольствие.

— Да Хаукинз же всю свою жизнь провел в армии, — проговорил Сэм. — Он постоянно бегал, прыгал, убивал и пытал. И чтобы выжить, он просто обязан был постоянно находиться в форме, поскольку другого выбора у него не было.

— Ты не прав. Просто Мак понимает, как важно развить свои способности до предела. И однажды он мне сказал, что... Впрочем, это не важно.

Она убрала руку с груди Сэма и взяла очки.

— Ну уж нет! — возразил Сэм, подумав о том, что спальня в этом немецком отеле вполне может служить продолжением таковой в «Савое» и что жены Хаукинза отличались индивидуальностью. — Я непременно хочу знать, что сказал тебе однажды Мак.

Лилиан взяла очки обеими руками.

— Твое тело должно служить реальным продолжением разума, доведенного до совершенства и не подвергаемого злоупотреблениям.

— Мне больше нравится другое: «Если ты попытаешься слишком уж изменить свою внешность, то... лишь запутаешься вконец».

— Что?

— Это то, что он тоже говорил. Возможно, я не понимаю, но интеллект и тело являют собой два противоположных полюса. Я мог бы представить, что полететь с Эйфелевой башни — пустяк для меня, но никогда не стал бы пытаться сделать это.

— Потому что это нереально и даже неправильно с позиций разума. Но ты мог бы натренировать свое тело, чтобы достичь определенного равновесия между ним и интеллектом в рекордно короткое время. И это было бы уже реальным. физическим воплощением твоих идей, подсказанных воображением. И очень важно попытаться сделать это.

— Что? Спуститься с Эйфелевой башни?

— Да, если только к полету с нее относиться серьезно.

— Как можно вообще говорить о чем-то серьезно, если следовать всей этой схоластической белиберде? Ты ведь считаешь, что если ты о чем-то думаешь, то должен попытаться довести свои мысли, — насколько, конечно, это возможно, — до их воплощения в физическом плане.

— Главное — не оставаться инертным.

Лилиан возбужденно взмахнула руками, и простыня слетела с нее.

«Непреодолимо прекрасные!» — подумал Дивероу.

Но ее груди были в этот момент недосягаемыми для него, поскольку женщину увлек спор.

— Все это намного сложнее или, наоборот, намного проще, — сказал он, — чем кажется на первый взгляд.

— Поверь мне, не проще, а намного сложнее, — возразила Лилиан. — Вся тонкость кроется в кажущейся очевидности некоторых посылок.

— Ты и в самом деле веришь в эту спорную концепцию, не так ли? — спросил Сэм. — По-моему, в основе такого подхода лежит представление о том, будто борьба неизбежно дает чувство удовлетворения. Не так ли?

— Думаю, так оно и есть. Это своего рода самоцель — пытаться воплотить в действительность то, что представил в своем воображении. Убедиться в своих возможностях.

— И ты веришь в это, — констатировал Сэм.

— Да. Ну и что?

— Поскольку в данный момент воображение работает у меня очень слабо, я не в состоянии более дискутировать на эту тему. К тому же я ощущаю потребность в физическом воплощении испытываемых мною чувств, чтобы убедиться в своих возможностях. Естественно, в разумных пределах.

Сэм вылез из-под одеяла и уселся так, чтобы видеть ее лицо. Взяв у нее очки. он сложил их и небрежно бросил на пол, у самой кровати. Потом протянул руку, и она отдала ему меню.

Глаза Лилиан сияли, на губах играла легкая улыбка.

— Я все удивлялась, чего ты ждешь! И тут зазвонил нацистский телефон.

Голос на другом конце провода принадлежал человеку, который, по всей видимости, учился некогда английскому по военным фильмам братьев Уорнеров. Каждое произнесенное им слово звучало ужасно.

— Нам не следует говорить с вами по телефону.

— Тогда перейдите на другую сторону улицы и откройте окно, — раздраженно ответил Дивероу. — И мы будем кричать во все горло!

— Для нас главное сейчас — время! Я предлагаю вам спуститься в холл и расположиться в кресле у окна, справа от входа. В руке держите сложенный пополам номер «Шпигеля». Каждые двадцать секунд вы должны закидывать ногу на ногу...

— Сидя в кресле?

— Если вы это будете делать стоя, то сойдете за ненормального.

— А вдруг кресло будет уже занято?

Затяжная пауза выражала одновременно и раздражение и затруднение. Затем послышался короткий, странный звук, вызывающий в воображении ассоциации с визжащим поросенком.

— Вы сгоните этого человека с кресла! — последовал вслед за хрюканьем ответ.

— Но это же глупо!

, — Вы сделаете то, что я вам говорю: сейчас не время для дискуссий! Затем к вам подойдут. Через пятнадцать минут.

— Но послушайте! Я только что встал и даже еще не завтракал! Да и побриться мне не мешало бы...

— Я сказал: через пятнадцать минут, майн герр!

— Я же голоден!

В ответ послышалось щелканье, и связь прервалась.

— Черт бы его побрал! — выругался Сэм, поворачиваясь к Лилиан и ожидая, что она скажет. Но той уже не было на кровати. Одетая в его банный халат, она стояла по другую ее сторону.

— Говоря по правде, дорогой, этот звонок помог нам. Тебе пора заняться делами, а мне надо идти на курсы.

— На курсы?

— «Ди ерстклассиге штрудельшюле» — «Высшие курсы кулинарного искусства», — пояснила Лйлли. — Может, они не так много дают, как парижские «Кордон Блю», но зато более увлекательные. Занятия начинаются в полдень. Я буду учиться на Лейпцигштрассе, это за Унтер-ден-Линден. И мне надо спешить.

— А как же мы? Завтрак и... утренний душ?

— Занятия заканчиваются в половине четвертого, — засмеялась тихо Лилиан. Нежно и искренне. — И мы снова здесь встретимся!

— В каком номере ты живешь?

— В пятьсот одиннадцатом...

— А я — в пятьсот девятом!

— Я знаю, — ответила Лилиан. — И это хорошо!

— Еще бы!

В холле отеля произошло непредвиденное. «Кресло у окна» оказалось занято тщательно подстриженным пожилым человеком. Он дремал, упершись в грудь тяжелым, жирным подбородком. На коленях, к его несчастью, лежал сложенный пополам «Шпигель».

Почтенный немец сначала удивился, а потом и разъярился, когда к нему подошли с двух сторон двое мужчин и вполне определенно попросили его следовать за ними. Сэм дважды пытался вмешаться, объясняя, насколько он мог делать это, что у него тоже есть сложенный пополам «Шпигель». Но это ему ничего не дало, поскольку мужчин интересовал только тот, кто по-прежнему сидел в кресле. И Дивероу ничего не оставалось, кроме как, стоя там, где он стоял, начать каждые двадцать секунд скрещивать ноги.

Кончилось это тем, что к нему подошел дежурный капитан и на превосходном английском объяснил, где находится туалет.

Тем временем какая-то рослая женщина, удивительно похожая на Дик Баткус, вступила в схватку с двумя гестаповцами. Причем сражалась она с ними коробкой из-под шляп и огромной кожаной сумкой.

И тогда Сэм принял единственно правильное в создавшейся ситуации решение. Схватив одного из налипших на старика за шею, он оттащил его в сторону.

— Ты сумасшедший сукин сын! Вам нужен я! Ведь вас за мной послал Кёниг, не так ли?

Тридцать секунд спустя Дивероу вывели из отеля «Кемпински» на соседнюю аллею. Немного поодаль, занимая чуть ли не все пространство между домами, стоял огромный открытый грузовик со свисавшим сзади него брезентом. В кузове, от пола до самого верха, громоздились одна на другой сотни клеток, в которых, судя по всему, пищали тысячи цыплят.

По центру грузовика, между клетками, проходил узкий коридор, доходивший до заднего окна кабины. У окна стояли две маленькие табуретки.

— Эй, давай сюда! Это смешно! И, черт побери, против всех санитарных правил!

Сопровождавшие Сэма делали все, как истинные немцы: и кивали головами, и улыбались, и даже подсадили Сэма в грузовик, подтолкнув его затем по восемнадцатидюймовому проходу к табуреткам.

И пока он пробирался вперед, его со всех сторон атаковывали острые клювы птиц. Полуденное солнце было совершенно не видно из-под брезента. Невыносимо пахло куриным пометом.

Они ехали почти час, все более удаляясь от города. Время от времени их останавливали солдаты ГДР и, пробрив документы, позволяли им ехать дальше, всякий раз пуская в карман дойчмарки.

Наконец они въехали на территорию большого сельскохозяйственного комплекса. Через небольшое отверстие между клетками и свисавшим сзади брезентом можно было видеть пасшийся на лугу скот, силосные ямы и амбары.

Когда машина остановилась, конвойный номер один улыбнулся тевтонской улыбкой и вывел Сэма на солнечный свет. Затем, не дав ему опомниться, его втолкнули в просторный сарай, пропахший мочой и свежим навозом, и какими-то закоулками провели к стойлу. Целый ряд голубых лент указывал на то, что здесь содержался заслуживший несколько наград бык.

Внутри эгой клетушки, среди навозных куч, неподвижно сидел на скамеечке для доения коров человек, который, как предполагал Сэм, и должен был быть Генрихом Кёнигом.

Немец, не подумав даже подняться, пристально рассматривал Дивероу. В его маленьких глазках, окруженных тяжелыми складками кожи, сверкали молнии.

— Итак... — продолжая сидеть и делая знак конвою удалиться, презрительно произнес Кёниг.

— Итак? — вторил Сэм, слегка запинаясь и чувствуя на своей спине мокрое куриное дерьмо.

— Вы и есть представитель чудовища, именуемого генералом Хаукинзом? — спросил Кёниг, выговаривая букву "г" в слове «генерал» на немецкий лад.

— Я хотел бы сразу же разъяснить вам, если, конечно, мне это удастся, — проговорил Сэм, сопровождая свои слова деланным смехом, — что на самом деле я едва знаю этого человека! Я самый обыкновенный юрист из бостонской конторы некоего маленького еврея по имени Пинкус, который вряд ли бы вам понравился! Моя мать живет в Квинси, и по странному совпадению...

— Довольно! — Громкий окрик мог быть услышан далеко от скамеечки. — Достаточно того, что вы — представитель этого дьявола!

— Что касается этого определения, то я бы мог поспорить с вами, поскольку оно нуждается в подтверждении. И я не верю...

— Ты шакал! Подлая гиена! Подобные тебе собаки лают громко только тогда, когда их вдосталь кормят мясом. Кто он, этот Хаукинз? Он что, связан с Геленом?

— С кем?

— С Геленом!

Дивероу вспомнил, что так звали обер-шпиона Третьего рейха, который после войны продавал и покупал все фракции. И сразу же подумал о том, что ему следует как можно быстрее разуверить Кёнига в этой мысли, поскольку тот мог протянуть ниточку от этого Гелена и к нему, к Сэму Дивероу, который никогда не имел с этими кругами ничего общего.

— Конечно, нет! Полагаю, генерал Хаукинз даже не слышал этого имени. Как и я.

Куриный помет таял под рубашкой Сэма, растекаясь по всей спине.

Медленно поднявшись со скамеечки, Кёниг заговорил язвительно, с нескрываемой враждебностью:

— Генерал вызывает у меня невольное уважение, поскольку прислал ко мне такого идиота, как вы! Давайте сюда бумаги, недоделанный!

— Вот...

Сэм достал из кармана копию договора о создании «Шеперд компани».

Немец принялся внимательно изучать страницу за страницей. Свою реакцию после прочтения всех этих документов он выразил в испускании воздуха и фырканье.

— Это черт знает что! Вопиющая несправедливость! Политические противники окружают меня со всех сторон! И все желают только одного: чтобы я сгинул!

В уголках рта немца появилась пена.

— Я с вами совершенно согласен, — энергично кивнул головой Дивероу. — И на вашем месте я бы швырнул все эти бумаги в огонь!

— Так я вам и поверил! Вы все одержимы только одной идеей: подставить меня! А то, что я сделал для того, чтобы сохранить мир, чтобы противники находились в постоянном контакте, чтобы благодаря этому между вашими державами были открыты и горячие, и красные, и голубые линии, — все это забыто. И теперь вы все шепчетесь у меня за спиной. Вы распространяете небылицы о каких-то несуществующих банковских счетах и даже о моем скромном жилище. Вы даже не можете предположить, что каждая дойчмарка, которую я имею, заработана мною в поте лица своего! Когда я ушел со сцены, никто из вас не мог смириться с этим, поскольку вы потеряли возможность пинать меня со всех сторон. И теперь вот вам, пожалуйста! Очередная несправедливость!

— Я понимаю...

— Ничего вы не понимаете! — перебил Сэма немец. — Дайте мне ручку, идиот!

Испустив воздух, Кёниг подписал договор.

Глава 14

Ватиканские колокола звучали во всем своем великолепии. Отразившись эхом на площади Святого Петра, они поплыли над изваянными Бернини мраморными ангелами и были слышны далеко за пределами собора, включая и укромные уголки ватиканских садов. В одном из них, на скамейке из белого камня, сидел, наблюдая за оранжевыми лучами заходящего солнца, дородный мужчина, о чьем лице, если бы кто-нибудь попытался, как можно точнее описать его, можно было бы сказать, что оно запечатлело на себе все семь десятилетий размеренной, хотя и не всегда мирной, естественной жизни, которой он жил. Лицо этого человека было сытым, однако в его крестьянских чертах, несколько сглаженных складками кожи, не было и намека на избалованность. Огромные карие глаза мягко смотрели на окружающий его мир. Но в них можно было обнаружить почти в тех же пропорциях и силу, и проницательность, и решимость, и веселость.

Человек этот был одет в великолепные белые одежды, соответствовавшие занимаемому им посту. Являлся же он не кем иным, как главой святой апостольской католической церкви, потомком самого Петра, епископом Рима и духовным наставником четырехсот миллионов душ, рассеянных по всему свету.

Папой Франциском I, наместником Христа на земле.

Настоящее имя этого человека было Джиованни Бомбалини. Он родился в самом начале века в небольшой деревушке к северу от Падуи. И надо заметить, что рождение его прошло практически незамеченным, поскольку его семья не пользовалась никаким влиянием в своей деревне. Принимавшая Джиованни акушерка даже позабыла сообщить деревенскому чиновнику о результате своих трудов, как, впрочем, и трудов своей клиентки: по простоте душевной она была уверена в том, что церковь сама позаботится обо всем, поскольку крещение приносило доход. И вполне возможно, что появление Джиованни на свет никогда не было бы официально зарегистрировано, если бы его отец не заключил со своим кузеном Фрескобальди, который жил еще севернее Падуи, на расстоянии трех деревень от него, пари относительно того, что его второй ребенок обязательно будет мужского пола, и, опасаясь, как бы кузен не оспорил пари, сразу же поспешил к деревенским властям.

Однако в этом же самом пари было и другое условие. И оно выражалось в том, что жена этого самого Фрескобальди, которая должна была родить приблизительно в то же время, произведет на свет девочку. Но поскольку случилось обратное, и она родила мальчика, пари было аннулировано. Родившийся же мальчик, которого назвали Гвидо, согласно официальным записям был всего на два дня моложе своего кузена Джиованни.

С самого раннего детства Джиованни резко отличался от других деревенских ребятишек. Взять хотя бы то, что он не захотел учить катехизис на слух, поскольку решил сначала прочитать его и только потом уже заучить наизусть. Данное обстоятельство весьма расстраивало деревенского священника, поскольку такое решение нарушало общепринятый порядок и к тому же являлось своеобразным вызовом его авторитету. Тем не менее, желание мальчика было удовлетворено.

Надо заметить, что поведение Джиованни Бомбалини вообще отличалось экстраординарностью. И хотя он никогда не увиливал от полевых работ, он редко уставал настолько, чтобы не провести полночи с книгами. Причем читал он практически все, что только мог достать. В возрасте двенадцати лет он впервые посетил библиотеку в Падуе. Она была меньше библиотеки в Милане и не шла ни в какое сравнение с библиотеками Венеции и, конечно, Рима. Но те, кто знал Джиованни, утверждали, что он прочитал все книги сначала в Падуе, а потом в Милане и в Венеции. Именно в то время его священник и рекомендовал святым отцам в Риме обратить внимание на способного парня.

В церкви Джиованни нашел то, что искал. И поскольку он усердно молился, что было несравненно легче, чем работать в поле, хотя занимало ничуть не меньше времени, ему было разрешено читать намного больше, нежели он даже мог представить себе.

Когда Джиованни исполнилось двадцать два года, он был посвящен в сан. Поговаривали, что к тому времени он обладал фантастической эрудицией и был самым начитанным священником в Риме. Но Джиованни не обладал внешностью классического эрудита и к тому же высказывал далеко не ортодоксальные взгляды в отношении повседневной жизни. В литургической истории он чаще всего искал исключения и компромиссы, особенно отмечая то, что церковные писания черпали свою силу в существующих противоречиях. Причем некоторые считали, что делал он так злонамеренно.

А в двадцать шесть лет Джиованни Бомбалини был уже для Ватикана настоящей болью в голове. Со становившейся все более и более мужицкой внешностью, он являл собой полнейший антипод классического образа изможденного ученого, столь милого римской церкви, и походил скорее всего на карикатурное .изображение крестьянина из северных районов. Низкорослый, приземистый, широкий в талии, он выглядел бы куда более на своем месте в хлеву, нежели в мраморных холлах ватиканских дворцов. И ни обширнейшие теологические познания, ни добрый нрав, ни даже глубокая вера не могли компенсировать нежелательной эволюции его образа мыслей и огрубления внешности. В результате его посылали служить в непрестижные приходы Золотого Берега. Сьерра-Леоне, Мальты и даже в Монте-Карло. Правда, в последний пункт его направили по ошибке. Усталый ватиканский чиновник вместо бразильского города Монтис-Кларус, о котором он, по всей видимости, даже и не слышал, вписал в соответствующее направление Монте-Карло. Эта оплошность изменила судьбу Джиованни Бомбалини.

Надо сказать, что в столице рулетки и бивших через край эмоций новый священник с его простоватой внешностью, выразительными глазами, мягким юмором и головой, набитой знаниями, перед которыми отступили бы даже двенадцать финансистов, собранных вместе, вызвал большой интерес. И на Золотом Берегу, и в Сьерра-Леоне, и на Мальте ему практически нечего было делать, ч он в свободное от молитв и занятий с прихожанами время очень много читал, пополняя свою и без того феноменальную копилку знаний.

Давно и хорошо известно, что люди, живущие в постоянном нервном напряжении, рискующие изо дня в день, расслабляются с помощью алкоголя и как никто другой нуждаются в душевном успокоении. И такое успокоение этим заблудшим овцам нес не кто иной, как отец Бомбалини. К великому удивлению всех этих блудных сынов, они увидели перед собой не простого священника, налагающего епитимью, а в высшей степени интересного парня, который мог беседовать с ними на какую угодно тему. Этому удивительному клирику ничего не стоило часами рассуждать о мировых рынках, исторических прецедентах и давать политические прогнозы. Но больше всего его прихожанам импонировало то, что он любил поговорить о самых разных кулинарных изделиях. Сам он при этом отдавал предпочтение простым блюдам и соусам, избегая совершенно неуместных ухищрений, свойственных так называемой высокой кухне.

И уже очень скоро отец Бомбалини стал частым посетителем самых крупных отелей и лучших домов Лазурного берега. Этот эксцентричного вида, полноватый прелат оказался превосходным рассказчиком, и, находясь рядом с ним, каждый начинал вдруг чувствовать себя намного лучше перед тем, как совершить удачное путешествие к чужой жене.

В результате всей этой деятельности на имя Бомбалини стали поступать значительные суммы денег, пожертвованных церкви. Со все увеличивающейся интенсивностью.

Понятно, что Рим не мог больше делать вид, что не замечает Бомбалини. Да и ватиканские казначеи по вполне понятным причинам все чаще и чаще упоминали его имя.

Во время войны Бомбалини находился в столицах стран антигитлеровской коалиции и в их действующих армиях. Это объяснялось двумя причинами. Во-первых, он весьма твердо заявил своему руководству, что не может оставаться нейтральным по отношению к замыслам гитлеровского командования. Он обосновал свое заявление на шестнадцати страницах, на которых приводил исторические, теологические и литургические прецеденты. И никто, кроме иезуитов, которые были на его стороне, так и не смог до конца понять его сочинение. Риму. осталось только закрыть глаза на происходящее и надеяться на лучшее. И, во-вторых, богачи всего мира, знавшие его в конце тридцатых годов по Монте-Карло, стали теперь полковниками, генералами и дипломатами. И все они нуждались в нем. Его услуги пользовались таким повышенным спросом во всех странах коалиции, что сам Эдгар Гувер в Вашингтоне написал на его деле:

«В высшей степени подозрителен. Вполне возможно, что педераст».

Послевоенные годы ознаменовались быстрым восхождением кардинала Бомбалини по ватиканской лестнице. Правда, большинству своих успехов он был обязан близкой дружбе с Анджело Рончалли, который являлся как ярым сторонником его неортодоксальных взглядов, так и большим любителем хорошего вина и игры в карты после вечерних молитв.

Теперь, сидя на белой скамейке в одном из ватиканских садов, Джиованни Бомбалини — папа Франциск I — думал о том, что ему не хватает Рончалли, с которым они как нельзя лучше дополняли друг друга, что было само по себе хорошо. То, что их пути к трону Святого Петра были во многом похожи, не переставало забавлять его и сейчас, как, несомненно, забавляло и Рончалли.

Их продвижение по церковной иерархической лестнице чаще всего являлось следствием компромиссов, на которые вынуждены были идти ортодоксы из курии для того, чтобы погасить огонь недовольства среди их паствы. Хотя, конечно, все понимали, что рано или поздно с компромиссами будет покончено. Рончалли относился к консерваторам довольно спокойно. Он пользовался только теологическими аргументами, и не очень-то искушенные социальные реформаторы находили, что этого вполне достаточно. Он не осуждал молодых священников,, которые хотели жениться и иметь детей, и подвергал нападкам только гомосексуалистов. Нельзя сказать, чтобы все эти проблемы не волновали Джиованни. И он в своих рассуждениях исходил из того, что не было ни одного теологического закона или догмы, которые бы запрещали брак или продолжение рода. Ну а если уж любовь к себе подобному не преодолела библейской двусмысленности, то тогда чему они все учились? Значит, все это одна суета.

У него было много еще не оконченных дел, но доктора весьма недвусмысленно заявили, что дни папы сочтены. И это все, что они могли сказать. Так и не определив саму болезнь, они ограничились констатацией того факта, что жизненные силы Франциска I уменьшались, приближаясь к тревожному рубежу.

Джиованни сам требовал от врачей только правды, поскольку никогда не боялся смерти. Он с любовью принимал и все остальное. Вместе с Рончалли он мог бы еще попахать сухую землю виноградников, а затем затеять игру в баккара. После их последней встречи за картами долг Рончалли ему превысил шестьсот миллионов лир.

Джиованни заявил докторам, что они слишком много смотрят в свои микроскопы и слишком мало видят в реальной жизни. Машина износилась, и это не так уж трудно понять. Они же в ответ лишь значительно кивали головами и угрюмо изрекали:

— Три месяца, от силы — четыре, святой отец. И это врачи?.. Все, хватит! Они же самые обыкновенные ветеринары, подвизающиеся в курии. А их счета? Да это просто безумие какое-то! Ведь любой пастух в Падуе разбирается в медицине больше, чем они.

Услышав за спиной шаги, Франциск обернулся. По садовой дорожке к нему приближался молодой папский помощник, чьего имени он не помнил. Прелат держал в руке небольшой переносной пюпитр, на нижней стороне которого красовалось распятие, что выглядело довольно глупо.

— Ваше высокопреосвященство, вы просили нас решить некоторые мелкие вопросы до того, как начнется вечерня.

— Да, друг мой. Напомните мне, какие именно. Молодой священник с некоторой торжественностью перечислил несколько маловажных дел, и Джиованни польстил ему тем, что поинтересовался его мнением о большинстве из них.

— И еще, ваше высокопреосвященство, я бы обратил ваше внимание на запрос из американского журнала «Да здравствует гурман!». Я бы не стал докладывать о нем, если бы он не был снабжен довольно настойчивой рекомендацией из информационной службы вооруженных сил Соединенных Штатов.

— Это удивительно, — проговорил Франциск I. — Не так ли, друг мой?

— Да, ваше высокопреосвященство, весьма непонятно!

— И что же содержит в себе этот запрос?

— Они имеют наглость просить ваше высокопреосвященство дать интервью какой-то журналистке относительно ваших любимых блюд.

— А почему вы решили, что это наглость? Несколько секунд озадаченный этим вопросом прелат молчал. Потом доверительно произнес:

— Потому что так сказал кардинал Кварце, ваше высокопреосвященство.

— Но наш ученый кардинал хоть как-то пояснил свое заявление? Или, как обычно, свел все к Божьей воле и вынес свой вердикт?

Говоря это, Франциск постарался как можно сильнее смягчить свою реакцию на сообщение помощника об Игнацио Кварце. Кардинал был в высшей степени отвратительной личностью, которая встречается почти в каждом коллективе. Этот ученый-аристократ родом из влиятельной итало-швейцарской семьи обладал чувством сострадания в той же мере, что и разъяренная кобра.

— Да, он пояснил свое заявление, ваше высокопреосвященство, — ответил помощник с явным смущением. — Он... он...

— Как я предполагаю, — сказал папа, демонстрируя великолепную проницательность, — наш нарядный кардинал заявил, что любимые блюда папы весьма просты. Ведь верно?

— Я... я...

— Я вижу, что это так. Но все дело, друг мой, в том, что я действительно предпочитаю более простую кухню, нежели наш кардинал с его вечным насморком, и отнюдь не от недостатка знаний. Скорее от отсутствия зазнайства. Понятно, этим я вовсе не хочу сказать, что нашему кардиналу с его больным глазом, который косит вправо, когда он говорит, не хватает скромности. Я просто не верю в то, что ему в голову могла когда-либо прийти мысль о том, что мне и в самом деле нравится незамысловатая пища.

— Нет, конечно, нет, ваше высокопреосвященство.

— И я думаю еще вот о чем. В наше время высоких цен и растущей безработицы такое интервью, в котором сам папа расскажет о том, что отдает предпочтение простым и недорогим блюдам, будет весьма уместным и полезным... Кто желает встретиться со мной? Вы, кажется, сказали, что какая-то журналистка? А известно ли вам, что женщины совсем не умеют готовить? Но это, само собой, между нами.

— Нет, конечно, нет, ваше высокопреосвященство. Хотя римские монахини весьма усердны...

— Преувеличение, друг мой, преувеличение! Кто эта журналистка из этого кулинарного издания?

— Лилиан фон Шнабе. Она американка, из Калифорнии, замужем за пожилым немецким эмигрантом, бежавшим из Германии еще во времена Гитлера. По стечению обстоятельств она сейчас находится в Берлине.

— Я только спросил, кто она, но не про ее биографию. Каким образом вам удалось узнать все это?

— Эти данные были приложены к рекомендации военных, которые, кстати, отзываются о ней весьма высоко.

— Понятно... Вы сказали, что ее муж бежал от Гитлера? Что ж, я полагаю, нельзя уклоняться от встречи с такой сострадательной женщиной. Договоритесь с ней о времени, друг мой! Можете сообщить также нашему блистательному кардиналу, страдающему одышкой, что мы приняли такое решение без какой бы то ни было задней мысли по отношению к нему. «Да здравствует гурман!»... Что ж, видно. Господь Бог был добр ко мне, и это — знак признания. Но почему, интересно знать, корреспондентка этого издания находится в Берлине, если в Бонне — кардиналом непревзойденный мастер по приготовлению блюд из щавеля?

— Я готова поклясться, — сказала Лилиан, как только Сэм вошел в комнату, — что у тебя между зубами застряли перья!

— Это гораздо лучше, чем куриный помет!

— Что?

— Те, с кем я встречался, пользуются довольно своеобразным видом транспорта!

— О чем ты это, Сэм?

— Я хочу принять душ!

— Но только без меня, мой милый!

— Я еще никогда в жизни не был таким голодным! Ни минуты передышки! Все в стиле: «Айн, цвай, драй! Мах шнелль!» — «Раз, два, три! Быстрее!» Боже мой, до чего я хочу есть! Они полагают самым серьезным образом, что выиграли войну!

— Ты самый грязный и дурно пахнущий из всех виденных мною мужчин! — воскликнула Лилиан, отходя от Дивероу. — И я удивляюсь, как тебя впустили в отель!

— У меня сложилось впечатление, что мы смоими провожатыми шли гусиным шагом. Но что это? — указал Сэм на большой белый конверт, который лежал на бюро.

— Прислали снизу, — ответила Лилиан, — и сообщили, что очень срочно. Они не были уверены, что ты зайдешь за ним сам.

Дивероу взял конверт. В нем оказались авиационные билеты и записка. Даже не читая ее, он мог бы догадаться, о чем там идет речь, поскольку авиабилеты сказали ему все.

Алжир.

Затем он прочитал записку.

— Да нет же, черт побери! Нет! Ведь это же меньше чем через час!

— Что «это»? — спросила Лилиан. — Самолет?

— Какой самолет? Откуда ты, к черту, можешь знать про самолет?

— Потому что звонил Хаукинз из Вашингтона, — пояснила она. — Ты даже представить себе не можешь, как он был шокирован, когда я ответила...

— Избавь меня от всех этих надуманных подробностей! — перебил Лилиан Дивероу, бросаясь к телефону. — Мне надо кое-что сказать этому сукину сыну! Ведь он даже не удосужился согласовать со мною день отлета! Не оставил времени на еду и душ!

— Ты не сможешь связаться с ним, — поспешила предупредить Сэма Лилиан. — Поэтому он, собственно, и звонил. В течение дня его не будет.

С угрожающим видом Дивероу направился к Лилиан. Затем остановился. Эта девочка спокойно может расколоть его пополам.

— Но он хотя бы объяснил, почему я должен лететь именно этим рейсом? Понятно, после того, как оправился от шока, вызванного твоим ангельским голоском?

Лилиан выглядела смущенной. Сэм подумал о том, что ее смущение не совсем искренне.

— Мак что-то говорил о немце по имени Кёниг. И еще он сказал, что этот Кёниг ждет не дождется, когда ты покинешь Берлин на каком бы то ни было виде транспорта.

— И поэтому-то Мак и решил, что самое лучшее при данных обстоятельствах — это отправить меня в Алжир самолетом «Эр-Франс», летящим через Париж?

— Да, он и в самом деле упоминал об этом. Хотя и в несколько иных выражениях. А вообще я должна сказать тебе, Сэм, что Мак очень расположен к тебе, и каждый раз, когда речь заходит о тебе, у меня складывается впечатление, будто он говорит о своем сыне. Которого у него никогда не было.

— И если есть Иаков, то я — Исав. Или, иными словами, меня поимели, как Авессалома.

— Не надо вульгарностей...

— Надо! Это единственное, что надо! Какой черт ждет меня в Алжире?

— Шейх Азаз-Варак, — ответила Лилиан Хаукинз фон Шнабе.

Хаукинз ушел из «Уотергейта» в спешке. У него не было ни малейшего желания говорить с Сэмом. Тем более что он был абсолютно уверен в Лилиан, как, впрочем, и во всех остальных своих женах: они прекрасно делали свое дело! И, кроме всего прочего, он должен был встретиться с одним израильским майором, который при известном везении мог бы помочь ему справиться со стоявшим перед ним затруднением. Этим затруднением был шейх Азаз-Варак. К тому часу, когда Дивероу выйдет в алжирском аэропорту, он должен уже поговорить с шейхом по телефону. И тогда на счет «Шеперд компани» будет переведен последний пай.

Этот Азаз-Варак являл собой жулика международного масштаба, в чем, собственно, ничего нового не было. Во время второй мировой войны он по сумасшедшим ценам продавал нефть одновременно и союзникам и странам Оси, оказывая предпочтение тем, кто платил наличными. И, несмотря ни на что, врагами он не обзавелся. Более того, своими деяниями он заслужил всеобщее уважение от Детройта до Эссена.

Впрочем, война осталась в далеком прошлом. Та война. Сейчас Хаукинза интересовало участие Азаз-Варака в совсем недавно вспыхнувшем пожаре: в ближневосточном кризисе.

И Азаз-Варака надо было найти. В то время как над Ближним Востоком звучали клятвы, а мир наблюдал за тем, как сталкивались между собой армии, и пока в попытках выйти из кризиса одна конференция сменяла другую и прибыли достигали неимоверных размеров, самый жадный из всех живущих на земле шейхов вдруг изъявил желание побродить по морской гальке и отбыл на Виргинские острова.

Черт побери, в этом не было никакого смысла! И поэтому Маккензи пришлось снова просмотреть профессиональным глазом собранные на Азаз-Барака материалы. Модель, насколько он мог понять, начала складываться между 1946 и 1948 годами. Именно тогда шейх Азаз-Варак проводил очень много времени в Тель-Авиве.

Согласно документам, свои самые первые поездки шейх практически не скрывал: предполагалось, что он просто подыскивал для своего гарема подходящих еврейских женщин. Но затем уже он летал в Тель-Авив тайно, садясь ночью на отдаленных аэродромах, которые могли принимать принадлежавшие ему суперсовременные и очень дорогие самолеты.

Может быть, он снова искал женщин?

Хаукинз дотошно изучил все документы, но так и не смог откопать ни одной женщины, которая когда-либо прилетела в Азаз-Кувейт.

Что же тогда делал Азаз-Варак в Израиле? И почему он так часто летал туда?

Как это ни покажется странным, ответ на свои вопросы Маккензи получил из донесений морской разведки о событиях на острове Святого Томаса, которые Азаз-Варак посетил во время арабо-израильской войны. Там он пытался скупить недвижимости намного больше, нежели ее в тот момент продавалось. А когда ему это не удалось, он довольно резко выразил свое неудовольствие.

Надо заметить, что у островитян хватало проблем. И они меньше всего нуждались в каких бы то ни было арабах с их гаремами и рабами. Боже мой, рабы! Сама мысль об этом чуть не довела бюро туризма до апоплексического удара. То, что творилось в эмирате, вызывало одновременно возмущение и отвращение. И Азаз-Варака неоднократно предупреждали, чтобы он воздержался даже от покупки двух корзин песка. Понимая, что за ним постоянно следят, он пытался совершать торговые сделки через вторые и даже третьи руки, причем некоторые из его операций могли сделать Палм-Бич зеленым от зависти, а кое-какие другие места — пурпурными от ярости. Но в конце концов вопрос был решен просто: ни один чертов араб не мог ничего иметь или арендовать на острове, посещать его или пересекать границы.

И тогда разъяренный и расстроенный шейх быстро купил американскую холдинговую компанию «Буффало корпорейшн» и начал действовать через нее. В результате Святой Томас на вполне законных основаниях стал американской собственностью. И Хаукинзу, когда он заинтересовался этим, не понадобилось много времени, чтобы выяснить то, что «Буффало корпорейшн», зарегистрированная по адресу: штат Нью-Йорк, Буффало, Олбани-стрит, — является филиалом мало кому известной компании «Пэн френдшип» со штаб-квартирой в Бейруте.

Последовавшие вслед за этим звонки в несколько израильских расчетных палат позволили со всей определенностью выяснить и то, чем занимался Азаз-Варак во время своих поездок в Израиль. Оказалось, что он скупил почти половину недвижимости в Тель-Авиве, причем большую ее часть — в его бедных кварталах, и таким образом стал собственником тель авивских трущоб. Понятно, что «Буффало корпорейшн» собирала ренту со всех своих владений. Но это не главное. Если бы израильский майор, который ведал артиллерийским и техническим снабжением, подтвердил данные, полученные Хаукинзом от его старых приятелей из ЦРУ по Камбодже, то это бы означало, что у «Буффало корпорейшн» имелись и кое-какие иные направления деятельности, официально не заявленные. В частности, она довела до конца то, что не удалось ее владельцу, который, будучи самым настоящим арабом, до смерти боялся агентов по продаже недвижимости на Святом Томасе. Но этого мало.

Сведения, имевшиеся у Хаукинза, были предельно ясны, и единственное, в чем он нуждался теперь, так это в свидетельстве какого-нибудь военного чина. Суть заключалась в следующем: как выяснили ребята из ЦРУ, главным поставщиком нефти и топлива израильской армии во время ближневосточной войны была какая-то практически никому не известная американская компания «Буффало корпорейшн».

Шейх Азаз-Варак не только владел половиной недвижимости в Тель-Авиве, но еще и снабжал в самый разгар конфликта израильскую военную машину нефтью. Причем делал он это таким образом, что маньяки из Каира не могли нанести никакого ущерба его инвестициям.

Зная все это, считал Хаукинз, он просто обязан пойти на трансатлантический разговор с шейхом Азаз-Вараком.

Если Сэм Дивероу в полной мере мог оценить заботу и обходительность стюардессы из «Эр-Франс», то составить своего мнения о качестве пищи он не смог бы при всем желании. По той причине, что в «Боинге-727» ее просто-напросто не предложили. И это упущение должно было быть исправлено в Париже.

Явно, и в этом не приходилось сомневаться, немецкие грузовики, доставлявшие продукты питания для «Эр-Франс», попали в возникшие по вине русских дорожные пробки, и вся провизия, предназначавшаяся для их самолета, была украдена в Праге аэродромной командой. Но, что бы там ни было, в Париже с едой проблем не возникнет.

И Сэму ничего не оставалось, как только курить сигареты и, ловя себя на том, что он жует табачные крошки, попытаться поразмыслить над деяниями Маккензи Хаукинза. Время от времени он бросал взгляд на своего соседа, который, судя по его внешности, был сикхом: об этом! недвусмысленно свидетельствовали коричневая кожа с серым оттенком, небольшая черная борода, пурпурный тюрбан на голове и пронзительные глаза, которые были до невозможности близко расположены друг к другу и напоминали крысиные. Лицезрение индийца делало не такими тягостными размышления о Маккензи. Причем не исключалась и возможность того, что чуть позже он перекинется парой слов относительно путешествия в Париж.

Хаукинз в третий раз получил свои очередные десять миллионов. И теперь оставался только арабский шейх — четвертый, и последний, пайщик. Шантаж, основанный на необработанных документах, действовал с эффективностью термоядерного оружия. Боже, сорок миллионов!

Но что генерал собирается делать с ними? И разве могут стоить столь дорого «экипировка и обслуживающий персонал», какими бы прекрасными они ни были?

Конечно, никто не смог бы выкрасть папу с долларом и двадцатью пятью центами в кармане, но неужели для того, чтобы все-таки совершить это, требуется сумма, способная покрыть национальный долг Италии?

Одно несомненно: разработанный Хаукинзом план предусматривает перемещение огромных денежных сумм. И каждый, кто имеет хоть какое-то отношение к этим деньгам, является фактически соучастником самого дерзкого в истории похищения.

Пожалуй, самое лучшее, что мог бы сделать Сэм в сложившихся обстоятельствах, — это проследить путь следования денег. Если бы ему удалось заполучить имена хотя бы нескольких поставщиков Мака, он бы смог, запугав их, заставить выйти из игры. Понятно, что Хаукинз не намеревался говорить каждому из них: «Я покупаю поезд потому, что собираюсь украсть папу, и данное приобретение окажет мне в этом большую пользу». Такое вряд ли возможно для опытного боевого генерала, который расправился с половиной занимавшихся наркотиками курьеров в Юго-Восточной Азии. Но если он, Сэм, доберется до кого-нибудь из них и скажет: «Знаете ли вы о том, что поезд, который вы продаете этому бородатому идиоту, будет использован для того, чтобы похитить папу? Так что спокойной вам ночи!» — то это будет выглядеть совершенно иначе. Поезд не будет продан. А если ему удастся предотвратить продажу поезда, то он сможет помешать Хаукинзу приобрести и другие вещи. Маккензи был военным и прекрасно знал, что обеспеченность материальными ресурсами — главное условие успешного проведения любой операции. И если их нет, то меняется вся стратегия и пересматриваются планы. Это закон военного священного писания.

Глядя в иллюминатор лишенного продуктов питания самолета «Эр-Франс» на сгущающиеся немецкие сумерки, Дивероу размышлял над тем, что это самый что ни на есть перспективный путь претворения в жизнь его замысла по срыву операции. Он собирался выяснить, каким образом Хаукинз намеревался осуществить похищение, выявить те факты, с помощью которых генерал шантажировал своих инвесторов, и, наконец, найти поставщиков. Не зная ничего этого, он, Дивероу, не смог бы составить рецепт профилактического лекарства.

Сэм, закрыв глаза, перенесся мысленно в далекое прошлое. Он видел себя в подвальном помещении своего дома в Квинси, штат Массачусетс. На огромном столе в центре комнаты располагалась игрушечная железная дорога, по которой под крошечными мостами и через туннели между миниатюрными порослями кустарника бегали поезда. И было во всей этой картине нечто странное: за исключением паровоза и товарного вагона весь остальной подвижной состав имел одну и ту же надпись — «Вагон-холодильник».

В аэропорту Орли пассажирам, летящим в Алжир, было предложено оставаться в самолете. От нечего делать Дивероу принялся наблюдать через иллюминатор, как вдоль самолета двигался белый грузовик и обслуживающий персонал в белых комбинезонах перегружал с него стальные контейнеры. Он даже усмехнулся над сидевшим рядом Крысиными Глазами, заметив, что тюрбан у того съехал на коричневый лоб. Конечно, Сэм мог бы сказать ему об этом, поскольку хорошо знал, что даже такие странные люди ценят, когда им говорят о том, что «молния» на их брюках расстегнута. Но он так ничего и не сказал, понимая, что сикху сейчас не до него, поскольку несколько его братьев по крови в таких же головных уборах, поднявшись в самолет, поспешили засвидетельствовать ему свое почтение. Тюрбаны у всех у них были слегка сдвинуты набок. Возможно, в соответствии с обычаем какой-то особой религиозной секты.

И, кроме всего прочего, главное, что занимало в данный момент воображение Сэма, — это блестящие стальные подносы, уже находившиеся в термостатах самолета, из которых исходили сумасшедшие запахи эскалопов, цыплят, соуса по-беарнски и, если он не ошибался, мяса с перцем. Воистину, Бог обитал теперь и на небесах, и на самолете «Эр-Франс»!

Дивероу подсчитал, что он не ел уже в течение тридцати шести часов.

В установленных в салоне громкоговорителях послышались какие-то неразборчивые звуки, и самолет вырулил на взлетную полосу. Две минуты спустя они были уже в воздухе, и стюардесса принялась раздавать пассажирам самую желанную для Сэма литературу: меню.

И когда очередь заказывать блюда дошла до него, он делал это дольше всех. Отчасти потому, что ему то и дело приходилось сглатывать выделявшуюся в изобилии слюну. Затем последовал мучительный час ожидания. Впрочем, в обычных условиях он не был бы для Сэма столь уж мучительным, поскольку он взял бы себе коктейль. Но сегодня пить он не мог, так как желудок его был пуст.

Однако, как бы там ни было, обед приближался. Стюардессы, расхаживая по проходу, раскладывали миниатюрные скатерти, столовое серебро и просили пассажиров подтвердить выбор вина. Не в силах более сдерживаться, Сэм откинул голову на спинку сиденья.

Запахи пищи сводили его с ума. Каждый из них был сладостным угощением для его обоняния.

Но тут произошло то, что должно было произойти. Сидевший рядом с Сэмом странного вида сикх вскочил внезапно со своего места и начал распутывать тюрбан, пока из него не вывалился огромный револьвер, гулко упавший на пол самолета. Крысиные Глаза, быстро наклонившись и схватив оружие, заорал во все горло:

— Айяее! Айяее! Айяее! Аль-фатах! Айяее!

Эти вопли послужили сигналом для находившихся в самолете других «сикхов», и в следующее мгновение весь салон огласился дикими выкриками «Айяее!» и «Аль-фатах!». Крысиные Глаза выхватил откуда-то из брюк устрашающего вида длинный нож.

Сэм, пребывая в полнейшей прострации, уставился на него.

Странный «сикх», сидевший рядом с ним, на самом деле оказался арабом. Проклятым палестинским арабом.

И никем иным.

В следующую секунду палестинец кинулся к стюардессе, чье лицо тотчас покрылось смертельной бледностью, поскольку ствол огромного револьвера уткнулся ей в грудь.

— Сейчас же сообщи командиру корабля, — прорычал палестинец, — что самолет должен лететь в Алжир! Иначе вы все сдохнете!

— Понятно, мсье, — пролепетала стюардесса. — Но самолет и так летит в Алжир... Это место нашего назначения, мсье!

Араб явно был сбит с толку. Его насквозь пронизывавшие девушку глаза превратились в два вытаращенных грязных комочка, а затем снова налились буйной, безжалостной силой.

Угрожающе помахав перед лицом стюардессы револьвером, он дико завопил:

— Айяее! Айяее! Арафат! Ты слышишь меня, о Арафат?! Для вас же, жидовские свиньи и христианские собаки, не будет на этой земле ни пищи, ни воды! Это приказ Арафата!

Откуда-то из самой глубины тайников подсознания Сэма голосок прошептал: «Тебя вроде, парень, подставили!»

Глава 15

Режиссер поморщился: два скрипача и три трубача сфальшивили во время исполнения крещендо «Вальса Мюзетты». Последний акт опять испорчен.

Он сделал пометку насчет дирижера, который, как ему показалось, блаженно улыбался, даже не подозревая о досадном диссонансе. Очевидно, со слухом у него уже не все в порядке.

Присмотревшись, режиссер отметил также, что осветитель сцены снова то ли где-то уснул, то ли ушел в туалет. Прожекторный луч был направлен вниз, в оркестровую яму, на смущенную физиономию флейтиста, но не на Мими.

Он и это принял к сведению.

А на самой сцене возникла еще одна проблема. Впрочем, сразу две. Во-первых, дверь в кафе подвесили в перевернутом виде, что позволяло зрителям видеть все, что творится за декорациями, где переступали ногами, очевидно от скуки, несколько статистов. И, во-вторых, крышка люка слева на сцене оказалась откинутой, и в результате нога Рудольфе провалилась в открытое пространство, а на его трико появилась дыра до самой промежности.

Режиссер вздохнул и сделал для себя еще две пометки. Шло обычное представление «Богемы» Пуччини. Маннаггиа!

Когда он поставил три восклицательных знака после двадцать шестой пометки за этот вечер, к его пульту подошел младший кассир и передал ему записку.

Она была адресована Гвидо Фрескобальди, но, поскольку до окончания акта он находился вне пределов Досягаемости, режиссер развернул ее и прочитал.

А прочитав, затаил дыхание. Старину Фрескобальди может хватить удар. Такое вполне вероятно. И все потому, что среди публики находится газетный репортер, желающий встретиться с ним после спектакля.

Режиссер покачал головой, живо вспомнив слезы и причитания Гвидо, когда его в последний раз, — впрочем, и в единственный, — интервьюировали газетчики. Их было двое, этих репортеров: журналист из Рима и его молчаливый коллега китаец. Оба коммунисты.

Фрескобальди расстроило не само интервью, а статья, появившаяся позже. Она гласила:

«Оперный певец, доведенный до крайней нищеты, сражается за народную культуру, а между тем он — кузен папы римского, живущего в праздной роскоши за счет труда угнетенных рабочих».

Статья, опубликованная на первой полосе коммунистической газеты «Пополо», была рассчитана на простачков. В ней рассказывалось о тщательном расследовании, якобы проведенном журналистами газеты — непримиримыми противниками произвола, творимого альянсом капиталистов с организованной верхушкой католической церкви. И сообщалось, будто в ходе его была выявлена вопиющая несправедливость в отношении родственника самого могущественного и деспотичного главы клерикалов. Читателю вдалбливалась мысль о том, что этот Гвидо Фрескобальди жертвует собой во имя искусства, в то время как его кузен папа Франциск тайком оболванивает народ. В отличие от своего кузена папы римского, от которого нечего ждать, кроме новых методов выкачивания денег из карманов одураченной бедноты, Гвидо отдает свой талант на благо масс, никогда не требуя взамен материального вознаграждения и довольствуясь лишь тем, что его дар поднимает дух простого народа. Именно Гвидо Фрескобальди — подлинно святой в общечеловеческом понимании этого слова, его же кузен — скрытый негодяй, несомненно, совершающий оргии в катакомбах и купающийся в сокровищах.

Режиссер мало что знал о кузене Гвидо, тем более о том, что тот делает в катакомбах, но он хорошо знал Фрескобальди. А корреспондент «Пополо» изобразил его совсем не таким, каким он был известен всем. Но именно о таком Гвидо прочитали и составили мнение во всем мире, а не только в Милане. В редакционной врезке «Пополо» указывалось, что шокирующий рассказ будет перепечатан во всех социалистических странах, включая Китай.

Ох, как же бесновался Фрескобальди! Его вопли звучали протестом человека, впавшего в неистовство.

Режиссер рассчитывал перехватить Гвидо и передать ему записку в антракте, однако отыскать его в перерыве между актами не так-то просто. Оставлять же записку в гримерной было бы бесполезно, ибо Гвидо просто ее не заметит.

В роли Альциндоро Гвидо Фрескобальди был ослепителен. Это единственный триумф в его жизни, отданной любимой музыке, и свидетельство того, что упорство поистине может компенсировать отсутствие таланта.

Гвидо всегда находился на сцене до собственного выхода. Он прохаживался позади декораций, пока не заканчивалась обычная между актами суматоха. Глаза его были постоянно влажными, голова высоко поднята от сознания, что он отдает всего себя публике «Ла Скала Минускола» — одной из трупп известнейшего в мире театра оперы, имеющего в своем распоряжении пять составов. Он, этот театр, был не только учебным полем, но и музыкальным кладбищем — позволял неопытным певцам помахать вокальными крылышками, а достигшим высот оставаться там до тех пор, пока великий дирижер не призовет их на свой величественный фестиваль на небесах.

Режиссер перечитал записку, адресованную Гвидо. В зале находится журналистка по фамилии Гринберг. Она надеется встретиться с Фрескобальди по рекомендации такой известной организации, как Информационная служба американской армии. И режиссер догадывался, почему синьора Гринберг сослалась в своей записке на эту рекомендацию. После публикации коммунистами той ужасной статьи Гвидо наотрез отказывается говорить с кем-либо из газетчиков. Он даже отрастил густые усы и бороду, чтобы уменьшить свое сходство с папой римским.

Коммунисты, конечно, кретины. «Пополо» по обыкновению ведет свою войну с Ватиканом, но очень скоро ее газетчики узнают то, что давно известно всем: папа Франциск не из тех, кого можно так просто очернить. Он простой и милый человек.

«Гвидо Фрескобальди тоже отличный малый», — подумал режиссер. Сколько раз сидели они допоздна за бутылкой доброго вина, художественный руководитель средних лет и старый актер, отдавший жизнь музыке.

Какая же драма в действительности была в личной жизни Гвидо Фрескобальди? О, она достойна самого Пуччини!

Начать хотя бы с того, что Гвидо жил только ради своей любимой музыки, ради оперы, все остальное существовало для него как необходимость поддерживать свой организм и музыкальный дух. Женился он много лет тому назад, но спустя шесть лет жена ушла от него и, забрав шестерых детей, вернулась в свою деревню близ Падуи, на скромную ферму, принадлежавшую ее отцу. И отнюдь не из-за материальных трудностей. Что касается достатка Фрескобальди, а значит, как водится, и достатка его семьи, то он ни в чем не нуждался. И если его личные доходы были несколько меньшими, чем ему хотелось, то пенять, кроме как на самого себя, было не на кого. Фрескобальди всегда преуспевали, и их родичи Бомбалини были семьей тоже достаточно состоятельной, если смогли позволить своему третьему сыну Джиованни поступить на церковную службу: и лишь Господу Богу ведомо, каких денег им это стоило.

Сам же Гвидо отвернулся от всех дел, связанных с церковью, коммерцией и сельским хозяйством. Он с детства мечтал только о своей музыке, о своей опере. Он изводил отца и мать просьбами послать его на учебу в академию Рима, однако там вскоре открылось, что его страсть далеко отстоит от музыкального таланта.

Несомненно, Фрескобальди обладал горячим темпераментом и духом истинного романца, но он также обладал и никудышным музыкальным слухом. И папаша Фрескобальди нервничал, тем более что ему было не по душе окружение сына, нелепая одежда, какую носила вся эта публика.

Поэтому, когда Гвидо исполнилось двадцать два года, отец потребовал, чтобы тот вернулся домой в деревню к северу от Падуи. Гвидо проучился в Риме уже восемь лет, однако не добился каких-либо ощутимых успехов. Не было у него и работы — по крайней мере связанной с музыкой, и можно было предположить, что радужных перспектив на будущее тоже не предвидится.

Конечно, Гвидо возражал. Он был без остатка погружен в свои музыкальные дела — единственное, что имело для него какое-то значение. Отец не мог этого не понимать, однако прекратил оплату всех расходов Гвидо, и тому пришлось возвратиться домой.

Однажды старый Фрескобальди сказал сыну, что тот должен жениться на кузине из их деревни, Розе Бомбалини, у которой имелись некоторые сложности с подысканием мужа, и посулил к тому же подарить ему на свадьбу фонограф. Тогда он сможет слушать музыку, какую его душа пожелает. Но если он ослушается и не женится на Розе, отец набьет своему чаду задницу.

И вот шесть лет, пока святой отец Джиованни Бомбалини, его кузен и шурин, учился в Ватикане и работал за границей, Гвидо был вынужден терпеть брак с его стопятидесятифунтовой вздорной и истеричной сестрицей по имени Роза.

В утро седьмой годовщины их свадьбы он махнул на все рукой. Издав дикий вопль, перебил оконные стекла, расколотил мебель, разбил о стены горшки с цветами и заявил, что Роза и шестеро ее детей — самые отвратительные ублюдки, каких он когда-либо встречал.

Баста!

С него хватит!

Роза собрала детишек и вернулась на родительскую ферму, Гвидо же отправился в город, в мучную лавку отца. Там он схватил чашку томатного сока, выплеснул ее в физиономию папаши и покинул Падую. Навсегда. Уехал в Милан.

Если мир не примет его как великого оперного тенора, он хотя бы будет рядом с великими певцами, с великой музыкой.

Будет чистить нужники, подметать сцену, шить костюмы, носить копья в массовках. Он готов на все.

Он отдаст свою жизнь театру «Ла Скала»!

И вот более сорока лет режиссер провел рядом с Фрескобальди. Тот поднимался медленно, но счастливо — от туалетов до работы с метлой, от обметывания петельных швов до копий в массовках, пока в конце концов не был награжден несколькими словами со сцены: «Ради Бога, не пойте, Гвидо! Лучше говорите, понятно?» И все же полная обнаженность чувств сделала его любимцем не очень-то разборчивых меломанов. В оперном театре «Ла Скала Минускола», где цена билета пониже.

Фрескобальди со временем прижился там, стал для театра просто незаменим. Он всегда был готов помочь на репетиции, что-то подсказать, принять в чем-либо участие, рассказать что-нибудь: познания у него были огромные.

Только однажды за все годы Гвидо нанес вред другому человеку. Да и то не по своей вине. Разумеется, речь идет о попытке газеты «Пополо» опорочить его кузена, папу. К счастью, коммунистический писака не коснулся женитьбы Фрескобальди на его сестре. Воспоминания о ней причинило бы Гвидо боль, поскольку Роза Бомбалини умерла от невоздержанности в еде еще тридцать лет тому назад.

Режиссер заторопился в гримерную Фрескобальди. Но опоздал. Леди, беседовавшая с Гвидо, несомненно, была синьорой Гринберг. На вид — типичная американка, к тому же, хорошо обеспеченная. Ее итальянский звучал немного странно: она тянула слова, будто зевала, хотя сонной не выглядела.

— Видите ли, синьор Фрескобальди, моя задача нейтрализовать те мерзости, которые сочинили коммунисты.

— О да! Конечно, пожалуйста! — растерянно бормотал Гвидо. — Они поступили бесчестно! Во всем мире не сыскать человека более непорочного, чем мой кузен папа! Я плакал от возмущения!

— Уверена, он в этом не сомневался. Ведь он так хорошо отзывается о вас.

— Да-да, он все понимает, — ответил Гвидо, и влага заволокла его моргающие глаза. — Еще детьми мы частенько играли вместе, когда наши семьи бывали друг у друга. Я больше всего любил из всех братьев и кузенов Джиованни — о, простите меня! — папу Франциска. Даже мальчиком он был уже хорошим человеком. Впрочем, какое это имеет значение? А как он умен!

— Он будет рад снова увидеться с вами, — сказала синьора. — Мы еще успеем определить точную дату, но он надеется, что вы встретитесь и вместе сфотографируетесь.

Гвидо Фрескобальди не смог совладать с собой и растроганно заплакал, правда, беззвучно и без жестикуляции.

— Он такой замечательный человек! Знаете, когда вышла та ужасная газета, он прислал мне записку. Он написал мне: «Гвидо, мой кузен и дорогой друг! Почему ты скрываешься все эти годы? Когда приедешь в Рим, пожалуйста, позвони мне. Мы сыграем в бачче. Я все подготовил в саду. Да будет всегда с тобой мое благословение! Твой Джиованни». — Фрескобальди промокнул глаза уголком вымазанного гримом полотенца. — И ни намека на гнев или даже недовольство. Разумеется, я никогда не побеспокою такую высокую персону: кто я по сравнению с ним?

— Он знает, что вы неповинны в той мерзости. Но, поймите, ваш кузен не должен ничего знать о том, что мы с вами готовим антикоммунистическую статью. С такими политиканами, как они, надо...

— Ни слова больше! — перебил ее Гвидо. — Я ничего не скажу. Послушаюсь вас и съезжу в Рим. Если понадобится, кто-нибудь из коллег подменит меня. Пусть публика забросает меня помидорами, но для папы Франциска я готов на все!

— Он будет тронут.

— Знаете ли вы, — Фрескобальди наклонился вперед в кресле и понизил голос, — что без усов и бороды я очень похож на моего высокопоставленного кузена?

— Вы действительно так думаете?

— Да. Нас часто путали в детстве.

— Это никогда не приходило мне в голову. Но теперь, когда вы сказали об этом, я, кажется, улавливаю сходство.

Режиссер тихонько затворил дверь. Она была приоткрыта, но его не заметили, и, следовательно, не стоило тревожить их. Ведь Гвидо мог смутиться: его гримерная была такой маленькой. Выходит, он собирается поехать на встречу с папой. Возможно, он сможет уговорить папу Франциска учредить какой-нибудь фонд для «Ла Скала Минускола». Уж они-то сумеют найти применение этим денежкам!

Пение в тот вечер было поистине ужасным.

* * *

— Айяее! Аль-фатах! Арафат!

Палестинские революционеры с воплями вырвались из самолета и по трапу спустились на бетонку аэропорта Дар-эль-Бейда. Они обнимали и целовали друг друга и рубили ночной воздух своими кинжалами. Один неудачник отхватил напрочь себе мизинец, однако никто не обратил на это особого внимания. Потом вся банда под предводительством Крысиных Глаз бросилась к легкому ограждению, окружавшему летное поле.

Никто не попытался их остановить. Мало того, прожекторы были направлены в их сторону, помогая им найти дорогу. Администрация аэропорта понимала, что свет на руку идиотам, стремившимся покинуть посадочную площадку. Но если они побегут через здание вокзала. то может пострадать репутация самой администрации. И. наконец, чем быстрей они уберутся, тем лучше: пользы-то от них для туристического бизнеса никакой.

В тот самый момент, когда последний палестинец выскочил из самолета, Сэм, пошатываясь, зашел в буфетную авиалайнера «Эр-Франс». Просто так, без всякой цели. И в самый разгар хаоса «Эр-Франс» была на высоте. сохраняя деловую активность. Сверкавшие металлические подносы высились стопками в ожидании очередной партии пассажиров.

— Плачу за любое из этих чертовых блюд! — взмолился Сэм.

Стюард в ответ обворожительно улыбнулся.

— Сожалею, мсье, но правила запрещают обслуживание питанием после посадки самолета.

— Но, ради Бога, мы же были угнаны!

— У вас билет до Алжира. Вы в Алжире. На земле. После посадки. Значит, кормить вас не положено.

— Это бесчеловечно!

— Это «Эр-Франс», мсье.

Дивероу мыкался среди алжирских таможенников. В правой руке он держал четыре пятидолларовые купюры, раскинутые веером, словно игральные карты. Каждый из трех алжирских инспекторов пропускал его, улыбался и направлял к следующему коллеге, и лишь на четвертом закончилась вся эта карусель. Багаж даже не открывали. Сэм выхватил свой чемодане ленты конвейера и в бешенстве глянул в сторону аэродромного ресторана.

Он был закрыт. По случаю религиозного праздника.

Такси, которое везло его из аэропорта в отель «Алетти» к улице Энур-эль-Кеттаби не принесло успокоения ни его нервам, ни его пустому агонизирующему желудку. Машина оказалась древней, шофер не моложе, а дорога в город изобиловала крутыми поворотами, петлями и изгибами.

— Мы очень извиняемся, мсье Дивероу, — произнес темнокожий портье на безупречном английском, — но все алжирцы соблюдают пост с восхода и до заката солнца. Такова воля Мохаммеда.

Сэм перегнулся через мраморную стойку и понизил голос до шепота:

— Послушайте, я уважаю все существующие каноны религий, но я ничего не ел и готов выложить немного денег.

— Мсье, — глаза портье расширились в религиозном экстазе, и, вмиг отрешившись от всего земного, он вытянулся во весь свой пятифутовый рост, — такова воля Мохаммеда! Воля Аллаха!

— О Всевышний, не верю своим глазам! — донеслось откуда-то из холла отеля «Алетти». Освещение было слабым, потолки высокими, а фигура кричавшего скрывалась в тени. Единственное, что Сэм узнал, — это голос, глубокий, женственный. Кажется, он когда-то слышал его, но до конца не был в этом уверен. Да и как в эту минуту, находясь на последней стадии голодания, мог быть он хоть в чем-то уверен, вглядываясь в призрачный силуэт в холле во время алжирского религиозного праздника? Все вокруг было пронизано неопределенностью.

Но тут фигура прошла через смутное пятно света, неся две огромные груди, величественно рассекавшие воздух.

«Полные и круглые». Но почему же он так испугался, узрев этот сюрприз? Десять миллионов, тридцать миллионов и даже сорок миллионов не взволновали бы его сильнее. Каким образом оказалась тут вторая жена Маккензи Хаукинза?

Она прижала прохладное полотенце ко лбу Сэма, распростертого на кровати. Шесть часов тому назад она стянула с него башмаки, носки, рубашку и сказала, чтобы он лег на спину и прекратил дрожать. И не просто сказала, а приказала. И пусть перестанет бессвязно лепетать о нацистах, курином помете и арабах с дикими глазами, которые вознамерились сбивать самолеты только потому, что те летают там, где и положено. Такой вот разговор!

Но это было шесть часов назад. И заданный отрезок времени она отвлекла его от мыслей о еде, о Маккензи Хаукинзе и некоем шейхе по имени Азаз-Варак, а также — о Боже! — о похищении папы!

И, кроме того, ей удалось свести общее умопомешательство до уровня обычного кошмара средней величины.

Он вспомнил, ее звали Мэдж. И еще вспомнил, как она сидела рядом с ним в гостиной Регины Гринберг и то и дело касалась рукой его колена, чтобы подчеркнуть то, о чем говорит. Он отчетливо помнил это, потому что она всякий раз наклонялась в его сторону, и ему казалось, что ее полные и круглые груди вот-вот разорвут тонкую ткань крестьянской кофточки, как, похоже, они и сделают сейчас с надетой на нее шелковой блузкой.

— Чуть позже, — сказала она ему своим глубоким грудным голосом. — Портье заверил, что ты первым получишь поднос из кухни. А теперь, мой милый, расслабься.

— Повтори-ка еще раз, — попросил он.

— Насчет еды?

— Нет, насчет того, как ты очутилась здесь, в Алжире. Мысли о еде я уже выбросил из головы.

— Ты снова начал лепетать, как в бреду. Ты мне не веришь?

— Может, я что-то упустил...

— Ты просто дразнишь меня, — проговорила Мэдж, опасно наклоняясь к изголовью кровати, чтобы поправить полотенце. — Ладно. Расскажу коротко и ясно. Так вот, мой последний муж занимался импортом произведений африканского искусства и был известен на всем западном побережье Штатов. Когда он умер, оказалось, что более ста тысяч долларов вложено в статуи муссо-гроссаи семнадцатого столетия. Однако, черт побери, что было делать мне с более чем пятью сотнями скульптурных изображений голых пигмеев? Я мыслю реально и поступаю так, как должны поступать практичные люди. Я пытаюсь аннулировать заказ и вернуть обратно свои деньги. Алжир — лучшая расчетная палата для этих муссо-гроссаи, черт возьми! Но что с тобою опять?

Дивероу не смог совладать с собой. Он хохотал так, что по его щекам заструились слезы.

— Прости меня! Это куда изобретательней, чем бегство в Лондон от флиртующего мужа. Или гастрономическая школа в Берлине. Бог мой, это же прекрасно! Пять сотен голых пигмеев! Ты сама это сочинила или это выдумка Мака?

— Ты излишне подозрителен, — улыбнулась Мэдж — вежливо, понимающе — и убрала полотенце со лба. — Тут невозможно жить. Я намочу полотенце в холодной воде. Завтрак принесут минут через пятнадцать — двадцать.

Женщина поднялась с кровати и задумчиво поглядела в окно. В комнату ворвались оранжевые лучи нового дня.

— Солнце встает, — заметила она.

Дивероу разглядывал Мэдж. Лившийся из окна свет размывал очертания ее стройной фигуры, усиливал блеск каштановых волос и прибавлял мягкость и глубокую свежесть лицу. Не юному, но выглядевшему прекраснее юного. С выражением открытости, признающим возраст и вместе с тем изящно подсмеивающимся над ним.

Ее непосредственность тронула Сэма.

— Ты недурно смотришься! — восхитился он.

— Так же, как и ты, Сэм, — ответила она. — Ты поступаешь как истинный друг: говоришь то, что думаешь. У тебя добрые глаза. Наш старый приятель Мак любил повторять: «Наблюдай за глазами, особенно в толпе, и ты убедишься, что они слышат». Он прав. Мак говорил это много лет назад. Я знаю, это звучит глупо, но глаза и в самом деле слышат.

— Не думаю, что это звучит глупо. Глаза действительно способны слышать. У меня есть приятель в Вашингтоне, который вечно шляется по вечеринкам и бесконечно повторяет одно и то же слово — «гамбургер». И ничего больше. Одно лишь это слово. Он свято верит, что девяносто процентов окружающих его людей без конца говорят об одном и том же, вроде: «Сказали ли вы об этом своему заму?» Обычно этот малый сразу распознает тех, кто мелет подобную ерунду. А знаешь, каким образом? Он утверждает, что у этих людей глаза бегают.

Мэдж рассмеялась. Их глаза встретились.

— Я верю Маку, — призналась она.

— Ты хороший человечек, — улыбнулся Сэм.

— Стараюсь быть такой. — Она снова взглянула в окно. — Знаешь, Мак еще говорит, что люди слишком часто подавляют заложенные в них самой природой прекрасные наклонности ради насущных дел. Однако это вовсе не свидетельствует об их слабости. Как-то он сказал: «Черт возьми, Мэдж, мне тоже приходится от многого отказываться, но ни один сукин сын не называл меня за это слабаком». И я уверена на все сто, что никто никогда и не назовет его так.

— Быть верным чувству долга все равно, что быть красивым, — промолвил Дивероу, задумавшись над последним афоризмом Мака.

— Возможно, ты и прав, — произнесла Мэдж и понесла полотенце в ванную. — Я отлучусь на минутку, Сэм.

Она закрыла за собой дверь. Сэм мысленно повторил ее слова о природных наклонностях и насущных делах. Поразмыслив, решил, что Маккензи, несомненно, человек с еще большими странностями, чем он предполагал. Во всяком случае, до сегодняшнего утра.

Дверь ванной открылась. На пороге стояла Мэдж и задумчиво улыбалась. В ее глазах искрилось веселье человека, отдающего себе отчет в том, какое зрелище он сейчас представляет. С юбкой она рассталась. Груди же были аккуратно упакованы в кружевной бюстгальтер цвета слоновой кости, а темные трусики словно подчеркивали изящный изгиб бедер и белизну нежной кожи.

Она обошла кровать и взяла его неподвижно лежавшую руку. Затем грациозно села и склонилась над ним. Прикосновение ее огромной груди будто ударило его электрическим током, заставило вдруг судорожно вздохнуть. Она поцеловала Сэма в губы, потом, оттолкнув, расстегнула его пояс и быстрым изящным движением руки стянула с него брюки.

— О, майор, у вас в голове неплохие идеи... Но тут раздался телефонный звонок алжирского террориста.

Звезды погасли, как от мощного взрыва. Сознание померкло в неожиданном приступе истерии. Ласковые слова, ажурный бюстгальтер, податливое тело — все это внезапно исчезло. Остались только вопли на арабском языке, выкрики команд и угрозы в случае неподчинения подвергнуть Сэма немыслимому насилию и всевозможным карам.

— Если вы хоть на секунду прекратите визжать насчет свиней и собак, возможно, я пойму, что вы пытаетесь мне сказать, — проговорил Сэм и, отведя телефонную трубку от уха, твердо добавил: — Все, что вы уже услышали от меня, означает, что я не смогу спуститься к вам прямо сейчас.

— Я эмиссар шейха Азаз-Варака!

— Ну и что из того, черт вас подери!

— Собака!

— Собака? Вы хотите сказать: щенок?

— Молчать! Шейх Азаз-Варак — бог всех ханов! Укротитель ветров пустыни, глаза сокола! Он храбр, как львы Иудеи! Он повелитель грома и молний!

— И чего же вы хотите от меня? — промолвил нерешительно Сэм, невольно угадывая, что за всем этим скрывается четвертый объект Хаукинза. «О Боже, это стоит десяти миллионов!» Впрочем, сейчас он подумал об этом не с большим воодушевлением, чем о десятке пачек сигарет.

— Замолчи, собака! Не то вам обоим отрежем уши и выжжем раскаленным железом твой вонючий язык!

— Черт возьми, но это же грубо! Говорите вежливее, или я повешу телефонную трубку: здесь ведь женщина.

— Пожалуйста, мистер Дивероу, — произнес араб неожиданно почтительным тоном, даже с оттенком радости. — Во имя Аллаха и ради любви Аллаха, не упрямьтесь! Это мои уши окажутся Бог знает где, если вы будете упорствовать. Мы должны немедленно отправиться в Тизи-Узо.

— В Тизи... а дальше что?

— Узо, мистер Дивероу.

— Вы сказали, Узо, не так ли? Итак, Сэм попал в самую невероятную переделку, какую только мог предположить.

Мэдж протянула вдруг руку к телефонной трубке.

— Дай ее мне! — приказала она. — Я знаю, где находится Тизи-Узо. Мы с мужем однажды там останавливались. Ужасное место! Поверь мне, никогда в жизни не посоветовала бы я своему другу отправиться в этот Богом проклятый Тизи-Узо. Это же край света! Без единого приличного отеля и ресторана, не говоря уже о прочих необходимых заведениях.

Мэдж приложила к уху трубку и вслушивалась в течение трех-четырех секунд. Завывание на линии стало еще громче.

— Право, Мэдж, я постараюсь все уладить сам...

— Успокойся. Этот сукин сын даже не алжирец... Дала... — произнесла она в трубку. — Ладно, тогда мы оба спускаемся!.. Послушай, ты, вонючий комар пустыни, нравится тебе это или нет, но мы сделаем именно так... Нет, это будут твои уши, дорогуша! И еще: в ту самую минуту, когда мы прибудем туда, моего друга должен ожидать огромный кусок мяса... И никакого печенья из верблюжьего навоза, ты меня понял?.. Хорошо, через пять минут мы будем внизу.

Она положила трубку и улыбнулась Дивероу, лежавшему почти нагишом. Он был бледен.

— Это очень благородно с твоей стороны, но совсем не обязательно, чтобы ты...

— Не будь идиотом. Ты совсем не знаешь этих людей, а я знаю. Ты должен быть твердым. Они вполне безобидны, несмотря на свои проклятые ножи. Кроме того, разве могу я оставить тебя без присмотра хотя бы на минуту? Тем более после того, как я узнала, какие прекрасные мысли ты вынашиваешь? К тому же — в таком состоянии! — Она повернулась к нему и снова поцеловала его в губы. — А знаешь, это и впрямь очень трогательно.

Дивероу совсем не был готов к встрече с двумя переодетыми в арабов людьми в холле отеля «Алетти» и поэтому в первый момент подумал, что в его состоянии вполне возможны галлюцинации.

Это были Питер Лорре и Борис Карлов. Они выглядели несколько моложе, чем на старых фотографиях, но Сэм сразу же узнал их обоих.

Последующие двадцать минут прошли словно в тумане. Хотя ему необходимо было мыслить ясно. Азаз-Варак, кем бы и где бы он ни был, представлял собой последнего пайщика, так что самое время конкретизировать план противодействия замыслу Хаукинза.

Питер Лорре уселся на переднее сиденье рядом с Борисом, управлявшим машиной. Автомобиль резво понесся по улицам, опасно кренясь, когда приходилось объезжать не проспавшихся еще алжирцев.

Они преодолели уже более половины пути, поднимаясь на холм, когда Дивероу вдруг понял, что они едут в аэропорт Дар-эль-Бейда.

— Мы полетим на самолете? — спросил он с тревогой.

Ответила Мэдж:

— Конечно, милый! Тизи-Узо находится примерно в двухстах милях к востоку отсюда. И не вздумай чего-либо выкинуть. Помни, я была уже там.

Дивероу удивленно посмотрел на нее.

— Я буду помнить, — прошептал он. — Единственное, чего я не понимаю, так это почему ты здесь. Знаешь ли ты, во что вляпалась? И сознаешь ли, что делаешь?

— Я пытаюсь помочь тебе.

— Как Роз-Мари Вудз.

Внутри вертолета было чуть ли не так же просторно, как в зале ожидания на Пенсильванском вокзале. Повсюду лежали подушки, рядом с каждым сиденьем имелась отдельная, похожая на водопроводную трубка, прикрепленная к корпусу и соединенная с устройством вроде бунзеновской горелки, употребляемой для подъема воздушных шаров. В хвостовом отсеке размещалась маленькая кухонька.

Спустя три минуты, уже в воздухе, Сэм получил первую пишу — маленькую чашечку острой на вкус и черной по цвету жидкости, пахнувшей не кофе, а скорее горькой лакрицей, смешанной с протухшими сардинами.

Он осушил чашку за один глоток, сморщился и поглядел на низенького человечка, укутанного в простыню. Это он принес отвратное пойло. Недомерок покрутил какие-то маховички вокруг водопроводной трубки и сунул зажженную спичку в зев форсунки. Затем со стены была снята длинная резиновая трубка с наконечником для губ и подана Сэму.

Он взял ее и подивился. Вероятно, она не даст ему ничего хорошего, но, с другой стороны, сунув ее в рот, он сможет позабыть о муках голода.

Сэм сунул мундштук в рот, прикусил зубами и сделал вдох.

Это был не дым, а скорее пар. Сладковатый и пряный. По сути, весьма приятный. Даже восхитительный. И вдыхать его — одно удовольствие.

Сэм потянул из мундштука посильнее и почаще. Затем взглянул на Мэдж, сидевшую на подушках напротив пего.

— Чтобы это значило, дорогая? — услышал он собственный голос и сам же ответил: — Пожалуйста, разденься.

— С удовольствием, — ответила Мэдж своим зазывным, грудным шепотом. Шептала ли она? Казалось, ее голос звучит в его ушах на разные лады.

— Сначала блузку. — Сэм не был вполне уверен, что он действительно говорит то, что слышалось ему. — А теперь, когда скинешь юбку, поиграй немножко животиком, как в восточном танце. Это будет так мило!.. Снимай же это к чертям!..

— Все?

Он вдруг почуял запах ее духов. И резь в желудке. И одновременно ощутил неимоверную силу, которой наливалось его тело. Любые гигантские свершения нипочем! Он ведь был... Как это?.. Да-да, он был укротителем ветров пустыни. Повелителем грома и молний. И обладал храбростью львов Иудеи...

— Послушай, ты затягиваешься не дымком «Лаки страйк». Это же чистый гашиш.

Эта информация достигла лишь крошечной частицы его еще работавшего мозга. Но он все же сказал себе:

«Что ты делаешь, Сэм, черт тебя побери?» — и, выдернув мундштук изо рта, попытался выровнять самолет. Впрочем, наверное, это вертолет, потому что какая-то чертовщина все крутится и крутится над головой.

Лев Иудеи вдруг усох, а на его месте оказался запаршивевший ягненок.

И тут он услышал гнусавый голос Питера Лорре, который вышел из кабины пилота:

— Мы на подлете к Тизи-Узо с юго-юго-востока.

— Как, уже подлетаем? — Мэдж была встревожена и не скрывала этого. — Ты говоришь, Тизи, а под нами пусто, нет ничего! Знай, у меня друзья на проспекте Юсифа! Мой муж сделал много добрых дел для алжирского правительства!

— Тысяча нижайших извинений, леди Дивероу, но мое правительство — это Азаз-Кувейт. Мой шейх — шейх шейхов, бог всех ханов, с острым, как у сокола, зрением, и храбрый, словно...;

— Когда ты мне позвонишь... мне позвонишь... мне позвонишь!..

Сэм вдруг поймал себя на том, что напевает эти слова. Из какой-то песни.

— Заткнись, майор! — прикрикнула на него Мэдж.

— Я один... Один в ночи, а это значит...

— Да замолчи же ты! — завопила женщина.

— Ну что же, раз тебе так хочется, — пробубнил Сэм.

— Куда мы летим? — спросила Мэдж гнусавого араба, поглядывавшего на Дивероу с таким видом, словно американец нуждался в особой охране.

— В семидесяти милях к юго-востоку от Тизи-Узо расположен участок пустыни, населенный только бедуинами. Это очень глухое место, и мы используем его для тайных встреч. На шатре хана изображен орел, ибо в нем живет шейх шейхов, бог всех ханов. Азаз-Варак Великолепный прилетит со своей священной родины, чтобы встретиться с гнусным псом по имени Дивероу.

— Когда я произношу: «Ооооо... Дивероооу...» Только «ооу.......»

— Умолкни наконец!

Глава 16

Карты лежали повсюду. Покрывали кровать в номере «Уотергейта». И были навалены на кофейный столик, разбросаны по всему полу и раскиданы на трюмо и гостиничном диване.

Карты с обозначением заправочных станций на автодорогах, карты железных дорог, схемы с указанием высоты над уровнем моря, геологические карты, карты растительного мира и даже карты и схемы аэрофотосъемки, сделанные последовательно с высоты 500, 1500, 5000 и, наконец, 20 000 футов.

Карты, схемы и 363 различного формата фотоснимка каждого дюйма изучаемой местности.

Ничто не было упущено.

Пять минут назад он принял окончательное решение. И теперь с минуты на минуту ожидал приезда маклера по недвижимости из весьма авторитетной международной фирмы «Шато Сьуис де Гранд Сьекль». Естественно, встреча носила сугубо конфиденциальный характер, что гарантировалось руководством этой уважаемой компании, ставившим абсолютную секретность проведения всех операций во главу угла.

Маккензи Хаукинз отыскал уединенный замок в кантоне Вале южнее Церматта, в сельской местности неподалеку от Шамполюка. Его окрестности — две тысячи акров у подножия горы Маттерхорн — были практически неприступны.

При выборе этого места решающую роль сыграли два обстоятельства. Первое из них заключалось в том, что данный район отвечал предъявленным Хаукинзом требованиям к рельефу, который должен был как можно точнее воспроизводить особенности некой территории, названной им «Нулевым объектом», где генерал намеревался провести задуманную им операцию: любые учения на местности бесполезны, если учебная площадка не похожа на реальную зону боевых действий. Особенности же эти он знал хорошо. Ведь каждый поворот, изгиб, подъем, спуск дороги, равно как и высотка или холм, которые могли играть хоть какую-то роль при подходе к «Нулевому объекту» или отходе от него, были заранее тщательнейшим образом зафиксированы на картах и схемах.

Второе обстоятельство — это неприступность будущего лагеря. Его база, как смел надеяться Мак, обозревая арендованное им поместье, совсем не просматривалась как с проселочных дорог, так и с воздуха. Именно таким и должен быть район учебных занятий, что позволяет в считанные секунды надежно укрыть огромное количество снаряжения, а личному составу общей численностью не менее дюжины человек жить и тренироваться как минимум в течение восьми недель, не опасаясь быть обнаруженным излишне любопытными наблюдателями.

Итак, замок отвечал всем требованиям. К тому же располагался неподалеку от Цюриха, куда и следовало теперь перевести капиталы «Шеперд компани». Контроль за перемещением денежных средств возлагался на Сэма Дивероу. Ему же поручался юридический надзор над процедурой заключения арендного договора.

В дверь номера тихо постучали. Осторожно переступая через карты и фотографии, разбросанные на полу, Маккензи подошел к ней и, не открывая, произнес:

— Мсье д`Артаньян? — Компания «Шато Сьуис» всегда использовала для своих служащих псевдонимы.

— Да, мой генерал, — послышался из коридора негромкий ответ.

Хаукинз отворил дверь, и в комнату вошел дородный, средних лет мужчина с неброской внешностью. Какими-то уж очень ординарными показались Маккензи даже его слегка нафабренные усы. Гость выглядел довольно крепким физически, однако способным без труда раствориться в толпе: в наружности мсье не было вроде бы ничего, что могло бы выделить его в людской толчее.

— Я надеюсь, вас заинтересовала посланная нами информация, — произнес д(Артаньян с акцентом, выдававшим в нем жителя западной части Эльзас-Лотарингии. Он явно не был расположен тратить свое, да и чужое время на излишние любезности, и Хаукинз порадовался этому.

— Да, и я принял решение, — лаконично ответил он.

— И что это за усадьба?

— Замок Махенфельд.

— А-а, Махенфельд! Прекрасно! Даже изумительно! Знаете ли вы, что за удивительные события разыгрывались на его каменистых полях? Какие битвы выигрывались и проигрывались перед его увенчанными башнями гранитными стенами?! Однако, доложу вам, внутренние покои замка отделаны вполне в современном стиле. Притом весьма изысканно. Я от души поздравляю вас с удачным выбором. Вы и ваши единоверцы наверняка останетесь довольны.

Д(Артаньян вытащил из внутреннего кармана пиджака толстый пакет и подал Хаукинзу. Мак вспомнил, что столь засекреченная фирма не пользовалась ни кейсами, ни портфелями: держать вместе всю конфиденциальную

документацию слишком опасно, и поэтому маклеры при встрече с клиентами брали с собой только те бумаги, которые требовались в данный момент.

— Здесь арендные соглашения? — поинтересовался Маккензи.

— Да, мой генерал. Они подготовлены нами в соответствии с вашими пожеланиями и замечаниями. Все, что требуется от вас, — это поставить подпись. И, конечно, внести плату за шесть месяцев вперед.

— Перед тем, как мы займемся этим, повторите еще раз ваши условия.

— Это что-то новое, мсье?

— Нет. Просто я хочу удостовериться, что вы поняли, каковы наши требования.

— Но, мой генерал, все ведь и так уже было обговорено, — с обворожительной улыбкой произнес д`Артаньян. — Вы продиктовали мне свои условия в деталях, я собственноручно записал их, поскольку таково наше правило, а вы прочитали и одобрили записанное мной. Вот она, моя запись. Просмотрите ее еще раз. — Он протянул бумагу Хаукинзу. — Я думаю, вам известно, что мы всегда внимательны к требованиям наших клиентов. Подыскав подходящий замок, мы неукоснительно следим за тем, чтобы все требования клиента выполнялись тщательнейшим образом и при этом не возникало никаких конфликтных ситуаций, связанных с условиями аренды, выдвинутыми собственником недвижимости. Так я поступаю всегда, и, поверьте, до сих пор у нас не было никаких недоразумений с клиентами.

Маккензи взял документ и, стараясь не наступать на лежавшие на полу карты и фотоснимки, направился к дивану. Сбросив с него пару каких-то схем, он сел.

— Я хочу быть уверенным в том, что прочитанное мной равнозначно тому, что я услышал от вас.

— Задавайте мне какие угодно вопросы. Согласно правилу — правилу, свято соблюдаемому фирмой «Шато Сьуис де Гранд Сьекль», — каждый ее маклер обязан

знать требования своего клиента во всех деталях. Когда мы с вами завершим дело, все документы будут микрофильмированы и отправлены в Женеву, где их положат в один из сейфов компании. Полагаю, что и вы точно так же поступаете со своими бумагами. Храните их в надежном месте.

Хаукинз прочитал вслух:

— «Поскольку одна из договаривающихся сторон, впредь именуемая „арендатор“, высказала пожелание оставаться инкогнито...» — Мак скользнул глазами вниз, потом продолжил чтение: — «При отсутствии согласия между сторонами...» О, черт возьми! У ваших парней богатый опыт тайных операций!

Д`Артаньян улыбнулся, его нафабренные усы чуть встопорщились.

— Задавайте ваши вопросы, мсье.

И они приступили к обсуждению условий договора.

Фирма «Шато Сьуис де Гранд Сьекль» была бы пустышкой, если бы не думала и не заботилась о языке, которым составляются документы на аренду, с тем чтобы больше к ним не возвращаться.

Состав участников контракта засекречивался — он не подлежал разглашению как частным лицам, организациям и учреждениям, так и судам и правительствам. Ни один государственный или международный закон не мог отменить исполнение этого контракта, ибо он сам является своего рода законом. Оплата фирме должна была производиться наличными или казначейскими чеками, которые в случае с «Шеперд компани» вносились из депозитария Каймановых островов.

Согласно контракту, в случае, если потребуется предоставить сведения об источниках финансирования предусмотренных контрактом расходов, то это должно быть сделано лишь в той мере, в какой данная акция диктуется, и при соблюдении условий, исключающих утечку информации. Что касается «Шеперд компани», то она как источник финансирования именовалась в документах Международной федерацией филантропов, заинтересованных в изучении и распространении религиозного культа.

Производство закупок, транспортировка и прочие хозяйственные заботы находятся в исключительном ведении фирмы «Шато Сьуис», причем все грузы направляются в ее филиалы в Церматте, Интерлакене, Шамони и Гренобле. Поставки непосредственно в замок Махенфельд производятся между полуночью и четырьмя часами утра. Водители автомобилей, техники и рабочие должны быть, по возможности, набраны из членов братства «Шеперд компани» и уже из Махенфельда отправлены в филиалы. Если же по каким-либо причинам выполнение данного требования будет затруднено, осуществление перевозок может быть доверено сотрудникам фирмы, имеющим не менее десяти лет стажа работы в ней.

Вся оплата должна производиться предварительно, заноситься в книгу расходов с учетом надбавки в сорок процентов за конфиденциальность обслуживания замка.

— Это весьма высокий процент, — заметил Маккензи.

— Да, — согласился д`Артаньян. — Мы предпочитаем широкие бульвары и не собираемся носиться с теми, кто ходит по узким улочкам. Мы полагаем, что высокий гонорар за нашу консультацию является убедительным тому доказательством.

«Да уж!» — подумал Хаук. Гонорар за консультацию составил громадную по сравнению с обычной арендной платой сумму. При подписании арендного договора она исчислялась 500 тысячами долларов США.

— Вы превосходно выполнили свою работу, мистер д`Артаньян, — сказал Хаукинз, доставая из кармана авторучку.

— Да, вы попали в надежные руки, — улыбнулся маклер. — Через несколько дней в соответствии со своим желанием вы исчезнете с лица земли.

— Не волнуйтесь. Все, кого я знаю, — все без исключения, — были бы рады никогда и ничего не слышать обо мне. Можно подумать, будто бы я источник разных недоразумений и осложнений.

Хаукинз удовлетворенно усмехнулся. Затем вывел на бумаге свое новое имя: Джордж Вашингтон Рапопорт.

Д`Артаньян покинул его, положив в карман чек, выписанный на «Эдмерелти бэнк» Каймановых островов. Указанная в нем сумма составляла 1 миллион 495 тысяч долларов.

Хаукинз подобрал с пола пачку фотоснимков и вернулся на диван. Он, конечно, понимал, что жить по-королевски в Махенфельде ему не придется. Были и кое-какие другие соображения. Махенфельд, к примеру, окажется ненужным, если в нем не будет вестись подготовка участников предстоящей операции. Однако бывший генерал-лейтенант Маккензи Хаукинз, дважды удостоенный медали конгресса за доблесть, знал, к чему он стремился и как достичь своей цели. От «Нулевого объекта» его отделяли еще несколько месяцев. Но первые шаги по пути к нему уже сделаны.

Интересно, а чем там занимаются Сэм и Мэдж? Черт побери, этот малый везде поспевает.

Вертолет пошел на посадку. Срывая пласты веками слежавшейся поверхности пустыни, он поднял густые тучи песка. Воздух был так плотно насыщен пылью, что разглядеть даже находившиеся вблизи предметы было довольно сложно. Сэм понял, что определить момент приземления можно будет лишь по удару шасси.

Машина пробыла в воздухе куда дольше, чем предполагалось. Возникли кое-какие трудности с определением направления полета, или, попросту говоря, пилот заблудился. Он никак не мог представить себе, чтобы шатер Азаз-Варака оказался в таком месте. Но, к счастью, они увидели все же внизу целую россыпь палаток. Песчаная завеса постепенно рассеялась, и Питер Лорре открыл дверь. Яркий свет ударил в глаза. Сэм подал руку Мэдж, и они выбрались из вертолета. Солнце заставляло жмуриться, раскаленный песок обжигал лица. «Господи, куда нас занесло!»

— Айяее!.. Айяее!.. Айяее! — раздавались со всех сторон оглушительные вопли. Отовсюду надвигались орущие лица с разверстыми ртами. Из палаток выскакивали и неслись к ним арабы в чалмах и белых накидках, развевавшихся на ветру подобно парусам. Питер Лорре и Борис Карлов, подскочив к Сэму с двух сторон, схватили его за руки и замерли, словно демонстрируя дикого зверя. Мэдж, как бы прикрывая их, встала перед ними, чем привела Сэма в смятение. Все выглядело так, будто она собирается дать указания мяснику на бойне.

Визжавший и оравший батальон из белых накидок и тюрбанов построился вдруг в две прямые шеренги, образовавшие коридор, который вел прямиком к самому большому шатру, стоявшему футах в полутораста от остальных.

Пронзительный голос Питера Лорре буквально ввинтился в воздух:

— Айяее! О ты, глаз сокола! Повелитель грома и молний! Бог всех ханов и шейх всех шейхов! — Он оглянулся на Сэма и заголосил еще громче: — На колени, нечестивец! На колени, недостойная белая гиена!

— Что? — спросил Дивероу, ничего не понимая. Ему казалось, что песок вот-вот расплавит его брюки.

— Лучше стань на колени, — прошептал ему Борис Карлов, — иначе тебе придется стоять на культях.

Песок, конечно, был мало привлекателен. Сэм подумал сочувственно о том, как поведет себя в данной ситуации Мэдж в ее короткой юбчонке и походных ботинках. И покосился в ее сторону.

Но, как он понял тут же, она не нуждалась в сочувствии и становиться на колени не собиралась. Вместо этого она спокойно отошла в сторону и встала с высоко поднятой головой. Выглядела она весьма эффектно.

— Вот сучка! — прошептал Сэм восхищенно.

— Не вешай носа! — помахала она ему рукой. — Понятно, в переносном смысле.

— Айяее!.. Глядите все на повелителя грома и молний! — возвестил Лорре.

В конце коридора из белых накидок и тюрбанов стало заметно какое-то движение. Вперед выступили два фаворита шейха и, упав ниц, уткнули лица в песок. Затем из затененной глубины шатра появился человек, облик которого совершенно не соответствовал накалу драматических приготовлений к его выходу.

Повелитель грома и молний оказался маленьким, щуплым арабом. Вглядываясь через стену белых балахонов в его некрасивое, даже отталкивающее лицо, Дивероу лихорадочно вспоминал, где уже видел его. Ниже длинного, узкого и крючковатого носа змеились — именно змеились — тонкие губы, отчего столь же гонкие усы Азаз-Варака казались приклеенными прямо к ноздрям. Бледность его кожи, невольно обращавшая на себя внимание, свидетельствовала о нездоровье хозяина. Об этом же говорили и темные круги под глубоко запавшими глазами с тяжелыми синими веками.

Азаз-Варак приблизился. Губы его были плотно сжаты, ноздри раздувались, голова тряслась. Глядел он только на Мэдж. А когда заговорил, в его голосе зазвучали властные нотки:

— Женам льва из моего королевского гарема неведома большая честь, чем преклонение перед моей благородной персоной. Вас устроит верблюд, мадам?

Мэдж вскинула голову с царственной величественностью. Азаз-Варак не сводил с нее взора.

— Может быть, вы хотите иметь двух верблюдов, мадам? Или самолет?

— Я ношу траур, — проговорила Мэдж почтительно, но твердо. — Мой муж, богатый шейх, ушел в мир иной как раз после последней четверти луны. Вам же известны наши обычаи.

Полуприкрытые тяжелыми веками глаза Азаз-Варака выражали разочарование. Его змееподобные губы дважды причмокнули, прежде чем он произнес:

— Ах, как ужасны эти причуды вашей религии! У вас в запасе еще два полумесяца воздержания, мадам. Надеюсь, ваш шейх встретился с Аллахом. Не будет ли вам угодно посетить мои дворцы, когда пройдет это время?

— Будущее покажет. Но сейчас мой телохранитель ужасно голоден. Аллах желает, чтобы он защищал меня, но ему не удастся сделать это, если он упадет в обморок.

Азаз-Варак взглянул на Сэма, как на скотину, пригнанную на убой.

— Итак, у этого нечестивца два названия: одно достойное, другое — заслуживающее презрения... Ладно, иди, собака! Марш в мой шатер под изображением орла!

— А там найдется хоть какая-нибудь еда? — спросил Дивероу и улыбнулся одной из своих самых ослепительных улыбок.

— Ты разделишь стол со мной, несчастный, но только после того, как мы покончим с делами. Моли Аллаха, чтобы мы завершили их до того, как на пустыню падет северный снег. Ты привез ваш презренный контракт?

Дивероу кивнул.

— А вы не принесли бы мне кусочек жареной солонины?

— Молчать! — прикрикнул на него Питер Лорре.

— Мадам, мои слуги готовы исполнить любое ваше желание, — обратился Азаз-Варак к Мэдж. Его губы сжались в тонкую линию. — Мои дворцы прекрасны и в вашем полном распоряжении, мадам. Я уверен, они придутся вам по вкусу.

— Вы искушаете меня, шейх. Я непременно побываю в них, но через месяц, — ответила Мэдж и кокетливо подмигнула Азаз-Вараку.

Губы шейха вытянулись трубочкой. Он громко причмокнул, затем взял Мэдж за руку и торжественно повел к своему шатру.

Минуты сложились в четверть часа. Потом в час. И в два часа. Сэм Дивероу еще верил, что всему этому придет конец, но надежды его постепенно улетучивались, и дело вполне могло завершиться его голодной смертью посреди унылой пустыни в семидесяти милях южнее затерянного где-то в Северной Африке городка со смешным названием Тизи-Узо.

Особенно ненавистен ему был вид Азаз-Варака, сосредоточенно вчитывавшегося в каждую фразу контракта, предоставленного ему «Шеперд компани». В этом занятии шейху помогала дюжина его министров, заглядывавших ему через плечо и страстно обсуждавших содержание документа. Каждая его страница, каждый пункт подвергались тщательному разбору и тут же с ходу отвергались. В происходящем Сэм видел дьявольскую иронию судьбы. Любой грамотный законник без труда разобрался бы во всей вздорности аргументов этой банды мозгляков: ведь толкование подобных документов являлось азами знаний для любого, считающего себя юристом.

В больном мозгу Сэма внезапно родилась безумная мысль: если документы написаны в целях установления взаимопонимания во время приема пищи, а прием пищи откладывается до установления взаимопонимания, то юстиция здесь ни при чем. И многие юристы вроде него останутся без работы.

Время от времени один из министров совал Сэму под нос ту или иную страницу контракта, указывал пальцем на какой-либо параграф и на прекрасном английском языке спрашивал, что он означает. Дивероу хладнокровно объяснял и неизменно добавлял, что параграф этот не является столь уж важным, чтобы акцентировать на нем внимание.

— Но если он не столь важен, — настаивали министры Азаз-Варака, — то почему написан таким путаным языком? Ведь путано пишутся только очень и очень важные вещи.

И все в том же духе.

На одном из пунктов терпение Сэма лопнуло, и он закричал:

— Все! Ни слова больше!

Азаз-Варак и его банда министров уставились на него. Они кивали, словно желая сказать: «Ваша точка зрения понятна». И затем опять вернулись к своему разговору.

И тут сознание Сэма начало туманиться. Он огляделся, и последнее, что услышал, были слова шейха шейхов:

— Это столь же невероятно, как северный снег в нашей пустыне. Все его бумаги напоминают мне следы верблюда на песке. Бессмысленно понять, куда они ведут. В них нет ни единой мудрой мысли, но нет и того, что могло бы вызвать гнев Аллаха или международных боссов. И к тому же выгоды показаны здесь четко, а недостатки скрыты. Что значит «стандарт»? Хорошо это или плохо? Мое величество подпишет эти жалкие бумажки. Но подпишу я их не потому, что меня прельстило предложение гяуров, а во имя достижения любви и дружбы между людьми во всем мире... Вот так-то, презренный пес!

Азаз-Варак поднялся с горы подушек и, сопровождаемый вопившими от восторга министрами и фаворитами, направился к занавесу, перегораживавшему шатер. Полог приподнялся, и шейх исчез. А галдевшие министры и приближенные остались по эту сторону шатра.

К Сэму подошел Питер Лорре. В руке он сжимал контракт о партнерстве в компании с ограниченной ответственностью. Передав его Дивероу, Лорре прошептал:

— Берите и прячьте побыстрее в карман. Будет лучше, если хан всех ханов больше его не увидит, а не то наш соколиный глаз...

— А сокол съедобен? — неожиданно спросил Сэм Дивероу.

Маленький араб не понял его и вскричал в гневе:

— Это у тебя глазные яблоки плавают в глазницах, Абдул Дивероу! Загляни в Коран, в первый параграф четвертой книги.

— А о чем там говорится? — с трудом произнес Сэм.

— Да о том, что для неверных безбожников устраивают пиры, и они перестают быть неверующими.

— Означает ли это, что мы наконец поедим?

— Радуйся, презренный! Бог всех ханов отдал приказ сварить верблюжьи яйца, а затем потушить их с желудками здешних крыс.

— Айяее!

Дивероу побледнел и вскочил с пола. Он чувствовал:

конец близок. Силы истребления, обуянные жаждой насилия, призывают покончить с ним.

Пусть будет так. Но он встретит свой конец достойно. Без сожаления, со слепой яростью.

Он встрепенулся и побежал, перепрыгивая через подушки и коврики. Выскочив из шатра на песок, увидел солнце. Оно садилось. Наверное, его конец наступит до того, как оранжевый диск скроется за горизонтом.

Вареные яйца верблюда! Желудки крыс!

— Мэдж!.. Мэдж!..

Ему бы только повидать ее! Она расскажет о его кончине матери и Арону Пинкусу. Она передаст, что он умер как настоящий мужчина.

— Мэдж!.. Где же ты, Мэдж?! — Едва он произнес это, как ощутил замешательство. Разве в таких словах выражает свои мысли человек, стоящий на пороге смерти? — Милая, приди ко мне! Погляди, каково мне тут!.. Впрочем, все это вздор!

Сэм повернулся, и его лодыжки утонули в песке. Спекшиеся от жары губы мелко дрожали. В пятидесяти ярдах от него перед вертолетом торчала большая группа арабов. Они пытались забраться в кабину пилота.

Мало чего соображая, Сэм поплелся в сторону толпы. Арабы бесновались, визжали, толкались, однако пропустили его к машине. Он подпрыгнул, ухватился за край лиерцы, подтянулся на руках и втиснулся внутрь кабины. Это оказалось не таким уж трудным делом, поскольку во время посадки вертолет довольно глубоко ушел в песок.

То, что представилось его взору, потрясло Сэма. Со стороны панели управления неслись какие-то непонятные звуки. Но главное — в кабине оказалась Мэдж. Она сидела на месте второго пилота. В шелковой блузке с расстегнутым воротом.

Сквозь треск, стоявший внутри машины, и вопли арабов снаружи довольно громко звучал чей-то голос:

— Мэджи, Мэджи! Девочка моя, ты еще там?

— Да, Мак, я еще здесь, — подтвердила Мэдж и радостно добавила: — А вот и Сэм появился. Он закончил дела с этим... Как его?..

— Проклятье! Как он?

— Голоден. Он чертовски голоден, этот парень! — ответила Мэдж, ловко манипулируя тумблерами радиостанции.

— Вы сами виноваты. У вас было достаточно времени, чтобы позаботиться о питании. Первая армейская заповедь — убирайся из зоны огня до того, как тебя успеют прикончить, и не забудь прихватить с собой свою пайку, — засмеялся Маккензи. — Кстати, бумаги у него?

— Да, торчат из его кармана...

— Он превосходный адвокат, этот малый! Увидишь, он далеко пойдет! А теперь выбирайтесь оттуда, Мэджи. Отвези его в Дар-эль-Бейда, а оттуда отправь самолетом в Церматт. Подтверди прием. Конец связи!

— Прием подтверждаю, Мак. Все. Конец связи. Мэдж щелкнула дюжиной переключателей, как заправский радиооператор, и повернулась к Сэму. На ее лице расцвела широкая улыбка.

— Ты нуждаешься в хорошем отдыхе, Сэм. Мак сказал, что ты его получишь.

— Где же?..

— В Церматте, милый. Это в Швейцарии.

Часть третья

Ровная работа корпорации в значительной степени зависит от ее служащих. Их подготовка и преданность не менее важны, чем конечные цели и устремления компании, а индивидуальные особенности сотрудников могут придать ей своеобразный имидж.

«Экономические законы Шеперда», кн. CXIV, гл. 92.

Глава 17

Кардинал Игнацио Кварце, высокий, сухопарый, с внешностью патриция, живущего и поныне под девизом «происхождение обязывает», пронесся по коврам своего служебного кабинета в Ватикане к огромному окну, выходившему на площадь Святого Петра. Он говорил с яростью, губы его гневно кривились, а гнусавый голос переходил на визг кувыркающейся в воздухе пули.

— Этот мужлан Бомбалини зашел слишком далеко! Я не раз говорил, что он — о Боже! — позорит академию, которая выпустила его в свет!

Слушателем кардинала был пухлотелый священник с румяным лицом юнца. Он сидел в обитом пурпурным бархатом кресле посреди комнаты, и вид у него был настолько симпатичным, насколько позволяли правила приличия. Розовые щечки и тонкие губы священника не шевелились. Внешность у него была не столь аристократической, как у его патрона, однако в ней можно было заметить не меньшую тягу к роскоши, а в голове звучало сплошное кошачье мурлыканье.

— Этот Бомбалини всегда был и остается соглашателем и позером, мой кардинал. Но ему ведь осталось немного. Здоровье не позволит ему долго властвовать.

— Но каждый день его жизни укорачивает мою!

— Я вас понимаю, — промяукал священник. — Он, естественно, старается всячески нам навредить. Но, согласитесь, и на него давит сильный пресс оппозиции. К сожалению, народ благоволит к нему, да и поступающие со всего света пожертвования на благо церкви почти столь же велики, как и при папе Рончалли.

— О, не говорите мне об этом Франциске! Что толку от сокровищ, которые расширяются и сжимаются подобно гармошке, поскольку папа раздает деньги своими жирными лапищами всякому, кто ни попросит. Кстати, нам не нужна поддержка прессы. Разногласия в стане противника помогут сплотить наши ряды. Никто не понимает этого.

— Но я-то вас отлично понимаю, мой кардинал! Поверьте мне...

— Вы видели, как он сегодня открыто унизил меня во время приема? — сердито спросил Кварце. — Он посмел усомниться в моих африканских назначениях!

— Думаю, он сделал это, чтобы успокоить черномазого. Тот ведь буквально извел всех своими жалобами.

— А чуть позже он позволил себе шутить с ватиканскими гвардейцами. Затем поплелся за музейной толпой и даже ел мороженое, которое, заметьте, ему предложила мамаша этого кошмарного сицилийского выродка! После этого он истратил лиру в мужской уборной, и, конечно, тут же все стульчаки оказались занятыми. Боже, какое унижение сана и достоинства! И что он делает с мощами Святого Петра! Они же обратятся в прах!

— Так долго продолжаться не может, мой дорогой кардинал!

— Еще как может! Он хочет истощить нашу казну и заполнить курию необузданными радикалами!

— Следующим папой станете вы, кардинал. Отрицательная реакция среднего духовенства будет для вас подмогой. Пока оно хранит молчание, но недовольство быстро растет и углубляется.

Кардинал промолчал. Потом снова взглянул в окно на площадь. Рот его скривился, массивная челюсть выдвинулась далеко вперед под маленькими, глубоко посаженными черными глазками.

— Надеюсь, что у вас есть надежные люди, Рональде. Достаньте через них планы моей виллы в Сан-Винценто. Изучение их успокоит мои нервы.

— Будет исполнено, — почтительно проговорил священник, поднимаясь с пурпурного кресла. — Вам не следует так волноваться, дорогой кардинал. К лету вы освободитесь от этого мужлана Бомбалини. По крайней мере в течение шести недель он будет жить в замке Гандольфо.

— Планы, Рональде!.. Я весьма огорчен: в обстановке всеобщего хаоса я единственный в Ватикане, кто еще хоть как-то сохранил самообладание. Планы — вот ваша главная забота! — завопил вдруг кардинал.

Помощник папы и все прочие из его окружения направились к выходу из зала. Франциск I поднялся с расположенного на возвышении обитого белым бархатом кресла с высокой спинкой — предмета древней старины, пугавшего еще Святого Себастьяна, — и сел на узкий диванчик рядом с журналисткой из «Да здравствует гурман!». Его сразу же очаровала красота ее голоса — теплого и очень живого. Именно такой голос подходил женщине, выглядевшей здоровой и жизнерадостной.

Помощник папы считал, что интервью займет минут двадцать, сам же папа решил закончить его, когда для этого придет время. Журналистка краснела от смущения, и Джиованни, чтобы облегчить ее положение, заговорил с ней по-английски. Он шутливо спросил, не кажется ли ей, что эта комната смахивает на лавку, где продают распятия, — они в изобилии красовались на всех четырех стенках. Она рассмеялась. Помощник, не знавший английского, на секунду замер, бросил на нее осуждающий взгляд и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

«А он бы не прочь меня заменить!» — подумал папа. Его помощник стал еще одним молодым прелатом, совращенным Игнацио Кварце. Кардинал был слишком откровенен в своем стремлении продвинуть своих людей в апартаменты папы до того, как состоятся его похороны. Но Франциск был уверен, что церковь никогда не пойдет на то, чтобы оказаться в грязных руках Игнацио Кварце. Подумать только, как они держат ритуальную чашу во время мессы — будто свертывают шею цыпленку!

Интервью с журналисткой Лилиан фон Шнабе оказалось продуктивным и приятным. Джиованни особо заострил ее внимание на двух своих излюбленных темах: на том, что доброкачественная и питательная пища должна приправляться пряными соусами или подливами и что в наше трудное время высоких цен особенно ценится, — не говоря уже о самой идее христианского братства, — способность разделить стол с соседом.

Госпожа фон Шнабе тут же с ним согласилась:

— Является ли это своего рода «раздели хлеб и рыбу с ближним», ваше высокопреосвященство?

— Скажем, что так оно и есть: ведь наш Господь проповедовал не богачам Назарета. Некоторые из его чудес основывались целиком на психологии людей, моя дорогая. К примеру: я открываю корзину с фруктами, а вы — свою, с хлебом. Следовательно, у нас теперь есть и фрукты и хлеб. Выходит, даже простое сложение уже само по себе привносит в нашу диету разнообразие. А разнообразие мы, естественно, связываем с достатком, а не нищетой.

— Вывод один: улучшается питание людей, — согласно кивнула Лилиан.

— Несомненно. Понимаете, важно соблюдать два принципа: сокращение издержек производства и распределение продовольствия.

— Но эти принципы звучат почти по-социалистически, не правда ли?

— Когда желудок пуст, а цены слишком высоки, любые словесные ярлыки звучат кощунственно. Обратитесь к кому-либо в борса валори, или на бирже, с просьбой открыть корзину просто так, бесплатно. Никто и не подумает сделать этого. Дельцы ее распродадут. И понятно, что они поступают именно так, а не иначе, ибо это сообразуется с характером их труда. Однако я не стану обращаться к подобным людям. Они ведь и в «Гранд-отеле» едят каждый за свой счет. Мне думается, что это и есть производная от принципа «раздели хлеб и рыбу».

Затем они обсудили некоторые кулинарные рецепты деревенских блюд из далекого прошлого папы. Джиованни видел, что красивая леди с таким приятным голосом поражена. Он рассказал ей и о своей ежедневной диете: углеводах, белках, крахмале, калориях и витаминах.

Лилиан заполнила половину своего блокнота. Она записывала быстро, поспевая за речью папы, но иногда вежливо останавливала его, чтобы уточнить то или иное слово или фразу. После почти часа работы журналистка сделала паузу и задала папе вопрос, который он не понял:

— А как у вас обстоит дело с личными пристрастиями, ваше святейшество? Есть ли у вас особые потребности?

— Потребности? — недоумевающе поглядел на нее папа и переспросил: — Что вы подразумеваете под «особыми потребностями»?

— Знаете, мы часто зависим от того, что едим.

— Глубоко убежден, что это не так. Я уже на седьмом десятке, моя дорогая. Ну, немного лишнего в виде лука, маслин или стручкового перца... Однако, по-моему, нет никакой необходимости давать подобные сведения в вашей статье. Человек моих лет, естественно, старается ограничить свои вожделения и потребности в этой области.

Лилиан отложила карандаш.

— Я спрашиваю не из личного любопытства. Вы такой обворожительный человек, а я считаюсь одним из лучших в Америке специалистов по вопросам питания. Мне очень хотелось бы побывать с вами на вашей кухне. Не откажите мне в этой любезности.

«Боже, как же давно никто из представительниц прекрасного пола не проявлял интереса к моей особе!» — подумал Джиованни Бомбалини. Он уже и не помнил, сколько воды утекло с той поры, когда о нем заботилась хоть какая-то женщина. Вокруг были только монашки с постными физиономиями да больничные сиделки. Она же так очаровательна, эта женщина со столь приятным голосом!..

— Хорошо, моя дорогая, — согласился он. Поразмыслив немного, добавил: — Вы должны понять, все эти доктора упорно настаивают на соблюдении предписанной ими диеты...

Лилиан снова взялась за карандаш. Так они проговорили еще четверть часа. Затем раздался настойчивый стук в дверь. Папа Франциск поднялся с дивана и пересел в свое стоявшее на возвышенности кресло с высокой спинкой, являвшееся одним из эффектных предметов библейского антуража.

В дверном проеме стоял взволнованный кардинал Игнацио Кварце.

Промокнув платком свой большой, орлиный нос, он шумно высморкался.

— Прошу извинить меня за вторжение, святой отец, — сказал он по-итальянски, при этом обращение «святой отец», хотя и произнесенное с долей почтительности, прозвучало весьма иронично, даже богохульственно. — Должен информировать вас, что вы, ваше святейшество, изволили выразить несогласие с моим указанием относительно созыва высшего совета «Банка Христа».

— «Несогласие» звучит слишком резко, — улыбнулся папа. — Я лишь предложил пересмотреть время созыва. Мне представляется непозволительным занимать Сикстинскую капеллу на целых два дня в разгар туристского сезона.

— Если вы соблаговолите выслушать мою точку зрения, то я скажу вам откровенно: Сикстинская капелла действительно самое лучшее и наиболее посещаемое место из всех, которыми мы обладаем, но, прошу учесть, все заслуживающие хоть какого-то внимания собрания всегда проводились именно в ней.

— Однако из-за этого мы каждый год отказываем многим тысячам людей насладиться красотой капеллы. Нет, кардинал, я совсем не уверен в том, что собрание, о котором вы так печетесь, нужно непременно проводить там и именно в назначенное вами время.

— Но мы не в парке развлечений, папа Франциск. — Странные звуки продолжали исторгаться из глотки кардинала, и он торопливо, хотя и не без аристократического изящества высморкался в белейший носовой платок.

— Иногда я просто поражаюсь, — молвил спокойно Джиованни, — сколько мы продаем повсюду разной ерунды. И знаете ли вы, что имеется даже стенд, на котором демонстрируются четки из фальшивых бриллиантов?

— Пожалуйста, ваше святейшество, поймите меня. Банкиры «Банка Христа» рассчитывают на Сикстинскую капеллу. Не забывайте, мы финансируем чрезвычайно важные дела.

— Да, дорогой мой кардинал, я получил ваш меморандум. Кажется, «Накопления во благо Христа» уже дают плоды, но я полагаю, тут играют свою роль и определенные налоговые льготы. — Внимание Джиованни неожиданно переключились на Лилиан. Она вежливо, но решительно закрыла свой блокнот и явно собралась уйти. «Ах, как приятен был разговор с ней! Даже приход Кварце не смог испортить мне настроения. Пусть он подождет!» — подумал папа Франциск и обратился к молодой привлекательной женщине с приятным голосом, — конечно, на английском языке, вряд ли понятном его оппоненту: — Как мы невоспитанны! Простите нас. Этот беспокойный кардинал, размахивающий руками, как пропеллером, опять счел мои доводы недостаточно убедительными.

— Мне же хотелось бы заметить, что его аргументы оставляют желать много лучшего, — произнесла Лилиан с мягкой улыбкой, поднимаясь с дивана и пряча блокнот в сумочку, а затем, глядя в глаза Джиованни, произнесла с чувством: — Возможно, мне не следовало бы говорить об этом, но, поскольку я не католичка, я все же скажу. Вы, ваше высокопреосвященство, один из самых милейших людей, с которыми я когда-либо встречалась в своей жизни. Надеюсь, вас не обидела моя дерзость.

В мозгу Джиованни Бомбалини, папы Франциска, наместника Христа на земле, всколыхнулись воспоминания пятидесятилетней давности. Они были прекрасны. В самом святом смысле, и он чувствовал себя бесконечно счастливым.

— А вы, моя дорогая, будьте искренни и честны, даже если ваше мнение ошибочно в данный момент: это путь к светлому учению Христа.

— Если я стану поступать именно так, то только потому, что слышу эти слова из уст столь уважаемого человека, как вы. Ведь очень немногие люди в нашем мире следуют этому принципу.

— Вы льстите мне. Что же касается таких людей, то пусть пребудет всегда с ними благословение их духовного пастыря.

Лилиан улыбнулась и направилась к двери. В ее проеме по-прежнему стоял кардинал Кварце и, размахивая платком перед разгоряченным лицом, шмыгал носом и шлепал тонкими губами. Прелат отступил в сторону, пропуская Лилиан с таким видом, словно бы ее не заметил. Когда же журналистка на секунду задержалась, проходя мимо него, он непроизвольно взглянул на нее. А она ему озорно подмигнула.

Когда дверь за Лилиан затворилась, папа Франциск отчетливо и твердо, с нотками гнева в голосе, сам того не заметив, произнес по-английски:

— Вы не получите Сикстинскую капеллу, Игнацио! Вместо нее я предлагаю вам использовать вашу же виллу на побережье в Сан-Винценто... Что вы подразумеваете под «обеспечением безопасности»? Уж не плавательный ли бассейн с подогреваемой водой?

Хаукинз зарезервировал для себя два места в салоне первого класса в самолете «Боинг-747» компании «Люфтганза». Он не хотел ни в чем себя стеснять и не собирался даже думать о том, что тем самым лишает возможности лететь другого потенциального пассажира. Чтобы сэкономить время, этот полет он хотел совместить с просмотром папок, для чего и предназначалось соседнее сиденье.

Он специально выбрал ночной рейс в Цюрих. Пассажирами в подавляющем большинстве будут либо дипломаты, либо финансисты или государственные чиновники, обычно летающие такими трансатлантическими рейсами. Ночью они, как правило, спят, а не общаются между собой. Следовательно, практически его ничто не будет отвлекать.

И уже из Цюриха он без промедления свяжется с подобранными им людьми и предложит им достойную их работу.

В портфеле Маккензи находились биографические справки на них. Эти документы, отксерокопированные генералом в архивах «Джи-2», содержались в последних папках, просмотренных им. Воспользовавшись имевшимися в его распоряжении сведениями, он в состоянии теперь сформировать хоть целый полк. Это его личная армия, которую можно будет привлечь к участию в самых необычных маневрах в современной военной истории.

И каждый солдат вернется со службы одним из богатейших людей в своей части света.

Ибо люди соберутся из разных частей света. Ведь непременным условием набора добровольцев станет соблюдение святейшего правила, согласно которому ни один из вербуемых не должен никогда и ничего знать о других, в противном же случае договор подлежит немедленному расторжению. И, несомненно, лучше всего; чтобы все эти люди прибыли из самых различных мест.

Папки в портфеле Хаукинза содержали детальные сведения о наиболее подготовленных двойных и тройных агентах, взятые из банков данных армии США. Материалы каждого досье объединял общий знаменатель:

все эти люди были уже демобилизованы из вооруженных сил.

Организация двойной и тройной агентуры находилась явно в упадке. Специалисты, фигурировавшие в досье, долгое время не имели доходного задания, а для них это, естественно, было проклятием, поскольку означало не только потерю престижа в сообществе международного преступного мира, но и снижение уровня их жизни.

Вряд ли кто-то из этих людей отвергнет перспективу получить 500 тысяч долларов. Впрочем, потенциальные рекруты стоят этих денег: каждый из них является лучшим специалистом в своей области.

Все это логика. Думай, и еще раз думай. Каждая функция выполняется специалистом, каждое движение расписано по секундам.

И еще здесь нужен командир, способный требовать от своих групп точного исполнения своих распоряжений, обучать их действовать с максимальной эффективностью и, не дожидаясь, покуда его контингент окончательно будет снаряжен и укомплектован, приступить к занятиям в обстановке, максимально приближенной к условиям, в которых будет совершена планируемая акция. В сущности, таким командиром должен быть офицер высокого ранга. А им-то, черт побери, и является он, Хаукинз!

Сформировав бригаду, он ознакомит личный состав с основными положениями своей стратегии и позволит офицерам высказать предложения и уточнения к плану: хороший начальник обязан выслушать мнение своих подчиненных, хотя последнее слово всегда остается за ним.

Недели обучения помогут выявить сильные и слабые стороны наемников, и это уже залог устранения недостатков.

Небольшие группы предпочтительнее, но не в ущерб делу; иначе на кой дьявол платить каждому из них по 500 тысяч долларов! И никакого вознаграждения, если кого-то схватят. Правда, в случае пленения офицера или рядового их семьям придется все же выплачивать определенное пособие. Так заведено во всех армиях. Люди более активно ведут себя во время боевых действий, если их головы не заняты мыслями о семье. Подобные выплаты могут рассматриваться как своего рода компенсация за разлуку.

«Шеперд компани лимитед» заранее учредит специальный фонд для окончательных денежных расчетов с участниками операции под кодовым названием «Нулевой объект» после ее успешного завершения.

Черт побери, он не просто, а всем сердцем ратовал за подобную систему материального стимулирования. Если бы кретины из Пентагона доверили ему армию США, они бы не испытывали никаких затруднений с вербовкой волонтеров. Эти пентагоновские ослы скорее всего не понимают, что такое расчетная книжка. Само по себе это чертовски хорошая вещь, если только солдат принимает ее за то, чем она и является, и не ищет в ней политического или какого-либо еще скрытого смысла. Конечно, и в ней могут иметься изъяны, но в целом она наверняка полезна для солдата.

Впрочем, свободного времени размышлять о кретинах из Пентагона у Хаукинза не было. Главное для него сейчас — это его бригада. Особого внимания требовали от него следующие семь пунктов: маскировка, средства уничтожения и разрушения, медикаменты, ориентировка на местности, авиация, пути отхода после завершения операции и электроника.

Следовательно, и соответствующих специалистов потребуется семь. Он уже сократил число рассматриваемых им досье до двенадцати. К Цюриху их должно остаться семь. А. сейчас он внимательнейшим образом еще раз ознакомится с каждым досье. Деловые предложения отобранным людям он отправит из Цюриха. Именно из Цюриха, а не из замка Махенфельд, ибо это название нигде не должно фигурировать.

В Цюрихе ему придется вести себя весьма осмотрительно, чтобы не «засветить» операцию еще до ее начала. Естественно, он справится с этой задачей. Если

только не допустит серьезную оплошность, не до конца разобравшись в Сэме Дивероу. Кстати, он должен приехать в самые ближайшие часы, но вопрос о нем лучше решить после того, как он окажется в Махенфельде. Так будет надежнее.

Оснований для каких-то особых опасений у Маккензи не было. Сэм Дивероу — это проблема «девочек», и они — вместе и каждая в отдельности — умело справлялись с возложенными на них обязанностями.

Черт возьми, они так прекрасны, эти леди! И человек, обласканный подобным квартетом красоток, должен быть благодарен своей судьбе. «У каждого великого человека...» — говаривали они. А у Сэма Дивероу была не одна, а целых четыре очаровательных создания.

Еще не было никогда столь прелестной женской группы. Сэм, конечно, счастливчик, о чем он, однако, не знает. И Хаукинз решил непременно поставить его об этом в известность при первой же их встрече в Махенфельде.

То есть завтра, если график не будет нарушен.

Сэм Дивероу шел вдоль железнодорожной платформы и вглядывался в номера вагонов, отыскивая свой. Эта задача была для него в те минуты отнюдь не из легких. Он никак не мог избавиться от тошноты и отрыжки, мучивших его после отлета из Тизи-Узо — городка, расположенного черт знает где. Однако это не мешало ему есть не переставая всю дорогу — и во время пребывания в Алжире, и потом, когда он уже ехал через Рим в Цюрих. Мэдж попрощалась с ним в аэропорту Дар-эль-Бейда, сказав ему лишь «до свидания» — точно таким же тоном и голосом, как и в ту минуту, когда окликнула его в отеле «Алетти».

Впрочем, Сэм заставил себя больше не думать о женщинах. Что бы ни побуждало их столь ревностно служить Хаукинзу, он должен забыть о них и вернуться в Крафт-Ибинг, где его ждут неотложные дела.

Превращение в капитал ценных бумаг на сорок миллионов долларов успешно завершено. Теперь Хаукинз имеет звонкую монету, — не наличными, конечно, но это уже другой вопрос, — и может начинать свою игру. Но прежде ему нужно будет сделать последние приготовления, закупить необходимое и нанять... как это там?.. вспомогательный персонал.

Боже мой, вспомогательный персонал!

Да он и в самом деле смог бы похитить папу римского!

Весь этот чертов мир просто с ума посходил!

Больше всего его волновала следующая мысль: как остановить Маккензи Хаукинза?

Но при этом у него два пути: первый — засадить самого себя в тюрьму, и второй — каким-то образом избавиться от смертоносных объятий мафии, пэров, нацистов и особенно арабов, старающихся прикрыть творимые ими грязные дела красивыми словами.

Наконец он разыскал свой вагон — из тех, что приобрели всемирную известность благодаря Рексу Харрисону и Маргарет Локвуд. Тени прошлого в купе с черными бархатными воротничками и монотонное постукивание металлических колес о металлические же рельсы создавали напряженную обстановку ожидания чего-то ужасного. Казалось, стоит только отдернуть занавеску с огромных окон скользящих дверей, и взору твоему предстанут дьявольские лики.

Ночной поезд «Восточный экспресс»... Медленным наплывом показываются руки в черных перчатках. Они тянутся за отвороты темных плащей и так же не спеша вытягивают смертоносные пистолеты, поблескивающие вороненой сталью. Поезд трогается.

— Ах, как прекрасно! Я просто не верю глазам своим! Вот где мы встретились с вами, майор! По дороге в Цюрих!

Удивляться было нечему: грациозная Джинни действовала точно по графику.

Регина Соммервил Хаукинз Кларк Мэдисон Гринберг, стоя в коридоре возле крайнего купе, говорила в окно, окантованное деревянной рамой. Потом отодвинула дверь и наполнила помещение ароматом цветущей магнолии, Сэм сидел у окна, молчаливый, погруженный в невеселые думы.

— .Твое чувство времени просто поразительно. Поезд трогается — и входишь ты. Ну а если бы я сошел вдруг в Люцерне, ты бы стала вопить, что меня похитили.

— О чем ты это? Надеюсь, ты еще не забыл отель «Беверли-Хиллз»? Что касается меня, так я никогда не забуду этого.

— У моих воспоминаний нет ни начала, ни середины, ни конца. Мир, лежащий в обломках, словно тысяча разбитых зеркал, погряз во внебрачных связях. Мы бесчестим себя, живя представлениями времен Содома и Гоморры... Кстати, скажи, ради Бога, каким образом оказалась ты здесь, в поезде, следующем в Цюрих? И притом именно в этом вагоне?

— Ну, это так легко объяснить, милый! Я сделала кучу снимков в Женеве для одного американского агентства. Но, кажется, они столь порнографичны, что если их и удастся тиснуть, то только вне Штатов.

— Где Женева, а где Цюрих?! Могла бы придумать что-нибудь и получше. А эти снимки отошли в гарем Хаукинза. Будь добра, исполни эту маленькую просьбу.

— Ладно, даю слово. Вижу, ты перешел в наступление! — Регина распахнула пальто и уперла руки в бока, широко расставив локти. Ее сверкающие глаза уставились в лицо Сэма Дивероу, словно жерла двух пушек. — Не думаю, что тебе есть на что жаловаться. Все мы по собственной воле оторвались от комфортных условий жизни, шатаемся как неприкаянные по всему свету, лезем без оглядки во всевозможные передряги — вперед, вперед, вперед! — и осторожно оглядываемся назад... Одним словом, мы рассчитываем, что нас минуют все горести и печали, и в то же время не забываем и о своем личном благополучии. А что нам остается делать, любимый? И ради чего? В общем, все это ерунда! Абсолютно ясно: ерунда, и больше ничего!

Регина сменила вызывающую позу и заплакала. Открыла сумочку, вынула из нее бумажный платок и, вытирая слезы, села напротив Сэма.

Бедная, несчастная маленькая девочка!

— Ну что ты, милая? Перестань, — участливо проговорил Дивероу. Как и большинство мужчин, он был беспомощен перед женскими слезами.

Регина всхлипывала, грудь ее сотрясалась. Сэм поднялся с сиденья и опустился перед ней на колени.

— Все хорошо. Все в порядке. Так что плакать ни к чему.

Задыхаясь от рыданий, Регина с признательностью посмотрела на него.

— Ты не станешь презирать меня? Ну, скажи честно, ты будешь презирать меня?

— За что же мне презирать тебя? Ты такая красивая, милая... Кончай же реветь, ради Бога!

Она прижалась лицом к его лицу, и их губы слились в долгом поцелуе.

— Прости, дорогая, но я как выжатый лимон. Напряжение было свехчеловеческим. Дни и ночи я сидел на телефоне, пытаясь дозвониться до тебя, и, конечно, терзался и надеялся на чудо. Поверь, я действительно очень скучал без тебя...

Пальто Джинни превратилось в теплое, очень удобное одеяло. Большие, мягкие лацканы его распахнулись, пропуская внутрь руки Сэма. Регина схватила их и положила его ладони на нежные и теплые округлости, скрывавшиеся под шелковой блузкой.

— Так-то лучше. И хватит хныкать. — И это было все, что он сумел сказать ей, вложив в свои слова всю нежность, на какую был способен.

В ответ она прошептала ему на ухо:

— Ты помнишь те чудесные старые английские фильмы, в которых рассказывалось о происшествиях, случавшихся в таких же вот поездах, что и наш?..

— Конечно, помню. Там еще Рекс Харрисон спасает Маргарет Локвуд от чудовища в образе Конрада Вейдта...

— Пожалуйста, закрой поплотнее дверь и запри. И еще... эти чертовы занавески!.. Задерни их.

Дивероу поднялся с колен. Задвинув дверь, он повернул рукоятку замка, задернул занавески и вернулся к Регине. Она скинула пальто и предупредительно разложила его на мягком сиденье купе.

Под ними раздавались скрежещущие удары металла о металл, словно бы утверждая неотвратимость их путешествия, скрашенного плотскими наслаждениями. А за окном бесконечной цепочкой тянулись красивейшие, пейзажи Швейцарии, медленно погрузившиеся в предвечерние сумерки.

— Сколько еще до Цюриха? — спросил Сэм.

— Достаточно, — улыбнулась Регина и начала расстегивать блузку. — Но учти — это последний перегон.

Глава 18

В Цюрихе Хаукинз зарегистрировался по фальшивому паспорту в отеле «Аккорд». Паспорт он купил в Вашингтоне у агента ЦРУ, который, продавая документ, почему-то не удосужился вписать в него дату ухода генерала в отставку. Этот же тип предлагал для продажи также целый набор разнообразных париков и кинокамер для скрытой съемки, но Маккензи от всего этого отказался. Вселившись в номер, Маккензи первым делом, спустился в холл и договорился со старшим оператором отделения связи: наличные — за сотрудничество. Сумма была приличной — сотня зелененьких! Так что все телефонные разговоры и телеграммы на его имя должны были проходить только через этого служащего.

Вернувшись к себе, Хаукинз выложил на стол семь досье — свою последнюю подборку. Он был доволен. Эти люди — самые ловкие и умелые специалисты в своих областях. Оставалось только нанять их. Но эта задача его не смущала: он знал, что является достаточно квалифицированным вербовщиком.

Ему было известно, что четырех из семи он сможет отыскать по телефону, а трех остальных придется «доставать» телеграммами. Правда, телефонные контакты в подобных случаях нежелательны, так как не исключено, что хотя бы один из разговоров может быть засечен теми, кому не положено ничего о нем знать. Учитывая данное обстоятельство, Мак решил воспользоваться хитроумными кодами прошлых лет. Один звонок нужно было сделать в баскскую рыбацкую деревушку на берегу Бискайского залива, другой — в городишко на Крите, третий — в Стокгольм, сестре специалиста по шпионажу, в данный момент — священника скандинавской баптистской церкви, и, наконец, четвертый — в Марсель, где нужный Хаукинзу человек служит рулевым на портовом буксире.

Сколь разнообразна география этих звонков — в Бискайю, на Крит, в Стокгольм и в Марсель! В дополнение, ему предстояло отправить телеграммы в Афины, Рим и Бейрут. Размах что надо! Начальники многих разведок могут только мечтать о таком!

Маккензи скинул пиджак, бросил его на кровать и достал из кармана рубашки сигару. Отгрыз кончик и прикурил. Часы показывали девять двадцать. Дневной поезд на Церматт отходил в четыре пятнадцать.

Впереди — еще семь часов. Будет добрым знаком, если все потенциальные наемники окажутся на месте. Семь часов — и семь завербованных офицеров.

Хаукинз взял со стола три досье и положил перед телефоном: сперва он отправит телеграммы.

Без двадцати двух минут четыре Хаукинз положил телефонную трубку и сделал пометку красным карандашом в досье, озаглавленном: «Марселец». Это был его последний звонок. Оставалось лишь ждать два ответа — на телеграммы, отправленные в Афины и Бейрут: из Рима ответили еще два часа назад, хотя с ним было труднее связаться, чем с другими абонентами.

Телефонные разговоры проходили достаточно гладко. В каждом случае трубку снимал кто-то из домочадцев — мужчины и женщины. Маккензи, проявляя такт, отделывался общими фразами, подбирая соответствовавшие обстановке, но малозначащие слова, и завершал беседу просьбой, чтобы тот, кого он ищет, перезвонил ему.

Ни с одним не случилось заминки. Свои предложения он делал на понятном каждому из них языке. И начинал с выражения «желтая гора». Его семи собеседникам выпала удача, о какой мог только мечтать любой стоящий агент: ведь «желтая гора» — это пятьсот тысяч долларов, к тому же заранее переведенных в банк во избежание недоразумений. «Контроль безопасности» означал ни много ни мало, как «не подконтрольные никому расчетные банки», не имеющие никаких связей с международными контрольными агентствами. «Фактор времени» — это шесть-восемь недель, необходимых для сложной технической и иной подготовки к операции. И, наконец, Хаукинз, как их будущий начальник, дал понять, что он оказал неоценимые услуги правительствам многих государств Юго-Восточной Азии, о чем свидетельствуют крупные счета, открытые на его имя в Женеве.

Он блестяще осуществил отбор кандидатов и их вербовку. Все как один охотно согласились участвовать в операции, или, говоря иначе, разрабатывать «желтую гору».

Хаукинз поднялся из-за стола и потянулся. Он немного устал. Сегодня у него выдался долгий и беспокойный рабочий день, к тому же еще не окончившийся. Через двадцать минут он отправится на вокзал. Но перед этим переговорит со старшим оператором и даст ему соответствующие указания относительно того, что отвечать абонентам, которые изъявят желание встретиться с ним. Дополнительная информация будет очень проста: он оставляет за собой гостиничный номер еще на неделю и вернется в Цюрих через три дня. Те же, кто позвонит ему, смогут с ним встретиться, если приедут к назначенному времени.

Маккензи не очень-то хотелось возвращаться в Цюрих, но парни из Афин и Бейрута стоили этого: они были не обычными агентами, а специалистами экстракласса.

Зазвонил телефон. Это Афины. Через шесть минут с афинянином все стало ясно. Одним человеком в его бригаде стало больше. Хаукинз выставил свой багаж ближе к двери, затем открыл портфель и достал из него досье на бейрутца и отложил в сторону, чтобы сразу же взять, как только понадобится. Затем взглянул на часы: без трех минут четыре. Пора отправляться на вокзал. Вернувшись к столу, он позвонил оператору и сказал, что хотел бы дать ему несколько указаний.

— Да, конечно, но только, если не возражаете... Я как раз собирался звонить вам. Бейрут на проводе.

— О, черт возьми!

Сэм открыл глаза. Солнце пробивалось через огромную стеклянную двустворчатую дверь на балкон. Легкий ветерок шевелил шелковые голубые занавески.

Он окинул помещение внимательным взглядом. Потолок высотой примерно в двенадцать футов, по углам — подпиравшие его колонны и повсюду резные украшения из темного дерева — непременная принадлежность любого замка во всем мире.

И действительно, Дивероу находился в здании, именовавшемся замком Махенфельд и расположенном южнее Церматта. За толстой резной дверью его комнаты размещалась просторная прихожая с персидскими коврами и ковриками на сверкавшем темном полу и с причудливыми по форме светильниками на стенах. Отсюда по широкой лестнице в несколько маршей можно было спуститься в холл размером с приличный танцевальный зал, освещавшийся множеством хрустальных люстр. Там, среди дорогих античных скульптур и портретов эпохи Ренессанса, высилась массивная, открывавшаяся наружу дубовая дверь. Мраморные ступени вели от нее к округлой подъездной площадке, на которой свободно можно было провести гражданскую панихиду по усопшему президенту даже такой компании, как «Дженерал моторс», столь она была велика.

Что уже успел сделать Хаукинз? И каким образом? Боже мой, для чего все это? И зачем ему понадобилось такое место, как это?

Дивероу поглядел на спящую Регину. Ее темно-каштановые волосы разметались по подушке шелковистыми волнами, загоревшее под калифорнийским солнцем лицо зарылось в пуховое стеганое одеяло. Если даже у нее и имеются какие-то соображения, она все равно ничего ему не скажет. Джинни в значительно большей степени, чем остальных «девочек», отличали независимый нрав и неукротимая энергия, и не он ею, а она верховодила им, пока они не заснули. Он уступал ей, хотя не во всем. Да и как же иначе, если она очаровала его? В этой женщине уживалась стальная воля с внешностью нежной магнолии. По характеру она — подлинный лидер и, как все настоящие лидеры, получает удовольствие от ощущения собственного превосходства. Свои умственные способности и физическое совершенство, помноженные на изобретательную фантазию и дерзость, она использует не только ловко, но и с присущим ей юмором. То ведет себя как строжайщая моралистка, то превращается вдруг в девчонку-сорванца из выжженной солнцем Атланты. Она легко преображается из смешливой, соблазнительной наяды, резвящейся весело на лесной поляне, в таинственную, говорящую только шепотом Мата Хари, отдающую безоговорочные приказы подозрительно выглядящему шоферу перед зданием вокзала в Церматте.

— Осел Мака Фельдмана — в горькой сельтерской!

Ему надолго запомнились эти слова, которые Джинни прошептала странному золотозубому человеку в черном берете, чьи кошачьи, раскосые глаза уставились в глубокий вырез ее блузки.

— С Маком все в порядке, — послышался в ответ шепот таинственного субъекта. — Он смотрит на взрывоопасный цветочный горшок!

Получив этот дурацкий ответ на пароль, Джинни удовлетворенно кивнула Сэму, взяла его за руку и потянула за собой. Они пошли от вокзала по главной улице.

Джинни распорядилась:

— Переложи чемодан в левую руку и насвистывай что-нибудь. Сейчас этот тип свернет в переулок и будет ожидать нас на ближайшем углу.

— Что за вздор! — возмутился Дивероу. — Почему именно в левую руку?.. И с чего это я вдруг должен свистеть?..

— Не болтай лишнего! — одернула она его и объяснила: — За нами следят... Возможно, следят, — поправилась Джинни и добавила строго: — Мы должны убедиться, что они не идут за нами.

Синдром подозрительности, начавшийся в «Восточном экспрессе», продолжался. Он даже усилился. Сэм задумался на пару секунд, но, не придумав ничего путного, покорно переложил чемодан в левую руку и принялся насвистывать первую попавшуюся мелодию.

— Не это, дурачок! — засмеялась Регина.

— Но почему? Ведь это своего рода гимн...

— Да, и здесь всем известны его слова: «Дойчланд юбер аллее!» — «Германия превыше всего!»

Но только он переключился на фривольный рок, как к Регине подошел мужчина в пальто с бархатными лацканами, точно в таком же, как у подлинного Конрада Вейдта. Чуть наклонившись к ней, он прошептал едва слышно:

— Ваши бородавки остались в вагоне.

— Осел Мака Фельдмана купается в деньгах, — ответила она торопливо.

Спустя несколько секунд из темного переулка вынырнул длинный черный лимузин и, поравнявшись с ними, бесшумно остановился. Они сели в машину.

Так начался их двухчасовой вояж по извилистой дороге, шедшей все время вверх. Позади оставались миля за милей. Путь пролегал через швейцарские горы и леса. Иногда из-за туч выплывала луна и заливала окрестности неяркими серебристым светом.

Наконец они подъехали к массивным воротам и затормозили перед ними. Впрочем, это были вовсе не ворота, а тяжелая решетчатая металлическая рама, опускаемая и поднимаемая особым механизмом, как в старинных крепостях. И тут же виднелся глубокий ров с почти отвесными стенами. Самый настоящий ров! Выложенный камнем и с плеском воды внизу. Поднявшись еще немного в гору, они очутились на огромной круглой площадке для стоянки автомобилей, раскинувшейся перед громадным зданием, высоким, построенным целиком из камня. Сэм уже видел такие сооружения, когда с туристической группой посетил под Парижем Фонтенобло. Впрочем, даже и там не было таких брустверов, как здесь. Так что невольно возникли ассоциации с эпохой, описанной Вальтером Скоттом в его романе «Айвенго».

В общем, неплохое местечко этот замок Махенфельд! Но Сэм лицезрел его ночью и не был уверен, что захочет взглянуть на него днем. Было что-то пугающее при одной мысли о том, что подобное массивное строение принадлежит такому типу, как Маккензи Хаукинз.

Где расположен этот замок? И для чего он Хауку? Если ему нужен командный пункт для этих сукиных сынов, почему бы ему не арендовать Фенуей-парк, который лучше приспособлен для такой цели? Требуется целая армия, чтобы содержать этот замок в порядке. Когда же обслуживающего персонала слишком много, неизбежна утечка информации. Достаточно вспомнить Нюрнбергский процесс.

Но Регина будет молчать. К тому же, конечно, она не входила в персонал, состоявший на службе у Хаукинза.

Во всяком случае, он, Сэм Дивероу, надеется, что это именно так. Всю дорогу от Цюриха — конечно, не все время — и полночи — или около того — в Махенфельде он прилагал неимоверные усилия в надежде выведать у нее все, что ей известно о задуманной Маком операции.

Они обменивались мнениями, избегая при этом прямого разговора и не оказывая друг на друга нажима в виде обещаний или заверении, что в общем-то дело обычное при подобного рода беседах «по душам». Однако, припертая к стенке, она все же призналась, что все «девочки» выразили согласие занять нужные места в нужное время, что сделала и она. И добавила тут же, что в силу вышесказанного он, Сэм, составляющий сейчас ей компанию, не должен расслабляться в деловых поездках, подобной этой. А то, что с ним постоянно находится кто-то из бывших жен Хаукинза, — совсем неплохо. Всегда есть рядом заслуживающий доверия человек, который сможет передавать ему записки. Или позаботиться о его безопасности. Ведь кто знает, какие опасности подстерегают его! Где он смог бы еще найти таких дружных женщин, которые пеклись бы исключительно о его интересах?

Знала ли она, в чем заключается цель их «деловой» поездки?

Скорее всего, нет!

Она никогда ни о чем не расспрашивала его. Впрочем, как и остальные.

А почему, собственно?

Боже мой, да потому, что Хаукинз просил их не делать этого!

А мог ли кто-то из них хоть о чем-то догадываться? Едва ли: его маршруты нельзя было проследить с большой точностью, ибо он не торговец обувью из Новой Англии.

И вот еще что. Когда они выходили замуж за Хаукинза — каждая по отдельности, разумеется, — он был в курсе всех сверхсекретных армейских дел, и они привыкли ни о чем его не расспрашивать.

Однако сейчас он не в армии!

Что прямая потеря для армии США!

И все в том же духе.

Постепенно он начинал кое-что соображать. Регина отнюдь не дурочка. Так же как и остальные «девочки». Полных кретинок среди них нет. Если Джинни и Лилиан, Мэдж или Энни даже и знают что-либо конкретное, то не станут распространяться об этом. И если бы они вдруг почуяли что-то неладное, то надели бы шоры на глаза и продолжали бы делать каждая свое дело, оставаясь в стороне от основной акции. Но, несомненно, ни одна из них не стала бы обсуждать этого вопроса с ним.

У Хаукинза была еще одна проблема: Сэму искренне нравились «девочки». Независимо от того, что побуждало этих подчас разъяренных фурий выполнять распоряжения Маккензи, каждая из них была личностью, каждая обладала собственной индивидуальностью, — дай Бог Маку терпения! — и каждая была с Хауком откровенна, что не могло не нравиться ему. И если он и выкладывал им что-то, то как бы по секрету. Хотя в таких делах нельзя доверять даже адвокату. Но он-то, Сэм, как раз им и был.

Что же касается жизненной позиции каждой из них, то тут все было чисто. Возможно, и не так, как белые клыки молодого пса или зубной протез старца. Но позволительно ли утверждать, что жизнь их протекает в некоем вакууме, в стерильной обстановке? Кстати, тайный сговор между ними был невозможен ни при каких обстоятельствах.

«Благодарю вас, мистер адвокат! Суд считает, что вы оправдываете стипендию, которую вам выплачивали во время обучения в юридическом колледже!»

Сэм вылез как можно осторожней из до нелепости огромного размера кровати под балдахином. И тут увидел свои трусы возле стеклянной двери на балкон и страшно удивился, почему они оказались так далеко от постели. Но затем вспомнил и рассмеялся.

Наступило утро, начинался новый день, а с ним пришли и новые дела и заботы. Джинни, молодчина, сообщила ему новость, весьма подбодрившую его: Хаукинз приезжает сразу после полудня или чуть позднее. До его приезда он сможет получше познакомиться с Махенфельдом и его окрестностями. Попытается уяснить, какую роль отводит Хаукинз замку Махенфельд в намеченной операции — похищении папы римского Франциска I, наместника Христа на земле.

Остававшиеся до появления Мака часы были необходимы Сэму и для того, чтобы продумать свою контрстратегию. Вопроса нет: Хаукинз — это глыба! Но и он, Сэм Дивероу из восточного района Квинси-Бостона, тоже парень не промах. Главное — уверенность! У Мака она есть, и есть она и у него.

Сэм натянул трусы, и тут на ум пришли первые положения его контрстратегии. Они еще не были ясны до конца, только-только начинали вырисовываться, но уже заявили о себе колокольным звоном в мозгу. Такое удобное место, как Махенфельд, — замок, имение, персонал, маленькая деревушка неподалеку, — нуждается в непрерывном снабжении его всем необходимым. А поставщики, подобно обслуживающему персоналу, могут многое слышать, видеть и наматывать себе на ус. Склонность Мака к гигантским прожектам была одновременно и его слабым, уязвимым местом. Сэм постарается перерезать, нарушить линии снабжения Мака, — это важнейшая составная стратегия, но он не знал еще, каким образом осуществить данный замысел на практике. Поэтому главное, что он должен был сделать сейчас, — это до конца продумать план действий.

И еще он будет распространять слухи — самые невероятные, от которых повеет жутью, как от каменных громад Махенфельда. Начнет со слуг, затем примется за поставщиков, и вообще тех, кто появится у замка, и будет продолжать подобного рода деятельность до тех пор, пока все не разбегутся и он, оставшись тут лишь с Хаукинзом, не сможет схватиться с ним один на один... Но, Боже, что это за дьявольский звук?!

Он прошел решительно через стеклянную дверь на маленький балкон. Оглядел задний двор замка Махенфельд. О том, что этот двор — задний, Сэм догадался по отсутствию подъездной дороги, вместо которой он увидел сад в весеннем цветении, посыпанные гравием тропинки, решетчатые переплеты беседок и множество крошечных прудиков в каменных или бетонированных берегах. А чуть поодаль зеленели поля, уходившие к темно-зеленым лесам, за которыми высились царственные Альпы.

Громкий назойливый звук продолжал терзать слух, мешая насладиться пейзажем. Сперва Сэм не мог определить, откуда исходил раздражавший его шум. И невольно выругался.

Но вскоре все стало на свои места. Один, два, три... пять, шесть... восемь, девять!.. Да, девять!..

По грязной дороге вдоль полей медленно спускались девять машин, направляясь на юг, где темной стеной стоял лес.

Среди грохотавших и рычавших механических чудовищ Сэм разглядел два длинных черных лимузина, тяжелый бульдозер, огромный трактор и пять — черт бы их побрал! — да, именно пять мотоциклов!

Эта картина давала много пиши для размышлений. Вероятно, уже начались учебные занятия. Вот ведь хмырь: взять и купить себе персональную папскую автоколонну! А в придачу к ней — рабочие машины, призванные убирать, разравнивать и насыпать землю там, где это потребуется.

Итак, папская колонна на марше! Но папа ведь не приедет в Махенфельд! Тогда на кой дьявол эта затея с машинами? Что бы она могла означать?

В злости и смущении Сэм Дивероу судорожно сжал руками перила и в отчаянии от своей беспомощности за мотал головой из стороны в сторону. И тут его внимание привлекло к себе необычное зрелище в пятидесяти ярдах от него.

Внутри небольшого внутреннего дворика, чуть в стороне от настежь открытой двери, явно ведущей на кухню, стоял крупный мужчина в поварском колпаке на большой, как котел, голове и занимался сверкой расходных счетов с записями в толстой бухгалтерской книге. Рядом с ним громоздилась гора упаковочных ящиков и картонных коробок высотой не менее пятнадцати футов.

«Ага, вот и линия снабжения!» — обрадованно сказал себе Сэм.

В Европе вряд ли есть что-нибудь такое, что не было бы припасено здесь для Хаукинза. Сюда, очевидно, привозят столько продуктов, что ими можно было бы накормить пол-Индии! Маккензи, этот сукин сын, способен заказать для своей армии — впрочем, не только для своей собственной, но и для любой армии мира, — столько провизии, что солдаты смогли бы целых два года безвылазно жить в лагере и ковырять в носах!

Лимузины, бульдозер, трактор, мотоциклы, провизия — и все это для глубоко законспирированного контингента, набранного Хаукинзом.

Быстренько обдумав свою контрстратегию, Сэм решил нанести первый удар не по идиотскому параду разномастных машин, а по эксцентричному чудаку в поварском колпаке.

Изолировать замок от внешнего мира в ближайшем будущем можно будет лишь в том случае, если удастся разрушить созданную Хаукинзом систему снабжения. Впрочем, добиваться полного прекращения поставок продовольствия нет никакой необходимости.

Ведь в замке — дюжина слуг, занимающихся хозяйственными делами. А работы здесь полно: кухня, сады, поля, сараи, — возможно, с домашним скотом, — и к тому же еще — тридцать или даже сорок комнат, в которых требуется постоянно наводить блеск, натирать полы и вытирать пыль... Боже, да тут не дюжина нужна, а самое меньшее — человек двадцать!

Он начнет действовать без промедления. Поговорит с водителями девяти машин. Посоветует им послать к чертовой матери замок и сматываться отсюда, пока не поздно. Затем станет встречаться то с одними слугами, то с другими и, запугивая, объяснять им, что если они желают себе добра, то должны немедленно покинуть Махенфельд — до того, как сюда нагрянут из Интерпола.

Все продовольствие Швейцарии не спасет Хаукинза, если не будет прислуги. А несколько хорошо продуманных фраз, высказанных водителям машин, в частности, таких, как «вы совершаете международное преступление», или «вас ожидает пожизненное лишение свободы», или «вы несете личную ответственность за содеянное», почти наверняка приведут к тому, что автопоезд из лимузинов, мотоциклов, бульдозера и трактора, ревя, будто стадо ослов, переберется через замковый ров и смотается подальше от Махенфельда на безопасную территорию.

Сэма так поглотила его контрстратегия, что он не сразу почувствовал, как его трусы спали с бедер до лодыжек. Он подтянул их на место, но стоило лишь убрать руки, как они снова упали вниз.

Занимаясь непослушными трусами, он подумал с чувством удовлетворения, что любовные игры с Джинни Гринберг доставляют ему истинное удовольствие. Но сейчас у него не было времени ни для подобных забав, ни для воспоминаний. Его ожидали серьезные дела.

Часы показывали около одиннадцати. Он и не предполагал, что проспал так долго. А все игры с Джинни — они не только возбуждали, но и отнимали силы. В его распоряжении оставалось всего пять-шесть часов — времени не так уж много, чтобы разогнать всю эту махенфельдскую кодлу. Имевшийся здесь столь большой штат прислуги, по-видимому, нужен был вовсе не для того, чтобы обслуживать одного лишь хозяина да его гостей. Впрочем, стоит ли задумываться сейчас над этим? Главное — выгнать слуг отсюда, заставить убраться из Махенфельда, и так, чтобы они не вздумали вернуться. Никогда. Главная его задача — убедить обслуживающий персонал в том, что Махенфельд угрожает свободе и жизни каждого из них и, следовательно, они должны понимать, что здесь им не место.

Итак — прочь отсюда!

Замок должен быть всеми покинут!

Но что предпримет в связи с этим Маккензи?

Что он сделает, потягивая свою неизменную сигару?

Это было важнейшим вопросом теории и практики!

Проклятье! «Важнейший вопрос теории и практики»! Боже мой, он даже мыслить стал, как Маккензи Хаукинз! Будь смелее, Сэм! Смелее и жестче! Возьми быка за рога и...

Однако прежде всего ему следует одеться. Сэм вошел через стеклянную доверь в комнату. Джинни пошевелилась на постели и что-то тихо пробормотала, после чего сунула голову еще глубже под сбившееся на сторону одеяло. Он быстрыми, но неслышными шагами подошел к креслу и взял с него свой чемодан. Нажал на замки и открыл его.

Чемодан был пуст.

Совершенно пуст. В нем не было ни одной вещи.

Он заглянул в шкаф.

Точнее — в шкафы. Их было четыре.

И в них — ничего. Пусто. Только одежда Джинни.

Надо же, черт возьми!

Он бросился к резной двери и отворил ее.

У противоположной стены, как раз напротив двери, сидел тот тип в черном берете, с золотыми зубами и раскосыми глазами. Он внимательно наблюдал за энергичными движениями Сэма. На его лице отразилось некоторое, понятное в данной ситуации смущение. И — ни намека на усмешку.

— Где моя одежда? — заорал Дивероу. топчась возле двери.

— Она в прачечной, мой господин, — ответил Черный Берет с акцентом уроженца одного из немецких кантонов Швейцарии.

— Вся?

— Да. Таков обычай замка Махенфельд. Она была грязной.

— Но это ерунда! — вскричал Сэм. И тут же понизил голос, чтобы не разбудить Джинни. — Меня никто не спросил...

— Вы спали, мой господин, — перебил его Черный Берет и вызывающе осклабился, посверкивая золотым зубом. — Вы очень устали, мой господин.

— Ладно, но сейчас я очень зол! И требую вернуть мою одежду! Сейчас же!

— Я не могу этого сделать.

— Почему?

— Сегодня у прачечной выходной.

— Что?! Тогда почему же вы отдали мою одежду?

— Я уже сказал, мой господин: ваша одежда была грязной.

Сэм уставился на раскосые глаза Черного Берета. Они зловеще сузились. Золотого зуба не было больше видно, потому что с лица его владельца исчез оскал, тотчас замещенный крепко сжатым тонкогубым ртом.

Дивероу плюнул и захлопнул дверь. Случившееся следовало обдумать. Он должен, как говорит Мак, сделать свой выбор. Принять решение. И он примет его, сделает свой выбор.

Сэм не считал себя храбрецом или задирой, но он не был и трусом, а был милым крупным парнем и, независимо от того, что сказала в Берлине Лилиан, находился в данный момент в неплохой форме. Приняв все это во внимание, он решил, что мог бы дать хорошую взбучку Черному Берету, стоявшему за дверью в холле. Ведь не может же он голым спуститься вниз по лестнице.

«Итак, сделай свой выбор!» — приказал он себе мысленно.

Выбор номер один, представлявший собой первый вариант возможных решений, был сделан. И тут же отвергнут.

Вернувшись от двери, Сэм поднял с пола свои трусы. Натянул их на себя, подтянул повыше и, придерживая руками, вышел на балкон.

Его комната располагалась на третьем этаже. Прямо под его балконом находился другой балкон, и, если связать вместе длинные занавески окна, то их с известной долей осторожности можно будет использовать вместо веревки.

«Итак, выбирай!» — снова приказал он себе. В общем-то, идея осуществима. Оставалось только проверить выбор номера два на практике.

Он снова прошел в комнату и внимательно исследовал занавески. Как сказала бы его мамаша в Квинси, они были очень эластичны. Шелковые, волнистые и на вид не очень прочные. Выбирай же, Сэм!.. Но и выбор номер два был им отброшен.

Тут он обратил внимание на простыню на постели. Зазывные же взгляды Регины, которая, проснувшись, сбросила с себя одеяло, проигнорировал. В голове билась лишь мысль: простыня и занавески могли бы в определенных комбинациях заменить одежду.

Выбор номер два был им реабилитирован, хотя и в модифицированном виде.

На повестке дня — боевая форма одежды.

Впрочем, это проблематично. С формой, по-видимому, ничего не выйдет, остается просто одежда.

Однако, решил Сэм, не отвергая вновь выбора номер два и, считая его вполне реалистичным, следует в то же время рассмотреть и варианты номер три и номер четыре. И если принять их к исполнению, то, возможно, успокоится наконец и его ноющий желудок. Он обежит вокруг Махенфельда в то и дело сползающих с талии трусах или же попытается натянуть на себя одну из ситцевых одежек Джинни и даже застегнуть металлическую «молнию».

Бегущий человек, несомненно, привлечет внимание и развевающимися по ветру трусами, и платьем Джинни. Но вовсе не исключено, что кто-то примет его наряд за последний крик парижской моды... Нет, уж лучше подумать о вариантах номер пять и номер шесть.

Впрочем, все это чепуха!

Ему необходимо сохранять хладнокровие, взять себя в руки, обдумать спокойно. Неторопливо.

Он не мог и мысли допустить о том, чтобы такая мелочь, как одежда, сорвала его план изолирования замка от внешнего мира. Как бы поступил в данной ситуации Хаукинз? И какое из своих дьявольских изречений употребил бы в отношении тех, кто должен покинуть Махенфельд?

Вспомогательный персонал! Именно так!

Сэм снова выбежал на балкон. Человек в поварском колпаке все еще проверял счета. Это, видимо, занятие на неделю.

— Пет! Пет! — позвал его Сэм. И, перегнувшись через балконные перила, вспомнил в последний момент, что не может выпустить из рук трусы.

— Эй!.. Эй, вы там! — громко прошептал он. Человек в колпаке оторвал голову от счетов и взглянул на него. Поначалу испугался, но потом на лице его

появилась широкая улыбка.

— Ах, бонжур, мсье! Что вам угодно? — выкрикнул он в ответ.

Сэм поднес палец к губам и прошипел: «Тсс!» — после чего позвал его рукой.

Прежде чем приблизиться к Сэму, человек в колпаке убрал свои бумаги, не забыв сделать на них последнюю пометку. Затем, задрав голову кверху, спросил:

— Слушаю вас, мсье. Что вам угодно?

— Меня заточили здесь, сделали узником, — прошептал Дивероу с торжественной настойчивостью и как можно убедительнее. — У меня забрали всю одежду. Мне нужно во что-то одеться. Когда я спущусь вниз, я сумею отблагодарить вас и всех, кто работает с вами на кухне. Мне необходимо вам сказать нечто весьма важное. Я адвокат...

Человек в колпаке почесал плешь и произнес пофранцузски длинную фразу, из которой Сэм понял только слово «мсье».

— Кто?.. Что? — переспросил Дивероу и повторил: — Мне нужна одежда. Понятно? Это все, что мне необходимо. Мне нужны башмаки и брюки! Понимаете? Брюки и башмаки. Притом немедленно. Пожалуйста!

Недоумение на лице мужчины сменилось подозрительностью, а то и отвращением, подкрепленным явной враждебностью. Он поднял руку, погрозил Сэму пальцем и снова пролепетал что-то по-французски, оставшееся за пределами его понимания. Потом покачал головой и направился к ящикам с провизией.

— Погодите! Ради Бога, задержитесь на минутку! — взмолился Сэм.

— Повар — француз, мой господин, но он не из тех французов, которые нужны вам, — раздался чей-то голос снизу, с балкона, находившегося под тем, на котором стоял Сэм Дивероу. Говоривший был огромным лысым мужчиной с широченными плечами. — Вы думаете, что сделали ему очень выгодное предложение. Но, уверяю вас, оно его не заинтересовало.

— Какого черта! Кто вы такой?

— Мое имя не имеет значения. Я покину замок, как только появится новый владелец Махенфельда. А до той минуты я буду выполнять неукоснительно все его указания. И в них, кстати, отсутствует пункт о вашем одевании.

У Дивероу появилось непреодолимое желание опустить свои трусы и повторить то, что в свое время сделал Хаукинз в Пекине на крыше посольства, однако он сумел взять себя в руки. Да и человек на балконе под ним был громадным и наверняка не потерпел бы никаких шуточек над собой. И поэтому Сэму ничего больше не оставалось, как перегнуться через перила и заговорщически прошептать:

— Хайль Гитлер, паскуда!

Правая рука мужчины взметнулась кверху, каблуки щелкнули, будто приклад винтовки о каменный пол, и он гаркнул во все горло:

— Яволь! Зиг хайль!

— Вот дерьмо! — пробормотал под нос Сэм и вернулся в свою комнату. В гневе он сбросил трусы прямо на пол и уставился на них рассеянным взором. Конечно, там была фабричная этикетка, в этом он не сомневался, но его внимание неожиданно привлекло совсем другое.

Он наклонился и поднял трусы.

— Боже, это что за игры?!

Резиновый поясок трусов был аккуратно перерезан в трех местах. Ибо имелись именно три разреза, а не разрыва. Здесь не было ни болтающихся нитей, ни растянутой ткани. Кто-то взял в руки острый режущий инструмент и сделал свое дьявольское дело! Но с какой целью? Только с одной — чтобы разоружить, связать его самым простейшим способом!

— Милый, что ты расшумелся так? — проговорила Регина Гринберг, зевая и потягиваясь, и неторопливо натянула на себя одеяло, прикрывшее пышные груди.

— Ты сука! — злобно прорычал Дивероу. — Бесчестная, проклятая сука!

— Что произошло, мой сладенький перчик?

— Не называй меня «сладеньким перчиком», ты, южная стервоза! Я не могу выбраться отсюда!

Джинни снова зевнула и сладко потянулась. Затем промолвила с теплым сочувствием в голосе:

— Знаешь, как-то раз Мак сказал одну вещь, которая мне весьма пригодилась. Я услышала от него тогда: «Если вокруг начнут вдруг падать мины и все покажется тебе ужасным, — а ведь, поверь мне, и у тебя наступит время, когда мир, выглядящий ныне таким милым, вконец осточертеет, — то постарайся думать о чем-нибудь хорошем, — только о хорошем, — например, о своем здоровье и материальном достатке. И, главное, не думай о сделанных тобой ошибках, о своих печалях и заботах, ибо подобные думы вызывают лишь уныние. А уныние не дает никаких преимуществ, когда наступает ответственный момент и нужно приложить немалые усилия, чтобы спасти свою голову. В общем, все будет зависеть только от твоих мозгов».

— Что сделает этот проклятый толстяк, уразумев, что у меня нет никакой одежды?

— А ничего он не сделает, я уверена в этом, — ответила Джинни очень серьезно. — Во всяком случае, своей одеждой он с тобой не поделится. Так что встречи с Хаукинзом тебе не избежать.

Дивероу заговорил с ней резко, сердито. Потом умолк. И тишь спустя какое-то время, заглянув с нежностью в глаза Джинни, произнес:

— Погоди минуту. Ты сказала: «Встречи с Хаукинзом не избежать». Выходит, ты желаешь, чтобы я схватился с ним? Остановил его?

— Это твое дело, Сэм. Я хочу лишь, чтобы всем было хорошо.

— Ты поможешь мне?

Джинни задумалась ненадолго, затем твердо ответила:

— Нет, я не могу этого сделать. Во всяком случае, так, как ты думаешь. Я слишком многим обязана Маккензи.

— Ну и женщина! — взорвался Дивероу. — Да представляешь ли ты хоть немного, что задумал этот чертов псих?

Миссис Хаукинз номер один глядела на него с видом неожиданно поруганной невинности.

— Лейтенант не должен задавать вопросов старшему оофицеру, майор. Он не должен даже надеяться, что сумеет понять и разобраться во всех сложностях отдаваемых ему приказов...

— Тогда о чем же мы толкуем, черт побери?

— Ты ловкий и находчивый парень. Хаукинз не стал бы тебя поддерживать, если бы ты не был таким. Сейчас я жду его, чтобы получить лучший из советов, какие он способен дать. Ему все под силу, чего он ни задумает, и все, за что возьмется, он сделает наилучшим образом. — Джинни снова юркнула под одеяло. — Боже, как я хочу спать!

И в этот момент Дивероу увидел их на тумбочке возле изголовья кровати.

Их — то есть ножницы.

Глава 19

— Прости за недоразумение с твоей одеждой, — проговорил Хаукинз, входя в просторную гостиную.

Сэм, свирепо глянув на него, потуже подпоясал оконной занавеской прикрывавшее его тело одеяло из гагачьего пуха.

— Ты, вероятно, думаешь, — продолжал генерал, — что у прачечной мог бы иметься и второй ключ, на случай, если бы кто-то пожелал вдруг навестить ее и в выходной день? Но подобного рода заведения никому не доверяют, опасаясь непрошеных гостей.

— Да заткнись ты! — пробормотал Дивероу, которому опять пришлось заняться занавеской, ибо кушак из шелковой ткани вновь развязался. — Я полагаю, прачка появится утром?

— Надеюсь. Она — одна из немногих, кто уходит на ночь домой. К себе в деревню. Это не дело, конечно. Впрочем, здесь многое требует перемен.

— Что именно? И не придется ли мне в результате их еще разок пообедать с Азаз-Вараком?

— В данном случае, Сэм, ты мыслишь слишком односторонне. Обрати внимание и на другие вещи. Кстати, ты уверен, что тебе нужны рубашка и брюки? Если так, то сейчас я спущусь вниз... — Хаукинз сделал жест рукой в сторону дюжины огромных кресел с цветными салфетками на мягких спинках и подлокотниках, громоздившихся у выхода в холл.

— От тебя мне ничего не надо! Я сам позабочусь о себе. И хочу лишь одного: чтобы ты отказался от своего безумного плана и отпустил меня домой!

Маккензи отгрыз кончик сигары и выплюнул его на ковер.

— Ты уедешь домой, я обещаю. Как только ты переведешь все средства компании на один счет и сделаешь несколько вкладов, которые могут быть сняты со счетов только при определенных условиях, я лично отвезу тебя в аэропорт. Слово генерала!

— Не пудри мне мозги! — возмутился Сэм. — Да понимаешь ли ты, о чем говоришь? Речь идет не о фунте мяса, а о сорока миллионах долларов! Я помечен на всю жизнь! Сведения обо мне поступят в отделения Интерпола и полицейские участки во всех без исключения цивилизованных странах! Ты же не подписал чеки на общую сумму в сорок миллионов долларов и поэтому рассчитываешь вернуться к нормальному, добропорядочному образу жизни. Это очевидно!

— Ты не совсем прав и знаешь об этом: ведь все швейцарские банки соблюдают строжайшую секретность.

Дивероу огляделся вокруг, чтобы убедиться, что их не подслушивают.

— Если даже предположить, что так оно и есть, то все может перемениться... после попытки... похитить некую особу в Риме. А попытка такая непременно будет предпринята. И тогда ты окажешься под колпаком. Каждый твой контакт с момента отлета из Китая рассмотрят самым тщательнейшим образом, как под микроскопом. А ведь рядом с твоим именем фигурирует и мое. Вот и всплывут наверх проклятые сорок миллионов долларов в Цюрихе. Таков уж расклад!

— Ничто нам не грозит, старина! Ты же свою работу закончил. Или закончишь скоро — как только уладишь все дела с деньгами. И к тому, что произойдет потом, ты не будешь иметь никакого отношения. Так что ты чист, Дружище! Чист как слеза — на все сто процентов!

— Вовсе нет. — Дивероу сам удивился, что произнес эти слова шепотом. — Я же сказал только что: если ты попадешься, заметут и меня.

— Чего ради? Ведь если даже предположить, что ты прав, — а я придерживаюсь прямо противоположного мнения, — то в чем смогут тебя обвинить? В том, что ты занимался банковскими операциями по просьбе старого солдата, который сказал тебе, что он создает специальный фонд для поддержки организации, занимающейся распространением идей всемирного религиозного братства? И даже если бы тебя заподозрили, кто помешал бы тебе сказать: «Позвольте спросить вас, господин прокурор, смогли бы вы после принесения клятвы уличить меня хоть в чем-то противоправном?»

— Ты безумец! — бросил Сэм и, слегка запинаясь, добавил: — Подумай только, ты же идешь на похищение человека!.. — Он дернулся всем телом.

— Черт возьми, старина, послушай меня. Я — об одном, ты же — о другом. Будь же разумным человеком. Все, что ты говоришь, — пустая болтовня. Она не имеет под собой никаких оснований.

Сэм зажмурил глаза. Он начал сознавать, что за муки выпали на его долю.

— Я вышел из архива с проклятым кейсом, прикованным к моей руке! — произнес Дивероу шепотом твердо, но сдержанно.

— Брось об этом! — ответил Маккензи. — Так или иначе, та документация принадлежала армии, мы же с тобой ей стали не нужны. Есть еще что?

Дивероу подумал: «В общем, история со счастливым концом и никаких прямых свидетельств о заговоре».

— Таково реальное положение вещей, — промолвил Хаукинз и кивнул в подтверждение своей правоты. — Не было ни насилия, ни обмана, ни воровства... ни тайных сделок. Все — на добровольной основе. И если та или иная операция оказывается вдруг не совсем обычной, то тому есть одно объяснение: каждый инвестор может действовать так, как ему заблагорассудится, если только не ущемляет при этом прав остальных. — Мак сделал паузу и взглянул на Сэма. — Есть и еще кое-что. Ты всегда утверждал, что главным в работе адвоката является защита интересов его клиента, а не некая абстрактная моральная идея.

— Я говорил так?

— Да, конечно.

— В этом нет ничего плохого.

— Если не считать того, что все это — лишь краснобайство! Язык у тебя неплохо подвешен, молодой человек.

Сэм уставился на Хаукинза, пытаясь разгадать, что скрывается за его словами. Но за ними ничего не скрывалось: Маккензи говорил то, что думал. Такая откровенность на мгновение тронула Сэма Дивероу и вызвала его на ответную откровенность.

— Послушай, — спокойно произнес он, — предположим, что ты и в самом деле совершишь это безумство, — а то, что это безумство, ты и сам прекрасно знаешь. Похитишь папу и скроешься с ним. Даже на несколько дней. Но понимаешь ли ты, чем чревато все это? Что ты можешь нажать на спусковой крючок?

— Я, разумеется, знаю все это. Но четыреста миллионов зелененьких от четырехсот миллионов ловцов макрели стоят того. Впрочем, про ловцов сказано просто так, обижать я никого не думал.

— Ну и сукин же ты сын! Ведь такое происшествие всколыхнет весь мир! Создастся обстановка всеобщей подозрительности и взаимных обвинений! Правительства разных стран станут показывать друг на друга пальцами! Президенты и премьер-министры задействуют голубые и красные, а затем и горячие линии связи. И, прежде чем ты узнаешь об этом, какой-нибудь осел переложит код из маленького черного ящичка в свой кейс, поскольку ему не понравилось то, что сказал другой длинноухий болван. Боже мой, Мак, ты же можешь развязать третью мировую войну!

— Проклятье! Так ты об этом думал все время?

— Напротив, я все время старался не думать об этом. Хаукинз швырнул размочаленную сигару в зев камина и подбоченился. Огонь в его глазах погас.

— Сэм, малыш, ты не знаешь, как далек от истины! Война уже не та, что была когда-то. Та война никому не нужна: ни горнистам, ни барабанщикам, ни людям, заботящимся друг о друге или ненавидящим того, кто посягает на самое дорогое для них. Она давно уже в прошлом. Сейчас все решают кнопки хитроумных приборов и политики с бегающими глазками и без толку размахивающие руками. Я ненавижу войну. Прежде я никогда бы не подумал, что скажу подобное, но теперь все так и обстоит. И я не допущу войны.

Преисполнившись решимости не дать Маку увильнуть от ответа, Дивероу посмотрел ему в глаза.

— Почему я должен тебе верить? Ты же все поставил на кон. Все. Почему же угроза войны остановит тебя?

— Потому, молодой человек, — ответил Хаукинз, выдержав его взгляд, — что то, что я сказал тебе, — правда.

— Но разве можно исключить, что ты, сам того не желая, спровоцируешь войну?

— Черт возьми, чего ты от меня хочешь? — воскликнул Хаукинз, отходя от камина. — Я отдал армии чуть ли не сорок лет своей жизни и был в конце концов сожран жучками из Пентагона. Ты вот обвиняешь меня, парень, но я не чувствую угрызений совести, потому что знал, что делаю, и всегда отвечал за свои поступки. Но, черт возьми, не заставляй меня жалеть всех этих «ловцов макрели» или считать себя ответственным за их тупость!

«Все весьма откровенно», — подумал Дивероу. Он опять потерпел поражение, как и утром, когда возился с различными вариантами — от первого номера до четвертого. Не сумел доказать своей правоты. Так что волей-неволей приходилось искать иные пути.

Один из них возник сам собой — во всяком случае, Сэм был в этом убежден. Хаукинзу предстояло уехать отсюда перед тем, как папа римский благословит эдельвейсы Махенфельда. А это уже кое-что. И, отбросив без сожаления варианты под номерами пять и шесть, он стал размышлять над планом номер семь. Первое, что ему необходимо сделать в данный момент, — это успокоить Маккензи и ни в коем случае не выйти у него из доверия. И еще: Мак сумел обосновать свою точку зрения. Обосновать юридически.

Он, Сэм Дивероу, был чист. Чист с точки зрения закона. Но стоит свернуть чуть в сторону, и он увязнет в грязи по самые уши.

— Ладно, Мак, я не пойду против тебя. Ты не дело задумал, и я сказал тебе об этом. И я верю тебе. Ты ненавидишь войну. Возможно, этого вполне достаточно. Но так ли это или нет, я не знаю. Лично я хотел бы одного — вернуться домой в Квинси и, если прочитаю о тебе в газетах, то вспомню слова, произнесенные в этой комнате заблудшим, но, честным воякой.

— Прекрасно сказано, мой мальчик! Мне это по душе.

— Таково мое мнение о ситуации на сегодняшний день. С тобой бумаги для цюрихского банка?

— Не хочешь ли узнать размер... э-э-э... дополнительного вознаграждения за свое участие в операции? И скажи, какого ты мнения о нем? Я — глава корпорации, ты знаешь, а мы не любим мелочиться.

— Я заинтригован. Ну и какова она, эта дебетовая проводка?

— Что?

— Дополнительное вознаграждение. Ведь дебетовая проводка и есть то самое, что ты имеешь в виду.

— Ты все взбрыкиваешь! А что скажешь о сумме в полмиллиона зелененьких?

Но Сэм не смог ничего сказать. Он онемел. Увидев, что всплеснул рукой от удивления, уставился на нее зачарованно, словно решая, его ли она или нет. Должно быть, его: стоило ему только подумать о пальцах, как их охватила нервная дрожь.

Полмиллиона долларов.

О чем тут думать? Это такое же безумие, как и все остальное. Включая и тот факт, что он тут ни при чем.

Сейчас время монополий. Хочешь — покупай дощатый настил для прогулок на пляже, хочешь — автостоянку.

Стоп! Ведь есть еще и тюрьма.

Чего ты боишься?

То, что творится, к добру не приведет.

— Итак, выходное пособие в разумных размерах, — произнес Сэм.

— И это все, что ты можешь сказать? Учитывая еще ту сумму, что я уже положил на твой счет в Нью-Йорке, ты спокойно сможешь нанять того еврейского парня, в чьей конторе служил когда-то, и он будет только счастлив работать на тебя. — Маккензи был обижен. Он явно ожидал, что Дивероу несколько иначе продемонстрирует свою хваленую быстроту реакции.

— Позволь сказать тебе: я с энтузиазмом стану разглядывать эти цифры в своей сберегательной книжке, но уже в Бостоне, в то время как мать, сидя напротив меня, будет жаловаться на новое руководство в Копли-Плаза. О(кей?

— Так ты знаешь что-то? — спросил Хаукинз, скосив глаза. — Прямо скажем, странный ты парень!

— Это я-то?.. — Дивероу не закончил фразы: продолжать разговор не имело смысла.

Послышалось постукивание высоких каблучков, и Регина Гринберг в бежевом брючном костюме прошла через высокую готическую арку в гостиную. Строгого покроя пиджак был наглухо застегнут. Выглядела она прекрасно. «До чего же эффектна!» — подумал Сэм.

Она улыбнулась обоим и затем обратилась к Хаукинзу:

— Я переговорила с прислугой. Пятеро остаются тут. Трое же — нет. Они сказали, что должны после работы возвращаться в деревню, и я была вынуждена объяснить им, что нас это не устраивает.

— Надеюсь, они не обиделись? — спросил Хаук.

Джинни засмеялась, довольная собой.

— Едва ли. Я поговорила с каждым наедине и всем трем выплатила пособие в размере двухмесячного жалованья.

— А остальные согласились на наши условия? — Маккензи полез в карман за новой сигарой.

— А их премиальные на что! Как минимум — трехмесячный оклад, — сказала Джинни. — Всем им, включая членов их семей, было разъяснено, что их наняли во Франции на продолжительное время и что они обязаны жить там, где работают. Так что с их стороны — никаких вопросов.

— Обычная практика при работе за рубежом, — констатировал Хаукинз и кивнул головой. — А денежки, черт бы их побрал, им платят куда большие, чем солдатам. участвующим в боевых операциях, и при этом — никакого риска.

— Да, в логике тебе не откажешь, — продолжала Джинни. — Только двое из пяти женаты. Полагаю, не очень счастливо. И это тоже необходимо учесть.

— Женщин мы найдем, — заверил Хаукинз. — Попозже я разведаю местность, — понятно, без палаток и пробных занятий. А наш советник отправится тем временем в Цюрих, чтобы уладить кое-какие финансовые дела... Как ты думаешь, Сэм, сколько понадобится тебе на это времени?

Дивероу должен был сделать над собой усилие, чтобы вникнуть в вопрос, столь сильное впечатление произвело на него безусловное влияние, которое оказывал Маккензи на Джинни. Согласно банку данных она развелась с Маккензи более двадцати .лет тому назад, но вели себя с ним, как школьница с любимым учителем.

— Что ты сказал? — Сэм понял вопрос, но нуждался хотя бы в нескольких секундах, чтобы обдумать ответ.

— Как долго пробудешь ты в Цюрихе?

— Один день, от силы — полтора, если не встретится каких-то осложнений. Многое будет зависеть от банка.

Думаю, переводы из Женевы оформят шифрограммой, но я могу и ошибаться.

— А нельзя ли предотвратить возможные осложнения горшочком с медом? — поинтересовался Маккензи.

— Попытаться можно. Как говорится, с учетом взаимных интересов. Время не терпит, сумма же немаленькая. Банк-депозитарий не отказался бы от нескольких тысяч долларов, которые мы могли бы провести по документам как поощрительное вознаграждение.

— Черт побери, сынок, да понимаешь ли ты сам, что говоришь? Как здорово все у тебя выходит?

— Это элементарная бухгалтерия. Для адвокатов тяжбы с банками — их хлеб. Они изыскали намного больше способов ловчить к собственной выгоде, как и в интересах других, чем племена, промышлявшие бартерными сделками. Опытный юрист прибегает всякий раз к той уловке, которая в данный момент в наибольшей степени устраивает его.

— Ты слышишь, что он говорит, Джинни? Не правда ли, в этом парне есть кое-что?

— Ты великолепен, Сэм, я признаю это, — сказала она и затем обратилась к Хаукинзу: — Знаешь, Мак, поскольку управляющий замком отлично справляется со своими обязанностями, не съездить ли и мне с Сэмом в Цюрих, чтобы составить ему компанию?

— Блестящая идея! Не знаю, как я сам не додумался до этого.

— Не представляю, чтобы ты упустил вдруг такое, — заметил спокойно Дивероу. — Вы оба так добры ко мне!

Откуда только не прибывали в Махенфельд отобранные Хаукинзом офицеры. На железнодорожной станции в Церматте их встречал шофер по имени Рудольф — с раскосыми, как у кошки, глазями, золотыми зубами и в черном берете. Он крутился с приезжающими целых два дня.

Первым появился критянин. Он добрался до места без всяких происшествий. А это означало, что ему удалось беспрепятственно пересечь несколько государственных границ под неусыпным оком высококвалифицированных представителей власти и прибыть благополучно с фальшивым паспортом на руках в город Церматт. Но здесь офицера ожидали новые испытания: несмотря на полное соответствие всех условных отличий в одежде полученному Черным Беретом описанию, Рудольф не признал незнакомца и посему категорически отказался посадить его в свое «итальянское такси».

Произошло же это недоразумение из-за того, что в банке данных по Криту, имевшемся в распоряжении службы «Джи-2», не содержалось и намека на то, что отобранный Хаукинзом офицер — чернокожий. «Засветившийся» некогда агент с ученой степенью доктора наук, первоклассный специалист по аэронавигации, долгое время — пока русские хорошо ему платили — симпатизировавший Советам, обладал до удивления черной кожей. Это-то и сбило Рудольфа с толку. И Маккензи пришлось прибегнуть к нескольким весьма энергичным выражениям в телефонном разговоре с Черным Беретом, прежде чем тот посадил наконец «черномазого» на заднее сиденье своего автомобиля.

Следующими прикатили марселец и стокгольмец. Прошедшей ночью они встретились на бульваре Георга Чинкве в Лос-Кальвадосе и, восстановив давнее знакомство, тянувшееся еще с тех дней, когда оба делали деньги и у союзников, и у нацистов, вместе вылетели из Парижа, страшно обрадованные тем обстоятельством, что направлялись в одно место — к некой «желтой горе» в Церматте. У Рудольфа не было неприятных неожиданностей с марсельцем и стокгольмцем в частности и потому, что они «вычислили» его раньше, чем он их, отругав при этом за допущенную им оплошность при опознании.

Бейрутец добрался до Церматта не на цюрихском поезде, а в карете «скорой помощи», или, точнее, в машине для перевозки больных. Для этого, по его мнению, у него имелись весьма веские основания: он не хотел лишний раз напоминать о себе цюрихской полиции, с которой в не столь уж давние времена у него неоднократно возникали ссоры. Понятно, на почве контрабанды. Потому-то сначала он прилетел в Женеву, где арендовал автомобиль, брошенный им по прибытии в Лозанну. Отсюда он связался по телефону с частной клиникой в Монтрё и заказал санитарную машину для перевозки его как страдающего закупоркой сосудов, в Церматт, где он якобы решил провести остаток своих дней. В Церматт бейрутец поспел как раз к приходу поезда из Цюриха. Все у него прошло отлично, кроме встречи с Рудольфом. Тот, попетляв на плотно накачанных шинах по горным дорогам от Махенфельда, подъехал к вокзалу в назначенное время, но, к сожалению, из-за спешки нечаянно столкнулся на площадке для парковки машин с чьим-то автомобилем. Как оказалось, это был автомобиль для перевозки больных, притом с номерным знаком другого кантона.

Опознать бейрутца в одетом в белое больном, который, отворив дверь «санитарки», орал как сумасшедший, было трудно, и Рудольф только пожал плечами. Он стал подозревать, что хозяин Махенфельда, видимо, что-то не учел, ибо людей, которых он приехал встречать в Церматт, не было.

К тому же, ко всем его другим огорчениям, добавилось еще одно: милая леди его предзакатных мечтаний, фрейлейн с такой прелестной грудью, покинула замок на несколько дней.

Но с римлянином Рудольф сразу же поладил. Тот оставил свой багаж в поезде. Совместные хлопоты, связанные с поиском трех пропавших чемоданов, вызвали у римлянина чувство симпатии к представителю Махенфельда. Рудольфу он тоже понравился, и всю дорогу в замок они сидели рядом.

Бискаец оказался человеком предельно осторожным. Показав встречавшему его Рудольфу свой условный опознавательный знак — пару белых перчаток с черными розами, вышитыми на тыльной стороне, — он зашел в мужской туалет, откуда тотчас же выбрался через окно.

По прошествии часа нетерпение Рудольфа переросло в недоумение, сменившееся вскоре паникой, когда он обнаружил, что в туалете никого нет.

Стараясь не привлекать к себе внимания. Черный Берет принялся разыскивать беглеца по всем углам, включая камеру хранения. Тот же незаметно наблюдал за Рудольфом. Лишь после того, как управляющий замком, окончательно перепугавшись, позвонил в Махенфельд и доложил, что бискаец ведет себя более чем странно, тот, подслушав телефонный разговор из соседней кабины, снова вышел на контакт с ним.

Вновь прибывший устроился на заднем сиденье автомобиля, и они тронулись в путь. Рудольф был хмур и за всю дорогу не проронил ни слова.

Последним прибыл афинянин. Если бискаец был человеком осторожным, то тот оказался истинным параноиком. Начал он с того, что дернул рукоятку тормоза и застопорил состав возле сортировочной станции. Кондукторы и машинисты бросились по вагонам, в поисках места аварии. А афинянин тем временем выпрыгнул из своего вагона и пролез между колесами на платформу, где и спрятался за бетонную опору, поддерживавшую навес. Из этого убежища ему не доставило труда вычислить Рудольфа.

В конце концов состав подошел к перрону, и Рудольф проверил всех сходящих в Церматте пассажиров. Афинянин, конечно, видел его беспокойство. И когда на перроне остались только железнодорожники, он неслышно подкрался к Рудольфу, хлопнул его по плечу и, показав опознавательный знак — красный носовой платок, — пригласил Рудольфа следовать за ним. Потом, совершенно неожиданно, бросился со всех ног к дальнему концу перрона, соскочил с него и помчался по шпалам в направлении депо, где навязал Рудольфу самую настоящую игру в прятки между неподвижно стоявшими вагонами.

И лишь через пять минут шустрый афинянин соизволил подойти к вконец расстроенному Черному Берету, чем привел его немного в чувство, и они, оставив депо, пошли к автомобилю.

Маккензи, ожидавший в замке прибытия машины с последним офицером, облегченно вздохнул при виде их и поздравил себя с профессионально выполненным делом. Минуло лишь семьдесят два часа с того момента, как он начал свои закодированные переговоры с нужными ему людьми, и за эти семьдесят два часа все они до единого прибыли по его зову.

Вот так-то, знай наших, черт побери!

Поскольку Сэм придерживался известного принципа, что банковский бизнес — дело нечистое, его поездка в Цюрих, или, точнее, в Цюрихский государственный банк, целью которой являлась аккумуляция финансовых ресурсов «Шеперд компани лимитед» в одном месте, завершалась столь же успешно, как и быстро, и он смог отправиться назад, в Церматт, поездом, отходившим вскоре после полудня. Поскольку Регины Гринберг в отеле не оказалось, — она ушла за покупками, — Сэм оставил ей короткую записку: «Я уже отбыл. Жду тебя».

Ему хотелось побыть в поезде одному: подумать, разобраться кое в чем. Пока он находился в пути, — а дорога занимала несколько часов, — вариант номер семь приобретал постепенно все более четкие очертания. Главным образом благодаря четырнадцати документам, полученным им в банке от обливавшегося потом старшего служащего, ставшего куда богаче после встречи с Сэмом.

Четыре документа касались денежных переводов из Женевы, с Каймановых островов, из Берлина и Алжира, — естественно, за вычетом расходов. Один суммировал активы «Шеперд компани» и перечислял такие атрибуты конфиденциальности, как шифры и секретные номера счетов. Имелась и бумага, выписанная на семью Дивероу: Сэм не стал ничего объяснять банкиру, а тот в свою очередь не задал ему ни одного вопроса, сделав вид, будто проблемы вообще не существует. Остававшиеся восемь документов предназначались для предъявления в восемь различных трастовых организаций.

Один из этих счетов был выписан на большую сумму, чем другие, и включал в себя четыре группы цифр, наверняка относившихся к четырем разным лицам. Дивероу не потребовалось больших усилий, чтобы установить их имена: миссис Хаукинз первая, вторая, третья и четвертая.

В семи других счетах были проставлены одинаково высокие цифры.

Именно в семи.

Значит, эти семь счетов предназначались боевой группе Маккензи Хаукинза!

Итак, для похищения папы римского Маккензи завербовал семь мужчин: Сэм не мог даже представить себе, чтобы среди этой семерки оказались женщины, — ведь четыре бывших жены Хаукинза вполне могли и сами справиться со всем, что требовало женского искусства. Эти семеро скорее всего являлись офицерами, поскольку Маккензи говорил, что они прибудут в Махенфельд в самое ближайшее время.

«Кого ты подразумеваешь под этими „офицерами“?» — спросил Сэм.

«Людей военных, сынок», — ответил Хаукинз с огненным блеском во взоре.

«А что означает: „в самое ближайшее время“?»

«Лишь то, что они должны прибыть в срок и как можно быстрее привести все в боевую готовность, парень. Или, говоря иначе, полностью укомплектовать все посты и установить между ними надежную связь».

«Выходит, они появятся через несколько дней?»

«Возможно, еще раньше. Это будет зависеть от действий противника. По пути в свой базовый лагерь нашим людям придется пройти через чужую территорию».

«Боже, какая чушь!»

«Если и чушь, то тебя это не касается. А пока вези счета из цюрихского банка в Махенфельд. Прежде чем собрать их всех и прочитать им первую краткую лекцию о целях и задачах предстоящей операции, я хотел бы, чтобы мои офицеры лично убедились в том, как строго блюдет их интересы командование. Это поможет им осознать истинную значимость их задачи и крепкой мужской дружбы. Ты знаешь, многое в этом плане зависит от руководства. И так было всегда».

Была и еще одна причина, по которой вариант номер семь приобрел для Сэма первостепенное значение. Он помнил слова Хаука: «А пока вези эти счета... Прежде чем собрать их всех и прочитать им первую краткую лекцию... как строго блюдет их интересы командование...»

Офицеры Хаукинза давали согласие на свою вербовку" не зная даже, в чем заключаются стоящие перед ними боевые задачи. В военном смысле в этом нет ничего особенного, однако, если учесть огромные потенциальные ресурсы противника, — а это практически весь мир, — то не так уж сложно будет убедить волонтеров попытаться применить свои силы и способности в иных сферах. Для этого им стоит только сказать: «Сознаете ли вы, что намеревается сделать этот маньяк?.. Он хочет похитить самого папу римского!» И добавить еще несколько замечаний, примерно такого типа: «Перед вами — клинический случай». Или: «У вашего командира не все дома!» А то и такое: «Этот псих сбивал с китайской скульптуры мужские принадлежности».

Но все — вопрос времени. И психологии. Если Сэм правильно понял Хаукинза, тот собирается сразить своих офицеров двойным залпом: организацией операции по похищению папы на самом высочайшем стратегическом и Техническом уровнях и счетами Цюрихского государственного банка, гарантирующими каждому из них крупное вознаграждение независимо от результата. Сорвать планы генерала будет нелегко, но вариант номер семь как раз разрабатывался с учетом всех трудностей.

Сэм должен первым добраться до офицеров. Он вселит в них сомнение относительно здравомыслия Хаукинза. В банде уголовников для мелкой сошки нет ничего страшнее мысли о том, что у их главаря не все в порядке с головой. Ведь отсюда следует, что он не в состоянии принимать правильные решения, как бы ни скрывал этого. Отсутствие же у него сметливости может укоротить жизнь на десять, а то и на двадцать лет. Да и как еще: мешок на голову, веревку на шею!

Задача Сэма упрощалась тем, что даже преступные элементы в Европе слышали о генерале-параноике, которого не так давно вышвырнули из Китая. И он решил, ознакомив предварительно офицеров со сложившейся ситуацией, выложить потом перед ними на стол свои главные козыри.

Главные козыри? Главней не бывает. Их ничем не побьешь!

В поезде по пути в Церматт он должен будет еще раз внимательнейшим образом проглядеть все документы, полученные в цюрихском банке, особенно трастовые счета, переписать номера, шифры и коды и затем внести их в семь карточек.

Потом, при встрече с семеркой, он вручит каждому по карточке с вписанными в нее необходимыми данными. Так что любой из них сможет тут же броситься в Цюрих и потребовать там свои денежки.

Каждого из них ожидает богатство! Просто так, ни за что.

План поистине гениален.

Джиованни Бомбалини, папа римский, вышел в свой любимый сад. Он не хотел никого видеть, а тем более с кем-либо говорить. Он был сердит на весь мир. Впрочем, не на весь — на свой мир. Когда же человек охвачен гневом, ему лучше всего предаться размышлениям.

Он вздохнул. Если уж быть до конца искренним с самим собой, то гневался он на самого Господа Бога. А это уже бессмыслица!

Джиованни поднял глаза на полуденные облака, и с губ его сорвался горестный шепот:

— Боже, за что?

Потом опустил голову и продолжил свой путь по тропинке. Лилии, в весеннем цвету, словно приветствовали жизнь.

Он не должен ее покинуть.

Только что врачи представили заключение консилиума. Это был смертельный приговор. Процесс угасания жизненных сил стремителен и необратим. Впереди оставалось лишь шесть-семь недель.

Смерть сама по себе не страшила его: разве это не избавление от тяжкого беремени? Жизнь есть борьба. Но борьба она или нет, он не успел консолидировать силы, которые смогли бы довести до конца задуманное им и Рончалли дело. Ему нужно больше времени, чем отпущено врачами. И еще он остро нуждался в поддержке со стороны высшего руководства, чтобы примирить враждующие группировки. Неужели Бог не может этого понять?

— О, возлюбленный мой Владыка, почему ты оставляешь мне так мало времени? Я обещаю тебе, что буду кроток и терпелив. У меня нет желания обидеть этого гнусавого попа... Извини, Всевышний, я подумал о кардинале и его банде прожженных воров... Боже великий, подари мне шесть месяцев! А затем я отдамся в твои руки с благодарственной молитвой. Ну, если не шесть, то хотя бы пять месяцев. Я и за пять месяцев многое смог бы сделать...

Джиованни пытался всем сердцем постичь ответ Провидения. Сейчас, когда он остался один на один с самим собой, ему было еще труднее примириться с вынесенным ему приговором.

— А может, Боже Святый, ты поговоришь со Святой Девой Марией? Она бы нашла более проникновенные слова в мою поддержку. Говорят же ведь, что женщины глубже разбираются в подобных делах.

Но нет ничего. Только ноющая боль в коленях. А это значит, что он слишком тяжел для старых костей и ему, пожалуй, лучше присесть. Как эта очаровательная журналистка сказала? «Последнее упражнение»?..

Хватит! Единственное, чего желал он в эту минуту, — чтобы замер в груди его еще работающий мотор. Игнацио Кварце прячется под кроватью. Его не могут найти целую неделю, он же тем временем тайно формирует курию.

Папа дошел до своей любимой скамьи и опустился на прохладный белый камень. Из-за садовой ограды подул легкий бриз и зашуршал листвой над его головой. Не знак ли это свыше? Посвежело.

Затем ветерок затих, все успокоилось, и шорох листвы сменился звуками приближавшихся шагов.

Это был новый помощник папы — молодой чернокожий священник из Нью-Йорка. Было известно, что он блестяще окончил колледж и славно поработал в Гарлеме. Франциск заметил также, что молодой прелат сторонится оппозиции. И уже это одно свидетельствовало в его пользу.

— Ваше святейшество! — обратился к папе священник.

— Да, мой сын? Я вижу, вы взволнованы. Что случилось?

— Мне кажется, я сделал грубую ошибку, святой отец. Я был в замешательстве, а вас не оказалось в ваших покоях, и мне ничего не оставалось... В общем, я очень сожалею...

— Ладно, сын мой, успокойтесь, — улыбнулся Франциск. — Трудно судить о степени этой беды, пока вы не расскажете внятно, что же все-таки произошло. Во всяком случае, надеюсь, вы не обнаружили кардинала Кварце в моем шкафу и не вызвали по этому поводу гвардейцев?

Чернокожий священник засмеялся. Ему было известно. что кардинал Кварце открыто высказал свое недовольство в связи с его назначением в помощники папы. Франциск же старался сгладить эту обиду.

— Нет, ваше святейшество. Я услышал, как зазвонил ваш личный телефон. Тот, что в выдвижном ящике тумбочки возле вашей кровати. Он трезвонил снова и снова, почти без перерывов. Очень настойчиво...

— В этом нет ничего удивительного, сын мой, — прервал его папа. — Этот аппарат не связан с коммутатором Ватикана... Маленькая привилегия, которой пользуюсь я... Итак, вы взяли трубку. Ну и кто же мне звонил? Номер этого телефона известен лишь нескольким моим старым друзьям и одному-двум помощникам. В том, что вы сняли трубку, большого зла нет. Так кто же все-таки звонил?

— Монсеньор из Вашингтона, святой отец. Он был очень огорчен...

— А-а, кардинал Патрик Деннис О(Джиллиган! Он частенько звонит мне. Мы с ним играем в шахматы на расстоянии.

— Монсеньор был очень взволнован и принял меня за вас. Он не дал мне произнести ни слова и говорил так быстро, что я не мог остановить его.

— Да, это весьма похоже на него. У Пэдди свои проблемы. И опять с Берриганами? Эти двое заняты...

— Нет, ваше святейшество. Намного хуже. Ему позвонил президент. Говорил что-то о тайне исповеди. И еще спросил, возможно ли то, чего он хочет... Он желает перейти в другую веру, святой отец.

— Что?! О Матерь Божья! — прошептал Франциск.

— Но этого мало, ваше святейшество. Желание искать Христа в другой вере высказали также шестнадцать ответственных сотрудников Белого дома. И все из-за привилегий Ватикана и его обособленности.

Джиованни тяжко вздохнул. Предстояло так много сделать!

— Господи, всего четыре месяца?

Глава 20

Есть нечто объединяющее всех этих незнакомых ему людей, подумал Сэм, и это «нечто» — их мускулистые тела. Можно подумать, что каждый из них наслаждается пребыванием на свежем воздухе, словно заключенные, переносящие с места на место каменные глыбы под неусыпным надзором тюремщиков. И еще их отличие — это умение говорить глазами. Поначалу их глаза, прикрытые наполовину тяжелыми веками, казались Сэму немного сонными. Но это была лишь видимость. При более внимательном рассмотрении нетрудно было заметить, что глаза вбирали в себя буквально все, подобно магнитам, притягивающим иголки. И мало что могло ускользнуть от их взора.

В состав группы входили высокий блондин, словно только что выскочивший из экрана коммерческого телевидения во время рекламы скандинавских сигар; чернокожий малый, любивший кивать и говоривший по-английски так, будто читал лекцию в университетской аудитории; еще один чернокожий парень — с характерными для северянина чертами лица и с акцентом истинного савойца; два француза, имевших какое-то отношение к лодкам или морским судам; мужчина с длинными волосами, в узких брюках, плотно обтягивавших ноги, когда он шел, будто танцуя танго, по виду — типичный итальянец, и, наконец, грек с безумными глазами, не расстававшийся с красной косынкой на шее и то и дело отпускавший шуточки, которых никто не понимал.

В разговорах между собой они соблюдали сладкоречивую корректность, которая Сэму казалась притворной. Манеры их выглядели бы вполне прилично, достойными благовоспитанных людей, если бы не бегавшие по сторонам глаза. Несомненно, они чувствовали себя как дома в просторной гостиной замка Махенфельд, где Хаукинз собрал их всех к ужину.

Однако он в интересах их же безопасности не представил их друг другу и не назвал ни одного из них его подлинным именем.

Сэм возвратился в замок к семи часам. Он мог бы прийти и на час раньше, но последние три мили ему пришлось пройти пешком, потому что подъезжать на Церматтском такси к самому замку было строго запрещено, а Рудольф куда-то запропастился. На вокзале Сэм пытался выяснить номер телефона замка Махенфельд, однако узнал только, что такого места не существует.

Все это заставляло сжиматься его сердце, и лишь задуманный им план номер семь придавал ему силы. Он обязан дождаться, когда обстановка станет благоприятной для осуществления его замысла.

Маккензи встретил его со смешанными чувствами. С одной стороны, он был доволен, что Сэм быстро справился с делом и привез финансовые документы, а с другой — чувствовал, что тот повел себя с Региной не по-джентльменски. Она прекрасная женщина, и Сэм уже не сможет теперь должным образом с ней попрощаться.

Почему?

Да хотя бы потому, что ее багаж отправлен в аэропорт и она фактически находится сейчас на пути в Калифорнию. Лишь ненадолго остановится в Риме, чтобы побродить там по музеям.

«Тем лучше для нее», — решил Дивероу. Отъезд Джинни опечалил его, но у него имелся вариант номер семь, над которым следовало работать, и он погрузился в размышления.

Маккензи сообщил Сэму, что в первый вечер не станет обсуждать со своими офицерами никаких дел. Только обычная болтовня, прогулка по парку, коктейли и ужин с бренди. Почему? Да просто потому, что они предпочитают коротать вечера именно таким образом, и он их понимает. Кроме того, по словам Маккензи, люди должны сперва поближе познакомиться друг с другом, хотя и в определенных границах, проверить, нет ли в их комнатах «клопов», почистить и смазать оружие, и, самое главное, убедиться в том, что Махенфельд не ловушка для них, подстроенная Интерполом.

В течение всей ночи Сэм прислушивался, не раздадутся ли какие-нибудь посторонние звуки, однако безрезультатно. Очевидно, точно так же поступали и другие обитатели замка. Возможно, они правы: следя друг за другом, они бесспорно не только заботятся о себе и своей безопасности, — срабатывает инстинкт самосохранения, — но и обеспечивают также надежность осуществления будущей операции.

Утром, когда все подкрепились, Хаукинз провел свой первый инструктаж. Но перед этим выкроил время, чтобы попрощаться с Сэмом. Он сказал, что ему, несомненно, будет не хватать юного друга, однако слово генерала — это все! Его чувство долга как раз и являлось тем, что сближало людей в его батальонах.

Итак, работа Сэма Дивероу закончена. Рудольф отвезет его в Церматт, где он сядет на утренний поезд в Цюрих, откуда, уже под вечер, вылетит в Нью-Йорк.

Было еще кое-что, о чем Сэм и не должен был забывать, несмотря даже на то, что при этих воспоминаниях у него могут зашалить нервы или повыситься давление. В следующем месяце или что-то около этого несколько приятелей мистера Деллакроче, первого пайщика «Шеперд компани лимитед», должны будут войти с ним в контакт. Хаукинз считает, что в роли связных выступят Пальцы и Мясо. Их встреча с Сэмом была обусловлена заранее и ничем ему не угрожает.

Да, конечно! Сэм понимал, что Маккензи не был расположен к дальнейшей беседе.

Дивероу закончил разговор с Хауком, сказав, что ему нужно еще побриться и смыть пот, пролитый им во время подъема по трехмильному горному пути, и чтобы его непременно ждали к коктейлю.

У себя в комнате Сэм взял ножницы, которыми Джинни искромсала резинку на его трусах, и нарезал ими семь полосок бумаги по пять дюймов в длину и одному — в ширину. Затем вооружился авторучкой и написал на каждой одинаковый текст:

«Нам необходимо встретиться. Приходите в мою комнату — третий этаж, последняя дверь справа в северном коридоре. Время: 14.00. От этого зависит ваша жизнь. Я ваш верный друг. Итак, помните: в два часа дня!»

Закончив писать, он аккуратно свернул полоски бумаги, так что все они уместились на его ладони, и спрятал в карман пиджака. Затем достал из кейса семь карточек с надписанными на них номерами банковских счетов, шифрами и другими необходимыми данными и положил их в задний карман брюк. Это были его главные козыри в игре против Маккензи. Притом — козыри неотразимые!

Появившись в гостиной с изяществом, выдававшим прекрасное бостонское воспитание, он обменялся рукопожатием с офицерами Хаукинза.

И вручил каждому свою записку.

Он был готов уже в час тридцать.

Первым явился итальянец. Руки, плотно обтянутые черными перчатками, свисали вдоль бедер, остроносые туфли с резиновыми подметками и шнуровкой, как на балетных туфлях, сияли, отражая солнечные лучи.

Затем один за другим показались остальные. Одеты они были примерно так же. Перчатки, мягкие ботинки или туфли, черные свитера, узкие брюки, перетянутые широкими ремнями со свисавшими с них ножами, туго скрученными проволочными кольцами и кобурами, из которых выглядывали рукоятки небольших пистолетов с прикрепленными к ним ремешками.

«Вполне профессионально экипированная группа законченных психопатов», — подумал Сэм и пригласил всех располагаться поудобнее и курить, если кто-то желает. Голос его звучал спокойно, но особой теплоты в нем не было.

Офицеры устроились, где кому понравилось, и закурили, но Сэм еще не был до конца уверен в том, что начало складывается для него хорошо. Однако цыплят по осени считают. И он приступил к разговору. Поначалу — мягко, как человек одного с ними положения, пытающийся познать смысл ежедневной борьбы за выживание и находящий утешение в непостижимом, ибо примитивная вера всегда несет успокоение. Перед ним была такая организация, такой феномен, для восприятия которого требуются вся сила, весь разум, весь интеллект. Практически достичь этого невозможно. Но в этой невозможности таится своя красота, особенно понятная тому, кто стремится осознать и изучить все, что происходит вокруг него. Без такого поиска человек превращается в животное, а с поиском становится намного богаче и добрее к своим ближним.

Сэм сказал, что символы и наименования сами по себе не имеют большого значения, а нужны лишь в качестве неких звеньев во взаимосвязи различных религий. Главное кроется в отличии добра от зла. Однако те же символы и наименования могут приобретать сугубо мистическое значение и приносить покой миллионам людей. Взять хотя бы веру. Бедные и бесправные молятся Богу, благоговеют перед ним и надеются на его помощь. Церковные символы для миллионов людей являются тем огнем, который согревает их тела и души в вечном царстве тьмы и холода.

Дивероу сделал паузу. Наступило время для крещендо.

— Джентльмены, вы стоите в преддверии преступления столь грандиозных масштабов, столь злого и страшного, что даже представить себе невозможно. Оно наверняка приведет каждого из вас к гибели или, по меньшей мере, к пожизненному тюремному заключению. Среди находящихся в стенах этого замка есть человек, который желает отнять у вас самое ценное, чем вы владеете. Вашу свободу! Ваши жизни! Чувства для него — пустой звук. Из-за неустойчивой, неуравновешенной психики — абсолютно неуравновешенной — этот человек питает иллюзии, будто способен совершать скорые и ужасные действия, будто бы он имеет право мстить целому миру! Он хочет похитить папу римского, главу католической церкви. Он — законченный безумец!

Сэм сделал передышку. Осмотрелся, внимательно вглядываясь в каждое лицо. Сигареты отложены в сторону, рты приоткрыты, веки напряжены, а в глазах — оторопь и недоверие.

Он овладел аудиторией! Теперь они у него в руках! Его слова — как гром среди ясного неба!

Пришло время выложить на стол главные козыри. Те уму непостижимые цифры, которые могли сделать богачом каждого из сидевших в этой комнате. Истинным богачом. Сверхбогатым человеком. К тому же для этого им не нужно будет что-либо делать и не придется ничем рисковать.

Сэм Дивероу продолжил свою речь:

— Джентльмены, я вижу, что привел вас в состояние шока, и это причиняет мне боль. Великий римлянин Марк Аврелий говорил: «Когда судьба требует от нас, чтобы мы действовали, мы должны делать то, что обязаны делать». А древний индийский мудрец Бага Нишьяд заметил некогда: «Если слезами, коим ведра полны, опрыскать семена риса, то зерна прорастут драгоценными камнями». У меня нет драгоценных камней, джентльмены, но имеется нечто, что каждого из вас сделает богатым. Вас ждет достойное вознаграждение. Вы получите так много денег, что они успокоят вашу боль и позволят вам отправиться в страны, которые вы изберете для своего проживания. Чтобы жить там свободно, не ведая страха и забвения. Сейчас я раздам вам маленькие карточки. Каждая из них — билет в состояние нирваны.

И Сэм раздал их офицерам.

Они принялись изучать карточки, время от времени бросая украдкой взгляды друг на друга.

— Вы говорите по-французски? — неожиданно спросил Сэма один из французов.

Дивероу рассмеяся и весело ответил:

— Нет, почти ни слова не знаю.

— Спасибо, — сказал ему француз и обратился с тем же вопросом к коллегам.

Все кивнули.

И сразу заговорили по-французски.

Говорили свободно и быстро. Все семь голов одобрительно кивали друг другу. Сэм почувствовал: люди хотят как-то отблагодарить его.

Но как же он был потрясен, когда двое из них, подскочив к нему, скрутили его и начали вязать запястья проволокой, что висела аккуратными колечками у каждого на поясе.

— Что вы делаете? — завопил он. — Ой, мои руки!.. Ой, больно!.. Что все это значит, будьте вы прокляты?!

Он вскинул глаза на красную косынку, которую грек сдернул с шеи и быстро-быстро вращал перед его лицом.

. «Какого черта! Что они задумали?» — билось в голове Сэма. Он услышал звук, прозвучавший как щелчок взводимого курка.

— Мы испытываем к вам сострадание, о котором вы так красиво говорили, мсье, — произнес француз. — Мы предлагаем завязать глаза перед казнью.

— Что?

— Будьте же мужчиной, синьор, — посоветовал ему итальянец. — И не волнуйтесь, мы знаем свое дело, так что вам не придется слишком страдать. Но долг есть долг, и если мы его не исполняем, то нам не платят.

— Это игра. А в игре один выигрывает, другой проигрывает, — пояснил викинг. — Вы проиграли.

— Что-о-о-о?

— Давайте отведем его в патио, — предложил второй француз. — А прислуге скажем, что у нас занятия.

— Мак!.. Мак!.. Ма-ак!.. — заорал Сэм. Его вывели в холл. Несколько пар рук протянулось к нему, чтобы зажать рот. Он что было сил отбивался.

— Ма-а-ак!.. Ради Бога, Хаукинз!.. Где ты там застрял, сволочь проклятая?!

Сильные руки зажали все же ему рот, и его потащили к лестнице. Но Дивероу удалось каким-то образом разжать губы, и он вонзил яростно зубы в чью-то ладонь. На какое-то мгновение его противники ослабили хватку, и этого оказалось достаточно, чтобы метнуться в сторону и кинуться прочь.

Он, перепрыгивая через несколько ступеней, то и дело спотыкаясь, помчался по лестнице вниз.

— Хаукинз!.. Сукин ты сын!.. Скорее сюда!.. Эти психи пристрелят меня!

Он несся огромными прыжками, задевая на поворотах о стены плечом.

Налитые свинцом ноги, казалось, вот-вот отвалятся и навсегда останутся на этой последней для него беговой трассе. Его выкрики становились все невнятней, но ситуация была предельно ясна.

«С завязанными глазами... Пистолеты... Черт бы их всех побрал вместе с Хаукинзом!.. Боже, спаси мою головушку!»

Он достиг основания лестницы в тот самый момент, когда Хаукинз, пройдя через сводчатую арку, вышел из гостиной. Во рту у него торчала дымящаяся сигара, в руках он держал несколько свернутых в рулон карт. Он поглядел на свалившегося без сил Сэма Дивероу, затем — на свою банду.

— Черт возьми, парень! Это меняет все дело!

И опять у него отобрали всю одежду и обувь. Только теперь шкаф был совершенно пуст. Пищу ему приносил Рудольф.

Хаукинз объяснил на следующее утро, что только его вмешательство в самый последний момент спасло Сэму жизнь, и что его приказ оставить Сэма в покое пришелся офицерам явно не по душе.

— Фактически я столкнулся с настоящим мятежом еще до того, как моя бригада встала под знамена, — заметил генерал.

— Встала под что?.. Впрочем, не важно! Можешь ничего мне не говорить.

— Я вот что хотел сказать, сынок. Мне пришлось прибегнуть к крутым мерам, чтобы они смогли уразуметь, что во всех экстремальных ситуациях решение принимает только командир. Я убедил их в этом, но не без труда. Эти щенки хороши, когда с них не спускаешь глаз. Они всегда должны находиться в поле зрения командира.

— Ничего не понимаю, — признался Сэм. — Я так красиво расписал им все, ничего не упустив — ни реального положения вещей, ни мотивации своего обращения к ним. Боже, я рассказал им даже о деньгах! А они так внимали мне!

— Ничего подобного, — возразил Хаукинз. — Ты, Сэм, совершил две крупные ошибки. Ты почему-то посчитал, что эти люди, отличные офицеры, польстятся на деньги, не заработанные ими...

— Хватит! — заорал Дивероу. — Тебе не продать мне свой вымысел о чести в воровской среде, поскольку я не куплю его, такое дерьмо мне не нужно!

— Думаю, ты заблуждаешься, парень, видя все в таком свете. И в этом — твоя вторая ошибка.

— Какая именно?

— Одна из старых уловок Интерпола — это открыть сомнительный банковский счет и всучить его какому-нибудь кретину. Удивлен, что тебе неизвестно это. Ты же пытался всучить не один, а сразу семь счетов.

Сэм потянул на себя одеяло и укрылся с головой. К сожалению, он не знал, что сказать на это.

— Знаешь, Сэм, — продолжил Хаукинз, — иногда жизнь напоминает мне вереницу вагонных купе. При этом некоторые из них соединены между собой, другие нет. Вот ты когда-то спас мне жизнь в Пекине. Употребив для этого все свое умение и опыт, ты вырвал меня из лап тюремщиков, грозивших мне пожизненной каторгой, как сообщал ты мне тогда. Сегодня же здесь, в Швейцарии, я спас тебе жизнь. И использовал для этого мои умение и опыт. Но наши купе больше не рядом. Они отстоят далеко друг от друга, сынок. А потому — кончай дергаться, парень! Я не могу отвечать теперь за твою жизнь! Слово генерала!

К концу второй недели Сэм был уверен, что окончательно лишился рассудка. Мысли об одежде буквально сводили его с ума.

Одежда была естественной стороной бытия на протяжении всей его жизни. Она могла удовлетворять его вкус и в какой-то мере отвечать запросам его эгоцентричного "я", но никогда не являлась предметом, которому он уделял бы много внимания.

«Это превосходный пиджак, но стоит бешеные деньги. Так к чертям его!.. А рубашки? Мать не раз говаривала, чтобы я выбирал себе соответствующие рубашки... Ну и что с того, что она от Филена?.. Но ты же адвокат!.. О(кей! Рубашка и серые брюки. И еще носки... В ящике шкафа всегда их полно. Как и рубашек и носовых платков. Но вот костюм всегда был проблемой: за всю свою взрослую жизнь я всего лишь несколько раз покупал себе их. И никогда не испытывал искушения сшить себе у портного хотя бы один. И в этой чертовой армии, сформированной Хауком в проклятом Махенфельде, я ношу цивильный пиджак и брюки только потому, что питаю отвращение к униформе. Нет, одежда никогда не имела для меня большого значения».

Но — это в прошлом. Теперь же одежда приобрела для Сэма большое значение.

Та часть рассудка, которая еще оставалась у него, призвана была совершить чудеса изобретательности. Именно так, лучше не скажешь! И он начал изобретать, преисполнившись твердым намерением изменить ситуацию.

Надо действовать постепенно, неторопливо, продумывая все приемлемые альтернативы. Каким образом смог бы он бороться и дальше, если был столь глубоко и к тому же вполне официально вовлечен в деятельность «Шеперд компани лимитед» и все пути отступления для него отрезаны? Он находится в изоляции, в роскошной темнице, ключ от которой у человека неуравновешенного, Маккензи Хаукинза, обладающего к тому же сорока миллионами долларов.

Если принять во внимание все факты, то, скорее всего, открытое сопротивление Хаукинзу будет равнозначно попытке самоубийства. Из чего следует, что Сэм должен направить всю свою энергию в другое русло, где бы его усилия принесли наибольшую отдачу. Но есть и еще одна сторона этого дела. Если «Шеперд компани лимитед» взорвется, то от ее осколков никак не укрыться второму по рангу и к тому же единственному после президента высшему должностному лицу в этой фирме.

Таковы были общие соображения, которые Сэм попытался облечь в слова. Сперва это не очень-то удавалось ему, он не был уверен, что формулировал свои идеи более ли менее четко. Но в начале третьей недели, во время одного из дневных визитов к нему Маккензи, он все же решился высказаться, хотя и понимал, что его рассуждения не совсем убедительны. Понятно, от Хаукинза не могли ускользнуть ни ход его мыслей, ни произошедшая в нем перемена.

В среду Сэм задал генералу следующий вопрос:

— Мак, ты не задумывался о юридических аспектах того, что произойдет после?.. Ну да ты сам знаешь, после чего...

— С «Нулевым объектом» все в порядке, что же касается юридических сторон, то, полагаю, ты неплохо в них разбираешься.

— Не уверен в этом. Я вовлечен во множество сомнительных дел. С географией от Бостона до Пекина.

— О чем ты это?

— Да так, ни о чем... Просто я думал... А впрочем, какое это имеет значение? В четверг Сэм заявил Хауку:

— Операция, которую ты, как и выбранное тобою для налета место, именуешь «Нулевым объектом», чревата самыми серьезными последствиями, о чем ты не подумал. Руководству «Шеперд компани» она грозит крахом, который может обернуться ликвидацией фирмы.

— Знаешь, парень, говори яснее.

— Ладно, оставим это. Я лишь порассуждал немного... А что это за шум был после обеда? Довольно громкий.

Прежде чем ответить, Хаукинз бросил на Сэма изучающий взгляд.

— Что сказать о нем? — произнес он спустя несколько секунд. — Так, ничего похожего на то, что происходит на настоящих армейских маневрах, когда загораются сердца мужчин. Но о чем ты все-таки говорил? О какой-такой угрозе?

— Выкинь это из головы. Мало ли какие мысли могли прийти в голову старого законника?.. Но как все же обстоят у тебя дела с подготовкой твоих гвардейцев?

— Э-эх! — Хаукинз перекатил сигару с одного конца рта в другой. — С этим все в порядке, думается мне. В пятницу Сэм продолжил игру:

— Ну а как сегодня прошли практические занятия? Пошумели здорово!

— Практические занятия?! — возмутился Маккензи. — Проклятье, да это же не «практические занятия», а самые настоящие маневры!

— Извини, пожалуйста. Ну и как они?

— Не так чтоб очень хорошо: у нас возникли кое-какие трудности.

— Извини еще раз. Но я верю в тебя: ты сумеешь найти выход из любого положения.

— У-ух! — Хаук, с изжеванной вконец сигарой во рту, подошел к кровати, на которой сидел Сэм. — Я должен подготовить несколько диверсионных групп. Две или три, не больше: я против концентрации на одном участке значительных сил. И, черт побери, Сэм, я должен непрестанно держать своих бойцов под прицелом, что и делал за исключением того случая, когда ты, парень, доставил мне столько неприятностей.

— Я же говорил тебе... Поверь, я очень об этом сожалею. Не хочу вдаваться в подро... Маккензи перебил его:

— Ты так думаешь?

— Да, — медленно, виноватым тоном сказал Сэм. — Первое, чему обязан научиться юрист, — это придерживаться в своей практике фактов и только фактов. И я осознаю, что выбора особого у меня нет. Я изолирован от внешнего мира. О чем я искренне сожалею.

— Я не буду делать вид, будто понимаю всю ту чепуху, что ты мелешь, если тебе самому действительно ясно то, о чем ты болтаешь, — а я думаю, так, оно и есть, — то растолкуй мне хоть что-нибудь из того, о чем говорил ты вчера. И позавчера тоже, черт тебя побери! О том, что может произойти после завершения операции «Нулевой объект».

«Слава Богу», — подумал Сэм Дивероу. Но он ничем не выдал своего ликования и сидел с видом холодного, рассудительного адвоката, неустанно пекущегося об интересах своего клиента.

— Ладно, поясню. Мне известны все трастовые счета, Мак. Они, за исключением одного, который, как полагаю я, оформлен на тебя, могут быть предъявлены твоей семеркой или их доверенными лицами к оплате, и, поскольку молодчики эти знают шифр номер один, каждому из них отвалится по триста тысяч долларов. Второй шифр, дающий право на изъятие остальных денег, указан на отпечатанном на пишущей машинке листе бумаги, имеющемся среди других документов и приобретающем юридическую силу лишь после того, как ты завизируешь текст и поставишь внизу свою подпись. Если я не ошибаюсь, ты обратишься с ним в цюрихский банк непосредственно перед началом осуществления завершающей фазы операции «Нулевой объект». Правильно?

— Я чувствую себя школяром, постигающим трастовое дело. Но что тут не так?

— Успокойся, Мак, пока все идет так, как надо. Но только пока. После вторичного обращения в цюрихский банк каждый из твоей семерки будет иметь уже по пятьсот тысяч долларов. Верно? Такова общая сумма их вознаграждения за участие в операции «Нулевой объект». Полмиллиона! Каждому.

— Неплохой заработок за шесть недель.

— Есть и еще над чем подумать. Если поработать успешно головой, то можно много добиться, помимо чувства удовлетворения. И речь идет не только о писательском труде, хотя, как я понимаю, в наши дни через руки издателей проходят колоссальные суммы.

— Что ты хочешь сказать всем этим? — пробурчал Хаукинз и раздавил измочаленную сигару о спинку кровати.

— Кто может помешать одному из твоих офицеров или всем им вместе связаться — естественно, через посредников, — с властями и вступить с ними в сделку? Это, учти, вещь вполне вероятная. Они получают от тебя свои денежки и, сговорившись между собой, оставляют тебя одного, так и не выполнив твоего задания. Не забывай, речь идет об одном из крупнейших преступлений в истории нашего мира. И, предав тебя, эти парни смогут еще кое-что добавить к той сумме, которая перепала им от твоих щедрот.

Зрачки Маккензи расширились. Облегченно вздохнув, он улыбнулся победоносно.

— И это все, что ты придумал?

— Ты не согласен со мной?

— Черт побери, конечно же нет! Ни один из моих людей не сделает ничего подобного из того, что ты мне столь чудесно расписал. Они не поступят так, в частности, потому, что, сбежав, тут же окажутся в положении зайцев под прицельным огнем. Они нигде не найдут покоя хотя бы из-за страха встретиться друг с другом.

— Что-то я тебя не пойму, — удрученно проговорил Дивероу.

Хаукинз присел на край его кровати.

— Все, о чем ты тут говорил, я предусмотрел и принял соответствующие меры, сынок. Действовал примерно в том же направлении, что и тогда, когда накрепко привязал тебя к моей заряженной, готовой к выстрелу гаубице... Кстати, ты подал мне хорошую идею. Когда придет время прощаться с моими офицерами, я встречусь с каждым из них отдельно и вручу по дополнительному чеку в полмиллиона долларов на предъявителя. И скажу при этом, что он единственный, кто получил такой чек. И вот почему. Я, как и всякий хороший генерал, веду журнал боевых действий. Перечитывая записи в нем, я понял, что без него, без .его активного участия в осуществлении стратегического плана, мне не справиться со стоящей передо мной задачей. Таким образом, я обезоруживаю своих офицеров. И сразу по двум следующим линиям. Никто не станет разглагольствовать о преступлении, в котором он не просто участвовал, но играл ведущую роль. И это тем более верно в том случае, если за свое участие он получил дополнительно такую баснословную сумму, как полмиллиона долларов: ведь, будь уверен, он не захочет, чтобы его боевые товарищи узнали о выплате ему премиальных в пятьсот тысяч зеленых.

— О, Боже мой! — воскликнул Сэм, не в силах сдержать своего восхищения. — Клаузевиц в свое время ясно сказал: «Сражаясь-с варварами, помните, что это не королевские драгуны». В каждом случае — своя тактика. — Дивероу в который уже раз поразила решительность Хаукинза, и он тихо, чуть ли не шепотом, добавил: — Господи, ты же говоришь ни много ни мало о трех с половиной миллионах долларов!

— Правильно. Ты считаешь точно и быстро. И вспомни также о том, что по одному миллиону получат наши дамы, а это в сумме — четыре миллиона. Плюс к ним — первоначальное вознаграждение офицерам, что составит три с половиной миллиона. Кстати, к твоему сведению, голубчик, хотя ты наверняка начнешь протестовать, я выписал на твое имя еще один чек на предъявителя. Таким образом, у тебя стало миллионом долларов больше.

— Что?

— Как подозреваю я, ты никогда не представлял себе, что такое капитал в сорок миллионов долларов. Ты знаешь, сперва я не располагал такими средствами. Они появились позже, в результате тщательных расчетов. Недавно в мои руки попала брошюра, изданная комиссией по ценным бумагам и валюте. Так вот, в ней довольно четко излагаются вопросы, связанные с финансированием крупномасштабных операций. Да будет тебе известно, еще до того, как компания начинает функционировать, ее расходы на выплату жалованья достигают что-то около пятнадцати миллионов долларов. Это и есть первоначальные капиталовложения, которые, кроме всего прочего, предназначаются на поездки, предоплату и привлечение экспертов, — к ним относишься и ты: хотя я и насильно втянул тебя в это дело, но ты отлично справился с ним... Кроме указанных выше статей расходов имеются и другие, связанные с приобретением недвижимости для корпорации и оборудования, без которого не выйдешь на рынок...

Уши Сэма непроизвольно воспринимали обрушившиеся на них звуковые волны. «Приобретение самолета, оцененного в пять миллионов долларов», «коротковолновые средства стоимостью от одного до двух миллионов», «реконструкция и снабжение», «новые служебные помещения» — эти и им подобные обрывки фраз звучали достаточно четко, и Сэм недоумевал: где он находится? То ли, совершенно голый, в постели под одеялом в Швейцарии, то ли, полностью одетый, в зале заседаний Крайслер-Билдинг. К сожалению, разглагольствования Хаукинза привели к появлению боли в желудке.

— В брошюре большое внимание уделено ликвидным средствам как разновидности резервного капитала, — не унимался Хаукинз. — Рекомендуется конвертировать в них от двадцати до тридцати процентов всех финансовых ресурсов. Затем я ознакомился с внешнеторговой практикой компаний с ограниченной ответственностью и обнаружил, к своему удивлению, что торговые надбавки составляют, как правило, от десяти до пятнадцати процентов, — в общем, совсем немного. Сочтя подобный размер ставок довольно низким, я, пораскинув мозгами, выделил на соответствующие статьи расходов двадцать пять процентов капитала. Это как раз то, что мы и имеем в действительности. Предусмотренные бюджетом нашей компании ассигнования до выступления ее на рынке с предложениями услуг приближаются примерно к тридцати миллионам долларов. Возьмем эту цифру за исходную и приплюсуем к ней еще десять миллионов — на всякого рода непредвиденные расходы. В итоге мы получаем уже сорок миллионов, то есть ровно столько, сколько мне удалось мобилизовать. Скажу тебе прямо: сволочное это дело — заниматься экономикой.

Сэм Дивероу лишился на какое-то время дара речи. Мозг его работал исправно, но выдавить из себя хотя бы одно слово он не мог. Маккензи — этот попугай в военном мундире — оказался вдруг первоклассным экономистом. И это было куда страшнее, чем все, чем он занимался раньше. Принципы, или, наоборот, беспринципность, исповедуемые военными, в соединении с принципами, или беспринципностью, исповедуемыми предпринимателями, приводят к появлению военно-промышленного комплекса. Выходит, Хаукинз — самое настоящее олицетворение военно-промышленного комплекса!

Если и раньше было крайне важно, чтобы Сэм остановил Маккензи, то теперь неотложность выполнения этой задачи выросла в три раза.

— Ты непобедим, — заключил Сэм. — Я был не прав, полемизируя с тобой. Позволь же мне присоединиться к тебе. Искренне прошу об этом. Дай и мне заработать мой скромненький миллиончик.

Глава 21

За каждым из офицеров Хаукинза была закреплена кличка, обозначавшая тот или иной цвет, причем по-французски. Выбор на французский пал не только потому, что все они свободно владели им, но и в силу того обстоятельства, что в этом языке названия различных цветов особенно резко отличались по звучанию друг от Друга.

Американский негр с Крита, конечно же, стал Нуаром, или Черным, викинг из Стокгольма — Гри (Серым), француз из Бискайи — Блю (Синим), его соотечественник из Марселя — Вером (Зеленым), смуглолицый, но не чернокожий бейрутец — Брюном (Коричневым), римлянин — Оранжем (Оранжевым) и, наконец, афинянин — Ружем (Красным), очевидно, в честь своего неизменного красного шарфика. Для поддержания соответствующей дисциплины среди подчиненных Хаукинз настойчиво требовал от них, чтобы любому обращению друг к другу по кличке предшествовало слово «капитан».

Подобная форма общения между подчиненными Хаукинза обусловливалась и тем, что вторым пунктом тактического плана Маккензи предусматривалось сведение к минимуму внешних различий у его офицеров. Операция «Нулевой объект» будет проведена в масках из шелковых чулок. Голова и волосы должны быть по возможности скрыты, лица припудрены или вымазаны особым составом, придающим коже оттенок, схожий с цветом лица кавказца, а все особые приметы подлежали тщательной маскировке или удалению хирургическим путем.

Данное распоряжение Хаукинза не вызвало ни у кого вопросов. Вооружившись бритвами, ножницами и косметическими средствами, агенты приступили к работе. Ни один не желал выделяться из группы, ибо каждый знал, что анонимность — одно из условий их безопасности.

Учебные занятия длились уже четвертую неделю. Конфигурация лесной дороги вдоль махенфельдского поля была изменена с учетом особенностей местности в районе проведения операции «Нулевой объект». В тех же целях воссоздания максимально возможной степени топографической и ландшафтной специфики зоны будущих боевых действий убрали кое-где валуны, выкорчевали деревья, пересадили кустарник. Не осталась без внимания и узкая извилистая проселочная дорога, спускавшаяся с пологого склона горы в глубь леса: над ней тоже потрудились на славу.

При проведении указанных работ использовались увеличенные фотоснимки общим числом 123, что стало возможным благодаря любезности туристки по имени Лилиан фон Шнабе, приславшей из Рима ролики фотопленки. Впрочем, сама миссис фон Шнабе не придавала особого значения сделанным ею снимкам. Подтверждением этому может служить тот факт, что она отправила фотопленки, даже не удосужившись их проявить, с двумя курьерами, не знавшими друг друга, которые передали врученные им посылки в руки озадаченного Рудольфа, встречавшего их в Церматте. Ну а тот зашвырнул странный груз в багажник своего «итальянского такси» куда-то под инструменты. В общем, человек сам решал, что и как ему делать.

Генеральную репетицию Хаукинз наметил на третий день четвертой недели обучения. Это были обычные в подобных случаях занятия, прерывавшиеся время от времени, стоило только кому-то допустить ту или иную ошибку. Наемники Хаукинза разбились на две группы, одна из которых изображала противника. Неслись с ревом мотоциклы, мчался вперед лимузин. Люди в масках выскакивали из укрытий, чтобы выполнить предписанные каждому действия. Щелкая секундомером, Маккензи следил за каждой фазой учебной операции, которую он разбил условно на восемь основных этапов — от нападения до отхода. Офицеры действовали не просто профессионально, но, черт возьми, красиво! Они знали, что общий успех их предприятия непосредственно зависит от действий каждого из них на всех без исключения фазах проведения операции. Перспектива же проиграть их не привлекала.

В силу последнего обстоятельства капитаны и выразили единодушный протест против главного новшества Хаука — полного отсутствия личного оружия. Удобно подвешенный к поясу нож или мгновенно выхваченная гаррота не раз выручали их из беды в прошлых переделках, разрешая тем самым за них встававшую перед ними дилемму: жизнь или плен. Но Маккензи был тверд и настоял на своем: он хотел иметь полную гарантию, что папе не будет причинен какой-либо вред во время захвата и содержания его в плену в ожидании огромного выкупа. Поэтому все пистолеты и револьверы, ножи и веревочные или проволочные удавки, отравленные шипы на башмаках и перчатках, металлические заточки и даже обычные кастеты у офицеров были отобраны. Хаук запретил также использование любых жестких приемов рукопашного боя выше уровня основ юкато.

В конечном счете офицеры приняли все установленные им ограничения.

— В Швеции говорят, что «вольво» в гараже стоит того, чтобы всю жизнь ездить по Скандинавской железной дороге, — заметил капитан Гри с нордическим хладнокровием и решительно добавил: — Я согласен с командиром.

— И я, — отозвался капитан Блю, француз из Бискайи. — Если учесть сумму нашего вознаграждения, я готов, если потребуется, даже засыпать под гасконские колыбельные песни...

Но колыбельные им не понадобились. Вместо них они довольствовались порцией введенного под кожу снотворного. У каждого офицера висел на груди тонкий патронташ, в гнездах которого вместо патронов находилось все необходимое для подкожных инъекций, упакованное в резиновые оболочки. Капсулы можно было легко извлечь из патронташа. Если сделать укол должным образом и в соответствующее место на шее, его усыпляющее действие проявится буквально через несколько секунд. Проблема заключалась лишь в том, чтобы крепко держать свою жертву, пока она не впадет в забытье. Сама же процедура уколов не отличалась особенной сложностью: один-два вскрика могут вполне остаться никем не замеченными, поскольку на месте операции будет довольно шумно от рева автомобилей и мотоциклов.

Услышав сентенции Гри и Блю, остальные офицеры тоже изменили свое отношение к распоряжению Хаукинза о личном оружии. Тем более что это был приказ командира. И никто из них не проявил особого Желания ездить всю жизнь по Скандинавской железной дороге: ведь каждый и так сможет приобрести хоть целую флотилию этих «вольво».

Хаук попросил каждого из подчиненных дать свое заключение. Капитаны Гри и Блю отлично разбирались в маскировке и картографии. Капитан Руж являлся экспертом по части подрывных работ: в частности, это он взорвал шесть причалов в Коринфском заливе, где, по слухам, стоял американский флот. Усыпляющие медицинские препараты были специализацией англичанина капитана Брюна, чуть ли не до черноты загоревшего под знойным бейрутским солнцем; он считался высококвалифицированным экспертом в своей области и знал все, что вообще можно знать о большинстве наркотических средств. Блестяще были представлены также и авиационная технология и электроника. Первое относилось к компетенции Нуара, чьи нашумевшие в свое время взрывы в Хьюстоне и в Москве стали просто легендой, второе находилось в ведении капитана Вера, который счел возможным сконструировать в Марселе экстраординарные приборы радиосвязи. А Марсель, как известно, — порт весьма и весьма оживленный, находящийся постоянно под неусыпным контролем Интерпола.

Ориентирование на местности входило в задачи капитана Оранжа, знавшего Рим и его окрестности как свои пять пальцев. Кроме того, он мог дать полное описание восьми комплектов одежды агента, абсолютно идентичной общераспространенной одежде горожан и селян, и, кроме того, рассказать по крайней мере о четырех способах передвижения в районе проведения операции «Нулевой объект» с использованием исключительно общественных видов транспорта. В последние дни четвертой недели учебных занятий каждый капитан съездил в Рим и лично ознакомился с выбранным для налета местом.

Проблем со взлетной площадкой в Цараголо не будет, с этим все они были согласны. Следовательно, ничто не должно помешать посадке вертолета в «Нулевом объекте». Он прилетит в ночь перед операцией. Гри и Блю, специалисты по маскировке, должны будут укрыть его от посторонних глаз.

«Проклятье!» — мысленно выругался Маккензи, щелкнув кнопкой секундомера в конце восьмой фазы учебной операции. Стрелка хронометра застыла на двадцать одной минуте. В течение ближайших дней непременно нужно будет добиться, чтобы ребята укладывались в восемнадцать минут.

Он испытал прилив гордости в своей украшенной боевыми медалями груди. Его машина действовала так же слаженно, как любое из лучших подразделений армии в боевых действиях, описанных в военной литературе.

Даже троица рядовых — диверсионная группа — орудовала сегодня превосходно. На них возлагались две функции: орать и лежать. Как и полагается призванным на службу низшим чинам, они не были посвящены в тонкости и детали операции «Нулевой объект». Капитан Брюн завербовал этих парней где-то в горах Турции. Туда они и вернутся, когда все закончится. Их наняли для выполнения определенных обязанностей за обусловленную заранее плату. Поскольку они не должны были ничего знать о характере предстоявших действий, все трое жили на казарменном положении и столовались не в офицерской «кают-компании», а отдельно.

Звали их просто: рядовой первый, второй и третий.

Когда учение закончилось, капитаны собрались вокруг Хаука подле огромной классной доски, установленной прямо в поле. Обильный пот увлажнил надетые на них маски. По освященной временем и опытом привычке они осторожно стянули их с лиц и каждый внимательно осмотрел свою, определяя, не требует ли она ремонта или замены. После этого из карманов появились сигареты и спички: зажигалки иметь не разрешалось: на них могли остаться отпечатки пальцев.

Трое рядовых, естественно, держались поодаль. Подслушать, о чем разговаривают между собой Хаук и капитаны, они не могли. Рядовому составу не положено было принимать участия в тактическом разборе учения.

Командир не стал медлить с подведением итогов. В общем-то Хаукинз был доволен ходом учения, но особенно расхваливать капитанов не стал. Наоборот, он указал на допущенные ими ошибки и наглядно проиллюстрировал на доске, что действовали они не лучше напроказивших школяров.

— Четкость действий, джентльмены! Четкость — это все! Вы не имеете права на упущения и неточности даже в секундах!.. Капитан Нуар, вы слишком спешили, не учли разрыва во времени между первой и шестой фазами... Капитан Гри, у вас был непорядок с сутаной, надетой поверх униформы!... Капитаны Руж и Брюн, на фазе пять оба вы действовали весьма небрежно! Возьмите свои радиостанции!.. Капитан Оранж, вы совершили куда больше серьезных ошибок, чем остальные.

— Что такое? У меня не было ошибок!

— Я имею в виду фазу семь, капитан. А без четкого выполнения вами действий на фазе семь все наши планы могут развеяться как сигаретный дым. Мы сейчас обмениваемся опытом, дорогой мой! Вы — единственный среди нас, кто свободно говорит по-итальянски. И где же вы были, черт бы вас побрал, когда я задержал этого Фрескобальди в папском лимузине и извлек его оттуда?

— На своем посту, генерал! — отчеканил Оранж.

— Вы оказались по другую сторону дороги, а не там, где положено... А вы, капитан Блю, специалист по маскировке, торчали на четвертой фазе у всех на виду, как неощипанная утка на пустом кухонном столе! Укрывайтесь же! Используйте для маскировки листву!.. А сейчас несколько слов по поводу этого сортирного слуха, будто кто-то из вас недоволен такой важной деталью восьмой фазы, как маршрут отхода после завершения операции в Цараголо, и еще кое-что в связи с мнением некоторых из вас, что мы должны задействовать в «Нулевом объекте» два вертолета. Так вот, джентльмены, позвольте вам заметить, что нам не стоит нарываться на радары. Маленькая птичка с опознавательными знаками итальянских военно-воздушных сил, держась на небольшой высоте, легко проскочит мимо них. Два же вертолета запросто могут быть обнаружены на экране радара. Я не думаю, чтобы кто-то из вас захотел вдруг свалиться вверх тормашками с высоты в тысячу футов в почетном окружении всего воздушного флота Италии. Есть возражения, капитан Оранж?

Офицеры переглянулись. Они явно уже обсудили между собой вопросы, связанные с восьмой фазой. И сердито ворчали: после завершения операции улететь в маленьком вертолете, задействованном Маккензи, могли только Хаукинз, папа и двое пилотов, для них же там места не было. Однако Маккензи нарисовал им весьма убедительную картину. Маршруты отхода были досконально проанализированы Гри и Блю, которые являлись не только лучшими специалистами в этой области, но и лучше других могли выполнить поставленную командиром задачу. После анализа все решили, что по суше отходить безопаснее, чем по воздуху.

— Вы рассеяли наши сомнения, генерал, — заметил капитан Вер.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул Хаук. — Тогда давайте займемся...

Но закончить фразу ему не удалось: вдали появился Сэм Дивероу. Он бежал в трусах по полю, раскинувшемуся к югу от замка, и вопил во все горло:

— Раз, два, три, четыре — разведите руки шире!.. Пять, шесть, семь и восемь — мы траву косою косим!.. Четыре, три, два, один — сам себе я господин!..

— Боже мой! — воскликнул капитан Блю. — Этот псих никак не угомонится! Носится вот так уже пятый день.

— Притом начинает представление перед нашим утренним подъемом, — добавил капитан Гри. — Когда же во время перерыва мы снова собираемся в замке, он торчит под окнами и орет как оглашенный.

Остальные капитаны могли бы порассказать то же самое. Они не стали возражать против решения генерала не расстреливать этого идиота и даже допускали, что ничего страшного не произойдет, если ему будет дозволено выскакивать время от времени из комнаты и порезвиться на свежем воздухе, — правда, при условии, что за ним. будут неусыпно присматривать пара слуг из замка Махенфельд. Этот болван не собирался перелезать в одних трусах через высокую ограду из колючей проволоки, за которой высился швейцарский горный лес.

Мало того, капитаны принялись обсуждать, как бы повел себя этот клоун, если бы его привлекли к участию в операции «Нулевой объект». Жалкий атлет, которому не нашлось места ни в одной группе, всячески пытался привлечь к себе внимание своими ужимками и прыжками.

— Ладно, капитаны, — проговорил Хаук, с трудом сдерживая улыбку. — Я поговорю с ним еще раз и, пожалуй, дам ему последний шанс. Вреда от него для вас никакого. Мне кажется, он искренне хочет вступить в ваше братство.

От его выкрутасов можно было лишиться рассудка, и Сэм знал это. Конечно, бывали моменты, когда он опасался, что свалится замертво, однако им двигало сознание того, что своими причудами он достигает стоящей перед ним цели. Его сторонились, кое-кто даже бежал при виде его: гротесковая манера поведения вызывала у окружающих раздражение. Трех злющих псов, приставленных к двери его комнаты, чтобы он не смог никуда убежать, пришлось вскоре убрать из коридора вниз, где размещалась прислуга, поскольку они непрестанно лаяли, не выдержав его выходок. Но он взял себе за правило время от времени проноситься мимо служебных помещений. Собаки, устав от собственного лая, уже не реагировали на него так, как требовала того их природа, а лишь молча поднимали морды и с ненавистью смотрели на него, когда он выходил на улицу.

В общем, относились к нему все одинаково, что прислуга, что офицеры Маккензи. Сэм доводил всех до умопомрачения своими криками, надоедал своей клоунадой. Однако он воспринимался всеми как неизбежное зло, с которым приходится мириться. Пройдет несколько дней, и он воспользуется подобным умонастроением.

Хотя ему не было разрешено столоваться вместе с Хаукинзом и бандой его психопатов, тем не менее, генерал по-прежнему ежедневно навещал адвоката в вечерние часы, после того как Сэма приводили назад в его комнату и стаскивали с него брюки. Дивероу понимал, что Хаукинз просто-напросто нуждается в аудитории.

Хвастаясь, Мак выплеснул информацию о том, что он и его люди уедут на день или два, чтобы провести окончательную рекогносцировку на местности в районе проведения операции «Нулевой объект».

Но Сэма это никак не коснется. Он остается в Махенфельде не один. С ним будут его охранники, сторожевые псы и прислуга.

Сэм улыбнулся. Поскольку, как только Хаукинз и его психопаты покинут замок, он займется собственным «Нулевым объектом». Он давно уже начал устанавливать контакт со своими охранниками, с Рудольфом с его раскосыми, как у кошки, глазами и с неким явным убийцей, не имевшим имени. Ему не раз удавалось уговорить Рудольфа и безымянного субъекта посидеть посреди поля, пока он будет бегать вокруг него. Причем сделать это было несложно: стражников радовала возможность ничего не делать. Они безмятежно сидели в траве, направив в его сторону пару зловещих пистолетов, Сэм же носился кругами, выполняя на ходу замысловатые упражнения. При этом он постепенно, мало-помалу, увеличивал дистанцию между собой и охранниками, достигшую сегодня после полудня около 250 ярдов.

В армии он кое-чему научился и поэтому знал, что оружия, способного поразить человека на расстоянии далее тридцати ярдов, в замке не имеется. Впрочем, если быть точным, и пистолетные пули могут сделать свое дело. Однако он не должен упустить своего шанса. Он обязан рискнуть. Остановить Хаука и его капитанов — задача такого рода, которая способна на войне делать героев из совсем негероических людей. Что ответил бы Маккензи на подобное рассуждение? Он наверняка сказал бы: «Ну, это просто болтовня! К тому же не имеющая под собой никаких оснований...»

Сэм был связан по рукам и ногам почти в буквальном смысле слова, между тем угроза третьей мировой войны нарастала с каждым днем.

Его план, как считал он, был прост и относительно безопасен. Сэм испытывал искушение присвоить ему кодовое название, но, подумав как следует, не стал этого делать. Решил, что по-прежнему будет бегать по полю к югу от замка, поскольку трава там повыше, чем на других лугах, а лес погуще. Он постарается увеличить дистанцию между собой и охранниками, как сделал это после полудня, и займется гимнастикой, в том числе и приседаниями. В какой-то момент эта уловка позволит ему броситься плашмя на траву и скрыться от взора надзирателей. Потом, улучив момент, он быстро поползет в сторону леса и затем, поднявшись, побежит к изгороди.

Он продумал все самым тщательным образом. Достигнув ограды, он не станет перелезать через нее, а поступит иначе: быстренько сбросит трусы, швырнет их на колючую проволоку и, когда Рудольф и Безымянный кинутся искать его, в чем он ничуть не сомневался, завопит во весь голос, словно от сильнейшей боли, и стремительно поползет по траве прочь от ограды.

Рудольф с напарником, естественно, помчатся к светлому пятну на колючей проволоке — к его трусам. Увидев их, свисающих по другую сторону изгороди, они, несомненно, предпримут соответствующие действия: один наверняка полезет через ограду, другой же кинется в замок за псами.

Сэм подождет, пока не услышит собачьего лая, затем вернется в Махенфельд и выкрадет одежду и оружие.

И далее также все должно пройти успешно. Он доберется до автомобиля на открытой площадке и, угрожая привратнику пистолетом, заставит открыть ворота.

Все так и будет!

Но, может быть, он не все до конца продумал?

Хаукинз не был единственным умелым стратегом. Не случайно же он понял, что ему лучше не трапезничать за одним столом с адвокатом из Бостона, работающим на Арона Пинкуса!

Раздумья Сэма Дивероу прервали крики. Неподалеку шли учебные занятия, и он мог видеть дорожные знаки, выглядевшие в этом месте довольно странно, и стоявшие перед ними автотранспортные средства. Рудольф и Безымянный окликнули его, чтобы он возвратился в замок, и он подчинился, поскольку ему не разрешалось наблюдать за ходом учений.

— Извините, ребята! — прокричал он им в ответ и двинулся обратно. Лучше всего раньше времени не высовываться.

Рудольф и Безымянный скорчили недовольные рожи и поднялись с травы. Черный Берет показал напарнику палец, и тот загоготал.

Сэм взял себе за правило ежедневно после пробежки заскакивать на минутку к главным воротам. Это позволяло ему незаметно ознакомиться с расположением разного рода строений, что тоже могло пригодиться ему при побеге. Он решил, что, пожалуй, сумеет, воспользовавшись паникой, самостоятельно справиться с механизмом и открыть ворота, то есть выполнить задачу максимум, как сказал бы Маккензи.

Он продолжал на бегу размышлять над своим планом, но стоило только его ступням застучать по бровке крепостного рва, случилось неожиданное. Сперва он ощутил лишь какое-то внутреннее беспокойство, но понять его причины не мог. Затем он увидел, как через открывшиеся ворота проплыл длинный черный лимузин, встреченный привратником низкими поклонами и почтительной улыбкой. Когда же до Сэма донеслись слова, произнесенные громко человеком, сидевшим на месте водителя, а автомобиль понесся прямо на него, он, ощутив ледяной холод, подумал даже: а не лучше ли прыгнуть в ров.

— Боже всемогущий! — прокричала Лилиан фон Шнабе, правившая машиной. — Красавчик Сэм Дивероу в одних штанишках! Ты не послушался моего совета и теперь ведешь на рифы судно, на котором сам же и плывешь!

Если бы он и решился при этих словах кинуться в ров, то голос, который он услышал потом, заставил его ухватиться за ограду.

— Сэм, ты выглядишь куда лучше, чем в Лондоне! — крикнула Энни из Санта-Моники, она же — миссис Хаукинз номер четыре, или «ниспадающие и тяжелые». — Твое небольшое путешествие позволило тебе познать мир во всей его прелести!

Глава 22

План побега не был отвергнут Сэмом подобно его вариантам с номера первого по четвертый. Не вступил в противоречие со сложившимися обстоятельствами, как это произошло с вариантами под номерами пять и шесть. И не подвергся вслед за вариантом семь пересмотру. Он был просто отложен.

К Дивероу неожиданно приставили еще двух охранников, что осложнило его и без того нелегкое положение. Но если для того, чтобы повергнуть Сэма в шоковое состояние, потребовались совместные усилия обеих прелестных стражниц, то для Хаукинза оказалось достаточно и одной. И этот факт был признан им самим. Действуя осторожно, не допуская ни малейших отклонений от намеченной им программы, Маккензи и на сей раз продемонстрировал уникальную способность использовать в своих интересах любую складывающуюся на данный момент обстановку и обращать пассив в актив.

— У Энни проблема, дорогой адвокат, — заметил Хаукинз, заходя к Дивероу. — Надеюсь, что ты как юрист смог бы подсказать кое-что. Подумай-ка.

— Все проблемы, как правило, оказываются ерундовиной...

— Но только не ее. Видишь ли, семья Энни — весь этот чертов род — провела в тюрьме больше времени, чем на воле. На мамашу, папашу и братцев — Энни единственная там девица — заведено столько дел, что они занимают большую часть папок в Детройте.

— Я незнаком ни с одним из них: в банке данных их не было.

Дивероу моментально отвлекся от своих дум. Маккензи не собирался сейчас дурить ему голову. В глазах не было обычного огонька, одна лишь печаль. Что правда, то правда. Но в досье Энни ни намека не содержалось на ее хотя бы и косвенную связь с уголовщиной. Если он не ошибается, в документах она значится как единственная дочь скромных педагогов из Мичигана, любивших кропать стишки на средневековом французском. Притом ее родители уже ушли в мир иной.

— Что греха таить, служа в армии, я был вынужден сообщить о ней ложные сведения, — признался Хаук. — И обо всех остальных. Но главное — об Энни. Прошлое тяжким бременем давило на девушку, не отпускало ее. — Маккензи приглушил голос, словно ему трудно говорить, но обстоятельства таковы, что лучше уж выложить все как есть. — Энни была проституткой. Она вступила на дурной путь, столь противоестественный для нее, еще в подростковом возрасте. Работала на улицах. И ничего хорошего она не знала. У нее не было семьи и, как правило, и крыши над головой. Когда Энни не занималась своим промыслом, то сидела в библиотеках, перелистывая красочные журналы и пытаясь представить себе, какова она, порядочная жизнь. Ты знаешь, она постоянно стремилась к самоусовершенствованию. Никогда не расставалась с книгой и страсть к чтению сохранила по сей день. Старается стать лучше, чем была. Потому что по натуре своей это прекраснейший человек. И таковою она была всегда.

Память перенесла Сэма в «Савой». Энни в кровати с толстенным фолиантом в твердом лоснящемся переплете: «Жены Генриха VIII». Слова, значившие для нее так много и произнесенные ею с глубокой верой в их правоту.

Дивероу поглядел на Маккензи и повторил их негромко:

— «Если ты попытаешься слишком уж изменить свою внешность, то... лишь запутаешься вконец»... Энни сказала, что это она услышала от тебя.

Маккензи явно смутился. Видно, не забыл своих слов.

— У нее были проблемы. Как я только что говорил, Энни — по натуре своей прекраснейший человек. Но она этого не сознавала. Зато я сразу разглядел ее. Как мог бы сделать и любой другой.

— Но в чем же теперь ее проблемы с точки зрения закона? — поинтересовался Сэм.

— Все дело в ее муже-сутенере, будь он проклят! Вот уже шесть лет, как она связана с этим проходимцем. Энни помогла ему проделать путь от пляжного шалопая до владельца двух ресторанов. По существу, это она их создала и чертовски гордится ими! Ей нравится такая жизнь. Лицезрение моря, всех этих чудесных людей. Сейчас она ведет добропорядочный образ жизни, и в этом лишь ее заслуга.

— Однако в чем же суть дела?

— Он намерен избавиться от нее. Нашел себе другую женщину и не желает даже выслушать Энни. Развод по-тихому, и прощай!

— А она разводиться не хочет?

— Данный вопрос не имеет для нее большого значения. Главное, Энни не хочет потерять рестораны! И это — дело принципа: она столько труда затратила, чтобы обзавестись ими!

— Но ему не удастся так просто взять да и оттяпать себе рестораны. Речь ведь идет об имущественном разделе, а законы Калифорнии в этом отношении дьявольски суровы.

— Он пройдоха великий. Вернулся в Детройт и разыскал в тамошней полиции ее досье.

Сэм помолчал немного, затем заметил:

— Да, проблема эта сугубо юридическая.

— Ты возьмешься за нее?

— Я вряд ли могу быть тут чем-то полезен. Ведь все это потребует сопоставления аргументов и контраргументов, проведения широкомасштабной наступательной операции. Огнем отвечать на огонь, выдвигать встречные обвинения. — Дивероу прищелкнул пальцами с видом юриста-вундеркинда, озаренного блестящей идеей. Впрочем, я смог бы предложить тебе следующее: ты отпускаешь меня, и я прямиком лечу в Калифорнию. Ну а там уж я разыщу одного из самых лучших в адвокатской ассоциации детективов, — вроде тех, что показывают по телевизору, и вплотную займусь этим делом.

— Умница, мой мальчик! — воскликнул уважительно Хаукинз. — Меня радует твой боевой настрой, он пригодится тебе чуть позже. Скажем, через месяц или два.

— Но почему не сейчас? Я мог бы...

— Боюсь, что нет. Это не подлежит обсуждению, Сэм. Тебе придется побыть здесь еще какое-то время. А пока поговори с Энни. Разузнай все, что удастся. Возможно, тебе сможет помочь и Лилиан: она девица изобретательная.

С этими словами Маккензи Хаукинз удалился, обратив предварительно пассив в актив: у Сэма прибавилось сразу два новых стража. Он мог бы избавиться от Рудольфа и Безымянного, но «девочки» эти — дело иное.

Не прошло нескольких часов после их приезда, как Сэму стало совершенно ясно, что у Лилиан вряд ли останется на него много времени. В свойственной ей энергичной манере она сразу же с неистовой одержимостью принялась командовать парой выделенных в ее распоряжение слуг, хотя по-настоящему развернулась лишь ранним утром, когда боевая бригада отправлялась на занятия.

Поднималась по лестницам, побывала на верхнем этаже и даже на крепостном валу.

Стучали молотки, визжали пилы, ловко делали свое дело мастерки штукатуров. Перетаскивалась мебель — снизу вверх и сверху вниз, на веревках и с помощью рычагов, причем отдельные предметы, особо крупные и громоздкие, поднимались и опускались через окна — крепостную стену заставили великим множеством цветочных горшков с комнатными растениями, кустами и даже низкорослыми деревцами, созерцаемыми Сэмом снизу, поскольку подниматься туда ему не разрешалось.

Ну а уже днем Лилиан со своими двумя помощниками потащили куда-то краски, кисти и деревянные панели. И когда Сэм, не в силах долее сдержать любопытства, спросил ее, что происходит, то услышал в ответ:

— Навожу порядок, только и всего.

Наконец, на стену были подняты корзины с дробленым камнем и мытым гравием, а несколько позже — скамьи из бетона и — если только Сэм не ошибался и не находился сейчас в своем Бостоне — отделанный мрамором престол.

И тут он понял, чем занята Лилиан: она оборудует верхний этаж замка Махенфельд и крепостную стену под будущую резиденцию римского папы! Хаук предусмотрел все, и апартаменты, и сад, и мебель для отправления культа!

Боже мой, резиденция папы!

Энни, в отличие от Лилиан, проводила с Сэмом чуть ли не все свое время. Поскольку Маккензи считал неуместным, чтобы «девочки» питались вместе с капитанами в офицерской столовой: женщинам не полагалось делить хлеб с ударной бригадой накануне боя, — то Энни и Лилиан предписано было трапезничать в комнате Дивероу, которому, понятно, предстояло по этому случаю запахиваться в злополучное одеяло. Но Лилиан появлялась там довольно редко: она практически все время проводила на верхнем этаже, обустраиваемом ею под резиденцию.

Поэтому Сэм и Энни часто оставались вдвоем. Отношения между ними, как это ни удивительно, не выходили за рамки платонических. Ни он, ни она не выказывали ни малейшего желания изменить ситуацию. По-видимому, это объяснялось тем, что им не хотелось, чтобы кто-то из них оказался вдруг вовлеченным в творившееся вокруг них безумие, и они искренне стремились хоть как-то уберечь друг друга от возможных невзгод. Каждый раз, беседуя с Энни, Сэм все отчетливее понимал, чего добивается Маккензи от нее. Таких наивных, непосредственных натур, как она, Дивероу еще не встречал в своей жизни. Женщинам не хватает смекалки, всегда полагал он, однако Энни оказалась иной. В то время как другие, добившись желаемой цели, успокаиваются, Энни никогда не довольствовалась достигнутым. Ей было присуще достойное восхищения дерзостное стремление к новым свершениям, возглашавшее на весь мир, что она многое может и на многое готова пойти, и — о небо! — это не должно было никого огорчать.

Дивероу осознавал нависшую над ним опасность предать забвению свои замыслы. Ему стало казаться, будто именно эту женщину он и искал на протяжении последних пятнадцати лет.

Но он не мог не думать о деле. В его голове созрел новый план. Который, знал он, должен сработать.

В тот самый день, когда Хаукинз с бандой банановых капитанов отправится на операцию «Нулевой объект»!

В зале отзвучали последние, мелодичные и несколько суровые, аккорды, исполненные оркестром. Когда опустился занавес, Гвидо Фрескобальди вышел на сцену и, вытирая слезы, несколько раз поклонился под аплодисменты восторженной публики. Ему придется отложить на время свое искусство и подумать о вещах, заслонивших в данный момент от него все остальное. Он торопился: ему надо еще заскочить в костюмерную и запереть гримерную.

Его ждут! Он едет в Рим! Где его заключит в объятия столь горячо любимый им кузен, наиболее почитаемый им из всех пап — Джиованни Бомбалини, Франциск, наместник Христа! Боже, какая честь для него! Свидеться после стольких лет!

Но он не мог сказать об этом ни одной живой душе. Ни одной! Таково было условие. Так пожелал Бомбалини, — о, святая Богородица, — папа Франциск! И никто не посмел осведомиться у столь знатной особы, как первосвященник, о причине подобного волеизъявления. Правда, Гвидо был несколько удивлен. Почему Джиованни настаивал, чтобы он солгал слегка, сказав руководству, будто едет в Падую повидаться с семьей, а вовсе не в Рим. Его приятель режиссер замигал глазами, когда певец сообщил ему о предстоящей поездке.

«Ну что ж, в таком случае ты сможешь попросить свою семью, Гвидо, помолиться Святому Петру о маленькой священной лире: в этом сезоне театральная касса была не очень-то полной».

Знает ли что-нибудь режиссер? И если да, то с каких пор?

Вся эта секретность не вязалась с его представлением о Джиованни, каким он его знал раньше. Но кто он такой, Гвидо Фрескобальди, чтобы сомневаться в мудрости своего дорогого кузена, папы римского?!

Гвидо быстро добрался до костюмерной и принялся стаскивать с себя театральный наряд. Взгляд его упал на праздничную одежду, тщательно выглаженную и аккуратно висевшую на крюке посреди стены. В ней он ходит по воскресеньям на церковные мессы и сейчас наденет ее только в поезде, по дороге в Рим.

Внезапно он ощутил себя человеком неблагодарным, и ему стало стыдно. Джиованни всегда был так добр к нему! А он возьми да и вбей себе в голову тревожные мысли, причину которых и сам не смог бы понять.

Журналистка, которая устроила их встречу, дотошно расспрашивала его, какого размера одежду и обувь он носит. Не упускала ни единой подробности. Когда же он высказал удивление по этому поводу, она разъяснила все.

Гвидо даже прослезился, услышав ее ответ.

Джиованни решил купить ему новый костюм.

Хаукинз с капитанами вернулись из Рима. Последняя рекогносцировка в зоне проведения операции «Нулевой объект» прошла успешно. План не нуждался в каких бы то ни было коррективах.

Все разведданные были собраны вместе и тщательно проанализированы. Опираясь на сведения, полученные в результате использования основных способов наблюдения, применяемых на вражеской территории, Хаукинз обзавелся униформой, — точнее, черным костюмом с пасторским воротничком, — а заодно и пропуском в Ватикан вкупе с удостоверением личности, в котором значилось, что он — иезуит, занимающийся по поручению казначейства изучением эффективности сбора денежных средств. Он получил свободный доступ к спискам высших церковных деятелей и служебного персонала с самым широким полем деятельности — от роскошных апартаментов до жалких бараков.

Вся добытая Маккензи информация лишь подтверждала его предположения.

Папа выедет в замок Гандольфо в тот же день, что и в последние два года. Он был человеком организованным, и все его время строго расписывалось в соответствии с подлежавшими исполнению делами и возложенными на него обязанностями. В замке Гандольфо ожидали папу, и он непременно прибудет туда.

Автоколонна с лимузином папы римского в ее составе будет такой же скромной, как и прежде: первосвященника не отличали ни расточительность, ни претенциозность. Один мотоциклист впереди, два — по бокам его машины и еще один — сзади. Вот и весь эскорт. Число лимузинов ограничивалось двумя: один — для папы и его ближайших помощников, второй — для секретарей и низших по рангу прелатов, везших с собой текущие рабочие бумаги.

Маршрут папского кортежа пролегал по живописной дороге, о которой он говорил с восторгом всякий раз, когда упоминал Гандольфо. Это была изумительная по своей красоте виа Аппиа Антика, с холмами и древнеримскими руинами на всем ее протяжении.

Виа Аппиа Антика. Зона осуществления операции под кодовым названием «Нулевой объект».

В Цараголо были доставлены два реактивных самолета «Леар». Цараголо — аэродром для богачей. Миниатюрный седан «фиат», входивший в снаряжение рядовых турок, был куплен капитаном Нуаром якобы для эфиопского посольства и поставлен в работавший круглосуточно гараж по соседству с полицейским участком, отличавшимся крайне низким уровнем преступности.

Гвидо Фрескобальди находился тем временем на пути в Рим. Встречала его Регина. Она должна была поместить певца в арендованный ею особнячок под звучным названием «Дож», расположенный на виа Мачелли, у самой площади Испании с ее знаменитой лестницей, и окружить немолодого уже человека всяческими заботами до утра, на которое был намечен налет. Ну а утром первое, что предстояло ей сделать, — это впрыснуть в своего подопечного раствор тиопентала, который обезопасит их от него как минимум часов на двенадцать.

Хаукинз намеревался запихнуть Гвидо в свой «фиат» по пути к зоне действия «Нулевого объекта». Естественно, перед этим Регина обрядит его соответствующим образом и засунет в просторное пальто, которое скроет под собой маскарадный костюм. В частности, длинные полы.

Теперь оставалось позаботиться еще только об одном деле. Использовавшиеся на учениях два лимузина следовало отогнать в местечко Валтурнанче, в нескольких милях к северо-западу от альпийского городка Шамполук. Поближе к редко использовавшемуся частному аэродрому, с которого лишь время от времени взлетали реактивные самолеты, чьи владельцы спешили попасть на свои лыжные базы. Автомобили имели подлинные номерные знаки и были зарегистрированы на несуществующих греков: швейцарцы никогда не тревожат греков, которым по карману столь дорогие машины.

Перегнать лимузины было поручено Лилиан. Точнее, на нее возлагалось общее руководство данной операцией. В ее распоряжении находились двое парней, которые уже помогли бы ей к тому времени натянуть на Гвидо одеяние папы. Когда машины будут на месте, все трое смогут исчезнуть. Естественно, Маккензи заранее снабдит их деньгами.

Затем, как только они возвратятся в Махенфельд по завершении операции «Нулевой объект» и папа будет благополучно и в обстановке строжайшей секретности доставлен в подготовленные для него апартаменты, Хаукинз избавится также от Рудольфа и того психа, чьего имени никак не запомнить. Но повар должен остаться. Черт с ним, если даже он и узнает, кому готовит еду: ведь этого француза-гугенота разыскивает полиция шестнадцати стран.

Потом замок покинет Энни. И, конечно же, Сэм.

Он мог бы заставить Сэма подчиниться ему: тот накрепко был привязан к гаубице, которую сам же и заряжал. Но Энни он не мог постигнуть. Чего она добивается? Почему не оставит его? И зачем использовала данную им клятву против него же самого?

«Ты поклялся, что если кто-то из нас обратится к тебе за помощью, то ты не откажешь в ней. И что ты никогда не допустишь, чтобы свершилась несправедливость, если только сумеешь ее предотвратить. И вот я здесь. Нуждаюсь в твоей помощи. Несправедливость уже налицо. Идти мне больше некуда. Пожалуйста, позволь мне остаться с тобой».

Да, конечно, он должен помочь ей. Помимо всего прочего, он дал ей слово генерала.

Но почему? Не мог бы его заменить Сэм?

Проклятье!

* * *

«Итак, я умру в Гандольфо. Могло быть и хуже», — размышлял Джиованни Бомбалини, выглядывая из окна своего кабинета. Единственное, что мог лицезреть он полвека тому назад, после того как справил наполовину по-латыни, наполовину на языке ква[9]изнурительную, затянувшуюся до бесконечности заупокойную службу под неумолчный гул тучами круживших над его головой мух, — это кладбище на Золотом Берегу. Гандольфо, несомненно, — более благопристойное место.

Здесь он смог бы к тому же поработать более плодотворно: в остававшиеся еще у него недели привести в порядок хотя бы свои личные дела и сделать все возможное, чтобы наметить план действий на ближайшее будущее церкви. Он захватит с собой в Гандольфо несколько сотен аналитических записок о наиболее влиятельных епархиях во всем мире и рекомендаций по кадровым вопросам. Ему придется выбирать достойных продвижения по службе из множества кандидатур, предпочтение он будет отдавать все же молодым перспективным священникам. Хотя, такие часто не имеют с молодежью ничего общего.

Он должен был время от времени напоминать себе о том, что неподатливая старая гвардия не заслуживает презрения и не должна подвергаться ему. Старые боевые кони прошли через духовные баталии, неизвестные подавляющему большинству вопящих во все горло о необходимости реформ и перемен. Совсем не легко изменить философию целой жизни. Но испытанные в сражениях старые боевые кони знают, когда нужно отойти в сторону, чтобы пощипать луговую траву, и если только к ним обратятся, всегда готовы дать доброжелательный совет, независимо от их собственных умонастроений. Однако священнослужителям вроде Игнацио Кварце не место в церковных рядах.

Папа Франциск решил для себя, что среди последних совершенных им деяний смещений с занимаемых постов будет совсем немного. Его предсмертное слово в виде завещания зачитают после его кончины на заседании курии, а затем и опубликуют. Впрочем, от всего этого попахивает гордыней, подумал он, но если Богу не будет угодно, чтобы он, Франциск, завершил свой труд, он всегда сможет призвать его к себе, как только пожелает.

Он начал диктовать свое завещание молодому чернокожему священнику. И еще разослал во все ведомства Ватикана памятную записку, коей назначал сего юного прелата своим душеприказчиком на случай, если Христос раскроет ему свои объятия.

Джиованни сообщили, что Игнацио Кварце чуть ли не исходил криком, когда прочитал папское послание. А это может крайне отрицательно сказаться на состоянии носоглотки неистового кардинала.

— Ваше святейшество, я никак не могу отыскать коробку с шахматами. В телефонной тумбочке ее не оказалось, — сказал молодой чернокожий помощник папы, выходя из спальни с чемоданом в руках.

Джованни подумал мгновение, затем смущенно засмеялся.

— Боюсь, шахматы в ванной, святой отец. Монсеньор О(Джиллиган столь яростно излагал мне свой план разрешения проблемы перехода из одной веры в другую путем разъяснения, какая ужасная кара ожидает решившихся на это заблудших овец, что совсем заморочил мне голову, и я обо всем позабыл.

Прелат снова скрылся и тут же вернулся.

— Вот они, ваше святейшество. — Улыбаясь, молодой священник показал папе коробку с миниатюрными шахматами, принесенную им из ванной. — Я положу их в сундук с одеждой.

— Мы уже почти полностью упаковались? Впрочем, «мы» я сказал просто так, поскольку всем этим занимались только вы.

— Практически все готово к отъезду, святой отец. Пилюли и тонизирующие средства будут в моем портфеле.

— Неплохо бы прихватить и немного хорошего бренди.

— Я уже сделал это, ваше святейшество.

— Поистине, вы Божий человек, сын мой!

Глава 23

«Внимание: ремонт!»

Большой металлический знак с этой надписью был прикреплен посередине деревянного барьера поперек сельского тракта.

Снабженный наисовременнейшим красным отражателем света и эмблемой римского муниципалитета, выглядел знак весьма внушительно и официально закрывал значительный отрезок виа Аппиа Антика для всех видов автотранспорта, предлагая объезд — через лес у Аппиева холма. Поскольку остававшаяся проезжей часть дороги была исключительно узка, альтернативы объезду не имелось, если только машина была хоть чуточку крупнее самого миниатюрного «фиата». Это же касалось и седана «фиат», выведенного Хауком из гаража по соседству с полицейским участком и валявшегося в данный момент в перевернутом виде у подножия возвышенности.

Ни один более крупный автомобиль, чем пресловутый седан, не смог бы здесь развернуться. Прежде чем повернуть машину, водителю пришлось бы провести ее задним ходом по бесчисленным рытвинам и изгибам дороги чуть ли не целую милю. Правда, в принципе можно было бы попытаться проехать по широко раскинувшимся лугам у Аппиева леса, но они изобиловали камнями, крупными валунами и местами порушившимися каменными стенами, воздвигнутыми еще в древние времена. Объезд по лугам таил в себе серьезную опасность, не говоря уже о том, что он был запрещен законом.

Примерно такие мысли роились в голове капитана Нуара, неподвижно лежавшего с напудренным черным лицом в маске из дамского чулка в кустах у дороги, перегороженной барьером. Издали донесся рокот приближавшихся мотоциклов.

Все было готово.

Операция «Нулевой объект» началась.

Место было выбрано удачно. Вокруг — лишь деревья, поля да холмы. Генерал знал свое дело! Похищение могло бы состояться и на этом уединенном участке сельского тракта, а не на объездном пути, но в каком-то отношении планом «Нулевой объект» объезду отводилась первостепенная роль. Автомобили папского кортежа могли бы кое-как развернуться, но они не сделают этого, а поедут в объезд.

На тот случай, если они все-таки не поедут объездным путем, капитан Нуар сжимал в руке массивный свисток с пронзительным звуком. Его применение будет означать, что план «Эйбл», фаза первая, пункты с первого по третий, отменяется и немедленно начинается осуществление плана «Бейкер», фаза «два нуля», пункты со сто первого по сто десятый, в соответствии с которым похищение должно состояться за Аппией.

Вдали показался голубой стальной шлем с покрытым эмалью белым крестом, сверкавший в ярких лучах итальянского солнца наподобие огромного драгоценного камня. Это был передовой патруль мотоциклетного эскорта папы, главы Ватикана, как обычно именовали его. Одет он был в форму офицера полиции. Ехал со средней скоростью: более быстрая езда по старой дороге могла бы создать неудобство для тех, кто сидел в лимузинах.

Патрульный заметил деревянный барьер с большим предупредительным знаком и подкатил к нему. Капитан Нуар затаил дыхание. Офицер слез с мотоцикла, установил его на опорной «пятке» и направился к ограждению. Поднял в растерянности брови, заглянул за барьер, желая удостовериться, в чем суть ремонтных работ, и выругался.

Повернувшись в сторону приближавшегося кортежа, патрульный офицер поднял кверху обе руки. Лимузин, ехавший первым, остановился примерно в сотне ярдов от барьера.

Офицер вернулся к своему мотоциклу, вскочил на него, завел и, быстро подъехав к головному автомобилю, склонился к приоткрытому окну и сказал что-то взволнованно сидевшим внутри.

Почти тут же отворилась задняя дверца, и из нее вышел священник в черной сутане. Он и патрульный прошли к барьеру, затем принялись разглядывать дорогу, круто спускавшуюся вниз, к Аппиеву холму.

Все это время они оживленно говорили о чем-то между собой. Энергичная жестикуляция свидетельствовала о недоумении и замешательстве. Потом священник повернулся к барьеру спиной, подобрал руками полы длинной сутаны и, обойдя головную машину, направился к лимузину папы.

Капитан Нуар не мог всего разглядеть, но легкий ветерок донес до него кое-что из взволнованного разговора священника с патрульным мотоциклистом. И тогда он набрал в грудь побольше воздуха и до боли сжал зубами свисток.

Но тут, к великому своему облегчению, он услышал смех. Священник вернулся к передней машине, кивнул головой в сторону находившегося слева от него патруля и забрался назад в свой лимузин.

Таким образом, безрассудное решение было принято. Генерал Хаукинз знал, с кем имел дело.

Автоколонна, возглавляемая патрульным мотоциклистом, повернула налево, в направлении холма. Машины двигались осторожно, на малой скорости, и, когда два ехавших сзади мотоциклиста достигли первого поворота на склоне холма, капитан Нуар выскочил из зарослей и, метнувшись к барьеру, преградил им въезд на объездной путь. Знак, прикрепленный к барьеру, он заменил другим: «Динамит! Опасно! Смерть!»

Ему удалось это! Слава Богу, все вышло, как надо! Он бежал из Махенфельда, находится на пути в Рим, и, если все сложится удачно, никто не узнает о его побеге до утра! А потом окажется слишком поздно! Хаук уже будет занят своим «Нулевым объектом».

Они никак не смогут узнать о его побеге. Разве что выломают дверь в его комнату, а это маловероятно. Энни с ним не разговаривала: она заперлась от него в своей комнате в южном крыле после того, как он спровоцировал ссору. Он кричал тогда так громко, что его можно было бы услышать и на горных пиках Маттерхорна. Ну а она ответила ему на языке, который изучила в своей уголовной семье.

Рудольф и Безымянный не хотели иметь с ним ничего общего. И тем более дружить.

После размолвки с Энни Сэм симулировал перед своими охранниками неожиданные приступы ужасных болей в паху. Якобы не в силах долее терпеть, он скорчился и закричал:

— Господи, у меня кувейтский энцефалит! Я заразился пять недель назад в алжирской пустыне! О, Боже мой, я все-таки подхватил его! У меня яйца распухли, как баскетбольные мячи! Мне нужен врач!.. Позовите врача!.. Доктора скорее!

— Врача нет. Нет и не будет никакой связи с внешним миром до возвращения хозяина Махенфельда. — Рудольф был непреклонен.

— Вы поплатитесь за это! Болезнь очень заразная! — не унимался Сэм.

Вслед за этим, стиснув обеими руками трусы в известном месте, он имитировал обморок. Рудольф и Безымянный удрали в панике в гостиную. Ожив, но продолжая разыгрывать агонизирующего больного, Сэм с воплем выскочил из комнаты и бросился вверх по лестнице, призывая на помощь Всевышнего и кляня свои опухшие органы.

Рудольф и Безымянный носа не высовывали из гостиной, пока Сэм не добежал до своей комнаты и не закрыл за собой дверь. Когда же спустя какое-то время он приоткрыл ее, то увидел, как в дальнем конце коридора его охранники, прикрыв лица платками, пшикают вокруг себя дезинфицирующими аэрозолями.

Путь был расчищен! Для красивого, безопасного ухода из Махенфельда.

Лилиан и двоим ее помощникам из обслуги замка предстояло перегнать лимузины на аэродром, расположенный где-то южнее Махенфельда. Ему припомнилось, как Маккензи объяснял своей бывшей супруге этот маршрут. Дорога должна была занять у нее примерно четыре часа, и главное, что Хаукинз подчеркнул особо, ей придется вести автомобиль к аэродрому только по западному шоссе.

Аэродром!

А это значит самолеты! И самолеты эти летают в Рим! Даже если полетов нет и их не предвидится, на аэродроме наверняка найдется телефон! И радио!

В голове Сэма постепенно сложился новый план действий. Он во что бы то ни стало должен залезть в багажник второго лимузина, который поведет кто-то из обслуги замка.

Открыть замок багажника не составило особого труда. Он сделал это, когда крутился возле машин, чтобы помочь Лилиан с чемоданами и затем попрощаться с нею.

Как только его охранники в очередной раз скрылись в облаке дезинфицирующего раствора, Сэм связал три одеяла, спустился с балкона на землю, бросился к автомобилю и залез в багажник.

Находясь уже внутри лимузина, он плотнее завернулся в одеяло, благодаря небо за то, что у него есть хотя бы трусы, и стал ждать. Он рассчитывал на то, что само небо хоть немного поможет ему в его предприятии, и удача действительно улыбнулась ему.

Лимузины проскочили через ворота, и поездка началась. Через три часа дикой тряски, спусков, подъемов и гонки по швейцарским горам Сэм услышал частые и громкие гудки автомобильного клаксона. Спустя несколько секунд издали донесся ответный сигнал шедшего впереди лимузина. Автомобиль, в котором находился Сэм, замедлил ход и затем остановился. Водитель торопливо выбрался из машины. Дивероу услышал его быстро удалявшиеся шаги, а потом — звуки лившейся под напором жидкости, которые ни с какими другими не спутаешь.

Сэм осторожно приоткрыл крышку багажника, бесшумно вылез наружу и, подкравшись к стоявшему на обочине водителю, врезал ему ручкой домкрата по голове.

Не прошло и полминуты, как Дивероу стянул с оглушенного им швейцарца брюки, пиджак, рубашку и башмаки. Натянув на себя брюки и пиджак — этого пока хватит в ночной темноте, — вскочил в машину, на место водителя, и дважды нажал на кнопку звукового сигнала, давая понять, что можно трогаться.

Лилиан ответила ему такими же гудками, и они продолжили путь.

С аэродромом в Валтурнанче — это название было указано в надписи у ворот — у Сэма могли возникнуть проблемы, вполне, однако, разрешимые с помощью огромной суммы денег, обнаруженных им в пиджаке, снятом со швейцарца. Пять тысяч долларов! Американских! Хаук щедро одарил этого служащего! В его голове непроизвольно родился другой, совершенно фантастический план! С великолепным финалом!

Он справится с Хауком без всякой полиции! Без вмешательства властей! Хладнокровно остановит его, сорвет операцию «Нулевой объект» и к чертям собачьим разгонит беспутную банду — и все это одновременно! Никто в ближайшее время не будет расстрелян, вздернут на веревке или приговорен к пожизненному тюремному заключению. Замысел гениален. И безупречен.

У западной кромки аэродрома дорога круто изгибалась. Как только лимузин Лилиан вышел на этот поворот, Сэм сбросил скорость своего автомобиля, а затем и остановил его у обочины. Выключив зажигание, схватил рубашку и башмаки и, выскочив из машины, кинулся в лес.

Затаившись в темноте, он ждал неизбежного. Слышно было, как затормозил лимузин Лилиан. Она в сопровождении своего помощника поспешила к брошенной Сэмом машине.

— Это уж слишком! — возмутилась женщина. — Эта неблагодарная тварь взяла да и смылась в последнюю минуту! После того, как Мак отвалил ему столько денег! Впрочем, это меня не удивляет. У него были вялые мышцы на шее, а это всегда признак слабости... Поехали! Садись в машину! Мы почти у цели.

Час спустя Сэм Дивероу, в кожаном пиджаке и мешковатых брюках, слишком больших для него, выложил две с половиной тысячи долларов ошеломленному пилоту в ангаре аэродрома Валтурнанче в уплату за незапланированный рейс в Рим. Человек, на котором остановился Сэм, ростом был пониже его и не обладал развитой мускулатурой атлета. Считается, что пилоты, соглашающиеся на подобного рода полеты, не обладают, как правило, высокой нравственностью. Но Сэм не опасался, что его обманут и выбросят на один из альпийских перевалов.

Он добился своего! Они полетели! И достигли Рима до восхода солнца! Он, Сэм Дивероу, лучший молодой юрист в Бостоне, совершит сейчас самый головокружительный взлет в своей карьере!

Капитаны Гри и Блю, в полицейской форме, тесно облегавшей их фигуры, стояли неподвижно, укрывшись за стволами аппиевых кленов, по обеим сторонам дороги. Их правые руки, согнутые в локтях, были чуть отставлены в стороны, чтобы ненароком не пораниться короткими полыми иглами, торчавшими остриями из надетых на пальцы колец.

Как и предсказал командир, два мотоциклиста, сопровождавшие лимузин папы по бокам, повернули обратно и теперь замыкали кортеж. И опять-таки в полном соответствии с предположением генерала, грохот стоял невообразимый.

Машины проследовали одна за другой. И когда два патрульных мотоциклиста оказались наконец между двумя кленами, за которыми скрывались капитаны, Гри и Блю, стремительно выскочив из-за деревьев, взмахами левых рук оглушили обоих полицейских, а правыми вонзили острия маленьких игл в их шеи.

В считанные секунды патрульные были обездвижены.

Гри и Блю оттащили тела полицейских в ближайшие кусты, а сами оседлали их мотоциклы. Срезая путь, они промчались через кустарник вниз по склону холма, и, согласно плану, заняли новую позицию. В случае необходимости капитаны могли теперь для маскировки натянуть поверх своей формы сутаны.

Капитаны Оранж и Вер, затаившись в высокой траве, лежали на животах напротив друг друга. То, что увидели они вдали, сквозь заросли, вызвало у них смех: в мотоциклетном эскорте не хватало двух машин. Остававшиеся патрульные, пристраиваясь в хвост второго лимузина, старались выровнять свои мотоциклы.

Когда автомобиль с его преосвященством проследовал мимо капитанов, набожный Оранж перекрестился.

Капитан Вер досадливо сплюнул. Давно уже церковь не избирала папой римским француза, и все из-за этих свиней итальянцев.

Лимузин папы свернул на последний поворот и покатил под уклон. Оранж и Вер одновременно вскочили на ноги и молниеносно выполнили заранее отработанный прием по захвату полицейского мотоциклетного эскорта.

Патрульные были выведены из строя. Автомобиль с папой заворачивал к подножию Аппиева холма. До фазы номер четыре — взрывов дымовых бомб в перевернутом «фиате» — оставались секунды. Оранж и Вер приступили к своему очередному заданию, самому важному из всех, — к фазе номер семь. Фазы пять и шесть — вывод из строя средств связи и принудительное погружение в сон спутников папы римского — могли начаться в любой момент.

Фаза номер семь должна была стать венцом всей операции «Нулевой объект»: ведь ею предусматривалась подмена Джиованни Бомбалини певцом Гвидо Фрескобальди.

Потрясшие «фиат» взрывы были поистине ужасны, как и дикие вопли турок. Хаук довольно ухмыльнулся. Черт возьми, как чудесно все это — и дым и шум! Хотя криков, пожалуй, все же многовато.

Кортеж замер, словно в шоке, раздались взволнованные голоса. Один мотоцикл и два лимузина оказались на глухом объездном пути, с юга огороженном крутыми горными склонами, а с севера окаймленном дремучим лесом.

— «Лучшего и не придумаешь!» — подумал Хаукинз, поддерживая в кустах обмякшее тело Гвидо Фрескобальди.

Капитан Нуар занял свою позицию и просигналил капитанам Ружу и Брюну, которые стояли в десяти ярдах один от другого в ожидании того момента, когда можно будет приступить к выполнению фазы номер пять — к выведению из строя средств связи.

И вот этот момент настал.

Единственный оставшийся из всего эскорта ватиканский полицейский соскочил с мотоцикла и кинулся к густо дымившему опрокинутому «фиату», из глубины которого раздавались истошные вопли попавших в ловушку людей. Дверцы обоих лимузинов были распахнуты. Водители и священники, размахивая руками, что-то кричали и отдавали приказы, обращенные ко всем и ни к кому в отдельности, а затем побежали к перевернутому автомобилю.

Наконец-то!

Капитаны Нуар, Руж и Брюн в сутанах священников выскочили из своих укрытий. Брюн и Руж забрались на переднее сиденье головного автомобиля и повыдергивали все попавшиеся им на глаза провода. Нуар устремился к следующей машине, лимузину папы, и потянулся через открытую дверцу к переговорному устройству.

Неожиданно над спинкой сиденья показалась чья-то ладонь, а затем и запястье, выглянувшее из белой сутаны. Но ладонь и запястье не были белыми. Они были черными!

Хватка, которую ощутил на своей шее капитан Нуар, подкрепленная молниеносными сокрушительными ударами кулаком по его голове, была приемом, хорошо известным ему по уличным дракам. Он был характерен только для одного места на свете — для Гарлема!

Нуар с силой крутанул разламывавшейся от боли головой и, к своему несказанному изумлению, оказался лицом к лицу с собратом.

С собратом, облаченным в белоснежную сутану католического священника!

Подобная встреча не входила в планы Нуара, однако тут уж ничего не поделаешь. Как бы ни был хорош католический ягненок, его боевые приемы не простирались далее тех, что применялись на Сто тридцать восьмой улице и в Амстердаме.

Воспользовавшись этим, Нуар ткнул большим и указательным пальцами в чувствительную плоть противника и оттолкнул его от себя. Чернокожий священник вскрикнул и отпустил голову Нуара. Тот же, сделав глубокий вдох, не замедлил нанести католическому ягненку рубящий удар по затылку, после чего вернулся к своему делу: стал обрывать провода и разбивать механизм. Старый толстый гусак, притаившийся на заднем сиденье, — там же, где находился и чернокожий клирик, — и весьма похожий в своем белом одеянии на Нуара, подался вперед и бережно уложил поверженного собрата рядом с собой, поддерживая его голову так, словно бедный прелат и в самом деле был тяжело ранен.

— С ним все будет о(кей! — заверил сердобольного священника Нуар. — Не знаю, как делают подобные вещи ваши парни. Клянусь, не знаю! Но баптисты предпочитают в скачках уповать на вожжи: они ценят темп! Правда, в вашем распоряжении «фараоны»!..

Ну и чертовщина! Что за новые сюрпризы могут его ожидать? И какими еще задержками грозит ему пребывание в залитом солнечными лучами римском аэропорту Леонардо да Винчи? В общем, ночной кошмар в это яркое утро! Ночной кошмар, не компенсируемый возможностью выспаться, как это бывает обычно.

Проклятый коротышка, этот сукин сын, пилот из Валтурнанче, утверждал, что его самолет должен быть непременно осмотрен инспекторами отдела по борьбе с наркотиками! Сэм прекрасно знал, что никто не шевельнет и пальцем, если самолет взлетит в воздух с шестью сейфами, набитыми ворованным золотом, не указанными в декларации бриллиантами или сверхсекретными оборонительными планами НАТО, если только сверху не поступит соответствующего распоряжения. Однако все его протесты не возымели никакого действия. Впрочем, не совсем так, поскольку в конце концов его заставили раздеться и затем подвергли обыску.

— Простите, синьор, а где ваше нижнее белье? Куда вы его подевали?.. Эй, парни, проверьте самолет еще раз!

— Это безумие какое-то! — завопил Дивероу. — При чем тут какие-то трусы...

— О чем это вы? — спросил капитан с явным подозрением.

— О трусах! — Сэм очертил их контур в воздухе. — Ну где бы мог я потерять их тут?..

— Ах-ах-ах! — покачал головой пилот. — Швейцарские горцы носят длинные подштанники. Притом с накладными карманами. С клапанами. И со множеством пуговиц. А в пуговицах имеются пустоты.

— Но я не горец и не швейцарец! Я американец! Брови капитана взметнулись кверху.

— Ах-ах-ах, синьор... Мафия? — произнес он, понизив голос.

Этот цирк продолжался бы бесконечно долго, если бы Сэм не догадался вручить этому коротышке десять стодолларовых американских банкнот, сразу же изменивших настроение капитана и освободивших Сэма от всяческих подозрений.

— Где я могу взять такси?

— Прежде вам следует обменять свои деньги на итальянские, синьор: ни один таксист не сможет дать вам сдачу со стодолларовой бумажки.

— У меня не осталось больше ни одной стодолларовой купюры. Только пятисотенные.

— Тогда он позовет полицию: несомненно, такие крупные банкноты не могут быть подлинными. Вам нужны лиры.

«Боже мой, полиция!» — подумал Сэм. Сейчас он меньше всего хотел бы иметь дело с полицейскими и истеричными таксистами. Ибо ни те, ни другие определенно никак не вписывались в его гениальный план срыва операции Хаукинза.

И поэтому он чуть ли не час простоял в очереди в кассу, где производился обмен денег, и все для того, чтобы услышать сперва от заправлявшей этим делом усатой дамы, что купюры такого достоинства должны быть проверены спектрографом.

— Простите, синьор, — проговорила наконец дама с усиками по истечении довольно долгого времени. — Мы проверили ваши банкноты на четырех разных аппаратах. Они подлинные. Вот ваши лиры. Найдется ли у вас для них свободный кейс или чемодан?

Часы показывали 9.45. Время у него еще было! До Рима на такси — около часа, если, конечно, ничто не помешает, и примерно с полчаса уйдет на то, чтобы добраться до южных окраин Рима, откуда он сможет выехать на Аппиеву дорогу.

Путь до Аппии займет не более двадцати минут или около того. Он был уверен, что сумеет узнать дорожные знаки, которые видел во время учебных занятий. В общем, он попадет в зону предстоящей операции «Нулевой объект» по крайней мере за полчаса до ее начала.

Он остановит Маккензи, предотвратит третью мировую войну, устранит угрозу пожизненного заключения и вернется домой в Бостон, имея в кармане чек на крупную сумму в швейцарском банке!

Проклятье, как хочется курить: будь у него пара сигарет, он закурил бы их одновременно!

Сэм промчался через здание аэровокзала к двери, над которой было написано на трех языках слово «такси», и, тяжело дыша, выскочил на бетонированную площадку.

Всю представшую его взору территорию аэропорта занимали сотни неподвижных тележек, нагруженных багажом. Сбившаяся в отдельные группы публика была готова учинить бунт.

Сэм подошел к одному из туристов.

— Что происходит тут?

— Эти проклятые бездельники таксисты объявили забастовку!

Сэм принял решение. У него было несколько сотен тысяч лир в раздувшихся, словно паруса, карманах. Должен же найтись на автостоянке хотя бы кто-нибудь с собственной машиной.

И Сэм отыскал такого автолюбителя. В 11.20. И предложил ему деньги. Чем быстрее он поедет, тем больше лир он получит, — счет, понятно, шел на тысячи. Тот согласился.

11.32! Он добьется своего!

Он обязан сделать это!

И сейчас для него нет ничего важнее этой цели!

Почему он настраивает себя так? Потому что он не может иначе.

Гри и Блю потуже перепоясали сутаны веревкой. Они стояли на коленях, скрытые густым подлеском и раскидистыми ветвями деревьев, росших по краям древней дороги у подножия холма. Оба они были готовы хоть сейчас выскочить из зарослей и приступить к выполнению фазы номер шесть, предусматривавшей выведение из строя всех автотранспортных средств. Опрокинувшийся «фиат» находился как раз перед ними. Из него валил дым и разносился ветром во все стороны. Пять помощников папы, оба водителя лимузинов и единственный из оставшихся в строю патрульных мотоциклистов пытались добраться до истошно вопивших турок.

Впрочем, число присутствующих особого значения для капитанов не имело. Стоит им только оказаться у извергавшего дым автомобиля, как они споро справятся со своим делом. Тем более что при виде более чем странного поведения людей, облаченных в сутаны, их жертвы охватит растерянность. Для капитанов не составит особого труда обездвижить одного за другим всех противников. На западном фланге будет дежурить капитан Руж. Он перехватит там всякого, кто, разобравшись в обстановке, попытается добраться до лимузинов.

Пора!

Гри и Блю ринулись из кустов в хаотическое смешение дыма, воплей турок и взмахов руками. Просторные сутаны развевались по ветру. Иглы были наготове.

Люди из окружения папы один за другим валились на землю с блаженными улыбками на умиротворенных лицах.

— Вяжите их! — крикнул Гри туркам, после того как эти три «жертвы автокатастрофы» выбрались через окна и из-под машины. — Подайте мне веревку.

— Только не туго, вы, маньяки! — гаркнул грубо Блю. — Помните, что наказывал шеф! — И тут же неожиданно взревел: — О Боже! — Он схватил Гри за плечо и показал пальцем на землю за клубившимся дымом. — Что это такое? Что, капитан?

Посредине проезжей части дороги, на полпути к лимузинам, лежал на спине капитан Руж. Поднятая кверху рука была согнута в запястье, так и не успев закончить движение. Маска не могла скрыть выражения олимпийского спокойствия на его лице. Судя по всему, он запутался в длиннополой сутане, споткнулся и при падении нечаянно воткнул острие иглы себе в живот.

— Скорее! — бросил Гри. — У нас же есть противоядие! Генерал все предусмотрел! — На то он и генерал! — заметил Блю.

— Давай! — приказал Хаукинз, поддерживая Гвидо Фрескобальди, который неожиданно запел.

По другую сторону пыльной дороги Маккензи увидел капитана Оранжа. Выбравшись из кустов, тот несся по направлению к лимузину папы. «Ненужная спешка», — подумал генерал: папа не собирался бежать. Его преосвященство помог своему помощнику поудобнее устроиться на сиденье и теперь вылезал из машины с гневным выражением лица.

Хаукинз схватил Фрескобальди за руку и повел к лимузину.

— Мы не причиним вам вреда, сэр, — проговорил генерал папе. Это было типичное обращение к пленнику.

— Скоты! — взревел папа громоподобным голосом, пронесшимся эхом через Аппиевы леса и холмы. — Звери! Убийцы!

— Что такое?

— Баста! — опять прогремел голос папы Франциска. В глазах его сверкали молнии. В глазах исполина в телесной оболочке простого смертного. — Возьмите мою жизнь! Вы убиваете моих любимых детей! Детей Бога! Вы проливаете кровь невинных людей! Отправьте же меня к Иисусу! Прикончите и меня тоже! И, может, Бог простит ваши души!

— О-о, во имя Христа... во имя Неба, замолчите! Никто никого не собирается убивать!

— Но я же вижу! Дети Христа мертвы!

— Это всего лишь лошадиная доза снотворного. Никому не причинено и не будет причинено никакого вреда.

— Но они мертвы! — заявил Франциск, однако уже не столь убежденно, озираясь в растерянности по сторонам.

— Они мертвы не более, чем вы. Зачем мы стали бы связывать их, если бы они были мертвыми? Оранж, давай сюда!

— Слушаюсь, мой генерал! — ответил Оранж, обойдя лимузин спереди.

— Вытащите того цветного парня из машины. Должно быть, это личный гость папы.

— Этот человек — священник. Мой помощник!

— Что вы говорите? А я подумал, что этот мальчик — из церковного хора... Полегче с ним, Оранж, — сказал Маккензи, когда итальянец вытащил находившегося в бессознательном состоянии черного прелата из автомобиля. — Положите его в кусты и расстегните ворот: чертовски жарко в таком одеянии!

— Вы утверждаете, что все они живы? — недоверчиво спросил Джиованни.

— Да, конечно, — ответил Маккензи и подал Веру сигнал готовить Фрескобальди к подмене. Двойник римского папы вел себя совершенно спокойно.

— Я вам не верю! Вы убили их! — снова закричал папа.

— Да замолчите же вы наконец! — произнес Хаукинз, но не в вопросительном тоне. — Послушайте же меня! Не знаю, как вы там руководили своими людьми, но, думаю, отличить живого солдата от мертвого вы можете.

— О Боже!

— Капитан Гри! — крикнул Маккензи скандинаву, который, с маской на лице, связывал священника у переднего лимузина. — Пожалуйста, поднимите этого человека и перенесите сюда.

Гри выполнил приказ. Маккензи взял папу за правую руку.

— Вот, дотроньтесь до шейной артерии этого человека. Чувствуете пульс?

Зрачки папы сузились, он сосредоточенно следил за артерией.

— Да... сердце бьется... Вы сказали правду. А другие? Они тоже живы? И их сердца бьются?

— Я же дал вам слово! — твердо проговорил Хаукинз. — Я должен сделать вам замечание, сэр. Победитель не лжет, если уверен, что его положение прочно. Мы отнюдь не скоты, сэр! Просто у нас мало времени, и поэтому мы вынуждены применять те средства, которые могут помочь нам сэкономить его. — Генерал подал Веру знак привести Фрескобальди, находившегося под действием наркотических препаратов, и затем вновь обратился к его преосвященству: — Боюсь, нам придется внести кое-какие изменения в ваше одеяние. Я буду вынужден...

Маккензи умолк. Папа Франциск с изумлением смотрел на Гвидо Фрескобальди. Он только сейчас узнал оперного певца. Чисто выбритый, без бороды и усов, его кузен более походил на Джиованни Бомбалини, чем сам Бомбалини.

— Гвидо! Это же Гвидо Фрескобальди! — вскричал папа так громко, что его, наверное, можно было услышать и в Неаполитанском заливе. — Гвидо, моя родная плоть! Моя кровь!.. Это же Гвидо!.. О Матерь Божья!.. И ты, Гвидо, — часть этой... этой ереси!

Синьор Гвидо Фрескобальди только улыбался.

— Сердце красавиц склонно к измене...

— С ним все в порядке, сэр, но с сегодняшнего утра он не все понимает. И будет оставаться таким еще некоторое время... Простите, но нам необходимо снять кое-что из ваших атрибутов и надеть на него!.. Капитан Оранж!.. Капитан Вер!.. Подайте руку мистеру Франциску.

— Сюда! — произнес Хаук тоном генерала-победителя.. Держа Гвидо Фрескобальди за плечи, он любовался полученным результатом. — Вы не находите, что он ничем не отличается от вас?

Франциск был ошеломлен. «Боже великий! Этот мерзкий Фрескобальди — вылитый я. Просто чудо Господне!»

— Вы с ним — как две капли воды, мистер папа! Папа Франциск едва слышно спросил:

— Вы хотите посадить этого... Фрескобальди на трон Святого Петра?

— По моим подсчетам, часа через два.

— Но почему?

— Поверьте, вы здесь ни при чем. Мне известно, вы прекрасный малый...

— И все-таки почему? Ради Бога, почему? То, что говорите вы, не ответ.

— И не рассчитывайте на него, — отрезал Хаук. — И еще: мне не хотелось бы, чтобы вы надорвали голосовые связки от крика. У вас такой мощный голос.

— Все же я вынужден буду надрывать связки, раз вы не желаете ничего объяснить мне... А-а-а-а!..

— Хорошо! Хорошо! Мы похитили вас. Чтобы получить выкуп. С вами все будет в порядке. Ни один волосок не упадет с вашей головы. Слово генерала.

Их разговор прервали подбежавшие к ним капитаны Гри и Блю.

— Район контролируется, генерал! — пролаял Гри.

— Введение снотворного произведено. К отправлению все готово! — добавил Блю.

— Хорошо! Мы трогаемся! Всем покинуть район операции! Приступить к выполнению соответствующих инструкций! У каждого — свое задание! Вперед!

Еще не умолк отзвук команды, как раздалось шмелиное жужжание. Это заработал двигатель вертолета, укрытого на замаскированной площадке в пятидесяти ярдах от центра проведения операции «Нулевой объект».

А затем вдруг послышался еще один звук. Со стороны дороги у вершины Аппиева холма. Резкий скрип тормозов.

— Стойте! — донесся из леса громкий вопль. — Ради Христа, остановитесь!

— Что такое?

— Бог мой!

— Что случилось?

— Сейчас объясню.

— Говори же!

— Отбой!

— Кретин!

Спотыкаясь на каждом шагу, Сэм спускался бегом с вершины холма по старой пыльной дороге. Выскочив из-за поворота, он подбежал к лимузинам и упал на одно колено.

Джиованни Бомбалини в изумлении уставился на Сэма и, увидев, что тот преклонил колено, машинально обратился к нему со словами благословения:

— Во имя Отца...

— Да замолчите ли вы! — рявкнул на папу Маккензи. — Проклятье, Сэм! Какого дьявола тебе здесь нужно? Мы предполагали, что тебе нездоровится...

— Эй, все вы, послушайте меня! — завопил Сэм. — Оглянитесь! — Он поднялся на ноги. Капитаны застыли на месте с каменным выражением лица. — Уходите отсюда! Сматывайтесь подальше, если вам жизнь дорога! Оставьте генерала одного! То, что вы делаете, — ловушка для вас! Махенфельд пал! Это случилось прошлой ночью! На ноги подняты сотни агентов Интерпола... — Челюсть Сэма внезапно отвисла, когда он взглянул на Маккензи. — Что ты сказал?

— Ты, сынок, палишь, как из пистолета. Я говорил уже тебе, что уважаю твой ум. Но, к сожалению, не могу утверждать, что и ты уважаешь мой опыт и знания. — С этими словами Маккензи отстегнул один из ремней, перекрещивавшихся на его груди поверх полевого френча. К ремню была прикреплена большая кожаная сумка, бившая по бедру при ходьбе. — Учти, парень, ни одна из серьезных наступательных операций не осуществляется без устойчивой связи с командным центром. Во всяком случае, после тысяча девятьсот семьдесят первого года. Черт побери, я пользовался портативным радиопередатчиком, чтобы через Ли Соль в Камбодже поддерживать контакт с частями, действовавшими на берегах Меконга.

— О чем ты?

— О высокочастотной радиосвязи, мой мальчик. Берешь нужную тебе таблицу — и можешь передавать и принимать радиограммы одновременно. Ты мыслишь и живешь старыми категориями, Сэм! Всего лишь полчаса назад вокруг Махенфельд а порхали только бабочки. Не знаю, как это вышло, но тебе крупно повезло, что добрался сюда без всякого сопровождения... Подумай, что случилось бы с тобой, если бы ты оказался здесь не один... Все в порядке, друзья! Приступаем к выполнению фазы восемь... Послушай, Сэм, ты отправишься вместе с нами в небольшую прогулку! И предупреждаю, парень, если ты выкинешь еще какой-нибудь фортель, я открою дверцу вертолета на высоте две тысячи футов, и тогда лети, куда пожелаешь!

— Мак, нельзя так! Не забывай об угрозе третьей мировой войны!

— А ты поразмысли о прелестях свободного падения, без парашюта, прямиком в тарелку со спагетти!

И тут раздался еще один звук. Тревожный. С вершины холма. Опять со стороны дороги.

Капитаны и турки замерли.

Хаукинз вертел головой, оглядываясь по сторонам и устремляя то и дело свой взгляд в сторону Аппиевой дороги.

Папа Франциск произнес лишь одно слово:

— Карабинеры.

Издали донеслось завывание полицейских сирен. Машины быстро приближались.

— Проклятье! Как это могло случиться, черт возьми?.. Сэм, это твоя работа?

— Боже мой, конечно, нет! Я ничего такого не делал... Да и не хотел, чтобы...

— Думаю, вы просчитались, синьоры, — произнес мягко папа.

— Что?.. В чем просчитались?

— Наш кортеж должен был остановиться возле маленькой, или, лучше сказать, не такой уж большой, деревушки Тускабондо. Всего лишь в миле отсюда.

— Господи!

— Бог милосерден, синьор генерал.

— Эти болваны, черт бы их всех побрал, прочешут холмы и поля!

— И возьмут под наблюдение воздух, генерал! — возбужденно воскликнул капитан Оранж. — У карабинеров целая армада вертолетов! Они могут обложить все небо!

— Господи!

— Слава тебе, Санта Мария! Слава Господу Богу! Только во Всевышнем спасение, генерал!

— Я уже сказал вам: заткнитесь!.. Капитаны, выньте ваши карты! Быстрее!.. Гри и Блю, прошу вас оценить маршруты отхода Е-восемь и Е-двенадцать. Другие маршруты хотя и короче, но более опасны. Даю минуту на размышление!.. Оранж и Вер, приведите сюда Фрескобальди. А сами присоединяйтесь к остальным!.. Сэм, оставайся здесь!

Вой полицейских сирен становился все громче. Казалось, что он уже раздается совсем рядом, у ответвления от Аппиевой дороги объездного пути. Фрескобальди, повиснув на могучих руках Маккензи, громко запел.

— Синьор, вы дали слово генерала, — промолвил Джиованни Бомбалини, шагнув к Хаукинзу. — Вы казались мне искренним.

— Что?.. Да-да, конечно. Вы не так уж отличаетесь от меня, как я подозреваю. Руководить людьми — дело весьма ответственное.

— Разумеется. И честность — одно из главных проявлений чувства ответственности. — Папа бросил взор на неподвижные тела людей из своего кортежа, лежавшие на траве в свободных позах, и, убедившись, что никому из его спутников не было нанесено никаких физических повреждений, добавил: — Понятно, так же как и сострадание к ближним своим.

Хаукинз почти не слушал его. Он поддерживал на руках Фрескобальди, не спускал настороженного взгляда с Сэма Дивероу и наблюдал за капитанами Гри и Блю, занятыми окончательной рекогносцировкой по карте.

— О чем вы? — спросил он рассеянно папу.

— Вы говорили, что не намереваетесь причинять какой-либо вред ни мне, ни моим людям.

— Конечно, нет. Кто даст хороший выкуп за ваш труп? Разве что ваши люди...

— А Фрескобальди, оказывается, силен как вол, — проговорил папа скорее для себя, чем для Маккензи, разглядывая почти невменяемого певца. — Он всегда был таким... Синьор генерал, раз я обещал, значит, поеду с вами без всякого сопротивления, а возможно, даже и в чем-то помогу, если вы сделаете мне одолжение, о котором хочу попросить. Как один руководитель другого.

Хаукинз покосился в сторону папы:

— О чем это вы?

— Речь идет о коротенькой записке, на английском, всего лишь в несколько слов. Она должна остаться у моего помощника. Я не против того, чтобы вы прочитали ее.

Маккензи достал из кармана френча блокнот, вырвал из него листок бумаги, вытащил химический карандаш и протянул Франциску.

— В вашем распоряжении пятнадцать секунд. Папа положил листок на капот лимузина и начал быстро писать. Потом подал свое послание Хауку.

"Я в безопасности. С Божьей помощью я буду с вами, как шахматист О(Джиллиган — со мной.

Крикун".

— Если это шифр, то очень уж примитивный. Положите записку цветному парню в карман. Мне нравятся слова о том, что вы в безопасности.

Джиованни Бомбалини подбежал к своему помощнику, сунул листок во внутренний карман его сутаны и вернулся к Хаукинзу.

— Вы, синьор генерал, теряете время.

— Что?

— Оставьте Фрескобальди в лимузине. Живее!.. Там портфель. С моими таблетками. Достаньте их, пожалуйста.

— Что?

— Если не поторопитесь, через пять минут вы будете в курии! Где еликоттеро?

— Вы о вертолете?

— Да.

— Здесь, рядом.

Капитаны Гри и Блю закончили свое короткое совещание.

— Люди проинструктированы, генерал! — доложил Гри. — Мы отправляемся! Встретимся в Цараголо!

— В Цараголо? — переспросил папа. — Это же аэродром в Монти-Пренестини?

— Верно, — сказал Хаук и вдруг с любопытством взглянул на папу Франциска. — Ну и что?

— Прикажите им приземлиться севернее Рокка-Приора! В Рокка-Приора — батальоны полиции.

— Это к востоку от Фраскати?

— Да!

— Вы слышали его, капитаны? Обойдите стороной Рокка-Приора! А теперь — марш отсюда! — заорал Хаук.

— Нет! — завопил Сэм и бросился было назад по дороге в сторону холма. — Вы все — сумасшедшие! Безумцы! Я остановлю вас всех! Всех до единого!

Джиованни выпрямился и вежливо обратился к Сэму:

— Молодой человек, не будете ли вы настолько любезны, что успокоитесь и станете делать все так, как велит синьор генерал?

Тут появился капитан Нуар.

— Птичка готова, генерал! Сейчас покинем стоянку.

— Мы прихватим с собой еще одного пассажира, капитан. Адвоката. Можете воткнуть ему иглу, если сочтете нужным.

— С большим удовольствием, — отозвался Нуар.

— Одну дозу, капитан.

— Есть!

Джиованни Бомбалини — он же Франциск, папа римский, глава святой католической церкви, — и генерал Маккензи Хаукинз, дважды удостоенный высшей боевой награды — Почетной медали конгресса США, уложили певца Гвидо Фрескобальди в папский лимузин и со всех ног бросились через Аппиев лес к вертолету.

Бежать Франциску было тяжело. Он призывал на помощь Святого Себастьяна, покровителя спортсменов и, в конце концов, доведенный до крайности, подхватил полы своей сутаны и заработал своими жилистыми крестьянскими ногами с такой прытью, что едва не обогнал Маккензи — уже у самого вертолета.

Реактивный «Леар» летел над облаками, устлавшими небо в районе Цараголо. Управлял воздушной машиной капитан Нуар. Капитан Руж занял место второго пилота справа от него. Хаукинз и папа Франциск устроились в отсеке за спинами пилотов, напротив друг друга, каждый у своего окна.

Маккензи в смущении взглянул на Франциска. Из своего многолетнего опыта он знал: когда командир поставлен в тупик, самое лучшее, что можно сделать, — это не делать ничего до тех пор, пока обстановка не потребует решительных действий.

Но сейчас дело было не в этом. Его смущало то, что Франциск не был похож ни на одного противника, с которым Маку приходилось когда-либо встречаться.

Проклятье!

Папа Франциск сидел напротив Мака в расстегнутой шерстяной сутане, из-под которой виднелась нижняя рубашка. Башмаки он скинул, едва забрался в вертолет, и теперь, сложив руки, глядел в иллюминатор со счастливым лицом владельца аэроплана, совершающего свой первый полет. Это было удивительно. И создавало чувство неловкости.

Проклятье!

Но почему?

Маккензи решил, что уже не было больше смысла скрывать свое лицо под маской. Другие должны еще находиться в них для собственной безопасности, но ему уже все равно.

Он снял маску со вздохом облегчения.

Франциск оглядел генерала не без удовольствия и кивнул, словно говоря: «Рад встретиться с вами лицом к лицу».

Проклятье! Хаукинз полез в карман за сигарой. Извлек ее, отгрыз

кончик и достал спички.

— Пер фаворе? — наклонился к нему Франциск.

— Что? — не понял Маккензи.

— И мне сигару. Если можно, синьор генерал. Не возражаете?

— О, нет-нет, конечно! Пожалуйста.

Хаукинз вытащил из кармана вторую сигару и протянул папе. Затем, вспомнив, достал из другого кармана маленькие ножнички.

Но с ними он опоздал.

Франциск уже отгрыз кончик сигары, сплюнул его, как будто так и надо, взял из рук Мака спички и зажег

одну.

Папа Франциск, наместник Иисуса Христа на земле, прикурил сигару. И когда кольца ароматного дыма поплыли над его головой, он откинулся на спинку сиденья, скрестил ноги под сутаной и снова склонился к круглому окошку.

— Грация! — сказал Франциск.

— Прего, — ответил Маккензи.

Часть четвертая

Успех любой корпорации в конечном счете зависит от основных продуктов, производимых ею, и услуг, которые она оказывает. При этом, насколько это, конечно, возможно, необходимо через средства массовой информации убедить потенциального клиента в том, что данные продукты и услуги являются ему жизненно необходимыми.

«Экономические законы Шеперда», кн. CCCXXI, гл. 173.

Глава 24

Сэм сидел на подушке, положенной на сиденье металлического стула, в северо-западной части махенфельдского парка. Это место для их встреч Энни выбрала после долгого тщательного обдумывания. Отсюда открывался самый красивый вид на Маттерхорн, вершина которого виднелась в отдалении.

Прошло три недели после того ужасного дня. После завершения операции «Нулевой объект». Капитаны и турки отбыли в неизвестном направлении, чтобы навсегда затеряться. Из прислуги остался лишь повар, который помогал Энни и Сэму убираться в замке и ухаживать за садом. Маккензи был не очень-то силен в хозяйственных делах, но зато регулярно ездил на машине в деревню за свежими газетами. Кроме того, он ежедневно беседовал с высокооплачиваемым врачом, приглашенным из Нью-Йорка. Доктор, специалист по внутренним болезням, так и не уразумел, почему ему платят бешеные деньги за то, чтобы он ничего не делал, но жил в этой роскоши, в комнате с видом на озеро. Поскольку же втайне от налоговой инспекции он получал недекларированные суммы, то не жаловался.

Франциск — Сэм не мог заставить себя называть его папой — поселился в комфортабельных апартаментах верхнего этажа, заранее подготовленных для него Хаукинзом. Днем его можно было видеть прогуливающимся

вдоль стены среди горшков и кадок с разнообразными растениями.

Маккензи Хаукинз все-таки провернул операцию! Выиграл самую большую битву в своей жизни. По строго засекреченным, крайне сложным в техническом отношении каналам связи он передавал в Ватикан свои требования о выкупе папы. Ультравысокочастотный радиопередатчик рассылал из Альпийских гор через Бейрут в Алжир шифрограммы, ретранслировавшиеся через пустыню и океан в Марсель, Париж, Милан и, наконец, в Рим.

В соответствии с установленным Хаукинзом графиком ответ Ватикана должен быть передан из Рима по радио и ретранслирован из Бейрута в пять часов пополудни.

Маккензи выехал на мотоцикле в сторону одинокого домика на одной из альпийских вершин, где была установлена самая современная радиотехника, доставленная в свое время в Махенфельд компанией «Шато Сьуис» и использовавшаяся исключительно самим Маккензи. Кроме него, о радиостанции в Альпах не знал никто.

О Господи, сегодня в пять часов дня! Сэм старался не думать о том, что произойдет в это время.

Замок между тем жил своей жизнью. Энни вышла с террасы и направилась по лужайке в парк. Под мышкой она, как обычно, держала толстенную книгу в красочном глянцевом переплете, в руках поблескивал серебряный поднос с двумя стаканами. Походка у нее была упругая, легкая и грациозная, как у балерины. Свободно спадающие светло-каштановые волосы прекрасно подчеркивали розовый цвет ее нежной кожи. Огромные ярко-голубые глаза с длинными ресницами, казалось, излучали саму жизненную энергию.

Он научился кое-чему от этих «девочек», размышлял Сэм Дивероу. Их несхожесть, яркая индивидуальность всякий раз оборачивалась для него подарком. И если все в жизни когда-нибудь образуется, он будет благодарен судьбе за эти дары.

Но, наверное, самое главное он усвоил от Энни: добиваясь совершенства, не отказывайся от прошлого.

До лужайки донесся чей-то смех. Энни взглянула на крепостную стену. На ней, склонившись над парапетом, стоял Франциск. В ярком лыжном свитере.

Они давно уже вели свою собственную игру, Энни и Франциск. Если Хаукинза не было поблизости, они затевали разговор. Сэм был уверен, — и Энни этого не отрицала, — что во время своих нескончаемых визитов в папские апартаменты она проносит туда стаканы с кьянти, полностью исключенные врачами из диеты Франциска. Энни с Франциском стали добрыми друзьями.

Спустя несколько минут мнение Сэма подтвердилось: на столик неподалеку от него Энни поставила поднос с питьем. Ее глаза сияли.

— А знаешь ли, Сэм, Иисус был весьма практичной личностью. Обмывая ноги Марии Магдалины, он давал этим понять окружающим, что она — человеческое существо. Возможно, даже очень прекрасное, несмотря на тот образ жизни, который вела она. И что не следует бросать в нее камни, у многих из толпы ноги скорее всего не такие чистые, как у нее. Ну и многое еще хотел он сказать в том же духе.

На последнюю скалу Маккензи взобрался с помощью альпенштока. Дорогу, все время круто поднимавшуюся кверху, на этот раз так занесло снегом, что она стала непроходимой для мотоцикла, и последние двести ярдов пришлось преодолевать пешком. Когда он добрался до цели, часы показывали без одиннадцати пять по цюрихскому времени.

Прием начнется через одиннадцать минут. Из Бейрута. Через пять минут их повторят на случай возможных ошибок при расшифровке принятой радиограммы. В конце повторного радиосеанса он должен будет подтвердить прием, отстучав шифровку в Бейрут — четыре тире, повторенных дважды.

Войдя в домик, Хаук запустил генератор и с удовлетворением наблюдал, как вводились в действие мириады мельчайших элементов, о чем свидетельствовало слабое гудение внутри приборов.

Когда загорелись два зеленых мерцающих огонька, означавших, что к приему все готово, Маккензи включил электрообогреватель, и от быстро раскалившихся докрасна спиралей волнами заструился теплый воздух. Затем Хаукинз потянулся к мощной коротковолновой установке, защелкал тумблерами и повернул регулятор громкости до предела. Радиосеанс начнется через три минуты.

Он подошел к узкому окну и раздвинул шторы. Снаружи, за металлической решеткой, в колеблющейся синей дымке ярко сверкал серп луны.

Вернувшись к панели радиостанции, Мак начал неторопливо, с уверенной мягкостью вращать ручки настройки. Из динамика вырвался многоязычный говор. И лишь когда он точно настроил свою станцию на волну приема, наступила тишина. Осталась всего одна минута!

Маккензи достал из кармана сигару и закурил. С наслаждением вдохнул табачный дым, а затем стал выпускать его изо рта — кольцо за кольцом.

Прозвучал первый сигнал. Четыре коротких тире, тут же повторенных. Канал связи был чист.

Хаукинз взял карандаш и, положив руку на блокнотный лист, приготовился записывать шифровку, как только ее начнут передавать из Бейрута.

Передача радиопрограмм закончилась, и у Хаукинза оставалось пять минут на расшифровку перед повторной передачей текста. И за это время надо было превратить цифры — в буквы, а буквы в слова.

Закончив эту работу, Мак уставился в изумлении на полученный из Ватикана ответ.

Это невозможно!

Наверное, он совершил какие-то ошибки при приеме радиопрограммы из Бейрута.

Морзянка зазвучала снова.

Хаукинз записывал полученные сигналы на чистом листе блокнота.

Записывал аккуратно.

Предельно точно.

Передача шифровки началась тем же, чем и закончилась: четырьмя тире, повторенными дважды.

Маккензи придвинул к себе шифровальную таблицу. Он был убежден, что знает ее наизусть, но сейчас не было времени на ошибку. Он старательно проверил каждую точку, каждое тире.

Каждое слово.

Ошибок не было.

Невероятное случилось.

"Что касается вашего безумного требования выкупа в размере четырехсот миллионов американских долларов, собранных по всему миру епархиями из расчета по доллару с каждого верующего, то казначейство папского престола не считает возможным даже рассматривать его, равно как и другие обращения подобного рода. Его святейшество папа римский чувствует себя превосходно и шлет вам свое благословением во имя Отца, Сына и Святого духа.

Игнацио Кварце,кардинал, хранитель ватиканской казны".

«Шеперд компани лимитед» приостановил операции. Маккензи Хаукинз прогуливался по тенистым тропинкам махенфельдского парка, курил одну за другой сигары и равнодушно поглядывал на безграничную красоту Альп.

Не вдаваясь в оценку стоимости недвижимости и оборудования, Сэм подсчитал лишь денежные ресурсы корпорации. От первоначального капитала в сорок миллионов долларов осталось двенадцать миллионов восемьсот десять тысяч четыреста тридцать один доллар и два цента.

К этому следовало приплюсовать и выделенные на непредвиденные расходы 150 тысяч долларов, которые так и остались невостребованными.

В целом неплохие показатели. Тем более что пайщики повели себя как запаниковавшие стервятники и отказались от своей доли в капитале корпорации. Они вообще не желали иметь ничего общего ни с «Шеперд компани», ни с кем-либо из ее персонала. Никто из этих кретинов не хотел утруждать себя даже элементарным подсчетом размера понесенных им убытков, во всяком случае до тех пор, пока администрация корпорации не нарушит клятву никогда более не вступать с ним в контакт, данную ею на Библии, Коране, Книге пэров и «Майн кампф».

Франциску, щеголявшему теперь тирольской шляпой с пером и своим любимым лыжным свитером, было разрешено покидать апартаменты на верхнем этаже. Исходя из здравого смысла все согласились, обращаясь к нему, называть его дядюшкой Франциском.

Поскольку он не порывался бежать, а всему иному предпочитал общение с обитателями Махенфельда, дядюшке Франциску была предоставлена полная свобода передвижения. Правда, кто-нибудь всегда находился поблизости от него, но не для того, чтобы предотвратить побег, а лишь на тот случай, если ему понадобится вдруг чья-то помощь: ведь дядюшке Франциску было как-никак за семьдесят.

Особенно много времени проводил с ним повар, поскольку дядюшка Франциск частенько захаживал на кухню, где колдовал над замысловатыми рецептами соусов или, испросив на то разрешение у повара, давал волю своим кулинарным фантазиям.

Однажды дядюшка Франциск обратился к Маккензи с необычной просьбой, и тот сразу отклонил ее.

Нет! Ни в коем случае! Ни одного звонка в его апартаменты в Ватикане! Не имеет никакого значения, что в папской резиденции у него имеется частный телефон, не значащийся в абонентных списках, равно как и то, что телефонный аппарат спрятан в тумбочке возле кровати. Телефонный разговор всегда может быть прослушан, выявить же, откуда звонили, не составит особого труда.

Франциск же говорил в свою очередь, что все это верно, но существует ведь еще радио. Хаукинз частенько повергал всех в изумление, рассказывая о необычайно сложной системе связи, которую использовал он в своих переговорах с Римом. Понятно, простой телефонный разговор не потребует столь замысловатой техники. Одноразовая трансляция — вот и все.

Башка у дядюшки Франциска набита спагетти. У него — размягчение мозга. Вероятно, у Хаукинза не все в порядке с головой, предполагал, в свою очередь, Франциск. Чего добивается генерал? Не находится ли он в патовой ситуации? Не обошел ли его с фланга кардинал Кварце?

Да и каким образом смог изменить что-либо телефонный звонок?

Разве в состоянии он ухудшить и без того скверное положение вещей?

В общем, Франциск не сдавался. Хаук мог бы, стоя возле панели радиостанции, держать руку на выключателе, чтобы сразу же прервать разговор, если только дя-люшка скажет что-то не так. И не в интересах ли самого генерала, чтобы по крайней мере еще два человека узнали о том, что он, папа Франциск, жив и здоров? И что на его месте — двойник. При этом Хаукинз ничего не потеряет, поскольку и так уже потерял все, что мог. Зато, не исключено, сумел бы получить кое-что, скажем, четыреста миллионов американских долларов.

Кроме того, нуждался в помощи Гвидо. Франциск ничего не хотел сказать плохого о своем кузене, который был не только здоров как бык, но и весьма уравновешен и неглуп. Однако ему приходится сейчас заниматься совершенно новым для него делом, и он, несомненно, прислушался бы к советам двоюродного брата Джиованни Бомбалини, которые, понятно, были бы переданы ему через личного секретаря Джиованни, молодого священника-американца из Гарлема.

Сложившуюся ситуацию не изменить в мгновение ока, ибо для этого следовало бы многое принять в расчет. Да и в чем искать Хаукинзу выход из создавшегося положения после того, когда все, что можно было, уже сказано и сделано?

Похоже, генералу уже ничто не светило. И вот как-то раз он возвратился во второй половине дня из альпийского домика с тремя картонными коробками, в которые была упакована аппаратура, и приступил к ее установке в своей спальне в замке Махенфельд.

Когда монтаж был закончен, Хаукинз отдал приказ, не подлежащий обсуждению. Только он и дядюшка Франциск имели право входить в помещение во время радиосеанса.

Энни и Сэму Дивероу было все равно, поскольку они не испытывали ни малейшего желания быть там. Что же касается повара, то он решил, что все посходили с ума, и укрылся в кухне.

С того дня не реже чем дважды в неделю над зубчатыми стенами замка поднималась поздней ночью громадная вращающаяся параболическая антенна. Ни Сэм, ни Энни не знали, что передавалось в эфир, и не были даже уверены в том, что радиоаппаратура действительно нашла применение. Однако довольно часто, когда они присаживались на садовой скамейке потолковать о том о сем или полюбоваться величественной швейцарской луной, до них доносились всплески смеха из окон гостиной. Хаукинз и папа вели себя как мальчишки, увлеченные новой игрой.

Но то была секретная игра, которой они занимались в своем личном клубе.

Сэм сидел в парке и рассеянно проглядывал «Тайме». Ничто не нарушало в Махенфельде размеренного течения жизни. Утром, к примеру, один из них отправлялся на автомобиле в деревню за газетами. Кофе в парке, да еще с просмотром газет, предоставлял чудесную возможность приятно начать новый день. Окружающий мир походил на дьявольский шабаш, но в Махенфельде царили тишина и покой.

Хаук неожиданно открыл для себя прелесть конных прогулок и теперь с удовольствием совершал их на одной из купленных им превосходных лошадей, иногда по нескольку часов. «Хаук нашел то, что давно искал», — думал о нем Сэм Дивероу.

Франциск же увлекся живописью. В сопровождении Энни или повара он отправлялся в своей неизменной тирольской шляпе на луг, устанавливал мольберт и жадно принимался за дело, воздавая должное красотам Альп. Но случалось это только в тех случаях, когда он не торчал на кухне, не учил Энни играть в шахматы или не спорил с Сэмом по вопросам юриспруденции, что делал всегда со свойственным ему тактом.

Существовала проблема, связанная с дядюшкой Франциском, о которой никто не говорил вслух, хотя каждый понимал, что рано или поздно она коснется всех. У Франциска было слабое здоровье, когда его захватили в плен в Аппиевых холмах. Слабое во всех отношениях. Потому-то Маккензи и решил вызвать из Нью-Йорка врача.

Однако с каждой неделей Франциск выглядел все лучше и лучше. Видно, чистейший альпийский воздух пошел ему на пользу.

Но будет ли так и дальше?

Естественно, этого никто между собой не обсуждал, но однажды во время ужина Франциск бросил реплику, обратившую на себя внимание всех присутствовавших:

— О, эти врачи! Я переживу их всех, хотя они похоронили бы меня еще месяц тому назад!

Хаукинз поперхнулся при этих словах.

А Сэм? Как отреагировал он?

Что бы там ни было, знал он, в этом немалая заслуга I; Энни.

Он глядел на нее, освещенную поздним утренним солнцем. Она сидела в кресле и читала газету. Рядом с ней, на столике, лежала очередная толстая книга. На этот раз — иллюстрированная «История Швейцарии».

Энни показалась ему такой красивой, такой обаятельной. Она поможет в дальнейшем совершенствовании его как адвоката, доказав, что закон сам по себе не столь уж важен.

Потом мысли Сэма переключились на другое.

Он размышлял. Спокойно, будто читая книгу. Вникая в суть дела. Давая оценки. Так, как делал бы это судья Сэм Дивероу.

О, Бостон примет Энни! Она наверняка понравится его матери. И Арону Пинкусу. Арон от всего сердца поздравит его с таким выбором.

Но это все — лишь в том случае, если судья Сэм Дивероу вернется когда-нибудь в Бостон.

Все это он обдумает завтра.

— Сэм! — позвала Энни, поглядев на него.

— Что?

— Ты читал вот эту статью в «Трибюн»?

— Какую? Я еще не смотрел «Трибюн».

— Вот она. — Энни указала на текст, но газеты не отдала, поскольку не дочитала статьи до конца. — Это о католической церкви. Рассказывается много интересного. Папа созывает Пятый Вселенский собор. Кроме того, сообщается о том, что он субсидирует сто шестьдесят три оперные труппы — для поднятия творческого духа. Есть информация и об известном нам кардинале... Да-да, Сэм, об этом Игнацио Кварце. О котором столь нелестно отозвался Маккензи.

— И что же там о нем?

— Он собирается на какую-то виллу, в Сан-Винценте. Чтобы обсудить там предложения папы относительно ассигнований за счет ватиканской казны. Не странно ли все это?

Дивероу некоторое время хранил молчание, затем произнес:

— Мне кажется, наши друзья проводят на крепостных стенах слишком уж много времени.

Издали послышался дробный цокот конских копыт. Спустя несколько секунд из-за деревьев со стороны полей, где несколько недель назад шли учебные занятия, появился на пыльной дороге всадник. Это был Маккензи Хаукинз. Он пришпорил коня и поскакал по направлению к северо-западной части парка.

— Проклятье! Славный же выдался денек! Видна вершина Маттерхорна!

С противоположной стороны парка послышался мелодичный звон. Маккензи повернулся на звук и помахал рукой. Дивероу и Энни оглянулись и увидели Франциска. Он стоял на террасе у входа на кухню, с металлическим треугольником и серебряной палочкой в руках. На нем был надет фартук, на голове красовалась так "полюбившаяся ему тирольская шляпа.

Дядюшка Франциск позвал их:

— Пора к столу, дорогие мои! Вас ждет пища богов!

— О, я голоден как волк! — прокричал в ответ Хаукинз, слезая с коня. — Что вы такого накухарили, дядюшка?

Франциск возвысил голос, долетевший, кажется, до альпийских пиков. В словах его звучала сама музыка:

— О, друзья, вас ожидают спагетти а-ля Бомбалини!

Эпилог

Насладившись дядюшкиными спагетти и прекрасным кьянти — подарком Франциску от его кузена Гвидо Фрескобальди, присланным на железнодорожную станцию Церматт, Маккензи Хаукинз отправился побродить по альпийским лугам, чтобы, как всегда, полюбоваться чарующим зрелищем величественных гор. Это было своего рода ритуалом, ставшим для него неотъемлемой частью распорядка дня. Несколько минут он оставался один на один с самим собой. С ним не было его лошади, не звучали человеческие голоса. Слышался лишь негромкий шорох травы, ласково поглаживаемой легким альпийским ветерком. Он остро нуждался в таких минутах полного одиночества, ибо человеку необходимо самому разобраться в своих достижениях и неудачах, не переживая при этом за свой провал, коль скоро он знает, что сделал все зависевшее от него.

Что касается дядюшки, то генерал тут и проиграл и выиграл. Ему едва ли удастся заполучить когда-либо четыреста миллионов долларов, на которые он рассчитывал, но и та сумма, что оставалась у него от сорока миллионов, вовсе не так уж мала. И, кроме того, у него было еще кое-что. С ним рядом находился оправившийся от недуга, совершенно здоровый, полный жизненной энергии папа Франциск I, его святейшество, который, как никто другой, желал завершить дело, начатое папой Иоанном Двадцать третьим: разорвать паутину мрачных подземных катакомб и вывести католическую церковь в двадцать первый век. Дядюшка Франциск должен вернуться в Ватикан. Они оба пришли к этому выводу, хотя никогда не обсуждали между собой этого вопроса.

И вернуться в ближайшее время. Они смогут это устроить. Тем или иным путем.

В общем, у дядюшки Франциска все складывалось чертовски хорошо. Но что ожидает его, Хаукинза? Ему что прикажете делать? Любоваться эдельвейсами, восседая на осле, и пусть все летит в тартарары?

— Займитесь чем-нибудь еще, Мак, более реальным, — посоветовал Франциск. — В мире есть немало достойных дел, вы же, сын мой, человек исключительно талантливый.

— Оставьте свое «сын мой», дядюшка.

— Простите, это я по привычке. Знаете, поскольку у меня столько «сыновей», я стал объектом множества прибауток и анекдотов в связи с обетом безбрачия, против которого, кстати, я собираюсь как-нибудь выступить. По сути целибат так же противоестествен, сколь и глуп, а Священное писание не вносит в этот вопрос никакой ясности.

— Мне кажется, будет лучше, если я не выпущу вас отсюда, ведь в противном случае они повесят вас на площади Святого Петра.

— О нет! Я должен вернуться назад... Но что будет с вами, мой друг? Что станете делать вы, Маккензи?

Хаукинз промолчал, ибо тогда еще у него не было ответа на этот вопрос. И, пристально вглядываясь в поразительную панораму заснеженных Альп, он вспоминал сейчас о своей беседе с Франциском.

Неожиданно с огромной высоты поднебесья сорвался орел и стремительно ринулся в поиске добычи к самой земле.

Орел. Одинокий орел, парящий, широко раскрыв крылья, в великолепном свободном полете! Хозяин неба и вселенной!..

Величественная, царственная птица кружит в небе, снижаясь все ниже и ниже, и вдруг с удивительной скоростью устремляется в падении вниз, к зеленеющему между горными вершинами лугу.

И тут что-то случилось! Массивные крылья орла яростно машут. Он схвачен, кто-то поймал его в западню и не дает взлететь. И только отчаянный рывок позволяет птице вырваться на свободу. Пленница потрясена, ее движения безумны, но лишь до той поры, пока она вновь не оказывается в бескрайнем просторе и не взмывает высоко над землей.

Маккензи бросил взгляд на луг, ставший полем боя, удивляясь тому, как могло произойти здесь столь драматическое событие, едва не закончившееся гибелью орла. Ответ пришел очень скоро: из ближайших зарослей кустарника выскочили два человека, явно раздосадованные тем, что их ловушка не сработала. В гневе они подняли смертельно опасное для зверей и птиц устройство и зашвырнули в траву.

Происшествие с орлом вернуло Хаука в прошлое. В его памяти возникли образы далеких лет, когда он, молодой офицер, получил назначение на учебную базу в горах Небраски, готовившую разведчиков... А может, она находилась в Айове? Или в Канзасе?... Нет, все-таки в Небраске.

Орел сам по себе не явился единственной причиной его воспоминаний, но огромная птица занимала в них серьезное место, поскольку этот крылатый хищник с незапамятных времен запечатлевается в картинах, символах и даже в людских именах. Орел глядит на нас с головных уборов могущественных вождей, одним, двумя или тремя орлиными перьями награждают в зависимости от их деяний отважных молодых воинов из индейских племен.

Американские индейцы.

Их резервация находилась примерно в двенадцати милях от секретной тренировочной базы, что, понятно, не являлось тайной для индейцев, которые частенько наведывались в лагерь и трогательно выклянчивали все, что могли, у хорошо откормленных, рослых солдат. Поскольку эти попрошайки выглядели весьма экзотично и в то же время вызывали к себе жалость, многие молодые разведчики, а с ними и Хаук, ходили в резервацию, чтобы поближе познакомиться с индейцами и с их бытом. Но то, что они видели там, было позорно! Коренные жители, истинные хозяева этой земли пребывали в унизительной бедности, скандально ограбленные белыми захватчиками! Естественно, разведчики, и Хаук в том числе, пробрались тайком в интендантский барак, и до того, как их отправили штурмовать горные кручи в последний день их учебы, положение индейцев значительно улучшилось и они зажили жизнью, какой и не помнили.

Американские индейцы, эти благородные дикари, притесняемые разными подонками, наподобие тех, которые выперли Маккензи Хаукинза, боевого офицера и генерала, из армии, могут рассчитывать на его поддержку. На то, чтобы радикальным образом изменить их жизнь, уйдут месяцы, возможно, даже годы, но, черт побери, это будет стоящее дело!

Хаук повернулся и побежал по высокой траве. Дядюшку Франциска он застал в огороде, где тот поливал свои драгоценные растения.

— Дядюшка!.. дядюшка Франциск!.. Я нашел его!

— Простите, Мак, но что вы там нашли?

— Я нашел для себя настоящее дело, дядюшка! Я намерен выступить в защиту американских индейцев! И не успокоюсь, пока они не обретут подлинную свободу!

— А разве сейчас они в кандалах? — спросил изумленный Франциск, не замечая, что из его лейки впустую льется вода.

— Хуже, чем в кандалах: они в оковах экономического рабства, которое узаконила кучка белых негодяев!

— Иногда я не понимаю вас, Маккензи...

— Не понимаете, дядюшка? Но это же мой Грааль, мой священный поиск, мое главное дело! Проклятье, это может занять у меня много времени, наверное, даже годы, но я не отступлюсь, ибо в этом — сама справедливость. Я знаю, я сердцем чувствую это!

— Может ли священник этой бедной страны благословить заранее тех, кого вы освободите от рабства?.. Раз может, то все в порядке... Во имя Отца, Сына и Святого Духа я молю Создателя, чтобы он явил вам, дети мои, свою милость! Ждите Хаукинза, да поможет он вам!

Примечания

1

Имеется в виду последнее в годы второй мировой войны предпринятое немецким командованием контрнаступление, начатое 11 декабря 1944 года. В ходе его немецкой армии удалось вторгнуться в северные и восточные районы Бельгии, занятые ранее союзниками, но в январе 1945 года она потерпела полный разгром.

2

Вест-Пойнт — американская военная академия, в которой учится цвет армии США.

3

Джон Уэйн — известный американский киноартист, исполняющий роли крутых парней.

4

Ливенуорс — название тюрьмы.

5

Бей — неофициальное название штата Массачусетс.

6

Трассат — человек, получающий предложение уплатить переводному векселю.

7

Лякросс — игра, напоминающая травяной хоккей.

8

Латинское название группы мышц.

9

Ква — языки ква распространены вдоль Гвинейского побережья.

Content

Роберт Ладлэм
Дорога в Гандольфо

От автора

Часть первая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть четвертая

Глава 24

Эпилог

Примечания