Эдмон Ладусет

Железная маска

Бледный рассеянный свет просачивался сквозь неплотно задвинутые занавеси на окнах покоев, где умирал Людовик XIV.

Он был один.

Король, могущество которого заставляло трепетать соседних монархов, чей двор поражал всю Европу своим блеском, роскошью и постоянными празднествами, теперь лежал, покинутый всеми и предоставленный лишь боли и страданиям, как когда-то его мать, королева Анна Австрийская.

Его дыхание было хриплым и прерывистым; лоб покрылся холодным потом. Жизнь уходила из него. Широко открытыми глазами король смотрел в пустоту, словно пытаясь постичь бесконечность.

Вдруг по его телу прошла судорога, он сделал слабое усилие приподняться, но вновь без сил упал на свое ложе.

Рядом с кроватью, еле различимый в царившем полумраке, возник призрак. Он медленно проплыл к изголовью умирающего и вперил в него пронизывающий взгляд.

Это был он сам…

Глава I

УГРОЗЫ НЬЯФОНА

В 1665 году неподалеку от Дижона, на вершине холма, у подножия которого, прямо у реки Армансон, раскинулось селение, стоял замок графа де Бреванна, хозяина тех мест.

Граф вел жизнь затворника, никогда не спускаясь в селение, и, что самое странное, не позволяя своим вассалам являться к нему в замок. Так, впрочем, было не всегда. Когда-то он часто покидал свою крепость, принимал многочисленных гостей, не был излишне строг к своим вассалам. Но однажды все внезапно переменилось.

Двадцать семь лет назад, считая от описываемых нами событий, граф вернулся из поездки в Париж мрачным и молчаливым, и с того самого дня жизнь его стала замкнутой и загадочной.

Жена де Бреванна умерла молодой, оставив ему дочь нескольких месяцев от роду. Маленькая Сюзанна росла в добровольном заточении у своего отца, а в возрасте двенадцати лет была отдана на воспитание в монастырь, хотя графу, горячо ее любившему, было и не просто так поступить.

На склоне холма, подобно стражу, стояла красивая ферма, в которой жила мадам Жанна с дочерью Ивонной. Мадам Жанна, давно уже овдовевшая, хранила нерушимую верность графу, выступая его поверенной в общении с внешним миром, и слыла женщиной рассудительной и доброй.

Ивонна, дочь мадам Жанны, была очаровательная девушка лет двадцати с тонко очерченным нежным лицом, на котором, однако, особенно в блеске живых глаз, читался характер твердый и решительный.

В тот вечер — а с него мы и начинаем свой рассказ — Ивонна сидела в зале фермы у огромного камина, огонь которого освещал помещение. В неподвижных руках девушки покоилась едва начатая вышивка, а сама она, погруженная в размышления, казалось, не замечала ничего вокруг. Вдруг дверь в залу медленно приоткрылась, и в образовавшейся щели показалась мужская голова. Пристальным взглядом изучив помещение и увидев, что Ивонна одна, мужчина бесшумно проскользнул к камину и скорчился у огня. В красноватом отсвете пламени его дьявольская внешность просто ужасала: это был безобразный карлик с маленькими кривыми ножками и длинными тонкими руками, свисающими ниже колен; спину закрывал гигантский горб; непомерно большая голова казалась чудовищной; узкий лоб тонул под гривой густых рыжих волос, почти доходивших до косматых бровей, под одной из которых бешено сверкал единственный глаз. Похоже, что природа, сочтя подобное уродство незавершенным, сделала карлика еще и кривым.

Заметив молчаливое присутствие этого чудовища, Ивонна вздрогнула, посмотрела на него с удивлением, но без испуга, и спросила:

— Что привело тебя сюда в столь поздний час, Ньяфон?

— Мадемуазель, — ответил хриплым голосом карлик, — я пришел, несмотря на мороз и снег, в котором тонули мои ноги.

— Бог мой! Но зачем? Что-то случилось с моей матушкой?

— Нет, мадемуазель, мадам Жанна сейчас у графа Я пришел лишь затем, чтобы поговорить с вами наедине.

— Что за нужда? Ты хочешь открыть мне какую-нибудь тайну?

— Сначала мы поговорим о вашей тайне… а уж потом перейдем к моей.

— О моей тайне? — пробормотала девушка, покраснев.

— Раньше я всегда видел вас смеющейся, веселье не покидало вас, — продолжал карлик, словно и не слышал ее последних слов. — Вы бегали по полям и лугам, верхом на горячем коне легко перелетали через изгородь фермы; даже заставляли оруженосца графа сражаться с вами на шпагах. Вы часто пели, пели и смеялись… Сейчас же, напротив, вы бледны и задумчивы, а улыбку сменили постоянные вздохи. Подобной переменой вы обязаны этому таинственному человеку, чья судьба роковым образом отражается на всех нас. С его приходом счастье оставило замок. Лоб графа де Бреванна изборожден глубокими морщинами, молодость мадемуазель Сюзанны увядает в стенах монастыря, слуги не могут шага ступить из замка, вы же перестали петь и смеяться — и все из-за того, что здесь этот монсеньор Людовик, а вы… вы его любите!

— Ньяфон! — воскликнула девушка, побледнев и резко встав.

— А теперь я открою свою тайну, — дрогнувшим голосом продолжал карлик. — Я вас люблю!

Девушка серьезно посмотрела на него и сказала:

— Бедняга Ньяфон, твоя речь — речь безумца, и лишь поэтому я тебя прощаю! Однако…

— Сжальтесь надо мной! — прорычал взбешенный карлик. — Вы, подобно всем прочим, видя, как природа обошлась со мной, полагаете, что сердце мое лишено чувств. Но вы ошибаетесь, мадемуазель Ивонна! Я люблю вас и хочу, чтобы вы стали моей женой, однако подумайте хорошенько, прежде чем отказать мне, поскольку от меня, и только от меня зависит счастье или несчастье всех живущих в этом замке… Клянусь, что это правда!

— Да, я ошибалась, — холодно ответила ему Ивонна. — Я, подобно всем прочим, считала тебя несчастным, обделенным судьбой созданием, которое следует защищать и утешать; но теперь, убедившись в твоей дерзости, я вижу лишь дурные наклонности и злое сердце… Убирайся прочь! Я изгоняю тебя из своего дома!

Однако Ньяфон не пошевелился, продолжая смотреть на Ивонну своим единственным налитым кровью глазом.

— Послушайте, — сказал он. — Кто-то идет сюда.

— Это возвращается моя мать.

— Нет, это приближается моя месть.

Девушка бросилась к окну и в бледном свете луны различила фигуру мужчины.

— Монсеньор Людовик, — прошептала она.

Открылась дверь, и в залу вошел юноша, протягивая руки к Ивонне. Но тут он заметил карлика и спросил:

— Что это значит, Ньяфон? Ты сказал, что Ивонна в большой опасности. Поэтому я и пришел… Но, похоже, ей ничто не угрожает?

— Со мной все в порядке, монсеньор! — воскликнула девушка.

— Нет, нет! Я говорил правду! — отозвался Ньяфон, прикидываясь дурачком. — Просто я перепутал… я имел в виду мадемуазель Сюзанну де Бреванн.

— Сюзанне угрожает опасность? — заметно волнуясь, спросил Людовик.

— И очень серьезная, монсеньор, — подтвердил карлик. — Вы ведь не знаете, что этим утром господин де ла Бар, оруженосец господина графа, ускакал в монастырь урсулинок, чтобы привести в замок мадемуазель Сюзанну.

— Сюзанна возвращается! — воскликнул юноша с такой искренней радостью, что Ивонна слегка пошатнулась, видя, как он даже не пытается скрыть охватившие его чувства.

— Сегодня же вечером она будет здесь, если только не… — Карлик запнулся и взглянул на Ивонну, почти лишившуюся чувств.

— Ну же, договаривай! — нетерпеливо прикрикнул на него монсеньор Людовик.

— Монсеньор, — продолжал карлик, — как стемнело, в гостиницу «Корона», а это недалеко отсюда, на дижонской дороге, вошли четверо. Я спрятался под стол, все слышал и из сказанного понял, что они ждут возвращения шевалье де ла Бара, дабы убить его и похитить мадемуазель.

Юноша не стал слушать дальше. Он запахнул плащ и уже собирался выбежать из залы, когда Ивонна попыталась задержать его:

— Не придавайте значения словам этого несчастного, монсеньор. Он просто пытается оправдаться…

— Я сказал правду, — возразил Ньяфон. — Впрочем, если вы мне не верите… Но ведь и мадемуазель Ивонне также известно, что этим вечером мадемуазель Сюзанна должна вернуться…

— Да, да, я знала… — пробормотала Ивонна.

— Знала, но ничего мне не сказала? — с упреком сказал монсеньор Людовик и, мягко отстранив ее, вышел.

Карлик, одарив Ивонну саркастической ухмылкой, также вышел и запер за собой дверь, чтобы девушка не смогла последовать за ними. Минуту спустя он уже скакал рядом с юношей.

Карлика переполняла злоба и ярость, он погонял лошадь, сжимая в руке сверкающий кинжал и бормоча сквозь зубы:

— Вперед, вперед, монсеньор Людовик! Даже если ты уйдешь от них, уж я-то тебя не пощажу!

Глава II

ПОХИЩЕНИЕ

В четыре часа пополудни два всадника выехали из Дижона и, оказавшись на нужной им дороге, пустили лошадей во весь опор, борясь с порывами снежного вихря.

Один из всадников обернулся и спросил другого:

— Вы не очень устали, мадемуазель Сюзанна?

— Ах, месье де ла Бар! — ответила девушка. — В монастыре урсулинок не обучают тонкостям верховой езды…

— Потерпите, мадемуазель. Через час мы будем уже в замке.

— Трудно заподозрить в недостатке терпения человека, возвращающегося под крышу родного дома после восьмилетнего отсутствия. Однако должна признать, что я просто с ног валюсь от холода и усталости.

— Послушайте, мадемуазель, я уже вижу огни гостиницы «Корона». По сути, это всего лишь постоялый двор, но, если вас не испугает его убогость, мы могли бы остановиться там ненадолго, чтобы вы хоть немного отдохнули.

— Мне нечего страшиться, мой добрый де ла Бар, ведь я с вами. Едем в «Корону».

Они уже были в двух шагах от гостиницы, когда воздух прорезал резкий свист. Оруженосец обернулся и разглядел сквозь пургу силуэты двух мужчин.

— Что-то они не внушают мне особого доверия, -пробормотала Сюзанна.

В тот же самый миг дверь гостиницы распахнулась и из нее вышли еще двое, со шпагами в руках, явно собираясь преградить путникам дорогу. Шевалье де ла Бар мгновенно оценил всю серьезность положения и выехал вперед, закрывая Сюзанну своим телом. Затем он взвел курок пистолета, обнажил шпагу и стал ждать дальнейшего развития событий. Все четверо теперь держались вместе. После недолгой паузы один из них вышел вперед и, отвесив преувеличенно любезный поклон, напыщенно сказал:

— Понимая, что место сие вряд ли может быть сочтено подходящим для знакомства, я все же позволю себе осведомиться, не вы ли шевалье де ла Бар, оруженосец графа де Бреванна?

— Вы не ошиблись, — сухо ответил оруженосец.

— Тогда позвольте представиться: капитан Фариболь…

— Это имя мне ни о чем не говорит. Что вам угодно?

— Предложить вам отдых в гостинице «Корона».

— И все?

— Шевалье, вам предоставляется прекрасная возможность провести ночь здесь, в тепле и безопасности, поскольку мы с друзьями решили послужить личным эскортом для очаровательной мадемуазель де Бреванн.

— Презренные бандиты! — в гневе воскликнул де ла Бар.

— Достойно же вы платите за наше гостеприимство! — ответил Фариболь. — Но Бог с вами, мы будем учтивы до конца. — И, повернувшись к своим сообщникам, он приказал: — Обслужите этих господ. Живее!

Едва последние слова слетели с его губ, как два негодяя схватили лошадей наших путников под уздцы. Но тут раздался выстрел, И бандит, державший лошадь шевалье, упал с простреленной головой.

— Тысяча чертей! — вскричал Фариболь. — Он убил беднягу ла Рамэ!

Главарь обнажил шпагу и бросился на оруженосца, но увидел, что тот покачнулся в седле и упал на снег, истекая кровью. Обращаясь к человеку, ранившему несчастного шевалье, Фариболь сказал:

— Займись девушкой, Росарж. Разве ты не видишь…

Но он не успел закончить фразу. Вновь прогремел выстрел, и пуля оцарапала ему ухо.

— Гром и молния! — вскричал Фариболь. — Нельзя терять время. Росарж, ты знаешь, куда следует отвезти мадемуазель. А мы с Мистуфлэ займемся новыми противниками.

И действительно, к месту нападения быстро приближались два всадника.

— Сюзанна! Сюзанна! — крикнул скакавший впереди.

— Монсеньор Людовик! На помощь! — воскликнула насмерть перепуганная девушка и лишилась чувств. Росарж схватил ее, перебросил через седло своего коня и умчался во весь опор.

Фариболь и его приятель посторонились, словно давая дорогу лошади Людовика, но, когда она поравнялась с ними, набросились на нее, вцепившись пальцами в ее ноздри. Ошалевшее животное еще какое-то время тащило их за собой, затем стало на дыбы и упало, увлекая за собой седока и обоих нападавших. Монсеньор Людовик оказался в снегу, тщетно пытаясь высвободить правую ногу из-под лошади. Подняв глаза, он увидел уродливую голову Ньяфона, склонившуюся к самому его лицу. Охрипшим от ненависти голосом карлик произнес:

— Ивонна была права, вам не следовало доверять мне, ведь я ненавижу вас не меньше, чем люблю ее и чем отвратителен ей. Заманив вас в эту ловушку, я надеялся, что с вами разделаются и без меня, но, уж коли сейчас вы в моей власти, я все сделаю сам… Монсеньору Людовику предстоит умереть!

— Презренный предатель! — прохрипел юноша, отчаянно пытаясь вытащить ногу.

Ньяфон издевательски рассмеялся и поднял руку, сжимавшую острый кинжал, но в этот момент кто-то железной хваткой схватил его за запястье и выкрутил его руку, заставив выпустить оружие.

— Тысяча чертей, что за шустрый урод! — воскликнул вовремя подоспевший Фариболь. — Ты, похоже, вознамерился совершить убийство, не испросив разрешения у старших?

Задыхаясь от гнева и боли, Ньяфон прорычал в ответ:

— Почему вы встреваете в то, что вас не касается, вы, живущий убийством?

— Придержи свой змеиный язык! — воскликнул Фариболь, выкручивая ему ухо. — Я и мне подобные убивают и рискуют своей шкурой, преследуя порой отнюдь не благородные цели. Это правда. Но мы никогда не добиваем безоружного противника, который к тому же еще и ранен. Мы встречаем врага в открытом бою, а когда нам попадается бездельник вроде тебя, мы ему просто отрезаем уши, а твои, между прочим, столь велики, что маленькая операция им не повредит.

— Я отомщу! Я отомщу за все! — взвыл карлик.

Фариболь ограничился издевательским смешком и окликнул своего товарища:

— Мистуфлэ!

— Да, хозяин?

— Забери этого болвана.

— Сейчас, хозяин.

Мистуфлэ схватил Ньяфона и отшвырнул его в сторону, словно мешок с тряпьем.

Фариболь, склонясь над молодым дворянином, тщательнейшим образом осмотрел его и воскликнул:

— Тысяча чертей! Он потерял сознание! Давай-ка вытащим его отсюда, Мистуфлэ.

Они тут же принялись за работу: Мистуфлэ с неожиданной легкостью приподнял упавшую лошадь, а Фариболь поднял юношу на руки и сказал:

— Прежде всего его следует нормально устроить. Пойди освободи хозяина гостиницы и его жену и распорядись, чтобы они приготовили все необходимое.

Пять минут спустя монсеньор Людовик уже лежал на тюфяке у камина, а вокруг него хлопотали хозяева постоялого двора, выпущенные из комнаты, где их незадолго до этого запер Фариболь, дабы спокойно и без помех осуществить задуманное похищение.

— Принеси-ка водки, она способна поставить на ноги и мертвеца, — попросил Фариболь Мистуфлэ.

Между тем хозяин гостиницы, окончательно оправившись от испуга, зажег факел от огня в камине и протянул его Фариболю. Тот склонился над лежащим, дабы получше рассмотреть его лицо, когда же ему это удалось, он в ужасе отшатнулся:

— Гром и молния!

— Что случилось, хозяин? — спросил Мистуфлэ, принесший бутылку водки.

— Сам посмотри, — ответил Фариболь, указав на лицо юноши.

— Святая дева Мария! — воскликнул Мистуфлэ, вздрогнув и побледнев. — Мы пропали! Нас повесят! Ведь это же его величество король Людовик XIV.

Приятели в испуге переглянулись, и Мистуфлэ добавил:

— Хозяин, похоже, что самое время уносить ноги.

Владелец постоялого двора, вновь дрожа от ужаса, упал на колени рядом со своей женой и молитвенно сложил руки, в отчаянии восклицая:

— В нашем доме король! Мертвый! Убитый!..

Однако Фариболь не столь легко терял присутствие духа. Он, быстро стряхнув оцепенение, пожал плечами, подкрутил ус и, казалось, одними лишь этими простыми жестами успокоил несчастного.

— Замолчи, мошенник! — приказал он ему. — Король жив и, тысяча чертей, только потому, что мы вовремя помешали его убить. Давай, Мистуфлэ, попробуем привести его в чувство. Хорошо, если, придя в себя, он увидит нас коленопреклоненными перед его ложем и покорными его воле.

Оба они встали на колени перед распростертым юношей. Фариболь осторожно расстегнул ему камзол, а Мистуфлэ смочил ему губы содержимым принесенной бутылки. Вскоре монсеньор Людовик пришел в себя, приподнялся на локте и посмотрел по сторонам.

— Где я? — спросил он.

— Сир, — почтительно ответил Фариболь, — вы у ваших верных подданных, готовых защищать вас до последнего вздоха.

Юноша встал и произнес:

— Да, да! Теперь я вас узнаю. Вы те два бандита, виновные в похищении мадемуазель де Бреванн и в несчастье, постигшем оруженосца графа.

— Сир, — пробормотал Мистуфлэ, дрожа всем телом, — у вашего величества превосходная память…

— Да, не жалуюсь, а потому помню и то, что обязан вам жизнью. Я готов простить ваши преступления, если вы поклянетесь исправить причиненное вами зло и впредь верно служить мне.

— Клянемся! — хором ответили два приятеля. -И если ваше величество…

— Но почему вы именуете меня этим титулом?

— Сир, — ответил Фариболь, — прежде чем злосчастная судьба превратила нас в… бродяг, мы оба служили в королевских войсках, и ваш августейший облик навсегда запечатлелся в нашей памяти и наших сердцах. Но если ваше величество предпочитает хранить инкогнито, мы, конечно же…

— Помилуйте, вы действительно принимаете меня за Людовика XIV, короля Франции?

— Ваша милость, я слишком часто видел его лицо и фигуру, слышал его голос, чтобы сейчас ошибиться. Обычное сходство не могло бы ввести меня в заблуждение, Да оно и не бывает столь разительным между двумя человеческими существами, если только они не братья…

— Братья! — побледнев, воскликнул юноша.

Затем, задумчивый и мрачный, он долго мерил шагами залу, но в конце концов остановился перед своими нечаянными спасителями и сказал:

— Честью клянусь, что вы ошибаетесь. Я всего лишь ничем не знаменитый дворянин, тайна рождения которого сокрыта для него самого… Это загадка… Я — загадка! Но если окажется правдой то, что я подозреваю… что ж, тогда я смогу определенно сказать вам: я не только не король Франции, но и имею все основания быть ему врагом!

Его слушатели невольно вздрогнули от этих слов, а хозяин гостиницы, внезапно догадавшись, воскликнул:

— Это монсеньор Людовик! Боже, помилуй нас!

— Чем вызван ваш испуг? — спросил у него юноша.

— Мы погибли, монсеньор! — еле выговорил несчастный. — По приказу графа де Бреванна всякий, увидевший вас или заговоривший с вами, карается смертью.

— Ах так! — воскликнул юноша с ноткой торжества. — Это лишь доказывает, что я не ошибался! Значит, я…

Но ему не удалось закончить фразу: дверь распахнулась от сильного удара, и в залу ворвался граф де Бреванн в сопровождении вооруженных мушкетами слуг. Граф был без шляпы, его одежда была в беспорядке. Он быстро прошел в середину залы и, указывая на Фариболя, Мистуфлэ и хозяина гостиницы, приказал:

— Стреляйте в этих людей!

Однако, прежде чем люди графа успели навести свои мушкеты, оба авантюриста бросились вперед, схватили графа за руки и закрылись им, словно живым щитом.

Слуги в растерянности опустили оружие. Граф же, не изменившись в лице, громко повторил:

— Исполняйте приказание! Стреляйте, и ничего не бойтесь! Огонь! Огонь, вам говорят!!

Видя, что импровизированные солдаты уже готовятся исполнить столь энергичный приказ, Мистуфлэ обнажил шпагу, но монсеньор Людовик схватил его за запястье:

— Спрячь шпагу.

Затем он спокойно встал между слугами и графом и сказал:

— Возможно, месье графу угодно, чтобы его слуги заодно прикончили и меня?

— Монсеньор! Монсеньор! Не рискуйте так! — взмолился граф. — Отойдите, прошу вас!

— Тогда прикажите своим людям удалиться, — ответил Людовик и с гневом добавил: — Или вы желаете, чтобы я сказал им, кто я такой?

Графа словно ударили:

— Как? — воскликнул он. — Вы знаете?

— Да, знаю, несмотря на все ваши старания скрыть это от всех, в том числе и от меня самого… Так что отныне и впредь позвольте мне пользоваться правами, исконно мне принадлежащими.

Граф склонил голову в знак согласия, а монсеньор Людовик, повернувшись к слугам, сказал:

— От имени графа де Бреванна приказываю вам забрать тело шевалье де ла Бара и вернуться в замок! Вы же, — продолжал он, обращаясь к хозяину постоялого двора и его жене, — запритесь в своей комнате и до утра не покидайте ее.

Слуги поспешили исполнить приказ. Когда они удалились, юноша подошел к почти сломленному происшедшим графу, без сил сидящему на стуле, и сказал:

— Господин граф, до сегодняшнего дня я подчинялся вашей воле с поистине сыновней почтительностью, но настало время, когда я должен вернуть свои законные права и занять подобающее мне место среди людей… Этой же ночью я отправляюсь в Париж, в Лувр, к королю!

— Несчастный! — с отчаянием в голосе воскликнул граф. — Вы идете на верную смерть!

— Пусть! — ответил юноша. — Зато народ Франции узнает, что им правит недостойный король, желавший смерти собственного брата.

— Гром и молния! — тихо проговорил потрясенный Фариболь. — Брат короля!

— Да, я брат короля Франции! — ответил монсеньор Людовик, по-прежнему обращаясь к графу. — Но мне необходимо веское, неопровержимое доказательство этого, и оно у вас есть. Дайте мне его, господин граф! Я готов получить его любой ценой, но прошу вас, будьте благоразумны и отдайте добровольно!

— Никогда! — вскричал граф. — Повторяю вам -никогда! Отдать вам просимое означает для меня нарушить слово дворянина!

— Послушайте, граф. Несколько часов назад с королевской почтой вы получили некое письмо, важность которого легко угадывалась по вашему лицу, когда вы его читали. Отдайте мне это письмо, граф, ведь я предупредил, что все равно получу его.

— Нет! — воскликнул граф, инстинктивно кладя руку на карман камзола.

— Ей-богу! — быстро сообразил Фариболь. — Кажется, оно у негр с собой.

— Обыщите его! — приказал монсеньор Людовик.

Пока Мистуфлэ держал сопротивляющегося графа, Фариболь со знанием дела обшаривал камзол последнего.

— Монсеньор! — взмолился граф. — Подобное бесчестье хуже смерти!

— Нашел! — вдруг крикнул Фариболь и в доказательство своих слов помахал письмом в воздухе.

Дрожащими от волнения руками юноша взял письмо, развернул его и прочел. В глазах его блеснули слезы и срывающимся голосом он спросил:

— Ужели, граф, вы столь жестокосердны, что могли скрыть от меня столь важное и печальное известие?

— Я действовал согласно своей совести, чести и данной клятве, — гордо ответил граф.

— Тем не менее вы не могли не прислушаться к горячей мольбе, изложенной в этом письме.

Сказав это, юноша вновь прочел письмо, на этот раз вслух:

«Граф!

Прошу Вас без промедления явиться ко мне. Вскоре мне суждено предстать перед Тем, кто равно судит и простых смертных и сильных мира сего по делам их. Мне страшно. Я желаю увидеться с сыном своим, от коего отреклась когда-то, а теперь буду молить его о прощении. Приезжайте, приезжайте оба! Я умираю!

Анна Австрийская».

— Королева-мать! — снимая шляпы, воскликнули Фариболь и Мистуфлэ.

Воспользовавшись возникшим замешательством, граф одним прыжком оказался рядом с Людовиком, вырвал из рук юноши письмо и бросил его в камин. Оно мгновенно превратилось в пепел.

— Что вы наделали, несчастный? — вскричал монсеньор Людовик.

— Я исполнил свой долг, — спокойно ответил граф. — Я поклялся его величеству королю Людовику XIII никогда не разглашать эту тайну, поскольку она затрагивает интересы безопасности государства. Ради нее я пожертвовал своей свободой, посвятил ей всю жизнь… И я не признаю за Анной Австрийской права освободить меня от данной клятвы, а следовательно, и вы навсегда останетесь для всех «монсеньором Людовиком».

— Вы заблуждаетесь! — запальчиво воскликнул юноша и, повернувшись к Фариболю и Мистуфлэ, спросил: — А вы что скажете?

— Сударь, мы присягнули вам на верность, полагая, что присягаем нашему монарху. Сейчас же, зная, что вы не более чем его бесправный брат… мы готовы служить вам до последней капли крови. Ты со мной согласен, Мистуфлэ?

— Совершенно! Клянусь!

— Тогда свяжите графа и вставьте ему кляп, — распорядился монсеньор Людовик.

Несмотря на отчаянное сопротивление, минуту спустя граф уже лежал на столе с кляпом во рту, надежно связанный по рукам и ногам.

Прежде чем уйти, юноша приблизился к нему и сказал:

— В память о том сочувствии к заботе, с которыми вы относились ко мне все это время, граф, я прощаю ваши заблуждения и дарю вам жизнь. Как бы ни сложилась моя дальнейшая судьба, я всегда буду помнить вас и… мадемуазель де Бреванн… Прощайте, граф! Да хранит вас Бог!

Глава III

ИСПОВЕДЬ АННЫ АВСТРИЙСКОЙ

Часы истории показывали первые дни 1666 года.

В кардинальском дворце, в скудно обставленной, еле освещаемой светом угасающего пламени камина комнате с высоким потолком, в постели под огромным балдахином всеми забытая и предоставленная страшной боли, разрывавшей ей внутренности, медленно умирала королева-мать, Анна Австрийская.

Близилась ночь. Королева была одна. Слуги оставили ее, а дети, столь нежно любимые ею, о ней не вспоминали. Ценой неимоверных усилий она приподнялась на ложе и, дотянувшись до колокольчика, несколько раз позвонила. Но никто не явился. Это, казалось, лишило королеву последних сил, и она вновь откинулась на кровати.

Внезапно кто-то негромко окликнул ее. Она открыла глаза и увидела рядом со своим ложем старую женщину, чью спину искривил груз прожитых лет. Это была мадам Гамелэн, неслышно вошедшая в комнату умирающей. Мадам Гамелэн слыла женщиной бесхитростной и чрезвычайно благочестивой, а кроме того, будучи кормилицей короля Людовика XIV, занимала не последнее место при его дворе. Со страдальческой улыбкой королева приветствовала ее:

— Здравствуй, моя добрая кормилица, спасибо, что явилась на мой зов.

— Я бы с радостью проводила все время рядом с вами, госпожа, но король, мой дорогой сир, почти весь день не отпускает меня от себя.

— Я посылала твоего сына с письмом в тот замок, что в окрестностях Дижона… Скажи мне, он вернулся?

— Еще вчера.

— Он принес ответ? — спросила королева с нетерпением в голосе.

— Нет, госпожа.

— Боже милостивый! — вздохнула умирающая. — Неужели и граф де Бреванн не сжалится надо мной?

Воцарилось недолгое молчание, затем, нервно схватив руки старушки, королева сказала:

— Кормилица, перед смертью я должна исполнить свой священный долг. Этой же ночью мне необходимо увидеть священника, но не моего придворного исповедника, а любого другого из какой-нибудь церкви неподалеку. Пожалуйста, кормилица, приведи мне его!

— Но, госпожа… — пробормотала старушка.

— Молю тебя, не теряй времени. Надави на планку рядом с этой панелью… Вот здесь, у края…

Несмотря на смущение, добрая старушка исполнила просьбу и с изумлением увидела, как панель скользнула в сторону, открывая проход в стене.

— Там потайная лестница! — сказала королева. — Быстрее спускайся по ней, внизу ты найдешь дверь. Вот, возьми от нее ключ… Но ради Бога, не мешкай! Помни, что в твоих руках мой покой!

Без дальнейших возражений мадам Гамелэн исчезла в проходе и вскоре к полной для себя неожиданности очутилась на улице, не зная, куда именно идти. Тут она заметила мужчину, которого по шпорам на ботфортах и шпаге приняла за дворянина. Приблизившись, старушка боязливо спросила:

— Сударь, прошу извинить меня за беспокойство, но не укажете ли вы мне дорогу к ближайшей церкви?

— Церкви? Гром и молния! Боюсь, что здешние церкви мне незнакомы. Вот если бы мы были в Марселе!..

— Боже мой! — воскликнула старушка. — Что же мне делать?

— Вы, как я вижу, торопитесь… Вне всякого сомнения, вы ищете священника для какого-нибудь больного. Верно?

— Да, сударь, — ответила несчастная, чувствуя, что слезы вот-вот брызнут у нее из глаз. — Боже, королева умирает…

— Что? Королева? — воскликнул незнакомец, подаваясь вперед.

— Да, сударь. Королева-мать при смерти. Поймите же всю серьезность моего поручения и помогите мне!

— Воистину, добрая женщина, само небо послало вам меня, не будь я Фариболь! — ответил наш старый знакомый, поскольку это был он. — Я отведу вас в дом одного моего друга, а уж он подберет Анне Австрийской такого исповедника, о каком она и мечтать не смела! Пойдемте же, сударыня, это совсем рядом!

За ночь до описанной нами встречи, монсеньор Людовик, уступив настоятельным просьбам своих преданных слуг, остановился в гостинице «Золотой лев», в двух шагах от кардинальского дворца. Он собирался незамедлительно явиться во дворец, что, конечно же, привело бы к неминуемому аресту, а значит — к тюрьме. По счастью, благоразумному Мистуфлэ и храброму Фариболю удалось отговорить его от подобного безумства. Фариболь же со свойственной ему уверенностью пообещал монсеньору Людовику, что не пройдет и суток, как он изыщет совершенно безопасный способ попасть в спальню королевы-матери.

Юноша пообещал набраться терпения до наступления следующей ночи, однако нервное напряжение не оставляло его, и он не мог оторвать взгляда от окон кардинальского дворца. Вдруг раздался стук в дверь его комнаты, и на пороге с сияющим от радости лицом появился Фариболь.

— Не угодно ли монсеньору, — сказал он, снимая шляпу, — принять кормилицу его величества короля Людовика XIV?

— Кормилицу моего?..

— Да, монсеньор, — поспешно перебил его Фариболь, пропуская вперед мадам Гамелэн.

— О, монсеньор! — воскликнула старушка, входя в комнату. — Этот добрый человек обещал мне…

Но, внезапно оборвав свою речь, она с возгласом изумления сделал шаг назад. Дело в том, что в этот самый момент Фариболь зажег свечу, и ее свет озарил лицо юноши.

— Боже мой! — воскликнула мадам Гамелэн. — Вы… здесь, мой дорогой сир? Возможно ли это?

— Что ж… я… — сбивчиво заговорил юноша.

Но тут у кормилицы короля зародилось некое подозрение, она пристально посмотрела на монсеньора Людовика, как бы ища в его лице одной ей ведомые отличия от королевского облика. Затем, воздев руки к небесам, она в ужасе вскричала:

— Нет! Как я могла ошибиться!.. Вы не король! Все ясно, меня заманили в ловушку!.. И, обернувшись к двери, она закричала изо всех сил: — На помощь! На помощь!

Фариболь бросился к ней и зажал ей рот рукой. Он был готов задушить ее, но в этом не было необходимости, поскольку бедная старушка от испуга потеряла сознание. Фариболь уложил ее на кровать, ослабив шнур корсажа. Монсеньор Людовик, молча наблюдавший за происходящим, положил руку ему на плечо и спросил:

— Что все это значит?

Фариболь в двух словах объяснил юноше происшедшее и добавил:

— Кроме того, я послал Мистуфлэ раздобыть подходящую одежду….

— А вот и она! — завершил фразу Мистуфлэ, входя в комнату. В руках он держал сутану и шляпу священника.

— Мистуфлэ предстоит сыграть роль исповедника, — пояснил Фариболь. — Я же переоденусь в платье этой старушки и…

— Но к чему весь задуманный тобой маскарад? — спросил монсеньор Людовик.

— Чтобы проникнуть во дворец. Всем, кто попытается остановить нас, я стану отвечать, что я — мадам Гамелэн, сопровождаю исповедника, которого ее величество королева Анна Австрийская призвала к своему ложу. Это если нам не удастся подняться по потайной лестнице, ведущей прямо в спальню королевы-матери.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что у тебя есть ключ?

— Он в кармане юбки этой старушенции.

— Что ж, поступим, как ты предлагаешь, Фариболь. Хотя это поистине ужасно — переодеваться, подобно вору, чтобы увидеть собственную мать!

Минуту спустя они, как тени, прокрались к потайной двери, Фариболь наощупь отпер ее и тут за закрыл, как только они оказались внутри. Но затем он внезапно остановился, хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Тысяча чертей! Я забыл связать кормилицу и даже не запер ее! Теперь уже поздно, но не следует забывать, что она может сыграть с нами злую шутку.

Взволнованный монсеньор Людовик достиг наконец комнаты своей матери и уже слышал ее тяжелое, близкое к агонии дыхание. Она также услышала его шаги и слабым голосом спросила:

— Это ты, кормилица?

— Нет, мадам, — негромком ответил монсеньор Людовик.

В почти полной темноте, царившей в комнате, больной все же удалось разглядеть силуэт священника; она с облегчением вздохнула и сказала:

— Пожалуйста, подойдите ближе!

Медленно, с опущенной головой и скрещенными на груди руками юноша приблизился и встал на колени у ложа.

— Святой отец, — начала королева, тронутая его почтительностью, — я уже исповедывалась в грехах и уповая лишь на бесконечное милосердие Господа нашего… Так что я жду от вас не столько отпущения, сколько помощи. Выслушайте просьбу умирающей и помогите ей исправить самую большую ошибку ее жизни… Святой отец, — продолжала больная, стараясь говорить как можно убедительнее, — ваших ушей наверняка достигали слухи о том, что, прежде чем выйти замуж за Людовика XIII, я вступила в тайный брак с одним человеком… Так вот, это правда. Но никому не известно, что от этого брака у меня есть сын…

— Ах, мадам! — вздохнул мнимый священник.

— О, святой отец! Вы упрекаете меня в том, что даже муж мой, король Людовик, хранил в тайне всю свою жизнь! Но что это в сравнении с другим грехом, который я совершила, пожертвовав всем ради другого сына, лицемерно прикрываясь пресловутыми интересами государства?.. Да, через несколько месяцев у меня родился второй сын, на этот раз действительно от Людовика XIII… То, что случилось затем, ужасно, но разум изменил мне, и я не ведала, что творила… Я подкупила астролога, и он предсказал королю рождение двух сыновей-близнецов. Когда второй сын появился на свет, верная мне служанка положила в его кроватку моего первенца. И все поверили, что оба они — сыновья Людовика XIII!

Монсеньор Людовик слушал королеву, спрятав лицо в ладонях. Она же, не ведая, что значат ее слова для этого молчаливого человека, продолжала:

— Его величество Людовик XIII, узнав о рождении близнецов, впал в состояние, близкое к безумию. Он тут же объявил, что у Франции может быть лишь один наследник престола, а в противном случае якобы неисчислимые беды грозят стране, да и самим братьям, поскольку судьба неизбежно сделает их врагами. В моей опочивальне были лишь герцог Бургундский и кормилица, которым король, указывая на одного из мальчиков в колыбели, сказал: «Повелеваю сокрыть от всех рождение второго наследника. Вы отвечаете за это своей жизнью!». Я же, мучаясь от боли, не посмела вмешаться и открыть мою тайну, так как это признание могло непредсказуемо повлиять на судьбу одного из моих сыновей… И той же ночью, пока я спала, приказ короля был исполнен! Проснувшись, я увидела лишь одного сына, того самого, что был рожден от моей роковой связи, а значит, и не имел никаких прав на трон!

По мере того как рассказ королевы близился к концу, монсеньор Людовик поднимал от ладоней сильно побледневшее лицо. Когда же Анна Австрийская закончила, он срывающимся голосом спросил:

— Так, значит, тот, кто правит Францией… тот, кто сидит на троне наших предков…

— Не является законным наследником короны… Клянусь! — ответила королева-мать, и тон ее не оставлял сомнений.

— А другой?.. Тот, второй, сын Людовика XIII?..

— Вот о нем-то я и хотела с вами поговорить. Как только я умру, святой отец, отправляйтесь в замок графа де Бреванна. Там с самого раннего детства, в уединении, не зная ласки и своих августейших корней, под ничего не значащим именем «монсеньор Людовик» живет подлинный сын Людовика XIII.

Юноше пришлось прикусить губу, чтобы не закричать.

— Под моей подушкой вы найдете ключ, — продолжала королева. — Откройте им сундук, что стоит в углу этой комнаты. Там вы увидите шкатулочку, а в ней — свидетельство о рождении и все прочие документы моего сына… Передайте их ему, святой отец…

Юноша машинально повиновался и взял ключ.

— Я хочу исправить зло, причиненное мною моему сыну, — продолжала Анна Австрийская, — хочу, чтобы он узнал, кто его мать, и… и простил меня. Вы ведь скажете ему, как я страдала, правда, святой отец? Боже, как я хотела сжать его в своих объятиях хотя бы на мгновение и получить прощение вместе с сыновним поцелуем!..

— Матушка! — сквозь рыдания воскликнул юноша, будучи не в силах больше сдерживать себя. — Матушка! Я прощаю вас! Я люблю вас!

И, отодвинув шкатулку со всеми доказательствами своих прав, он бросился В объятия умирающей. Она же, приподнявшись на ложе, зажала между ладонями лицо своего сына, покрыла его горячими поцелуями и бормотала, как в бреду:

— Ты! Это ты, мой сын? Дорогое мое дитя!

— О, матушка! Позвольте запомнить черты вашего милого лица! — Сказав это, юноша встал, сорвал с себя сутану и, взяв факел, зажег его от пламени камина.

Королева закрыла лицо руками и зарыдала.

— Сын! Сын мой! Я не осмеливаюсь молить тебя о прощении…

— Не говорите так, моя дорогая матушка! Ваши страдания искупили вашу ошибку… Так давайте думать лишь о радостях, ждущих нас впереди!

— Впереди! — еле слышно повторила умирающая.

И словно в ответ на это полное обещаний и надежд слово в коридорах дворца раздался громкий, привыкший повелевать голос:

— Запереть все двери и никого живым не выпускать!

Фариболь и Мистуфлэ, молча переживавшие развернувшуюся перед их глазами драму, отреагировали первыми:

— Гром и молния! — сказал Фариболь. — Дело принимает дурной оборот! Старая кормилица предала нас. Шпаги вон, Мистуфлэ!

Изменившись в лице, Анна Австрийская изо всех сил прижимала к груди сына, как бы пытаясь защитить его от всех опасностей.

— Кто это, матушка? — спросил юноша, видя ее испуг.

— Другой! — глухим голосом ответила больная. — Другой сын!

И действительно, стоило ей произнести эти слова, как дверь распахнулась, и в комнату, величаво и грозно ступая, вошел король Людовик XIV.

Глава IV

БРАТЬЯ

Монсеньор Людовик высвободился из объятий матери и гордо взглянул на вошедшего. На какое-то мгновение взгляды их скрестились, как клинки шпаг. На лице короля, помимо гнева, был написан также и некоторый испуг — ведь лицо представшего перед ним незнакомца походило на его собственное, подобно отражению в зеркале.

— Что ж, — проговорил он сквозь зубы, — кормилица меня не обманула!

Наконец он сумел побороть странное оцепенение, вызванное видом своего двойника, и, обернувшись к дворянину, вошедшему вслед за ним с обнаженной шпагой в руке, сказал:

— Маркиз де Лувуа, закройте дверь.

Из соседних комнат доносились звуки шагов и голоса королевской свиты. Увидев, что его распоряжение исполнено, король обратил на Анну Австрийскую суровый взгляд и сухо спросил:

— Сударыня, не откажите в любезности объяснить мне, чем вызвано присутствие этого незнакомца в вашей опочивальне?

— Я нахожусь здесь по праву! — ответил монсеньор Людовик, выступая вперед.

— Сударыня! — с нарастающим гневом повторил король. — Как король Франции и как ваш сын, я требую ответа! Кто этот человек!

— Я, — гордо подняв голову, ответил юноша, — сын Людовика XIII.

— Вы!.. Вы!.. — вскричал король, отступая к двери, словно он увидел привидение.

— Да, и я нахожусь рядом со своей матерью по праву сына и законного короля.

В порыве слепого гнева король выхватил шпагу, и мгновение спустя братья, одержимые яростью и жаждой убийства, бросились друг на друга. Маркиз де Лувуа поспешил на помощь своему августейшему господину, но налетел на длинную и тощую фигуру, облаченную в ворох кое-как застегнутых, комично коротких юбок; фигуру венчала голова с лохматой шевелюрой и огромными усами. Маркиз так и застыл в изумлении, и только звон шпаги незнакомца, скрестившейся с его собственной, вернул его к действительности. Ему так и не удалось осуществить задуманное, поскольку одетая в юбки фигура, в которой читатель, конечно же, сразу узнал Фариболя, быстрым ударом выбила у него из рук шпагу.

Между тем братья фехтовали с равной ловкостью и упорством. Тем не менее исход поединка не трудно было предугадать: тогда как Людовик XIV яростно атаковал, почти не заботясь об обороне, монсеньор Людовик хладнокровно и уверенно отбивал удары, явно дожидаясь момента, чтобы сделать один-единственный решающий выпад, когда противник устанет и окажется полностью в его власти.

Король, понимая, что он погиб, если не сумеет воспользоваться преимуществами молниеносной атаки, низко пригнувшись, снова бросился вперед, но споткнулся л, издав крик отчаяния, растянулся на полу. Одним прыжком монсеньор Людовик оказался рядом и уже занес над головой врага свою шпагу, когда тонкая слабая рука коснулась его запястья и тихий, слабый голос произнес:

— Сын мой! Остановись, ведь это же братоубийство!

Смутившись, монсеньор Людовик обернулся как раз вовремя, чтобы подхватить умирающую мать. Бедной королеве ценой сверхъестественного усилия удалось подняться с ложа и помешать убийству. Теперь, поддерживаемая одним сыном, она протягивала руки ко второму, которого также никогда не переставала любить и который медленно вставал с гневом в глазах и местью в сердце.

— Дети мои, — обратилась к братьям Анна Австрийская, — Богу было угодно наказать меня на смертном одре, сделав свидетельницей смертельной схватки своих сыновей… Ты, Людовик, мой сын, ставший королем, прислушайся к словам своей умирающей матери и поверь им. Тот, кому суждено вот-вот предстать перед Создателем, не лжет. Так вот, я клянусь тебе, что единственным законным наследником французского трона был и остается мой второй сын, до сегодняшнего дня носивший имя монсеньора Людовика и живший в безвестности, оставленный всеми, даже мной! Клянусь, что только он имеет право занимать престол моего мужа, его величества Людовика XIII.

— И где же доказательства, сударыня? — немного помолчав, осведомился король.

— Они в этой шкатулке… на полу… вон там, у ног маркиза де Лувуа…

Король бросил быстрый взгляд на шкатулку, затем его глаза встретились с глазами маркиза, и они поняли друг друга без слов.

— В таком случае, дорогая матушка, — с притворной покорностью сказал Людовик XIV, — я отступаю перед величием вашей клятвы и…

— О, Людовик, сын мой! — воскликнула королева, возвращенная к жизни его словами. — Принося подобную жертву, ты проявляешь величие, благородство и щедрость, Ты понимаешь, что уязвленное самолюбие не должно мешать исполнению долга… Я верю в нерушимость твоего слова, Людовик. Клянешься ли ты исполнить свой долг до конца?

— Клянусь, что поступлю по велению моей совести!

— Что же, сын мой, — обратилась королева к монсеньору Людовику, — ты, еще вчера бывший никем, познаешь завтра величие власти. Но молю тебя: люби, береги и защищай того, кто сошел с трона, дабы ты взошел на него… Он ведь тоже мой сын!

Монсеньор Людовик запечатлел на лбу матери долгий сыновний поцелуй и, повернувшись к брату, сказал:

— Трон Франции достаточно велик для нас обоих. Брат мой, я предлагаю тебе половину королевства!

— Господь, благодарю тебя! — промолвила Анна Австрийская. — Если между моими сыновьями воцарился мир, значит… я… прощена…

С этими словами королева уронила голову на плечо своего только что обретенного сына, и ее душа отлетела.

— Матушка! — вскричал монсеньор Людовик. — Она скончалась!.. Скончалась!

Растроганные Фариболь и Мистуфлэ преклонили колени. Король быстро подошел к маркизу де Лувуа и шепнул:

— Маркиз, королева мертва. Этим надо воспользоваться… Берите шкатулку и следуйте за мной.

Минуту спустя они уже покинули комнату и, видя, что убитый горем монсеньор Людовик не замечает ничего вокруг, заперли за собой дверь. Щелкнул ключ в замке, что привлекло внимание Фариболя. Но было уже поздно. За дверью раздался голос Людовика XIV:

— Господа, королева скончалась. Останьтесь здесь на страже и никого не выпускайте из этой комнаты до моего возвращения!

— Гром и молния! — пробормотал Фариболь. — Похоже, он забыл, что уже не король, по крайней мере наполовину! О, черт! — внезапно вскричал он. — Она исчезла!

— О чем вы, хозяин? — осведомился Мистуфлэ.

— Мы пропали! Этот нечестивый обманщик унес шкатулку!

— О Боже!

— Гром и молния! Как же я не догадался подобрать ее!

Затем, приняв решение, он приблизился к монсеньору Людовику, молившемуся у тела матери, и, дотронувшись до его плеча, сказал:

— Монсеньор, самое время бежать! Ваш брат забрал шкатулку с документами и приказал охранять дверь. Дай Бог, если нам удастся ускользнуть по потайной лестнице, если же нет — нам конец!

— Вы заблуждаетесь! — ответил монсеньор Людовик. — Мой брат не способен на предательство.

Сказав это, он вернулся к молитве.

Дверь отворилась, и на пороге возник сержант королевских мушкетеров с наипочтительнейшим выражением лица:

— Его величество желает побеседовать с монсеньором Людовиком.

— Хм! Что-то не нравится мне физиономия этого бездельника, — пробурчал Фариболь.

Монсеньор Людовик встал осторожно, словно боясь разбудить мать, закрыл ей глаза, крестообразно сложил руки, поцеловал в лоб и, взяв маленький нательный крестик покойной, повернулся к мушкетеру со словами:

— Я иду, сударь.

Фариболь и Мистуфлэ хотели было последовать за ним, но мушкетер остановил их:

— Монсеньор пойдет один.

— Подождите меня здесь, — сказал юноша, желая успокоить их, — я скоро вернусь.

Но как только за ними закрылась дверь, Фариболь и Мистуфлэ услышали шум борьбы, сдавленные крики и звук падения тела, а затем возглас монсеньора Людовика:

— Предатели! Гнусные предатели!

Потом так же внезапно крики и шум смолкли.

— Гром и молния! — вскричал возмущенный Фариболь. — Бедняга угодил в подлую ловушку! Высади эту дверь, Мистуфлэ! Нет, бесполезно… Мы тоже окажемся у них в руках. Будем сооружать баррикаду!

Приятели дружно взялись за дело, и вскоре дверь была завалена мебелью.

— Хозяин! — воскликнул Мистуфлэ. — Я слышу шаги. Они идут! Боже, защити нас!

— Пусть идут! У тебя остался ключ от потайной двери?

— Да, хозяин.

— Отлично. Теперь скажи мне, как высоко от земли это окно?

— Метров пять, хозяин!

— Сможешь спрыгнуть?

— Да… Но там внизу стоят два мушкетера.

— Тем лучше! Прыгай прямо на них, заодно и врагов поубавится!

— А как же вы?

— Я спущусь по потайной лестнице, а ты откроешь мне дверь, когда…

Мощный удар в дверь потряс баррикаду и помешал Фариболю закончить свою мысль. Слуги короля перешли в наступление.

— Проклятие! Живее, Мистуфлэ! Прыгай и поработай кинжалом, а я попробую задержать этих голодных псов, хотя и не думаю, что протяну больше десяти минут!

С этими словами Фариболь бросился к баррикаде и, просовывая клинок шпаги в образовавшиеся щели, нанес два удара, ответом на каждый из которых был крик боли.

— Есть! — вскричал ловкий фехтовальщик. — Двое готовы!

Он снова пустил свое оружие в ход, и снова услышал стук упавшего тела.

— Трое! — хладнокровно констатировал он.

Разъяренные столь успешной обороной мушкетеры все разом навалились на ветхую дверь, выломали ее и, словно спущенные с цепи дикие звери, ворвались в комнату королевы-матери. Дружный крик ужаса вырвался у них, когда в неверном свете факела на кровати под высоким балдахином они увидели труп Анны Австрийской. Сняв шляпы, мушкетеры почтительно отступили.

— Черт возьми! — вдруг шепотом выругался один из них. — А где бандит, осмелившийся сюда проникнуть и убивший трех наших людей?

Этот вопрос невольно напомнил всем о цели их прихода.

— Должно быть, он выпрыгнул в окно, — предположил другой, подошел к окну, перевесился через подоконник и тут же с криком отскочил назад: — Там внизу еще двое наших! Они убиты!

— А бандит?

— Его нигде не видно.

— Разрази его гром! Мы не можем дать ему уйти! Все к главному входу! В погоню!

Послушные сему мудрому приказу мушкетеры поспешили покинуть опочивальню покойной королевы-матери.

А между тем Фариболь, сочтя излишне опасным продолжать оборону баррикады, проскользнул на потайную лестницу, задвинул за собой панель и спустился вниз. Он уже протянул руку, чтобы толкнуть дверцу, когда услышал тихий голос Мистуфлэ:

— Хозяин! Хозяин!

— Я здесь, — ответил Фариболь.

— Все прошло хорошо… Эти двое у двери… уже не обнажат шпаг.

Друзья замолчали, прислушиваясь к доносившимся из опочивальни голосам. Когда же таким образом они оказались посвящены в планы противника, Фариболь сказал:

— Отлично. Мы можем не беспокоиться, но так как они оказались посвящены в планы противника, Фариболь сказал:

— Но, хозяин… — только и сумел вымолвить пораженный Мистуфлэ.

— Ты возразил или мне показалось?

— Я? — ответил Мистуфлэ. — Нет, хозяин, что вы! Куда вы — туда и я!

Глава V

ОТВАЖНЫЙ ЮНОША

Друзья уже собирались свернуть за угол дворца, когда столкнулись лицом к лицу с мушкетерами, спешившими со шпагами в руках к месту гибели двух своих товарищей. Увидев двух мужчин, идущих в противоположном направлении, они остановились и преградили им путь.

— Кто вы такие? — грубо осведомился один из солдат.

Фариболь, завернувшись в плащ до самых глаз, толкнул локтем Мистуфлэ, приказывая ответить. Тот, изрядно струхнув, все же сообразил, как следует вести себя, и, почтительно повернувшись к своему приятелю, спросил:

— Монсеньор позволит мне ответить этим господам?

— О! — склоняясь в поклоне, воскликнул мушкетер. Подобное обращение слуги к господину явно произвело на него должно впечатление. — Вы простите мне мою нескромность, монсеньор, узнав, что мы преследуем одного бандита…

— Одного? — тут же подхватил Мистуфлэ. — Но нас, как вы могли бы заметить, двое!

— Ваша правда, этот бездельник совсем нас запутал. Представьте себе, монсеньор, он имел наглость проникнуть в опочивальню королевы-матери, да еще и убил пятерых наших товарищей! Нижайше просим прощения у вашей светлости за причиненное беспокойство…

Фариболь довольно-таки высокомерным кивком удостоил мушкетеров согласия простить их и гордо проследовал дальше мимо склонившихся в почтительном поклоне мушкетеров.

— Кто твой хозяин? — все-таки спросил один из них Мистуфлэ.

— Монсеньор граф де Лозан, полковник драгунов его величества, — торжественно ответил хитрец, поднося палец к губам. — Но это тайна! Он пользуется сейчас особым расположением короля…

Услышав такой ответ, бедный мушкетер, исполненный смущения, поспешил к своим товарищам, дабы порадоваться вместе с ними, что судьбе было угодно вовремя остановить их и они не зашли слишком далеко, преградив путь столь важной придворной птице.

Сопровождаемый верным Мистуфлэ, Фариболь беспрепятственно прошел всю улицу и быстро свернул в темный переулок, ведущий к дворцу. Там он осмотрелся, убедился, что за ними никто не следит, и в изнеможении прислонился к стене.

— Вот видишь, — сказал он, — благодаря нашей проделке мы не только избавились от преследователей, но и получили право безнаказанно находиться поблизости от дворца. Теперь будем наблюдать за всеми, кто входит и выходит… Друг Мистуфлэ, ты помнишь нашу клятву?

— Да, хозяин.

— Готов ли ты следовать ей?

— Более чем когда-либо.

— Тогда для нас все ясно! Мы должны рискнуть жизнью ради спасения монсеньора Людовика!

— Именно так!

— Хорошо, нам осталось лишь придумать, как сделать это наилучшим образом.

— Господа! — внезапно раздался рядом чей-то голос. — Вы позволите помочь вам?

Фариболь и Мистуфлэ отскочили в сторону и, не сговариваясь, одновременно обнажили шпаги. Перед ними стоял юноша, почти мальчик, невысокого роста, хрупкого телосложения и с детским лицом, обрамленным черными вьющимися волосами. В его огромных черных глазах плясали бесята. До сих пор он прятался за колонной, слыша весь разговор двух друзей.

— Тысяча чертей, сударь! — вскричал Фариболь. — Похоже, вы слишком любопытны, но я намерен излечить вас от этой напасти! Защищайтесь, сударь!

— И не подумаю! — ответил юноша нежным, почти женским голосом, в котором, однако, чувствовалась твердость. — Это совершенно ни к чему, ведь я же сказал, что я ваш друг.

— Друг? Да я вас впервые вижу! Неслыханная наглость! Защищайтесь же!

Юноша едва успел отпрыгнуть в сторону: острие шпаги Фариболя мелькнуло в дюйме от его плеча.

— Глупец! — воскликнул он, выхватывая шпагу и вставая в позицию. — Не забудьте, что вы сами этого хотели!

С первых же выпадов юноши Фариболь понял, что перед ним далеко не новичок в фехтовании. Пораженный подобным открытием, он приготовился нанести свой излюбленный укол профессионального бретера; перед которым до сих пор еще никому не удавалось устоять. Убедившись, что подходящий момент настал, Фариболь сделал молниеносный прямой выпад… и потерял шпагу: сильным ударом снизу юноша выбил ее, и она отлетела далеко в сторону. И прежде чем Фариболь успел опомниться, а Мистуфлэ догадался вмешаться, победитель одним прыжком оказался рядом с ней, поднял ее и вместе со своей протянул противнику.

— Возьмите обе шпаги, — сухо сказал он. — Доказав вам, что я неплохо умею защищаться, я так же намерен доказать, что не умею лгать. Если мои слова не убедят вас и вы сочтете меня способным предать друзей монсеньора Людовика, я позволю вам убить меня.

— Тысяча чертей! — воскликнул Фариболь, тронутый таким доверием. — В отваге вам не откажешь! Вашу руку, сударь!

И он протянул юноше руку, которую тот с улыбкой пожал. Затем, немного помолчав, незнакомец начал свой рассказ, и в голосе его звучала неподдельная печаль:

— Дело в том, что монсеньор Людовик мой друг… почти брат…

Далее он, поведал двум драчунам то, что и так было им слишком хорошо известно: похищение мадемуазель Де Бреванн, ловушка, в которую Ньяфон завлек монсеньора Людовика, его исчезновение и горе его друзей. Он также добавил, что через час после отъезда монсеньора Людовика из замка они с графом Бреванном отбыли в Париж. Граф пошел во дворец, а он ждет его на улице. Однако, заметил юноша, надежды на благополучный исход визита графа к королю почти не осталось: если он до сих пор не вышел из дворца, значит, его задержали силой.

— Скрываясь здесь, за колонной, — продолжал юноша, — я слышал ваш разговор и понял из него, что монсеньеру Людовику грозит серьезная опасность, а вы готовы защищать его, не щадя собственной жизни… Я разделяю ваше благородное стремление и хотел бы действовать с вами заодно. Теперь вы мне верите?

Приятели дружно признали, что юноша не только отважен, но и благороден. Они рассказали ему о себе, о своем участии в похищении мадемуазель де Бреванн, о раскаянии и желании исправить причиненное зло, а также о том, что монсеньор Людовик простил их и они поклялись служить ему верой и правдой.

Юноша сказал, что не держит на них зла, и приятели поведали ему о событиях той ночи.

Незнакомец выслушал их с живейшим интересом, а когда они закончили, воскликнул:

— Мы поклялись спасти моего… брата! Но как?

— Прежде всего следует уйти отсюда, дабы не возбуждать подозрений. Разумнее всего дождаться дальнейшего развития событий и уж тогда решать, — ответил Фариболь. — Здесь неподалеку есть таверна, хозяин которой никогда не отказывает в пристанище хорошим людям… Мы остановимся там и из окна сможем спокойно наблюдать за дворцом.

Таверна «Ландскнехт» была полна орущих, поющих, пьющих и что-то громко обсуждающих завсегдатаев. Фариболь решительно направился прямо к хозяину заведения и шепнул ему несколько слов.

— Хорошо, господин Фариболь, — ответил тот. — Поднимайтесь со своими друзьями наверх. Там вам никто не помешает.

Все трое поднялись по узкой винтовой лестнице в небольшую комнатку, всю обстановку которой составляли стол и несколько табуретов. Фариболь указал своему новому знакомому на окно и сказал:

— Отсюда виден весь дворец.

Подойдя к окну, юноша открыл его, а Мистуфлэ, воспользовавшись случаем, потянул своего приятеля за плащ и шепнул:

— Хозяин, вы хорошо разглядели этого… юнца?

— Еще бы! Славный юноша!

— Ха! Тогда уж… славная девушка!

— Ты в своем уме? — возмутился Фариболь, содрогнувшись при мысли, что его обезоружила женская рука.

Тут загадочный незнакомец, которого они оживленно обсуждали, подошел к ним, сел за стол и, как бы в задумчивости, закрыл лицо ладонями. Фариболь пристально за ним наблюдал. Затем сел напротив него и резко произнес:

— Почему вы солгали?

— Я? — спросил юноша, на щеках которого зардел предательский румянец. — В чем же?

— Тысяча чертей! Я опозорен!

— Но почему?

— Да потому, что я имел глупость скрестить шпагу с женщиной! Так ведь, мадемуазель?

— Что ж! Больше нет смысла притворяться… Меня зовут Ивонна. Я молочная сестра монсеньора Людовика…

— Гром и молния!

— Господи Иисусе!

— Надеюсь, вы не истолкуете превратно причину моего поведения и маскарада… — сказала отважная девушка. — Я решила пойти на все, чтобы спасти того, кого люблю… как брата, но я была одна, без помощи и надежды, когда Провидение послало мне вас. И нас ничто не остановит, если мы все втроем будем добиваться одной и той же цели! Я верю в вашу верность и храбрость… Но… вы не прогоните меня теперь, когда узнали, кто я на самом деле?

— Прогнать вас? — вскричал Фариболь, с чувством пожимая ей руку. — Тысяча чертей, сударыня… то есть, я хотел сказать, мадемуазель! Вы для нас неоценимый товарищ!

— Вы славная и храбрая девушка, — подхватил Мистуфлэ, целуя ей руку. — Однако дело это непростое и рискованное, я боюсь…

— За меня нечего бояться, — перебила его Ивонна. — Меня с детства воспитывали как мужчину. Я езжу верхом не хуже мушкетера, уроки фехтования мне давал шевалье де ла Бар, и я оказалась довольно способной ученицей… как вы могли заметить.

Внезапно снизу до них донеслись громкие голоса и приветственные крики, а винтовая лестница заскрипела под тяжестью чьих-то шагов. Вскоре на пороге их комнаты стоял высокий, крепко сбитый мужчина с красным лицом, украшенным большими усами, и холодным неприветливым взглядом. Увидев его, Фариболь удивленно вскричал:

— Черт возьми! Да ведь это Росарж!

— Капитан Фариболь! — ответил Росарж, пожимая руки своим приятелям. — Наконец-то я вас нашел.

Затем он придвинул табурет, сел за стол и продолжил:

— Боюсь даже спрашивать, как вам удалось выпутаться из последнего приключения! Вижу только, что вы целы и невредимы.

— Не только! Теперь у нас есть новый товарищ, который хочет нам помочь.

Росарж перевел взгляд на Ивонну, не отрывавшую глаз от окна.

— Вот это да! — воскликнул он. — Не думаю, чтобы от него было много прока. Ну и сопляк.

— Не советовал бы я тебе скрестить шпагу с этим сопляком.

— А себе?

— Я уже пробовал…

— Что за черт! — вскричал Росарж. — Ну-ка подойди, я хочу рассмотреть тебя поближе.

— Я не могу отойти от окна, — ответила Ивонна.

— Гром и молния! — сказал Фариболь. — Это верно. Мы должны следить за дворцом.

— Ну и ну! — покачал головой Росарж. — Вы, друзья, не теряете время даром: едва закончили одно предприятие и тут же впутываетесь в новое!

— И приглашаем тебя в нем поучаствовать.

— Ну уж нет, капитан, на этот раз предпочту воздержаться! — ответил Росарж. — Каким бы благим делом вы ни собирались заняться, мое предложение лучше. Каждый из нас сможет заработать целое состояние!

И в подтверждение своих слов он бросил на стол кошелек, туго набитый золотыми монетами, а затем, заявив о своем желании отпраздновать встречу, отправился на поиски трактирщика и кувшина вина.

— Вы уверены в этом человеке?

— Как в себе самом. Он один из наших лучших друзей. Верно, Мистуфлэ?

— Да, хозяин. А судя по этому кошельку, дела его идут неплохо.

— Вот поэтому и следует быть осторожными, — заметила Ивонна. — Прежде чем открыть ему нашу тайну, выслушаем, что он хочет нам предложить.

Увидев в дверях Росаржа и трактирщика с целой охапкой бутылок, девушка вернулась к наблюдению за дворцом.

— Поставь их на стол, — грубо распорядился Росарж. — Бери деньги и убирайся!

Трактирщик молча повиновался. Росарж разлил вино по стаканам и жестом пригласил всех присутствующих принять участие в застолье.

— Выпьем и поговорим, — сказал Фариболь. — Друг мой, мы поклялись душой и телом защищать одного молодого дворянина… очень знатного… скажем прямо, принца…

— Ну я же говорил, что ваше дело в сравнении с моим — сущая чепуха! Вы хотите защищать какого-то там принца, а я предлагаю вам послужить королю и, заметим себе, не просто королю, а его величеству Людовику XIV.

— Людовику XIV? — вскричал пораженный Фариболь.

— Ба! — воскликнул Мистуфлэ и, чтобы хоть как-то выразить свое презрение, поставил локти на стол. Ивонна инстинктивно подошла поближе к Росаржу.

— Черт возьми, друзья! — сказал последний. — бы, похоже, удивлены, не так ли?

— Тысяча чертей! — пробормотал Фариболь. — Так, значит, ты…

— Мне опротивело носить штопаные чулки и драные башмаки… Мне надоело служить знатным господам, которые к своей искренней благодарности прибавляют разве что кусок черствого хлеба. Мне наконец осточертело быть этаким честным бродягой! Теперь я офицер на службе короля!

— О… офи… офицер?! — еле вымолвил изумленный Фариболь.

— Мой Бог! — как можно мягче сказал Мистуфлэ. — Ты являешь собой прекрасный образец служения долгу… Но позволь узнать, когда и как тебя угораздило… то есть, я хотел сказать, тебе так повезло, мой дорогой Росарж?

— Этой ночью, — смеясь ответил он.

— Этой ночью? — переспросил Фариболь, насторожившись.

— Именно. Помните ту ночь, когда я оставил вас на дижонской дороге? Так вот, я поскакал прямо в Париж, чтобы передать господину де Сен-Мару девицу, которую мы похитили. Этот благородный человек, как выяснилось, организовал похищение по приказу других знатных господ. Он был так доволен своей судьбой, что предложил мне свое покровительство, а я, не будучи дураком, поспешил его принять. Меньше чем через час он вызвал меня во дворец, где командовал королевскими мушкетерами, охранявшими покой его величества. Оказывается, его назначили губернатором крепости Пиньероль, и он тут же предложил мне звание майора местного гарнизона. В этой крепости будет содержаться одно очень высокопоставленное лицо, впавшее в немилость при дворе. Я же должен… как бы помягче выразиться, присматривать за ним.

Росарж и не догадывался, какой отклик находило каждое его слово в душах трех слушателей, когда Фариболь, возмущенный поведением человека, которого он привык считать своим другом, и разочарованный в своих ожиданиях, воскликнул:

— Гром и молния! Но ведь это же обязанности тюремщика!

— Я бы сказал, ангела-хранителя, — рассмеялся в ответ Росарж, — ведь мне следует быть всегда рядом с ним, защищая от возможных оскорблений, а в крепостях и тюрьмах они встречаются на каждом шагу… Кроме того, в мою задачу входит постоянно напоминать ему, пока он окончательно в это не поверит, что при малейшей попытке к бегству ему грозит неминуемая смерть.

— Должно быть, это очень важная птица?

— Еще какая! Никто не знает, кто он на самом деле, но король о нем беспокоится, даже приказал казнить всякого, кто увидит его лицо, пусть даже случайно. Стоит добавить, что этого таинственного человека водят по дворцу не иначе как в маске.

После последних слов Росаржа рассеялись последние сомнения. Сам характер кары — медленная смерть в стенах тюрьмы — и то, что лицо «преступника» тщательно скрывали, могло означать лишь одно: речь шла о монсеньоре Людовике.

— Проклятие! — в слепом гневе воскликнул Фариболь. — И ты принял это место палача?

— Послушай-ка, друг Фариболь, — вмешалась Ивонна, стараясь говорить совершенно спокойно, -мне кажется, что наш дорогой Росарж поступил совершенно правильно. Он теперь состоятельный человек, на государственной службе, а от этого и я бы не отказался.

— И я, — благодушно поддакнул Мистуфлэ.

На какой-то миг взгляды Ивонны и Фариболя встретились, и он, поняв, чего добивается девушка, прикусил губу.

— И в самом деле! — выдавил Фариболь, изо всех сил пытаясь справиться с собой. — Я так говорил из зависти, вполне, впрочем, понятной… ты не сердишься на меня, друг Росарж?

— Сержусь? Ничуть не бывало! Ведь узнав, что вы здесь, я сразу же поднялся к вам, чтобы пригласить разделить мою удачу.

— Да разве это возможно?

— А почему нет? Этой же ночью, меньше чем через час, мы все отправимся в путь в замок Пиньероль, куда и повезем нашего заключенного. Господин де Сен-Map поручил мне подыскать для сопровождения кареты трех отчаянных приятелей, чьи шпаги в любой момент готовы вылететь из ножен и которые готовы скрестить их с самим Сатаной! Вот я сразу и примчался к вам… Ну что, согласны?

— Гром и молния! Ну, конечно! — вскричал Фариболь. — Черт возьми, Росарж, клянусь, что твой заключенный будет в самых надежных руках!

— Значит, договорились: встречаемся через полчаса во дворце, а я уж скажу кому надо, что острее трех ваших шпаг не найти.

— И я не завидую тому, кто решит испытать их остроту, — подхватил Мистуфлэ с самым невинным видом.

— Прежде чем разойтись, давайте выпьем за того, ради которого мы готовы отдать жизнь! — сказала Ивонна, вставая.

— За здоровье нашего короля! — вскричал Фариболь, вложив в слово «наш» столько чувств, что всем, кроме Росаржа, стало понятно, за кого именно они пьют.

— За здоровье! — поддержал тост Росарж, осушая стакан залпом.

Затем он обменялся рукопожатиями с тремя друзьями и оставил их одних.

Глава VI

ДОРОГА В ПИНЬЕРОЛЬ

Стояла глухая ночь. Трое друзей, несмотря на все свое волнение и нетерпение, явились на встречу с Росаржем точно в назначенное время, ни секундой раньше. Через несколько минут, показавшихся им вечностью, ворота дворца отворились, и в них появилось несколько человек, впереди которых шел монсеньор Людовик. Лицо его скрывала бархатная маска, но друзья сразу узнали юношу по горделивой осанке и статной фигуре. За ним они увидели желчную физиономию Сен-Мара и двух мушкетеров-конвоиров.

Монсеньор Людовик остановился, посмотрел по сторонам и невольно содрогнулся: в ярком лунной свете он заметил неподвижные фигуры четырех всадников в дорожных плащах. Один из них, как бы поправляя шляпу, на какое-то мгновение приоткрыл свое лицо, и юноша еле сдержал крик удивления, узнав подругу своих детских игр.

— Ивонна! — прошептал он.

Но у него не было возможности проверить правильность своей догадки, поскольку Сен-Map, открыв дверцу стоявшей рядом кареты, с преувеличенно любезным поклоном сказал:

— Монсеньор, окажите мне честь помочь вам сесть в этот экипаж… И не беспокойтесь за меня, монсеньор, — добавил он, язвительно хихикнув, — я тут же последую за вами.

Монсеньор Людовик с достоинством взошел на подножку кареты, даже не взглянув на протянутую руку своего тюремщика.

«Она здесь! — думал он. — Боже мой! Зачем ей это понадобилось?»

Сен-Map незамедлительно устроился на соседнем сиденье, и карета, гремя колесами по булыжной мостовой, тронулась в путь.

Открыть свое прелестное лицо было со стороны Ивонны непростительным легкомыслием: вид его, возможно, и внес некоторое успокоение в истерзанное сердце монсеньора Людовика, но оно было также замечено и другим, гораздо менее симпатичным персонажем нашего повествования, а именно — Ньяфоном, кружившим вокруг дворца, подобно коршуну, выслеживающему жертву. Увидев из своего укрытия лицо девушки, карлик не сдержал хриплого крика ярости, к счастью, заглушенного грохотом отъезжающей кареты. Понимая, что судьба снова надсмеялась над ним, а также что невозможно пуститься в погоню, не имея даже лошади, он воскликнул:

— Ивонна! Как ты посмела!.. Будь ты проклята!..

Но, сообразив, что он лишь попусту тратит силы и время, Ньяфон бросился через двор ко дворцу, где столкнулся со стражником, которому в красках описал все увиденное, а также не поскупился на эпитеты, обрисовав опасность того, что опознанная им девушка со своими товарищами освободят таинственного пленника.

Между тем карета, увлекаемая резвыми лошадьми, неслась вперед по проселочным дорогам, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Мистуфлэ скакал рядом с ее правой дверцей, а Ивонна — с левой; как раз там и сидел монсеньор Людовик. Низко склоняясь к шее лошади, она то и дело смотрела на его лицо, так как Сен-Map, не предвидя никаких осложнений, позволил ему снять маску. Немного позади, оживленно болтая, ехали Фариболь и Росарж, причем первый просто не закрывал рта, не упуская любого повода, чтобы лишний раз выразить второму свою признательность за приглашение участвовать в «этом деле». Три верных друга монсеньора Людовика договорились, что сигнал к атаке подаст Фариболь, выкрикнув свое излюбленное «Гром и молния!»

Фариболь всю дорогу рассказывал Росаржу всякие забавные истории, не забывая внимательно смотреть по сторонам, дабы не упустить подходящий момент. Наконец они оказались в тихом сумеречном месте, вдали от главной дороги. Фариболь, еще раз тщательно оглядев окрестности, закончил свой очередной анекдот, вскричав:

— Гром и молния!

Затем выхватил шпагу и, держа ее за клинок, нанес Росаржу сильный удар эфесом по лицу. Тот покачнулся в седле и мешком свалился на землю. В это время Мистуфлэ, глубоко вонзив шпоры в бока своего коня, вырвался вперед, поравнялся с возницей и заколол его кинжалом, а затем, схватив вожжи, остановил лошадей. Ивонна спешилась и со шпагой в руке распахнула дверцу кареты, провозгласив:

— Монсеньор Людовик, вы свободны!

Но слова замерли у нее на устах. Сен-Map, догадавшийся о происходящем по тому, как неожиданно и резко остановилась карета, не потерял присутствия духа и теперь, хладнокровно приставив пистолет к виску пленника, насмешливо ответил Ивонне:

— Свободен? Вы немного поторопились!

С яростным криком Ивонна бросилась внутрь кареты и оказалась между тюремщиком и его пленником. Прогремел выстрел. Девушка почувствовала, как грудь ее пронзила острая боль. Она покачнулась, и Сен-Map, мгновенно этим воспользовавшись, схватил одной рукой ее за горло, в то время как другой пытался вырвать у нее шпагу. Несмотря на охватившую ее слабость, девушке все же хватило сил проговорить:

— Бегите, монсеньор, бегите!

В этот момент Мистуфлэ, поняв, что девушке грозит серьезная опасность, открыл дверцу кареты за спиной Сен-Мара и, схватив его за руки, заставил отпустить жертву, затем, напрягая все силы, поднял злодея над собой и вышвырнул его из кареты. Сен-Мар упал у самых ног Фариболя, который тут же приставил к его горлу острие своей шпаги и с изысканной любезностью осведомился:

— Я имею удовольствие обращаться к его превосходительству губернатору Пиньероля?

Между тем монсеньор Людовик взял Ивонну на руки, вынес из кареты, положил на траву и ласково сказал:

— Дорогая моя Ивонна! Бедная девочка! К чему было так рисковать из-за меня!

Девушка зарделась, как мак, взглянула на юношу помутневшим взором и ничего не ответила.

«Боже мой! — подумал монсеньор Людовик. — Похоже, я отгадал сердечную тайну этого создания! Она любит меня! Возможно ли такое?»

Взволнованный своим открытием юноша окликнул Мистуфлэ, помогавшего Фариболю связывать Сен-Мара.

Ловко и на удивление аккуратно Мистуфлэ быстро промыл рану, к счастью, оказавшуюся легкой, и, разорвав платок на бинты, перевязал ее.

Монсеньор Людовик хотел было вновь подойти к девушке, как вдруг воздух прорезал пронзительный свист.

— О Боже! — воскликнул Мистуфлэ. — Монсеньор, что бы ни случилось, не оставляйте мадемуазель одну… Свист моего хозяина не предвещает ничего хорошего.

Сказав это, он побежал к Фариболю, который стоял на коленях, приложив ухо к земле. Какое-то время он прислушивался, а затем сказал:

— Сюда приближается около тридцати всадников.

— Но кто мог предать нас? — воскликнул Мистуфлэ. — Вы полагаете, это погоня, хозяин?

— Не знаю. Однако в любом случае не мешало бы замести следы… Прежде всего избавимся от ненужных свидетелей. Посадим их в карету и пожелаем счастливого пути!

Сказано — сделано. Через минуту связанный Сен-Мар, Так и не пришедший в себя Росарж и мертвый кучер уже находились в карете. Несколько ударов кнута довершили дело: лошади сорвались с места и понеслись во весь опор.

Монсеньор Людовик поддерживал Ивонну, первым шел Фариболь, Мистуфлэ, держа лошадей под уздцы, замыкал процессию. Невдалеке от дороги стояла старая заброшенная хижина, насквозь прогнившие деревянные стены которой, казалось, вот-вот рухнут. Не сказав друг другу ни слова, друзья направились к этому ветхому укрытию. Мистуфлэ привязал лошадей так, чтобы их не было видно, и присоединился к остальным.

В щели между досками была видна залитая лунным светом дорога, по которой с бешеной скоростью двигалось большое темное пятно. Под копытами лошадей дрожала земля, матово поблескивала сталь оружия. На всадниках были длинные серые плащи и широкополые шляпы с развевающимися черными и красными перьями.

— Это королевские мушкетеры, — сказал монсеньор Людовик.

Когда всадники поравнялись с хижиной, чей-то грубый голос хрипло прокричал:

— Я вижу карету! Это они!

— Ньяфон! — ахнула Ивонна, узнав в кричавшем человеке карлика.

— Вперед! Им от нас не уйти! — подбодрил своих людей командовавший отрядом офицер.

— Как бы не так! — усмехнувшись, сказал Фариболь. — Пускай себе скачут вперед… мы не станем им мешать и отправимся назад! Мистуфлэ, готовь лошадей! Живее!

— Бесполезно! — ответил тот, указывая на группу всадников, оставшихся охранять дорогу, поскольку они рассудили, что, если карета пуста, беглецы постараются вернуться в Париж, как только почувствуют себя в безопасности. Но самое опасное заключалось в том, что остановились мушкетеры как раз напротив хижины.

Положение друзей становилось критическим. Слева, справа и прямо перед ними были враги, число которых не позволяло даже думать о том, чтобы проложить себе дорогу шпагами. Необходимо было бежать, но куда? Впрочем, времени на раздумья у них также не оставалось, приходилось поставить все на карту и уповать лишь на Провидение. Фариболь предложил выбраться из хижины через заднюю дверь и осмотреться на месте. Никто не возражал.

— Что ж, друзья, тогда вперед! — скомандовал он.

Монсеньор Людовик взял на руки Ивонну и последовал за Мистуфлэ, осторожно продвигавшимся по узкой тропинке; с тыла их прикрывал Фариболь с пистолетом в руке.

— Быстрее, быстрее! — торопил капитан. — Эти мерзавцы наступают нам на пятки!

— Святая дева! Мы окружены!

— Окружены? Тысяча чертей!… У меня есть план! — вдруг вскричал Фариболь. — Монсеньор, и вы, мадемуазель, ждите нас здесь. Мистуфлэ, за мной!

Тропинка, по которой они шли до сих пор, превратилась в подобие дороги, идущей вдоль каменной стены. Фариболь с приятелем перелезли через стену и скрылись из глаз.

Между тем мушкетеры обнаружили временное укрытие беглецов, к счастью, уже покинутое ими, и теперь, подобно ищейкам, рыскали вокруг. Вдруг один из них с радостным криком, на который сбежались все остальные, обнаружили прижавшихся друг к другу монсеньора Людовика и Ивонну:

— Вот они!

Но тут случилось нечто неожиданное: часть стены, под которой находились мушкетеры, закачалась, словно от землетрясения; повисла на какое-то мгновение в воздухе и рухнула, похоронив под обломками четырех солдат и их коней. Затем из пролома, размахивая руками, выскочил человек и закричал:

— Скорее, монсеньор! Сюда! Дорога свободна!

— Это же Фариболь! — воскликнул монсеньор Людовик, поднимая Ивонну и бросаясь к нему.

— Тысяча чертей! Как вам понравилось представление? Этот Мистуфлэ — настоящий Самсон, ему по силам разрушить храм!

Однако опасность еще не миновала, поскольку остальные враги, привлеченные грохотом рухнувшей стены, могли появиться в любой момент. У друзей не было времени для раздумий, и они снова пошли вперед, не ведая куда. Внезапно перед ними выросла новая стена такой высоты, что над ней были видны лишь качающиеся кроны деревьев.

— Это стена какого-то парка, — задумчиво произнес Мистуфлэ. — Через нее нам уже не перелезть…

И тут по o6e стороны дороги заблестели стволы мушкетов, а позади беглецов раздался нарастающий шум, возвещавший о приближении врагов.

— Тысяча чертей! Вот теперь мы попались! — в отчаянии вскричал Фариболь. — Я не вижу никакого вы…

Ему не суждено было закончить фразу; зацепившись ногой за какое-то незамеченное препятствие, он во всю свою немалую длину растянулся на земле.

— Проклятье! — воскликнул капитан, вставая. — Это же ступенька! Лестница! Господи, а вот и дверь! Вперед, Мистуфлэ, это по твоей части!

— Иду, хозяин!

Сохраняя полнейшее спокойствие, Мистуфлэ извлек длинный тонкий нож, повозился несколько мгновений у замочной скважины и, торжествующее улыбаясь, распахнул дверь со словами:

— Готово, хозяин!

Когда все вошли, он вновь вернулся к двери и запер ее тем же нехитрым способом, что и открыл.

В парке царила гробовая, обволакивающая тишина. В глубине стоял дом, но все огни в его окнах были погашены. Вдруг беглецы услышали перебранку, команды и грубые окрики. Это мушкетеры, потеряв след четырех друзей и здраво рассудив, что в парк они пробраться никак не могли, рассыпались по окрестностям в надежде вновь их обнаружить.

Вскоре шум голосов стих вдали, и друзья с облегчением переглянулись. В это время из-за туч показалась луна, и свет ее упал на сильно побледневшее и искаженное от боли лицо Ивонны.

— Боже мой! — в тревоге воскликнул монсеньор Людовик. — Нельзя терять ни секунды! Не знаю, кого мы встретим здесь, друзей или врагов, но клянусь, что не пройдет и десяти минут, как я найду кого-нибудь, кто сможет заняться моей несчастной сестрой… Возьмите ее и идите за мной!

— Монсеньор, — сказал Фариболь, показывая в самый дальний угол парка, — там видел свет. Готов поклясться, что это домик садовника. Попросим убежища у него!

Минуту спустя все четверо стояли перед маленьким флигелем. Из окна на первом этаже струился свет, занавески были раздвинуты. Монсеньор Людовик заглянул внутрь, и увидел коленопреклоненную женщину, погруженную в молитву. Не опасаясь больше, он подошел к двери и постучал. Внутри домика прошелестели легкие шаги, и дрожащий голос спросил:

— Что вам угодно?

— Во имя милосердия, — взмолился юноша, — откройте нам! Мы нуждаемся в помощи, с нами девушка, которая умирает от холода и боли…

— Но кто вы?

— Мое имя монсеньор Людовик, а…

Его прервал грохот отодвигаемого засова. На пороге возникла девушка, так и не успевшая закончить свою молитву, и с радостным криком бросилась им навстречу:

— Людовик! Людовик!

— Сюзанна! Ты… здесь?! — еле вымолвил пораженный юноша, узнав дочь графа де Бреванна.

И, позабыв все невзгоды, опьянев от охватившего его счастья, он опустился на колени перед женщиной, ради которой не раз рисковал жизнью.

Собрав последние силы, Ивонна освободилась от державших ее рук, но от боли и радости не смогла сделать и шага. Мир бешено завертелся у нее перед глазами, и она лишилась чувств.

Глава VII

ЗАГОВОРЩИКИ

Вполне понятно, что для некоторых придворных смерть Анны Австрийской явилась жестоким ударом. Покинув этот мир, королева оставила без защиты тех, кому покровительствовала при жизни, даже не подозревая о том, что они готовят заговор против Людовика XIV.

В том самом роскошном особняке, во флигеле которого укрылись наши беглецы, четыре человека обсуждали в это время упомянутое печальное событие, искренне их опечалившее. Впрочем, их печаль была вызвана скорее эгоистическими, нежели сентиментальными чувствами. По зову маркизы де Монтеспа в ее дом явились графиня де Суасон, герцог Лотарингский и граф де Роан. Предвидя скорый конец своей покровительницы, все четверо условились помогать друг другу, дабы не оказаться не у дел после ее ухода. Им требовался некто, а именно девушка, достаточно молодая, красивая и воспитанная, чтобы король, влюбившись в нее, возвел ее на трон, но в то же время достаточно послушная и наивная, чтобы беспрекословно действовать по указке четырех заговорщиков.

Однажды, проезжая через окрестности Дижона, Людовик XIV посетил монастырь урсулинок и, увидев там молодую дочь графа де Бреванна, весьма благосклонно отозвался о ее красоте. Маркиза де Монтеспа этого не забыла и позднее, когда близкая смерть королевы-матери уже не вызывала ни у кого сомнений, разработала плен, довела его до сведения остальных, и все четверо осуществили его. Речь шла, конечно же, о похищении мадемуазель де Бреванн и ее временном заточении в доме маркизы, которая должна была представить девушку при дворе короля.

Это и многое другое обсуждали заговорщики, когда в дверь залы осторожно постучалась служанка, а войдя, в испуге заявила:

— Госпожа, здесь его величество король!

Услышав подобную новость, все вскочили со своих мест.

— Король здесь? — воскликнула маркиза де Монтеспа. — ты в своем ли уме? Объясни, что произошло!

— Я была во флигеле вместе с мадемуазель Сюзанной, — ответила служанка. — На какое-то время я оставила ее одну, она хотела помолиться… Затем я услышала, как отпирают дверь, когда же я вошла проверить, все ли в порядке, то увидела короля, стоящего на коленях перед мадемуазель де Бреванн.

— Хорошо, ступай, — распорядилась маркиза де Монтеспа и, повернувшись к своим гостям, сказала: — Стоит ли ломать голову над разгадкой этой тайны, если в конечном счете это нам на руку…

Подойдя к стене, маркиза отодвинула гобелен, и взорам присутствующих открылся вход в соседнюю комнату.

— Пройдемся сюда, господа, — сказала хозяйка дома, — здесь мы услышим все, о чем они говорят. В случае же опасности мы покинем дом через дверцу, замаскированную в том углу… Она ведет к потайной лестнице, а оттуда — в парк, где нас никто уже не сможет найти.

Оказавшись столь неожиданно перед владычицей своих грез, монсеньор Людовик позабыл обо всем на свете.

— Ах, Сюзанна, Сюзанна! — говорил он, вновь и вновь целуя ей руки. — Ты еще помнишь и любишь меня, как тогда, в детстве, когда наши чувства и мысли сливались в едином порыве?

— Да, — отвечала девушка, — да, Людовик. В ту роковую ночь, увидев тебя спешащим мне на помощь, я выкрикнула твое имя, стремясь закрыться им, словно щитом, от неминуемой, как мне казалось, смерти.

— Благодарю тебя, Сюзанна, за эти слова… Но скажи, зачем тебя привезли сюда?

— He знаю… А ты, Людовик, как ты попал в эту глушь? Ты говорил, что с тобой друзья, и один из них ранен.

Юношу охватил стыд. Как мог он забыть о своих друзьях, которым был обязан жизнью и счастьем! Монсеньор Людовик быстро поднялся и направился к двери. Сюзанна позвонила в колокольчик, и на ее зов тут же явились две служанки.

— В двух шагах отсюда, — сказал им юноша, — вы найдете моих товарищей. Им необходима помощь: среди них женщина, она ранена…

— Женщина! — побледнев, воскликнула Сюзанна.

— Да, — ответил монсеньор Людовик, — почти девочка, которая по доброте душевной рисковала из-за меня жизнью. Это Ивонна, моя молочная сестра, дочь мадам Жанны.

— Боже мой! Ивонна! — сказала девушка и, обращаясь к служанкам, распорядилась: — Уложите ее на мою постель.

Секунду спустя во флигель вошли Мистуфлэ и Фариболь, держа на руках бесчувственную Ивонну. В сопровождении служанок, которым была поручена забота о них, они проследовали в смежную комнату; Сюзанна и Людовик сели на софу; девушка вкратце рассказала ему о своих приключениях; юноша, в свою очередь, поведал ей о происшедшем во дворце и по дороге в Пиньероль, а также о тайне своего рождения.

Закончив свой рассказ, он увидел, что глаза Сюзанны полны слез.

— Я плачу, Людовик, потому что дочь бедного дворянина недостойна любви короля Франции.

— Ах, Сюзанна! — ответил монсеньор Людовик, сжимая ее руки. — Ты забываешь, что я всего лишь изгнанник, вынужденный хранить инкогнито, беглец, которому судьба уготовила тюрьму, а не трон.

— Кто знает, монсеньор, кто знает! — внезапно раздался позади них чей-то громкий решительный голос.

В испуге молодые люди одновременно обернулись. Четверо заговорщиков, столь нескромно подслушавшие их беседу, теперь стояли перед ними. Оба мужчины склонились в придворном поклоне, коснувшись пола перьями шляп.

— Кто вы такие? Что вам угодно? — вскричал монсеньор Людовик, хватаясь за шпагу.

— Монсеньор, — ответил ему герцог Лотарингский, — наши имена многое значат при дворе, и мы — самые верные подданные своего короля.

— Значит, вы мне враги?

— Монсеньор, — возразил герцог, — я сказал «своего короля», а не узурпатора…

— Как, господа! Вы слышали… Вы полагаете…

— Что перед нами единственный сын Людовика XIII, законный наследник трона, а посему мы смиренно повергаем к вашим ногам свои шпаги, свои сердца и свою верность, дабы вы могли воспользоваться ими по своему августейшему усмотрению.

— О! — воскликнул юноша. — Не сплю ли я? Правда ли то, что я вижу? Возможно ли, что, когда все складывается против меня, фортуна повернулась ко мне лицом, приподнеся сразу дружбу людей, способных возвести меня на трон, и любовь женщины?

Легкий вздох, скорее, даже сдавленное рыдание, заставило его оглянуться. На пороге комнаты, поддерживаемая Мистуфлэ и Фариболем, стояла Ивонна. Сильно побледнев, с печалью и смирением во взоре, она молча наблюдала за происходящим.

— Подойдите! — позвал их монсеньор Людовик. — Ты, моя дорогая Ивонна, и вы, мои верные друзья. Вы всегда будете жить в моем сердце! Если я когда-нибудь стану королем, я хочу, чтобы весь мой народ, все люди Франции, знатные и нет, были одной большой семьей, равно защищенные моей властью и любимые мною.

И, взяв их за руки, он повернулся к своим новым знакомым, но графиня с улыбкой сказала:

— Ваше величество позволит дать вам один совет?

— Говорите, сударыня.

— Лучше отложить наше знакомство до лучших времен… Я слышала удары в ворота парка, посмотрите, сколько там факелов. Вас, без сомнения, ищут.

— Верно! — ответил монсеньор Людовик, выглянув в окно. — Обнажим наши шпаги и…

— Сир, в данных обстоятельствах шпаги нам не помогут. Я молю вас укрыться ненадолго там, где до сих пор прятались мы… Помещение, конечно же, недостойно вас, но… отнеситесь к нему, как к прихожей Лувра.

Оценив по достоинству мудрость данного совета и понимая, что нельзя терять время, монсеньор Людовик еще раз поцеловал Сюзанне руку и вместе с Фариболем, Ивонной и Мистуфлэ отправился в потайную комнату.

Вскоре в коридоре раздались шаги, и на пороге появились Сен-Map и Росарж. Увидев перед собой герцога Лотарингского, Сен-Map смутился.

— А, месье де Сен-Map! — воскликнул герцог. — Подойдите-ка сюда!

Сен-Мару было за что бояться могущественного придворного. Он робко подошел, комкая в руках поля шляпы.

— Прошу прощения, монсеньор, — сказал он. — Я разыскиваю одного бежавшего заключенного, охрану которого поручил мне его величество король.

— Да ну! Не сомневаюсь, что он решил вознаградить вас за добрые дела, творимые вами в часы досуга…

— Что вы имеете в виду, монсеньор?

— Как? Вы не узнаете эту девушку? — спросил герцог, указывая на Сюзанну.

— Зато я его узнала! — в испуге воскликнула мадемуазель де Бреванн. — Это тот самый человек, что похитил меня!

— Ого! У этой очаровательной девочки память лучше вашей, мой славный Сен-Мар!

— Но, монсеньор, — в растерянности ответил Сен-Мар, — позвольте напомнить вам, что именно вы…

— Помешал насильно уложить бедную девушку в постель Людовика XIV? Проклятие! Моя честь дворянина не могла не восстать против подобного зверства! — бесстыдно заявил герцог, достаточно громко, чтобы его наверняка услышал монсеньор Людовик.

Окончательно растерявшись, не понимая, что происходит, Сен-Мар решил прикинуться дурачком, дабы не перечить дальше столь могущественному и влиятельному человеку.

— А теперь, — продолжал герцог, — я считаю излишним объяснять вам, что вашего пленника нет в этом доме. Уходите и оставьте нас в покое!

Сен-Мар молча поклонился и вышел вместе с Росаржем, не менее удивленным, чем он сам.

Герцог Лотарингский повернулся к Сюзанне и отеческим тоном произнес:

— Дорогая девочка, теперь, я думаю, вы поняли, какой опасности подвергались?

— О, сударь! — воскликнула девушка в порыве благодарности. — Я никогда не забуду, чем я обязана вам…

— Я лишь исполнил свой долг, мадемуазель де Бреванн! В остальном же вам будет лучше остаться здесь, под покровительством маркизы де Монтеспа. Это самое безопасное место… А сейчас я попрошу вас уйти.

— Уйти? И вы не позволите мне проститься с монсеньором Людовиком?

— Не будем тревожить его лишний раз… Через три дня он разыщет вас, и вы сможете соединиться навеки, поскольку он уже будет королем Франции.

Со счастливой улыбкой на устах Сюзанна последовала за маркизой в глубь дома, навсегда простившись с флигелем, в котором, подобно монсеньору Людовику, ее мог застать врасплох любой посланный короля.

Когда маркиза вернулась, герцог отозвал ее вместе с графиней де Суасон к окну и шепотом сказал:

— Маркиза, я прошу вас не показывать девушку королю раньше чем через три дня.

— Понимаю. Завтра хоронят королеву-мать и…

— Необходимо дать ему время ее оплакать. Что касается монсеньора Людовика, я спрячу его у себя до подходящего момента.

— А я займусь раненой девушкой, — сказала графиня де Суасон. — Не знаю даже почему, но она мне очень симпатична.

— Я же, — вступил в разговор граф де Роан, — возьму к себе на службу двоих оставшихся. Они могут пригодиться нам впоследствии, так что не стоит терять их из вида.

— Через три дня мы соберемся в доме вдовы Скаррона, где и уточним все детали нашего плана…

Минуту спустя маркиза ушла проверить, как устроилась Сюзанна. Ни она, никто из принимавших участие в разговоре не подозревал о незримом присутствии еще одного человека, уродливого горбатого карлика, прятавшегося все это время под окном и слышавшего всю их беседу, по окончании которой он быстро ретировался, радостно потирая руки.

Как только маркиза покинула комнату, герцог Лотарингский нажал на скрытую пружину, и одна из панелей легко скользнула в сторону, открывая вход в потайное помещение.

Монсеньор Людовик, бледный, с искаженным от боли и гнева лицом, немедленно вышел навстречу герцогу и спросил:

— Господин герцог, вы можете поклясться, что Сен-Map действительно имел гнусные намерения, вызвавшие ваше праведное негодование? Неужели правда, что Людовик XIV хотел насильно сделать мадемуазель де Бреванн своей… женой?

— Да, сир.

— Тогда и я поклянусь… Я клянусь, что если это ничтожество, лишившее меня трона, имени и свободы, попробует отнять еще и любимую мною женщину, я убью его!

— Немного терпения, сир! Через три дня на этом самом месте вы снова увидите мадемуазель де Бреванн. Я обещаю.

Эти слова немного успокоили юношу, и вскоре флигель опустел. Монсеньор Людовик расстался со своими преданными друзьями в уверенности, что очень скоро увидит их вновь.

Глава VIII

ВДОВА СКАРРОНА

Согласно уговору четверо придворных встретились в доме вдовы Скаррона. Вдова была женщиной столь же красивой, сколь умной и хитрой, и пользовалась дурной славой из-за своих вечных интриг. Она дважды побывала замужем: первый раз за горбатым уродом, родив от него сына, которого безжалостно бросила на произвол судьбы, поскольку он оказался точной копией своего папаши, а второй — за разорившимся поэтом по имени Скаррон, оставившим ее после своей смерти без гроша за душой.

Однако вдова не опасалась за свою судьбу, поскольку многие придворные, подобно уже знакомым нам четверым заговорщикам, отлично зная, сколь многого она может добиться своими хитростью и лицемерием, часто пользовались ее помощью и советом, не скупясь на вознаграждение. Однако ее цели простирались значительно дальше. Не стесняясь пользоваться своими красотой и талантами, она стремилась пробиться ко двору, дабы произвести известное впечатление на Людовика XIV, оказать ему затем ряд неких неоценимых услуг и… стать королевой! Есть разряд честолюбивых людей, для которых не существует препятствий, вот к нему-то и принадлежала вдова Скаррона. На этот раз она решила помочь герцогу Лотарингскому и его друзьям.

Разговор, состоявшийся тем вечером в ее скромном доме, наверняка был крайне любопытным, однако мы не можем передать его, поскольку не располагаем на этот счет никакими документальными подтверждениями. Скажем только, что, уходя, заговорщики оставили на столе полный кошелек золота. Оставшись одна, вдова высыпала монеты на стол и с торжеством воскликнула:

— Золото! Не очень много, правда, зато подслушанная мною тайна стоит целого состояния… Если бы еще знать, кто этот загадочный человек…

— Я скажу вам, кто он, — раздался сзади хриплый мужской голос. — Для этого я и пришел…

— Кто ты? Что тебе надо? — вскрикнула женщина, инстинктивно закрывая рассыпанные деньги.

— Что мне надо? — ответил вошедший. — Отомстить. Кто я? Ваш сын, а зовут меня Ньяфон.

— Ньяфон! — воскликнула вдова, отшатнувшись, словно наступила на змею. — Я тебя не знаю!

— Верно, хотя матери, как правило, знают своих детей… Но я не в обиде. Повторю лишь, что я ваш сын от первого брака и ношу имя своего отца. У меня также имеется свидетельство о рождении, уж его-то вы не сможете не признать, моя очаровательная матушка!

Услышав столь убийственный аргумент, женщина вздрогнула и, не в силах дальше отрицать очевидное, спросила:

— Чего ты хочешь от меня? Золота? Вот оно, бери и…

Ньяфон саркастически рассмеялся и ответил:

— Золото? Материнская ласка и один ваш поцелуй значили бы для меня неизмеримо больше всех сокровищ мира… но раз вы меня так встречаете, мне остается только доказать, что я достойный сын своей бессердечной и бессовестной матери… У вас есть возможность получить огромное состояние, причем очень быстро!

— Я тебя не понимаю.

— Минуту назад вы размышляли, сколько может вам дать обладание тайной, которую выболтали ваши знатные приятели, и наверняка подумали о том, что оно способно приблизить вас к вашей мечте. Так вот, вы угадали.

— Но одной тайны мало! — заявила вдова, вновь обуреваемая ненасытным честолюбием. — Скажи мне, кто он, и когда фортуна улыбнется мне, я тебя не забуду.

Ньяфон издевательски улыбнулся и ответил:

— Ах, какая щедрость!.. Но ладно… Это король Франции.

— Ты сошел с ума!

— Ничуть не бывало. Вы мечтаете стать женой короля… я не меньше вашего заинтересован в этом -ведь чем выше взлетите вы, тем большего достигну я.

— Ну хорошо! Рассказывай, только подробно.

— Что ж, узнав все, что вам полагается знать, вы обещаете слепо следовать моим указаниям, которые будете получать ежедневно, и исполнять в точности и без промедления? В противном случае обладание этой тайной может обернуться против вас… Для себя же я прошу лишь королевскую грамоту о назначении меня смотрителем тюрьмы. Вам все понятно?

— Я согласна.

— Отлично. Садитесь и слушайте.

Ньяфон уселся со своей матерью и вкратце, но без утайки поведал ей тайну рождения монсеньера Людовика. Затем они вместе разработали план, сводящий на нет все намерения герцога Лотарингского и его друзей. После этого вдова сказала:

— Получилось довольно складно… Но мне не ясно одно: какая тебе польза от этой опасной интриги, ведь не только ради места тюремщика ты…

— О! — перебил ее карлик. — Я рассчитываю и на иное вознаграждение… Как вам кажется, достанет ли королевской власти насильно выдать девушку замуж?

— Вне всякого сомнения.

— Вот и славно. Таким образом я намерен жениться на молодой особе по имени Ивонна. Сейчас она укрывается в доме графини де Суасон… Поклянитесь, что, если вы получите трон, я получу Ивонну.

— Клянусь. Но что тебя прельщает в тюремных стенах?

— То, что туда угодит монсеньор Людовик… если, конечно, сработает наш план. Не забывайте моих указаний, их не так уж трудно исполнить!

И с этими словами карлик покинул дом вдовы Скаррона.

Глава IX

СЮЗАННА В РАСТЕРЯННОСТИ

Эту ночь, как и две предыдущие, мадемуазель де Бреванн провела в одиночестве в одной из комнат дворца маркизы де Монтеспа. Подперев головку руками, она сидела у окна; взгляд ее тонул в ночной тьме, а мысли витали далеко. Она думала о своем возлюбленном. Ей обещали скорую встречу с ним, и время ожидания уже истекло. Сейчас монсеньор Людовик уже, вероятно, король Франции, и не без некоторого беспокойства девушка представляла себе, какой будет их встреча.

Внезапно открылась дверь. Сюзанна быстро встала и, увидев перед собой вошедшего, по простоте душевной приняла его за долгожданного властителя ее сердца. Порозовев от волнения, девушка поспешила навстречу королю:

— Сир! Ты пришел!

— Прости великодушно, но я не смог предупредить тебя заранее о своем визите.

— Но, сир, — улыбнулась в ответ девушка, — боюсь, что маркиза де Монтеспа не одобрит столь поздний час нашего свидания…

— Тебе нечего бояться.

— Конечно, сир, ведь я с тобой…

Ободренный столь ласковыми словами король подошел к Сюзанне, взял ее за руки и грубо привлек к себе. Девушка в испуге отступила.

— Я люблю тебя! — властным тоном заявил король. — Ты меня тоже любишь, а посему станешь моей женой!

Этот неожиданный деспотизм еще больше напугал девушку, и она не сдержала возглас изумления. Невозможно было поверить в то, что королевская власть так быстро и неузнаваемо изменила монсеньора Людовика, всегда столь любезного и ласкового…

Внезапно страшная догадка осенила мадемуазель де Бреванн, и, глядя прямо в глаза королю, собиравшемуся снова приблизиться, она вскричала:

— Вы— король, но не монсеньор Людовик!

Могло показаться, что перед взором Людовика XIV сверкнула молния. Имя брата, словно острие шпаги, пронзило его. И прежде чем он успел прийти в себя, дверь в комнату вновь распахнулась, и на сцене появился новый персонаж, увидев который, Сюзанна радостно вскрикнула.

— Ты заблуждаешься, Сюзанна, — сказал юноша, пронзив брата яростным взглядом. — Человек, пытавшийся оскорбить тебя, не имеет право носить мое имя, равно как и величаться королем!

Гнев и ревность охватили Людовика XIV. Преодолев растерянность, вызванную неожиданным появлением брата, издав крик ярости, он потряс над головой обнаженной шпагой, взывая:

— Предательство! Предательство! Ко мне, мушкетеры!

В этот миг отворилась дверь, и до них донесся голос герцога Лотарингского:

— Все пропало! Нас предали! Сюда идет маркиз де Лувуа со своими мушкетерами!

Очистив подобным образом свою совесть и не заботясь больше о судьбе своего подопечного, знатный придворный поспешно ретировался.

Тем временем монсеньор Людовик, загнав короля в угол, схватил его одной рукой за горло, а другой завес кинжал, намереваясь пронзить им грудь своего брата. Но тут подоспел маркиз де Лувуа. Вырвав у юноши оружие и приставив к его спине, он приказал:

— Сдавайтесь, сударь, или я убью вас! — И, повысив голос, крикнул: — Сюда, мушкетеры!

Монсеньор Людовик и шевельнуться не успел, как уже оказался туго стянутым какой-то плотной материей, лишившей его возможности двигаться.

Увидев исход схватки, означавший конец ее счастью, надеждам и любви, мадемуазель де Бреванн лишилась чувств.

Король окинул ее злобным взглядом и подозвал Сен-Мара, явившегося вместе с мушкетерами:

— Месье де Сен-Map, надеюсь, что впредь вы станете более внимательно следить за этим опасным заключенным… Кстати, жизнь среди тюремных стен может быстро наскучить вам, поэтому я даю вам спутницу… Женитесь на очаровательнейшей мадемуазель де Бреванн, Сен-Map, ручаюсь, она не откажется принять вашу руку… хотя и не отдаст взамен своего сердца.

Глава X

НА ШТУРМ!

Этой ночью в роскошном особняке графини де Суасон Ивонна не сомкнула глаз, вздрагивая от малейшего шума, доносившегося с улицы. Ее покровительница отправилась разузнать подробности встречи монсеньора Людовика и Сюзанны, но вот уже рассвело, а она не возвращалась. Что могло произойти? Неужели их планы рухнули и монсеньор Людовик попал в беду?

Не в силах дальше мириться с неизвестностью, девушка позвонила в колокольчик, и тут же появилась служанка.

— Что угодно мадемуазель?

— Я только хотела узнать, не вернулась ли госпожа графиня.

— Нет, мадемуазель, и это меня очень беспокоит. На всякий случай она распорядилась, чтобы у пристани ее ждала почтовая карета… Кроме того, она просила, если не вернется до утра, прислать ее доверенного слугу к дому маркизы де Монтеспа.

— Вы все это исполнили?

— Конечно, мадемуазель. Слуга только что вернулся.

— Позовите его.

Минуту спустя на пороге комнаты появился слуга. Он был мрачен и явно чем-то встревожен.

— Что удалось узнать?

— Ничего, мадемуазель. В том-то и дело, что ничего… Дом маркизы пуст, никто даже не открыл мне. Видимо, произошло нечто ужасное.

— Хорошо, можете идти, — ответила Ивонна.

Оставшись одна, она, не обращая внимания на еще не зажившую рану, быстро облачилась в свой мужской костюм и пристегнула к перевязи шпагу. В этот момент раздались громкие удары в дверь, и суровый голос прокричал:

— Именем короля, откройте!

Едва слуги отворили тяжелую дверь главного входа, как послышались выстрелы и пронзительные крики, стоны и проклятия. Ими, казалось, наполнился весь дом. Затем до слуха девушки донесся шум ожесточенной борьбы. Желая узнать, что происходит, Ивонна вышла в коридор.

Навстречу ей выбежала служанка и, задыхаясь от страха, прокричала:

— Спасайтесь, мадемуазель, спасайтесь!

— В чем дело? Чего хотят люди короля?

— Это не люди короля, мадемуазель. Это обыкновенные бандиты!

— Бандиты?

— Да, мадемуазель. Не успев войти, они перерезали горло мажордому… Несколько дворян, ожидавших здесь госпожу графиню, и слуги пытаются отбить нападение, но их слишком много! Они и нас убьют! Смотрите! Вот они! Уже поднимаются сюда!

Ивонна склонилась над перилами лестницы, но тут же в ужасе отпрянула назад, увидев во главе негодяев своего злейшего врага, уродливого Ньяфона.

— Бежим отсюда! — взмолилась служанка.

— Да, надо бежать, — откликнулась Ивонна, понимая, что всякое сопротивление бессмысленно.

Женщины укрылись в комнате Ивонны и принялись баррикадировать дверь мебелью.

— А теперь, — сказала Ивонна, когда они закончили, — прежде чем они смогут войти, у нас есть несколько минут. Воспользуемся же ими!

Она сняла с кровати простыни и связала их между собой, намереваясь закрепить один конец под железным подоконником и спуститься по этой импровизированной веревке на улицу.

Могучий удар потряс дверь, но она устояла. Второй удар сорвал ее с петель, и в тот самый момент, когда Ивонна уже собиралась скользнуть вниз по связанным простыням, она увидела мерзкие физиономии двух бандитов, ворвавшихся в комнату. Ситуация казалась безвыходной, но храбрая девушка быстро обнажила шпагу, к вящему удивлению негодяев, не ожидавших, что хрупкий «юноша» способен на столь решительный отпор. Пользуясь их замешательством, Ивонна бросилась вперед, и ее шпага пронзила одного из них.

Второй бандит успел занять оборонительную позицию, их клинки скрестились и замелькали с головокружительной быстротой, ослепительно вспыхивая в лучах восходящего солнца.

Ивонна яростно атаковала своего противника, желая побыстрее покончить с ним, ведь в любое мгновение могли нагрянуть остальные. Из последних сил ей удалось загнать бандита и сделать молниеносный выпад, однако негодяй успел отскочить в сторону, и шпага Ивонны, встретив на своем пути стену, сломалась.

В тот же миг девушка поскользнулась в луже крови и упала, продолжая сжимать жалкий обломок своего оружия. С насмешливой улыбкой ее противник уже занес свой клинок для смертельного удара, но тут раздался пистолетный выстрел, и бандит тяжело осел на пол с пулей в голове. Ивонна быстро вскочила на ноги и в ужасе отступила к стене, узнав того, кто спас ей жизнь.

— Ньяфон! — в отчаянии вскричала она.

— Собственной персоной, мадемуазель, — ответил карлик, склоняясь в издевательском поклоне.

Его притворная вежливость вызвала громкий хохот у стоявших за ним товарищей.

Боясь лишиться чувств, Ивонна медленно опустилась в кресло. Не переставая улыбаться, Ньяфон призвал своих сообщников к порядку и сел рядом с девушкой.

— Моя дорогая мадемуазель, — заговорил он медовым голосом, — поговорим сначала о том, что было, а уж затем перейдем к твоему будущему. Я не собираюсь углубляться в прошлое, ограничусь лишь событиями, происшедшими этой ночью в доме некоей придворной дамы…

Ивонна вздрогнула и впилась глазами в лицо урода.

— Тебе ведь это интересно, не так ли? — продолжал тот со зловещей усмешкой. — Так вот, этой ночью, как и было вами задумано, твои друзья герцог Лотарингский, граф де Роан, графиня де Суасон устроили ловушку Людовику XIV. И он непременно угодил бы в нее, если бы я не счел за благо вмешаться.

— Мерзавец! — еле выговорила девушка.

— О! Ты преувеличиваешь, красавица. Это ты виновна во всем происшедшем, поскольку если бы ты согласилась выйти за меня тогда, когда я тебя об этом просил, сейчас монсеньор Людовик восседал бы уже на троне своих предков, а герцог Лотарингский, графиня де Суасон и маркиза де Монтеспа не сидели бы под стражей в Лувре, откуда они смогут выбраться, разве что благодаря своим талантам прожженных интриганов… Вот, пожалуй, и все. Остается лишь добавить, что монсеньор Людовик в сопровождении моих добрых друзей Сен-Мара и Росаржа в данный момент направляется в карете своего августейшего брата к одной из самых мрачных крепостей, где сможет до конца дней своих предаваться размышлениям о том, сколь пагубно встревать в дела собственной семьи.

Как ни была печальна услышанная ею новость, девушка закрыла глаза, дабы Ньяфон не сумел прочесть в них радость. Монсеньор Людовик жив! Так какое ей дело до всего остального? Уж она позаботится о том, чтобы разыскать его и вернуть ему свободу… Но тут мысли ее возвратились к невеселой действительности: она в руках у злодея, сообщники которого, и глазом не моргнув, исполнят любой его приказ.

— Таким образом, — спокойно продолжал Ньяфон, — увидев, что ты осталась без помощи и поддержки, я пришел предложить тебе свою защиту и дружбу, а если потребуется, то и доказать свою любовь… Теперь тебе известно, чего стоит моя ненависть, — добавил он, скрипнув зубами, — осталось лишь оценить мою любовь и принять ее. Послушай, до сих пор я был нищим калекой, однако судьба научила меня, как добиться положения и состояния, достойных принца крови. Я все брошу к твоим ногам, если ты согласишься стать моей женой… Твоей жизни позавидует сама королева. Ты согласна? Отвечай же!

Гордо выпрямившись, Ивонна встала, чувствуя, что даже голос отвратительного карлика, не говоря уже о его предложениях, вызывает у нее тошноту. Она подняла руку, все еще сжимавшую обломок шпаги, и изо всех сил полоснула им карлика по лицу, повторяя дрожащими губами:

— Негодяй! Негодяй!

Испустив вопль ярости и боли, Ньяфон отскочил назад. Его лицо пересекала глубокая резаная рана, увидев которую его сообщники приготовились наброситься на бесстрашную девушку. Величественным жестом карлик остановил их.

Затем, отерев тыльной стороной ладони обильно сочащуюся из раны крови, он холодно сказал:

— Этой царапиной ты подписала свой приговор. Я предлагал свою любовь, ты же предпочла ненависть. Что ж, выбор сделан! Ты отправишься со мной в самую глухую часть леса Фонтебло, где единственным человеческим существом, которое ты сможешь увидеть и услышать, буду я. Ты отвергла меня, но я еще увижу тебя на коленях, молящей о пощаде! — И, обращаясь к своим наемникам, Ньяфон приказал: — Схватить ее!

Бедная девушка пыталась защищаться, то и дело раня кого-нибудь из нападавших на нее убийц. Но тут один из бандитов грубо дернул ее за руку, незарубцевавшаяся еще рана открылась, и с криком боли и отчаяния Ивонна потеряла сознание.

Почти в это же самое время в лесу Фонтебло, в маленьком охотничьем домике Фариболь и Мистуфлэ заканчивали обильный завтрак, которым их угостил граф де Роан.

Оба ели почти без аппетита, сильно беспокоясь из-за отсутствия новостей.

— Прислушайся, Мистуфлэ! — сказал вдруг Фариболь. — Я слышу топот копыт.

— Так оно и есть, хозяин.

И два друга с оружием наготове расположились у окна, чтобы рассмотреть столь ранних гостей.

— Тысяча чертей! — воскликнул Фариболь. — Да это же граф де Роан! Он без шляпы, весь в пыли, одежда в беспорядке… Тот, с кем он приехал, выглядит не лучше… Гром и молния! Будь готов ко всему, Мистуфлэ, похоже, за ними гнались!

Подъехав к самому дому, всадники спешились.

— Внимание! — крикнул, входя де Роан. — Седлайте лошадей, надо немедленно уезжать отсюда. Все пропало!

— За вами погоня, монсеньор? — осведомился Мистуфлэ.

— Да, около двух десятков солдат легкой кавалерии… Они бросились за нами после того, как маркиз д'Эффья успел передать мне новости о монсеньоре Людовике… Он арестован.

— Гром и молния!

— Боже мой!

— На какое-то время нам удалось обмануть наших преследователей, но не сомневаюсь, что уже скоро они будут здесь. Я поднимусь к себе, чтобы забрать некоторые важные бумаги, а затем мы уезжаем.

Но, прежде чем граф ушел, Фариболь отвел его в сторону и твердо сказал:

— Монсеньор, наши Лошади оседланы, и все готово к бегству, но мы никуда не поедем, пока не убедимся, что мадемуазель Ивонна в полной безопасности.

— Но… эта девушка сейчас в доме графини де Суасон, нашей сообщницы, и являться туда не менее опасно, чем сунуть голову в пасть льва.

— В таком случае, монсеньор, поезжайте с миром, а мы займемся девушкой…

Но тут в голову графа пришла неожиданная мысль:

— Постойте, это та самая девушка, что влюблена в монсеньора Людовика?

— Да, монсеньор.

— Тогда вы правы, друг мой, она не должна попасть в руки ваших врагов.

И, удаляясь, он успел шепнуть маркизу д'Эффья:

— Вот увидишь, это Ивонна еще очень нам пригодится.

Некоторое время спустя четверо всадников уже во весь опор скакали по направлению к Парижу. Подъехав к особняку графини де Суасон, они нашли там полное запустение. Ни одно живое существо не встретило их у распахнутых настежь дверей, ставни окон глухо хлопали на ветру.

— Тысяча чертей! — вскричал Фариболь. — Похоже, мы опоздали!

Эти слова всех сильно встревожили, особенно когда вошли во дворик, где повсюду лежали тела жертв банды Ньяфона.

— Ивонна! Ивонна! — позвал Мистуфлэ, в два прыжка взлетая по лестнице.

Но никто не откликнулся. Четверо друзей приступили к тщательнейшему обследованию опустевшего дома и вскоре остановились, как вкопанные, на пороге комнаты с выломанной дверью, на полу которой в луже крови лежали трупы двух бандитов.

— Храбрая девочка! — вздохнул Мистуфлэ. — Как она защищалась! Кто знает, где она теперь?

Вдруг до их слуха донесся не то всхлип, не то стон, и, отодвинув кровать, в нише между ней и стеной они обнаружили несчастную служанку, все еще трясущуюся от страха.

— Кто ты? — спросили они.

— Меня зовут Августина, господа, — ответила девушка, — я прислуживала мадемуазель, которую вы ищете… Каково придется бедняжке у этого одноглазого горбатого чудовища!

— Ньяфон!

— Так она его называла, господа: и он поклялся отвезти ее в лес, откуда ей уже не выбраться… Какой ужас!

— Ты слышишь, Мистуфлэ?

— Да, хозяин.

— Что ж, еще до захода солнца мы разыщем этого бездельника и отрежем ему уши.

— С ним не меньше дюжины бандитов, — возразила служанка.

— Тем более не стоит тратить время на пустые разговоры.

— Найдите ее, господа, — всхлипнула служанка, — торопитесь, в лесу Фонтебло нелегко отыскать девушку…

— Мы разыщем Ивонну, даже если этот негодник уволок ее в ад!

— Мы поедем с вами, — сказал граф де Роан. — И ничего не бойтесь, я чувствую себя увереннее среди тех, кто живет в этом лесу, чем в Париже.

Фариболь и Мистуфлэ были немало удивлены словами графа, но тот лишь рассмеялся и передал Августине перстень, который она в качестве пароля должна была передать своей госпоже.

Они снова сели на коней и погнали их на этот раз к лесу Фонтебло.

Едва остались позади перевалы Апремона, как маленький отряд очутился в сумрачном лесу и направился к возвышавшемуся слева каменистому холму. Внезапно под темным сводом деревьев раздался пронзительный свист. Фариболь и Мистуфлэ, невольно вздрогнув, потянулись к рукоятям своих шпаг. Граф де Роан резко осадил своего коня, спрыгнул на землю и жестом пригласил всех остальных последовать его примеру. Затем он поднес к губам маленький свисточек, который носил на золотой шейной цепочке, и несколько раз с короткими промежутками свистнул, разбудив в лесу многократное эхо, после чего дважды выстрелил в воздух.

Тут же из темноты выступил человек и, наведя на них мушкет, хриплым голосом спросил:

— Что вечно?

— Треугольник, — ответил граф де Роан.

— Его имена?

— Сталь, золото и яд.

— А ты кто?

— Шпага, деньги и смерть.

— Рад приветствовать вас, монсеньор! — воскликнул человек, опуская дуло своего оружия.

— У тебя есть факел?

— Да, монсеньор.

— Зажги его и проводи нас.

Мгновение спустя вспыхнуло пламя факела, бросая красноватые отсветы на скалы, стоявшие по обе стороны грубой лестницы, гранитные ступени которой уводили куда-то вверх по склону холма. Все четверо стали подниматься вслед за проводником. Фариболь и Мистуфлэ не переставали удивляться, но изумление их достигло предела, когда они оказались перед гигантским монолитом гладкого камня со срезанной верхушкой. Граф де Роан подошел к нему вплотную, вставил в едва заметную щель справа острие своего кинжала, и огромная глыба, словно движимая чьей-то невидимой рукой, медленно повернулась вокруг своей оси, открыв узкий проход. Миновав его, они оказались на вырубленном в скале карнизе, по которому едва мог пройти один человек. С одной стороны карниза нависала скала, а с другой разверзлась бездонная пропасть. К счастью, идти пришлось не долго, карниз завершился довольно узкой площадкой, в дальнем конце которой виднелось отверстие. Рядом с ним стоял часовой с мушкетом. Без сомнения, его уже предупредили каким-то особым сигналом о прибытии четверых гостей, потому что, едва они показались на площадке, он наклонился над охраняемым им подобием колодца и два раза свистнул, точно так же, как незадолго до этого граф де Роан.

— Все уже внизу? — спросил граф.

— Нет, монсеньор, — ответил страж. — Двадцать человек под командованием Лотремона ушли в лес. Но они вскоре вернутся: еще полчаса назад я слышал выстрелы недалеко от перевалов, а они направлялись именно туда.

— Все верно, — сказал де Роан своему неизменному спутнику, — найди Лотремона и скажи ему, что я здесь. Пусть немедленно возвращается.

Онемев от изумления, Фариболь и Мистуфлэ последовали за графом в узкий проход-колодец, который, казалось, вел их к самому центру земли. В конце пути они оказались в большой подземной зале, ярко освещенной множеством факелов. Повсюду виднелись группы людей, сидящих или лежащих на подстилках из мха и сухой листвы, а также сидящих за столами, плотно уставленными бутылками, в большинстве своем уже пустыми. При виде графа де Роана все поднялись со своих мест и почтительно его приветствовали.

— Ну. что? — громко спросил граф. — Вы довольны своей судьбой?

— На мой взгляд, монсеньор, — ответил за всех один из них, — наша жизнь здесь проста и не лишена приятности, но все мы мечтаем о том часе, когда вы позовете нас наверх — на схватку под открытым небом.

— Что ж, готовьте оружие, поскольку час этот близок. Скоро ваши шпаги и мушкеты засверкают на солнце, настало время объявить войну тем, чьи деспотизм, несправедливость и преследования вызывают вашу ненависть и жажду мщения. Смерть или слава ждет нас на поле брани!

Громогласные крики одобрения были ему ответом.

— Тысяча чертей! — шепнул Фариболь на ухо Мистуфлэ. — Ты что-нибудь понимаешь, дружище?

— Хм! Не знаю, что и сказать… На бандитов они не похожи…

— Может и так, но если они живут не воровством, то уж наверняка чем-то очень на него похожим.

На этом их обмен впечатлениями и закончился: де Роан и д'Эффья вновь позвали друзей следовать за ними по подземному лабиринту.

В широкой просторной пещере какие-то люди с обнаженными торсами и багровыми лицами, обливаясь потом, суетились у огромных печей, извергавших пламя. Некоторые из этих странных существ опускали в горнила длинные и тяжелые стальные клещи, вынимали из печей тигли и опрокидывали их, переливая расплавленный металл в прямоугольные формы. Когда они остывали, полученные слитки сортировали и складывали для последующего подсчета и взвешивания.

Широко открыв рты, Фариболь и Мистуфлэ не могли оторвать взгляда от штабеля золотых слитков, высившегося в углу пещеры.

— За сталью — золото, — сказал им с улыбкой граф де Роан. — Помните слова пароля? — И, обращаясь к человеку, командовавшему в этой адской плавильне, спросил: — Как дела?

— Монсеньор, — ответил тот, — к концу дня золота будет на миллион франков. Запасов же хватит еще на двадцать миллионов…

— Хорошо, но до истечения восьми дней эту цифру необходимо удвоить. Близится время решительных действий, друзья мои.

Услышав эти слова, люди вокруг радостно заулыбались и с еще большим усердием принялись за работу.

— Эксили в своей лаборатории? — спросил граф.

— Да, монсеньор.

— Позовите его сюда.

Вскоре перед де Роаном стоял тощий сутулый человечек с копной седых волос. Он был в некоем подобии стеклянной маски, сквозь которую было отчетливо видно его сморщенное лицо.

— Друг Эксили, — сказал граф, — как наши успехи в алхимии? Но, черт возьми, сними ты эту маску, если хочешь, чтобы мы тебя услышали.

Старичок поспешно исполнил просьбу графа и ответил:

— Простите, монсеньор, но вы ведь знаете, что для меня жизненно важно носить эту маску во время работы. Если при одном из моих опытов стекло разобьется, я неминуемо погибну. Вот, посмотрите, — сказал он, показывая два флакона, наполненных какими-то жидкостями, — я нашел формулы, о которых вы меня просили. Одной капли содержимого первого флакона достаточно, чтобы вызвать мгновенную смерть. Второй яд столь же смертелен, но действует медленно; он разлагает кровь, и через некоторое время, длительность коего зависит От принятой дозы, плоть начинает отделяться от костей, хотя человек пока еще жив… А буквально через несколько часов после похорон труп жертвы превращается в абсолютно гладкий скелет.

Фариболь и Мистуфлэ просто онемели от ужаса. Граф де Роан повернулся к ним и с улыбкой сказал:

— Не бойтесь, на этом знакомство с моими друзьями заканчивается… Как вы могли заметить, их у меня трое: сталь, иными словами, оружие, позволяющее противостоять любым угрозам и оскорблениям; золото, способное купить смелость, верность и даже совесть; наконец яд, с помощью которого я сумею свести счеты с теми, кто выстоял против оружия и денег… яд также отомстит за меня, если я погибну в борьбе за трон Для подлинного короли Франции. Ведь и вы готовы отдать за него жизнь?

Сказав это, граф вернулся к разговору с Эксили.

— Тысяча чертей! — воскликнул Фариболь, отведя своего друга в сторону, чтобы их не услышали. — Ты понимаешь, Мистуфлэ? Нет сомнений, эти люди могут нам очень помочь, но мне не нравится водить компанию с теми, кто не остановится даже перед преступлением для достижения своих целей, пусть столь же благородных, как и наши.

— Боже мой! — ответил Мистуфлэ. — Боюсь, что они хотят посадить на трон монсеньора Людовика ни -чуть не больше, чем удовлетворить собственные амбиции.

— Черт возьми, Мистуфлэ! Здорово сказано! Иногда мне кажется, что ты думаешь моей головой… теперь же, если ты не против, подождем известий о мадемуазель Ивонне, а затем будем просить помощи для спасения монсеньора Людовика лишь у Бога!

— Да, хозяин, и да поможет нам Бог…

Мистуфлэ не успел закончить фразу, как раздался пронзительный свист, отвлекший графа от беседы с алхимиком.

На пороге залы появился юноша, вооруженный двумя пистолетами и шпагой.

— Как прошла твоя вылазка в лес? — спросил его де Роан.

— Не так хорошо, как хотелось, монсеньор. Мне удалось» захватить молодую женщину, но вот ее спутник… Горбатый одноглазый карлик… Проклятие! Он удрал…

— Ньяфон! — хором воскликнули Фариболь и Мистуфлэ.

— Лотремон, ты уверен, что этот тип не проследил за вами и не обнаружил наше убежище?

— Ха! Он бы не посмел. Мы загнали его в самую чащу…

— Не знаю, не знаю… — озабоченно пробормотал граф. — У меня нехорошие предчувствия…

— Давайте допросим его спутницу, — предложил Лотремон.

— В самом деле! Приведите ее сюда… Но усильте охрану, этот треклятый карлик — наш смертельный враг, и я дрожу при одной мысли, что он мог нас обнаружить.

Лотремон вышел и тут же вернулся, держа на руках бледную, еще не до конца пришедшую в себя девушку.

— Ивонна! — вскричали Фариболь и Мистуфлэ, бросаясь к ней.

Узнав своих друзей, девушка улыбнулась. Все ее страхи остались позади. Она была еще не в состоянии рассказать что-либо связное, но друзья испросили разрешения самим ухаживать за ней, и вскоре, окончательно успокоившись, девушка поведала им все без утайки. Друзей очень обрадовало то, что Ивонна смогла сообщить им место, куда отвезли монсеньора Людовика: преисполненный уверенности в себе Ньяфон выболтал много интересного для защитников несчастного заключенного.

— Завтра же уедем отсюда, — заявил Фариболь, — отправимся поближе к крепости… Бог поможет нам, а мы поможем Богу восстановить справедливость!

Глава XI

СВАДЬБА В БАСТИЛИИ

Страх лишил Сюзанну де Бреванн последних сил, и она позволила мушкетерам и месье Кавуа увести себя, не оказав им ни малейшего сопротивления. Девушка пришла в себя, лишь когда на рассвете следующего дня карета остановилась перед воротами зловещей крепости.

— Бой мой! Бастилия! — в ужасе вскричала Сюзанна.

— Да, мадемуазель, — ответил Кавуа. — Его величество со свойственной ему мудростью рассудил, что двор таит слишком много опасностей для столь юной и очаровательной девушки, как вы, и предлагает вам более надежное убежище.

Им навстречу вышел дворянин, занимавший, без сомнения, далеко не последний пост в этой мрачной тюрьме.

— Мой дорогой Безмо… — начал было Кавуа, но его резко прервали:

— Ты привез девушку?

— Да, но она почти что в истерике… Не обращайся с ней слишком грубо, друг мой, прошу тебя.

— Мадемуазель, — вновь прервал его Безмо, подходя к Сюзанне, — соблаговолите опереться на мою руку. — И, обращаясь к Кавуа, добавил: — Твоя миссия окончена, и я вынужден отказать себе в удовольствии поболтать с тобой, запретив тебе следовать за нами.

— Как! Что это значит?

— Это значит, что тебе следует удалиться и держать в строжайшем секрете события, свидетелем и участником которых ты стал… если, конечно, ты не хочешь вернуться в Бастилию, но уже не в качестве гостя.

С этими словами, оставив пораженного Кавуа у ворот, он провел Сюзанну в помещение, где, помимо них, было еще три человека.

Переводя взгляд с одного на другого, Сюзанна невольно вскрикнула, узнав Сен-Мара и Росаржа, не столь давно похитивших ее и пытавшихся убить де ла Бара.

Парочка негодяев ответила на крик девушки саркастической улыбкой.

— Зачем меня привезли сюда? — резко спросила мадемуазель де Бреванн. — Что вам от меня нужно?

— Я объясню, — выступил вперед третий. — Король столь добр и так ценит вас, что лично подыскал вам достойного мужа.

— Мужа? — дрожа всем телом, переспросила девушка. — И кто же он?

— Он перед вами, — ответил незнакомец, указывая на злейшего врага монсеньора Людовика.

— Сен-Map?! — воскликнула девушка, словно наступила на змею. — Нет! Никогда!

— Меня зовут маркиз де Лувуа, — решил представиться незнакомец. — Король поручил мне побыстрее покончить с этим… так что свадьба состоится немедленно. Мадемуазель де Бреванн, будьте любезны подать мне руку…

Сюзанна словно приросла к стене, решительно отказываясь повиноваться. Тем не менее по приказу де Лувуа Росарж и Сен-Map так грубо схватили ее за руки, что девушка вновь лишилась чувств, а затем поволокли ее вслед за маркизом, спускавшимся с факелом в руке по узкой лестнице, уходившей, подобно гигантскому винту, в самые недра земли. По сторонам то и дело возникали двери со стоящими на страже тюремщиками. Когда они наконец миновали последний пролет, Безмо отворил тяжелую железную дверь и отступил в сторону, пропуская вперед остальных участников этого невеселого шествия.

Они оказались в небольшом помещении, слабо освещенном лампой, накрытой куском черной материи, что придавало ей погребальный вид. На стенах висел полный набор орудий пыток: топор, кинжалы, цепи, клещи, клинья, массивные деревянные молотки… В углу два длинноволосых человека с обнаженными торсами шевелили железными прутьями угли в жаровнях, бросавших кровавый отсвет на все окружающие предметы. В самом центре мрачной комнаты, к слегка наклоненному столу был крепко привязан человек; его ноги свешивались с нижнего края этого сооружения, именуемого палачами «кобыла».

— Отпустите женщину, — приказал Лувуа, как только за ними закрылась дверь, — и пусть она придет в себя.

Пока Безмо протирал вески и лоб девушки мокрым платком, Лувуа приблизился к человеку, распятому на «кобыле», и, скрестив руки на груди, окинул его долгим изучающим взглядом.

— Это вы, маркиз? — сказал несчастный, увидев одного из своих мучителей. — Мне странно, что даже в память о доброй дружбе между нашими семьями вы не уступили кому-нибудь другому удовольствие присутствовать при моих пытках.

— Я выполняю свой долг, — сухо возразил Лувуа.

Между тем к Сюзанне вернулось сознание, и ее взору предстали висящие на стенах страшные предметы. Она закрыла лицо руками, вздрагивая от беззвучных рыданий.

— Вы согласны взять в мужья господина де Сен-Мара? — спросил ее Лувуа.

До слуха девушки долетел сардонический смешок; открыв глаза, она увидела перед собой цинично осклабившуюся физиономию человека, который должен был стать ее супругом. Ненависть и отвращение заслонили в ней все остальное; страх перед пытками и ужас смерти исчезли: само присутствие этого негодяя, олицетворявшего постоянную угрозу, доставляло ей больше мучений, чем могли доставить все орудия пыток.

Лувуа вновь повторил свой вопрос.

— Нет! Нет! Никогда! — вскричала бедная девушка.

Палач пожал плечами, схватил сопротивляющуюся Сюзанну за руку и, в полном смысле слова подтащив ее к «кобыле», поставил лицом к лицу с лежащим на ней человеком.

— Смотри! — коротко бросил Лувуа.

Мадемуазель де Бреванн издала душераздирающий крик ужаса и отчаяния. Словно в припадке безумия, она, вцепившись себе в волосы, отступила назад, затем, смертельно побледнев, бросилась к «кобыле» и принялась покрывать горячими поцелуями лицо несчастного, приговаривая:

— Отец! Отец мой!

Да, это был граф де Бреванн. Людовик XIV приказал бросить его в Бастилию за неумение хранить государственную тайну, даже не подумав о тех жертвах и лишениях, которых она ему стоила все эти долгие годы.

Маркиз де Лувуа, человек хитрый и жестокий, сразу понял, как легче всего заставить Сюзанну стать женой ненавистного ей Сен-Мара.

— Мадемуазель, — сказал он, грубо отрывая ее от отца, — вы и теперь станете упорствовать?

Сюзанна подняла на него удивленные глаза, словно не понимая вопроса. Граф де Бреванн, догадавшийся о сути отвратительной интриги, ответил за нее:

— Я всю свою жизнь отдал служению королю и готов встретить смерть от руки палача… Но по какому праву вы мучаете эту ни в чем не повинную девочку, обрекая ее на пытку, стократно более тяжкую, нежели та, что ожидает меня? Убейте меня, но не заставляйте страдать мою дочь!

— Хорошо же! — холодно ответил Лувуа. Героизм старика не произвел на него никакого впечатления.

Повернувшись к двум своим молчаливым подручным, продолжавшим поддерживать огонь в жаровнях, он приказал:

— Клещи!

Палач приблизился с раскаленными докрасна клещами и сомкнул их на теле старика. Железо зашипело, в воздухе удушливо запахло горелым мясом, но граф даже почти не вздрогнул. Глаза его были прикованы к лицу дочери, а на губах застыла грустная улыбка. Подошел второй палач, но, прежде чем он успел прикоснуться к старику, Сюзанна бросилась вперед и с неожиданной силой отшвырнула его в сторону. Затем, упав на колени перед маркизом де Лувуа, она воскликнула:

— Я согласна… согласна на все! Но поклянитесь мне, что моего отца больше не станут пытать!

— Клянусь вам в этом, мадемуазель, — ответил Лувуа.

— Я прошу вас еще об одной милости… позвольте мне провести остаток дня… моего последнего дня рядом с отцом.

— В этом нет надобности, мадемуазель. Вашего отца сегодня же перевезут в городок, губернатором которого является господин де Сен-Map. Вы также отправитесь туда… сразу же после свадьбы. Будем начинать, мадемуазель?

Сюзанна снова бросилась к отцу, обняла его и, перемежая слова всхлипами и поцелуями, проговорила:

— Мужайся, отец. Мы скоро увидимся, нас не разлучат, и, значит, мы будем не так страдать…

Часом позже господин де Сен-Map надел на палец мадемуазель де Бреванн кольцо, символизирующее ее союз с этим ничтожеством.

Глава XII

ПРОДЕЛКИ МИСТУФЛЭ

Не теряя энтузиазма и веры в будущее, Фариболь, Мистуфлэ и Ивонна поселились в маленькой хижине неподалеку от замка Пиньероль. Переодевшись нищими, они не спускали глаз с неприступной крепости, в которой томился дорогой им заключенный, неустанно пытаясь найти какой-нибудь способ проникнуть туда.

Каждый день все трое собирались вместе и обсуждали свои наблюдения и соображения.

— Что сегодня нового? — спросила Ивонна.

— Вот уже четыре дня мы слоняемся по окрестностям, переодевшись бездельниками, а узнать удалось немногое… — ответил Мистуфлэ. — Тюремным капелланом у них монах из соседнего монастыря. Каждую субботу вечером за ним приходит солдат и отводит его в крепость, где он исповедует заключенных, ночует, а утром служит мессу.

— И это все?

— Все.

Фариболь пожал плечами и сказал:

— Мне теперь точно известно, сколько солдат в гарнизоне замка, а также число тюремщиков и слуг. Я самым тщательным образом обследовал стены и рвы. Ничего утешительного: первые слишком высоки и крепки, а вторые — широки и глубоки.

— А я, — сказала Ивонна, — могу сказать лишь, что, если спуститься по склону холма, на котором стоит их так называемая нижняя башня, тебя смогут увидеть содержащиеся в ней заключенные. Кроме того, к этой башне легче подойти: ров там немного уже. Этим вечером попробую узнать — там ли тот, кого мы ищем.

Пытаясь выяснить хоть что-нибудь, девушка каждый день приходила к подножию нижней башни и пела там бургундскую песенку, которую с детства очень любил монсеньор Людовик, в надежде, что если он ее услышит, то как-нибудь даст это понять.

Между тем солдаты гарнизона, отчаянно скучая, весьма благосклонно отнеслись к ее песням, немного их развлекавшим. Один из них, родом из Бургундии, настолько увлекся девушкой, что, принимая ее за безобидную бродяжку, пригласил заходить время от времени в караульное помещение за горшком солдатской похлебки. Девушка обрадовалась, рассчитывая таким образом попасть в крепость, но ее ни разу не впустили внутрь.

Время шло, а Ивонне так и не удалось ничего узнать о любимом. Грустная и усталая, она вернулась в хижину.

— Ну как? — спросил Фариболь.

— Безрезультатно! Как и раньше… — ответила девушка, осторожно садясь на шаткий стул.

— Тысяча чертей! Должен же быть хоть какой-нибудь способ пробраться к монсеньору Людовику! Это вынужденное бездействие сведет нас с ума! А ты что думаешь, Мистуфлэ?

— Я? — вздрогнув, словно его разбудили, отозвалСЯ ТОТ.

— Да, ты. С тех пор как мы здесь, ты только и знаешь, что бесцельно бродить по дорогам, объедаться и спать,

— Просто пытаюсь убить время с наибольшей пользой… жду монаха. Есть у меня одна мысль… Знаeтe, ведь послезавтра пасхальное воскресенье,

— А мне-то что за дело! Гром и молния! Ты издеваешься надо мной?

Ивонна направилась к двери.

— Вы уходите, мадемуазель?

— Да, я снова пойду к нижней башне. У меня предчувствие, что именно там находится монсеньор Людовик…

Ивонна ушла, а Фариболь снова набросился на Мистуфлэ:

— Посмотрим, посмотрим, мой славный господин де Мистуфлэ, — сказал он дружелюбно-насмешливым тоном, — что это за счастливая идея зародилась в недрах твой лени, питаемая пресветлым источником твоего недюжинного ума?

— Извините, хозяин, но это не случайная блажь, а тщательно обдуманное решение. Судите сами: завтра суббота, солдат из Пиньероля отправится за священником, чтобы тот исповедовал заключенных, а затем проводит его назад… Итак, монах приходит в крепость и исповедует…

— …Заключенных. Гром и молния! Хватит бродить вокруг да около! Клянусь бородами своих предков, ты меня замучил! Так в чем же состоит твой план?

— А вот в этом и состоит, — спокойно ответил Мистуфлэ.

Едва не задохнувшись от возмущения, Фариболь вперил в него гневный взгляд и сжал кулаки, затем, справившись с собой, разжал их и ретировался в дальний угол хижины, бормоча себе под нос:

— Тысяча чертей! Задал бы я тебе трепку, не будь ты так силен!

Мистуфлэ же вновь погрузился в размышления, не обращая внимания на раздражение своего приятеля.

Между тем Ивонна уже стояла на берегу реки, темные воды которой омывали подножие нижней башни. Она присела в ее тени, и в воздухе вновь зазвучал ее чистый печальный голос — она пела бургундскую песенку.

Но вот отзвучал последний куплет, и Ивонна встала, стараясь смириться с тем, что и на этот раз ее послание осталось без ответа. Она уже собиралась уходить, когда заметила нечто, заставившее ее поднести ко рту ладонь, дабы скрыть крик радости: в одном из окон нижнего этажа башни показался знакомый силуэт. Затем какой-то предмет, с силой брошенный из окна, перелетел разделявшее их пространство и упал на пологий край рва.

Ивонна быстро подняла скромный подарок узника: это был букет фиалок, который монсеньор Людовик нарвал во время своих одиноких прогулок по саду губернатора. Девушка нежно поцеловала букет и вне себя от счастья убежала, стараясь держаться в тени крепостной стены. Задыхающаяся и усталая, она влетела в хижину, но в глазах ее читались радость и облегчение.

— Черт возьми! — воскликнул Фариболь. — Свершилось? Вы видели монсеньора Людовика?

— Уверена, что да! А вот его послание…

— Букетик фиалок!

— Теперь вы знаете, где его камера? — спросил Мистуфлэ.

— Гром и молния! — вскричал Фариболь. — Это самое неприступное и хорошо охраняемое место… Там у каждого зубца стены по часовому, бежать этим путем — безумие!

Ивонна и Фариболь обменялись полными отчаяния взглядами, а Мистуфлэ, до сих пор молча слушавший своего друга, невозмутимо сказал:

— Мадемуазель, обещаю вам, что завтра же мы проникнем в камеру монсеньора Людовика.

— Ужели это возможно? — воскликнула девушка. с силой сжимая его руки.

— Задуманный мною план слишком хорош, чтобы мое обещание не сбылось, мадемуазель. Но сейчас не время говорить о нем, мне еще необходимо обдумать кое-какие детали. Могу лишь посоветовать вам хорошенько выспаться этой ночью, поскольку завтра такой возможности у вас уже не будет.

Ивонна наградила его долгим благодарным взглядом и, понимая, что он их единственная надежда, с чувством сказала:

— Я верю и жду, мой добрый Мистуфлэ.

Мистуфлэ же, не обращая ни малейшего внимания на вопли и проклятия Фариболя, завернулся в плащ и заснул сном праведника.

На следующий день Ивонна вновь хотела пойти к нижней башне, но благоразумные друзья уговорили ее не делать этого. В нетерпении девушка металась по хижине, прижимая к груди букетик фиалок. Глядя на нее, Фариболь тоже принялся мерить пол огромными шагами, бормоча себе под нос что-то невразумительное. Наконец Мистуфлэ, не отходивший от окна, прервал их тягостное ожидание, воскликнув:

— Смотрите, мадемуазель!

Ивонна и Фариболь бросились к окну и прильнули к щелям закрытых ставень. Метрах в ста от хижины они увидели человека, который, безмятежно насвистывая, шел по тропинке. Его рука покоилась на рукоятке шпаги; лицо украшали большие холеные усы.

— Росарж! — еле выговорила Ивонна.

— Росарж! — прорычал Фариболь, хватаясь за оружие.

— Тише! Ради Бога, тише! — шепнул Мистуфлэ, и его железные пальцы сомкнулись на запястье Фариболя.

Ничего не подозревая, Росарж спокойно прошел мимо, бросив мимолетный взгляд на хижину. Даже если он и знал, что в ней поселились какие-то попрошайки, то не придал этому никакого значения.

— Мадемуазель Ивонна, — сказал Мистуфлэ, — Провидение посылает нам гораздо более щедрый подарок, чем я смел надеяться. За священником послали именно Росаржа, а у нас накопилось к нему немало претензий…

— И что? — нетерпеливо спросил Фариболь.

— Хозяин, Росарж скоро вернется, и у нас не будет времени на разговоры. Поэтому я позволю себе описать роль каждого из нас в давно задуманной мною комедии… Кстати, лошади графа де Роана все еще в конюшне пиньерольской гостиницы, не так ли?

— Именно так.

— Отлично. Мадемуазель Ивонна, без промедления идите в гостиницу. Там вы переоденетесь в свой мужской костюм и к полуночи будете ждать нас с тремя лошадьми у скалы, что неподалеку от нижней башни. И будьте спокойны, мы вернемся вместе с монсеньором Людовиком.

— Боже мой! — воскликнула девушка, от радости чуть не лишившись чувств.

— Что бы ни случилось, — продолжал Мистуфлэ, — вы будете ждать нас до двух часов ночи, ведь всего предвидеть невозможно. Если же к этому времени мы не вернемся, вонзайте шпоры в бока своего коня, скачите во весь опор и вспоминайте о нас иногда, ведь мы погибнем, вызволяя из застенка подлинного короля Франции… Знаю, вы бы предпочли пойти с нами, — сказал он, видя печаль, омрачившую ее лицо, — но только справедливо, если из нас троих удастся спастись хотя бы одному. Ведь выживший постарается как-нибудь еще помочь монсеньору Людовику. Кроме того, вы любите его, а настоящая любовь способна свернуть горы.

Под впечатлением столь взвешенных доводов девушка без возражений смирилась с уготованной ей ролью. Минуту спустя она была уже готова и, простившись с двумя друзьями, направилась к двери, но затем вернулась и протянула им букетик фиалок:

— Я хочу, чтобы вы вернули это монсеньору Людовику. Как бы ни сложились наши судьбы, пусть эти цветы напоминают ему обо мне.

Друзья обещали исполнить ее просьбу, и Ивонна отправилась в гостиницу.

Как только за ней закрылась дверь, Фариболь и Мистуфлэ зарядили пистолеты и пристегнули к поясам кинжалы.

— Меньше чем через четверть часа, — сказал Мистуфлэ, — появится монах в сопровождении этого бездельника Росаржа. Что ж, никто не помешает нам попросить святого отца зайти, дабы благословить нас. Росарж же тем временем останется один, любуясь этим чудесным небом, на которое ему, увы, так и не суждено попасть…

— Тысяча чертей! Гром и молния! — взревел Фариболь, в искреннем восхищении перед сообразительностью своего друга. — Разве я не говорил, что иногда ты думаешь моей головой!..

Затем друзья вышли на дорогу.

— Я спрячусь в этой канаве, — сказал Мистуфлэ, — а вы, хозяин, вон в той… Когда они спустятся сюда, мы спокойно выйдем им навстречу, снимем шляпы и вежливо поздороваемся… после чего я займусь святым отцом.

— А я Росаржем.

— Именно! Если он закричит, убейте его; если же нет — предложите ему поупражняться в фехтовании, а затем…

Он умолк на полуслове, поскольку на вершине холма показались два темных силуэта, ясно различимых на фоне неба. Один из них принадлежал высокому и худому, другой — маленькому и толстому, буквально катившемуся вниз по склону. Первый напоминал циркуль, а второй — шар.

— Это они, хозяин! — воскликнул Мистуфлэ. — Наш час настал! Прячьтесь скорее!

Вскоре рядом с ними послышались голоса. Когда Росарж и священник почти поравнялись с их засадой, друзья молча и спокойно, со шляпами в руках вышли на дорогу.

— Разбойники! — взвизгнул толстый человечек, действительно оказавшийся исповедником заключенных.

Не обращая внимания на его вопли, Фариболь направился к своему бывшему приятелю:

— Мне кажется, Росарж, что это вполне подходящий случай свести наши старые счеты.

— Кто ты? — удивленно воскликнул Росарж, услышав свое имя из уст одетого в лохмотья бродяги.

Но тут, узнав в лунном свете Фариболя, он отскочил назад, словно его ужалили.

— Фариболь! — вскричал Росарж, хватаясь за шпагу.

— Собственной персоной, — ответил тот, — вижу, что ты узнал меня, раз в руке твоей шпага. Давай же перейдем прямо к делу и не будем терять драгоценное время на болтовню.

Сделав шаг вперед, Фариболь со спокойной уверенностью, приобретенной еще в фехтовальном зале, встал в позицию и скрестил с противником шпагу. Тем временем Мистуфлэ подошел к священнику, который был ни жив ни мертв от страха.

Несчастный толстяк рухнул перед Мистуфлэ на колени, а увидев наставленный пистолет, дрожащим голосом взмолился:

— Сжалься надо мной, брат мой, я не причиню тебе зла! Позволь мне жить и дальше, дабы покаяться в многочисленных грехах моих и искупить их усердной молитвой!

— Хорошо, — ответил Мистуфлэ, отводя оружие. — Вижу, что ты святой человек, и, если не станешь мне перечить, получишь не только жизнь, но и мое благословение.

Бедный монах вздохнул с некоторым облегчением, но тут же вновь испуганно вскрикнул, поскольку Мистуфлэ, взяв его за пояс и за ворот капюшона, легко поднял в воздух и понес в хижину.

Схватка Фариболя с Росаржем продолжалась, но отнюдь не потому, что отчаянное сопротивление последнего обессилило бывшего учителя фехтования, просто он хотел насладиться местью, о которой столь долго мечтал.

Крепко стоя на ногах, выпятив грудь и высоко подняв голову, Фариболь занимал безупречную позицию. Бешеные атаки противника, налетавшего то справа, то слева, вызывали у него лишь улыбку. Росарж, сжав зубы, прыгал и приседал, наклонялся и вновь выпрямлялся в полный рост, тщетно пытаясь найти в обороне Фариболя щелку, в которую могла бы скользнуть его шпага: она неизменно натыкалась на клинок капитана.

— Спокойнее, мальчик! — не скупился на советы последний. — Держи кончик шпаги на уровне глаз. Тысяча чертей, мне стыдно, что ты был моим учеником!

Внезапно, вскрикнув от ярости и боли, Росарж отпрянул назад: шпага Фариболя задела ему лоб. Но рана лишь удвоила его одержимость, и очертя голову он снова бросился в бой.

— Эй, не надо торопиться! — воскликнул капитан. — Мне бы не хотелось убить тебя так быстро… Нам еще предстоит кое-что обсудить.

И с ловкостью истинного мастера своего дела, он одним движением кисти выбил у противника шпагу, которая, звякнув о камни, откатилась на несколько шагов в сторону. Пока Росарж ходил за ней, Фариболь сказал:

— Дорой мой, в память о нашей былой дружбе я согласен подарить тебе жизнь, но… при одном условии,

В ответ Росарж лишь вновь ринулся в атаку.

— Если же мое условие не будет принято, — невозмутимо продолжал Фариболь, — мне придется разрезать тебя на мелкие кусочки, дабы ты на себе испытал мучения, причиненные монсеньору Людовику и тем, кто его любит. Так что подумай хорошенько. Не хочешь отвечать? Тогда я начинаю!

И снова его шпага пробила неумелую защиту Росаржа, на этот раз проткнув левую руку противника. Раненая рука безвольно повисла, но Росарж продолжал атаковать как ни в чем не бывало.

— То, что я прошу, всего лишь мелочь, пустяк, по крайней мере для тебя, столько раз предававшего своих друзей, — настаивал Фариболь. — Подумаешь, одним предательством больше, одним меньше… Какая тебе разница? Сообщи мне пароль для стражи крепости, и, клянусь честью, я сохраню тебе жизнь…

Но в этот момент Росарж сделал столь быстрый и неожиданный выпад, что Фариболь, занятый разговором о пароле, не успел его парировать. Шпага противника скользнула ему по ребрам, и на прорезанной ткани камзола выступила кровь.

Воодушевленный своим успехом Росарж зловеще рассмеялся и сказал:

— Будь ты проклят, чертов бретер! Я настолько уверен, что сейчас отправлю тебя к праотцам, что со спокойной совестью могу сообщить этот пароль. Слушай же и запомни хорошенько, он уже не пригодится тебе в крепости, где заперт ваш треклятый монсеньор Людовик, но может сослужить службу у врат ада. Вот он: «Сен-Мар не ведает пощады». Теперь ты доволен, капитан Фариболь?

— О да, мой глупый Росарж, и сейчас докажу тебе это, — почти ласково ответил Фариболь.

В то же мгновение его правая рука, подобно молнии, метнулась вперед, и тяжело раненный в плечо Росарж медленно осел на дорогу.

Фариболь склонился над ним, дабы убедиться, что не нарушил своей клятвы сохранить ему жизнь, и громко произнес, хотя его никто и не мог услышать:

— Вот к чему приводит самомнение. Аминь.

Не обладая силой Мистуфлэ, он поволок бесчувственное тело Росаржа к хижине. С трудом перетащив свою ношу через порог и затворив за собой дверь, Фариболь оглянулся, и тут, в слабом свете масляной лампы его глазам открылась столь странная картина, что он остолбенел от изумления: перед ним спокойно стоял давешний толстяк-священник, а Мистуфлэ, полураздетый и крепко связанный, лежал на полу в углу.

— Гром и молния! — воскликнул Фариболь. — Хорошо, что я вовремя вернулся и не дал монаху удрать!

— Успокойтесь, хозяин, — ответил «священник», снимая капюшон.

— Но… Мистуфлэ?!

— Он самый, хозяин. Этот милый капеллан любезно поделился со мной одеждой и некоторыми своими повадками… так что ваша ошибка мне даже льстит.

Убедившись наконец, что перед ним и в самом деле Мистуфлэ, Фариболь не удержался от смеха.

— Вы узнали пароль? — осведомился «монах».

— Да, наш добрый Росарж оказал мне такую услугу…

— Тогда, хозяин, надвиньте шляпу на глаза, завернитесь в Плащ, и пойдемте в замок. Нам надо торопиться.

Через полчаса друзья уже стояли у крепостных ворот. Их сразу же пропустили. Перейдя через двор и снова сообщив пароль часовому, они дождались, пока для них опустят подъемный мост, и вскоре уже стояли у входа в нижнюю башню.

Первая часть их плана была исполнена: они проникли в крепость. Теперь оставалась вторая, самая трудная — выйти из нее вместе с монсеньором Людовиком.

Глава XIII

УЖИН В ЗАМКЕ

С тех пор как монсеньор Людовик впервые услышал пение Ивонны под окнами своей башни, его не покидало смутное беспокойство. Будучи человеком действия, храбрым и решительным, он с трудом выносил монотонную жизнь в четырех стенах. Правда, ему разрешили гулять по саду и даже предложили поменять камеру, от чего он, впрочем, отказался, поскольку в нижней башне у него по крайней мере была надежда еще раз услышать голос верной подруги детства.

Между тем его нервы сдавали, а здоровье ухудшилось настолько, что даже Сен-Map забеспокоился всерьез: королю кто-то предсказал, что оба брата умрут в один день, и он повелел хорошенько заботиться об узнике.

Близилась Пасха, и монсеньор Людовик попросил прислать к нему исповедника, дабы исполнить свой священный долг верующего, к чему губернатор отнесся весьма благосклонно и даже попросил его отужинать в канун святого праздника с ним, его женой, капелланом, а также прочими приглашенными. Монсеньор Людовик, не зная, как убить время, согласился. Сен-Map предупредил его; чтобы во время ужина он не снимал маску, добавив, что лица остальных также будут закрыты.

Время тянулось для узника мучительно долго. Чувствуя сильную слабость, он долгие часы проводил в постели, пытаясь успокоить свои расшатанные нервы.

Наконец солнце скрылось за горизонтом, и наступила пасхальная ночь. Монсеньор Людовик оделся и снова лег в ожидании назначенного часа. Едва часы пробили десять, в коридоре раздались шаги, звякнул ключ, и в камеру вошли несколько человек, трудно различимых в царящем полумраке. Узник наблюдал за ними, приподняв полог кровати.

— Монсеньор, — сказал Сен-Map, выступая вперед, — вы просили об исповеди, и я привел вам капеллана.

— Спасибо. Пусть он подойдет.

— Я прошу монсеньора не забывать, что приказ запрещает мне оставлять вас с кем бы то ни было наедине, даже с исповедником. Но не беспокойтесь, мы с капитаном стражи отойдем в сторону.

Монсеньор Людовик презрительно пожал плечами и снова позвал священника:

— Подойдите ко мне, святой отец.

Тот послушно приблизился. Узник хотел было встать, чтобы отойти вместе с исповедником в дальний угол камеры, но священник вдруг упал на колени перед его ложем и громко произнес:

— In nomine patris, et filii…

Юноша с удивлением почувствовал, как рука пастыря, сотворив в воздухе крест, мягко прижимает его к постели, не давая подняться. В тот же миг он услышал еле различимый шепот:

— Не вставайте. Скажите, что больны.

И монотонным голосом капеллан добавил:

— Et spiritus sancti.. amen.

— Отец мой, — сказал монсеньор Людовик, заинтригованный странным поведением монаха, — позвольте мне оставаться в постели. Я немного болен.

Капеллан выразительно кивнул в знак согласия и, низко склонившись над юношей, так, что их лбы почти соприкоснулись, с чувством заговорил:

— Ave Maria… — И шепотом добавил: — Монсеньор, ничему не удивляйтесь… Gratia plena… He шевелитесь… Dominus tecum… И не вздумайте вскрикнуть… Benedicta tu inmulieribus… услышав мое имя… Et bendictus… Мистуфлэ.

Как ни владел собой монсеньор Людовик, он все же сильно вздрогнул от неожиданности, едва сумев подавить возглас удивления. К счастью, полумрак помещения скрыл его движение от посторонних глаз, и Мистуфлэ продолжил свою необычную молитву:

— Fructus ventris tui Jesus… Монсеньор, приподнимите немного покрывало кровати… Santa Maria… Возьмите этот кинжал.

И он быстро просунул между простынями оружие, которое до сих пор прятал в рукаве.

— Ora pro nobis, — продолжал Мистуфлэ. — Этой ночью, во время ужина у Сен-Мара… pecatoribus… вы, Фариболь и я… nune et ni hora… нападем на губернатора… mortis nostrae и постараемся бежать. Я подам сигнал, произнеся…

Вновь сотворив крестное знамение, Мистуфлэ поднялся с колен и с подобающим его роли смирением сказал:

— Сын мой, Господь наш видит всех страждущих и никогда не оставляет милостью своей верящих в Него. Склонись же перед волей Его, ибо неисповедимы пути Его… Поведай мне свои горести и печали, ибо Отец наш всеведущ и сумеет утешить тебя, воздав по справедливости и отделив зерна от плевел.

Монсеньор Людовик прекрасно понял истинный смысл этих слов, которые, будучи частью ритуальной речи любого исповедника, не возбудили у Сен-Мара ни малейших подозрений.

Немного спустя, решив, что исповедь окончена, Сен-Map подошел к ложу своего августейшего пленника и спросил:

— Монсеньору угодно продолжить молиться или?..

— О нет, — ответил юноша. — Моя душа обрела покой, и я готов следовать за вами.

Сен-Map занимал строение, которое соединяло две крепостные башни и окна которого выходили на берег рва, поросший купами деревьев. В большой зале первого этажа стоял огромный стол с великолепно сервированным ужином для губернатора и его гостей.

Когда Сен-Map в сопровождении капеллана и монсеньора Людовика, чье лицо скрывала маска из черного бархата, вошел в залу, тем еще никого не было. Амфитрион извинился перед своими спутниками и приказал слуге:

— Позови мадам де Сен-Map и ее отца.

Немного погодя открылась дверь, и в обеденную залу вошла женщина в маске, фигура и поступь которой выдавали ее молодость и красоту. Вместе с ней появился мужчина, также с закрытым лицом, о чьем преклонном возрасте можно было догадаться по седым волосам, спадающим до самых плеч.

При виде дамы монсеньор Людовик галантно поклонился, но какое-то неясное предчувствие сжало ему сердце, и он, сам не зная почему, долго не мог оторвать взгляда от скрытого бархатом лица незнакомки.

— Моя жена, — представил ее Сен-Мар.

Внезапно монсеньору Людовику показалось, что женщина не меньше его взволнована этой встречей: она поднесла руку к сердцу, как бы желая усмирить его учащенное биение. Впрочем, это было лишь минутной слабостью и осталось незамеченным ее мужем.

Сен-Map, указав каждому на отведенное ему место, с улыбкой обратился к капеллану:

— К вам, святой отец, требование скрывать свое лицо не относится… Вы можете снять капюшон.

В ответ Мистуфлэ молча указал на всех присутствующих, как бы давая понять, что он не хочет отличаться от прочих гостей.

— Как вам будет угодно, — кивнул Сен-Map. — Но позвольте мне открыть окно, дабы все мы могли насладиться свежим весенним воздухом.

Мистуфлэ и монсеньор Людовик обменялись быстрыми взглядами, ведь, сам того не подозревая, губернатор облегчал им побег. Сен-Map же просто хотел убедиться, что Росарж не покинул свой пост.

Выглянув в окно, он действительно увидел того, кого принял за своего верного пса. «Росарж» стоял, облокотясь о выступ стены, уткнувшись носом в тарелку и всем своим видом показывая, что его важнейшей задачей является набить брюхо.

— Идиот! — прошипел Сен-Map. — Какого черта ты стоишь спиной к окну?

И, решив, что устроенной выволочки более чем достаточно, он спокойно вернулся к своим гостям. Во главе стола сидела мадам де Сен-Map, слева от нее — пожилой дворянин, а справа — мнимый капеллан. Напротив нее расположился монсеньор Людовик, рядом с которым сидел сам губернатор. Такое расположение гостей за столом вполне устраивало Мистуфлэ: ведь ему стоило только протянуть руку, чтобы схватить губернатора за горло.

Довольный этим наблюдением, он принялся щедро воздавать должное блюдам, проявляя недюжинную прожорливость и соревнуясь в ней разве что с Сен-Маром, поскольку остальные, больше занятые собственными мыслями и переживаниями, едва притронулись к угощению.

Беседа текла вяло, никто не прислушивался к словам губернатора, ему отвечали невпопад, словно сквозь сон.

Пробило двенадцать. За окном послышался шум шагов ночного дозора и сменявшихся часовых. Откинувшись на спинку стула и сцепив руки на животе, Мистуфлэ предавался чувству блаженной сытости, хотя со стороны могло показаться, что он читает «Отче наш». Между тем хитрец успел заметить, что монсеньор слегка отодвинул стул, готовясь напасть на сидящего рядом пожилого дворянина; заметил он и Фариболя, маячившего за окном со шпагой в руке.

— Amen, — громко произнес Мистуфлэ, словно закончил молиться.

И прежде чем Сен-Map успел что-либо предпринять, железные пальцы Мистуфлэ сомкнулись на его горле. Подоспевший Фариболь приставил к груди губернатора острие шпаги со словами:

— Тысяча чертей! Молчи и не двигайся, иначе ты труп!

Внезапно страшный крик заставил всех обернуться; Мистуфлэ разжал пальцы, а Фариболь опустил оружие.

Услышав условный сигнал, монсеньор Людовик бросился на сидевшего рядом старика, который, впрочем, и не думал сопротивляться. Юноша перерезал кинжалом шнурок его маски и, увидев открывшееся под ней лицо, в ужасе вскричал:

— Граф де Бреванн! Вы? Как вы здесь оказались? — Затем, сорвав свою маску, он спросил: — Вы узнаете меня?

Но монсеньор Людовик не успел дождаться ответа: мадам де Сен-Map лишилась чувств, и юноша поспешил к ней. Открыв ей лицо, он почувствовал, что волосы у него на голове встали дыбом:

— Сюзанна! Жена этого мерзавца…

Он буквально окаменел от ужаса и пришел в себя; лишь услышав голос Фариболя:

— Черт возьми, монсеньор! Вам не кажется, что это место вредно для здоровья? Бежим, нельзя терять ни секунды!

— Да, бежим! — отозвался монсеньор Людовик. — Но только вместе с ней!

Фариболь подхватил Сюзанну на руки и вслед за юношей побежал к окну. Но на их пути встал граф де Бреванн. Скрестив руки на груди, он громовым голосом произнес:

— Честью своей и честью моей дочери клянусь, что вы выйдете отсюда только через мой труп.

— Но, граф, — возразил монсеньор Людовик, — неужели вы не понимаете, что сейчас речь идет о нашем спасении, свободе и счастье?

— Сюзанна де Бреванн зовется теперь мадам де Сен-Map, и она должна остаться здесь, — твердо заявил старик.

Мистуфлэ оставил полузадушенного губернатора и бросился на помощь друзьям, намереваясь положить конец возражениям обезумевшего графа, но тот, подобрав кинжал, оброненный монсеньором Людовиком, приставил его к своей груди и вскричал:

— Еще один шаг, и я убью себя! Монсеньор Людовик, перед Богом вы будете повинны в моей смерти!

Перед таким решительным отпором отступил даже Мистуфлэ.

— Вы обещаете отказаться от побега? — спросил юношу граф.

— Что вы хотите этим сказать? — воскликнул монсеньор Людовик.

— Монсеньор, — ответил старик, — много лет назад я дал его величеству Людовику XIII, вашему отцу, клятву, которую не смог исполнить до конца. Я до сих пор чувствую себя связанным той клятвой, а посему сделаю все от меня зависящее, чтобы вы не покинули этих стен.

— Тысяча чертей! — в отчаянии воскликнул Фариболь. — Ваш долг и ваша честь, сударь, должны были бы повелеть вам оставить нас в покое!

Вдруг тишину ночи прорезал низкий тягучий звук и, будя окрестное эхо, замер вдали.

— Боже мой! — вскричал Мистуфлэ. — Трубят в рог!

— Гром и молния! Это сигнал тревоги…

Послышались поспешно приближающиеся шаги, дверь отворилась, и в залу вбежал капитан стражи:

— Господин губернатор, прибыл маркиз де Лувуа.

Сен-Map уже достаточно пришел в себя, чтобы, увидев офицера, броситься к дверям с воплями:

— Тревога! К оружию! Ко мне! Ко мне!

— Бог мой! — пробормотал Мистуфлэ, сбрасывая одеяние капеллана, под которым были его обычный наряд и оружие, — я так и знал, что не придушил его…

— Гром и молния! — вскричал Фариболь, опуская на пол бесчувственную Сюзанну. — Пора уносить ноги…

— Бегите, бегите! — крикнул граф де Бреванн двум друзьям. — Вы храбрецы! И не забудьте освободить монсеньора Людовика, но… только после моей смерти.

Это были последние слова графа: в залу ворвался Сен-Map с отрядом солдат и, увидев у окна предполагаемых беглецов, выстрелил в них; пуля губернатора пробила старику голову, и он рухнул на пол рядом со своей дочерью.

— Бедняга был прав, — сказал Мистуфлэ. — Бежим, хозяин!

— Нет! Тысяча чертей, никогда!

Но силач Мистуфлэ схватил его за пояс и, приподняв, бросил в открытое окно, а затем спрыгнул сам.

— Эти бандиты уходят! — взревел Сен-Map. — Огонь! Стреляйте в них!

Несколько солдат высунулись в окно и выстрелили по двум бегущим теням. Но беглецов уже поглотила ночная тьма. Целые и невредимые, друзья достигли берега рва.

— Хозяин, вы умеете плавать? — спросил один.

— Тысяча чертей, нет! — ответил другой.

Услышав это, Мистуфлэ столкнул Фариболя в воду и прыгнул вслед за ним, бормоча:

— Ничего, я справлюсь за двоих.

Глава XIV

ЖЕЛЕЗНАЯ МАСКА

Потеряв интерес ко всему происходящему, монсеньор Людовик склонился над Сюзанной, когда пистолетный выстрел Сен-Мара вернул его к действительности. Он поднял голову и увидел, как прямо на него, пачкая его кровью, падает граф де Бреванн. Юноша вскрикнул от ужаса, и им овладела слепая ярость. Он набросился на губернатора, вырвал у него шпагу и, занеся ее над его головой, вскричал:

— Негодяй! Проклятый палач! Пришел твой смертный час!

Сен-Map едва успел отскочить в сторону и избежать удара, на юношу же налетела дюжина солдат.

— Не убивайте его! — крикнул им Сен-Мар.

Завязалась отчаянная кровавая схватка. Но вскоре все стихло, и монсеньор Людовик, крепко связанный, оказался на полу.

— Вы двое перенесите мою жену в ее покои; вы повесьте труп старого осла на зубце стены; а вы поднимите заключенного и следуйте за мной, — отдавал приказания губернатор.

Но, подойдя к двери, Сен-Map остановился и опустил глаза. На пороге, скрестив руки на груди, неподвижно стоял маркиз де Лувуа.

— Черт возьми, Сен-Map! Что здесь происходит?

— Была попытка к бегству, монсеньор, и…

— Понятно. Пусть ваши храбрецы отнесут этого безрассудного юношу назад в его камеру. А вы, Сен-Мар, поведайте мне, как все случилось. Возможно, ваш рассказ развлечет меня…

Губернатор вкратце изложил суть происшедшего. Когда он закончил, Лувуа после недолгого раздумья сказал:

— Так, значит, ваша жена узнала нашего пленника?

— Да, монсеньор, и если она должна умереть, с моей стороны…

— Нет, Сен-Мар, вы слишком недавно женаты, и было бы высшей несправедливостью обрекать вас на вдовство. Я хочу лишь посоветовать, чтобы отныне ваша жена не говорила ни с кем, кроме вас. Да, кстати, а как поживает граф де Бреванн?

— Моя пуля вышибла ему мозги, монсеньор.

— Отличный способ предотвращать недоразумения, мой дорогой Сен-Мар. А те, кому удалось бежать?

— Это те самые мошенники, что отбили у меня монсеньора Людовика на парижской дороге… Помните? Их зовут Фариболь и Мистуфлэ. Мерзавцы! Но не думаю, чтобы им удалось далеко уйти, я послал в погоню около двадцати всадников.

— Итак, из тех, кто видел лицо монсеньора Людовика, остались только эти беглецы, верно?

— Именно так, монсеньор.

— Тем хуже для них. Надеюсь, что скоро каждый из них получит по пеньковому воротнику.

— Я отдам соответствующие распоряжения, монсеньор.

— Уверен, мой дорогой Сен-Map, что эта маленькая бойня послужит вам уроком. Я предвидел нечто подобное, но опоздал… Как вы думаете, Сен-Map, не стоит ли нам применить средство, гарантирующее нашего узника от всяческого нездорового любопытства?

— Это было бы превосходно, монсеньор.

— Тогда велите принести из моей кареты сундучок… В нем находится истинное произведение искусства, и я уверен, что вы оцените его должным образом. Это подарок его величества Людовика XIV. Распорядитесь же им соответственно его предназначению…

— Его величество слишком добр ко мне.

— Не торопитесь благодарить его, друг мой. Вместе с этим… подарком он приказал мне повесить вас, если вы нарушите хотя бы одно из полученных предписаний.

Наступила ночь. Монсеньор Людовик неподвижно лежал на постели. После провала побега он впал в состояние, близкое к коматозному.

Затем узник начал медленно приходить в себя. Мысли и ощущения возвращались к нему, однако в голове оставался какой-то тяжелый дурман. Он встряхнул головой, но вместо облегчения это доставило ему новые страдания.

Ему был необходим глоток свежего воздуха. Узник поднялся со своего ложа, нащупав босыми ногами ковер; прохлада камеры освежила его, члены постепенно обретали прежнюю подвижность… Но словно какой-то груз продолжал давить на голову.

Сделав несколько шагов вперед, он оказался у камина, на котором стояла масляная лампа, освещая висящее над ней круглое зеркало. Взглянув в него, несчастный окаменел от ужаса: оттуда на него смотрел зловещий призрак рыцаря из древних легенд, а на голове его красовался тяжелый железный шлем.

Кровь застыла в жилах юноши: он хотел крикнуть, но голос не слушался его, хотел разбить зеркало, но руки не поднимались… Он подошел к зеркалу вплотную — призрак сделал то же самое; покачал головой — странное отражение повторило это движение.

В испуге юноша хотел было поднести ладони ко лбу, но, о ужас! — они натолкнулись на холодную твердую поверхность… Руки заметались, стараясь нащупать кожу или прядь волос… Тщетно, повсюду они встречали лишь железную маску.

Закрывавшее его лицо дьявольское приспособление было надежно закреплено. Отныне монсеньор Людовик становился призраком.

Эта ночь стала для него сплошной пыткой.

На следующее утро в его камеру вошли Лувуа и Сен-Map. Они застали юношу сидящим у окна. Подойдя к нему, Сен-Map представил своего спутника, и узник, не оборачиваясь, ответил:

— Хорошо, сударь, передайте этому господину, что сын Людовика XIII примет его.

Монсеньор Людовик встретил своего гостя, так и не изменив позы; гордый маркиз приблизился к нему со шляпой в руке и отвесил изящный поклон. Во время разговора он стоял с непокрытой головой. Лувуа осведомился о здоровье юноши и посредством ловких вопросов постарался выведать, не вынашивает ли тот какие-либо опасные планы.

Монсеньор Людовик держал себя холодно и с достоинством; на большинство вопросов от отвечал односложно.

— И последний вопрос, монсеньор, — сказал Лувуа, начиная терять терпение. — Что мне передать королю, почтившему вас своим благосклонным внимание?

С видом монарха, желающего дать понять вассалу, что аудиенция окончена, узник поднялся со стула:

— Передайте ему, сударь, следующее: я ничего не жду от человека, лишившего меня всего.

— Король щедр и отзывчив…

— Вне всякого сомнения. Именно поэтому он обрек на заточение не только мое тело, но и лицо.

— Монсеньор, я не стану говорить королю о подобных вещах, они могут больно ранить его чувствительное сердце… Монсеньор, не мог бы я попросить вас немного прогуляться со мной по двору замка?

— У меня нет настроения.

— Мне безмерно жаль, монсеньор, но ваш отказ вынуждает меня из почтительного гостя превратиться в строгого тюремщика…

— А, сударь, понимаю! Это приказ, и он не обсуждается. Ведь я здесь всего лишь заключенный. Что ж, извольте.

Переступая порог камеры, монсеньор Людовик услышал грохот барабанов.

— Что это значит, сударь? — осведомился он.

— Данный сигнал, монсеньор, означает, что отныне и впредь никто под страхом смертной казни не должен находиться в коридорах, саду или во дворе, когда вы покидаете свою камеру.

Юноша грустно опустил голову и пошел дальше. Вскоре они с Лувуа очутились во внутреннем дворике замка, со всех сторон окруженном строениями.

— Мы пришли, сударь, — сказал монсеньор Людовик. — Так что вам угодно?

— Взгляните вон туда! — ответил маркиз, показывая на зубцы нижней башни.

Узник поднял глаза и вскрикнул.

Там, наверху, так, чтобы видели жители окрестных деревень, на длинных веревках раскачивались трупы повешенных, среди которых юноша узнал графа де Бреванна.

Лувуа выдержал паузу, дабы усилить произведенное впечатление, а затем с каким-то сатанинским удовольствием произнес:

— Господь сжалится над ними, ведь они не виновны ни в каком преступлении…

— Чем же заслужили они столь страшную казнь?

— Тем, что видели ваше лицо. Вы ведь по забывчивости сняли маску, не так ли?

Юноша почувствовал острый приступ отчаяния. Сопротивление бессмысленно, ведь оно слишком дорого обходится другим… Тяжело ступая, он медленно направился по коридорам назад в свою камеру. Никто не встретился ему на пути, все в ужасе разбежались, едва заслышав его шаги.

Глава XV

НОВЫЙ ДРУГ

Столкнув своего друга в воду, Мистуфлэ прыгнул следом за ним, схватил его за ворот камзола и, сильно загребая свободной рукой, вскоре достиг противоположного берега рва.

Вновь почувствовав под ногами твердую землю, Фариболь быстро обрел обычную уверенность в себе. И вовремя. Когда он перебирался через груду камней развалившейся стены, перед ним внезапно вырос солдат и, наведя мушкет, рявкнул:

— Стой, иначе застрелю!

— К черту, приятель! Некогда мне с тобой пререкаться!

Сказав это, Фариболь быстрее молнии бросился на несчастного часового, и тот упал, насквозь пронзенный его шпагой.

Проходя мимо тела, Мистуфлэ завладел заряженным мушкетом, еле вырвав его из сведенных смертной судорогой рук убитого.

Им не потребовалось спешить к скале, чтобы встретиться с Ивонной: услышав пистолетный выстрел Сен-Мара, она поняла близость развязки спланированной Мистуфлэ комедии и, крадучись, прислушиваясь к каждому шороху, привела лошадей к дороге, где стала дожидаться беглецов.

Когда Ивонна увидела, что друзья возвращаются одни, она, боясь упасть от отчаяния, крепко вцепилась в луку седла.

— Где монсеньор Людовик? — был ее первый вопрос.

— Все пропало! Надо бежать!

— Ни за что! — вскричала девушка и побежала к крепостным стенам, но Мистуфлэ догнал ее и, обхватив за талию, посадил на свою лошадь, тогда как Фариболь подхватил поводья лошади Ивонны и поскакал вперед. Однако девушка мешала друзьям, как могла, пытаясь вырваться из рук Мистуфлэ и соскочить на землю.

— Тысяча чертей, мадемуазель! — не выдержал наконец Фариболь. — Нам не стоит попадаться им в лапы, иначе бездельник Сен-Map замучает нас до смерти.

— Хорошо, я не буду больше досаждать вам, — заявила Ивонна, — но при одном условии. Или вы его примете, или мы пропадем все вместе.

— Говорите скорее, мадемуазель Ивонна!

— Поклянитесь мне, что этой ночью мы не станем уезжать далеко от замка.

— Мадемуазель… за нами гонятся, утром они нападут на наш след и…

— Нет, — рассудил Мистуфлэ. — Если вы обещаете не творить больше никаких безумств, мадемуазель, ваше желание будет исполнено.

— Ты что, Мистуфлэ, с ума сошел? — вскричал Фариболь, едва не выпав из седла от возмущения.

— Нет, хозяин. Еще немного такой гонки, и лошади устанут, а мы станем легкой добычей гончих псов его величества… Пора найти себе укрытие.

— Но ты понимаешь, что они нас разыщут даже в аду?

— В аду — возможно, но не в хижине, где, как им известно, еще вчера тихо жили два бродяги и нищенка…

— Черт меня побери! Я и забыл про Росаржа и монаха. Что ж, Мистуфлэ, твоя идея совсем не плоха.

Все трое спешились, побежали к хижине и, пулей влетев в нее, захлопнули за собой дверь. Вскоре послышался стук копыт, и на дороге показалась группа всадников.

Преследователи галопом проскакали мимо, даже не оглянувшись на неказистый домишко.

Не сказав ни слова, Мистуфлэ с помощью кремня и трута зажег факелы и вставил их в особые кольца на стенах.

— Тысяча чертей! — воскликнул Фариболь. — Этот свет нас выдаст!

— Нет, хозяин. Если эти бездельники и вернутся, они увидят лишь трех безобидных нищих, не имеющих ни малейшего понятия о каком-то происшествии в замке.

— Да, — сказал Фариболь, носком ботфорта перевернув лежащее на полу тело, — только вот куда девать свидетельство того, что у безобидных нищих увесистые кулаки и острые шпаги…

Мистуфлэ склонился над Росаржем, не подававшим признаков жизни. Земляной пол под ним был обильно пропитан кровью.

— Мда-а… — протянул Мистуфлэ, набожно перекрестясь. — Только он и мог опознать нас, но подобной нескромности с его стороны мы, похоже, можем уже не опасаться.

Тут какой-то сдавленный стон заставил всех обернуться: в углу лежал полураздетый, крепко связанный человек с синим от начавшегося удушья лицом.

— Капеллан! — ахнул Фариболь. — Вот бедняга, мы совсем о нем забыли!

Увидев, кто к нему приближается, монах от страха пустил струю и потерял сознание. Придя в себя, он обнаружил, что лежит на соломенном тюфяке, а стягивавшие его путы исчезли. Горе-исповедник сел, посмотрел по сторонам и узнал давешнего силача, который сидел на табурете и чуть ли не ласково ему улыбался.

— Вы сохранили мне жизнь? — спросил бедняга, желая окончательно убедиться, что он еще на этом свете.

— Пока да, но вы сможете заработать ее окончательно, если ответите на мои вопросы… Вы местный?

— Нет, я родился в окрестностях Гренобля.

— Отлично. Значит, вам должны быть знакомы перевалы в Альпах.

— Я их знаю, как свои пять пальцев. Мне довелось много попутешествовать.

— Хорошо. Каков кратчайший путь в Фонтебло?

— Хм! Мне он отлично известен, но вот объяснить его я вряд ли сумею. Другое дело, показать…

— Согласен. Вы пойдете с нами.

— Я?.. В монастыре меня ждут по крайней мере обильный стол и мягкая постель.

— Об этом не беспокойтесь, вы получите все необходимое.

— Но какова ваша цель?

— Прежде всего, найти проводника… И помните, что предательство дорого вам обойдется.

— О, не волнуйтесь! Мы доберемся до Фонтебло без приключений.

— Сколько времени это займет?

— Около полутора недель.

— Будем считать, что две… Вокруг слишком много людей, чье любопытство может задержать нас в пути. Нам еще не раз придется обнажать шпаги.

— Можете на меня рассчитывать.

— Что вы имеете в виду? — с удивлением спросил Мистуфлэ, не ожидавший от капеллана столь воинственных настроений.

Тот, словно стыдясь, потупил глаза и сказал:

— Уж поскольку нам предстоит проделать вместе неблизкий путь, я признаюсь… Видите ли, я не монах, и никогда им не был. Лежа здесь в углу, я много думал и пришел к выводу, что Господь послал мне все эти страдания за мои многочисленные грехи и за намерение исповедовать заключенных, не имея на то никакого права… Я долго голодал и в один прекрасный день решил напялить рясу монаха, явиться в какой-нибудь монастырь и попросить приюта. Затем, узнав об ужине в замке губернатора Пиньероля, я выдал себя за капеллана и… Но, — добавил он виноватым тоном, — я честно собирался предупредить заключенных о своем обмане, чтобы они не ждали от меня отпущения грехов…

Услышав столь убедительный аргумент, Мистуфлэ еле удержался от смеха.

— Да ты законченный плут, приятель, — резюмировал он.

— Не спорю, но мне кажется, что это может вам пригодиться… Я долго бродил по дорогам, прося подаяния, и, когда мне кто-то в нем отказывал, лучшим средством убеждения было наставить на него дуло пистолета. О, это давало чудесные результаты!

— Хорошо, что ты рассказал о своих проделках, приятель, однако тебе пора узнать правду: мы не разбойники и не желаем иметь с ними ничего общего. Теперь скажи мне, как твое имя?

— Все называют меня брат Онесимо.

— Так вот, Онесимо, вместо рясы, которой ты хотел обмануть Сен-Мара, ты наденешь панталоны и камзол нашего доброго друга Росаржа. Они из превосходной материи… Затем опояшешься его шпагой. И запомни мои слова: если ты решишь предать нас или просто слукавишь, я удавлю тебя, как цыпленка, вот этими самыми руками. Сегодня вечером мы отправляемся в путь, до рассвета нам нужно добраться до гор и найти там надежное убежище.

— Я знаю одно такое.

— Хорошо. Ты будешь ухаживать за лошадьми, чистить оружие, следить за провиантом и готовить пищу… Кроме того, ты обязан слепо выполнять малейшие желания этой девушки и любить ее, как отец… никогда не пытавшийся прикинуться исповедником. Тебе понятно, Онесимо?

— Да, сударь.

— Можешь называть меня монсеньор.

— Да, монсеньор.

— Отлично. А пока тебе нечем заняться, я разрешаю почистить мне ботфорты.

Пока Мистуфлэ делал из лжемонаха проводника и слугу, Ивовна вновь отправилась к нижней башне замка. От того, что она увидела там, ее бледное лицо стало совсем белым: среди повешенных на зубцах башни девушка узнала графа де Бреванна.

— Негодяи! — промолвила Ивонна, сдерживая слезы. — Они убили его!

Фариболь тайком последовал за девушкой и теперь прятался в кустах неподалеку. Внезапно Ивонна попятилась назад, непроизвольно взмахнув руками, словно пытаясь отогнать от себя какое-то жуткое видение, и, не проронив ни звука, без чувств упала на край рва.

Фариболь бросился было к ней на помощь, но так и остолбенел, увидев то, что столь сильно напугало Ивонну: сквозь прутья решетки окна монсеньора Людовика на него смотрело ужасное существо в массивной железной маске. Когда оно приветственно подняло руку, Фариболь чуть было не последовал примеру Ивонны.

— О Боже, это он! — только и сумел вымолвить капитан. — Что сделали с ним этим мерзавцы!

Взрычав от ярости, Фариболь одним прыжком оказался рядом с девушкой, поднял ее на руки и понес, прижимая к груди, как ребенка. Два часа спустя, когда уже стемнело, Ивонна начала приходить в себя. Фариболь и Мистуфлэ заботливо хлопотали вокруг нее. Хотя бедняжка и очнулась, у нее был сильный жар.

— Мистуфлэ, — заметил Фариболь, — нам нельзя здесь долго задерживаться. В любой момент могут нагрянуть солдаты.

— Но, хозяин, бедная девочка не выдержит трудностей верховой езды.

— Тогда мы, если потребуется, по очереди понесем ее на руках. Сможем ли мы этой же ночью добраться до какого-нибудь горного селения, где больная сумеет передохнуть?

— Да, монсеньор, в трех часах пути отсюда есть маленькая деревушка.

— Сходи за лошадьми, Мистуфлэ.

Через четверть часа они уже шли по горному склону, ведя лошадей под уздцы. Впереди шагал Онесимо, следом Фариболь, а за ним Мистуфлэ, осторожно и с поистине материнской нежностью несущий Ивонну.

То ли из страха перед друзьями, то ли от радости, что он вновь вернулся к бродячей жизни, Онесимо честно исполнял все свои обещания, и это помогло беглецам намного опередить преследователей. Из Гренобля они отправились в Лион, а затем в Дижон, но на пути туда, несмотря на всю заботу троих друзей, больной стало хуже.

Несший ее в тот день Фариболь испуганно вскрикнул, увидев, что головка девушки безвольно откинулась назад. Со слезами на глазах он осторожно положил свою хрупкую ношу у края дороги и опустился рядом с ней на колени. Мистуфлэ пощупал девушке пульс и воскликнул:

— Слава Богу, она жива!

— Бедняжка еле дышит, — сказал Онесимо. — Я отдал бы правую руку, чтобы спасти ее…

Мистуфлэ поднялся и обвел взглядом окрестности.

— Ага! — вскричал он. — Я вижу какой-то дом… Может быть, это гостиница?

— Тысяча чертей! — ответил Фариболь, также вставая. — Ты что, забыл про «Корону»?

— И в самом деле… Боже мой! Так, значит, тот замок, что в двух ружейных выстрелах от нас…

— Гром и молния! Это замок графа де Бреванна… А река, если мне не изменяет память, — Армансон. Черт возьми! Надо поспешить туда, если мы хотим спасти мадемуазель!

Опустевший замок медленно разрушался. Аллеи парка поросли терновником и ежевикой. Только над крышей фермы еще курился дымок, тая завитками в вечернем небе. В зале первого этажа, у камина, сидела пожилая женщина и что-то шила; рядом с ней на табурете расположился мужчина лет сорока, на его до времени состарившемся лице читались пережитые боль и страдания. Ветхие часы, нарушив царящую тишину скрипом своих ржавых шестеренок, неторопливо пробили шесть раз.

Мужчина тяжело поднялся и сказал:

— Уже шесть часов! Не приготовить ли вам ужин, мадам Жанна? Сегодня мне бы хотелось лечь пораньше: я уже не так молод, а завтра на рассвете меня здесь уже не будет.

— Вы все-таки решили ехать, господин де ла Бар?

— Окончательно и бесповоротно.

— А как же ваши раны?

— Они уже зарубцевались.

— Еще не совсем, господин де ла Бар.

— Что из того! Я возьму несколько унций вашего чудодейственного бальзама, спасшего меня от верной смерти. А в остальном буду уповать на Бога. Пока я жив, сама справедливость требует от меня посвятить все силы поискам графа де Бреванна, мадемуазель Сюзанны и монсеньора Людовика. Мой долг узнать, что с ними сталось…

— И с Ивонной! — вздохнула мадам Жанна.

Вдруг молчавший долгие недели дверной колокольчик отчаянно зазвонил. Слуги графа обменялись тревожными взглядами.

«Кто бы это мог быть в столь поздний час? Кто решится просить ночлега в замке, от которого все бегут, как от зачумленного?» — думал шевалье де ла Бар, подходя к окну.

Глаза мадам Жанны заблестели, ее охватило неясное предчувствие.

— Кто там? — спросила она.

— Трое мужчин. Один из них держит на руках девушку.

— Девушку? Ради Бога, господин де ла Бар, откройте им скорее! Они явно нуждаются в помощи.

Шевалье отодвинул тяжелые железные засовы и настежь распахнул дверь.

— Что вам угодно? — спросил он у нежданных гостей.

Ему ответили не сразу. Один из них, опустив голову, пробормотал:

— Боже мой!

Другой поспешно надвинул на глаза свою широкополую шляпу и процедил сквозь зубы:

— Тысяча чертей! Оруженосец графа де Бреванна!

Но он тут же справился с собой и громко произнес:

— Сударь, для себя мы ничего не просим. Но, ради милосердия, не откажите в приюте этой бедной девочке!

— Святые угодники! — воскликнул оруженосец. — Да ведь это Ивонна!

— Да, сударь, — ответил Фариболь. — Но мы спешим. Гром и молния!.. Если бы вы не отказались сами внести ее в дом… Мы… Черт возьми! Трудно выговорить такое… Мы не достойны переступить порог этого дома.

— Что вы такое говорите? Вы, спасшие мадемуазель Ивонну и заботившиеся о ней?! — воскликнул пораженный шевалье де ла Бар, не узнав в путниках едва не убивших его бандитов. — Входите же, друзья мои, только я пойду впереди: мне надо подготовить мадам Жанну.

Не дожидаясь ответа, он вернулся в залу к своей давешней собеседнице.

— Это… Это… Ивонна! — пробормотал добрый оруженосец.

— Ивонна!.. Дочь моя! — вскричала мадам Жанна.

И, прежде чем шевалье успел помешать ей, она бросилась к двери, на пороге которой уже стоял Фариболь, прижимая к груди свою драгоценную ношу. Увидев перед собой подобное зрелище, несчастная мать срывающимся голосом спросила:

— Она… мертва?

— Нет, сударыня, Ивонна жива! — ответил капитан.

Женщина подошла к нему, взяла свою дочь и с неожиданной для ее возраста легкостью перенесла в соседнюю комнату; там она уложила Ивонну в постель, в которой та спала еще девочкой, опустилась на колени рядом с ней и дала волю слезам.

Часы складывались в дни, дни — в недели, а для друзей и домочадцев, беспомощно наблюдавших за медленной агонией бедной девочки, так и не блеснул луч надежды. День и ночь мадам Жанна, отказываясь от чьей бы то ни было помощи, не отходила от изголовья больной. Фариболь, Мистуфлэ и Онесимо устроились на соседней ферме и покидали ее лишь затем, чтобы осведомляться у де ла Бара о состоянии девушки.

Этой ночью мадам Жанна, склонившись над кроватью своей дочери, заметила, что жар пошел на убыль и больная больше не бредит. В безрадостном ходе болезни наметился перелом.

Несколько часов спустя Ивонна приподнялась на постели и посмотрела на мать осмысленным взглядом:

— Матушка! Родная моя…

Слезы радости и нежные слова не стихали до утра…

Ивонна возвращалась к жизни после тяжелого недуга среди родных стен, окруженная лаской и заботой, поцелуями и объятиями матери, сторицей вознагражденной за все свои тревоги и бессонные ночи. И хотя опасность уже миновала, в ее глазах читалась прежняя решимость пожертвовать, если потребуется, своей жизнью ради спасения Ивонны.

Эта ночь стала для обеих подлинным воскресением: одна как бы вновь ожила в своей дочери, а другая вновь смогла насладиться материнской любовью, которой была столько времени лишена.

Когда Ивонна поведала матери о своих горестях, печалях, желаниях и надеждах, словно оплакивая прошлое и пытаясь заглянуть в будущее, мадам Жанна положила голову на грудь дочери и ласково сказала:

— А теперь постарайся заснуть, Ивонна. Тебе надо отдохнуть. Не тревожься, доченька. Ты много страдала, но счастье в этом мире дается лишь ценой больших жертв и горьких разочарований. Спи, дитя мое, а я помолюсь за тебя!

Утомленная долгой беседой Ивонна закрыла глаза и, объятая сладкими грезами, уснула с улыбкой надежды на устах.

На рассвете в комнату вошел де ла Бар и на цыпочках приблизился к мадам Жанне. Он легонько потряс ее за плечо, но она не пошевелилась. Тогда шевалье взял ее за руку и с ужасом обнаружил, что она холодна, как лед. Мадам Жанна словно застыла у кровати своей дочери, и оруженосец; поняв горькую правду, опустился рядом с ней на колени и вознес молитву за упокой души доброй женщины.

Мадам Жанна скончалась.

Спустя два месяца Ивонна уже гуляла по аллеям парка, опираясь на руку шевалье де ла Бара. Оправившись после болезни, она превратилась в по-настоящему красивую женщину, лишь тень печали угадывалась в ее глазах и улыбке. Девушка часто уходила в себя, надолго предаваясь невеселым размышлениям; однажды, желая отвлечь ее, оруженосец решился спросить:

— Скажите, мадемуазель, кто эти странные люди, что принесли вас сюда и с тех пор или охотятся, сутками пропадая в лесах, либо уединяются у себя на ферме, появляясь у нас лишь затем, чтобы увидеть вас, тщательно избегая при этом встреч со мной?

Тогда Ивонна рассказала ему полную превратностей одиссею двух искателей приключений, которые с трогательной самоотверженностью и неизменной преданностью не раз доказывали ей и монсеньору Людовику свое искреннее раскаяние.

— Простите им их ошибку и преступление, — попросила она в конце своего повествования, — они смыли свой позор кровью и посвятили себя без остатка служению долгу, являющемуся для меня смыслом жизни… Отныне, надеюсь, вы разделите его с нами. Кроме того, на днях вам доведется увидеть их в деле.

Шевалье задумчиво подкрутил кончики усов и осведомился:

— Так у вас есть план, мадемуазель?

— Конечно. Я здесь уже несколько месяцев, а ведь несправедливо пребывать столько времени в бездействии, когда монсеньор Людовик продолжает страдать без дружеской помощи и поддержки…

— Вы хотите вернуться в Пиньероль?

— Ни в коем случае. Нас слишком мало, чтобы бороться со столь сильным противником… Силой мы ничего не добьемся; а вот хитростью…

— Нам потребуется осторожность и еще раз осторожность, мадемуазель Ивонна. Когда раскрыли заговор против Людовика XIV, граф де Роан был публично обезглавлен на Гревской площади.

— Бог мой! Граф де Роан казнен! — вздрогнув, воскликнула Ивонна. — Что же, будем более осмотрительными, чем он… Но вам не кажется, что пора покинуть замок? Видя безрезультатность своих поисков, мушкетеры могут, и не без основания, попробовать найти друзей монсеньора Людовика неподалеку от замка, где он вырос. А посему нам необходимо присмотреть какое-нибудь другое убежище, и ваши слова навели меня на интересную мысль.

— Мои слова?

— Именно так. Вы рассказывали о графе де Роане, и это мне напомнило о подземных пещерах, служивших ему мастерской, арсеналом и казармой. Вам доводилось слышать о них?

— Нет, мадемуазель.

— Тем лучше, значит, их так и не обнаружили. Мы укроемся в пещерах и там решим, как действовать дальше.

— Раз так, мадемуазель, я готов следовать за вами.

— Завтра же?

— Да.

— Хорошо. Предупредите моих друзей, чтобы они были готовы. А сейчас, пожалуйста, оставьте меня одну, я хочу еще раз помолиться на могиле матери.

С первыми лучами зари Ивонна выехала из замка де Бреваннов рядом с шевалье де ла Баром; трое ее верных друзей держались чуть поодаль, уважая вполне объяснимую грусть девушки, вновь прощавшейся с родными стенами. Но Ивонна, понимая, что происходит в их душах, повернулась к ним и с улыбкой прокричала:

— Вперед, друзья мои! Вперед, во имя нашего короля!

Тем же утром маленький отряд остановился у перевалов Апремона. Было решено, что Онесимо отправится с лошадьми в Шали, где и станет дожидаться в гостинице, пока кто-нибудь из них не разыщет его. Само благоразумие требовало оставить одного вне пещер, а Онесимо больше остальных подходил для такой роли, поскольку его никто не знал, а значит, он и не мог вызвать ничьих подозрений.

Если друзья еще порой и относились к Онесимо с некоторой настороженностью, то совершенно напрасно: их новый приятель был предан им душой и телом. Кроме того, их компания как нельзя лучше подходила для этого страстного любителя опасностей и приключений, и он был готов разбиться в лепешку, исполняя малейшую прихоть Ивонны, к которой испытывал подлинную нежность, доходящую до обожания, что сильно сближало его с Фариболем и Мистуфлэ.

Когда ему объяснили, где он должен их дожидаться, бедняга решил, что его отсылают из недоверия, но спокойно ответил:

— Вы правы, мне пока еще не удалось доказать вам свою преданность. Однако такой случай представится, уверяю вас!

И, тронув шпорами бока своего коня, он поскакал к гостинице у въезда в Шали, тогда как Фариболь и Мистуфлэ, следуя за Ивонной и де ла Баром, углубились в отроги Апремона, готовя себя к любой неожи -данности. Несчастные и не подозревали, что вот уже некоторое время кто-то следует за ними по пятам. У них бы волосы встали дыбом от ужаса, услышь они яростные угрозы:

— На этот раз они попались, и я не выпущу их даже за все золото мира! Живые или мертвые, но они мои!

Этим жестоким и уродливым некто был Ньяфон… Ньяфон, долгие месяцы подстерегающий свою жертву с поистине дьявольским терпением.

Когда люди графа де Роана буквально вырвали Ивонну из его рук, ему удалось скрыться, а затем природное коварство подтолкнуло его проследить за ними. Так Ньяфон обнаружил вход в пещеру и с тех пор ждал, когда Ивонна и ее друзья вернутся. Он не сомневался, что рано или поздно это произойдет, ведь его жертвы явно считали пещеры безопасным убежищем.

Что до его интриг, Ньяфон преуспел в них благодаря помощи своей матери, обманом и лицемерием все же ставшей женой короля и носившей теперь имя маркизы де Мэнтенон.

Глава XVI

ОНЕСИМО ДЕЙСТВУЕТ

Добравшись до гостиницы «Король-Солнце», где ему надлежало дожидаться указаний Мистуфлэ, Онесимо поставил лошадей в стойло и поспешил за обильно уставленный вином и закусками стол.

Он столько выпил и съел, что вдруг почувствовал настоятельное желание отдохнуть. Несколько часов непрерывного насыщения утомили его; кроме того, близилась ночь, а здесь, среди грязных тарелок и пустых бутылок, нечего было и думать найти приятного собеседника или собутыльника. Едва Онесимо подумал об этом, как перед ним, словно из-под земли, вырос хозяин гостиницы с шапкой в руках. Медовым голосом он осведомился:

— Не угодно ли вашей светлости еще что-нибудь?

— Моей светлости угодно хорошенько переварить все съеденное, — важно ответил Онесимо, в изнеможении откидываясь на спинку стула.

— Тогда, — сказал с улыбкой хозяин, — я провожу вашу светлость в комнату, где приготовлена восхитительная постель.

— А вы позаботились о том, чтобы мне было чем подкрепиться ночью?

— На столике у кровати вы найдете ветчину, сладкий пирог, двух цыплят и шесть бутылок того же вина, что и те двенадцать, выпитые вашей светлостью за ужином.

— Прекрасно, прекрасно… А скажи мне, любезный, много ли постояльцев в твоей гостинице?

— Никого, кроме вас, монсеньор. Почтовые кареты из Дижона и Парижа уже проехали, так что я больше не жду сегодня гостей.

— Жаль! Мне будет очень одиноко… Эх, сейчас бы сюда моего друга Фариболя!

— Что? — так и подскочил хозяин. — Уж не имеете ли вы в виду капитана Фариболя, бывшего учителя фехтования?

— Вот это новость! Вы с ними знакомы?

С широкой улыбкой хозяин склонился поближе к Онесимо и негромко сказал:

— Да, монсеньор. Я имел такую честь… И горжусь тем, что являюсь его другом, равно как и другом несчастного графа де Роана. Вы же, надо полагать, из Пиньероля, поскольку именно туда направлялись мадемуазель Ивонна, Фариболь и Мистуфлэ.

— Верно, верно… я оттуда, — немного поспешно ответил Онесимо.

В один момент лицо хозяина преобразилось. Он выглядел уже не глуповатым добродушным деревенским увальнем, а человеком решительным и сильным, с живым и умным взглядом. Под крестьянской робой скрывался солдат и не ведающий страха авантюрист. Склоняясь к самому уху Онесимо, он шепотом спросил:

— А он?

Полагая, что речь идет о шевалье де ла Баре, Онесимо так же тихо ответил:

— Он тоже здесь.

— Жаль, что вместо Апремона они не приехали сюда. По приказанию графа де Роана я построил на этом перекрестке гостиницу и превратился в ее хозяина. А все для того, чтобы заранее знать о приближении и планах наших врагов, если они нас обнаружит…

Внезапно хозяин замолчал и прислушался. Снаружи доносился странный глухой шум.

Он выбежал за дверь, но тут же бледный, как смерть, вернулся назад.

— Черт возьми! — вскричал Онесимо. — Что случилось?

— Большой отряд всадников только что выехал в Шали по парижской дороге. Это солдаты королевской гвардии.

— Клянусь жизнью! Они наверняка направляются на Апремонские перевалы!

— Нас кто-то предал! — воскликнул хозяин гостиницы. — Хотя граф де Роан и умер, никто не знает о его подземном убежище… Но, возможно, они сами хранили это в тайне, чтобы застать врасплох защитников подлинного короля Франции, и, черт возьми, заманили их в мышеловку — ведь никто из наших уже не охраняет пещеры.

Ничего не ответив, Онесимо засунул за пояс пистолет и направился к выходу, но хозяин гостиницы схватил его за руку:

— Ты куда?

— Седлать коня. Я иду к ним, их необходимо…

— Подожди немного, и я поеду с тобой.

Пять минут спустя они уже скакали галопом, не думая ни о темноте, ни о препятствиях, ждавших их на ночной дороге.

Подъехав ко входу в Апремонские пещеры, Ивонна и ее друзья обнаружили, что, как они и предполагали, подземелье уже никто не охранял, а значит, скорее всего, они были необитаемы.

Но когда Фариболь взошел на первую ступеньку лестницы, Мистуфлэ остановил его.

— Хозяин, — сказал он, — позвольте мне пойти первым.

— Но почему ты, а не я, Мистуфлэ?

— Потому что там, внутри, мог засесть какой-нибудь бандит, которого не слишком-то обрадует наш визит. А вам сейчас важнее остаться в живых…

И, кивнув украдкой на Ивонну, он бесшумно и быстро добрался до нижней площадки лестницы, не задерживаясь там, пробежал по коридору, соединявшему колодец с большой подземной залой, и обнаружил, что она совершенна пуста. Здесь и там были брошенные вещи, кучи пепла и полусгнившей соломы, короче говоря, все свидетельствовало о страшной спешке, с которой покидали подземелье его бывшие обитатели.

Мистуфлэ вернулся назад и, не поднимаясь наверх, рассказал своим спутникам о результатах разведки. Трое друзей быстро присоединились к нему, опасаясь долго оставаться на открытом месте, где их могли увидеть и узнать.

— Давайте займем покои графа де Роана, и полагаю, что мы не будем испытывать недостатка в удобствах, пока не разработаем окончательный план действий, — предложила Ивонна.

Они уже входили в бывшие комнаты графа, когда Фариболь с порога воскликнул:

— Черт возьми, Мистуфлэ! Где были твои уши? Здесь явно кто-то есть…

В ответ Мистуфлэ выхватил пистолет, Ивонна последовала его примеру, а шевалье де ла Бар обнажил шпагу, прикрывая девушку своим телом от возможной опасности. Фариболь и Мистуфлэ пошли вперед по подземным коридорам на звук каких-то глухих ударов, повторявшихся с равными интервалами. Так они оказались в зале, где когда-то стали свидетелями производства золота.

Удары слышались за одной из ее стен. Друзья подошли ближе и остановились, прислушиваясь. Затем нетерпеливый Фариболь, с силой опустив на стену рукоять своей шпаги, крикнул:

— Кто ты, черт бы тебя побрал?! Выходи!

Вдруг прямо перед ними отворилась низенькая дверца и показалось испуганное лицо с неестественно блестевшими сквозь стекла очков глазами.

— Эксили! — воскликнул Фариболь, узнав алхимика,

Увидев знакомые лица, тот сделал жест, словно снимал несуществующую шляпу, и вскричал:

— Вы здесь! Наконец-то… Вы одни?

— С нами мадемуазель Ивонна.

— А! Вы наверняка уже слышали об ужасном конце графа де Роана… Но, что поделаешь, будем продолжать наше дело без него… Как видите, подземелья опустели, многие из верных нам людей отправились теперь воевать за Людовика XIV в Голландию и Нормандию…

С этими словами Эксили вошел в комнату, где Ивонна и шевалье де ла Бар дожидались возвращения двух друзей. Девушка горячо приветствовала его, ведь именно он помог ей в свое время отправиться от ран. Но алхимик обратил мало внимания на ее слова, во все глаза разглядывая де ла Бара, которого не знал и принял за спасенного из крепости монсеньора Людовика.

— Послушайте меня, — сказал наконец Эксили, — я уезжаю в Париж, в предместье Сен-Антуан, где, видимо, уже и останусь навсегда… Эти подземелья теперь не столь безопасны, их никто не охраняет, и вам опасно долго оставаться здесь.

— Тысяча чертей! — воскликнул Фариболь. — Тогда мы поедем с вами в Париж.

— И вы полагаете, что там не так опасно? Вас сразу же заметят и узнают, причем даже те, кто никогда не видел раньше и не догадывается, кто вы и откуда приехали…

Фариболь хотел было перебить алхимика, но тот продолжал:

— Я поеду в любом случае, потому что после смерти де Роана собираюсь служить только вам, а оставаясь здесь, ничем не смогу помочь… В Париже я устрою так, чтобы вы всегда смогли надежно укрыться в моей аптеке в предместье Сен-Антуан.

— Он прав, — заметила Ивонна. — И мы еще будем ему благодарны за такое решение.

Алхимик улыбнулся, пожал девушке руку, галантно поклонился де ла Бару и вышел в сопровождении Фариболя и Мистуфлэ. Вскоре он вскочил в седло и ускакал.

— Хорошо, — сказал Фариболь, когда они остались одни. — Но после столь долгого пути сюда мы вполне заслужили небольшой отдых. Пойду вздремну. А ты, Мистуфлэ?

— Я всегда рад последовать хорошему примеру, хозяин.

И пока первый устраивался в одном углу залы, второй расположился в противоположном. Через некоторое время Мистуфлэ сел на своем импровизированном ложе и, потирая ладонью затылок, пробормотал:

— Лучше мне перебраться в другое место. Из-под этой двери дует… — И в задумчивости остановился: — Но откуда, черт возьми, в подземелье могли взяться сквозняки?

Он встал, внимательно осмотрелся и вновь вернулся к двери, рядом с которой лежал, открыл ее и ему в лицо ударил порыв свежего воздуха. В тот же момент он заметил луч света, проникавший в подземелье сквозь некое подобие отдушины.

Сделав несколько шагов вперед, Мистуфлэ наткнулся на кучу плотно утоптанной земли, поднялся на нее и обнаружил отверстие в стене, сквозь которое виднелись кроны деревьев.

На его удивленный крик прибежал разбуженный Фариболь:

— Какого черта, Мистуфлэ, что случилось? Нам грозит опасность?

— Да, хозяин. Смотрите сами.

— Но я вижу лишь пустой свинарник, в котором по крайней мере можно сделать глоток свежего воздуха.

— И вас не интересует, кто сообразил проделать это отверстие?

— Нет.

— А меня — да. Вспомните, как граф де Роан боялся, что проклятый Ньяфон обнаружит его убежище… Теперь я начинаю подозревать, что именно мерзкий карлик донес о заговоре, а затем, дабы застать нас врасплох, если мы вернемся, прорыл этот ход… Такие, как он, не входят просто через дверь… Нам следует быть начеку.

— Треклятый карлик! Порождение ада! Если ты окажешься у меня в руках, то, клянусь всеми чертями…

— Но пока нам надо постараться не попасть к нему в руки, хозяин… Узнав о нашем приезде, это чудовище отправится к своей обожаемой матушке за разрешением вернуться сюда с многочисленной и шумной компанией.

— Гром и молния! Если ты прав, они получат достойный прием.

— Наше единственное преимущество, хозяин, в том, что нам известно, как они собираются напасть. Через этот лаз можно пролезть только поодиночке, а значит, мы, сменяя друг друга, без особого труда сумеем перебить непрошеных гостей.

— Отличная мысль, Мистуфлэ! Ты словно заимствовал ее у меня. Теперь осталось только предупредить мадемуазель Ивонну и шевалье де ла Бара.

— Зачем, хозяин? Наши опасения строятся лишь на предположениях… Не будем их беспокоить. Если же случится худшее, мы и сами справимся.

— Решительно, Мистуфлэ, ты мой самый способный ученик… твои успехи меня восхищают…

— О, хозяин, если бы не ваши уроки!

— И это правда, черт возьми! Итак, ты будешь дежурить здесь, а я устроюсь на дне колодца. И не вздумай уснуть! Лови каждой движение, каждый шорох…

— Понятно, хозяин.

Держа оружие наготове, каждый занял свой пост.

Долгое время Мистуфлэ не слышал ничего, кроме шума ветра в кронах деревьев. Но вдруг до его слуха долетело отдаленное лошадиное ржание, а менее чем через четверть часа вокруг уже отчетливо раздавался треск веток, ломающихся под чьими-то тяжелыми шагами, и шорох потревоженных кустов.

— Это они! — пробормотал Мистуфлэ, крепче сжимая рукоять шпаги.

Он отступил немного назад и прижался к стене, чтобы не быть замеченным снаружи. Через несколько минут послышался шорох, словно кто-то полз по земле, и вскоре привыкшие к темноте глаза Мистуфлэ различили в отверстии голову и плечи первого из нападавших.

Мистуфлэ поднял шпагу, и ее острие, подобно молнии, вонзилось в грудь непрошеного гостя; не издав ни звука, тот тяжело осел у ног защитника пещеры. Прежде чем оттащить труп в сторону, достойный ученик Фариболя внимательно его осмотрел.

— Боже мой! — пробормотал он. — Королевский гвардеец! Господи, прими его душу!

Затем он снова замер у самого отверстия, заметив, что еще одна тень заслонила слабый свет, проникавший в подземелье. Нового противника постигла участь его товарища, за ним последовали трое других… Подобный способ убивать, незримо и быстро, потряс Мистуфлэ до глубины души, и он, моля Бога простить его всякий раз, как его клинок тонул в теле очередной жертвы, утешался лишь тем, что защищает себя и своих друзей. Но в этот момент мушкетный залп и громкий крик Фариболя заставили его оглянуться.

До сих пор Фариболь справлялся со своей страшной работой столь же четко и аккуратно, как и Мистуфлэ. Согласно плану мстительного Ньяфона, гвардейцы, желая окружить беглецов, пошли на хитрость: пока двадцать солдат пытались проникнуть в пещеры через прокопанный карликом лаз, остальные направились ко входу в подземелье. Один за другим гвардейцы спускались по ступеням на самое дно колодца, где их подстерегала та же мгновенная смерть.

Встревоженные странным молчанием тех, кто был уже внизу, офицеры окружили вход в колодец и, не получив ответа на свои окрики, поняли, что эта подозрительная тишина вызвана какой-то тайной причиной, которую следует немедленно выяснить.

— Где проводник? — нахмурившись, спросил один из офицеров.

— Я здесь, монсеньор, — откликнулся Ньяфон.

— Что здесь происходит? Подумай хорошенько, прежде чем ответить… Если мы по твоей вине оказались в ловушке, ты дорого заплатишь за предательство.

— Возможно, этих бездельников предупредили… У них везде свои шпионы… — ответил карлик. — Мы рассчитывали застать их врасплох, но они явно охраняют оба входа.

— И что ты предлагаешь?

— Все очень просто, монсеньор. Во-первых, прикажите расширить прокопанное мною отверстие, там, на склоне, так, чтобы через него одновременно могли проходить два солдата, и я уверен, что вашим хорошо вооруженным гвардейцам быстро удастся сломить сопротивление тех, кто внутри…

— А колодец?

— …Во-вторых, — продолжал Ньяфон, — прикажите дать мушкетный залп в отверстие колодца: это отпугнет защитников и позволит беспрепятственно спуститься одному из ваших солдат, который, надеюсь, сможет продержаться, пока за ним не последуют остальные. Защищаясь на два фронта, негодяи уже не смогут достойно оборонять коридор, ведущий в большую залу, и там вам не составит никакого труда их уничтожить.

Минут через пять план Ньяфона был приведен в исполнение, что и заставило Фариболя издать крик, привлекший внимание Мистуфлэ. Услышав выстрелы, Ивонна и шевалье де ла Бар поспешили на помощь к своим друзьям. Фариболь сражался, как зверь, нагромождая один труп на другой, когда девушка и оруженосец буквально утащили его в большую залу подземелья.

— Гром и молния! — никак не мог успокоиться Фариболь. — Этим бандитам все же удалось спуститься! Но ничего, мы еще посмотрим, кто кого…

Однако дальнейшее сопротивление оказалось невозможным; у друзей не было достаточно пуль и пистолетов, чтобы противостоять мушкетному огню.

Услышав стук заступов и лопат, Мистуфлэ прекрасно понял замысел противника и, так как не мог дать отпора, покинул свой пост у отверстия, которое столь самоотверженно защищал. Положение представлялось ему безнадежным: осторожно, но уверенно солдаты продвигались вперед и вскоре уже должны были проникнуть в подземелье.

— Отступаем! Отступаем! — крикнул он остальным и, взяв Ивонну за руку, увлек ее в боковую галерею.

— Мадемуазель, — попросил Мистуфлэ, — вам следует укрыться в покоях графа де Роана.

— А вы? — спросила его девушка.

— Мы будем биться насмерть. Рядом с лабораторией Эксили я нашел бочонок с порохом, там что живыми мы им в руки не дадимся.

— Мы скроемся там вместе с шевалье де ла Баром, а в нужный момент я сумею постоять за себя. Прощай, друг Мистуфлэ!

Он с нежностью поцеловал девушке руку и поспешил к Фариболю, который, выкрикивая проклятия, наблюдал за осторожно приближавшимися к зале солдатами.

Они не торопились ввязываться в драку, но сзади на них напирали все новые и новые гвардейцы, спускавшиеся через колодец. Вдруг с противоположной стороны показались их товарищи, во главе с Ньяфоном прорвавшиеся сквозь раскопанный лаз.

— Тысяча чертей! — вскричал Фариболь, заметив этого монстра. — Я был, уверен, что без него не обошлось! Раз он здесь, мы уже почти трупы.

— Согласен, хозяин, — ответил Мистуфлэ, — лучше всего было бы запереться в лаборатории Эксили, там прочная дверь. Когда же они взломают ее, мы рука об руку отправимся в мир иной… Но, постойте… У меня есть идея!

Фариболь, давно уже научившийся безоговорочно верить в гениальные идеи своего выдающегося ученика, молча последовал за ним сквозь бывшие покои де Роана к лаборатории. Внутри их уже ждали Ивонна и де ла Бар. Тяжелая двойная дверь с мощными железными засовами отделяла лабораторию от коридора, в который с победными криками уже вбегали из большой залы солдаты, ведомые Ньяфоном. Поняв, что их снова оставили в дураках, он попытались открыть дверь, а затем принялись колотить в нее прикладами мушкетов.

Фариболь и шевалье де ла Бар, плечом к плечу, со шпагами в руках, закрывали бледную испуганную Ивонну. Все были слишком заняты предстоящей схваткой, чтобы заметить исчезновение Мистуфлэ.

Дверь трещала под тяжелыми ударами, засовы бешено плясали в своих гнездах, потом все неожиданно стихло. Послышались слова отрывистых команд, и снова грянул мушкетный залп. Пули не проникли внутрь, но дверь разнесло в щепы.

Оказавшись лицом к лицу со своими противниками, солдаты издали радостный клич, которому эхом вторил хриплый смех Ньяфона. Друзья оказались под прицелом наведенных на них мушкетов.

— Сдавайтесь! — крикнул офицер.

— Черт вас возьми! — отозвался Фариболь. — Вы нас не за тех принимаете!

— Не стреляйте в женщину! — рявкнул Ньяфон. — Она нужна мне живой!

Офицер поднял саблю и открыл рот, собираясь дать команду открыть огонь, как вдруг солдаты в полном беспорядке стали поспешно отступать назад по коридору; перед ними появился Мистуфлэ, держа на своих могучих плечах бочонок с порохом, из которого торчал горящий запальный шнур. Отступление гвардейцев превратилось в паническое бегство, а силач гнался за ними огромными прыжками. Он настиг их в зале, где они в ужасе сбились в кучу, и, швырнув бочонок в самую середину этого людского муравейника, поспешно ретировался. Ивонна между тем опустилась на колени и лихорадочно молилась.

— Да, друзья, помолимся, — поддержал ее вернувшийся Мистуфлэ, — поскольку пришел наш смертный час. — И, с чувством пожав руку Фариболю, добавил: — Прощайте, хозяин!

Храбрый капитан не успел ничего ответить: раздался оглушительный взрыв; своды подземелья рухнули, хороня под собой королевских гвардейцев. Пещеры графа де Роана превратились в огромную могилу.

Онесимо и его проводник были в сотне метров от Апремонских перевалов, когда раздался страшный взрыв, и прямо у них на глазах часть холма ушла под землю.

— Мой Бог! — воскликнул Онесимо. — Мы не успели спасти их, но нам хватит времени, чтобы отомстить!

Он соскочил на землю и бросился к месту катастрофы, сжимая кинжал и пистолет. Хозяин гостиницы последовал его примеру.

— Сюда, — позвал он Онесимо. — Здесь колодец, через него мы попадем в подземелье.

Но от колодца не осталось и следа. Взрыв сдвинул массы земли, и даже вид окружающей местности изменился.

— На мой взгляд, — сказал проводник, отчаявшись найти вход, — ваши друзья уже в полной мере отомстили за себя. Судя по всему, никто из солдат не вышел обратно живым.

Он был уверен, что рухнувшее подземелье навсегда похоронило и друзей и врагов, однако Онесимо отказывался верить в страшную гибель своих новых товарищей и попросил хозяина гостиницы нарубить смолистых сучьев и сделать из них факелы.

Освещая себе дорогу, они вскоре обнаружили отверстие в склоне. Они без труда проникли в него и остановились, пораженные открывшимся зрелищем: повсюду из лужи крови поднимались горы трупов королевских гвардейцев.

— Ого! — воскликнул Онесимо. — Готов побиться об заклад на десять пистолей, что это работа Мистуфлэ!

Между тем его проводник поднял повыше факел, и перед ними открылась большая подземная зала. Здесь все было в руинах: со свода рухнули огромные глыбы, стены обвалились, стерев в порошок несчастных солдат.

— Вот это да! — протянул ошеломленный Онесимо. — Они разделались со всеми…

— Да, — откликнулся хозяин гостиницы, — и погибли сами.

— Если только не нашли надежное убежище.

— Что же, ищите! — сказал проводник и, оставив факел Онесимо, растворился в темноте.

Незадачливый искатель приключений не допускал и мысли, что его друзья могли отправиться в мир иной, оставив его одного. Но если уж так было угодно Богу, думал он, то долг доброго христианина обязывает его найти их тела и предать земле с соблюдением всех предписываемых верой обычаев и ритуалов, а потом поплакать на их могилах.

И вот он остался один в этом гигантском склепе, слышавшем предсмертные крики стольких людей… Вдруг какая-то странная дрожь пробежала по его телу. Изо всех сил стараясь не уронить факел, Онесимо прислушался и пошел вперед, пока не наткнулся на преграждавший ему путь огромный кусок скалы. Он остановился и издал крик радости, громким эхом прокатившийся по подземелью, поскольку ему вновь послышался слабый шум и отдаленное постукивание по камню.

— Это они! — вскричал Онесимо. — Они живы! Черт меня побери, я их спасу!

И с неожиданной ловкостью и силой он стал прокладывать себе путь через нагромождения осколков скалы. Вскоре его труды были вознаграждены: среди кусков дерева и камня он обнаружил потерявшего сознание Мистуфлэ. Приложив ухо к его груди, Онесимо чуть не расплакался от счастья — сердце героя еще билось. Он поднял его на руки, вынес на свежий воздух, затем вернулся назад и долго бродил среди развалин, пока не отыскал всех остальных. Вместе с хозяином гостиницы, ждавшим его снаружи, они перевезли раненых к нему, где им потребовалось всего несколько дней, чтобы оправиться от ушибов и потрясений. Бывший проводник Онесимо уверял потом, что стал свидетелем подлинного чуда, совершенного совместно его новым другом и Господом Богом. Сам же Онесимо пытался тем временем разузнать, не перевезли ли монсеньора Людовика в другую крепость — ведь после попытки побега этого вполне можно было ожидать. Также он был занят разработкой плана его освобождения с помощью хитрости, поскольку ни его собственных сил, ни сил его друзей никогда бы не хватило на то, чтобы сразиться с Людовиком XIV в открытую.

Глава XVII

ОСТРОВ СВЯТОЙ МАРГАРИТЫ

У средиземноморского побережья Франции высилась молчаливая и мрачная крепость, возведенная кардиналом Ришелье и перестроенная позднее господином де Сен-Маром.

Сен-Map первым предложил содержать там узников и использовать крепость Святой Маргариты в качестве государственной тюрьмы.

Чтобы лучше понять трагические события, местом действия которых и стала эта крепость, а также дать полное о ней представление, приведем отрывок из «Мемуаров» Ренвиля:

»…Под каждым бастионом находилась большая сводчатая зала, по периметру коей располагались десять пещер, также сводчатых, около восьми футов длиной, снабженных вмурованными в стены массивными железными кольцами. Свод залы опирался центром своим на мощный столб, все четыре стороны коего имели также железные кольца, по одному на каждую. Было в своде и забранное железной решеткой узкое отверстие, откуда закованным в цепи несчастным узникам спускалась в их застенок пища. Именно здесь жестокий Сен-Map обрекал своих жертв на лютую смерть, лишая их даже соломы для постели и заставляя спать на голом каменном полу среди смрада нечистот. Кормили же их лишь хлебом и водой, и только трупы бедных мучеников могли докинуть сии мрачные стены.

Камера, построенная Сен-Маром для Железной Маски, являла собой половину второго этажа квадратной башни, возведенной прямо на выходящих в море скалах, в коих вода морская вымыла большие и глубокие пещеры, денно и нощно глухо рокоча в них. На первом же этаже, лежавшем между скалами и застенком августейшего узника, и располагались те сводчатые залы, где в страшных муках угасали жертвы кровожадного губернатора.

Комната Железной Маски, прозванного тюремщиками Латуром, имела чрезвычайно высокий потолок и форму правильного треугольника, каждый же угол его усекали двойные колонны, образуя тем самым шестиугольник. Всё три угла оканчивались небольшими кабинетами. Один служил гардеробной; в другом спал один из двоих слуг, следивших за монсеньором Людовиком, в то время как бодрствовал второй; третий же кабинет занимал огромный камин готического стиля, чей вытяжной колпак был весь изукрашен разнообразными узорами и виньетками. Стены камина являли приятную Глазу тонкую резьбу по камню.

Побеленный свод пересекали выступы, сходящиеся а его середине, откуда свисала горящая всю ночь лампа. Единственное окно выходило на море и освещало помещение днем. Его рама со свинцовым переплетом и пыльным стеклам, открываемая лишь по особому распоряжению самого губернатора, запиралась на двойной засов.

Таково было место, где медленно протекала жизнь монсеньора Людовика. Лицо же его скрывала железная маска, снабженная потайной пружиной с секретом, столь остроумно запрятанной, что узнику было совершенно невозможно снять с себя сей шлем, серьёзно не изранив при этом лица… «

Через несколько месяцев после попытки побега из Пиньероля, монсеньора Людовика перевезли в крепость Святой Маргариты, где ему предстояло встретиться со своим самым беспощадным тюремщиком — Росаржем. В поисках беглецов мушкетеры заглянули в небезызвестную читателю хижину, где и нашли его, почти совсем раздетого и тяжело раненного.

Долгое время Росарж пребывал на волоске между жизнью и смертью, едва же поправившись, сразу присоединился к своему хозяину Сен-Мару, поклявшись самому себе, что посредством утонченной жестокости и коварства заставит монсеньора Людовика заплатить за все свои страдания, но особенно за позорное поражение от руки Фариболя.

В свою очередь, и монсеньор Людовик почувствовал, что с возвращением Росаржа над ним нависла беда. Слуга, бывший при нем уже несколько месяцев, имел как-то неосторожность проявить некоторое сострадание к узнику; той же ночью он таинственно исчез и был заменен другим.

Каждый раз, когда ему без объяснения причин меняли слуг, несчастного заключенного охватывало благородное негодование, которое из гордости и из-за невозможности что-либо изменить ему приходилось сдерживать.

Холодной зимней ночью 1687 года слуга, вот уже больше года опекавший монсеньора Людовика и сильно к нему привязавшийся, внезапно почувствовал себя больным и был вынужден отправиться в свою спальню, смежную с комнатой узника. Последний, полагая, что это лишь легкое недомогание, спокойно лег спать. В полночь в спальню, крадучись, проник Росарж, вытащил из постели умирающего слугу и уложил на его место другого, которого привел с собой. Проснувшись на следующее утро и увидев нового слугу, монсеньор Людовик догадался о происшедшем и попросил о встрече с губернатором. Сен-Map заставил себя ждать, но в конце концов явился.

— Я позволяю вам сесть, Сен-Map, — сказал ему узник. — Нам надо поговорить. Поистине, нужно быть законченным негодяем вроде вас, чтобы убить беднягу Шампаня. С тех пор как вы стали моим тюремщиком, уже трое слуг покинули меня одним и тем же путем…

— Одним и тем же, монсеньор? Хотя в чем-то вы правы: Пикара задушили, Бургиньона повесили, что же до Шампаня… я даже не знаю толком, как с ним обошлись.

И, повернувшись к стоящему на пороге комнаты Росаржу, губернатор спросил:

— Росарж, так что ты сделал с Шампанем?

— С Шампанем, господин губернатор? Я поручил ему сторожить рыб.

— Но ты позаботился о том, чтобы этот достойный человек ни в чем не испытывал недостатка в столь дальнем путешествии?

— О да, господин губернатор! Я снабдил его всем необходимым: тяжелым камнем и хорошей веревкой, привязанной к шее. Правда, бедняге не понадобится даже это, ведь, когда я пришел за ним, он уже не мог двинуть ни рукой, ни ногой…

— Что из этого! — воскликнул Сен-Map. — Лишняя предосторожность еще никогда не вредила. — И добавил, обращаясь к пленнику: — Теперь вы знаете, монсеньор, как сложилась судьба вашего друга Шампаня. Если у вас больше нет ко мне вопросов, позвольте нам удалиться: быть губернатором крепости — дело весьма хлопотное, оно постоянно требует личного контроля…

Подобная ледяная, издевательская манера поведения также входила в планы Сен-Мара.

Губернатор вышел, а Росарж еще нарочито долго гремел ключом в замочной скважине и возился с гигантскими засовами.

Дрожа от бессильной ярости, монсеньор Людовик прислушивался к звуку его удаляющихся шагов. Когда они стихли, он подошел к окну и оперся о его край локтями. Ставни были открыты, и свежий морской бриз немного успокоил узника.

Созерцая мирный пейзаж, он вспомнил о близких его сердцу людях: Ивонне, Сюзанне, Фариболе, Мистуфлэ… Что с ними сталось? Живы ли они? Вот уже несколько месяцев они не давали о себе знать…

В этот момент его внимание привлекла небольшая лодка, лавировавшая как раз под окнами его башни. Управляющий ею человек, судя по одежде, был рыбаком. Монсеньор Людовик машинально достал из-за отворота камзола белый платок и, просунув руку сквозь прутья решетки, помахал рыбаку; лодка сделала крутой поворот, но рыбак успел помахать ему в ответ. Тишину по-прежнему нарушал только рокот волн; видимо, часовые ничего не заметили.

Весь день монсеньор Людовик думал об этом незначительном происшествии и о том, как бы возобновить столь трагически оборвавшуюся в Пиньероле связь с внешним миром. Часы тянулись мучительно долго, и он еле дождался конца ужина, всегда подававшегося в восемь часов вечера. Солнце уже опустилось за горизонт. Слуги убрали со стола и оставили узника на несколько минут одного. Воспользовавшись этим, он быстро взял маленький серебряный поднос и кончиком ножа нацарапал на нем следующие слова:

«Меня преследуют и содержат здесь в плену,

потому что я брат короля

и единственный законный наследник

французского престола».

Затем он снова подошел к окну, чтобы вдохнуть морской воздух.

Лодчонка была уже ближе, чем утром, и юноша восхитился смелостью рыбака, осмелившегося нарушить строжайший запрет губернатора и подойти к стенам крепости. Узник сделал ему знак приблизиться. Рыбак повиновался, и киль его лодки врезался в песок у берега. Тогда монсеньор Людовик просунул руку сквозь прутья решетки и бросил вниз поднос, который, перевернувшись несколько раз в воздухе, упал точно в лодку.

Однако в Книге судеб, видимо, было записано, что все его попытки обречены на неудачу. Взяв в руки опасное послание, рыбак увидел наставленные на него мушкеты часовых: хитрость заключенного не осталась незамеченной. И все же рыбаку не составило бы труда спастись — через несколько минут он был бы уже вне досягаемости пуль; но, к горькому удивлению монсеньора Людовика, он вышел из лодки на берег и с подносом за пазухой направился к лестнице, ведущей в замок.

В отчаянии юноша рухнул в кресло и пробормотал:

— Этот несчастный предал меня!

Между тем рыбак попросил о встрече с губернатором, наотрез отказавшись сообщить ее цель. Сен-Мар поспешил принять его, но так взглянул на беднягу, что тот задрожал от страха.

— Ты хотел поговорить со мной? — хмуря брови, спросил губернатор.

— Монсеньор, я всего лишь хотел вернуть вам эту тарелку, свалившуюся со стены прямо ко мне в лодку.

Сен-Map взял поднос и быстро прочитал нацарапанные узником слова, а потом вновь перевел взгляд на рыбака.

— Ты умеешь читать? — спросил он медовым голосом.

— Нет, монсеньор.

— Очень хорошо… Как тебя зовут?

— Лекуер, монсеньор.

Сен-Map подошел к столу, быстро написал две записки, затем позвонил в колокольчик и, отдав одну из них явившемуся слуге, сказал:

— Отнеси это майору Росаржу.

Когда слуга вышел, губернатор повернулся к рыбаку и отдал ему вторую записку, сказав:

— Раз ты неграмотный, тебя отпустят. Вот приказ. Отнеси его сам майору Росаржу… Это туда, — добавил он, указывая направление.

Рыбак поклонился в знак повиновения и даже не вздрогнул, опустив глаза на врученную ему бумажку. Там же значилось следующее:

— «Податель сего крайне опасен. Убей его»,

Кто знает, умел ли рыбак читать… Как бы там ни было, он быстро и точно исполнил поручение Сен-Мара. Подойдя к Росаржу; рыбак спокойно вручил ему свой смертный приговор.

— Прекрасно! — воскликнул майор. — Я вижу, ты хорошо выполняешь приказы.

— Я простой человек и всегда делаю то, что мне говорят.

В его появлении у Росаржа заключалось помилование: Сен-Мар решил устроить ему проверку, и первая записка отменяла вторую, если последнюю бедняга принесет Росаржу собственноручно.

— Все! — рявкнул на него Росарж. — Убирайся отсюда! И чтоб я тебя не видел больше у крепости!

Рыбак не заставил просить себя дважды и тяжелой походкой моряка направился к выходу. Но, идя по стене, он выглянул в амбразуру и тут же поднял такой крик, что через мгновение примчался встревоженный Росарж:

— Что случилось?

— Ах, господин офицер! — вопил рыбак, в отчаянии заламывая руки. — Я пропал! Я разорен!

— Но почему?

— Это голодная смерть для меня и двух моих бедных братьев! Ай, какое несчастье!

— Да объяснишь ты или нет, что с тобой приключилось? Черт побери! Говори, иначе я тебя не выпущу.

— Ай, мой добрый господин! Мне и так придется остаться… Моя лодка исчезла!

— Исчезла?

— Это я виноват! И понесло же меня к губернатору! Я плохо закрепил веревку, ветер подул сильнее, и лодку унесло! А лодка — единственное, что дает пропитание для меня и братьев… О Боже! Что теперь с нами будет!

— Хорошо, пошли! — прорычал Росарж, грубо хватая его за руку. — Пусть губернатор решает, оставаться тебе или нет.

Раздавленный свалившимся на него несчастьем рыбак послушно поплелся за ним, еле переставляя ноги. В двух словах майор рассказал губернатору о случившемся.

— Черт возьми! — насмешливо воскликнул Сен-Мар. — Так даже лучше. По крайней мере этот увалень сможет преподнести занимательную сплетню про поднос разве что стенам нашего замка,

И, вновь обращаясь к рыбаку, губернатор спросил:

— Где живут твои братья?

— В ружейном выстреле от мыса Круазэ, в ветхой деревянной хижине.

— Чем они занимаются?

— Ничем, монсеньор.

— Как так? Они не помогают тебе рыбачить?

— Они не могут, бедняжки. Старший очень глуп, но зато кулаком может убить быка.

— Черт возьми, да это Геркулес!

— Нет, монсеньор, его зовут Антуан.

Губернатор и Росарж дружно расхохотались над столь простодушным ответом.

— Если твой брат так силен, — спросил Росарж, — что же он тебе не помогает?

Весьма выразительным жестом рыбак поднес палец к виску:

— Знаете, у них не все в порядке с головой… Антуан и Жано почти идиоты.

— Жано?

— Да, наш младшенький… Он настолько же слаб и худ, насколько Антуан силен и крепок. Теперь, когда вы все обо мне узнали, вы поймете мою тревогу — ведь они без меня просто умрут с голоду…

— Ну хорошо, хорошо, мы обдумаем, что с тобой делать, — устало махнул рукой губернатор. — Подожди во дворе, майор Росарж сообщил тебе о моем решении.

Рыбак со свойственной ему покорностью повиновался, а Сен-Map повернулся к Росаржу:

— Что скажешь?

— Мне этот дурачок кажется так же, как и вам, совершенно безобидным. Но на всякий случай давайте скормим его рыбам.

— Это была бы совершенно бесполезная смерть… Эта деревенщина просто не в состоянии причинить нам вреда, мозгов не хватит…

— В самую точку, монсеньор… И если он лучший в семье, то каковы же остальные?

— А вот это нам и предстоит выяснить, Росарж.

— Вы полагаете…

— Я полагаю, что пора пополнить ряды слуг монсеньора Людовика, сильно поредевшие от пыток, веревок и морской воды… А это семейство идиотов вполне подходит на такую роль.

— Но, монсеньор, их надо испытать, прежде чем допустить к монсеньору Людовику.

— Разумеется. Возьми этого дурня под наблюдение и приставь к другим заключенным, пока мы не убедимся в его верности и умении молчать. А за его братьями пошли завтра отряд моей охраны, пусть их доставят сюда.

Три дня спустя Лекуер, безукоризненно справлявшийся, по мнению Росаржа, с обязанностями тюремщика, впервые отправился прислуживать монсеньору Людовику и сразу же завоевал расположение майора.

Ища развлечение в чтении, узник попросил у своего мрачного стража книгу стихов. Тот пробормотал в ответ что-то невразумительное и постучал в дверное окошко, а когда подошел часовой, передал ему просьбу заключенного.

Через полчаса Росарж лично доставил книгу в камеру.

— Надо же! — проворчал Лекуер. — Будь я на его месте, со мной бы так не носились!

И захлопнул дверь перед самым носом Росаржа, в очередной раз поздравившего себя со столь удачным выбором сторожевого пса для своего врага. Минут пять Лекуер вертел книгу в руках, словно убеждаясь, что в ней нет ничего подозрительного, а затем положил ее на стол рядом с монсеньором Людовиком и произнес:

— Монсеньор, вот то, о чем вы просили.

Юноша быстро поднял голову.

Голос тюремщика вдруг прозвучал спокойно, с приязнью и как-то очень знакомо для него. И тут же взгляд узника подметил в поведении Лекуера нечто загадочное.

Лекуер же вернулся в свой темный угол, где сидел все это время, но заметив, что юноша пристально смотрит на него, он одним движением руки снял густую черную бороду, закрывавшую ему половину липа, а также шапку и низко надвинутый на лоб парик. Монсеньор Людовик сильно побледнел, почти что испуганно отпрянул назад и сказал:

— Боже мой! Вы? Шевалье де ла Бар!

В этот момент в дверном замке загремел ключ, и в комнату вошел Росарж. К счастью, Железная маска надежно скрывала выражение лица узника.

Лекуер так И остался сидеть в углу, и вид у него был, как обычно, раздраженный.

— Эй, ты! — окликнул его Росарж. — Ну что, Доволен новым местом?

— Хм! — ответил «тюремщик», тяжело вставая. — Да… — И, повысив голос, чтобы его мог услышать монсеньор Людовик, добавил: — Я тут тщательно просмотрел принесенную вами книгу, с ней все в порядке… Ведь окажись в ней что-нибудь не то, всю вину свалили бы на меня!

— Не беспокойся, дружище, — рассмеялся Росарж, — я ее сам проверял, там ничего нет. Но твоя вахта окончена. В награду за твое усердие губернатор разрешает тебе провести остаток для вместе с братьями.

— Они здесь?

— Представь себе, да! Они ждут тебя в покоях господина Сен-Мара. Пошли со мной.

Монсеньор Людовик поборол искушение сразу же схватить и пролистать книгу, переданную ему Лекуером; ведь из его слов следовало, что в ней есть какое-то послание. Но едва он остался один, книга в мгновение ока оказалась в его руках.

Он тщательно осмотрел обложку, каждую страницу, края, однако ничего не обнаружил. Тогда ему пришла в голову мысль заглянуть под корешок. Он сильно перегнул книгу и… о чудо! Что-то маленькое и невесомое выпало из-под корешка и легло ему на ладонь. Это был засушенный цветок фиалки.

Радости узника не было границ. Цветок казался ему не просто посланием, а целой поэмой. Теперь юноша верил, что ангел-хранитель не оставил его, Ивонна где-то неподалеку, и он теперь не так одинок на своем проклятом острове. Сумасшедшая жажда свободы охватила его, и, упав на колени, он вознес к небу страстную молитву.

Глава XVIII

БРАТЬЯ РЫБАКА

На следующий день после того как Лекуер попал в крепость Святой Маргариты, отряд личной стражи Сен-Мара отправился на поиски братьев рыбака, Антуана и Жано. Солдаты нашли их там, где указал губернатору Лекуер, и, несмотря на отчаянное сопротивление, доставили на остров. Антуан оказался настоящим богатырем с плечами циклопа, мускулистыми руками и могучим торсом. Однако все говорило о том, что его умственные способности никак не соответствуют физическим: у него был низкий узкий лобик, почти закрытый жесткими рыжими волосами.

Ответом на все вопросы Сен-Мара было лишь глухое мычание. Тогда губернатор сделал вид, что не верит словам Лекуера о необычайной силе кулаков Антуана; с блаженной улыбкой на лице Антуан схватил одного за другим трех присутствовавших при разговоре солдат и бросил их в самый дальний угол залы с такой легкостью, словно они были из соломы. Решив не останавливаться на достигнутом, он ударил Росаржа кулаком прямо между глаз, отчего майор отлетел на несколько метров в сторону, скорчился на полу и затих.

Губернатор распорядился унести его и взглянул на Антуана новыми глазами: перед ним, набычась, стоял идеальный цербер, способный укротить любое неповиновение заключенных одной лишь силой своих рук.

С тех пор это и стало обязанностью Антуана, и он исполнял ее с тем же удовольствием, с каким пожирал без разбора всю пищу, которую в изобилии ему приносили. Он никогда не выходил на солнечный свет, охотно проводя дни и ночи в подземелье.

Второй брат был юношей болезненного вида, с лицом, дочерна загоревшим на южном солнце. Он отличался послушанием и исполнительностью, но обладал столь слабым умом, что его, не боясь ошибиться, можно было назвать идиотом. Его дебильный вид и умение слепо подчиняться, похоже, всей семье, окончательно убедили Сен-Мара.

— Какое ты хочешь жалованье? — спросил он его.

Глупо улыбаясь, юноша ответил:

— Жалованье, монсеньор? Я не привык, чтобы мне кто-то что-то давал…

— А как же ты живешь?

— Мой старший брат отдает мне свои старые вещи И добывает пропитание для меня и Антуана. Но чаще мы сидим голодными.

— А что ты скажешь, если я возьму тебя к себе на службу?

— Что у меня каждый день будет еда.

— Отлично. Но все-таки, ты знаешь наши условия?

— А мне до них и дела нет, лишь бы кормили.

— Но ты хотя бы знаешь, что, войдя сюда, ты никогда уже не вернешься назад?

— Ну и что? Если здесь есть все, что мне нужно…

По скрепленному таким образом договору Жано был принят на губернаторскую службу. Его тупость чрезвычайно забавляла прочих слуг, но никто не мог с ним соперничать в точности и скорости выполнения обязанностей, а именно наблюдения за заключенными и применения к ним обычных для того времени мер воздействия.

Сен-Map окончательно успокоился на его счет и позвал к себе, чтобы предложить новую работу. Речь шла о человеке в железной маске. В присутствии Лекуера губернатор сообщил Жанр, что тот тем же вечером приступает к новым обязанностям и будет спать в кабинете, смежном с комнатой своего нового хозяина. Братья явно не были довольны таким поворотом событий и смотрели друг на друга с недоверием. Это обстоятельство особенно порадовало Сен-Мара.

«Просто превосходно! — думал он. — Пусть завидуют друг другу. Через несколько дней они уже начнут враждовать; вот еще одна гарантия того, что монсеньор Людовик будет надежно охраняться».

Узник уже привык к постоянной смене слуг. Он знал, что лучших из них убирают в первую очередь и под любым предлогом, а тех, кто по неосторожности хоть жестом выразил симпатию к нему, ждала неминуемая смерть. И, скорее из человеколюбия, чем из гордости, монсеньор Людовик с равной холодностью стал относиться и к новым, и к старым слугам, а посему и повернулся спиной к Росаржу, услышав, как тот говорит Жано:

— Гордись, парень, тебя повысили!

— Не нравится мне эта работа, — ответил бедолага. — Сторожить заключенного в его собственной комнате. Куда как приятно! Я предпочел бы спокойно спать в своей кровати. И предупреждаю, если он будет задираться, я могу сдачи дать!

Росарж посмотрел на него с довольной улыбкой и сказал:

— Думаю, мы сможем что-нибудь сделать для тебя. Но запомни: с этим заключенным следует обращаться лучше, чем с прочими. Он важная птица. В случае тревоги тебе надо будет только позвонить в особый колокольчик, он с секретом, но я тебе все объясню. Кроме того, в двери твоей спальни есть окошечко, и твой долг не спускать глаз с заключенного, даже когда он спит. На все его вопросы ты можешь отвечать только да или нет, и ни слова больше! А теперь запомни самое главное: никогда и никого не расспрашивай о человеке в железной маске.

— Хорошо, майор. Я все понял. Но что бы вы ни говорили, я все же предпочел бы тихо спать в своей постели и…

— Ну, хватит! — грубо оборвал его Росарж и захлопнул дверь, отделявшую прихожую от комнаты монсеньора Людовика.

Узник сидел к нему спиной за столиком у камина и делал вид, что читает книгу.

— Монсеньор, — обратился к нему Росарж со своей неизменной иронией, — господин губернатор прислал вам нового слугу взамен Винсента, которому доктор прописал вечный покой.

Монсеньор Людовик помнил Винсента: вся его вина состояла в том, что он посмел обменяться с узником парой ничего не значащих фраз. Верный своей новой линии поведения юноша никак не отреагировал на олова майора, и тот, не став продолжать беседу, показал новому слуге его кабинет и удалился. Когда в коридоре стихли его шаги, монсеньор Людовик нервно отбросил книгу и вновь погрузился в свои мысли.

Утром узник не удостоил нового слугу даже взглядом; он поздно поднялся и сразу же направился к распятию, дабы сотворить свою ежедневную молитву. Но вдруг он остановился, пораженный увиденным: с распятия свисал маленький золотой крестик, который он мгновенно узнал:

— Золотой крест Анны Австрийской! Все, что осталось у меня в память о матери!

Кто принес его сюда и повесил на самое видное место? Кроме того, Ивонна не могла так легко расстаться со столь дорогой реликвией. В комнату заходили только Росарж и этот новый тюремщик… Неужели он принес крестик? Надо хотя бы разглядеть этого слугу.

Он решил спокойно дожидаться как появления слуги, так и удобного случая переброситься с ним словом.

Вместе с ночью пришла глухая тишина. Юноша достал из-за пазухи бесценный талисман и поцеловал его, мысленно прося Бога побыстрее послать ему хоть какую-нибудь весточку от дорогой подруги его детства. И просьба была услышана. Дверь кабинета бесшумно приотворилась, в комнату проскользнул таинственный слуга, и ласковый голос шепнул на ухо узнику:

— Почему ты печален? Ведь я здесь, чтобы утешить тебя!

Нахлынувшие чувства заставили несчастного узника позабыть об осторожности и благоразумии. Он вскочил с места и воскликнул:

— Ивонна! Ты здесь!

Брат рыбака Лекуера, новый тюремщик, новый слуга — это был не кто иной, как Ивонна, в очередной раз рискнувшая жизнью ради счастья быть рядом с любимым.

В первую ночь, что она провела без сна рядом с комнатой монсеньора Людовика, ей понадобилась вся ее воля, дабы сдержать нетерпение и дождаться, пока он сам не узнает ее. Девушка научилась владеть собой не хуже профессиональных дипломатов. От ее внимания не ускользнула ни одна мелочь, ни одна деталь распорядка жизни в крепости и тех особых предосторожностей, коими окружали Сен-Map и Росарж Железную Маску. Но ей было по-настоящему трудно сдержаться, когда она попала в комнату друга своего детства и ранней юности.

Прекрасно изучив характеры Сен-Мара и Росаржа, девушка не сомневалась, что они захотят разузнать, как обстоят дела у нового тюремщика, подослав какого-нибудь шпиона тайно следить за ней в дверной «глазок». Но Ивонне удалось обмануть бдительных соглядатаев, да и монсеньор Людовик стал о чем-то догадываться, лишь увидев крестик Анны Австрийской.

Однако с чувством бороться труднее всего, и девушка не смогла сдержаться, увидев печаль дорогого ей узника.

— К чему отчаиваться, монсеньор? — спросила Ивонна. — Разве наше с шевалье де ла Баром присутствие здесь не говорит тебе о том, что близится час освобождения?

Монсеньор Людовик с сомнением покачал головой.

— Да, — сказал он, — ты сделала даже больше, чем я мог ожидать… Единственной радостью в моем заточении было вспоминать о тебе. И ты же принесла мне радость и надежду, когда я совсем было отчаялся… Будь уверена, Ивонна, если я когда-нибудь и взойду на престол моей страны, то лишь с условием, что ты это сделаешь вместе со мной.

— Монсеньор!!! — почти вскричала Ивонна, пошатнувшись от его слов, суливших ей столько счастья.

Монсеньор Людовик, конечно же, еще хранил в душе теплые воспоминания о мадемуазель де Бреванн, но мужество, героическая жертвенность и неизменная самоотверженность Ивонны породили в его сердце подлинную любовь.

Несчастный заключенный взял руки девушки в свои, поднес их к губам и хотел было с жаром поцеловать, но ему помешала железная маска.

— Будем благоразумны, монсеньор, — заметила Ивонна, — за нами могут следить. Следующей ночью я опять приду сюда и расскажу, что готовят сейчас Фариболь и Мистуфлэ. Ты их помнишь?

— Как я могу забыть их?

— Тогда не теряй надежду, монсеньор! День твоей свободы близок… Но тише!.. Я слышу шаги…

И, поспешно отойдя от монсеньора Людовика, Ивонна вновь превратилась в придурковатого слугу Жано. Секунду спустя в комнату вошел Росарж в сопровождении Лекуера, который должен был сменить своего «брата».

— Ну, как? — осведомился майор, выходя вместе с Жано. — Начинаешь привыкать?

— Не утомительно, — ответил тот, — но скучно. Этот заключенный только и умеет, что тяжело вздыхать.

— Ну ладно, ладно… Иди отдыхай!

— Нет, сударь, мне бы хотелось глотнуть немного свежего воздуха после стольких часов в этом склепе.

И Ивонна, оставив Росаржа, оперлась о стену, устремив взор в бесконечные просторы моря и неба. Но внезапно, с глухим криком ужаса, она отшатнулась: по лестнице, ведущей от берега к замку, поднимался человек, с появлением которого рушились все ее надежды.

— Ньяфон! — в отчаянии прошептала девушка.

Да, это был Ньяфон; его мать, ставшая королевой, добилась для него разрешения быть рядом с несчастным узником, которого он ненавидел всем сердцем. Чем больше мучений доставит он монсеньору Людовику, тем хуже будет тем, кто его любит, а значит, и Ивонне: мерзкий карлик не простил ей того, что она отвергла его постыдную любовь.

В день своего прибытия на остров Святой Маргариты он вручил Сен-Мару рекомендательные письма и показал королевский указ, не только позволяющий ему поселиться в замке, но и предоставляющий ему полную свободу действий. Покончив таким образом с формальностями, он поспешил к «глазку» камеры монсеньора Людовика и уже не отходил от него ни на шаг, день и ночь следя за бедным узником. Так его постигло одно из самых горьких разочарований.

Ему показалось, что Людовик выглядит слишком счастливым для заключенного, закованного к тому же в железную маску. Не ведая причин безразличия юноши к своей невеселой судьбе и не смея нанести пленнику физический вред, карлик решил измучить пытками его душу.

Несколько дней Ньяфон тщетно ломал голову, придумывая наиболее действенный план, и вот однажды, меряя шагами губернаторский сад, он заметил некую даму, которая, грустно опустив голову, прогуливалась неподалеку.

— Мадам де Сен-Map! — радостно воскликнул карлик. — Как я мог о ней забыть.

После страшных событий в Пиньероле Сюзанна не виделась с человеком в железной маске, но знала, что он где-то рядом, и с позволения мужа, помнившего о былых отношениях между его женой и узником, старалась хоть как-то облегчить жизнь своего бывшего нареченного.

Поскольку в поступавших из Лувра распоряжениях недвусмысленно предписывалось не отказывать заключенному ни в каких удобствах, совместимых с его ролью пленника, она упросила Сен-Мара позволить ей самой заниматься личными вещами монсеньора Людовика. Губернатор отнесся к этому благосклонно, отлично понимая, что подобная работа предназначена для женских рук самой природой.

Ньяфон, с присущей ему пронырливостью и хитростью, вскоре обо всем узнал и через несколько дней после своей встречи с Сюзанной попросил губернатора об аудиенции.

Хотя Сен-Map и не переносил Ньяфона, подозревая в нем шпиона Лувуа, он не мог отказать и скрепя сердце принял его. Ньяфон же не обратил ни малейшего внимания на холодность губернатора и, вежливо поклонившись, сразу перешел к делу:

— Надеюсь, что монсеньор простит мне некоторую нескромность, когда узнает о цели моего визита. Как губернатор, монсеньор обладает выдающимися качествами, но он впадает в весьма распространенную ошибку, слишком уж доверяя членам своей семьи.

— Что вы имеете в виду, сударь?

— Я имею в виду мадам де Сен-Мар.

— Мадам де Сен-Map не имеет ничего общего с моими обязанностями губернатора, и я запрещаю вам даже произносить ее имя.

— Господин де Сен-Map, — спокойно возразил карлик, — вы забываете, что если ваш ранг и позволяет вам говорить со мной в таком тоне, то привезенное мною письмо короля дает мне право навязывать вам свою волю, когда речь идет об интересах службы его величеству. А поскольку ситуация именно такова, я считаю себя вправе задать вам несколько вопросов, и вы, господин губернатор, на них ответите, конечно, если хотите сохранить голову на плечах.

В глазах Сен-Мара мелькнула ненависть; как ни была мимолетна эта вспышка, Ньяфон все же заметил ее и со сладкой улыбкой продолжал:

— Я знаю, монсеньор хозяин в своей крепости, а в ней есть великолепные застенки, умеющие надежно хранить тайну любых исчезновений… Но должен предупредить, что каждую неделю я отправляю одному лицу, весьма близкому к его величеству, подробнейшую бумагу с описанием всего происходящего на острове Святой Маргариты. Я очень дорожу дружбой упомянутого лица, и оно, если в течение пятнадцати дней не получит от меня никаких вестей, попросит короля немедленно прислать сюда своих мушкетеров…

Видя, что собеседник разгадал его замыслы, Сен-Мар до крови прикусил губу и, будучи не в силах что-либо сделать, коротко ответил:

— Спрашивайте. Что вы хотите знать?

— Ничего. Я просто хочу поведатъ вам некоторые подробности из жизни вашей супруги.

— Вы знакомы с мадам де Сен-Мар?

— Я имею честь знать ее с самого раннего детства, поскольку был слугой в замке графа де Бреванна.

— Слугой! — презрительно воскликнул губернатор.

— Да, монсеньор, слугой. Верным и преданным слугой, точно так же, как сейчас я — покорнейший слуга вашей милости… так вот, там я стал невольным свидетелем чувства, испытываемого очаровательной дочерью графа де Бреванна к молодому дворянину, известному вам под именем монсеньор Людовик.

Сен-Мар побледнел, сжал кулаки и гневно уставился на хитрого карлика.

— Это чувство, — продолжал тот, — столь искреннее и глубокое, не могло пройти так быстро… Мадемуазель Сюзанна вышла за вас против своей воли, и я могу поклясться, что она делает все от нее зависящее, дабы облегчить страдания нашего дорогого узника..

Сен-Мар сделал протестующий жест и, взяв себя в руки, сказал:

— Вы ошибаетесь. Мадам де Сен-Мар прежде всего жена губернатора крепости Святой Маргариты и никогда не уронит своего достоинства, помогая заключенному, вверенному королем заботам ее мужа… Кроме того, с той самой ночи в Пиньероле она не видела Железную Маску.

— Вполне возможно, — кивнул карлик с самоуверенным видом, — но она с ним переписывается.

— Переписывается?

— Да, господин губернатор, с каждой сменой белея узника она посылает записку, утешая и поддерживая того, чьей свободы и счастья она жаждет, хотя уже и не может разделить их.

Услышав такое, Сен-Map испугался по-настоящему.

— Клянусь, что я не имею к этому никакого отношения!

— Но вы виновны в преступной неосмотрительности…

— Представьте мне доказательства своих слов, сударь, и я, не колеблясь ни секунды…

— Поступите с ней так же, как с теми провинившимися слугами?

— Она умрет, как они, — глухим голосом заверил его Сен-Мар.

— В таком случае, монсеньор, должен сообщить, что пока не располагаю доказательствами, но доверяю вам добыть их.

— Доверяете мне?

— Вы — губернатор крепости, жена которого, судя по всему, предает интересы его величества. Я бы посоветовал вам дать мадам де Сен-Map и Железной Маске возможность встретиться, а самому незаметно проследить за ними.

— Согласен, — ответил губернатор.

— Тогда, монсеньор, мне остается лишь нижайше просить вас принять меня в свою компанию в качестве еще одного наблюдателя.

— Хорошо. Через час приходите в…

— Знаю, знаю… В комнатку, расположенную как раз над камерой узника. Мне отлично известно, сколько пользы может принести обыкновенное отверстие в полу. Ах да, монсеньор, едва не забыл! Не сочтите за труд объяснить мадам де Сен-Map, как пользоваться тайной пружиной железной маски.

— Но зачем?

— Встретимся через час, монсеньор.

И, отвесив прощальный поклон, Ньяфон вышел, так и не ответив на вопрос губернатора. Оставшись один, Сен-Map принялся нервно расхаживать по комнате. Брови его были нахмурены, лоб прорезала глубокая складка: он, не задумываясь, мог пойти на любое убийство, но столь бессовестная ловушка внушала ему отвращение. Впрочем, подобная нерешительность вскоре прошла. Он остановился, поднял голову и раздраженно позвонил в колокольчик. Слуга не замедлил явиться, и губернатор распорядился:

— Скажи мадам де Сен-Map, чтобы она немедленно пришла сюда.

Десять минут спустя жена губернатора вошла в комнату и холодно спросила:

— Вы звали меня? Жду ваших приказаний, сударь.

— Вы ошибаетесь, сударыня… Сегодня вам предстоит отдавать приказы.

— Что вы хотите этим сказать?

— С королевской почтой я получил предписание срочно явиться в Тулон. Я пробуду там недолго, не больше суток… Но кто заменит меня здесь, в крепости? Я верю только вам и уже предупредил всех, чтоб ваши распоряжения исполнялись столь же беспрекословно, как и мои.

При всем умении владеть собой Сюзанна не смогла вовремя погасить вспыхнувшую в ее глазах радость: монсеньор Людовик! Она поможет ему бежать! Острый взгляд Сен-Мара мгновенно подметил происшедшую в его жене перемену. До боли сжав пальцами спинку стула, он продолжал прежним тоном:

— У вас, дорогая моя супруга, будет полная свобода действий, но позвольте дать вам несколько советов. Прежде всего, они касаются одного узника по имени Латур, содержащегося в северном бастионе. Он очень опасен, и нами были приняты особые меры предосторожности, за неукоснительным соблюдением которых следит майор Росарж. Вам следует появляться у его камеры несколько раз в день и по меньшей мере один раз ночью, дабы лично выслушивать отчеты тюремщиков. По особому распоряжению Лувра этот узник постоянно носит массивную железную маску; снимать ее запрещается под страхом смерти, а секрет потайной пружины известен только мне. Маску можно снять только в случае прямой угрозы для жизни узника…

— Надеюсь, что мне не придется ее снимать, ведь я все равно не знаю…

— Правда! Где была моя голова? Я объясню вам устройство этого хитрого механизма: маска состоит из двух частей, плотно стянутых двойной пружиной. Достаточно просунуть ладонь под заднюю часть шлема и нажать на особый плоский рычажок у затылка, чтобы маска распалась пополам, как разрезанный апельсин. Вся хитрость в том, что заключенный просто не в состоянии сделать это сам. Впрочем, я уверен, что вам не придется воспользоваться Доверенной вам тайной во время моего короткого отсутствия… Ну как, принимаете ли вы пост губернатора?

— Почему бы и нет, ведь вся моя роль сводится к наблюдению за установленным вами порядком…

— Ни в коем случае! Вы вольны изменить его в меру необходимости.

— Что ж, я согласна. Вы хотите что-нибудь добавить?

— Нет, сударыня. Надеюсь, вернувшись, застать вас в добром здравии…

Сюзанне только показалось или действительно в последних словах губернатора прозвучала угроза?

Когда мадам де Сен-Мар вышла, ее мужа охватила ярость, но он не мог позволить себе терять время на проявление чувств. На его гневный зов явился Росарж.

— Майор, — спросил губернатор, — кто сегодня следит за Латуром?

— Жано, монсеньор.

— Передайте ему, чтобы он открыл дверь камеры по первому требованию мадам де Сен-Мар.

— Мадам де Сен-Map? — переспросил пораженный Росарж.

— Господин Росарж, вам прекрасно известно, к чему приводит в этих стенах излишнее любопытство. И еще скажите Жано, чтобы он не вмешивался в беседу Латура с… моей женой.

— Что бы он ни увидел и что бы он ни услышал?!

— Он не увидит ничего чрезвычайного, а слышать ему и вовсе ни к чему.

— Слушаюсь, монсеньор.

— Вы же спрячетесь поблизости от камеры с четырьмя солдатами и будете ждать моих дальнейших приказаний. Если мадам де Сен-Map спросит обо мне, говорите, что я отплыл в Тулон.

— Слушаюсь, монсеньор.

— Вот, собственно, и все. В остальном же полагаюсь на твою исполнительность и верность.

Росарж с поклоном удалился.

Вернувшись от мужа, Сюзанна заперлась в своих покоях. Ей необходимо было собраться с мыслями и продумать план действий. Внезапно страшное подозрение заставило ее содрогнуться: а что если все это не более чем ловушка?

Она подошла к окну и увидела уже отплывшую лодку с шестью гребцами, на корме которой стоял человек и махал ей платком. Это был Сен-Мар.

Сюзанна вздохнула с облегчением и закрыла ставни, не зная, что гребцы уже разворачивают лодку назад…

Не колеблясь больше ни секунды, Сюзанна быстро сбежала по ступеням во двор, где почти столкнулась с Росаржем.

Увидев ее, верный подручный Сен-Мара снял шляпу и склонился в галантном поклоне. Она улыбнулась ему и дружеским жестом подозвала поближе:

— Господин Росарж, не оставлял ли господин де Сен-Мар каких-либо распоряжений на мой счет?

— Распоряжений? Нет, мадам. Он только велел мне слушаться вас во всем так же, как я слушаюсь его

самого.

— Господин Росарж, а не кажется ли вам, что небо сегодня какой-то необычайной голубизны, а море спокойно, как никогда? Было бы славно подышать морским воздухом в лодке, слегка покачивающейся на этой бирюзовой глади…

— Ах, сударыня, как красиво вы говорите! — ответил Росарж, прекрасно поняв, Чего добивается Сюзанна. — Но, к сожалению, внутренний распорядок крепости очень строг: никто из нас не может выйти в море.

— Кто сегодня отдает приказы?

— Вы, сударыня.

— Ничуть не бывало. Я передаю это право вам. А в ответ вы позволите мне совершить небольшую прогулку с тем, кого я выберу сама.

Росарж принял вид озадаченного человека и, почесав затылок, возразил:

— Монсеньор не простит своему заместителю столь тяжкого нарушения порядка…

— Но кто ему скажет?

— Например, часовые на стене.

— Отправьте их в казарму. Это мой приказ.

— Хорошо, сударыня, — смеясь, ответил Росарж.

— И пригрозите хорошенько гребцам, чтобы они не позволяли себе лишнего, когда мы выйдем в море. У вас еще остались возражения?

— Нет, сударыня. Лодка будет готова через десять минут.

— Господин Росарж, — не скрывая радости, сказала Сюзанна, — не забудьте, что вы вступаете в должность губернатора лишь после моего отплытия.

— Сударыня, я буду ждать вашего возвращения, поскольку мне гораздо приятнее подчиняться вашим приказам, чем отдавать их самому.

В ответ Сюзанна только улыбнулась.

— Черт возьми! — пробормотал Росарж, когда она ушла. — Намечается неплохая комедия! Что ж, я всегда рад посмеяться…

Подойдя к двери камеры, где день и ночь стоял часовой, Сюзанна отослала его, и он ушел, не возразив ни слова. Она постучала, дверь сразу же открылась перед ней; не обратив внимания на слугу, она быстро прошла через прихожую в комнату и увидела узника, который стоял, опершись руками на окно.

— Монсеньор Людовик! — воскликнула Сюзанна.

Трудно описать бурю, поднявшуюся в душе Жано, или, вернее, Ивонны, исполнявшей в тот день свои обязанности тюремщика. Бедная девушка понятия не имела, какие ужасные обстоятельства принудили мадемуазель де Бреванн стать женой ненавистного ей Сен-Мара.

— Сюзанна? Что вы здесь делаете? — спросил монсеньор Людовик с заметным волнением.

— Монсеньор, я пришла спасти вас. Через несколько минут вы будете свободны.

— Свободен?

— Да, но нам нельзя терять время.

— Сюзанна! Теперь ты жена Сен-Мара, моего гонителя… Я не имею права судить тебя, но и не могу принять из твоих рук даже свободу.

— Монсеньор! — взмолилась бедная женщина. — В память о счастливых годах нашего детства поверьте мне и согласитесь на побег. Я останусь здесь и, наверное, скоро умру, но до конца дней своих буду радоваться, что вы на свободе.

— Сюзанна! — воскликнул растроганный юноша. — Я верю тебе!

Тогда мадам де Сен-Map быстро подошла к нему, отыскала внутри маски скрытый рычажок и нажала его. Разойдясь на две половины, шлем упал на ковер у ног монсеньора Людовика, которому потребовалось некоторое время, чтобы освоиться без ставшей уже привычной тяжести.

— Сюзанна, — сказал он, придя в себя, — если я и убегу, то только вместе с тобой… Ты здесь против своей воли, и, узнав, что ты освободила меня, они поступят с тобой так же, как до сих пор поступали с другими… Бежим же!

— Монсеньор, прежде чем уйти, следует принять некоторые предосторожности.

— Какие?

— Необходимо, чтобы побег оставался в тайне по меньшей мере четверть часа. Открывший мне дверь тюремщик не показался мне силачом, хотя я к нему и не приглядывалась…

— Но к чему это наблюдение? — спросил юноша, сразу вспомнив о Ивонне.

— Нам будет нетрудно справиться с ним, — объяснила Сюзанна. — Прежде чем уйти, мы запрем его здесь.

— Нет, нет! — вскричал узник, вставая между Сюзанной и дверью. — Это означает совершить преступление, вина за которое ляжет на меня.

— Его все равно убьет Сен-Map! Пойдем же! Мы и так потеряли много времени… — настаивала Сюзанна, не подозревая о происходившей в душе юноши борьбе.

В этот момент в дверное окошко кто-то негромко постучал.

— О Боже! — воскликнула жена губернатора. — Кто это может быть?

— Нас выследили?

— Нет! Я вспомнила, — с облегчением сказала она. — Это Росарж дает знать, что лодка готова. Подождите меня, я сейчас вернусь…

Сюзанна бегом пересекла прихожую и открыла дверь.

Минуты ожидания тянулись мучительно долго для монсеньора Людовика, лихорадочно прислушивающегося к малейшему шороху в коридоре.

Наконец, устав ждать, он решил выйти сам. Осторожно прокравшись в темный коридор, юноша шепотом позвал:

— Сюзанна!.. Сюзанна!

Внезапно сильный толчок бросил его на пол. Из темноты выросли четыре солдата и набросились на него. Он хотел крикнуть, но чья-то ладонь зажала ему рот… Через мгновение все было кончено: монсеньор Людовик вновь стал Железной Маской, и луч надежды, едва блеснув, сразу угас.

Нетрудно понять, что произошло.

Через четверть часа после «отплытия» лодка губернатора вернулась назад. Когда Сюзанна говорила с Росаржем, Сен-Map уже поднимался в комнатку над камерой Латура, где не пропустил ни слова из той сцены, что разыгралась внизу. Когда Сюзанна и монсеньор Людовик направились к двери, он не выдержали, задыхаясь от ярости, слетел вниз по ступенькам лестницы, где его и поджидал Росарж с солдатами. Едва женщина появилась в коридоре, ее сбили с ног, вставили в рот кляп и отдали губернатору, который с поистине животной яростью принялся избивать ее.

Ньяфон же не прекращал наблюдать за узником до тех пор, пока его, связанного и обессилевшего, не внесли обратно в камеру и не надели на него железную миску. Тогда он встал, улыбнулся сам себе свой сатанинской улыбкой и спустился вниз. По дороге ему пришлось посторониться, пропуская двух солдат с носилками, на которых лежала Сюзанна…

Сен-Map стоял в конце коридора вместе с Лекуером. К счастью, было темно, и карлик не узнал его.

— Как вам понравилось? — насмешливо спросил губернатора Ньяфон. — Так я обманывал вас или нет?

— Нет, — холодно и сухо ответил Сен-Мар.

— На мой взгляд, монсеньор, ваша дражайшая супруга получила столь жестокий… урок, что я даже затрудняюсь назвать средство, которое могло бы ее… вылечить.

— Это средство — смерть, — спокойно парировал Сен-Мар.

— Черт возьми! Вы ее повесите?

— Нет. Такая казнь была бы для нее блаженством. Есть другие способы, заставляющие преступников проклинать каждую минуту своей агонии, и эти способы по-настоящему утоляют жажду мести тех, кто ее испытывает.

— И где же подают сей божественный нектар?

— Идите за мной и узнаете. Мы называем это место залом воронок.

Во главе группы шел Лекуер, открывая тяжелые двери, ведшие в подземелье залы. Последние слова губернатора вызвали у него странную реакцию — он улыбнулся и пробормотал:

— Воронки! Слава Богу!.. Моя госпожа спасена!

Глава XIX

КОНЕЦ БОЛИ

В крепости Святой Маргариты было два вида застенков: одни — выкопанные в стенах большого круглого сводчатого зала и имевшие форму гробов; жертву помещали туда лежа, ногами вперед, а отверстие для циркуляции воздуха закрывали железной решеткой; приговоренный мог лишь ворочаться, но не имел возможности сесть или встать. Другие, выдолбленные в форме вертикальной воронки, располагались на самом нижнем этаже. Жертву спускали туда стоя, и ноги ее, опираясь на стену конической формы, почти не находили опоры, держа при этом на себе вес всего тела. В подобных каменных воронках человек крупного телосложения не мог выдержать и двадцати четырех часов: его кости деформировались, что причиняло ему нестерпимую боль.

Пока мрачная процессия спускалась все ниже и ниже по узким темным лестницам, тюремщик, охранявший зал воронок, был занят весьма необычным делом: он стоял в одной из воронок, дно которой было явно расширено, поскольку ноги его без видимого труда передвигались взад и вперед, словно он шагал по ровному полу, хотя свобода движения и была ограничена из-за его высокого роста и могучего телосложения.

В слабом свете масляной лампы его руки ритмично поднимались и опускались, что каждый раз сопровождалось ударом какого-то железного инструмента о камень. На эти удары отвечали другие, звучавшие значительно глуше и шедшие, казалось, из самых недр земли. Внезапно он прекратил свою работы, прислушался, а затем послал вниз три быстрых четких удара, после чего ответное постукивание смолкло. Тогда тюремщик положил железку на край воронки, подтянулся, взял лампу, поспешно поднялся по деревянной лесенке, соединявшей два этажа, и вылез сквозь квадратное отверстие в потолке.

Свет лампы осветил черты его лица; это был Антуан, брат-богатырь Жано и Лекуера.

Оказавшись на этаже сводчатых залов и застенков-гробов, он уселся у входной двери и принялся грызть кусок черствого хлеба как раз в тот момент, когда дверь эта, скрипнув ржавыми петлями, отворилась и вошел губернатор со своими спутниками. Первым шел Лекуер, успевший обменяться с братом быстрыми многозначительными взглядами, после чего гигант поднялся, всем своим видом выражая недовольство тем, что его оторвали от еды.

— Эй, парень, — обратился к нему Сен-Map, — тебе не о ком сейчас заботиться, верно?

— Не о ком.

— Вот я и привел одного… вернее, одну.

— А мне все едино.

— Ну и животное! — еле слышно пробормотал губернатор.

Затем Сен-Map подозвал двух солдат, несших носилки:

— Отнесите ее к воронкам.

Антуан, показывая путь к лестнице, пошел вперед, за ним двинулись все остальные. Силач спускался не торопясь» освещая ступеньки шедшим сзади. Шествие замыкали Росарж и Ньяфон; когда все спустились, губернатор подал тюремщику знак:

— Возьми эту женщину и опусти ее в воронку!

Со столь свойственной ему идиотской улыбкой Антуан сгреб Сюзанну, засунул ее в каменную воронку, а затем выпрямился и объявил:

— Готово!

— Слушай меня хорошенько, — наставительным тоном заговорил губернатор, — будешь держать ее там, пока она не придет в себя.

— Она же мертвая!

— Вот зверюга! Нет, она жива, но твоя задача — чтобы это длилось недолго. Когда она вволю покричит, поднимешь ее, напоишь и опустишь обратно. Когда же она будет готова отдать Богу душу, позовешь меня. Понятно?

— Да.

— Теперь скажи, ты всем доволен?

— Нет.

— Чего тебе не хватает?

— Мяса.

— Тебе будут давать двойную порцию.

— Еще вина.

— Получишь на два стакана больше. Кто носит тебе еду? Жано?

— Нет, другой.

— Я распоряжусь. И будь усерден, иначе вместо мяса и вина получишь крепкий пеньковый воротник.

Антуан хотел было вновь изобразить идиотскую улыбку, но она застыла на его губах: дикий, нечеловеческий крик прокатился под сводами зала. Сюзанна очнулась, и первое, что она почувствовала, была нестерпимая боль.

Вслед за этим произошла жуткая и омерзительная сцена: Сен-Map и Росарж, склонившись над краем воронки, около часа упивались воплями и стонами несчастной, пока она не потеряла сознание.

— Вот теперь можно уходить, — с улыбкой заключил Сен-Map. — Вернемся через несколько часов… Что вы обо всем этом скажете, Ньяфон?

Карлик ответил довольной ухмылкой. Его мысли были заняты другим. Во время описанной выше гнусной сцены, на которую он не обратил никакого внимания, его любопытный взор никак не мог оторваться от могучего гиганта-тюремщика.

«Клянусь адом! — думал он. — Если бы я не знал, что это невозможно, то побился бы об заклад, что он — один из тех авантюристов… Из-за них я чуть не умер под развалинами пещер у Апремона! Меня вывела оттуда лишь моя счастливая звезда… Но если он тот, о ком я думаю… Что ж, пока сей благочестивый муж занимается своей добродетельной женой, самое время проверить мои догадки».

А пока план еще только вызревал в его уродливой голове, он вернулся в комнатку над камерой узника и со свежими силами стал наблюдать за ним своим единственным глазом.

Когда за палачами закрылась дверь, Антуан дождался, пока не стихли под сводами коридоров их шаги, и поспешил к воронке, в которой без чувств лежала Сюзанна. Он взвалил её на плечи и отнес на кучу соломы, служившей ему постелью; затем, опустившись рядом с ней на колени, гигант осторожно потер ей виски, бормоча:

— Боже мой! Бедная мадемуазель, до чего вас довели эти негодяи!

Вдруг Сюзанна приоткрыла глаза и ее пересохшие губы прошептали:

— Боже, какая жажда! Как горит все во рту!.. Пожалуйста, воды!

Тюремщик снял с выступа в стене оплетенную флягу с водкой и смочил ее содержимым губы несчастной. Крепкий напиток сразу же оказал своей действие: щеки женщины покрыл лёгкий румянец, она приподнялись на ложе и обвела помещение испуганными глазами.

— Где я?

Тут свет лампы, принесенной Антуаном, упал на его лицо, и Сюзанна посмотрела на него, тщетно пытаясь что-то вспомнить.

— Кто ты? — снова спросила она.

— Негодяй, — ответил ей тюремщик. — Один из тех, кто похитил вас на дижонской дороге… Меня зовут Мистуфлэ.

— Да, — слабо кивнула она, — я слышу это имя не впервые. Не вы ли были среди беглецов, укрывшихся в доме маркизы де Монтеспан?.. Еще я помню Ивонну и какого-то Фариболя… А потом вы, переодевшись капелланом, пытались спасти монсеньора Людовика в Пиньероле…

— Все это правда, сударыня, но…

— Так зачем винить себя в преступлении, которое вы давно искупили? Не сомневайтесь, я прощаю его вам так же, как простил монсеньор Людовик.

Тронутый ее словами Мистуфлэ поднял ее руку и поцеловал. Затем встал и с горящими от радости глазами сообщил:

— Мужайтесь, сударыня, возможно, уже через несколько часов мы спасем вас и монсеньора Людовика. Под именем Лекуера в крепость проник шевалье де ла Бар, сейчас он исполняет обязанности тюремщика при нашем дорогом узнике.

— Боже мой! — оживая, воскликнула Сюзанна.

— Благодаря ему и одной нашей хитрости, о которой долго рассказывать, сюда также удалось пробраться мадемуазель Ивонне и мне. Но это всего лишь часть нашего плана. Несколько дней де ла Бар кружил на лодке вокруг острова, все время возвращаясь к этой башне. Ему удалось заметить, что море вымыло в береговых скалах глубокие пещеры, постоянно заливаемые водой. С тех пор шевалье только ждал удобного случая, чтобы высадиться на берег. Вскоре он представился. Де ла Бар оставил свою лодку прямо у этих природных тоннелей и отправился в замок. Когда после допроса губернатор отпустил его, лодка исчезла. Все решили, что ее унесло течением и ветром, но это не так. В лодке, под сложенными парусами, прятались два человека, которые, воспользовавшись суматохой и замке, втащили ее в одну из пещер. Одного из этих двоих вы уже знаете, это Фариболь, мой учитель.

— Фариболь!

— Да, а второй — храбрец по имени Онесимо, которого нам послала благосклонная фортуна.

— И где они сейчас?

— Прямо под нами.

— Под нами?

— Им посчастливилось найти пещеру, идущую в толще скал вплоть до этого самого места. О том, что они здесь, я узнал по их условному стуку киркой о свод пещеры. Судьбе было угодно облегчить нам работу… я имею в виду эти воронки, выдолбленные в камне для удовлетворения человеческой жестокости.

При упоминании о воронках Сюзанна содрогнулась. Заметив это, Мистуфлэ поспешил добавить:

— Не бойтесь, сударыня, ведь через одну из воровок мы сможем бежать.

С этими словами он достал из тайника тяжелую кирку и, помогая себе руками и ногами, спустился в воронку. Вскоре оттуда выглядывала только его голова.

— Сударыня, — сказал Мистуфлэ, возобновляя прерванную работу, — с самого первого дня я углубляю здесь дно, так что сейчас нас отделяет от Фариболя и Онесимо не более фута. Слышите их ответный стук?

И в самом деле, удары снизу доносились все явственнее и явственнее; слой породы, по которому ожесточенно бил Мистуфлэ, начал дрожать и поддаваться.

Сюзанна ответила Мистуфлэ лишь слабой улыбкой и вновь потеряла сознание.

И тут же Мистуфлэ издал радостный крик: его кирка насквозь пробила камень, и из образовавшегося отверстия до него донесся голос Фариболя:

— Тысяча чертей, Мистуфлэ! Осторожнее, ты чуть не раскроил мне череп!

Дрожа от радости, Мистуфлэ спросил:

— Хозяин, это вы?

— А кто, по-твоему? Китайский император? Оставь свою кирку в покое, мы с Онесимо все закончим сами.

Мистуфлэ выбрался из воронки, но, взглянув на неподвижную Сюзанну, чуть не свалился обратно.

— Боже мой! — воскликнул он. — Неужели она умерла?

Он, как мог, постарался привести ее в чувство, и его старания увенчались успехом. Сюзанна открыла глаза и, опираясь на руку Мистуфлэ, слегка приподнялась на ложе.

— Положите меня туда! — сказала она, дрожащей рукой указывая на один из каменных гробов, стоящих у стены.

— Но почему, сударыня?

— Потому что скоро вернется Сен-Map, и я хочу к его приходу быть уже в гробу…

— Но подумайте о мучениях, которые…

— Я не стану жаловаться, я буду молиться… Кроме того, у меня мало надежд на спасение, а я не хочу рисковать спасением монсеньора Людовика… Смерть мне не страшна, лишь бы он был на свободе.

Скрепя сердце Мистуфлэ исполнил волю умирающей Сюзанны: положил ее в каменный гроб, накрыл сверху решеткой и, сев рядом на пол, прислонился к нему спиной. Ждать ему пришлось недолго. Еще до назначенного им самим часа в подземную залу спустился Сен-Map в сопровождении Росаржа, Лекуера и Ньяфона. Он сразу же подошел к тюремщику и осведомился:

— Что делает заключенная?

— Лежит в гробу.

— Но почему не в воронке?!

— А какая разница?

— Кретин!.. — вспылил губернатор, но тут же устало махнул рукой и продолжал спрашивать:

— Она что-нибудь говорит?

— Нет.

— И не жалуется?

— Нет.

— Так, может, она умерла?

— А я почем знаю!

— Как же так?

— Вы не приказывали мне проверять, жива она или нет.

— Тупое животное! А разве я не приказывал позвать нас, когда она соберется к праотцам? Подними решетку, идиот!

Мистуфлэ молча повиновался. Губернатор низко склонился над лицом своей жертвы, и его губы скривила злая улыбка: глаза Сюзанны были открыты, и их уже застилала предсмертная пелена.

— Больше бунтовать она не станет! — рассмеялся Сен-Map. — Но пусть все-таки полежит там еще денек, а то, не дай Бог, еще воскреснет!

Карлик и Росарж присоединились к его веселью. Вскоре все трое собрались уходить.

Напоследок губернатор потрепал по плечу еле сдерживающего гнев и слезы Мистуфлэ и сказал:

— Твой брат Лекуер вернется и принесет тебе еду. Я доволен. Ты верный и преданный слуга.

Сен-Map не слышал, как за его спиной ядовито хмыкнул Ньяфон. Уже у дверей губернатор спросил карлика:

— Вы довольны, мсье Ньяфон?

Горбун радостно потер руки, улыбнулся, показав свои острые зубы, и насмешливо ответил:

— Да, монсеньор, меня это очень развлекло. И в благодарность за столь приятно проведенное время, обещаю небольшой сюрприз. Уверен, он вам понравится.

И с этими загадочными словами карлик удалился.

«Черт возьми! — думал он, поднимаясь по лестнице. — Теперь я уверен, что не ошибся. Это Мистуфлэ. Осталось узнать, кто скрывается под именами Жано и Лекуер, а уж затем мы славно посмеемся!»

Глава XX

МЕСТЬ СЕН-МАРА

Четыре дня спустя по крепости разнеслась весть, что мадам де Сен-Map отправилась на воды в Экс, где и умерла от внезапной болезни. Губернатор и вся его челядь носили траур.

Однажды вечером Сен-Map вновь спустился в зал воронок и подошел к каменному гробу, в котором, прямая и неподвижная, покоилась его жена.

— Эй, ты! — подозвал он тюремщика, с мрачным безразличием сидевшего у стены. — Она действительно мертва. Ты будешь награжден. Я тобой очень доволен и хочу дать тебе другую, менее тяжелую работу… Этой же ночью ты сможешь оставить свои воронки. Ну что, доволен?

Говоря так, Сен-Map пристально смотрел ему прямо в глаза, как бы пытаясь проникнуть в самые сокровенные мысли гиганта.

— Не знаю… — ответил тот, глупо ухмыляясь.

— Значит, ты предпочитаешь остаться здесь?

— Мне все равно.

Губернатор загадочно улыбнулся.

— Хорошо, оставайся. Но сегодня в полночь я приду за тобой. Ты взвалишь труп на плечи и отнесешь, куда я скажу. Понятно?

Губернатор удалился, не заметив, что в самом темном углу залы, вцепившись в привязанные к потолку веревки, висели два человека. Это были Фариболь и Онесимо, еще вчера проникшие в залу сквозь пробитую воронку и теперь пытавшиеся попасть в камеру монсеньора Людовика.

Ровно в полночь Сен-Map явился за Антуаном. Десять минут спустя оба пересекли крепостной двор; губернатор нес потайной фонарь, а тюремщик тащил на спине труп Сюзанны.

Они молча дошли до небольшого пригорка, в склоне которого находилась обитая железом дверь. Сен-Мар отпер ее, и его фонарь слабо осветил подобие пробитого в скале наклонного колодца и ведущие вниз ступени.

Так они спустились до платформы, созданной самой природой: на ее краю зияло отверстие, бездонная пропасть, которая образовалась от неустанной работы морских вод. Хотя зловещий вид этого места и внушал Мистуфлэ некоторое недоверие, он догадался о его истинном предназначении, лишь подойдя к самому краю пропасти: это было кладбище замка Святой Маргариты. Несчастной Сюзанне де Бреванн предстояло покоиться на морском дне. В душе Мистуфлэ все восстало против гнусного плана губернатора, и он сделал шаг назад.

Внимательно наблюдавший за ним Сен-Map выхватил из-за пояса пистолет и приставил его ко лбу тюремщика, жестом указав на разверстую у их ног пропасть. Мистуфлэ хотел было броситься на негодяя и столкнуть его в море, но вовремя понял, что при данных обстоятельствах подобное геройство бессмысленно. Больше не колеблясь, он уперся понадежнее ногами в край платформы и, раскачав труп, бросил его вниз. В тот же момент гигант пошатнулся, потерял равновесие и исчез в морской пучине. Это было делом рук Сен-Мара, сильно толкнувшего его сзади.

Еще долго губернатор сидел у края пропасти, но его чуткое ухо ловило лишь шум набегающих волн. Наконец он встал, вновь засунул пистолет за пояс и спокойно отправился обратно.

«Черт возьми! — думал он. — У моей жены нет причин для жалоб… Ради нее я даже расстался со своим лучшим слугой! Пусть заботится о ней на том свете столь же усердно, сколь заботился на этом!»

И, весьма довольный собой, губернатор расхохотался.

После рокового свидания с Сюзанной, монсеньор Людовик долго приходил в себя. Помимо потрясения, вызванного столь драматической развязкой, ему было мучительно стыдно, что он хоть на мгновение мог забыть о Ивонне, нежной подруге своего детства, принесшей свою жизнь и счастье на алтарь его спасения.

Она же, молча страдавшая во время случившегося, затем не упрекнула его ни словом, словно предчувствуя, что ей должно было воздаться за ее долготерпение и самоотверженность.

Так и случилось.

На следующий день узник попросил прислать исповедника, которого и посвятил в тайну девушки, а затем священник их тайно повенчал.

Ивонна, внимательно следившая за Сюзанной, когда та снимала с монсеньора Людовика железную маску, узнала таким образом секрет пружины и каждую ночь освобождала своего мужа от столь мучившего его шлема.

Несколько дней все было хорошо, но так уж повелось, что пренебрежение к опасностям толкает на легкомыслие. Однажды во время обеда, оказавшись в прихожей одна, Ивонна ножом вырезала на корке хлеба некий принятый условный знак. Едва она закончила свою работа, как сзади раздался легкий шорох. Быстро обернувшись, Ивонна увидела на пороге Росаржа, внимательно за ней наблюдавшего.

— Черт возьми, парень, чем это ты занят? — спросил майор.

Девушка ничуть не смутилась и, изобразив на лице придурковатую улыбку, ответила:

— Жду, пока мне подадут эти блюда.

Росарж подошел и нарочито небрежно взглянул на приготовленную еду.

— Правда? — насмешливо осведомился он. — А зачем тебе нож? Уверен, что поймал тебя на месте преступления: ты собирался полакомиться обедом заключенного.

Ивонна стала для вида отпираться, довольная в душе, что дело приняло именно этот оборот. Майор еще некоторое время сыпал проклятиями и угрозами, а затем ушел.

Девушка вздохнула с облегчением. Но на следующий день к ней в коридоре быстро подошел Лекуер и шепнул:

— Будьте осторожны, за вами следят. Они забрали вчерашний хлеб. Этим вечером нам необходимо увидеться в камере монсеньора Людовика…

Он не успел договорить, поскольку в этот самый момент появился майор Росарж со сверкающими глазами и сильно покрасневшим лицом. От него сильно пахло вином. Опьянение вызвало в нем какое-то нервное возбуждение, лишь усугублявшее его природную жестокость.

— Разговариваете? — злобно спросил он.

— Да, майор, — ответил де ла Бар. — Я как раз говорил своему брату, чтобы он подал заключенному ужин пораньше…

— Прекрасно, прекрасно… Ты образцовый слуга, Лекуер. И скоро получишь повышение… Обещаю тебе! Повышение!! — повторил он, особо подчеркнув это слово.

От его манеры шутить волосы вставали дыбом.

— А тебе, парень, — обратился он к Ивонне, — еще придется немного подождать… но не думаю, что ты от этого много потеряешь. Каждому должно воздаться по заслугам. Э, да вы не рады! Ничего, скоро мы все здорово посмеемся… Лекуер, ступай в подземелье, тебя искал твой брат Антуан. Жано, иди за мной. Ты и так уже опоздал на полчаса.

Ночью монсеньор Людовик и его жена не спали, ожидая новостей. Вдруг кто-то тихо поскребся в дверь.

— Это шевалье де ла Бар, — шепнула Ивонна.

Она осторожно приоткрыла дверь, пропуская шевалье. Тот прошел в комнату, встал на одно колено перед августейшим узником и со слезами на глазах поведал ему о смерти Сюзанны.

В душе юноши словно что-то оборвалось: все, кого он любил, или страдали, или гибли, пытаясь ему помочь. Ивонна отерла слезы и присоединила свой голос к молитве мужчин.

— О Боже! — воскликнула она, впервые почувствовав настоящую слабость. — Мне страшно! Должно случиться что-то страшное…

— Но почему, душа моя?

— Я уже говорила тебе, что видела в крепости Ньяфона. Несколько дней назад он куда-то пропал, и это меня сильно тревожит…

— Я пришел проститься с вами, — вступил в разговор шевалье де ла Бар. — Будьте счастливы, монсеньор!

— Помилуйте, шевалье! К чему такие грустные слова?

— Я разделяю опасения вашей супруги… Кроме того, у меня предчувствие, что мы больше не увидимся.

Примерно через час после смерти Сюзанны Ньяфон и Росарж явились к губернатору. Сен-Map собирался ужинать, когда ему доложили о посетителях.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Неужели эти бездельники опять пронюхали что-то?

— Отнюдь, монсеньор, — ответил Ньяфон и вошел в залу, не дожидаясь разрешения, — совсем наоборот.

— Тогда чего же вы хотите?

— Разделить с вами ужин и радость, переполняющую наши сердца.

Сен-Map сделал им знак сесть рядом с собой.

— Господин губернатор, — продолжал Ньяфон, жадно набрасываясь на еду, — вы помните мое недавнее обещание?

— Вы обещали какой-то сюрприз.

— Совершенно верно. Речь пойдет о Лекуере и его братьях.

— Интересно! Вы задумали новый фарс?

— Монсеньор, прежде чем я отвечу вам, позвольте мне задать несколько важных вопросов майору Росаржу.

Заинтригованный Сен-Map взглянул на своего подручного: тот улыбался.

— Майор, — продолжал Ньяфон, — я поручил вам неотступно следить за Лекуером и его братом Жано. Что вам удалось узнать?

— Только что, что Лекуер и Жано предатели, тайно готовящие побег Железной Маски.

Сен-Map так и подскочил на стуле.

— У вас есть доказательства? — спросил он.

— Да, монсеньор, — ответил Росарж и подробно рассказал о том, как дважды убеждался в правоте своего заявления.

— Сто тысяч чертей! — взорвался губернатор. — Росарж! Повесить их! Немедленно!

— А не кажется ли монсеньору, — с улыбкой возразил Ньяфон, — что месть небольшими дозами доставляет больше удовольствия?

— Без сомнения, но…

— Так кто вам мешает насладиться ею? Преступники ни о чем не догадываются, да и просто не сумеют бежать… Но это еще не весь мой сюрприз. Хочу предостеречь, что Антуан, ваш палач, также участвует в заговоре… который имел бы блестящий успех, не приедь я провести лето на острове Святой Маргариты.

— Но как вы заподозрили…

— Я их просто знаю. И майор, кстати, тоже…

— Что? — в изумлении вскричал Росарж.

— Хватит говорить загадками, Ньяфон! — не выдержал губернатор. — Откройте ваши карты, мы и так знаем, что у вас вечно по четыре туза в каждом рукаве.

— Чтобы вам все стало ясно, я назову лишь одно имя. Антуана на самом деле зовут… Мистуфлэ.

— Мистуфлэ! — воскликнул Росарж.

— Ваш старинный друг, майор.

— Собака! Он чуть не отправил меня в мир иной!

— Кроме того, это он, переодевшись капелланом, пытался освободить в Пиньероле Железную Маску…

— Очень хорошо, — улыбнулся губернатор. — Скоро я доверю ему другой ответственный пост.

— Какой же, монсеньор?

— Сторожить дно Средиземного моря, господин Ньяфон. И раз уж он так старался оттянуть смерть своей узницы, будет только справедливо не разлучать его с ее телом… Расходы по похоронам обоих я беру на себя… Но скажите, кто остальные?

— Рыбака Лекуера зовут шевалье де ла Бар, он бывший оруженосец графа де Бреванна… Вы довольны моим сюрпризом, господин губернатор?

— Вы мне нравитесь все больше и больше, дорогой Ньяфон… Но как вы узнали о заговоре?

— Ни днем, ни ночью не отходя от отверстия в потолке камеры нашего бесценного узника. Я услышал и увидел много интересного…

Могу сообщить, например, что, возможно, монсеньор Людовик скоро станет отцом.

— …….?

Ньяфон от души расхохотался, видя отвисшие челюсти своих собеседников.

— Да, да… Я не шучу. Монсеньор Людовик женился на своем тюремщике Жано, а точнее, на прекрасной Ивонне, подружке его безоблачного детства…

— Ах так! — прорычал губернатор. — Ну что ж, для женщины я придумаю казнь поинтереснее…

— Предоставьте это мне, — перебил его Ньяфон. — А вы займитесь господином Мистуфлэ. Майору Росаржу доставит огромное удовольствие побеседовать с глазу на глаз с де ла Баром. Я же поставлю в этой комедии точку, получив девушку.

— А вы сумеете достойно отомстить?

— О да! Ведь я любил Ивонну.

— Сто! — насмешливо воскликнул Сен-Map. — Тогда я спокоен… Могу себе представить, что может сделать ревность.

— Ревность? Монсеньор, я просто собираюсь дать понять этой женщине, что она для меня все еще желанна… Просто у меня особый способ предоставлять доказательства своей любви.

Остаток ночи и следующий день прошли для монсеньора Людовика и Ивонны относительно спокойно. Близился вечер, когда Росарж лично явился сменить Жано.

— Пошли, парень, — сказал он, открывая дверь. — Тебе приготовили сюрприз.

— Премного благодарен, господин майор!

Росарж подтолкнул его в спину, насмешливо повторив:

— Весьма необычный сюрприз!

Они спустились во двор, и там Росарж сказал:

— А теперь смотри внимательно, сейчас спустят одного из твоих друзей.

У Ивонны сжалось, сердце. На вершине стены стояло несколько человек. Это были слуги Сен-Мара. К ним подошли еще двое с веревочной лестницей. На самой вершине башни рабочие возводили что-то вроде строительных лесов.

Так прошло два часа. Пробило двенадцать. Вдруг раздалась барабанная дробь, в углу двора открылась дверь, и оттуда вышли солдаты гарнизона, затем какой-то человек, потом снова солдаты…

Человек был почти раздет. Связанные за спиной руки кровоточили от врезавшихся в них тугих веревок. Он шел молча, не отрывая взгляда от страшного приспособления, устроенного на вершине башни.

Больше Ивонна ничего не успела заметить. Узнав осужденного, она стала падать на холодные влажные плиты двора, но вдруг, издав крик ужаса, принялась из всех сил отбиваться от подхвативших ее грязных волосатых рук… Это был Ньяфон.

Обычно в башне Железной Маски царила мертвая тишина, но той ночью она была нарушена топотом ног сновавших взад-вперед по коридору людей.

Сверху доносились стук молотков, визг пил и грохот перетаскиваемых брусьев и досок.

На окно то и дело падали тени рабочих, что-то мастеривших, стоя на веревочной лестнице. Затем тени исчезли, стук молотков стих и, выглянув в окно, Железная Маска увидел свободно свисающую толстую веревку со скользящей петлей на конце. Начиналась гроза, и порывы ветра раскачивали ее так, что зловещая петля все время мелькала у его окна, стуча о прутья решетки.

Потом веревку втянули наверх, раздалась барабанная дробь, и веревка снова упала вниз, на этот раз сильно натянувшись; у решетки качнулось и застыло какое-то темное тело. Было так темно, что узник не сразу сумел рассмотреть его, лишь когда вспыхнула молния, он узнал шевалье де ла Бара, еще слегка вздрагивающего в захлестнувшей его горло петле.

Глава XXI

ГРАФ ДЕ МАРЛИ

После исчезновения Ивонны и смерти де ла Бара, монсеньор Людовик погрузился в странное оцепенение, вызывавшее серьезную тревогу врачей.

Однажды утром часовые доложили о приближении большого корабля. Корабль бросил якорь на рейде, от него отвалила шлюпка и пристала к берегу. Из нее вышел человек в мундире офицера гвардии и вручил губернатору сложенный лист бумаги с королевской печатью. Когда Сен-Map прочитал письмо, на его лице застыло странное выражение.

— Майор, — приказал он, — отправляйтесь в мой кабинет и ждите приказаний. Надо привести гарнизон в полную готовность. Это послание извещает меня о прибытии чрезвычайно важного гостя, даже более важного, чем маркиз Лувуа…

— Черт возьми! Неужели?..

— Ни слова больше, господин Росарж.

Сам же губернатор отправился к монсеньору Людовику.

— В чем дело? — спросил узник.

— Монсеньор, скоро произойдет крайне важное событие, которое может самым серьезным образом повлиять и на вашу и на мою судьбу. Мы ожидаем гостя, чья власть безгранична. Для всех в этой крепости, включая нас с вами, его имя — граф де Марли.

— И он проделал столь неблизкий путь лишь затем, чтобы посетить остров Святой Маргариты?

— Возможно, монсеньор. Предупреждаю вас, граф де Марли может все — ему дано прощать и казнить…

— Вы говорите это затем, чтобы я засвидетельствовал ему своё нижайшее почтение и быстрее собственной тени исполнял его приказания?

— Делайте, что сочтете нужным, монсеньор, но помните: я вас предупреждал.

Разозленный и немного напуганный строптивостью узника губернатор удалился, бормоча себе под нос:

— К счастью, я буду присутствовать при их встрече и не позволю ему наболтать лишнего.

Час спустя Сен-Map и граф де Марли уже стояли у двери камеры.

— Господин губернатор, — сказал гость, — запомните, что никто, в том числе и вы сами, не должен находиться поблизости и слышать, о чем мы станем говорить с этим человеком. А посему удалитесь прежде, чем я постучу в дверь. И помните, ослушаться меня опасно…

Сен-Map поклонился. Он дрожал при одной мысли о том, как заключенный может принять графа. Если же они договорятся… то ему не сносить головы за жестокое обращение с братом короля. Тем не менее он был вынужден удалиться.

Граф вошел в камеру и оказался лицом к лицу со своим поверженным противником.

Встреча взволновала его даже больше, чем узника. Увидев перед собой страшную железную маску, он даже почувствовал некоторые угрызения совести.

— Здравствуйте, господин граф, — приветствовал его монсеньор Людовик, делая шаг вперед. — Посещать заключенных — это акт милосердия.

— У политики суровые законы… — ответил вошедший. — Но расскажи мне о себе, может быть, мне удастся сделать твою судьбы более… сносной.

— Я достоин жалости, не правда ли? Благодарю тебя, граф, хотя ты немного и опоздал с проявлением чувств. Рассказать о себе? А разве непонятно, как должен страдать изгнанник, чье проклятое лицо скрыто под железной маской?

— Успокойся, прошу тебя.

— Успокоиться, говоришь? Ты пришел, чтобы послушать меня, и ты меня услышишь! А раз уж я не могу показать тебе свое лицо, то покажу душу, в которой год за годом копились горечь и жажда мести.

— Если ты не угомонишься, я позову стражу.

— Не позовешь. А если попробуешь, один из нас не выйдет отсюда живым.

С этими словами монсеньор Людовик встал между графом и дверью.

— Ты боишься моего лица, — продолжал узник. — Оно преследует тебя в ночных кошмарах, и лучшее тому доказательство — твой приход. Ведь ты пришел проверить: не изменили ли меня мои страдания настолько, что мы уже не похожи? И не вздумай спорить, я все равно не поверю в твое запоздалое раскаяние.

— Чего же ты хочешь?

— И ты еще спрашиваешь? Хочу получить полный отчет о твоих мерзостях, преследованиях и убийствах. Трупы тех, кто, любя меня, погиб, окружают тебя и взывают о мщении. Ах, господин граф де Марли, титул короля Франции, видимо, слишком дорог вам, что вы не осмеливаетесь пользоваться им в моем присутствии! С твоей стороны было крайне неблагоразумно явиться к человеку, которого ты лишил всего и довел до отчаяния… потому что вот этими самыми руками, что ты связал несколько лет назад, вырвав из них шпагу, я задушу тебя, как бешеного зверя, лжекороль Франции!

И, вытянув руки, монсеньор Людовик приготовился броситься на своего противника, который слушал его, еле сдерживая закипавшую ярость. После гневных слов узника он воскликнул:

— Ты прав, проклятый! Один из нас лишний на земле. Что ж, иди сюда, я вырежу тебе сердце моим кинжалом.

— Трус! — вскричал монсеньор Людовик. — Ты считаешь себя сильнее, потому что вооружен, но за меня Бог и моя мать!

Юноша набросился на Людовика XIV, схватил его за горло и за руку, сжимавшую кинжал, и между ними завязалась ожесточенная борьба. Плотно обхватив друг друга, задыхаясь, но не издав ни звука, они упали на ковер. Король защищался с отчаянной яростью, понимая, что в случае неудачи пощады не будет; ценой нечеловеческого усилия ему удалось вырваться и подмять под себя противника.

Монсеньор Людовик быстро слабел, ему не хватало воздуха, железная маска не позволяла следить за всеми движениями короля; сказывались и годы заключения, подорвавшие его былую силу, тогда как Людовик XIV, с детства привыкший к физическим упражнениям, явно обладал большей гибкостью и лучшей реакцией.

Чувствуя себя побежденным, монсеньор Людовик с ужасом смотрел на занесенное над ним лезвие кинжала, пытаясь выскользнуть из-под колена, которым король наступил ему на грудь. Видя беспомощность противника, Людовик XIV издевательски усмехнулся и сказал:

— Ну же, зови на помощь Бога и свою мать! Молись, собака, ибо пришел твой смертный час.

— Эй, сударь, вы что, куда-то торопитесь? — вдруг раздался сзади чей-то насмешливый голос. — Сперва дайте человеку отдышаться, а уж потом предлагайте помолиться.

В тот же миг две сильные руки легли на спину Людовика XIV, вырвали у него кинжал и, как король ни сопротивлялся, два раза сильно ударили его головой о пол.

Несколько часов спустя после ухода Сен-Мара и Мистуфлэ, несшего труп Сюзанны, Фариболь, видя, что его друг не возвращается, почувствовал некоторое беспокойство. Вместе с Онесимо они спустились в зал воронок и уселись в темном углу. Время шло, и их тревога росла. Фариболь тихо чертыхался, Онесимо хранил гробовое молчание. Наконец Фариболь, стукнув себя кулаком по колену, воскликнул:

— Гром и молния! Мистуфлэ не возвращается, и боюсь, что мы попали в мышеловку.

— Как, учитель, вы полагаете…

— …Что наш план раскрыт, что смерть мадемуазель Сюзанны была лишь прелюдией к гибели шевалье де ла Бара и Ивонны, что Мистуфлэ пытался их спасти и…

— О Боже!

— И что мы в западне, — с яростью закончил Фариболь.

— Проклятие! — вскричал Онесимо и разразился таким потоком отборной брани, что Фариболь аж подскочил на месте.

— Онесимо, — сказал он, когда тот закончил, — я понимаю твой гнев и поэтому тебя прощаю… Но, тысяча чертей! Если они убили Мистуфлэ, то клянусь его тенью…

— Она здесь, хозяин, — донеслось откуда-то из-под земли.

У Онесимо подогнулись колени, и он принялся лихорадочно молиться; Фариболь отступил к стене, бормоча:

— Клянусь, это его голос…

И тут над отверстием воронки, уходившей в подземный грот, показалась голова, а затем плечи Мистуфлэ. Через мгновение он уже стоял рядом с ними.

— Да это же он сам, из плоти и крови! Гром и молния, Мистуфлэ! — вскричал Фариболь. — Дай обнять тебя, бездельник!

И с огромным чувством он заключил гиганта в свои объятия. Онесимо ловил руки Мистуфлэ и целовал их, как верный пес, выражающий таким образом радость по поводу возвращения своего хозяина.

— Так, значит, ты не умер? — ехидно спросил Фариболь.

— Нет, но был близок к этому, как никогда, — ответил Мистуфлэ и рассказал друзьям, что с ним приключилось. Мы опускаем начало его повествования, поскольку оно и так известно читателю, и перейдем сразу к тому моменту, когда Сен-Map столкнул Мистуфлэ в пропасть.

— Боже мой! — говорил Мистуфлэ. — Моей первой мыслью было, что это конец. Я оказался в воде, окруженный повсюду гладкими скалами, уходившими вниз наподобие гигантской воронки. Меня увлекло в страшный водоворот, и я глазом не успел моргнуть, как был уже под водой, опускаясь все ниже и ниже вместе с течением. Море крутило и швыряло меня из стороны в сторону. Потом течение стало ослабевать, и я отдался на его волю. Внезапно мои руки нащупали выступ скалы, и я чудом на него вскарабкался. Мне повезло, моя голова оказалась над поверхностью воды. Надо мной был темный свод подземного грота, а где-то впереди, там, куда бежали воды, лежало море. Я остался жив, но мне потребовалось не меньше часа, чтобы восстановить силы и плыть дальше, вдоль береговой линии, поскольку я сразу решил вернуться через зал воронок.

Когда прошло достаточно времени, я бросился в воду и минут через пятнадцать уже проплывал мимо башни северного бастиона. Начиналась гроза, молнии освещали все вокруг не хуже солнца, и так мне довелось стать свидетелем страшной смерти шевалье де ла Бара… Ему на шею накинули петлю и столкнули его с вершины башни…

— Гром и молния! — воскликнул Фариболь. — Я не ошибся. Они раскрыли наш заговор! И теперь мадемуазель Ивонна…

Внезапно он замолчал, прислушался и шепнул:

— Внимание!

Над ними, в круглом сводчатом зале, по периметру которого были высечены узкие длинные пещеры, за что он и был прозван «зал гробов», открылась и закрылась дверь, а затем раздался звук тяжелых медленных шагов.

— Наверху кто-то есть! — тихо сказал Фариболь.

Все стихло.

— Странно! — пробормотал Мистуфлэ. — Ничего не слышно, но ведь кто-то туда вошел… Черт возьми, я войду посмотрю!

Мистуфлэ поднялся этажом выше, осторожно приоткрыл дверь, и… ничего не увидел. Тогда он бесшумно двинулся вперед, сделав знак остальным следовать его примеру. Вдруг их внимание привлек какой-то слабый шепот, донесшийся со стороны одного из «гробов». Мистуфлэ, удвоив осторожность, направился туда и, неожиданно издав яростный вопль, как тигр бросился вперед.

Ньяфон с сатанинской радостью вцепился в бесчувственное тело Ивонны и, не теряя времени, потащил его в зал гробов. Там, отодвинув решетку у отверстия одного из них, он запихнул в него Ивонну. Впившись глазами в лицо своей жертвы, он уже собирался привести ее в чувство, чтобы начать задуманную пытку, когда кулак Мистуфлэ чуть не вышиб ему мозги.

— Гром и молния! — вскричал Фариболь в восторге от силы своего ученика. — Откуда взялось это исчадие ада?

Между тем Мистуфлэ осторожно извлек из гроба Ивонну и водворил на ее место Ньяфона. Девушка вскоре пришла в себя, и радости ее не было предела, когда она обнаружила, что находится среди друзей.

— Не волнуйтесь, мадемуазель, — сказал Фариболь. — Провидение на нашей стороне. Теперь пора подумать об освобождении монсеньора Людовика.

— И да поможет нам Бог! — закончила за него Ивонна.

— Надеюсь, что мы быстро управимся, мадемуазель. Посмотрите, сколько уже сделано.

И действительно, с помощью приставной лестницы, по которой тюремщики поднимались и спускались с этажа на этаж, Фариболь и Онесимо добрались до самой высокой точки сводчатого потолка и возвели там нечто вроде строительных лесов, стоя на которых, они один за другим вынули несколько массивных камней. Сквозь образовавшееся глубокое и достаточно просторное отверстие уже были видны плиты пола в камере узника.

— Через несколько часов, — сказал Фариболь, — мы навестим монсеньора Людовика через дверь, о существовании которой никто и не подозревает.

— Поспешите! — воскликнула Ивонна. — Ведь каждая минута — это столетие мучений для моего мужа.

Друзья вскарабкались на леса и так тихо, что их не слышал даже узник, продолжили свою работу. Наконец через четыре часа Мистуфлэ вздохнул с облегчением: теперь лишь одна тонкая плита отделяла его от цели. Еще два часа спустя она была извлечена, и из отверстия до них донеслись рассерженные голоса, а затем шум яростной схватки.

— Тысяча чертей! — воскликнул Фариболь. — Похоже, мы успели вовремя.

Достав кинжал, он крестообразно разрезал закрывавший отверстие ковер, и, взобравшись наверх, поспешил на помощь монсеньору Людовику. Фариболь, как уже известно, оглушил графа де Марли, а подоспевший Мистуфлэ крепко его связал.

Ивонна бросилась к своему мужу, и они крепко обнялись.

Монсеньор Людовик горячо поблагодарил своих спасителей, а затем позволил Ивонне снять с себя железную маску. Из угла донесся сдавленный вопль: пришедший в себя Людовик XIV увидел перед собой постоянную муку своей совести — лицо брата.

Монсеньор Людовик подошел к нему и холодно сказал:

— Посмотри на меня и убедись в нашем полном сходстве… И знаешь, о чем я подумал? А что если, воспользовавшись правом сильнейшего, я надену на тебя это адское приспособление и оставлю здесь вместо себя, а сам взойду на трон…

Монсеньор Людовик взглянул в испуганное лицо короля и, повернувшись к своим друзьям, приказал:

— Наденьте на него железную маску!

И с этими словами он навалился на брата и схватил его за горло, чтобы тот не кричал. Решив, что это конец, король потерял сознание. Пока Фариболь возился с маской, монсеньор Людовик быстро поменялся со своим братом одеждой, не забыв надеть и его большой парик, уже вошедший тогда в моду. Теперь, взглянув на него, никто бы не усомнился, что перед ним Людовик XIV.

Фариболь и Мистуфлэ положили короля на кровать.

— А теперь, монсеньор, — сказал Фариболь, — нам нельзя терять время. Бежим, немедленно!

— Бегите, — спокойно ответил монсеньор Людовик.

— А ты? — с испугом спросила Ивонна.

— Нет. Но можешь не волноваться, я ничем не рискую. Через несколько дней мы встретимся, чтобы больше никогда не разлучаться. Я хочу выйти отсюда как король.

— А если губернатор заподозрит…

— Невозможно. Кроме того, я вынужден так поступить, ведь в противном случае, обеспокоенный столь затянувшейся встречей братьев, он непременно явится сюда. Не бойтесь… Я выберусь с острова еще раньше вас.

Все еще сомневаясь, они тем же путем спустились в «зал гробов», оттуда — в «зал воронок» и вскоре уже сидели в лодке.

Между тем монсеньор Людовик, подойдя к двери, громко позвал тюремщика. Губернатор лично поспешил открыть ему дверь и склонился в низком поклоне.

— Вы были правы, — признал он, — положение этого несчастного больно ранило мое сердце. Он также под большим впечатлением от нашей встречи… Несколько часов его не стоит тревожить. Я же хотел бы немедленно отбыть. Передайте на корабль, пусть готовятся к отплытию. Шлюпка еще на берегу? Чудесно, чудесно… Да, поумерьте на сегодня вашу строгость к заключенным, устройте им что-нибудь вроде праздника, пусть они хотя бы на день забудут о своих мучениях.

И с этими словами монсеньор Людовик отправился к шлюпке, поднялся на борт корабля и отбыл в Тулон, где и должен был встретиться со своими друзьями в гостинице «У моряка».

Глава XXII

ГУБЕРНАТОР В РАСТЕРЯННОСТИ

После отплытия корабля Сен-Map, горевший нетерпением узнать, какое впечатление произвела на узника встреча с августейшим братом, тут же забыл все указания короля и поднялся в камеру.

То, что он увидел, повергло его в смятение: узник лежал на кровати без видимых признаков жизни. Дрожа от страха, губернатор поспешил снять с него железную маску и протер ему лоб холодной водой.

Наконец Людовик XIV пришел в себя, приподнялся на ложе, с удивлением посмотрел по сторонам, а затем, вновь откинувшись на кровати, спросил:

— Где я?

Сен-Map наблюдал за ним со все возрастающей тревогой. Вдруг, вспомнив все, что с ним произошло, король вскочил с кровати и закричал:

— Пленник! Я пленник! А он бежал!

— Ради Бога, монсеньор, успокойтесь!

— Успокоиться? Да как я могу успокоиться, негодяй, если ты упустил того, кого я вверил твоим заботам и кто теперь станет оспаривать у меня трон?.. Я вас всех повешу! Кожу сдеру, в тюрьме сгною, сожгу живьем, если вы не поймаете его раньше, чем он отберет у меня престол!

Теперь Сен-Map был напуган уже по-настоящему. Если сначала он решил, что узник просто бредит, то, услышав, с какой уверенностью и твердостью тот говорит, он начал понимать правду. Тем не менее, будучи человеком хладнокровным и хитрым, губернатор не дал растерянности овладеть собой, и, склонясь перед королем в низком поклоне, произнес:

— Ваше величество, я всего лишь верный вассал, смысл жизни которого — служить своему королю. И если по моей вине вы оказались в столь неприятном положении, я сделаю все возможное и невозможное, дабы исправить это досадное недоразумение. У меня есть надежные, храбрые люди, и они скоро доставят вам удовольствие увидеть труп вашего врага.

После этих слов король постарался восстановить душевное равновесие, ведь в сложившейся ситуации ему оставалось только ждать и надеяться на помощь Сен-Мара. Кроме того, к моменту его разговора с губернатором у монсеньора Людовика было уже серьезное преимущество во времени… И он наверняка не преминул им воспользоваться в силу природного ума и решительности. У той же прислуги на корабле бывший узник мог, не вызывая ни малейших подозрений, узнать, где именно останавливался граф де Марли на своем пути к острову Святой Маргариты. Но самое страшное для Людовика XIV заключалось в том, что в одной из гостиниц он оставил на хранение хозяину важные бумаги, удостоверявшие его королевскую власть, и если монсеньору Людовику удастся завладеть ими, он везде будет принят как истинный король Франции, тогда как его брата сочтут за обманщика…

Между тем губернатор тщательно обыскал все помещение и обнаружил под ковром «дверь» Фариболя, после чего ему уже не составило труда представить себе, что именно произошло.

Он простился с королем и, закрывшись в своих покоях, некоторое время обдумывал случившееся, а затем приказал позвать Росаржа. Майор едва не лишился чувств от страха, когда Сен-Map поведал ему историю бегства монсеньора Людовика и его друзей. Оба не сомневались в том, что это дело рук их старых знакомых по Пиньеролю.

Первой мыслью майора было обратиться за помощью к Ньяфону, уже неоднократно доказывавшему свою хитрость и неистребимую мстительность, но тот куда-то исчез, и лишь после длительных поисков Росарж обнаружил его, едва живого, в одном из каменных «гробов». Как говорится, зло бессмертно, и Ньяфон вскоре пришел в себя, причем еще более злобным и мстительным, чем раньше.

Преследователи договорились, что на следующее утро они отправятся на поиски монсеньора Людовика, однако Ньяфон попросил для себя несколько дней, дабы собраться с силами. На самом же деле он просто хотел сделать все сам и в полной мере насладиться своей местью.

Ивонна, Фариболь, Мистуфлэ и Онесимо с нетерпением ожидали в Тулоне монсеньора Людовика, который вскоре, как и было условленно, присоединился к ним. Все как будто складывалось хорошо. В покоях графа де Марли бывший узник нашел все бумаги короля, но, помимо них, еще и королевскую печать, открывавшую ему и его друзьям все двери.

Но беглецам не следовало забывать про осторожность, ведь губернатор, обнаружив подлог, уже наверняка послал за ними погоню. Поэтому, хотя Ивонне и не хотелось расставаться со своим мужем, она уговорила его ехать вперед, не дожидаясь ее. Остальные собирались отправиться через два часа вслед за ним, чтобы прикрывать его с тыла и задержать, если потребуется, преследователей.

Между тем последние быстро продвигались по следам беглецов. Росарж, страстно желавший выслужиться перед королем, превратился в настоящую ищейку, заставляя золотом, побоями и угрозами говорить всех, кто попадался им по пути.

Той же ночью они прибыли в тулонскую гостиницу.

Предвкушая хороший ужин и мягкую постель, король облегченно вздохнул. Любивший вкусно поесть Росарж охотно составил ему компанию, поглощая пищу и вино в количествах, способных отпугнуть кого угодно, но только не Короля-Солнце.

После ужина под влиянием винных паров майор обратился к королю с небольшой речью:

— Монсеньор, я вам бесконечно признателен за честь быть приглашенным к вашему столу, но я был бы недостоин этого, если бы хоть на мгновение забыл о цели нашей поездки: как можно скорее изловить проклятого беглеца… На мой взгляд, он еще где-то здесь, а посему я пойду побеседую с хозяином этой гостиницы.

— Хорошо, а я пока что посплю несколько часов… Вы же, похоже, не ведаете усталости, вот и займитесь всем остальным…

Росарж, бормоча слова благодарности за похвалу, отвесил королю низкий поклон и направился в общую залу.

Все люди из свиты Людовика XIV спали прямо за столами, среди остатков трапезы. Хозяин гостиницы, месье Дюран, спокойно дремал у камина. Росарж подошел к нему и грубо потряс за плечо. Месье Дюран Мгновенно проснулся и, оскорбленный столь невежливым обращением, раздраженно спросил:

— Что вам угодно, сударь?

— Сударю угодно поговорить.

— Но предписание полиции запрещает…

— Плевать я хотел на их запрещения.

— И на гвардейцев тоже?

— Они подчиняются моим приказам, приятель.

— А, так, значит, вы как тот, другой…

— Какой другой? — встрепенулся Росарж.

— Не ваше дело, — ответил Дюран, прикусив губу.

— Любезный хозяин! — прорычал Росарж. — Похоже, мне придется развязать вам язык!

— Черт возьми! Интересно узнать, как?

— А вот так! — ответил Росарж, доставая кинжал. — Это очень опасная игрушка. Когда какой-нибудь бездельник отказывается отвечать на мои вопросы, я приказываю привязать его к столу и медленно, лоскут за лоскутом, начинаю снимать кожу с его груди… Пока он не заговорит, конечно. Ну что, месье Дюран, мне будить моих людей?

Тем не менее хозяин не испугался. В тот день Ивонна, одетая в мужское платье и представившаяся как шевалье д'Армансон, показала ему приказ с королевской печатью, и он отвел ей лучшие комнаты, позаботившись также и о лошадях. Полагая, что столь высокие гости смогут защитить его, Дюран ответил:

— Я не боюсь вас, сударь. И предупреждаю, что в моей гостинице остановился король, у которого карманы набиты приказами об аресте с королевской печатью. Ему достаточно вписать в них ваше имя и…

Но довольный Росарж уже не слушал его. Он выхватил шпагу и, треснув кулаком по столу, крикнул:

— Все ко мне! Он здесь!

Не понимая, что случилось, солдаты испуганно таращили сонные глаза.

— Быстро! Окружить гостиницу и стрелять в каждого, кто попытается бежать!

Росарж полагал, что ему удалось поймать самого монсеньора Людовика, ведь кто, кроме него, мог владеть королевской печатью?

Поднявшаяся суматоха разбудила короля, и он вышел узнать, в чем дело.

— Победа, монсеньор! — завидев его, вскричал Росарж. — Мы застали его врасплох! Он еще в гостинице!

В этот миг со стороны конюшни донесся страшный шум, а затем быстро удаляющийся стук копыт нескольких лошадей. Страшно ругаясь, Росарж выбежал наружу.

— Они уходят! — взревел он. — Стреляйте!

Грохнули два пистолетных выстрела, вслед за которыми раздался крик боли и шум падения тяжелого тела. Лошадь одного из беглецов упала, всадник вылетел из седла и лежал, обливаясь кровью. Увидев его, Росарж издал звериный крик радости, подобный рычанию тигра, схватившего свою жертву.

Когда Ивонна и ее друзья узнали о прибытии короля и солдат, они сразу же поняли грозящую опасность.

— Тысяча чертей! — воскликнул Фариболь. — Что же нам делать? Мы не ждали их так скоро… Черт возьми, их слишком много, и нам нечего надеяться на наши шпаги.

— Надо уйти незамеченными, — заметила Ивонна, — но мы должны поклясться друг другу, что если все-таки одного из нас ранят или схватят, остальные не станут приходить ему на помощь. Минута промедления может погубить всех. Вы поняли меня?

— Да.

— И готовы поклясться?

Все неохотно поклялись.

— Теперь, — сказала Ивонна, — надо забрать золото и бумаги, оставленные нам монсеньором Людовиком.

Сборы заняли не больше минуты. Затем они бесшумно спустились в конюшню, где стояли их лошади. Момент благоприятствовал побегу: король и его свита располагались на отдых после сытного ужина. Секунду спустя четверо друзей были уже в седлах и пересекали двор, когда путь им преградил один из людей Росаржа, отправленный последним накормить лошадей.

Он схватил лошадь девушки за сбрую, но Ивонна выхватила шпагу и вонзила ее в грудь солдата. Издав предсмертный крик, несчастный упал.

— Вперед! — крикнула бесстрашная девушка и пришпорила своего скакуна.

Это и был тот шум, что заставил Росаржа выбежать из гостиницы и разрядить пистолет вслед быстро исчезающим в ночи всадникам. Он стрелял наугад, но пуля по нелепой случайности попала в цель: одна из лошадей упала вместе со своим седоком.

Выстрел майора ранил Ивонну; забыв о клятве, Фариболь спешился и бросился к ней, но девушка крикнула ему:

— Бегите! Помощь бесполезна… Лошадь придавила мне ногу… Спасайтесь же! Я приказываю вам как супруга монсеньора Людовика!

Скрепя сердце Фариболь повиновался. Одним прыжком он вновь оказался в седле и тут же вместе с остальными растворился в темноте.

В этот момент показался Росарж в сопровождении нескольких солдат с факелами. Он хотел было подойти к упавшей лошади, но вдруг увидел, что ему навстречу сверкнула сталь. Привыкший к любым превратностям судьбы майор всегда был настороже и сумел отскочить в сторону, но шпага Ивонны успела пронзить его левую руку.

— Черт побери! — вскричал взбешенный Росарж. — Взять этого бездельника! Клянусь, он дорого заплатит за мою рану!

Ивонну извлекли из-под упавшей лошади и крепко связали, но ее шпага задела при этом еще нескольких врагов.

Измученная неравной борьбой и сильно кровоточащей, хотя и легкой раной на голове, девушка потеряла сознание, и ее отнесли в гостиницу.

Первым делом Росарж приказал обшарить ее карманы, надеясь найти в них документы и печать, но поиски лишь убедили его в том, что все бумаги и сам символ королевской власти исчезли вместе со скрывшимися беглецами. Но обыск дал и другой результат: тот, кого он принял за ловкого фехтовальщика, оказался молодой женщиной. Это открытие так взбесило майора, что он хотел тут же задушить ее, но Людовик XIV, мнивший себя галантным кавалером и большим поклонником женского пола, остановил его, приказав хозяину гостиницы и его жене ухаживать за ней, пока она не придет в себя.

Росаржу пришлось не только смириться с полученной раной, но и с ужасным приступом delirium tremens, вызванным неумеренным пьянством и свалившим его на несколько дней в постель.

Глава XXIII

БЕГЛЕЦЫ

На взмыленных, загнанных до полусмерти лошадях Онесимо, Фариболь и Мистуфлэ прискакали в Гренобль и сообщили монсеньору Людовику о том, что преследователи вот-вот явятся туда, поскольку всю дорогу буквально дышали им в затылок.

Монсеньор Людовик почти не слушал их, страшно расстроенный известием о судьбе своей супруги, которая скоро должна была стать матерью.

Он решительно отказался бежать со своими друзьями дальше, заявив, что останется и сам освободит Ивонну. Видя его непреклонность, Мистуфлэ задумал маленькую хитрость. Их разговор происходил у моста через реку, переехать который бывший узник и не желал, намереваясь повернуть обратно. Дождавшись, когда что-то отвлекло внимание монсеньора Людовика, Мистуфлэ подал знак Онесимо, а тот набросился на истинного короля Франции, без лишних церемоний крепко привязал его к седлу и, невзирая на бурные протесты, спокойно пересек вместе с ним мост.

Когда они скрылись из виду, Фариболь сказал Мистуфлэ:

— А теперь, друг мой, нам с тобой во что бы то ни стало надо задержать преследователей.

— Раз надо, хозяин, значит, задержим.

— Конечно, мы не сможет открыто выступить против них, но отступать нам придется шаг за шагом, не быстрее. Ты понял?

— Да, хозяин.

— Когда же нас оттеснят за мост и мы окажемся на другом берегу реки, можно уезжать: к тому времени монсеньор Людовик будет уже в безопасности.

Внимательно слушая своего друга, Мистуфлэ в то же время не спускал с дороги глаз и вдруг воскликнул:

— Вот они, хозяин!.. Черт возьми! Да это же драгуны полка господина де Флорака, в котором мы с вами служили!

— Вот и возобновим старое знакомство. Ты готов, Мистуфлэ?

— Да, учитель.

Между тем произошло следующее:

Беспамятство Ивонны длилось недолго, а часа отдыха вполне хватило, чтобы восстановить силы. Она встала, вновь облачилась в мужское платье и уже начала обдумывать варианты побега, когда за ней явились люди Людовика XIV. Король хотел как можно скорее возобновить погоню и одолжил в гостинице карету, дабы увезти свою пленницу с собой.

Солдаты гнали лошадей, во весь опор. Но на подъезде к Греноблю им пришлось задержаться, услышав незнакомый зычный голос, приказавший:

— Стойте!

— Эй! — крикнул Росарж своим людям. — Охранять графа де Марли и следить за каретой! Приготовить оружие!

И в полной уверенности, что его распоряжения будут исполнены, он подъехал к человеку, отдавшему столь властный приказ.

— Кто вы? — спросил майор, кладя ладонь на рукоятку пистолета.

— Драгуны де Флорака! А вы?

— Кортеж графа де Марли!.. С дороги, именем короля!

— Стро-ойся! Н-на караул! — обернувшись к своим, скомандовал обладатель зычного голоса.

Из-за кустов выехали около сорока всадников и построились в две колонны по обе стороны дороги. Молодой офицер подъехал к Росаржу и спросил:

— Где его величество?

Людовик XIV направил к ним своего коня.

— Я здесь. Но скажите, как вы узнали меня и кто сказал вам, что я здесь под именем графа де Марли?

— Сир, — ответил офицер, — два часа назад я ехал по этой дороге во главе моей бригады, когда нас остановил горбатый одноглазый крестьянин и сообщил о поезде вашего величества в таких подробностях, что я не мог ему не поверить.

Король был очень удивлен, но Росарж, сразу же понявший, о ком шла речь, все ему объяснил. Сам же майор почувствовал легкую досаду: Ньяфон вновь их опередил.

Как бы то ни было, но король остался доволен неожиданным подкреплением. Теперь его отряд увеличился, и надежда на успех превратилась в уверенность.

— Мистуфлэ, — спросил Фариболь своего ученика, когда появились драгуны, — ты уверен в своей меткости?

— Да, хозяин.

— Тогда выбери себе мишень и прицелься. Я поступлю так же, но было бы обидно тратить две пули на одного драгуна… Ты уверен, что мы целимся в разных?

— Да, хозяин.

— Тогда огонь!

Раздались два выстрела, и два драгуна замертво упали под копыта своих лошадей. Столь неожиданное нападение смешало стройные ряды всадников, и они отступили.

— Хозяин! — позвал Мистуфлэ через некоторое время. — Видите, что происходит на опушке леса?

— Черт возьми! Еще бы! Наши старые приятели перестраиваются в боевой порядок и меньше чем через десять минут примчатся сюда навязывать нам былую дружбу… Похоже, наши мысли опять совпали, Мистуфлэ. Ведь ты решил ответить на любезность этих молодцов, показав им круп своей лошади, не так ли?

— Да, хозяин! Монсеньор Людовик уже в безопасности, и мы ему сегодня больше не нужны, а завтра снова пригодимся, но живыми…

— Ты прав, Мистуфлэ! Отступаем! Но медленно, черт возьми, медленно… и не оглядываясь.

Под командованием Росаржа драгуны быстро приближались и были уже в пятидесяти шагах от двух друзей, когда те, пустив лошадей шагом, спокойно переехали через мост.

— Не стрелять! — крикнул Росарж. — Они нужны мне живыми!.. Вперед!

Драгуны въехали на мост, и в тот же миг вспыхнуло пламя и раздался оглушительный взрыв. Сваи накренились, дрогнули и рухнули вниз, увлекая за собой всех, кто был на мосту.

— Тысяча чертей! — вскричал Фариболь в полном изумлении. — Кто это так шутит?

Обернувшись, он увидел Онесимо, который шел к ним, шлепая по воде.

— Что? Так это ты?..

— Да, монсеньор, я просто понял, что эти бездельники вознамерились испортить вам приятную прогулку… Вот и вспомнил, как господин Мистуфлэ разобрался с такими же нахалами в пещерах Апремона…

— Но где ты взял порох?

— У меня был небольшой запасец… так, на всякий случай, — уклончиво ответил хитрец.

— Он тоже способный ученик, — с чувством сказал Фариболь Мистуфлэ.

Тот важно кивнул в ответ.

Затем Фариболь посадил Онесимо на круп своей лошади, и они продолжали путь.

Взрыв моста вызвал у короля настоящий припадок ярости, и он потребовал немедленно привести к нему пленницу и допросить ее в его присутствии.

Росарж, чудом не оказавшийся на мосту во время взрыва, бросился исполнять приказ, но просто остолбенел, не увидев у кареты ни одного из своих стражей. Стоит ли добавлять, что карета была пуста?

Воспользовавшись замешательством своих телохранителей, девушка бежала. Росарж почувствовал, что сейчас его хватит удар, и оперся руками о колесо кареты. Да, Провидение решительно отвернулось от его господина.

Глава XXIV

СЫН МОНСЕНЬОРА ЛЮДОВИКА

Монсеньор Людовик и его друзья решили некоторое время отдохнуть. У Ивонны, которая после своего кратковременного плена снова присоединилась к ним, вскоре должен был родиться ребенок. Выдавая себя за крестьян, четверо мужчин и молодая женщина ушли в горы, где и поселились на старом хуторе.

Монсеньор Людовик с друзьями проводили вечера, обсуждая свои дальнейшие планы. В случае неудачи они собирались опереться на поддержку многочисленных недовольных, жаждавших свержения Людовика XIV.

Наконец у. Ивонны родился мальчик, которому суждено было стать наследником французского престола. Много повидавшие и выстрадавшие ее друзьям радовались, как дети. У колыбели новорожденного Фариболь, Мистуфлэ и Онесимо повторили свою старую клятву.

Став матерью, Ивонна начала проявлять большую осмотрительность и рассудительность. Она с радостью отказалась бы от всего в обмен на пусть бедный, но счастливый очаг, где бы она была вместе со своим мужем и сыном.

Но отступать было поздно. Ненависть Людовика XIV не утихала, и, пока он жил, им приходилось выбирать между борьбой и верной смертью.

У Людовика XIV между тем хватало забот и помимо доставляемых его братом. Гугеноты, возмущенные запретом своей церкви, собирались в лесах в отряды мстителей и совершали набеги. Монсеньор Людовик решил поддержать их борьбу, ожидая, что, когда настанет нужный день, они помогут ему.

Ивонна не справлялась одна со всеми хлопотами, и ей в помощницы взяли пожилую женщину с сыном, людей честных и достойных полного доверия. Юношу звали Дорфьель, он был гугенотом и познакомил монсеньора Людовика с командиром мстителей.

Все складывалось как нельзя лучше, но они совсем забыли про злого духа, которому рано и поздно становился известен каждый их шаг, про Ньяфона.

Однажды вечером монсеньор Людовик и трое его друзей отправились вместе с отрядом мстителей на вылазку в горы. Ивонна осталась с сыном, пожилой вдовой, юным Дорфьелем и его другом Пьеле.

Вскоре после ухода мужа Ивонна поднялась в свою комнату, чтобы уложить малыша. Примерно через полчаса в дверь громко постучали.

Дорфьель открыл и впустил молодого крестьянина. Никто, конечно же, не знал, что это посланец Ньяфона.

— Что ты хочешь, приятель? — спросил его Дорфьель.

— Я из леса Эзе, хочу поговорить с мадам Ивонной. У меня для нее плохие новости.

Услышав это, Ивонна тут же спустилась к ним. Незнакомец поклонился ей и сказал:

— Сударыня, я был в лесу, когда ко мне подошел командир нашего отряда и сказал: «Ты молод и силен, поспеши в поместье Курьяк и передай мадам Ивонне, что с ее мужем случилось несчастье».

— Боже мой! — в испуге вскричала Ивонна.

— Сударыня, не стоит так волноваться! Монсеньор упал с лошади и ударился головой о камень… Такие ушибы быстро проходят.

Но Ивонна, к которой вернулась былая решительность, приказала Дорфьелю:

— Оседлай мою лошадь. Я должна ехать к мужу.

— Я поеду с вами, мадам, — ответил юноша, — а Пьеле останется с моей матушкой.

Пять минут спустя в сопровождении Дорфьеля и незнакомца она выехала в сторону леса Эзэ. Крестьянин вскоре простился с ними, сославшись на другое неотложное поручение, и свернул в сторону, но как только всадники скрылись с глаз, поскакал назад к хутору.

Через несколько минут к нему присоединились полдюжины мужчин, переодетых лесорубами, под командованием некоего Маркэ.

Когда до хутора оставалось не больше двадцати шагов, Маркэ отломил ветку орешника, обмотал ее пропитанными смолой тряпками и поджег. Остальные достали топоры.

Затем главарь бандитов приблизился к дому и бросил свой импровизированный факел на крышу. Сухая солома мгновенно занялась, и вскоре крыша и чердак напоминали огромный костер.

А в это время Пьеле, встревоженный бешеным лаем своего пса, выглянул в окно и увидел языки пламени, а сквозь них шестерых мужчин с топорами. Юноша схватил мушкет, вернулся к окну и прицелился в одного из негодяев. Раздался выстрел, и смертельно раненный бандит упал, а остальные в испуге отступили.

Тогда Пьеле распахнул дверь и с пистолетами в руках выбежал во двор. Впереди него мчался захлебывающийся лаем пес.

В шести шагах от дома разгорелась отчаянная схватка, освещаемая пламенем пожара. Дважды выстрелив, храбрый юноша убил еще одного противника и ранил другого, потом, отбросив бесполезные уже пистолеты, он выхватил длинный нож и приготовился защищаться, но сзади на него обрушился топор, и он упал замертво с раскроенным черепом.

— На помощь! — вдруг раздался хриплый звериный вопль: это кричал Маркэ, в горло которого вцепился пес юноши. Убийцы Пьеле поспешили к нему, но пес, отпустив задушенного Маркэ, преградил им дорогу и угрожающе зарычал. В воздухе вновь взлетели топоры, и бедное животное, жалобно взвизгнув, упало.

Пожар между тем разгорался и грозил перекинуться на нижние этажи. Заметив это, один из убийц крикнул:

— Быстрее в дом! Надо успеть забрать ребенка!

Бандиты бросились к дому, но остановились, увидев, что дверь перегорожена большим сундуком, а на нем сидит вдова Дорфьель, сжимая в каждой руке по пистолету. Но что могла сделать пожилая женщина со здоровенными убийцами, разгоряченными видом крови? Умелая рука одного из них метнула топор, и он вонзился в грудь несчастной. Бандиты перепрыгнули через сундук, быстро пересекли залу первого этажа и поднялись по лестнице на второй.

Сквозь дым почти ничего не было видно, но испуганный малыш расплакался, и они пошли на его голос. После недолгих поисков негодяи нашли колыбель сына монсеньора Людовика и Ивонны, схватили ребенка и бегом спустились вниз, прочь из горящего дома. Едва они выскочили во двор, залитый кровью их невинных жертв, как крыша рухнула, взметнув в воздух мириады ослепительных искр.

Успешно выполнив свое дьявольское задание, убийцы углубились в лес, где в крохотной хижине поджидал их Ньяфон, чтобы вручить им вознаграждение за пролитую кровь.

Ивонна слишком поздно поняла, что стала жертвой обмана, а вернувшись, едва не лишилась рассудка, не Найдя ни дома, ни сына. Впрочем, она сразу догадалась, в чьих руках он мог оказаться.

Глава XXV

ВЫСОЧАЙШЕЕ РЕШЕНИЕ

Бывшая вдова поэта Скаррона была теперь королевой Франции. Строя ловкие и далеко не всегда чистоплотные интриги, в которых ей охотно помогал Ньяфон, некогда безжалостно брошенный ею за свое уродство, она в конечном итоге добились своего, став женой Людовика XIV и маркизой де Мэнтенон.

Ньяфон унаследовал все худшие черты своей матери, но она ничуть не уступала ему в своей дьявольской изобретательности. Ее августейший супруг безоговорочно ей верил, и хитрая дама вертела им как хотела. Судьба придворных зависел от ее мимолетных капризов, те, кто открыто выступил против нее, давно уже приняли смерть, а над остальными висела постоянная угроза оказаться в самом мрачном застенке, если они посмеют мешать ее планам. Главной целью королевы было сохранить трон для своего мужа, но не для его, а для своего блага: ведь если бы Людовик XIV пал, он бы неминуемо увлек за собой и ее. Так же, как и король, она видела в монсеньора Людовике серьезную угрозу своей безопасности и ненавидела его не меньше Ньяфона.

Теперь, когда брат короля был на свободе и мог в любой момент предъявить свои права на престол, необходимо было лишить его такой возможности. Убить монсеньора Людовика боялись из-за предсказания одного астролога, что обоим братьям суждено умереть в один и тот же день. Но как держать его в своей власти и заставить отказаться от претензий на трон? И вновь Ньяфон подал ей мысль. Он знал, где искать монсеньора Людовика, а также ему стало известно, что у того недавно родился сын. Украв ребенка, он отомстил бы Ивонне, заставив ее страдать, и завладел бы мощным средством воздействия на монсеньора Людовика.

Именно таким образом сын Ивонны и оказался в руках маркизы де Мэнтенон, которая перепоручила его заботам доверенной служанки.

Когда отчаяние немного притупилось, Ивонна и монсеньор Людовик дружно решили, что похитителем мог быть только Ньяфон.

Фариболь, Мистуфлэ и Онесимо тут же принялись строить головоломные планы, один другого безумнее, как то: атаковать втроем королевский дворец или захватить маркизу де Мэнтенон с ее страшным сыном и пытать их, пока они не скажут, где ребенок. Конечно, все это было совершенно невыполнимо, поскольку их сил никогда бы не хватило на то, чтобы воевать со своей страной, подчиненной приказам королевы.

Пребывая в подавленном настроении, Ивонна и слышать не хотела о правах своего мужа. К чему власть? Скольких еще жертв и страданий она потребует? Лучше уж отказаться от нее, если это вернет им сына…

Хутор Курьяк сгорел Дотла, и все они вместе с юным Дорфьелем переселились в маленький домик, затерявшийся в горах. Там они проводили время в тревоге и вынужденной бездеятельности, поскольку нечего было и думать продолжать помогать мстителям: это могло повредить малышу, за которого каждый из них охотно отдал бы свою жизнь.

— Среди бумаг Людовика XIV, — заявил однажды вечером монсеньор Людовик, — я обнаружил три пергамента с неоспоримыми доказательствами того, что я законный сын Людовика XIII и единственный наследник престола. Так вот, я хочу отдать их лжекоролю Франции… Она заплатил бы за эти документы не один десяток миллионов, если, конечно, в государственной казне еще что-то осталось… В обмен же я попрошу две вещи: вернуть нам сына и позволить свободно уехать вместе с моей Ивонной туда, куда мы сами пожелаем.

— Вы все обдумали, монсеньор, прежде чем принять столь серьезное решение? — взволнованно спросил Фариболь.

— Да, друг мой. Я все взвесил, а посему решение мое окончательно. Мне просто хочется спокойно жить где-нибудь вместе с сыном и женой. Пролито слишком много крови тех, кто пытался помочь мне, и я не хочу, чтобы вас, моих верных людей, также лишили жизни или свободы. Пусть Господь накажет моих врагов за содеянные ими преступления.

Час спустя все сидели за шатким столом, наблюдая за Фариболем, писавшим под диктовку монсеньора Людовика письмо.

— …А теперь, монсеньор, что мы напишем в конце послания?

— Мы пишем женщине, Фариболь.

— Конечно, монсеньор, но она супруга узурпатора, захватившая вашего сына, а следовательно, ваш враг.

— Это не имеет значения. Напиши следующее: «За сим, госпожа маркиза, остаюсь вашим покорным слугой».

Когда Фариболь закончил, монсеньор Людовик поставил недрогнувшей рукой свою подпись внизу послания, сложил его, запечатал и отдал Дорфьелю, которому предстояло сыграть роль доверенного лица и вручить письмо маркизе.

— Отдашь ей бумаги только после того, как она вернет моего сына, — сказал ему монсеньор Людовик. — Если же маркиза не согласится с моим решением, что маловероятно, мы будем бороться дальше.

Три недели спустя, прогуливаясь вокруг своего домика, Фариболь и монсеньор Людовик заметили всадника, нещадно погонявшего коня. Сын Анны Австрийской узнал в нем Дорфьеля.

Через несколько минут юноша уже стоял рядом с ним, протягивая письмо, запечатанное перстнем маркизы де Мэнтенон.

— Я привез хорошие новости, — сказал он.

— Спасибо, друг Дорфьель, — ответил монсеньор Людовик. — Пойдем в дом.

Там он сломал печать и быстро пробежал глазами письмо своего врага. Маркиза охотно приняла его условия и просила приехать в Лион, где ему в обмен на три пергамента вернут сына и свободу.

В порыве радости монсеньор Людовик крепко обнял плачущую Ивонну, и они решили, что она поедет в Лион вместе с Мистуфлэ, а он присоединится к ней через два дня, в назначенный маркизой срок. Его будет сопровождать Фариболь, а Онесимо и Дорфьель останутся в горах, ожидая дальнейших приказаний.

Так они и сделали.

На городской башне пробило одиннадцать утра, когда Фариболь остановил почтовую карету у дверей гостиницы «Красный лев», где» согласно письму маркизы, они и должны были поселиться. Когда монсеньор Людовик переступил порог гостиницы, навстречу ему с радостным криком выбежала Ивонна с ребенком на руках.

— Посмотри на нашего сына! — взволнованно воскликнула она, передавая мужу малыша.

Монсеньор Людовик покрыл личико младенца поцелуями, не стыдясь счастливых слез, текущих по щекам.

Пока что Маркиза держала свое слово.

Супруги поднялись в отведенные им комнаты, а Фариболь горячо приветствовал Мистуфлэ.

Но времени на отдых у них не было, поскольку близился назначенный маркизой час, когда монсеньору Людовику надлежало явиться в дом губернатора города и передать ему бумаги.

Простившись с женой и— сыном, монсеньор Людовик в сопровождении Фариболя и Мистуфлэ покинул гостиницу.

Часовой у ворот дворца губернатора, видимо, получил на их счет весьма четкие указания, потому что, едва три друга остановили своих лошадей, он дважды ударил в ворота прикладом мушкета и крикнул:

— Открыть!

Одна из створок ворот медленно скользнула в сторону на своих гигантских петлях, и трое всадников въехали в большой мощеный двор.

На пороге дворца их поджидал слуга. Когда монсеньор Людовик спешился, он вежливо ему поклонился и сказал:

— Соблаговолите следовать за мной, монсеньор, мне приказано провести вас в кабинет губернатора.

Фариболь оставил лошадь на попечение Мистуфлэ и спросил:

— Монсеньор позволит мне сопровождать его?

— Да, друг мой, — ответил брат короля, — но лишь до прихожей, ведь ты же понимаешь, что не сможешь пройти со мной к губернатору.

Монсеньор Людовик поднялся по ступеням крыльца и вслед за слугой вошел во дворец губернатора города Лиона, графа де Дарли. Минуту спустя слуга привел его в кабинет хозяина дома, где у весело пылавшего камина сидел он сам вместе с маркизом де Барбезье.

Монсеньор Людовик был серьезен и спокоен; он не заметил необычной бледности маркиза и нервной дрожи графа.

Все трое вежливо приветствовали друг друга, после чего монсеньор Людовик извлек тщательно спрятанные в его одежде бумаги и, протягивая их губернатору через стол, сказал:

— Госпожа маркиза де Мэнтенон выполнила первую часть своего обещания, и мне хочется верить, что выполнит и вторую. Теперь мой черед держать слово. Вот выкуп за моего сына и нашу свободу!

Барбезье взял пергаменты и положил их во внутренний карман камзола.

— Кроме того, — продолжал сын Анны Австрийской, — я обещал уехать из Франции, и через восемь дней обещаю покинуть ее пределы.

— Хорошо, монсеньор, — сказал маркиз. — Мадам де Мэнтенон, как вам известно из ее письма, намеревалась также выдать вам крупную сумму денег, из которой сегодня вам может быть вручена только половина.

Монсеньор Людовик ничего ему не ответил. Тогда губернатор позвонил в колокольчик и приказал явившемуся слуге:

— Передайте мешки с золотом спутникам монсеньора.

Когда все формальности были закончены, монсеньор Людовик холодно поклонился и направился к выходу. Едва он повернулся спиной, как губернатор четыре раза быстро ударил по колокольчику. В тот же миг дверь распахнулась, и два гиганта, послушные приказу вошедшего вместе с ними Сен-Мара, схватили монсеньора Людовика. Один держал его за горло, а второй надел ему на голову мешок и затянул на горле веревкой.

Едва дыша, монсеньор Людовик не мог ни кричать, ни защищаться. Вслед за этим он был связан по рукам и ногам; Сен-Map взял факел и, повернувшись к своим людям, скомандовал:

— Следуйте за мной!

Два колосса подхватили монсеньора Людовика и вслед за маркизом де Барбезье и графом де Дарли последовали за своим хозяином.

Так они спустились во внутренний дворик, где их ждала карета. В углу двора, сдерживая нетерпеливых лошадей, стояли десять всадников под командованием Росаржа.

В мгновение ока монсеньора Людовика бросили в карету, два гиганта сели по бокам от него, а Сен-Мар напротив. Маркиз де Барбезье захлопнул дверцу, и, повинуясь знаку Росаржа, всадники тронулись с места.

Примерно через час они встретили другую карету с таким же эскортом. Росарж остановил коня и быстро отдал необходимые распоряжения высунувшимся из окон второй кареты людям.

Затем оба экипажа и их эскорты поехали дальше на расстоянии двадцати шагов друг от друга, после чего свернули в разные стороны: Сен-Map направил своих солдат галопом по дороге в Невер, тогда как вторая карета не торопясь покатила по парижской дороге.

Идея о второй карете пришла в голову маркизу де Барбезье, который не без основания предположил, что Фариболь л Мистуфлэ бросятся в погоню и последуют за экипажем, проследовавшим в Париж. Когда они поймут свою ошибку, будет слишком поздно: Сен-Мар, сделав небольшой круг, уже доставит своего пленника в Бастилию.

Как и приказал монсеньор Людовик, Фариболь дожидался его в передней дворца, внимательно прислушиваясь к каждому звуку и не снимая руки со шпаги. Первые десять минут он не волновался, но, когда прошло около получаса, капитан проворчал:

— Тысяча чертей! Он там уж слишком долго. Самое время нанести визит губернатору.

И он стал подниматься по лестнице, но навстречу ему вышел лакей, сгибаясь под тяжестью двух мешков с золотыми монетами.

— Эй! — окликнул он Фариболя. — Будьте любезны помочь мне, иначе я все это уроню…

Фариболь взял у него один мешок.

— Черт возьми! — воскликнул он, почувствовав его тяжесть. — Мы сумеем этим распорядиться!

Выглянув за дверь, Фариболь поднял мешок над головой и весело крикнул Мистуфлэ:

— Ну-ка, возьми вот это!

— И это! — эхом отозвался лакей, подтаскивая второй мешок.

— Теперь осталось дождаться монсеньора Людовика… Думаю, теперь он быстро освободится, — заметил капитан.

И он снова вернулся в прихожую, не ведая о том, что пять минут, как его господин попал в плен.

Прошло еще полчаса, но в доме губернатора Лиона стояла мертвая тишина.

Охваченный беспокойством Фариболь расхаживал взад-вперед по длинному коридору, как лев по клетке. Наконец пробило шесть, а монсеньор Людовик так и не появился.

Не в силах больше ждать, Фариболь взбежал по лестнице и забарабанил кулаками в дверь кабинета губернатора.

Ему открыл лакей и высокомерно спросил:

— Что вам угодно?

— Угодно? Гром и молния! Мне угодно поговорить с монсеньором Людовиком, моим господином.

Дав слуге сильного пинка, Фариболь ворвался в кабинет и с ужасом обнаружил, что там никого нет.

— Сударь, — позвал его лакей, вызубривший свой урок назубок, — ваш господин ушел с четверть часа назад с господами де Дарли и де Барбезье.

— Врешь, мерзавец! — взревел Фариболь, схватив лакея за горло и хорошенько тряхнув. — Говори правду или я всажу тебе пулю в лоб!

— Я… я скажу все, что знаю!

— Ну же!

— На вашего господина тут напали два других господина, связали вашего господина и увезли вместе с остальными господами…

— Что за тарабарщина? Говори, куда увезли?

— Они спустились во внутренний дворик… и я почти уверен, что выехали через ворота, ведущие к реке, к Сене…

— Ах, негодяи! Как ловко они нас обманули! — простонал Фариболь. — Но ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последним!

Заткнув пистолет за пояс, он вновь обратился к лакею:

— Как зовут тех двоих, что связали моего господина?

— Я знаю только имя их начальника. Это господин де Сен-Мар.

— Он! — в испуге воскликнул Фариболь. — Тогда все пропало!

В два прыжка он оказался в прихожей, распахнул дверь и крикнул Мистуфлэ:

— Предательство!

Мистуфлэ, тоже страшно волновавшийся все это время и уже собиравшийся присоединиться к своему Другу, озадаченно переспросил:

— Что вы сказали, хозяин?

— Монсеньор Людовик в плену. Его увез Сен-Мар. — И, вспрыгнув в седло, добавил: — Возвращайтесь в гостиницу и предупреди мадам Ивонну. Через полчаса я к вам присоединюсь.

Ворота распахнулись перед ними и, пришпорив лошадей, они вылетели на дорогу и поехали каждый в своем направлении: Мистуфлэ к гостинице, а Фариболь обогнул усадьбу губернатора, свернул к Сене и поскакал по парижской дороге.

— Сто тысяч чертей! — кричал он ветру. — Я убью этого негодяя Сен-Мара, не будь я Фариболь!

Но трюк похитителей удался на славу, и бедняга Фариболь, усталый и растерянный, вернулся в гостиницу без каких-либо известий о судьбе монсеньора Людовика.

Первой задачей друзей стало найти, куда отвезли их господина, а уже потом попытаться помочь ему. Фариболь, Мистуфлэ и Онесимо бродили по дорогам, спрашивая, умоляя, дерясь и подкупая, пока не узнали, что в Бастилию недавно доставили какого-то таинственного пленника. Приходилось начинать все сначала, строя планы спасения.

Ивонну с сыном и юным Дорфьелем отправили на время к алхимику Эксили, давно предлагавшему всем им убежище в Париже. Внешне оно казалось совершенно безобидным — обыкновенная аптека, — тогда как, пройдя по узким темным коридорам, посетитель попадал в обширное подземелье, о существовании которого даже не подозревал.

Но злой судьбе было угодно, чтобы случайно проходивший мимо Ньяфон узнал среди входящих в аптеку Мистуфлэ. С тех пор это чудовище день и ночь не опускало глаз с убежища друзей, стремясь выяснить, не укрылась ли там же и Ивонна.

Ненависть не давала ему покоя, а когда уставала ненависть, он черпал силы в жажде мщения.

Глава XXVI

КАРЛИК И ДАМА

Близилась ночь. Спустившись в подземелье Эксили, Ивонна думала о трех своих храбрых друзьях, вновь отправившихся к Бастилии, дабы в очередной раз попытаться разузнать хоть что-нибудь о монсеньоре Людовике.

Оставшись без верных защитников, она старалась не поддаваться дурным предчувствиям и гнала их прочь.

За себя она не боялась, зная, что у нее хватит сил бороться дальше, но, если с ней что-то случится, каково будет малышу?

Растревоженная этими мыслями Ивонна подошла к колыбели сына и с нежностью посмотрела на его крохотное личико… Внезапный шум наверху заставил ее вздрогнуть, и, повернувшись к Дорфьелю, она спросила:

— Ты ничего не слышал?

Клевавший носом юноша встрепенулся и переспросил:

— Что, мадам?

— Прислушайся… Я не могла ошибиться… Кто-то вошел в дом.

И действительно, сверху вновь донесся звук тяжелых шагов, но на этот раз ее слух уловил еще шаги, где-то в начале подземного коридора.

— Вы правы, сударыня! — подтвердил Дорфьель. — Судя по шагам, эти люди что-то ищут. Он нашли ложный вход… я слышу, как они закрыли ведущую туда дверь… Теперь спускаются… Они уже в первом коридоре… Но что это за грохот?

— Они вышибают прикладами мушкетов запертые двери… Это враги.

Юноша убедился, что его шпага свободно выходит из ножен, зарядил два пистолета и встал рядом с Ивонной, продолжавшей прислушиваться к продвижению противников.

Суматоха в коридоре постепенно затихала.

— Они не нашли вход в наше убежище, — с облегчением вздохнул Дорфьель, — старый Эксили устроил здесь настоящий лабиринт. Скоро им это надоест…

— Возможно… Но нам не помешает подстраховаться, — ответила ему Ивонна, слишком хорошо знакомая с хитростью и коварством своих врагов.

Она направилась в дальний угол подземелья, где с потолка свисали две резиновые трубки, другим концом выходившие под прилавок аптеки. Приложив к уху одну из них, можно было слышать все, что говорится наверху.

Это была изобретение Эксили, которому по разным причинам не всегда хотелось показываться перед посетителями.

Ивонна взяла одну трубку, а другую протянула Дорфьелю. До них четко и внятно долетали слова незваных гостей.

— Нет, монсеньор, — говорил один, — осмотренный нами коридор не ведет ни к какому потайному убежищу.

— Мы перевернули все вверх дном, — вторил ему второй, — и не нашли ничего подозрительного.

Им ответил хриплый скрипучий голос, услышав который Ивонна вздрогнула: это снова был Ньяфон.

— Но те, кого я ищу, здесь! — возразил карлик. — Им просто больше негде быть, и вы притащите их сюда живыми или мертвыми, понятно?

Опять на деревянной лестнице, а затем в коридоре раздались шаги, мушкетные приклады простукивали стены… Не избежала этой участи и вращающаяся панель, являвшаяся входом в убежище, но, к счастью, ни один удар не пришелся по замаскированному рычажку, открывавшему ее.

За звуками шагов и ударов слышался голос Ньяфона, науськивавшего солдат, словно охотничьих собак.

В ярости от того, что поиски ни к чему не привели, но твердо веря в свою правоту, мерзкий карлик решил прибегнуть к своему излюбленному средству: огню.

— Теперь они выскочат, как крысы! — крикнул он своим людям. — Крушите все, что попадется на глаза. Через: минуту должно полыхать все здание! Если они не захотят выйти, тем хуже для них… Ну же! За работу!

Ньяфон оставался в коридоре до тех пор, пока огонь не вынудил его уйти; ему очень хотелось своими глазами увидеть развязку столь интересного спектакля.

Ивонна с ужасом слушала слова карлика, а затем крики, вопли и проклятия остальных преследователей. Мгновение спустя дом Эксили уже пылал изнутри, и языки пламени, как змеи, расползались в разные стороны.

Сквозь щели в подземелье начал проникать дым грозя беглецам удушьем.

Тогда Ивонна сорвала с кровати ребенка простыни, завернула в них малыша и передала его Дорфьелю со словами:

— Сейчас мы выйдем отсюда. Надеюсь, нам удастся добраться до лестницы. Я отвлеку внимание Ньяфона, а ты, воспользовавшись дымом, незаметно проскользнешь сзади меня, а затем вверх по лестнице, на улицу. Не забудь задержать дыхание, а то кашель выдаст тебя. Пока Ньяфон и его люди будут заняты «вой, беги в гостиницу месье Матэ, возьми там лошадь и без промедления и задержек в пути скачи с моим сыном в замок де Бреванн… Ради Бога, не спорь со мной, лучше сделай все так, как я сказала, иначе все мы погибнем.

Приводя задуманный план в исполнение, они подошли к порогу. Ивонна повернула панель и вышла в коридор.

— Я здесь, чудовище! — насмешливо крикнула она ему.

Карлик издал победный клич, но, испугавшись, что вслед за Ивонной выйдут ее неизменные спутники, воскликнул:

— Ко мне! На помощь!

А затем в два прыжка оказался рядом с Ивонной, во та выхватила кинжал и, держа его у шеи карлика, пригрозила:

— Еще одно движение, и ты покойник.

Испуганный карлик застыл, как адское изваяние.

Ивонна опустила кинжал и сказала:

— Я добровольно отдаюсь в твои руки. Иди, я следую за тобой.

Потом, обращаясь к людям Ньяфона, она крикнула:

— Вы свободны, Ньяфон получил все, что хотел, и больше в вас не нуждается!

Ее лицо внезапно озарилось радостной улыбкой: сквозь клубы дыма она заметила Дорфьеля, благополучно миновавшего все преграды. Затем улыбка Ивонны стала высокомерно-презрительной и, взяв карлика под руку, она сказала:

— Ньяфон, ты искал меня и нашел. Теперь выведи меня отсюда.

Но не карлик вел даму, а она буквально тащила его за собой сквозь толпу сбежавшихся посмотреть на пожар любопытных парижан.

Когда они вышли на площадь, крыша дома рухнула, к вящему удовольствию зевак.

Затем Ивонна одарила карлика ехидной улыбкой и спросила:

— Не люблю ходить пешком, да и какое же это похищение без кареты? Ведь ты приехал в карете? Или твое внезапное дворянство столь ничтожно, что ты не смеешь показаться в экипаже?

В ответ горбун молча указал пальцем на карету, стоящую метрах в пятидесяти от них. Ивонна подошла к ней, открыла дверцу, впихнула туда Ньяфона, села сама и крикнула кучеру:

— Ты знаешь, куда ехать.

Карета тронулась, и прошло немало времени, прежде чем пассажиры возобновили прерванную беседу. Ньяфон был напуган. Он предполагал захватить Ивонну, сломить его волю и превратить в свой послушный инструмент, думая, что после рождения сына она станет больше дорожить своей жизнью. Но, встретив в ней еще больше решительности и хладнокровия, чем прежде, карлик чувствовал себя весьма неуютно.

После долгих размышлений он решил, что сын монсеньора Людовика наверняка погиб в огне пожара, и поэтому Ивонна, замыслив какую-то жуткую месть, столь спокойно сдалась ему.

— Эй, Ньяфон, — спросила она с насмешливой улыбкой, — к чему такая грусть? Ведь ты же получил все, что хотел! А, я знаю, что с тобой… Ты боишься. Да, боишься доведенной до отчаяния женщины, которая, не задумываясь, могла всадить в тебя кинжал… Ты видел мой кинжал? Он не такой, как все прочие, Ньяфон, и я понимаю твой страх. Впрочем, как ты мог догадаться, что он отравлен? О нет, не вздрагивай так, не весь, а только его кончик… Так вот, яд Эксили убивает на месте, достаточно пустячной царапины… Но я уверена, до такой крайности не дойдет, мы ведь отныне добрые друзья, правда?

— Послушай, Ивонна, — проскрипел в ответ карлик, — ты забываешься. Ты считаешь себя сильной лишь потому, что в пожаре погиб твой сын…

— Мой сын? — Ивонна от души расхохоталась. — Ты рехнулся от знатности, Ньяфон! Мой сын далеко, в надежном месте, и я сразу же туда отправлюсь, после того как закончу кое-какие неотложные дела в Париже.

Реакция Ивонны не вызывала сомнений в том, что она говорит правду.

— У меня есть и другие хорошие новости для тебя… — продолжала Ивонна. — Все мои друзья отправились этим вечером прогуляться при луне. Тебе ведь очень досадно, что и они не сгорели в доме бедняги Эксили? Но ты не расстраивайся, вы еще встретитесь… Кстати, куда мы едем? Париж остался позади…

Стараясь совладать с собой, Ньяфон также изобразил улыбку и насмешливо ответил:

— Мы на дороге в Версаль.

— Ах, Версаль! — вскричала Ивонна, разыгрывая полный восторг. — Как чудесно! Всегда мечтала побывать во дворце…

— Я сказал, что мы на версальской дороге, но это не значит…

— Ах, нет? Так куда же мы едем?

— Неподалеку от Версаля у меня дом, где ты сможешь насладиться свежим воздухом и пением птиц…

Но в этот день даже ирония не могла помочь Ньяфону, потому что Ивонна, быстро опустив стекло окошка, крикнула кучеру:

— Сворачивай к Версальскому дворцу!

Карлик хотел было тоже кинуться к окошку, но его остановил взгляд Ивонны, холодный и твердый, как клинок шпаги. В нем читался смертный приговор. Как бы в подтверждение его мыслей, женщина положила руку на кинжал.

Сжав кулаки и задыхаясь от гнева и бессильной ярости, Ньяфон вновь откинулся на сиденье кареты. Он был побежден.

— Со стороны столь галантного кавалера просто невежливо отказывать даме в исполнении ее маленьких капризов, — невозмутимо заметила Ивонна. — Это даже недостойно обсуждения… Мы едем в Версаль.

— Я повторяю, Ивонна, ты забываешься… Пока что я в твоей власти, поскольку имел глупость оставить тебе оружие, но не забывай, как я ненавижу тебя, и будь благоразумной, иначе ты дорого заплатишь за все.

— Послушай, Ньяфон, твоя мечта сбылась, и я готова следовать за тобой куда угодно… даже в дом твоей матери.

— Что? — в изумлении вскричал карлик.

— Не надо так пугаться, друг мой, — продолжала Ивонна, — хотя мне и известно, что ты сын нашей обожаемой королевы, я постараюсь сохранить это в тайне… Могу себе представить, каково бедной женщине публично признать своим ребенком такое чудовище!

— Что ты задумала?

— Просто хочу засвидетельствовать свое почтение августейшей маркизе де Мэнтенон…

— И ты осмелишься…

— О, я никогда бы не решилась нанести ей визит, если бы меня не сопровождал ее родной сын…

— Ивонна! Знай, что я не стану помогать тебе. Как только мы въедем в ворота дворца, я позову королевскую стражу. Что ж, мне придется отказаться от удовольствия придумать тебе казнь самому, но по крайней мере я смогу увидеть тебя на виселице.

— Что с тобой, Ньяфон? — спокойно спросила Ивонна.. — Тебе надоело жить?

— Мне?

— Именно. При малейшей попытке что-либо предпринять, тебе придется познакомиться с моим кинжалом. Я же буду так горько рыдать над твоим трупом, что стража сжалится надо мной, а так как обнаружить этот яд невозможно, меня просто отпустят…

В этот момент они въехали в ворота дворца. Ньяфон заерзал на сиденье, но Ивонна пригрозила:

— Одно лишнее слово, и я убью тебя!

Карета остановилась у крыльца, и они вышли. Ньяфон был бледен, как полотно. Он с трудом переставлял ноги, его била нервная дрожь.

Обращаясь к поспешившему им навстречу слуге, Ивонна высокомерно сказала:

— Ты нам не нужен. Мы знаем, как пройти в покои маркизы де Мэнтенон.

Когда они остались одни, она шепнула Ньяфону:

— Послушай, хватит дрожать! Можно подумать, что ты боишься встречи со своей августейшей матушкой.

Карлик больше не сопротивлялся. Ивонна снова взяла его под руку, и он послушно пошел вперед, помня о ее отравленном кинжале.

Но его единственный глаз злобно сверкал при одной мысли о том, что здесь, где столько королевской стражи и верных маркизе солдат, он даже не может позвать на помощь и избавиться от своего врага.

Так они дошли до входа в покои королевы, и слуга, хорошо знавший Ньяфона в лицо, поспешил доложить своей госпоже о его визите.

Уже несколько дней маркиза старалась как можно меньше появляться на людях. Под самыми разными предлогами она не покидала своих покоев, читая донесения и письма, доставляемые ей ее шпионами. На самом же деле королева просто опасалась публичного скандала: несколько членов королевской семьи умерло самым необъяснимым образом, и во дворце пронесся слух, что здесь не обошлось без яда. Ей грозило разделить судьбу прежних фавориток Людовика XIV. С другой стороны, король серьезно занемог, и болезнь могла свести ее в могилу. Но если он умрет, что будет с ней? Это-то волновало ее больше всего.

Ей нужен был совет, и, услышав о приходе Ньяфона, королева решила немедленно его принять.

Когда горбун и Ивонна вошли в ее кабинет, она холодно осведомилась:

— Ты хотел видеть меня? Зачем?

Но за него ответила Ивонна:

— Нет, мадам. Это я привела сюда вашего сына против его воли.

— Моего сына? — в испуге вскричала маркиза де Мэнтенон.

— Сударыня, мне бесполезно лгать.

— Но кто вы такая?

— Супруга монсеньора Людовика.

Маркиза превосходно умела владеть собой, и только сильно побледневшее лицо выдавало ее страх.

— Подобное признание, — продолжала Ивонна, — означает также и то, что прежде чем явиться к вам, я приняла все необходимые меры предосторожности. Как бы ни были вы могущественны, я вас не боюсь.

С этими словами она сделала шаг вперед, и Ньяфон, следивший за каждым ее движением, расценил это как возможность нанести ответный удар. -Но он просчитался. Ивонна отнюдь не утратила бдительности, и ее кинжал, сверкнув, опустился на его протянутую к ножнам руку.

К ужасу маркизы, Ньяфон, корчась в страшных судорогах, упал на пол и через мгновение умер у ног ненавидимой им женщины. Даже смерть не сумела разжать ему кулаки, и казалось, что он, продолжает угрожать ей с того света.

Не сводя глаз со скрюченного трупа горбуна, королева тяжело опустилась в кресло.

Пользуясь моментом, Ивонна приблизилась к ней и, угрожая кинжалом, зловещим шепотом произнесла:

— Клянусь, что поступлю с вами так же, если вы не спасете монсеньора Людовика.

— Простите, простите меня… — еле выговорила маркиза, ожидая, что клинок вот-вот вонзится ей в грудь.

— Сударыня, ваши слова вызваны не раскаянием, а страхом.

— Сжальтесь надо мной! Скажите, что я должна сделать?

Страх парализовал ее волю. Ее сын Ньяфон, родство с которым она держала в строжайшем секрете, лежит мертвый. После ухода Ивонны ей еще предстоит отделаться от трупа… Кричать и звать на помощь она также не может, поскольку эта страшная женщина владеет ее тайной… А перед глазами пляшет лезвие отравленного кинжала…

— Я в вашей власти, — повторила она. — Как мне спасти свою жизнь?

— Спася жизнь монсеньора Людовика.

— Но как?

Не опуская кинжала, Ивонна вынула из-за корсажа бумагу и протянула ее маркизе:

— Подпишите это.

Королева взяла пергамент, быстро подошла к столу, обмакнула перо в чернила, даже не читая, поставила свою подпись.

— Теперь печать.

Маркиза повиновалась.

— Позовите начальника стражи, пусть он доставит эту бумагу по назначению.

Не колеблясь ни секунды, маркиза позвонила в колокольчик и передала документ явившемуся на ее зов офицеру.

Одержав полную победу, Ивонна вновь обратилась к королеве:

— Сударыня, мне известно, что несколько членов королевской семьи отравлены. Здесь лежит труп Ньяфона, и стоит мне захотеть, весь Париж узнает о том, что это ваш сын, и вас обвинят в его убийстве. Но вы подписали нужную мне бумагу, и я обещаю хранить вашу тайну… Чтобы избавиться от трупа, вам понадобится некоторое время, за которое я смогу без помех покинуть дворец. Вы согласны? — спросила Ивонна, вновь поднося кинжал к ее лицу.

Маркиза лишь молча кивнула.

Тогда супруга монсеньора Людовика склонилась перед королевой Франции в прощальном поклоне и покинула ее покои.

Выйдя на улицу, она села в карету Ньяфона и приказала вознице ехать в замок де Бреванн.

Глава XXVII

ФАРИБОЛЬ И МИСТУФЛЭ В БАСТИЛИИ

Когда несколько часов спустя Фариболь, Мистуфлэ и Онесимо вернулись в аптеку Эксили, их ожидало страшное зрелище: перед ними было пепелище, подземелье открылось взорам досужих зевак, и ни души…

Свидетели пожара сказали им, что аптека давно пустовала и им даже в голову не пришло, что надо кого-то спасать.

Все пошло прахом! Как быть дальше? Ивонна с сыном и Дорфьель могли лишь чудом избежать страшной смерти в огне. А так как все трое были добрыми христианами, они решили проверить, не совершил ли Господь подобное чудо, и отправить Онесимо в замок де Бреванн. Если Ивонна выжила, она могла быть только там. Фариболь и Мистуфлэ остались бродить среди пепелища, боясь обнаружить обгоревшие трупы своих друзей.

За этим невеселым занятием их и застал офицер королевской стражи. Первым побуждением двух забияк было обнажить шпаги, но мушкетер лишь улыбнулся и спросил:

— Эй, вояки! Не один ли из вас некий Фариболь?

— Это я, — с вызовом и удивлением ответил капитан.

— Черт возьми! Вот уж не думал найти вас среди этих головешек… В адресе указана аптека, а имя получателя — Фариболь. А, понимаю, ваш дом сгорел… Примите соболезнования, монсеньоры.

— Благодарю, — ответил Фариболь в полной уверенности, что над ним издеваются. — И зачем я вам понадобился?

— Вот, возьмите, — сказал мушкетер, протягивая ему сложенную и запечатанную бумагу.

— Что это?

— Письмо?

— Откуда?

— Из королевского дворца.

— Из Версаля? От… ко… короля?

— Нет, от маркизы де Мэнтенон.

— Но я ее не знаю и никогда не видел!

— Ну и что? — рассмеялся мушкетер. — Возьмите же! Я просто выполняю поручение, и мне надо торопиться назад.

Фариболь взял наконец письмо, и офицер сразу же ускакал.

Раздираемый недоверием и любопытством капитан сломал печать и, быстро прочитав послание, выдал целый залп своих излюбленных ругательств:

— Сто тысяч чертей! Гром и молния! Ну и сюрприз!

Мистуфлэ, читавший письмо через плечо Фариболя, присоединил свой голос к восторженным воплям капитана:

— Боже мой! Клянусь всеми святыми! Вот это новость! Пресвятая дева! Свершилось правосудие Господне!

Вскоре друзья уже подходили к Бастилии. Оба шли с важным видом, гордо подняв головы и элегантно держа правые руки на эфесах шпаг.

Когда они взошли на подъемный мост, вооруженный мушкетом часовой крикнул им:

— Убирайтесь! Здесь не место для прогулок!

— Черт возьми, приятель, — ответил Фариболь тоном, исполненным достоинства, — убери-ка свою дурацкую пушку и передай офицеру, что с ним хотят поговорить по весьма важному и неотложному делу.

Слова и манеры славного капитана произвели должное впечатление, и часовой крикнул:

— Командира к воротам!

На его зов явился офицер в сопровождении нескольких солдат.

— Сударь, — обратился к нему Фариболь, протягивая пергамент, — не сочтите за труд ознакомиться с этим.

Прочитав бумагу, офицер снял шляпу, отвесил двум друзьям глубокий поклон и ответил:

— Я в вашем полном распоряжении. — И скомандовал своим людям: — На караул!

— Пустое, сударь, пустое… — отмахнулся Фариболь. — Столь важным людям, как мы, подобает скромность… Возьмите четырех солдат и проводите нас к коменданту.

В таком составе они и подошли к домику коменданта. Перед дверью Фариболь задержал офицера и сказал:

— Пусть ваши солдаты подождут здесь, а вы пойдете со мной. У господина де Сен-Мара дурные манеры, и, если он откажется исполнить приказ короля, ваша шпага будет не лишней.

— Слушаюсь, монсеньор, — ответил офицер и положил руку на эфес.

Комендант спокойно дремал в кресле, но был беспардонно разбужен грохотом пинком открываемой двери.

— Какого черта! — вскричал он. — Кто посмел явиться без приглашений?

— Я, монсеньор, — ответил Фариболь и, не снимая шляпы, вошел в комнату.

Сен-Map одним прыжком оказался на ногах. Его лицо исказили страх и изумление, рассудок отказался верить глазам, а руки подчиняться рассудку. Перед ним, в Бастилии, во всей красе стоял его давнишний грозный противник, прославившийся своей изворотливостью и умением путать следы…

— В… вы здесь? — только и сумел выдавить из себя Сен-Мар.

— Представьте себе, да! И со мной господин э-э… де Мистуфлэ. Вы, вероятно, помните его замечательный трюк с переодеванием в Пиньероле? А как вам понравился тупоумный рыбак с острова Святой Маргариты? Вспомнили? Чудесно, чудесно… Так как вы поживаете, дражайший господин де Сен-Мар?

Приняв слова Фариболя за очередной блеф, комендант насмешливо ответил:

— Черт возьми, капитан Фариболь! На здоровье я не жалуюсь, и это лишнее доказательство того, что в тюрьмах не столь нездоровый климат, как принято считать.

— Полностью с вами согласен.

— Но, правды ради, следует признать некоторую разницу между условиями содержания заключенных и жизнью коменданта… Впрочем, вам предстоит убедиться в этом лично.

— Вы и представить себе не можете, насколько вы близки к истине.

— С вами приятно беседовать, дорогой мой, но служба прежде всего, — с улыбкой ответил Сен-Мар и обратился к офицеру: — Бросить этого человека в самый сырой застенок!

Но офицер и бровью не повел.

— Извините, господин комендант, — вежливо проговорил Фариболь, — но, боюсь, вы заблуждаетесь… — И приказал: — Бросить этого человека в самый сырой застенок!

Офицер сделал шаг вперед и холодно произнес:

— Вашу шпагу, сударь!

Комендант отскочил назад и заорал:

— Вы что, с ума сошли?

— Дорогой мой Сен-Мар, — снова заговорил Фариболь, — вы отказываетесь подчиниться указу короля и тем самым нарываетесь на очень серьезные неприятности.

— Указ короля?

— Вот, ознакомьтесь.

Дрожащими руками комендант развернул пергамент, и у него волосы встали дыбом, когда он прочитал:

КОРОЛЕВСКИЙ УКАЗ

Настоящим Указом, мы, Людовик XIV, король Франции, через нашу августейшую супругу, маркизу де Мэнтенон. обязуя всех наших верных подданных оказывать тому всяческую помощь и содействие, предписываем нижеследующее:

Господину Фариболю, с отобранными по его усмотрению людьми, незамедлительно прибыть в наш замок Бастилию и принять на себя командование и управление оным. Дабы никто не смел чинить ему препятствий, заявляем, что настоящий Указ есть в то же время и патент коменданта означенного замка.

В отношении своего предшественника, господина де Сен-Мара, господин Фариболь поступит согласно своему усмотрению, но в интересах безопасности и спокойствия нашего королевства.

Помимо вышеизложенного, господину Фариболю укажут камеру узника, о котором он говорил нам в конфиденциальной беседе. Узник сей подлежит незамедлительному освобождению.

ЛЮДОВИК, КОРОЛЬ ФРАНЦУЗСКИЙ

И под этой подписью стоял хорошо знакомый бывшему коменданту росчерк маркизы де Мэнтенон, скрепленный королевской печатью. Подлинность документа была очевидна.

Но Сен-Мар отказывался верить собственным глазам.

— Нет! — вскричал он. — Его величество не мог издать такой указ! Я никогда не отдам вам монсеньора Людовика! У меня есть приказ убить его, но не выпускать живым!

— Тысяча чертей! — возмутился Фариболь. — Мое терпение лопнуло! — И крикнул в окно: — Эй, стража!

Четыре солдата мгновенно явились на его зов, и новый комендант Бастилии приказал:

— Арестовать и обезоружить этого человека. Если он окажет сопротивление, не бойтесь продырявить ему шкуру.

Сен-Мар наконец понял, что прекословить бесполезно, и шпага выпала из его рук.

— Сила на вашей стороне, — мрачно сказал он, — и я сдаюсь.

— Браво, сударь! Это самый разумный поступок в вашей жизни. Пойдемте.

У входа их встретили два тюремщика.

— Эти господа покажут нам дорогу, — добавил Фариболь.

— Вы позволите совет, хозяин? — осведомился Мистуфлэ.

— А что такое?

— Сен-Map заслуживает жесточайших пыток.

— Но, Мистуфлэ, он вел себя достойно, и я решил смягчить ему наказание.

— Но, хозяин, я перехватил его взгляд и все понял.

— Что же ты понял?

— Что он замыслил нечто скверное. Я бы посоветовал вывернуть ему карманы.

Едва Мистуфлэ успел закончить фразу, как Сен-Мар выхватил спрятанный в одежде кинжал и бросился на Фариболя.

— А, проклятый разбойник! — вскричал он. — Я не смогу уже убить монсеньора Людовика, зато успею убить тебя!

Но Мистуфлэ, ни на секунду не терявший его из вида, с такой силой ударил бывшего коменданта по руке, что тот выронил оружие и, корчась от боли, покатился по плитам пола.

— Черт возьми, Мистуфлэ! — воскликнул Фариболь. — Ты снова спас мне жизнь… Что же, теперь мы отплатим этому злодею за его любезность и благородство.

По приказу Мистуфлэ, тюремщик схватил Сен-Мара, собираясь его связать, но тот в испуге, что пришел его последний час, быстро проговорил:

— Меня не надо пытать, я и так расскажу вам все. Спрашивайте.

Но Фариболь, не доверяя ему, обратился к тюремщикам:

— В каком камере содержится Железная Маска?

Но Сен-Map опередил их с ответом:

— Монсеньор Людовик в камере номер три. Я хочу жить, и говорю вам правду.

— Ваша искренность столь же очевидна, как и ваш страх, — улыбнулся Фариболь и снова обратился к тюремщикам: — Ведите меня к этой камере.

Мистуфлэ пошел вслед за ним, часто оборачиваясь на Сен-Мара, оставленного под присмотром солдат. Гигант полагал, что его учитель слишком мягко обошелся с негодяем, который был опасен, пока жив.

Монсеньор Людовик поднялся с первыми лучами зари, зажег факелы и огонь в очаге.

Недавно с него сняли столь мучившую его железную маску и заменили ее другой, из черного бархата, которую он мог снимать по ночам.

Этим утром монсеньор Людовик сидел, оперевшись локтями о стол, и, как обычно, думал. 6 своей жене и сыне. Погруженный в свои мысли, он не слышал ни скрипа двери своей камеры, ни шагов двух человек, вошедших в нее. Между тем эти двое приблизились к нему и склонились в глубоких поклонах.

— Сир!

Он вздрогнул, обернулся и, увидев стоящих перед ним людей, провёл ладонью по лицу, словно отгоняя видение. Но видение не исчезло.

— Фариболь! Мистуфлэ! — пробормотал он тогда.

Два друга пали перед ним на колени, и капитан взволнованно произнёс:

— Сир, возблагодарим Господа, открывшего двери темницы и вернувшего вам свободу и счастье. Быть может; скоро Он вернет вам также и королевство ваших предков.

— Свобода! Счастье! — не веря своим ушам, повторяй монсеньор Людовик.

— Сир, — заметил благоразумный Мистуфлэ. -Каждая минута дорога. Надо бежать как можно быстрее.

— Бежать? Так это снова побег?

— Черт возьми, я и сам ничего не понимаю! — воскликнул Фариболь со своей обычной прямотой. — Лучше прочтите это сами.

И он передал узнику пергамент с королевской печатью, прочитав который тот заявил:

— Кажется, я понимаю… Ивонна опять рисковала жизнью ради моего спасения…

— Тысяча чертей! — воскликнул Фариболь» шлепнув по плечу своего друга. — Ты иногда бываешь изрядно туп, Мистуфлэ. Как ты сразу не догадался?

— Вы правы, хозяин, — ответил силач, пряча улыбку.

— Да, друзья мои, — сказал монсеньор Людовик, — нам надо быстрее покинуть эти стены. Одному Богу известно, какой ценой досталась Ивонне моя свобода…

— Людовик XIV при смерти, сир, — как бы невзначай обронил Мистуфлэ.

Узник застыл на пороге.

— Да, сир, — подхватил Фариболь. — И если хотите убедиться в этом сами, вот вам охранная грамота, которая откроет вам двери Версаля. Мы заготовили ее еще давно и ждали подходящего момента.

— А как же вы?

— Я прошу вашего разрешение остаться здесь вместе с Мистуфлэ и немного поуправлять этим исполинским клоповником. Похоже, я начал входить во вкус… Не помешает также немного поболтать о политике с моим предшественником, он с нетерпением ждет моего прихода.

— Как хотите, друзья, но обещайте не делать глупостей.

— Глупостей, сир? Ну что вы! Это был бы слишком дурной пример для моих подчиненных.

Все трое покинули темницу. В коридоре Фариболь приказал ожидавшим его тюремщикам:

— Ступайте в сторожевую башню, я скоро приду.

Охраняя монсеньора Людовика от неприятных сюрпризов, Фариболь и Мистуфлэ спустились с ним во двор и вывели лошадь из конюшни Сен-Мара.

Сын Анны Австрийской вскочил в седло и протянул друзьям руку; те почтительно ее поцеловали, и он ускакал, ни разу не оглянувшись. Когда монсеньор Людовик показал приказ нового коменданта последнему на своем пути часовому и беспрепятственно переехал подъемный мост, Фариболь и Мистуфлэ облегченно вздохнули.

— Уф! — выдохнул капитан, радостно потирая руки. — Все прошло прекрасно!

— Надеюсь, так будет до конца, — заметил осторожный Мистуфлэ.

— До какого еще конца?

— Я хотел сказать, пока мы вновь не увидим того, кого только что проводили.

— Черт возьми! — воскликнул Фариболь, задумавшись над словами Мистуфлэ. — Ты, как всегда, прав, и я уже чувствую знакомый зуд в ногах…

— Тогда поехали, хозяин.

— Высокий пост, коим меня почтили, — высокопарно заговорил Фариболь, — налагает на меня определенные обязанности, и я не могу ими пренебречь… Черт меня побери, если я понимаю, почему меня назначили комендантом… Но раз уж так произошло, и до того, как меня заставят подать в отставку, я бы хотел, чтобы в истории остался след моего пребывания в Бастилии… в качестве коменданта, разумеется.

— Вы правы, хозяин, Сен-Мар…

— Было бы невежливо заставлять его ждать.

Вся радость друзей растаяла, как дым, когда они обнаружили, что Сен-Map исчез. Подкупив тюремщика, он бежал вместе с ним через ворота самой дальней башни, где часовой еще не знал о приезде нового коменданта и злосчастной судьбе старого.

— Черт побери! — в отчаянии вскричал Фариболь, сжав кулаки. — Подумать только, из-за этого негодяя я вынужден бросить на произвол судьбы столь важный пост!.. Но нам пора, Мистуфлэ, а то на нашу долю может выпасть слишком много не очень веселых приключений.

Мистуфлэ не заставил просить себя дважды, и минуту спустя, к вящему изумлению офицера стражи, новый комендант и его майор пулей вылетели из ворот и погнали своих лошадей так, словно их преследовали все тюремщики Бастилии.

Глава XXVIII

СОЛНЦЕ ПОСЛЕ БУРИ

Уже рассвело, но лучи солнца с трудом пробивались сквозь густой зимний туман, окутавший землю холодной влажной пеленой.

Бледный рассеянный свет просачивался сквозь неплотно задвинутые занавеси на окнах покоев, где умирал Людовик XIV.

Он был один.

Король, могущество которого заставляло трепетать соседних монархов, чей двор поражал всю Европу своим блеском, роскошью и постоянными празднествами, теперь лежал, покинутый всеми и предоставленный лишь боли и страданиям, как когда-то его мать, королева Анна Австрийская.

Если между приступами боли он вспоминал ее, то сколь горьким разочарованием это было для короля и сколь страшным уроком для сына, омрачившего последние минуты жизни своей матери.

Его дыхание было хриплым и прерывистым; лоб покрылся холодным потом. Жизнь уходила из него. Широко открытыми глазами король смотрел в пустоту, словно пытаясь постичь бесконечность.

Вдруг по его телу прошла: судорога, он сделал слабое усилие приподняться, но вновь без сил упал на свое ложе.

Вот уже несколько минут его преследовало ужасное видение.

Рядом с кроватью, еле различимый в царившем полумраке, возник призрак. Он медленно проплыл к изголовью умирающего и вперил в него пронизывающий взгляд.

Это был он сам…

Он узнал свое лицо, фигуру, особый наклон головы… Только тот, второй, двигался, а он не мог поднять головы, чтобы лучше его рассмотреть.

Внезапно глухой, словно идущий из-под маски голос прозвучал у самого уха:

— Людовик, король Французский, помнишь ли ты прошлое своё, а если да, раскаиваешься ли в нем? Пробил твой час предстать пред высшим Судьей, который спросит тебя: «Каин, что сделал ты с братом своим?»

Людовик XIV учащенно задышал и сделал почти уже непослушной рукой жест, как бы отгоняя назойливое видение.

— Людовик, король Французский, — продолжал голос, — дабы мог ты умереть спокойно и дабы не мучилась душа твоя, знай, что брат твой прощает тебя. Прощает, хотя ты и не ведал милосердия… Когда на челе твоем красовалась корона, его лицо закрывала страшная маска. Когда ты купался в роскоши и жизнь твоя была полна наслаждений, он томился в темнице.

Предатель, ты нарушил слово, данное умирающей. Палач, ты покарал своего брата, доверчиво протянувшего тебе руку… Ты был бы проклят вовеки, но Небу угодно послать его к твоему смертному одру, дабы услышал он твой последний вздох и наказал тебя своим прощением…

Умри же с миром, Людовик, мне было отказано в короне моих предков, но сын Людовика XIII и Анны Австрийской носит корону жертв и мучений и не желает пятнать ее.

Покойся же с миром, король Французский. На престол после тебя взойдет твой правнук, поскольку законному сыну Анны Австрийской слишком хорошо известны низость и грязь, окружающие трон.

Оставь же корону ему и его потомкам, и пусть свидетелем тому станет Господь, Он слышит все, и Он рядом.

Предсказание, данное при нашем появлении на свет, звучало так: «Рожденные в один день, умрут в один день»…

Сегодня оно сбудется. Облаченный в пурпур наших предков, ты сойдешь в могилу, а брату твоему суждена безвестность.

Ты обретешь покой прощения, а он — покой забвения, ибо Бог справедлив.

Освобождая душу твою от бренной плоти, Господь освободил и узника Бастилии, Железную Маску.

Покойся с миром, брат твой прощает тебя…

Людовик XIV, словно подхваченный неведомой силой, резко приподнялся на ложе и, протягивая руки, издал душераздирающий крик.

Услышав его, в покои сбежались придворные и слуги с факелами. Все преклонили колени, вновь выказывая свое почтение умирающему королю. Среди первых вошел кардинал де Роан и благословил несчастного, бросающего по сторонам огромных покоев испуганные взгляды…

Видение исчезло.

И тогда губы Людовика XIV сложились в улыбку, а на лице его отразилась небесная благодать. Искреннее раскаяние преобразило душу, готовую отлететь в Господние пределы.

Отсутствующим взглядом он обвел всех молящихся за него, и произнес:

— Пришел мой час!.. Я чувствую, как силы оставляют меня… А мне всегда казалось, что самое трудное в жизни — это умереть…

И, глубоко вздохнув, Людовик XIV скончался.

В его предсмертном видении не было ничего сверхъестественного. К нему действительно явился его брат, сын Людовика XIII и Анны Австрийской, Железная Маска.

Когда душа монарха отлетела, маркиза де Мэнтенон оставила дворец и удалилась в обитель Сен-Сир, где, как известно, и умерла в возрасте восьмидесяти четырех лет.

Железная Маска с женой и друзьями хотел было отдать последний долг человеку, бывшему не только его палачом, но и братом. Однако радость народа была столь велика, что, увидев на улицах Сен-Дени настоящее празднество по поводу кончины короля, разорившего страну, они отказались от своего намерения.

— Видишь, дорогая моя Ивонна, — заметил монсеньор Людовик, — чего стоят трон, корона и власть, доставившие нам столько горя. Уедем же, любимая моя, туда, где мы сможем спрятать наше счастье от людской злобы.

И, сев в дорожную карету, за которой скакали Фариболь и Мистуфлэ, они покинули это Богом проклятое место, где вокруг колыбели младенца уже разгорались новые страсти.

Никто из них больше не думал о судьбах Франции, они просто возвращались в замок де Бреванн.

На следующее утро, по дороге через лес Фонтебло, окружавший селение Буа-ле-Руа, лошадь Фариболя споткнулась, и капитан едва не перелетел через ее голову. Стряхнув прилипшую к камзолу грязь, он сопроводил это маленькое происшествие своим излюбленным ругательством, за которым внезапно последовал его удивленный крик.

На дне глубокого оврага он увидел полуобглоданный труп лошади, а рядом — тело всадника без руки и ноги.

Мистуфлэ спешился, подошел к изуродованному мертвецу и воскликнул:

— Боже мой! Да ведь это господин де Сен-Map! Вернее, то, что от него оставили волки…

— Вот уж не думал, что волки едят друг друга, — заметил Фариболь.

Согласившись со столь мудрым изречением достойного капитана, поясним читателю, что, узнав на пути из Бастилии о смерти Людовика XIV, Сен-Map, опасаясь мести монсеньора Людовика, должного, по его мнению, взойти на трон, решил укрыться в одной из южных провинций, где у него были обширные владения. Когда глухой ночью он проезжал лес Фонтебло, его лошадь оступилась на краю оврага и рухнула вниз. Зима же в тот год выдалась суровая, и голодные волки не заставили себя ждать.

«Как живешь, так и умрешь» — гласит народная мудрость. Росаржу также не удалось обмануть судьбу, и однажды ночью, после очередной попойки, у него случился такой приступ delirium tremens, что, обезумев, он выбросился из окна гостиницы на мостовую.

Два дня спустя все благополучно прибыли в замок де Бреванн, где их с нетерпением ждали Дорфьель, Онесимо и малыш.

В тот знаменательный день монсеньор Людовик заявил:

— Я хочу, чтобы мой сын никогда не узнал, что в его жилах течет королевская кровь. Пусть он будет простым дворянином, зато, надеюсь, счастливым.

После стольких бурь и страданий ласковое солнце счастья согрело души и сердца этих достойных людей.

Однажды их навестил алхимик Эксили, да так у них и остался. Открыв рот, Мистуфлэ и Онесимо слушали путаные объяснения тайн ядов и клинков, золота и ртути… Через несколько месяцев она тихо уснул вечным сном, а прах его и поныне покоится под вековым дубом в парке де Бреванн.

Жизнь маленькой колонии текла своим чередом, пока Фариболь всех не удивил. Бравый капитан решил жениться, и девушка, которую Ивонна взяла в служанки, охотно приняла его руку и сердце. После свадьбы молодые поселились на ферме мадам Жанны, где через несколько лет полюбил засиживаться допоздна сын монсеньора Людовика, слушая рассказы своего большого друга Фариболя, которые неизменно начинались так:

— Когда я был комендантом Бастилии… Тысяча чертей!

Content

Эдмон Ладусет
Железная маска

Глава I УГРОЗЫ НЬЯФОНА

Глава II ПОХИЩЕНИЕ

Глава III ИСПОВЕДЬ АННЫ АВСТРИЙСКОЙ

Глава IV БРАТЬЯ

Глава V ОТВАЖНЫЙ ЮНОША

Глава VI ДОРОГА В ПИНЬЕРОЛЬ

Глава VII ЗАГОВОРЩИКИ

Глава VIII ВДОВА СКАРРОНА

Глава IX СЮЗАННА В РАСТЕРЯННОСТИ

Глава X НА ШТУРМ!

Глава XI СВАДЬБА В БАСТИЛИИ

Глава XII ПРОДЕЛКИ МИСТУФЛЭ

Глава XIII УЖИН В ЗАМКЕ

Глава XIV ЖЕЛЕЗНАЯ МАСКА

Глава XV НОВЫЙ ДРУГ

Глава XVI ОНЕСИМО ДЕЙСТВУЕТ

Глава XVII ОСТРОВ СВЯТОЙ МАРГАРИТЫ

Глава XVIII БРАТЬЯ РЫБАКА

Глава XIX КОНЕЦ БОЛИ

Глава XX МЕСТЬ СЕН-МАРА

Глава XXI ГРАФ ДЕ МАРЛИ

Глава XXII ГУБЕРНАТОР В РАСТЕРЯННОСТИ

Глава XXIII БЕГЛЕЦЫ

Глава XXIV СЫН МОНСЕНЬОРА ЛЮДОВИКА

Глава XXV ВЫСОЧАЙШЕЕ РЕШЕНИЕ

Глава XXVI КАРЛИК И ДАМА

Глава XXVII ФАРИБОЛЬ И МИСТУФЛЭ В БАСТИЛИИ

Глава XXVIII СОЛНЦЕ ПОСЛЕ БУРИ