Говард Филлипс Лавкрафт

Улица

Одни полагают, что предметы, среди которых мы живем, и те места, где мы бываем, наделены душой; другие не разделяют этого мнения, считая его пустым домыслом. Я не берусь быть судьей в этом споре, я просто расскажу об одной Улице.

Эта Улица рождалась под шагами сильных и благородных мужчин: наших братьев по крови, славных героев, пустившихся в плавание, оставив за спиной Блаженные острова. Сначала Улица была всего лишь тропинкой, проложенной водоносами, которые сновали между родником, пробившимся в глубине леса, и домами, фоздью легшими неподалеку от берега моря. Поселок разрастался, новые поселенцы осваивали северную сторону Улицы; их дома, выложенные из крепких дубовых бревен, смотрели на лес каменной кладкой, поскольку где-то в чаще прятались индейцы, выжидая удобный момент, чтобы выпустить горящую стрелу. Время шло, и дом за домом стала отстраиваться южная сторона Улицы. По Улице прогуливались суровые мужи в шляпах-конусах, вооруженные мушкетами и охотничьими ружьями. Их сопровождали жены в чепцах и послушные дети. Вечера мужчины проводили у семейных очагов за чтением и беседами с домочадцами. Их речи и книги были бесхитростными, однако они были мужественны и великодушны и помогали изо дня в день покорять лес и возделывать поля. Прислушиваясь к старшим, дети постигали законы и обычаи предков, дорогой доброй Англии, если и брезжившей в памяти некоторых из них, то весьма смутно.

После окончания войны индейцы больше не нарушали покой Улицы. Хозяйства процветали, мужчины трудились не покладая Рук и были счастливы настолько, насколько могли быть счастливы. Дети росли в полном благополучии, и все новые и новые семьи прибывали с Родины и застраивали Улицу. Выросли дети детей первых колонистов, подрастали дети детей недавних переселенцев. Поселок превратился в настоящий город, и мало-помалу скромные жилища уступили место простым, но красивым Домам из кирпича и дерева, с каменными лестницами, снабженными железными перилами, с окошками-веерами над дверями. Ничто в этих домах не было сделано на скорую руку, ведь они должны были служить многим поколениям. Внутреннее убранство подбиралось со вкусом: резные камины, ажурные лестницы изящная мебель, фарфор и серебро все напоминало о Родине откуда была привезена многая утварь. Улица жадно впитывала мечты молодого поколения и радовалась тому, что ее обитатели приветливы и веселы. Там, где однажды обосновались честь и сила, теперь делала первые шаги полнокровная жизнь. Книги, живопись и музыка вошли в дома, а юноши потянулись в университет, выросший над северной долиной. Ушли в прошлое шляпы-конусы, мушкеты, кружева и белоснежные завитые парики; по булыжникам цокали копыта чистокровных коней и громыхали позолоченные экипажи; над тротуарами, выложенными кирпичом, высились коновязи.

Вдоль Улицы росли деревья: величественные вязы, дубы и клены, так что летом вся она бывала залита нежной зеленью и щебетом птиц. За домами прятались кусты роз, живая изгородь обнимала сады с проложенными тропинками и солнечными часами; по ночам луна и звезды зачарованно смотрели на душистые искрившиеся росой цветы.

После всех войн, бедствий и катаклизмов Улица погрузилась в прекрасный сон. Многие юнцы покидали ее, и немногие возвращались. На месте старых флагов реяли новые стяги, в полоску и со звездами. Хотя люди и толковали о переменах, Улица не чувствовала их, потому что ее обитатели были верны себе, и здесь звучали прежние речи. Щебечущие птицы, как и раньше, находили приют в кронах деревьев, и по ночам луна и звезды смотрели на сады в окаймлении живых изгородей, где цветы одевались капельками росы.

Шло время, и на Улице уже нельзя было увидеть ни оружия, ни треуголок, ни завитых париков. Как странно смотрелись трости, высокие шляпы и стрижки! Покой Улицы все чаще нарушали непривычные звуки: сначала с реки, находившейся в миле от нее, клубы дыма принесли скрежет, а потом лязг, грохот и гарь повалили отовсюду. Но гений Улицы, несмотря на смущенный воздух, оставался прежним. Ведь Улица была прокалена кровью и мужеством первопоселенцев. Что с того, что люди разверзают землю, чтобы погрузить в нее невиданные трубы, или воздвигают столбы, опутывая пространство диковинной проволокой? Улица дышала стариной и не собиралась так легко отказаться от прошлого.

Но настал черный день, когда тем, кто знал старую Улицу, она стала казаться чужой, а те, кто привыкли к ее новому облику, не представляли себе ее прошлого. Они приходили и уходили, их голоса звучали резко и грубо, а лица и одежда неприятно царапали глаз. То, что занимало их, отторгалось умным и справедливым гением Улицы, и она молча чахла, дома ее приходили в упадок и деревья умирали одно за другим, а розовые кусты никли под натиском сорняков и мусора. Впрочем, однажды она испытала смутное чувство гордости. Юноши, одетые в синюю форму, промаршировали по ней, отправляясь туда, откуда не всем суждено было вернуться.

Прошли годы, и еще более тяжелая участь постигла Улицу. Все деревья были вырублены, а сады потеснены дешевыми уродливыми домами новостройками, выросшими на параллельных улицах. Однако старые дома еще помнили, вопреки всем штормам, катаклизмам и разрушениям, которые множились от года к году, что их возводили с любовью для многих поколений. Новые лица мелькали на Улице, злобные, жутковатые лица, и люди с бегающими глазами произносили непонятные слова и прилаживали к фасадам отдающих плесенью домов вывески, покрытые знакомыми и незнакомыми буквами. Тележки взрезали землю. Тошнотворное трудноопределимое зловоние повисло над Улицей, и ее гений погрузился в сон.

Но случилось так, что Улицу охватило волнение. Эпидемия войны и революции, разбушевавшись, бороздила моря; династии рушились, их последние представители, отмеченные печатью вырождения, вынашивали сомнительные планы и жались друг к другу, уезжая на Запад. Многие из них нашли пристанище в обшарпанных домах, смутно помнивших пение птиц и аромат роз. Но, пробудившись от спячки, Запад вступил в титаническую схватку, начатую на Родине ради будущей цивилизации. И снова над городами взметнулись старые стяги, а рядом с ними замелькали и новые, среди которых победно реял и трехцветный флаг. Однако над Улицей не парило множество флагов, здесь вились лишь страх, ненависть и невежество. Снова по Улице чеканили шаг юноши, хотя они не походили на тех, прежних. Что-то сдвинулось. Юноши тех Далеких лет, одетые в хаки, унесли в душах правду своих предков, а их сыновья, прибывшие издалека, ничего не знали об Улице и ее Древнем гении.

Великая победа летела через моря, и юноши возвращались в ореоле триумфа. То, что, казалось, ушло в прошлое, вернулось; и опять страх, ненависть и невежество клубились над Улицей, ведь многие чужаки не покидали ее пределов, а другие все прибывали, обживая старые дома. Вернувшиеся домой юноши не задерживались здесь надолго. Новоселы были злобными и мрачными, и среди мелькавших лиц мало было таких, которые напоминали бы о тех людях, под чьими шагами рождалась Улица и кто творил ее гений. Все та же, она стала другой, поскольку в глазах людей отражались блики неправедного жара, странные, болезненные отблески жадности, амбициозности и мстительности. Тревога и измена поселились в Европе в сердцах озлобленной горстки людей, замышлявшей нанести смертельный удар по Западу, чтобы затем ползти к власти по руинам, и фанатики стекались в ту несчастную холодную страну, откуда многие из них были родом. Улица стала сердцем заговора, и в обшарпанных домах кишели занесенные извне вирусы междоусобицы, а в их стенах звучали речи тех, кто вынашивал страшные планы и жаждал наступления назначенного часа дня крови, огня и смерти.

Закону было что сказать по поводу многочисленных сборищ на Улице, однако доказательства не шли ему в руки. С превеликим усердием мужи, облеченные властью, спрятав поглубже полицейские жетоны и напрягая слух, проводили часы в таких тошнотворных местах, как Петрович бейкери , "Рифкин скул оф модерн экономик , Сэркл сосиаль клаб и Кафе Либерти . Там сходились злобные люди и с опаской обменивались отрывочными репликами, часто прибегая к своему родному языку. А старые дома хранили память об усопшем веке, о забытой мудрости благородных душ, о первых колонистах, о розах, искрящихся каплями росы в лунном свете. Бывало, что поэт одинокая душа или случайный путешественник любовались домами и пытались воспеть их ушедшую славу, только редки были такие поэты и путешественники.

Все дальше и дальше распространялись слухи, что в старых домах засели лидеры террористов, готовые в назначенный час начать вакханалию, грозящую смертью Америке и тем прекрасным традициям, которые так полюбились Улице. Листовки и прокламации, подрагивая крыльями, обсели грязные трущобы; листовки и прокламации, пестревшие буквами разных начертаний и на многих языках взывавшие к крови и бунту. Эти письмена подстрекали народ свергнуть законы и добродетели, которым поклонялись отцы, растоптать душу старой Америки душу англосаксов, на протяжении полутораста лет хранившую свободу, справедливость и терпимость. Говорили еще, что злобные люди, которые поселились на Улице и собирались в отвратительных заведениях, были мозговым центром ужасного мятежа, что у них в подчинении находились миллионы не рассуждающих одурманенных существ, разбросанных по городам, где из каждой трущобы тянулись вонючие лапы тех, кто сгорал от желания жечь, убивать и крушить до тех пор, пока страна предков не превратится в пепелище. Слухи становились все назойливее, и многие с ужасом ждали четвертого июля, даты, означенной во многих листовках; но по-прежнему ничто не указывало на место, которое можно было бы считать колыбелью преступления. Никто не мог с точностью вычислить людей, с арестом которых заговор утратил бы свою жизнеспособность. Не раз и не два полицейские налетали с обыском на обветшалые дома, но однажды они ушли, чтобы не возвращаться; отвыкнув, как и другие, от закона и порядка, они оставили город на произвол судьбы. Их сменили мужчины в форме цвета хаки, вооруженные мушкетами; и стало казаться, что погрузившейся в грустное оцепенение Улице привиделся сон, навеянный прошлым, когда мужчины с мушкетами и в шляпах-конусах возвращались с родника в лесу к горстке выросших на берегу домиков. Катастрофа надвигалась, и некому было стать на пути корифеев зла и коварства.

Улице было трудно сбросить оцепенение, но однажды ночью она прозрела, заметив повсюду в Петрович бейкери , в Рифкин скул оф модерн экономик , в Сэркл сосиаль клаб и в Кафе Либерти , да и не только там, орды мужчин, в чьих расширенных зрачках горело ожидание разрушительного триумфа. Тайный телеграф передавал странные сообщения, многие из которых стали известны лишь позднее, когда Запад был уже в безопасности. Люди в форме цвета хаки не могли объяснить, что происходит, и не понимали, в чем состоит их долг; ведь заговорщикам не было равных по хитрости и скрытности.

Вряд ли мужчины в форме цвета хаки забудут эту ночь, и уж наверняка поделятся воспоминаниями о ней со своими внуками. Многие оказались здесь на рассвете, но вовсе не с той миссией, которая была им предназначена. Было известно, что анархисты свили гнездо в старых стенах, изъеденных червями, пошатнувшихся под натиском времени и штормов, и то, что случилось летней ночью, поразило всех своей неотвратимостью. Действительно, произошло нечто хотя и невероятное, но вполне естественное. В Ранний предрассветный час, ни с того ни с сего, стены, изъеденные червями и осевшие под натиском времени и штормов, содрогнулись в гигантской конвульсии и рухнули, так что на Улице остались стоять лишь два старинных камина, да часть крепкой кирпичной кладки. Все погребли под собой руины. Один поэт и некий путешественник, оказавшиеся в толпе, привлеченной невиданным зрелищем, рассказывали странные вещи. Поэт говорил, что незадолго до обвала ему привиделись в луче света неясные очертания отвратительных развалин, словно повисших над другим смутно прорисовывавшимся пейзажем. Поэт помнил лишь, что разглядел лунную дорожку, красивые дома и величественные вязы, дубы и клены. А путешественник заявил, что вместо привычного зловония на него пахнуло нежным ароматом, как если бы вдруг зацвели кусты роз. Разве всегда лгут мечты поэта и разве нельзя верить рассказам странника?

Одни полагают, что предметы, среди которых мы живем, и те места, где мы бываем, наделены душой; другие не разделяют этого мнения, считая его пустым домыслом. Я не берусь быть судьей в этом споре, я просто рассказал об одной Улице.

Content

Говард Филлипс Лавкрафт
Улица