Марио Варгас Льоса

Поединок

* * *

Как обычно по субботам, мы сидели в Рио-баре, пили пиво, когда в дверях появился Леонндас; по его лицу мы сразу же поняли: что-то случилось.

— Что стряслось? — спросил Леон.

Леонидас придвинул еще один стул к нашему столику.

— Умираю, пить хочу.

Я наполнил стакан до краев, так что пена выплеснулась на стол. Леонидас стал неторопливо сдувать пену, глядя, как лопаются пузырьки. Потом одним глотком осушил стакан до последней капли.

— Сегодня ночью Хусто будет драться, — сказал он странным голосом.

Какое-то время мы все молчали. Леон отхлебнул пива, Брисеньо закурил сигарету.

— Он просил вас предупредить, — закончил Леонидас. — Хочет, чтобы вы пришли.

Наконец Брисеньо спросил:

— Как это было?

— Они встретились сегодня в Катакаосе. — Леонидас отер лоб и махнул рукою: с его пальцев на пол слетели капли пота. — Дальше можно не рассказывать…

— Ладно, — сказал Леон. — Они должны были подраться, лучше уж так, по всем правилам. Не надо этого бояться. Хусто знает, что делает.

— Да, — повторил Леонидас с отсутствующим видом. — Наверно, так лучше.

Бутылки опустели. Дул сильный ветер, и нам было не слышно военного оркестра, который играл на Площади. По мосту вереницей шли люди, возвращавшиеся с загородной прогулки; парочки, прятавшиеся в тени набережной, тоже начали покидать свои укрытия. Многие проходили мимо Рио-бара, некоторые заходили внутрь. Скоро вся терраса заполнилась мужчинами и женщинами — все громко разговаривали и смеялись.

— Уже почти девять, — заметил Леон. — Нам пора.

Мы вышли.

— Ладно, парни, — сказал Леонидас. — Спасибо за пиво.

— Это ведь будет у Плота? — спросил Брисеньо.

— Да. В пол-одиннадцатого Хусто будет вас ждать здесь.

Старик махнул нам рукой и пошел по проспекту Кастильи[1]. Он жил в предместье, там, где начинался пляж. Его домик стоял на отшибе, как будто часовой при городе. Мы вышли на Площадь, она почти опустела. Рядом с туристической гостиницей оживленно разговаривали какие-то парни. Проходя мимо этой группы, мы заметили среди них симпатичную девушку. Она улыбалась.

— Хромой его убьет, — сказал вдруг Брисеньо.

— Замолчи, — отозвался Леон.

Мы расстались на углу, у Церкви. Я быстро зашагал домой. Дома никого не было. Я надел комбинезон и два свитера, положил в задний карман штанов нож, завернутый в носовой платок. Уже в дверях столкнулся с женой.

— Снова из дому?

— Да. Нужно уладить одно дело. У нее на руках спал сын.

— Тебе же рано вставать, — сказала жена. — Ты что, забыл, что по воскресеньям ты работаешь?

— Не волнуйся, — ответил я. — Я всего на несколько минут.

Я вернулся в Рио-бар и сел у стойки. Заказал пиво и сандвич, но так и не доел его: аппетит пропал. Кто-то тронул меня за плечо — это был Моисес, хозяин бара.

— Насчет поединка, это правда?

— Да. У Плота. Но ты об этом лучше помалкивай.

— Я в твоих советах не нуждаюсь. Я знал обо всем еще раньше тебя. Мне жаль Хусто, но ведь он сам давно искал такого случая. А Хромой — не из терпеливых, ты же знаешь.

— Мерзавец этот Хромой.

— Вы с ним раньше дружили… — начал Моисес, но осекся.

Его позвали с террасы, и он отошел, через несколько минут снова оказался рядом со мной.

— Мне пойти с вами? — спросил он.

— Нет. Сами разберемся. Спасибо.

— Ладно. Если я смогу чем-то помочь, дашь мне знать. Хусто ведь и мой друг тоже. — Он, не спросясь, отхлебнул из моей кружки. — Вчера вечером здесь был Хромой со своими. Он только и говорил что о Хусто, обещал изрубить его в куски. А я лишь молился о том, чтобы вам не пришло в голову сюда забрести.

— Хотел бы я тогда посмотреть на ХромогоКогда он в ярости, рожа у него очень смешная.

Моисес засмеялся:

— Да, он был на черта похож. Он и вообще-то безобразный. Смотреть на него долго нельзя — стошнит.

Я допил пиво и вышел пройтись по набережной, но вскоре вернулся. Еще в дверях я заметил Хусто, он сидел один, на террасе. На нем были кроссовки и выцветший свитер, ворот прикрывал всю шею, до самых ушей. В профиль, на темном фоне улицы, он был похож на ребенка, на женщину: таким тонким и изящным выглядело его лицо. Услышав мои шаги, он обернулся, и я увидел лиловое пятно, покрывавшее всю другую половину его лица: от угла губ до самого лба. (Некоторые говорили, что это след от удара, полученного в какой-то мальчишеской драке, но Леонидас уверял, что Хусто родился в день большого наводнения и это пятно — память об испуге его матери, увидевшей, как вода подступает прямо к дверям дома.)

— Я пришел, — сказал он. — Где остальные?

— Скоро будут. Наверное, уже идут.

Хусто посмотрел мне в глаза. Казалось, он вот-вот улыбнется, но он вдруг посерьезнел и отвернулся.

— Что у вас было сегодня вечером?

Он пожал плечами и сделал неопределенный жест.

— Мы встретились в «Затонувшей телеге». Я зашел пропустить стаканчик и лицом к лицу столкнулся с Хромым и его шайкой. Ты понял? Если бы не наш священник, мне бы просто глотку перерезали. Священник нас разнял.

* * *

… — Думаешь, ты крутой, да? — крикнул Хромой.

— Покруче тебя, — крикнул Хусто.

— Успокойтесь, безумцы, — твердил священник.

— Сегодня ночью у Плота, согласен? — крикнул Хромой.

— Да, — сказал Хусто. Вот и все.

* * *

Народу в Рио-баре почти не осталось. У стойки еще было несколько человек, но на террасе сидели только мы двое.

— Я вот принес, посмотри. — Я протянул ему свой сверток.

Хусто раскрыл нож и измерил лезвие. Оно оказалось длиной как раз в его ладонь: от ногтей до запястья. Потом достал из кармана свой нож и сравнил их.

— Они одинаковые. Я возьму свой.

Хусто заказал пиво, мы молча пили и курили.

— У меня нет часов, — сказал Хусто. — Но уже, наверно, одиннадцатый. Пошли им навстречу.

Мы встретили Брисеньо и Леона посреди моста. С Хусто они поздоровались за руку. Леон сказал:

— Братишка, ты его в капусту порубаешь.

— Это точно, — подтвердил Брисеньо. — Хромой тебе в подметки не годится.

Оба были в той же одежде, что и днем. Они, казалось, сговорились выглядеть при Хусто уверенными во всем и даже веселыми.

— Давайте спустимся здесь, срежем путь, — предложил Леон.

— Нет, — ответил Хусто, — лучше обойти. Сломать сейчас ногу будет совсем некстати.

Странно было, что он испугался: ведь мы всегда спускались к реке по железным опорам моста. Мы прошли еще квартал по проспекту, потом свернули направо и долго шагали в молчании. Когда мы по узенькой тропке спускались к реке, Брисеньо оступился и чертыхнулся. Наши ноги вязли в теплом песке, как будто бы мы шли по морю из ваты. Леон посмотрел на небо:

— Облачно. От луны сегодня проку не будет.

— Зажжем факелы, — сказал Хусто.

— С ума сошел? Хочешь, чтобы полиция явилась? — вмешался я.

— Все, может быть, уладится? — неуверенно сказал Брисеньо. — Можно отложить дело до завтра. Не драться же вам в потемках…

Никто не ответил, и Брисеньо замолчал.

— Вот он, Плот, — сказал Леон.

Когда-то, никто не знает когда, огромное рожковое дерево рухнуло в реку и легло поперек русла. В длину оно было на три четверти ширины реки и такое тяжелое, что река не могла его утащить, только продвигала на несколько метров, так что с каждым годом Плот уходил все дальше от города. Кто первый назвал его Плотом, тоже никто не знал, но только по-другому его и не называли.

— Они уже на месте, — сказал Леон.

Мы остановились, не доходя метров пяти до Плота. В тусклом ночном свете лица тех, кто нас ждал, было не различить, видны были только силуэты. Я пересчитал их, безуспешно пытаясь узнать Хромого.

— Сходи к ним ты, — сказал Хусто.

Я медленно пошел к дереву, стараясь сохранять спокойствие на лице.

— Стоять— крикнул кто-то. — Кто идет?

— Хулиан, — крикнул я в ответ. — Хулиан Уэртас. Ослепли, что ли?

Мне навстречу двинулась маленькая фигурка. Это был Мозгляк.

— Мы уже уходить собирались, — сказал он. — Решили, что Хустито побежал в комиссариат просить себе охрану.

Слова Мозгляка я оставил без ответа.

— Я хочу разговаривать с мужчиной, а не с каким-то пупсом.

— Ты что, очень смелый? — дрогнувшим голосом спросил Мозгляк.

— Тихо— сказал Хромой.

Теперь они подошли ближе все, и Хромой направился прямо ко мне. Он был высокий, намного выше всех остальных. В полутьме я не мог различить — мог только представить себе — его смуглое безволосое лицо в прыщах, глазки, глубоко запавшие и крохотные, словно две точки посреди этого обилия мяса, из которого выступали продолговатые скулы и толстые, как пальцы, губы, нависавшие над его треугольным подбородком игуаны. Хромой припадал на левую ногу; говорили, что на этой ноге у него шрам в форме креста — однажды, когда он спал, его укусила свинья, — но никто этого шрама не видел.

— Зачем вы притащили с собой Леонидаса? — хриплым голосом спросил Хромой.

— Леонидаса? Кто это притащил Леонидаса? Хромой показал пальцем в сторону старика. Тот стоял в нескольких метрах от нас; услышав свое имя, он подошел.

— О чем это вы? — спросил он, пристально глядя на Хромого. — Меня не нужно тащить. Я пришел сам, на своих ногах, потому что мне так захотелось. Если ты ищешь повода, чтобы не драться, так и скажи.

Хромой помедлил, прежде чем ответить. Я подумал, что он намеревается оскорбить старика, и опустил руку в задний карман брюк.

— Не вмешивайтесь в это дело, старина, — вежливо попросил Хромой. — С вами я не хочу драться.

— Не думай, что я такой уж старый, — ответил Леонидас. — Я завалил многих, кто был получше тебя.

— Хорошо, старина. Я вам верю. — Хромой обернулся ко мне. — Вы готовы?

— Да. Скажи своим, пусть не вмешиваются. Не послушают — им же будет хуже.

Хромой рассмеялся:

— Ты же знаешь, Хулиан, мне подкрепление не нужно. Особенно сегодня. Так что не бери в голову.

Один из тех, кто стоял позади Хромого, тоже рассмеялся. Хромой что-то мне протянул. Я подставил ладонь: его нож был раскрыт, я взялся за острие. Оно слегка царапнуло мне кожу, и я вздрогнул: металл показался мне куском льда.

— Не найдется спички?

Леонидас зажег спичку и держал ее, пока пламя не обожгло ему пальцы. В слабом свете от спички я тщательно осмотрел нож, измерил длину и ширину, проверил острие и вес.

— Все в порядке.

— Чунга, — скомандовал Хромой, — сходи с ними. Мы пошли. Чунга шагал между мной и Леонидасом. Когда мы подошли к нашим, Брисеньо курил, и с каждой его затяжкой на мгновение освещались лица: бесстрастное лицо Хусто со сжатыми губами, лицо Леона, что-то жевавшего — возможно, стебелек травы, лицо самого Брисеньо — он потел.

— Кто вас просил приходить? — жестко спросил Хусто старика.

— Никто не просил. — Леонидас повысил голос. — Я пришел, потому что так захотел. Вы у меня отчета спрашивать будете?

Хусто не ответил. Я указал ему на Чунгу, который стоял чуть поодаль. Хусто достал свой нож и швырнул ему. Нож плашмя ударился о тело Чунги, тот непроизвольно дернулся.

— Прошу прощения, — сказал я, ощупывая песок в поисках ножа. — Это я его уронил. Вот он.

— Ты скоро перестанешь быть таким вежливым, — пообещал Чунга.

Потом, так же как недавно это сделал я, в свете спички он провел пальцами по лезвию, молча вернул нам нож и быстро зашагал к Плоту. Несколько минут мы стояли, вдыхая запахи хлопкового поля, которые теплый ветерок относил к мосту. Позади нас по обоим берегам реки мерцали огни города. Тишина была почти полной, только иногда ее нарушал лай собак или ослиный рев.

Со стороны Плота донесся чей-то голос:

— Готовы?

— Готовы— крикнул я в ответ.

Парни возле Плота зашевелились, послышались тихие голоса, потом одна из фигур отделилась от других и, хромая, направилась к центру пространства, ограниченного двумя нашими группами. Я увидел, что Хромой водит ногой по земле: проверяет, нет ли вокруг каких-нибудь ям, камешков. Я поискал взглядом Хусто: Леон и Брисеньо положили руки ему на плечи, Хусто резко сбросил их. Поравнявшись со мной, он улыбнулся. Я пожал ему руку. Хусто уже шагал к Плоту, когда к нему подскочил Леонидас и приобнял за плечи. Старик протянул Хусто свой плащ. Я стоял рядом.

— Не приближайся к нему ни на секунду. — Старик говорил негромко, голос его чуть дрожал. — Только издали. Танцуй вокруг, пока он не вымотается. Особенно береги живот и лицо. Рука должна быть все время вытянута. Пригибайся, ступай уверенно. Если поскользнешься, брыкайся, пока он не отстанет… Теперь идите и ведите себя как мужчины…

Хусто слушал, склонив голову. Я думал, он обнимет старика, но он ограничился одним резким жестом: схватил протянутый плащ и обмотал вокруг левой руки. Наконец он пошел, уверенно ступая по песку, высоко подняв голову. Узкая полоска металла в его правой руке слабо поблескивала. В двух метрах от Хромого Хусто остановился.

Несколько мгновений они стояли неподвижно, в молчании, взглядами они, конечно же, говорили друг другу, насколько сильна их ненависть. Они разглядывают друг друга, мускулы под одеждой напряжены, руки с яростью сжимают рукояти ножей. Издали, наполовину скрытые теплой темнотой ночи, они не походили на двух людей, готовых к сватке, — скорее на две статуи, отлитые из какого-то черного металла, или на тень от двух молодых крепких деревьев на берегу реки, но тени эти висели в воздухе, а не ложились на песок. Почти одновременно, как будто повинуясь чьему-то властному приказу, оба пришли в движение. Хусто, возможно, был первым: на секунду раньше его тело от коленей до плеч начало легонько покачиваться; Хромой тоже начал подрагивать, повторяя движения Хусто, не сходя с места. Они стояли в одинаковых позах: правая рука вытянута, чуть согнута в локте, острие ножа нацелено точно на противника, левая рука, обернутая плащом, бесформенная, громадная, поднята, как щит, к самому лицу. Вначале двигались только их торсы; головы, руки и ноги оставались неподвижными. Потом их тела почти неощутимо начали изгибаться, спины удлинились, ноги согнулись в коленях — как перед прыжком в воду. Первым атаковал Хромой: внезапно он прыгнул вперед, его рука быстро описала круг. Нож, задевший, но не ранивший Хусто, еще не завершил своего рисунка в пустоте, когда Хусто сдвинулся с места. Не раскрываясь навстречу Хромому, он шел по кругу, легко скользя по песку, все убыстряя ритм своих шагов. Хромой кружился на одном месте. Он еще больше сгорбился и поворачивался всем телом вслед за противником, не спуская с него взгляда, будто под гипнозом. Неожиданно эта пляска оборвалась: мы увидели, как Хусто всем телом обрушился на Хромого и в ту же секунду вернулся в прежнее положение, словно кукла на пружинах.

— Ну вот, — прошептал Брисеньо, — он его оцарапал.

— По плечу, — бросил Леонидас. — И то чуть-чуть. Хромой не вскрикнул, в его движениях ничего не изменилось, он продолжал свой танец, а Хусто теперь не просто ходил по кругу: он то приближался к Хромому, то отходил назад, то открываясь, то закрываясь, предлагая и в то же время оберегая свое тело; проворный и верткий, он то разжигал, то остужал пыл своего противника, словно опытная любовница. Он хотел измотать Хромого, но тот обладал и опытом, и терпением. Все так же сгорбившись, он начал пятиться назад; круг разомкнулся, Хусто пришлось оборвать свой танец и следовать за ним. Хусто продвигался вперед мелкими шажками, вытянув шею, закрыв лицо плащом, свисающим с левой руки; Хромой отступал, подволакивая ноги, согнувшись так, что почти касался коленями земли. Хусто дважды выбрасывал руку вперед, но оба раза находил только пустоту. «Не подходи слишком близко», — сказал рядом со мной Леонидас, так тихо, что только я его и расслышал, в тот момент, когда бесформенная расплывшаяся фигура, сделавшаяся совсем маленькой, сморщенная, как гусеница, неожиданно начала расти и распрямляться, обретая обычные свои размеры, закрывая от нас Хусто. Секунду, две или, может быть, три мы, не дыша, Смотрели на страшное объятие двух врагов, слившихся воедино; до нас долетел странный звук, больше всего похожий на отрыжку, — первое, что мы услышали с начала боя. Еще через секунду от этой единой гигантской тени отделилась другая, более тонкая и стройная; два быстрых шага назад — и между противниками снова выросла невидимая стена. Теперь свой танец начал Хромой, он делал шаг правой ногой, потом подтаскивал левую. Я напрягал зрение, пытаясь сквозь ночную мглу рассмотреть тело Хусто и понять, что же произошло в те три секунды, когда Хромой и Хусто, обнявшись крепко, как любовники, были единым телом. «Отодвинься, — очень тихо произнес Леонидас. — Какого черта ты стоишь так близко?» Именно в этот момент, как будто бы легкий ветерок донес до него слова старика, Хусто начал подпрыгивать так же, как Хромой. Хитрые, внимательные, злые, оба с молниеносной быстротой переходили от обороны к нападению, но никому из двоих не удавалось застать противника врасплох: когда один резко выбрасывал вперед правую руку, как будто швыряя камень, — не для того, чтобы достать своего врага, а чтобы обмануть его, на мгновение вывести из равновесия, найти брешь в его защите, — другой неизменно отвечал автоматическим движением левой руки. Я не мог видеть лиц, но, закрывая глаза, видел их лучше, чем если бы находился рядом: Хромой потеет, рот закрыт, свиные глазки за полуопущенными веками горят, кожа на лице слегка дергается, крылья носа и огромный рот подрагивают; на лице у Хусто — его обычная маска презрения ко всему, ярость еще больше подчеркивает это презрение, губы повлажнели от напряжения и усталости. Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хусто бросился на Хромого — слепо, безрассудно, предоставляя тому все преимущества, подставляя лицо, полностью раскрываясь в своем нелогичном порыве. Злость и нетерпение приподняли его тело над землей, резкий силуэт как-то странно завис в воздухе, потом обрушился на свою жертву. Эта дикая вспышка ярости, видимо, застала Хромого врасплох: на мгновение он остановился в нерешительности, а когда изогнулся, метнув правую руку вперед, как стрелу, и закрыл от наших глаз сверкающее лезвие, за которым мы следили как зачарованные, мы поняли, что безумный выпад Хусто был не напрасен.

Ночь вокруг нас наполнилась низкими жуткими хрипами, которые долетали к нам как искры с пожарища. Мы не знали тогда — и никогда не узнаем, — сколько времени длилось это судорожное объятие; мы не понимали: кто есть кто, чья рука наносит удары, из чьей глотки вылетают эти хрипы, многократно повторяемые, как эхо, но раз за разом видели, как обнаженные лезвия — быстрые, сверкающие то на фоне неба, то в тени, то снизу, то сбоку — появляются и пропадают, мечутся и погружаются в ночь, точно по волшебству.

Мы стояли, нетерпеливые, ожидающие, не дыша, с горящими глазами, наверное, мы бормотали бессвязные слова, пока пирамида из двух врагов не распалась, разрушенная изнутри невидимым ударом ножа: они отшатнулись друг от друга одновременно, одинаково порывисто — как будто за спиной у каждого включилось по магниту. Они остановились в метре друг от друга, тяжело дыша. «Надо их разнять, — произнес Леон, — уже достаточно». Но прежде чем мы успели сделать хотя бы шаг, Хромой бросился вперед, как метеор. Хусто не уклонился от атаки, оба покатились по песку. Они крутились, обвившись один вокруг другого, рассекая воздух ударами и хриплыми выдохами. Очень скоро они успокоились, растянулись на песке, как будто заснули. Я уже готов был броситься к ним, когда, словно угадав мое намерение, один из двоих резко поднялся и встал возле поверженного тела, шатаясь, как пьяный. Это был Хромой.

Во время поединка оба потеряли плащи — те валялись чуть в стороне, похожие на камень со множеством трещин. «Пошли», — сказал Леон. Но снова нам пришлось остаться на месте: Хусто с трудом поднимался с земли, всем телом опираясь на правую руку, прикрывая голову левой, как будто отгоняя от себя ужасное видение. Когда он наконец встал на ноги, Хромой отступил на несколько шагов. Хусто шатало из стороны в сторону. От так и не отнимал руки от лица. Мы услышали хорошо знакомый голос, но сейчас узнать его было почти невозможно.

— Хулиан, — крикнул Хромой, — скажи ему, пусть сдается!

Я обернулся к Леонидасу, но взгляд мой остановился на лице Леона: оно было ужасно; он не отрываясь следил за схваткой. Два тела снова слились в одно. Слова Хромого только подхлестнули Хусто: за ту секунду, что я отвлекся от боя, он отнял руку от лица и бросился на врага, видимо черпая последние силы в своей боли, в горечи поражения. Хромой с легкостью отразил этот бесполезный, трагический выпад и снова отскочил назад.

— Дон Леонидас— крикнул он с яростью и мольбой. — Скажите ему, пусть сдается!

— Молчи и дерись— тут же прорычал в ответ Леонидас.

Хусто снова шел в атаку, но все мы, а особенно старый Леонидас, видевший в своей жизни много боев, понимали, что все уже бессмысленно, что в руке Хусто не было силы, даже чтобы оцарапать кожу Хромого. С тоской, что рождается где-то глубоко, поднимается вверх, иссушая глотку, затуманивая взгляд, смотрели мы на то, как они двигаются, словно в замедленной съемке, а потом общий силуэт еще раз распался надвое: один из двоих с сухим шумом рухнул на песок.

Когда мы добежали до Хусто, Хромой уже добрался до своих. Они уходили молча, все вместе. Я прижался лицом к груди Хусто, не обращая внимания на то, что мои шея и плечо окунулись во что-то горячее и влажное. Я ощупывал его живот и спину в прорехах одежды, иногда моя рука погружалась в его тело, слабое, влажное, как обломок кораблекрушения. Брисеньо и Леон сняли пиджаки, осторожно обернули тело, приподняли его за руки и за ноги. Я поднял плащ Леонидаса и закрыл им лицо Хусто, на ощупь, не глядя. Потом мы втроем встали с двух сторон, как у гроба, подняли тело себе на плечи и пошли, выравнивая шаг, по направлению к тропинке, что вела вверх от реки, к городу.

— Не плачьте, старина, — сказал Леон. — Ваш сын — самый смелый из всех, кого я знаю. Правду вам говорю.

Леонидас не ответил. Он шел позади меня, и я не мог его видеть.

Когда мы поравнялись с первыми домами проспекта Кастильи, я спросил:

— Отнести его к вам, сеньор Леонидас?

— Да, — сказал старик поспешно, так, как будто и не слышал моих слов.

Примечания

1

проспект Кастильи — проспект в южной части Лимы. Назван в честь Рамона Кастильи (1796-1867), перуанского военного и государственного деятеля, участника Войны за незаисимость. Был президентом Перу в 1845-1851 и 1854-1862 годах.

Content

Марио Варгас Льоса
Поединок

* * *

Примечания