Владимир Ильин

Профилактика

Пролог

День был разноцветным и ярким, как краски на большой матрешке, которую мальчику подарили в тот день, когда он, по рассказам матери, сделал первый шаг. Матрешка давно была похоронена на дне ящика со старыми игрушками, и краски на ней поблекли и наполовину стерлись, но сейчас она почему-то вспомнилась...

В такой день хорошо гулять. Только не с сестрой, конечно, а с приятелями. И не в этом хилом лесопарке, а в настоящем лесу. Взять с собой спички, развести на полянке костер — просто так, для интереса. А если захватить из дома еще и хлеба, то можно поджарить его над огнем, чтобы потом вкусно хрустеть обгоревшими гренками, пахнущими смолой от сосновых веток.

А еще можно гонять на велосипедах наперегонки с дружками в районном парке. Или собрать ребят, пойти на школьное футбольное поле и наконец-то раздолбать в пух и прах команду соседнего двора, которая давно уже заслужила отмщения за все последние проигрыши.

Да мало ли чего можно придумать в сверкающий всеми красками новорожденного лета денек!

И чего это сестре Алке вздумалось тащить мальчика с раннего утра куда-то на другой конец города? Да еще молчит, будто воды в рот набрала! Сколько раз ее уже спрашивал, куда и зачем мы едем, а она делает вид, что оглохла!.. Вообще, с сестрой ему крупно не повезло. Угораздило ее родиться на десять с хвостиком лет раньше, вот она и кочевряжится... Думает, если ему семь, то он еще маленький!.. Может, хоть сейчас она проболтается?

— Ал, — дернул мальчик руку сестры. — А мы скоро придем?

Алла сурово поджала губы.

— Скоро! — ответила она таким тоном, что мальчику сразу расхотелось продолжать расспросы. — Уже устал, что ли?

— Устал! — с вызовом сказал мальчик. — И пить охота! А ты воды не взяла, ду... думать же надо!..

— Странно, — хмыкнула Алка. — На улице бегать весь день с утра до вечера ты не устаешь. И пить почему-то не хочешь, пока домой не придешь. А как куда-то идти — так сразу начинаешь хныкать... Ничего, потерпишь: авось уже не маленький!

Вот язва! Спасибо, мама с папой, ничего лучше не придумали, как наградить его вот такой сестрой. Скорей бы она заканчивала свой институт да проваливала замуж, он бы тогда хоть вздохнул спокойно!..

Но озвучить эти мысли мальчик не посмел. Только подтянул сползающие шорты, шмыгнул носом и сделал очередной заход:

— Ал, а мы там долго пробудем?

Он нарочно не стал уточнять — где это «там». Может, сестра клюнет на это и проговорится?

Но Алка была начеку (вот кому бы играть в шпионы — цены бы ей там не было! От пыток бы загнулась, но никаких секретов не выдала бы «врагам»!).

— Слушай, — сказала она, нахмурив белесые брови под низко повязанным старушечьим платком, — ты можешь немного помолчать, а? Достал уже своими вопросами!

И демонстративно отвернулась.

«Ах, так? — подумал мальчик. — Это еще неизвестно, кто кого достал!.. Ладно. Раз ты так — то я тебе перестаю подчиняться! И учти, дура: вот вернутся родители — я им все расскажу! Не знаю, как папа, а мама уж тебя точно по головке не погладит, когда узнает, что ты таскала меня куда-то за тридевять земель и даже воды не взяла с собой!.. »

Он выдернул руку из ладошки сестры и с независимым видом зашагал, держась от Алки в стороне. Мол, я вовсе и не с тобой иду, а сам по себе. И ты мне — не конвоир, а так, случайная попутчица!..

Накануне Алка и словом не обмолвилась, что они куда-то поедут. Хотя в их семье перед любой вылазкой из дота «в целях повышения культурного уровня», как говорит папа, имея в виду музеи, выставки или просто самостоятельную экскурсию по достопримечательностям города, начинались длительные сборы и жаркие споры по поводу возможных маршрутов. Потом шла стадия экипировки: подбор одежды и обуви (особенно для мамы и Алки), укладка объемистой сумки, куда помещался запас продуктов и воды, которого вполне хватило бы для путешествия пешком на Северный полюс. И это было, в принципе, хорошо. Потому что заранее было известно, что на такой-то день не стоит планировать никаких дел с дружками по двору, и лучше с этим заранее смириться, потому что сопротивляться воле родителей — безнадежное дело...

Однако теперь, пользуясь своим положением временно исполняющей обязанности главы семьи, Алка и не подумала предупредить брата о предстоящей поездке. Она просто разбудила его спозаранку, напичкала противной гречневой кашей (которая у нее, к тому же, подгорела — как хозяйке ей до мамы еще далеко) и велела собираться. Куда, зачем — так и осталось загадкой.

И вообще сестра в последнее время — какая-то странная. Словно ее пыльным мешком из-за угла накрыли, как говорит в таких случаях мама. Или будто двойку на экзамене в институте схлопотала. Сядет на диван перед телевизором, уставится в экран неподвижным взглядом и даже не улыбнется ни разу, если комедию показывают. А то вообще лицо вдруг скривит — и бегом в ванную. Запрется там, кран откроет до отказа так, что вода ванну вот-вот насквозь пробьет, и сидит... Наверное, ревет. А чего реветь, спрашивается, если ее никто не обзывал и за «хвост» не дёргал? А еще к соседке, тете Лене, зачем-то зачастила. И та чуть ли не каждый день стала заглядывать, хотя при маме она так не ходила. Сядут на кухне, мальчика выгонят в комнату — и шепчутся, как заговорщицы. Пару раз мальчик пробовал подслушать эти разговоры, но его быстро засекали и тогда вообще выпроваживали на улицу.

Единственное, что может прийти в голову — наверное Алка влюбилась в кого-нибудь. Втрескалась небось по уши в какого-нибудь хмыря, а тот и ухом не ведет. Не нужна ему, как и мальчику, такая зануда. Вот только почему Алка решила тете Лене доверить свою тайну, а не дождаться, когда мама вернется? Мама-то ее лучше бы поняла, не то что какая-то там соседка...

При мысли о маме мальчик почувствовал, как что-то заскребло его нутро невидимыми острыми коготками. Хотя он давно уже не считал себя маленьким — как-никак, в этом году в школу пойдет! — а все-таки по маме, оказывается, он соскучился.

Что-то слишком долго их с папой нет, и это тоже непонятно. Они же говорили, что вернутся через неделю. Тем более что уехали не просто так, а по турпутевке. И отпуск у папы уже подходит к концу. Однако прошло уже почти полтора месяца, а их все нет и нет. И они даже не звонят домой. Алка говорит, что им пришлось задержаться по делам (хотя какие могут быть дела, если папа в отпуске?) и что там, где они сейчас находятся, телефонов нет (интересно, где это в наше время может не иметься телефонов?!).

Тоже мне, родители называются! Бросили, можно сказать, ребенка на растерзание старшей сестре и даже не волнуются, как он поживает! Им-то что, они там вовсю отдыхают! Небось на пляже загорают да в море купаются, а он тут должен мучиться с дурой-сестрой! Хотя, если бы они были хорошими родителями, то могли бы и его с собой взять. Но нет — спрятались за отговоркой, что он еще маленький, а там, куда они едут, детей не пускают и что там якобы можно заразиться опасными болезнями!.. Ну, ничего, вот вернутся — и не подумаю их обнимать и целовать! Пусть знают, что я на них смертельно обиделся и никогда их не прощу!..

Между тем лесопарк и не думал заканчиваться. Справа и слева от дорожки, по которой шагали мальчик и Алка, тянулись скучные заросли пыльных кустов, над которыми возвышались деревья. Прохожих, как встречных, так и попутных, было немного, и все они тоже были неинтересные. В большинстве своем — бабки да женщины. Те, кого они с сестрой обгоняли, словно сговорившись, несли букеты цветов, а те, кто попадался навстречу, останавливались и совали мальчику конфету или печенье. Тоже непонятно: с какой это стати они сегодня такие щедрые, все эти бабульки да тетки? Или тут, за городом, другие порядки действуют? Ведь в городе никому и в голову не придет взять и просто так угостить тебя. И ладно бы, если бы давали конфеты шоколадные, а то суют какую-то дешевую карамель-сосучку да сухое печенье, а тут и без того пить все больше хочется. И отказаться нельзя: цыкают с сестрой в два голоса, чтобы обязательно взял, мол, нельзя отказываться...

Конфеты мальчик прятал в карман — потом, может, пригодится. А печенье, куснув для вида краешек, тайком от сестры бросал в кусты.

Идти становилось все труднее. И не потому, что мальчик устал. Просто мир вокруг был скучным и надоело передвигать ноги вслед за размеренно шагающей сестрой.

Однако вскоре, откуда ни возьмись, над кустами стали появляться птицы, и жить сразу стало веселее. Их было много, этих пернатых созданий, которые перепархивали с ветки на ветку и время от времени орали, широко разинув клюв, словно просили чего-то. В основном это были галки и здоровенные черные вороны.

Эх, жалко, нет с собой рогатки, он бы сейчас им показал кузькину мать! А то разлетались тут, как бомбардировщики!

В следующий момент мальчику пришла в голову спасительная мысль. Дорожка была покрыта слоем шуршащего гравия, который вполне можно было использовать для тренировок в меткости стрельбы. Улучив момент, мальчик на ходу зачерпнул горсть камушков и принялся кидать их в птиц.

Первый же бросок вспугнул ворон, и они с возмущенными воплями снялись с насиженных мест, однако не улетели совсем, а, тяжело покружив над головой, вновь опустились рядом с аллеей, только теперь уже на ветви берёзы.

Мальчик осуществил серию бросков в темпе автоматной очереди. Естественно, ни в одну из птиц он не попал... эх, еще бы чуть-чуть!.. Но вороны опять загалдели и перелетели на другую сторону аллеи, усевшись уже за пределами дальности броска.

Привлеченная шумом Алка оглянулась и узрела брата в тот момент, когда он заносил руку для очередного залпа — на этот раз просто по зарослям кустов (пущенные с силой, камни с сочным свистом врезались в листья, создавая иллюзию, будто ты не кидаешься камнями, а стреляешь по кустам из настоящего автомата по невидимым врагам). Естественно, сестра разразилась гневной тирадой о том, что ТУТ нельзя себя так вести, что мальчик — бессовестная скотина, что у него на уме — одни глупости и хулиганство, в то время как...

Тут сестра внезапно осеклась, глаза ее подозрительно заблестели, и, грубо схватив мальчика за руку, она молча потащила его за собой, как на буксире.

Мальчику стало обидно до слез, и он поджал губы и принялся часто моргать, чтобы не разреветься на глазах у встречных бабок и теток.

Спасло его от позора лишь то, что через несколько метров дорожка свернула вправо, кусты внезапно расступились, и взгляду открылась кирпичная стена с железной калиткой, за которой тоже стояли деревья и летали вороны.

А еще сквозь решетчатую калитку мальчик увидел нечто такое, что делало землю за стеной страшным и одновременно притягательным местом для детей любого возраста.

Там виднелись решетчатые оградки, над которыми возвышались кресты, украшенные венками, и гранитные плиты с фотографиями людей.

— Это же кладбище! — остановившись, воскликнул мальчик. — Зачем ты меня сюда привела?

Сестра отвела взгляд.

— Так надо, — устало проронила она. — Сейчас все узнаешь, потерпи еще чуть-чуть.

И двинулась к железной калитке.

Насколько мальчик знал, никого из их дедушек и бабушек на этом кладбище не хоронили. Во всяком случае, ни мама, ни папа никогда сюда не ездили. Совсем, значит, Алка умом тронулась, раз притащила его сюда! Может, таким способом она хочет испытать его на храбрость? Так лучше было прийти сюда в полночь, когда, если верить ужастикам, покойники выбираются из могил и бродят по кладбищу, пугая людей...

«Ну, ладно, сейчас мы ей покажем, что уже не маленькие и что нас ничем не запугаешь!»

И мальчик, небрежно засунув руки в карманы шортов, пристроился рядом с сестрой.

Однако даже при дневном свете ему стало не по себе, когда они углубились в могильное царство. Могил было много — насколько хватало глаз, до самого горизонта тянулись железные оградки, повсюду высились разнокалиберные надгробия и кресты. И с каждой фотографии на мальчика глядели те, кто лежал под землей: мужчины и женщины, старики и малые дети. Все они были красивые и нарядные, так что страшно было подумать о том, что с ними могло стать после долгого пребывания в сгнившем гробу. Они глядели на мальчика, как живые: кто — с немой укоризной (мол, ты-то жив, а вот нам пришлось освободить для тебя место на белом свете), кто — с всепрощающей улыбкой («Что ж поделаешь, не ты же виноват в нашей смерти!»), а кто — с нескрываемым злорадством («Ничего-ничего, придет когда-нибудь и твой черед присоединиться к нам!»).

— Ал, — тихо окликнул мальчик сестру, стараясь не смотреть больше на фотографии, — а бывают такие люди, которые не могут умереть?

Сестра покосилась на него, закусив губу, с таким видом, словно у нее опять болел зуб.

— Нет, — наконец проронила она. — Никому на свете не дано жить вечно.

— Да? — скептически скривился мальчик. — А ты откуда знаешь?

— Дурачок ты, — устало сказала Алка, поправляя платок, — Так установил Господь Бог, понятно?

— А зачем? — опять спросил мальчик.

Спрашивал он не потому, что ему это было в самом деле интересно. Просто не хотелось слушать жуткую тишину вокруг, нарушаемую лишь карканьем ворон.

— Чтоб каждый знал, что надо с толком использовать свою жизнь, а не растрачивать на всякие глупости, — сказала Алка, глядя прямо перед собой.

— А почему одни люди живут долго-долго, а другие — мало? Это тоже Бог установил?

— У каждого своя судьба, — уклончиво ответила сестра. — Одни умирают, другие погибают...

— А почему Бог не хочет, чтобы люди жили долго-долго? Если он все может, то что ему стоит сделать так, чтобы никто не умирал?

— Этого никто не знает, — сказала Алка. — И вообще, ты не вовремя затеял этот допрос. Ты еще многого не знаешь, малыш. Вот пойдешь учиться — и тогда все узнаешь.

Хотя слово «малыш» прозвучало ласково, но мальчику оно не понравилось.

Насупившись, он пробормотал:

— «Бог, Бог»... А по телевизору говорят, что никакого бога на свете нет и что в него верят только неграмотные и темные люди, поняла?

Против его ожиданий, Алка не возмутилась и не стала на него орать, как обычно.

Она лишь грустно покачала головой (совсем как мама!) и свернула куда-то вбок, с трудом пробираясь по тесному проходу между железными оградами, обильно заросшему травой и сорняками.

— Ты куда? — спросил ее в спину мальчик, но не получил ответа.

Они долго шли по лабиринту между могилами, и мальчику уже стало казаться, что вот-вот они выйдут обратно к той калитке, через которую вошли на кладбище, и отправятся домой, но тут сестра вдруг резко затормозила — так резко, что он врезался лбом в ее спину.

— Ну вот мы и пришли, — не поворачивая головы, произнесла еле слышно Алка, а потом вдруг рухнула на колени и истошно заголосила что-то неразборчивое.

— Что с тобой, Ал? — перепугался мальчик. — Тебе что — плохо?

Не переставая причитать и лить слезы, сестра смотрела куда-то вперед.

Обогнув ее, мальчик сделал несколько шагов и замер.

Там была некрашеная, уже успевшая местами поржаветь оградка, за которой возвышался холмик дерна, скудно украшенный несколькими засохшими венками с траурными лентами и жалкими букетиками искусственных цветов. В холмик была наспех воткнута фанерная табличка с большой цветной фотографией, с которой мальчику улыбнулись два родных лица.

На этой фотографии мама и папа были в свадебных нарядах, и в семейном альбоме этот снимок красовался на первой странице. Но как он сюда попал? И зачем?

Вцепившись в прутья оградки, мальчик оглянулся на плачущую Алку, все еще не понимая, что все это значит.

А когда до него, наконец, дошло, он не поверил.

Не может быть! Папа и мама не могут лежать под этим холмиком! Они же просто уехали отдыхать по турпутевке! И вот-вот должны вернуться!

— Ты прости меня, малыш, — сказала, всхлипывая, сестра, и на этот раз мальчик пропустил мимо ушей обидное обращение. — Я не хотела тебе говорить... Тетя Лена сказала, что это может повлиять на твою психику... Я и сама-то не знаю, как выдержала все это время... — Она подошла и обняла его за плечи. — Вот так. Одни мы с тобой теперь остались. Но ты знай: я сделаю все, чтобы поставить тебя на ноги. Переведусь в институте на вечерний... или на заочный... работать пойду... нам ведь теперь деньги нужны...

— Ты что, Ал? — не понял мальчик. — Какие деньги? Они же не умерли! Они просто уехали в отпуск!..

Сестра прижала его к себе еще крепче, и на макушку Мальчика упала горячая, тяжелая капля.

— Глупыш, — сказала Алка. — Их больше нет, понимаешь? Нет! И они даже не долетели... Самолет упал и разбился. И все, кто в нем был, погибли. В том числе и папа с мамой...

Мальчик опустил голову.

Значит, родителей больше нет и не будет. Никогда. Ни папы, ни мамы. Никто не сварит такой вкусный борщ, какой умела готовить мама. Никто ему не купит по пути с работы новую игрушку, как это делал папа. И осенью в первый класс его поведут Алка и тетя Лена. А родители уже никогда не узнают, как он будет учиться, каким вырастет и кем станет.

И все — из-за того, что богу, про которого постоянно твердит Алка, взбрело в голову не дать его папе и маме дожить хотя бы до того момента, когда он, мальчик, окончит школу и станет взрослым! Этот заведующий судьбами людей и пальцем не пошевельнул, когда самолет, на котором летели мама с папой, падал с огромной высоты! Почему он такой жестокий и безжалостный, почему?!

Рывком освободившись от объятий сестры, мальчик, не обращая внимания на ее крики: «Ты куда? Постой! Вернись!» — кинулся бежать сам не зная куда.

Он бежал, оскальзываясь на сырой глине и обдирая бока и голые ноги об углы оград, до тех пор, пока у него не перехватило дыхание и не потемнело в глазах.

Что было потом — никто не знает.

Алка нашла брата лишь спустя полчаса в противоположном углу кладбища, в зарослях кустов почти возле самой стены.

Он сидел, обхватив голые коленки, и отсутствующим взглядом смотрел куда-то вдаль. Его пальцы были в крови, и ноги по щиколотку тоже были забрызганы кровью. Сестра испугалась, что он чем-то порезался, но ран на его теле не оказалось, если не считать царапин на руках.

Алла принялась расспрашивать мальчика, но он так и не сумел сказать ей ничего вразумительного. Ни в тот день, ни потом.

Мальчик не хитрил. Он действительно напрочь забыл, что с ним произошло за эти полчаса.

Этим мальчиком был я.

Часть I

КРУГОВЕРТЬ

Наш мир — ворота. Всюду ты найдешь

Мильон пустынь, безмолвных и холодных,

Где все потеряно, что можно потерять,

Где — только путь и не найти привала.

Фридрих Ницше

Глава 1

Приступ подкрался ко мне незаметно и не вовремя. Час пик был в самом разгаре, причем не утренний, когда выспавшиеся за ночь люди, как правило, переносят его с равнодушным стоицизмом, а вечерний, когда народные массы прут с работы домой и, хотя должны были бы этому радоваться, наоборот, звереют до полной потери гордого звания сапиенсов. В это время любая задержка на пути к родному очагу воспринимается гражданами как наглое покушение на заработанное в поте лица право предаться домашнему безделью.

А таких задержек бывает много. Чаще всего — по вине наземного и подземного транспорта: то в метро поезда перестанут ходить «по техническим причинам», то автобусы куда-то запропастятся по причинам, никому не ведомым.

Не последнюю роль в этом играл и я вместе с той адской машиной, которая когда-то именовалась «лестницей-кудесницей».

Эскалатор, у подножия которого я дежурил по двенадцать часов через сутки, был четырехдорожечным. По-моему, конструкторы тут явно лажанулись: для единственного пути сообщения перрона с другой станцией и с выходом в город надо было запланировать, как минимум, в два раза больше полотен. Тем более что из-за постоянных ремонтных работ и ради экономии электроэнергии приходилось использовать только три дорожки: утром — две на подъем, одна — на спуск, а вечером — наоборот, а один эскалатор постоянно держать в резерве (на случай ядерной войны и сопутствующей ей массовой эвакуации населения, что ли?).

Неудивительно, что в часы пик у моей будки начиналась давка, и все недовольство пассажиров выливалось на меня как на человека в форме и при исполнении.

И тогда пытаться что-либо объяснять этим олухам было таким же безнадежным делом, как бороться со СПИДом. Чтобы избежать бессмысленной перебранки, лучше всего плотно закрыть дверь в будку, надвинуть пониже форменную фуражку и делать вид, что заучиваешь наизусть пять пунктов своей служебной инструкции.

Вот и сейчас, обтекая мою будку с двух сторон, как волны обтекают огромный булыжник, торчащий над поверхностью реки, шли и шли люди. Бесконечные вереницы каменных лиц, пустых глаз и несмолкаемое шарканье подошв по бетонному полу. Каждый день они проходят мимо меня — молодые и старые, мужчины и женщины, поодиночке, парами и целыми семейными выводками — и никто из них не удосуживается задержать на мне свой взгляд, словно я не существую. Я для них — лишь придаток к эскалатору. Причем, с их точки зрения, такой же ненужный, как карман для собаки. Да что я? Для пассажиров все работники метрополитена, начиная от машиниста в кабине поезда и кончая контролером пропускного пункта, — винтики одной огромной махины, которые, во-первых, разглядеть невозможно ввиду их ничтожных размеров, а, во-вторых, и разглядывать-то незачем, поскольку главное все-таки — Машина, которая доставляет их с одного конца города на другой.

За полгода этой, самой тяжелой за время моего трудового стажа, работы я научился платить им той же монетой. Не замечать. Не вглядываться в толпу. Не видеть различий в лицах.

Обычно у меня это неплохо получалось. Но платой за это были приступы.

Собственно, это я называл их так, будто речь шла о каком-нибудь тяжкой болезни. А в психологии, насколько мне известно, подобное состояние характеризуется как глубокая депрессия. Депресняк, как выражается Масяня.

Не знаю, почему, но в такие моменты на меня накатывает острое ощущение бессмысленности и бесполезности всего, что меня окружает. Какой-нибудь стихоплет изрек бы по этому поводу нечто вроде: «Тугой петлей тоска сжимает сердце» — пошло, но, в принципе, верно... Потому что не хочется ничего делать и жить тошно. «Бывают дни, когда опустишь руки, и нет ни слов, ни музыки, ни сил...» — а если это случается несколько раз за день, что бы вы тогда сказали?

И тогда с пронзительной четкостью и ясностью к тебе приходит понимание того, что жизнь твоя не удалась с самого начала и что она будет пустой, как огромная голая равнина до самого горизонта, и что так будет еще много-много лет, пока ты не сдохнешь, наконец, от этой беспредельной тоски и пытки бессмысленностью.

Ну почему я такой, почему?!

Сколько раз я уже твердил себе, тщетно сражаясь с очередным приступом, что надо жить, как все. Тупо, бодро и радостно. Ходить на работу. Гнаться за сиюминутными удовольствиями. Жрать все подряд, пить водку и ухлестывать за противоположным полом. Не потому, что это тебе нравится, а потому, что все вокруг делают это.

Не помогало. Или помогало, но ненадолго.

Самое страшное — что других лекарств у меня не были. Алкоголь, наркотики, смена обстановки — все это было не для меня. Друзей нет. Из всех родственников — только сестра, да и той я не нужен, поскольку у нее теперь своя семья: муж-урод и дети-оболтусы.

Оставалось лишь одно — временно забиться в себя, заползти в дальний уголок своего «эго», как раненый зверь в нору, и переждать, пока приступ пройдет.

Но сейчас меня скрутило по-настоящему.

Я вяло покосился на часы.

Еще целых пять часов этой пытки!

А ведь по инструкции мне полагается не просто сидеть, тупо созерцая уезжающие снизу вверх спины и плывущие сверху вниз бледные пятна лиц, а время от времени зачитывать в микрофон правила поведения на эскалаторе. Вот еще один маразм! И кому только в голову пришло капать на мозги взрослым, в здравом уме и сознании, людям, что они не должны сидеть на ступенях, ставить вещи на поручни, но приподнимать полы длинной одежды при сходе с эскалатора?! Можно подумать, что, прослушав мой унылый монолог, все сразу станут образцовыми пассажирами! Черта с два, господа сочинители инструкций! Большинство плевать хотело на все нравоучения, а считаные приверженцы порядка и закона и без напоминаний будут вести себя примерно...

И вообще, раз уж на то пошло, почему бы не включить в инструкцию ряд столь нужных по житейскому опыту, но почему-то отсутствующих пунктов? Например, о запрете целоваться на эскалаторе. А то чуть ли не каждая вторая парочка считает своим долгом миловаться у всех на виду! Что, кстати, лишний раз доказывает: любовь есть не что иное, как попытка убить время, которое некуда девать. Как и курение на автобусной остановке. А броски монет и прочей дребедени по наклонной облицовке? Только дебилы могут развлекаться, слушая, как с нарастающим звоном и грохотом несется неконвертируемая валюта с высоты почти ста метров, заставляя ниже едущих людей нервно вздрагивать!..

Я вновь окинул взглядом уходящий вверх склон ступенчатой горы.

Станция наша была глубокого залегания, и длина эскалатора составляла сто пятьдесят шесть метров.

Сейчас работали два полотна на подъем, одно — на спуск, а четвертое, которое начиналось (или заканчивалось) с правой стороны моей будки, «отдыхало». Часов в восемь, когда людской поток начнет иссякать, я должен его включить, а полотно номер два — выключить. А ещё через час я обесточу эскалаторные полотна номер один и четыре (крайние у стен). Согласно все той же инструкции. В целях экономии электроэнергии и предотвращения износи механизмов.

Однако сейчас народу на станции набиралось все больше и больше. Практически весь перрон, разделенный переносным барьером в виде решеток, соединенных между собой проволочными стяжками, был заполнен колышущейся людской массой.

Лишь немногие вели себя достойно в этой давке, пропуская первыми на эскалатор женщин, инвалидов, детей. Как всегда, самые сильные нагло перли напролом, расталкивая толпу и не обращая внимания на возмущенные возгласы в их адрес. Старухи тянули за собой сумки-тележки, как пулеметы системы «максим», непременно норовя переехать грязными колесами чьи-нибудь ноги.

Будь на моем месте кто-то другой, он бы не утерпел и вмешался в эту катавасию на подступах к эскалатору. Дабы пресечь бесчинства сильных, заступиться за слабых и обиженных, установить железную дисциплину и чисто немецкий «орднунг», которого нам не хватает.

Однако в мои должностные обязанности это не входит, и нет у меня таких полномочий. А если бы и были — смог бы я этим заниматься? Вряд ли.

Никому не хочется наводить порядок на этой планете. Даже богу, если бы он существовал. И это понятно, ведь любая попытка привести к общему знаменателю множество разных личностей неизбежно чревата насилием и ограничением их свободы. А кому хочется выглядеть тираном и диктатором? Богу тем более не хотелось бы стать служителем порядка, потому что даже благое насилие порождает в качестве ответной реакции ненависть. А Создателю требуется поклонение и искренняя любовь своих созданий.

Так что на своем рабочем месте не стоит уподобляться Всевышнему.

Единственное, что тебе остается, — это бесстрастно наблюдать.

Что я и делаю. По двенадцать часов за смену.

Но порой, как сейчас, к горлу подкатывает тугим комком осознание собственного бессилия и ничтожности.

Мир вокруг меня многолик и полон всяческих пороков. И не в моих силах что-либо изменить в нем: «А если кто-нибудь даже захочет, чтоб было иначе, — бессильный и неумелый, опустит слабые руки...» Тем более что никакой я не пришелец с другой планеты, и нет в моем распоряжении ни мощи высокоразвитой цивилизации, ни волшебных заклинаний.

Я — такой же, как все. Может, чуть более рефлексирующий, чем другие. Но что толку от размышлений, когда они обречены быть запертыми в моей черепной коробке точно так же, как я сам обречен быть запертым в своей рабочей клетушке?!

Горе от ума, писал классик.

Вот именно, Александр Сергеич. Нельзя быть слишком умным в этом мире, никак нельзя. Иначе то и дело возникают вопросы, которые и вызывают незаметно очередной «приступ».

Уплывают, уплывают вверх спины. Словно люди возносятся в небеса. А навстречу им, по другому полотну, едут другие люди. А может быть, не другие, а те же самые? Что, если каким-то непостижимым образом эскалаторные ленты, движущиеся на подъем, там, наверху, описывают крутой разворот и возвращаются обратно все с теми же людьми? А они, бедолаги, и не замечают этого. Или замечают, но им, похоже, все равно, куда несет их гигантская лестница жизни. Очутившись опять внизу, они с упрямством, достойным лучшего применения, вливаются в хвост огромной очереди, чтобы, пробившись сквозь давку, снова ступить на этот проклятый эскалатор, ведущий наверх, слепо надеясь, что уж на этот-то раз им обязательно повезет и они все-таки доберутся туда, куда им надо, но чуда не происходит, и лестница, замкнутая в адскую петлю, опять опускает их вниз, и так длится уже много-много веков, и бесполезно возмущаться и бунтовать против этого, как бессмысленно бежать по полотну в направлении, противоположном механическому движению, потому что это будет бег на месте, на который способна не только белка в колесе.

Круговорот. Круговерть. И имя ей — наша жизнь.

Если вдуматься, то ведь и я участвую в ней. Хотя представляю себя сторонним наблюдателем.

С ужасающей ясностью я вдруг увидел всю свою дальнейшую жизнь.

Дни будут пролетать один за другим, будут меняться люди, проходящие мимо меня за мутным от пыльного налета стеклом, и я сам буду меняться с каждым годом, все больше превращаясь сначала в обрюзглого, лысоватого, с нездоровым цветом лица мужика, а потом — в седовласого, морщинистого деда в форменной одежде. Я, конечно же, привыкну и к просиживанию штанов по двенадцать часов за смену, и к равнодушным взглядам окружающих, и к тесноте своей стеклянной клетки. На поверхности будут меняться времена года, будут сноситься и строиться заново здания, но здесь, под землей, все будет таким же, как сейчас, разве что поменяют эскалаторные машины да рекламные плакаты на стенах, но будет все тот же мрамор и все те же деревянные панели из ценных пород дерева, и вечный прилив толпы в часы пик, и скучное безлюдие поздним вечером, и тоскливые чаепития в обеденный перерыв в служебной каморке в бабской компании, под разговоры о мужьях, детях и внуках. А по ночам мне будут сниться людские вереницы, плывущие вверх и вниз, чужие лица и строки служебной инструкции. Никуда мне отсюда уже не вырваться, потому что нет у меня ни образования, ни каких-либо талантов, а самое главное — нет желания, чтобы попытаться изменить все это. И я буду заперт здесь, в этом тусклом подземном царстве, до самой пенсии, а когда получу право на «заслуженный отдых», то либо буду маяться у подъезда на лавочке в компании таких же пенсионеров, либо хватит меня кондратий в первый же год «заслуженного отдыха», как это было с бабой Катей, вместо которой меня приняли. Она даже не успела получить свою первую пенсию. И не потому ли, что за сорок лет сердце ее уже привыкло к подземке, людской сутолоке и кондиционированному воздуху, а когда баба Катя получила долгожданную свободу, то оказалось, что она ей не нужна вовсе?..

И такая тоска подкатила мне под горло, что я понял: надо что-то сделать, иначе я загнусь прямо тут, в этом стеклянном гробу, у всех на виду, с судорожно вытаращенными в предсмертной агонии глазами и с раскрытым в немом вопле ртом.

И тогда я схватил микрофон, утопил тангенту и принялся вещать.

Но совсем не то, что требовалось по инструкции.

— Граждане пассажиры! — казенным голосом объявил я. — Прослушайте, пожалуйста, новые правила пользования эскалаторами, которые начинают действовать с этого дня.

Галстук душил меня и, чтобы спастись от его безжалостной хватки, я рванул изо всех сил тугой узел. Затрещали швы, брызнули в стороны пуговицы рубашки.

Зато стало немного легче.

— Находясь на эскалаторе, запрещается, — после этого, ставшего классическим с подачи Чехова, надругательства казенных инструкций над русским языком, я сделал небольшую паузу, а потом официальным тоном объявил: — Думать о смысле жизни, проезжать с пачкающими других пассажиров предметами — например, с накрашенными губами, провозить детей и другие взрывоопасные грузы...

Блондинка, ехавшая вниз с двумя девчушками-близняшками, испуганно уставилась на меня.

— Также не рекомендуется, — с противной приторной вежливостью продолжал я, — сбрасывать с эскалатора мусор, деньги, товары первой необходимости и других пассажиров. Уважаемые граждане! Проходя по эскалатору, не мешайте другим пользователям этого вида общественного транспорта есть, пить, спать, наслаждаться жизнью и здоровым сексом. Помните: поднимаясь вверх, вы одновременно можете катиться вниз по наклонной...

Кто-то рядом с моей будкой громко фыркнул, кто-то, гоготнув, сказал: «Во дает!» Сухая старушка в кроссовках и выцветшем плаще приоткрыла дверь будки и скрипучим голосом осведомилась: «Это хто ж такие правилы выдумал, сынок? Да в наше время за такое расстрелять было бы мало!»

Теперь вверх передо мной поднимались уже не спины, а лица: все оглядывались на меня. Молодежь заливалась хохотом и показывала на меня пальцем. Люди постарше крутили пальцем у виска и смотрели на меня с явным сожалением.

Но меня уже понесло.

— Уважаемые граждане! — говорил я, прижав ко рту блямбу микрофона. — Учтите: когда вы держитесь за поручни, то часть грязи переходит на ваши руки. Чем чаще вы будете мыть руки и снова браться за поручни, тем чище будет наш город...

Затем я принялся развивать тему прав и обязанностей «эскалаторируемых лиц», не забыв упомянуть о том, что отныне на эскалатор допускаются граждане, чья сумма габаритных размеров не превышает трех погонных метров; что перед пользованием эскалатором, особенно в виду предстоящего спуска, пассажиры могут воспользоваться услугами страхования жизни, для чего им следует обращаться к дежурному по станции; что попытка вооруженного захвата эскалатора с целью последующего угона его за рубеж пресекается путем рассоединения ступеней и обрушения террористов вместе с заложниками в эскалаторную шахту; что лица, провозящие опасные колющие и режущие предметы, к коим относятся и очки, караются принудительными работами по уборке станции и прилегающей к ней территории...

Откуда взялись во мне все эти чудовищные остроты — сам не могу понять[1]. Тем более что никогда не был я склонен к публичному шутовству.

В самом интересном месте, когда я излагал положение «новых правил» о том, что в ночное время администрация метрополитена организует коммерческие рейсы эскалаторов с шампанским, ансамблем цыганской песни и пляски и девочками из числа дежурного персонала, а раз в год для желающих устраиваются гонки на эскалаторах, эскалаторные экскурсии по городу и поп-шоу «Мисс Эскалатор», в стекло моей будки раздался требовательный стук.

Я оглянулся и увидел перекошенную от возмущения физиономию своей непосредственной начальницы — то бишь дежурной по станции — Гузель Валеевны Линючевой. Каким-то образом ей удалось пробиться сквозь плотный заслон пассажиров к моей будке.

— Ты че, Ардалин, с ума сошел? — заорала она, рванув на себя дверь будки так, что стоящим за ней пассажирам пришлось потесниться. — Ты че несешь-то, а? Ты че нас позоришь, поганец? Хочешь, чтобы тебя опять премии лишили, да? А ну встань, когда с тобой женщина разговаривает!..

Ее толстое лицо с заплывшими щелками глаз было багровым, как от ожога.

Я аккуратно вставил микрофон в держатель, развернулся всем корпусом к Линючке и проникновенно спросил:

— Позвольте узнать, в чем суть ваших претензий, Гузель Валеевна?

— Я те дам «с-суть»! — брызнула на меня слюной Линючка. — Че, решил клоуном заделаться? Дома будешь обезьянничать, а здесь ты должен работать! Понятно?

— Но я всего-навсего поддерживаю свой моральный дух и повышаю эмоциональный тонус пассажиров, — развел я руками. — Разве вы не помните пункт номер три-а инструкции? А ведь там говорится: «На дежурного по эскалатору воздействуют опасные и вредные производственные факторы, как-то: подвижные части эскалатора, повышенное значение напряжения в электросети, монотонность труда, эмоциональные перегрузки»...

Мысленно я добавил: «а также непосредственные начальники в вашем лице, гражданка Линючева».

Но Линючка не слушала меня.

— А ну, вылазь отсюдова! — дернула она меня за рукав форменной тужурки своими ярко-красными коготками. — Немедленно очисть рабочее место, щенок! Я тебя снимаю со смены! И учти: премии в этом месяце тебе не видать, как своих пять пальцев!

— Ха, — сказал вяло я. — Испугали... Еще классики учили, что не в деньгах счастье, многоуважаемая Гузель Валеевна.

— Ах ты, хам! — колыхнула своими мощными грудями дежурная по станции. — Ты еще и огрызаешься?! Ну все, мое терпение лопнуло, Ардалин! Немедленно отправляйся к Струкалову с объяснительной в отношении своего гнусного поведения!

Я прикинул ближайшую перспективу. Она была, прямо скажем, невеселой. В моем послужном списке уже имелось три дисциплинарных взыскания (два — за опоздание на работу и одно — за чтение художественной литературы на рабочем месте), так что разговор с начальником станции Струкаловым, мужчиной командно-административного типа, при появлении которого весь персонал замирал на полувздохе и вытягивался в струнку, ничего хорошего не предвещал. Избиение младенцев это было бы, а не разговор.

К тому же, приступ у меня почему-то не только не прошел после дурацкой выходки, но, наоборот, усилился, парализуя мой инстинкт самосохранения. Тяжкое, дурманящее разум безразличие все больше разрасталось во мне.

И тогда я снял с себя форменную тужурку, сдернул с головы фуражку, швырнул все это барахло прямо под ноги Линючке, развернулся и, не обращая внимания на ее визгливые вопли, шагнул на эскалатор.

Глава 2

Вообще-то эскалаторы у нас движутся со скоростью не более одного метра в секунду. Тем не менее, иностранцы, которых жажда туристских приключений заносит в московское метро, утверждают, что российские эскалаторы — самые быстрые в мире. У них там люди спускаются под землю со скоростью пожилой черепахи. И это понятно: за рубежом станции подземки расположены не на такой глубине, как у нас, и поэтому эскалаторы не такие длинные.

Но сейчас мне казалось, что ступени, транспортирующие меня наверх, ползут с раздражающей медлительностью. И еще меня подмывало обернуться, чтобы посмотреть: сама Линючка будет подменять меня или вызовет кого-нибудь из состава смены.

Хотя какая мне теперь разница?

Я ехал и чувствовал, как меня до костей пробирает неизвестно откуда взявшийся сквозняк — еще один фактор риска, который воздействует на работников подземки. Он был насыщен ставшими мне привычными запахами: испарениями могильной сырости, окислившейся медью, жженой смазкой в подшипниках редукторов, скрытых под декоративной облицовкой.

Не надо было снимать тужурку, вяло думал я, вцепившись в липкий резиновый поручень. И вообще, зря я это отчебучил. И сюда я зря пришел. На кой черт меня сюда принесло, а? Наверное, показалось, что смогу жить и работать, как все. Все-таки двадцать пять уже стукнуло, и пора бы разобраться в том, чего я хочу. А чего я хочу? Пожалуй, ничего. С детства меня это проклятье преследовало, а я все сучил лапами, как идиот, чтобы убежать от него... Увлечения себе разные придумывал: шахматы, самолеты... рассказы и стихи даже писать пробовал... Все надеялся: вот еще немного — и найду нечто такое, ради чего стоит жить и умирать со спокойной совестью. Только потом почему-то любое хобби отходило на второй план.

Почему-то... Но почему? Почему я не такой, как все эти люди вокруг? Почему я не могу беззаботно ехать куда-то вместе с девчонкой в коротком топике, открывающем напоказ загорелый живот, сосать баночное пиво и, беззаботно смеясь, болтать без умолку? Почему я не в состоянии сосредоточенно изучать отчеты о футбольных матчах в «Спорт-экспрессе»? Почему у меня нет никого, с кем можно было бы взахлеб трепаться по сотовому, находясь на эскалаторе?

Почему я никак не могу найти себе применения в своей, лишенной даже пустых иллюзий и ложных целей, жизни?

Потому что нет смысла ни в чем — вот что понятно. Жить ради себя — бессмысленно, потому как жизнь наша, как изрек кто-то, — лишь короткое тире между датами рождения и смерти на могильном надгробии. А жить ради других — еще более бессмысленно, потому что каждый из них тоже смертен и, в сущности, никому не нужен по-настоящему. Жить ради человечества? Это, конечно, высоко и благородно, господа, только ведь, если разобраться, кому он нужен, этот гигантский псевдоразумный муравейник, а точнее — сообщество нескольких разновеликих муравейников? Вселенной? Не смешите меня, господа. Вселенная миллиарды лет существовала и будет существовать без нас.

Единственное, что приходит в голову, — так это Бог. Вот если бы существовал он, Творец наш и Создатель, то только ему мы и были бы нужны. Для чего — это другое дело, для забавы и развлечения или для экспериментов и осознания своего всемогущества, для того, чтобы мы любили его и поклонялись ему — это уже не наша забота.

Но ведь нет его, понимаете? Нет и никогда не было, что бы там ни твердили святые отцы и ученые теологи!

А следовательно, мы никому не нужны — ни все вместе, ни каждый из нас по отдельности. И остается только скрипеть зубами от полной безнадежности этой аксиомы.

Ступеньки подо мной стали распрямляться, уходя под гребенку.

«Граждане пассажиры, будьте осторожнее при сходе с эскалатора...»

Вдруг мне показалось, что истинная функция эскалатора — обманывать людей. Они, наивные, думают, что он возносит их на вершину, а он на самом деле предназначен для того, чтобы сбрасывать их в глубокую пропасть, и стоящий передо мной мужик вот-вот рухнет вниз, не успев даже вскрикнуть от страха, а потом наступит и моя очередь...

Я невольно попятился, но лента неумолимо несла меня вперед, и в спину мою неделикатно толкнули и сквозь зубы буркнули: «Эй, парень, заснул, что ли?» Зажмурившись, я шагнул вперед и, к своему искреннему удивлению, оказался на вполне устойчивой бетонной поверхности.

В этом месте был своего рода подземный перекресток. Для перехода на сопряженную станцию нужно было идти влево (и основные массы устремились туда, как на штурм Зимнего), а выход в город лежал прямо.

Лишь теперь до меня дошло, что я зря сюда поднимался, потому что домой нужно ехать по другой линии, а в городе мне вообще делать нечего.

Я замешкался, и тут над моим ухом чей-то знакомый голос осведомился:

— Спим на посту?

Это был не кто иной, как страж порядка сержант Миша, торчавший на перекрестке подземных троп в засаде на особо опасных преступников и на лиц, чей внешний вид не внушал ему доверия. А поскольку доверия Мише не внушали слишком многие, то работы у него обычно хватало.

Вообще-то в обычной одежде сержант выглядел довольно субтильно. Но сейчас, будучи в полной амуниции, он выглядел этаким героем западных боевиков: мощно выкаченная грудь (за счет каркаса бронежилета), уверенное мужественное лицо, широко расставленные ноги.

Этакий утес-волнолом среди людского прилива.

— Солдат спит, а служба идет, — вяло откликнулся я, пожимая потную Мишину ладонь, на запястье которой черной сосиской болталась дубинка-шокер.

— Куда это ты намылился, Алик? — поинтересовался он, не переставая шарить цепким взглядом по толпе. — До конца смены вроде еще далеко...

Делиться с Мишей своими служебными неурядицами в мои планы не входило, и я сказал первое, что пришло в голову:

— Понимаешь, сигареты кончились — вот я и решил сбегать...

— А ты же вроде бы не куришь? — сощурился Миша.

Вот пинкертон хренов! Неужели у ментов подозрительность в плоть и кровь въедается, как ржавчина? Представляю, как туго приходится Мишкиной жене — особенно если она у него достаточно смазлива, чтобы привлекать внимание чужих мужчин!

— Да нет, курю, — возразил я. — С сегодняшнего дня...

— А-а, — протянул Миша.

Потом вдруг толкнул меня в бок и, не меняя тупо-бдительного выражения своей круглощекой физиономии, заговорщицким шепотом попросил:

— Посмотри, Алик: позади меня, у стенки, стоит тип в сером плаще? Только осторожно гляди, чтоб он не заметил...

Действительно, прислонившись плечом к мраморной стене, в нескольких метрах от нас стоял мужчина в незастегнутом плаще землистого оттенка. Под плащом виднелся засаленного вида пиджак, с которым явно не гармонировала мятая фланелевая рубашка в разноцветную крупную клетку. Он был лет на пять старше меня, но лицо у него было тоже помятым, на щеках проступала неопрятная щетина, а волосы были жидкие и сальные (про такие говорят — «сосульки»), и на затылке аптечная резинка стягивала их в противный хвостик. Мужчина ничего не делал. Он просто стоял, засунув руки в карманы своей хламиды, и смотрел на прохожих. Причем совсем не так, как смотрят, когда ждут кого-то.

Нет, тип этот разглядывал проходящих людей с таким неподдельным интересом, с каким читают захватывающий детектив. Иногда он улыбался, и тогда складки на его сером лице расправлялись, иногда хмурился, и тогда становился еще лет на пять старше, но пока я на него смотрел, он ни разу не поморщился с отвращением.

— Ну, стоит, — сказал я Мише. — А что? Какой-нибудь очередной чикатило? Или наркоторговец?

— Я его не первый раз уже здесь вижу, — все тем же полушепотом сообщил Миша. — Почти каждый вечер здесь ошивается. И обрати внимание: ни хрена не делает, только стоит и глазеет на толпу. Проторчит здесь до конца часа пик, а потом уходит. Хоть бы газетку для вида держал, конспиратор хренов!..

— А что здесь такого? — удивился я. — Ну, стоит и стоит. Мешает он тебе, что ли? Вроде бы смотреть на людей — еще не преступление.

— А че на них смотреть? — возразил сержант. — Я понимаю, если б у него работа была такая. Как у меня, например... Или как у тебя. Хотя тебя-то никто не заставляет смотреть на эту толпу. А тут насмотришься за день — аж тошно становится. Домой приходишь — а перед глазами все мельтешат эти рожи. Аж во сне ночью снятся — и никуда от них не деться, проклятых!..

В этом я с ним согласен. Другим за вредность производства молоко дают, а ведь у нас с Мишей работа тоже по-своему вредная. Слишком много людей перед глазами мелькает. Только не молоко нам надо бы выдавать за вредность, а очки. Черные до полной непроницаемости. Чтобы не видеть никого.

Впрочем, спохватился я, у меня теперь об этом голова болеть не должна. Потому что возвращаться в стеклянную будку я не намерен, даже если меня будет упрашивать сам начальник метрополитена.

— А ты проверь документы у этого типа, — посоветовал я Мише. — И заодно поинтересуйся, кого он тут караулит.

— Проверял уже, — отмахнулся сержант. — В порядке у него документы. А насчет поинтересоваться — это ты глупость сморозил, Алик. Ты ж сам сказал: ничего противозаконного в разглядывании толпы нет. Стало быть, имеет право этот тип стоять тут хоть до опупения. Свобо-ода... — протянул Миша так, что сразу стало понятно, что у него со свободой граждан свои счеты.

— Ну, тогда — успехов на боевом дежурстве, — хлопнул я своего собеседника по плечу и направился к выходу в город.

Пройдя несколько метров, я оглянулся.

Чудак в плаще маячил на прежнем месте, но Мише уже было не до него. Сурово сдвинув белесые брови, он изучал документы женщины в черном длинном платье и с лицом национальности южного ближнего зарубежья. Женщина заискивающе смотрела на грозного сержанта и что-то виновато тараторила. Видимо, документы у нее, в отличие от странного любителя смотреть на толпу, были не в порядке. Или просрочены, или не зарегистрированы, или вообще поддельные, купленные из-под полы на рынке.

Знакомая картина. Сейчас Миша скажет этой опасной преступнице, что она задерживается до выяснения личности, и отведет ее в свою вонючую дежурку, где, кроме него, будут еще парочка бдительных стражей порядка, и там они запугают несчастную до такой степени, что она отдаст им всю свою наличность, вырученную за сегодня на плодоовощном рынке, и еще будет рада, что они оказались такими понимающими людьми...

«Все мы — люди, и ничто человеческое нам не чуждо».

Вот именно. Все мы в той или иной мере — сволочи.

Хотя мне-то что до этого Миши и его напарников?

Не бог я, чтобы судить его или кого-то еще.

Пусть живут, как хотят.

Но только без меня.

Без меня?

Только не говори, что ты решил покончить с собой. Ты ж не истеричка, Алька, чтобы лезть в петлю из-за того, что в очередной раз потерял работу. Подумаешь — горе какое!.. Сколько рабочих мест ты сменил с тех пор, как лишился звания студиозуса? Столько, что если бы везде тебе делали записи в трудовой книжке, то она уже была бы исписана от корки до корки...

Хотя в том, чтобы распрощаться с миром, есть определенный смысл. Давно пора уйти из него. Раньше для этого было два пути: либо в петлю, либо в монастырь. Ну, в петлю — это не для нас, в монастырь — тем более. Но ведь можно стать просто отшельником. Точнее — затворником. Для этого есть все условия. Квартирка у тебя маленькая, но для одного места хватит. Какой-никакой доход в виде процентов годовых по банковскому счету капает — значит, голодная смерть тебе грозить не будет. Так зачем тебе нужен этот мир и эти люди?

Или ты боишься одиночества? Неужели ты еще не привык к нему? Признайся самому себе: ты ведь только делал вид, что живешь среди людей, а на самом деле ты всегда был один и никого не подпускал к своему «альтер эго» ближе трех шагов, как хорошо выдрессированный сторожевой пес.

Так что одиночество — это твой праздник. Который всегда с тобой. Только идиоты считают его мукой и наказанием. Не зря психологи утверждают, что любой человек должен иметь возможность хоть несколько минут в день побыть наедине с самим собой. Одиночество вполне может быть радостью для уставшей души.

И не смей задавать себе дурацкий вопрос: а зачем жить одному?

Да, в одиночестве нет особого смысла. Но и ни в чем другом смысла тоже нет.

Представь, что ты ставишь научный эксперимент, суть которого заключается в том, чтобы выяснить, может ли человек прожить без компании других людей. Вот тебе и смысл появится...

И тогда я сразу успокоился и стал воспринимать происходящее вокруг совсем иначе.

Мне теперь все по фигу, понятно вам, люди? Потому что отныне я и вы живем в разных мировоззренческих измерениях. И мне уже абсолютно наплевать на любые ваши радости, печали и проблемы! В сущности, я — не более чем призрак. Виртуальная частица, которая для вас одновременно и существует, и не существует!..

Вот сидят на парапете возле мусорного контейнера бомжи — грязные, заросшие, вонючие, страшные нелюди. Еще вчера бы я, проходя мимо них, невольно испытал бы к ним отвращение и отвернулся бы с презрением. А теперь они мне — по фигу.

И вот эта толстая бабенка, которая бойко торгует в подземном переходе бульварными новостями, сенсациями о НЛО, скандалами из мира шоу-бизнеса и эротикой, ни на секунду не переставая щелкать семечки, мне тоже — по фигу!

И вот эти разодетые донельзя смазливые девочки, вкушающие дешевое пиво из горла под дорогие сигареты, мне — по фигу.

И старушка, просительно подставившая мне свою сухонькую ладошку с невнятным бормотанием о помощи ради Христа, — по фигу.

И все, что я вижу и слышу, теперь не имеет для меня никакого значения, потому что я теперь буду гордо нести звание пофигиста.

И не надо вспоминать старый анекдот на эту тему: «А что, деньги вам — тоже по фигу?» — «Нет, деньги нам не по фигу». — «Так какие ж вы тогда пофигисты, если вам деньги — не по фигу?» — «Да считайте нас кем хотите — нам все равно это по фигу!»

Вот именно. Все и вся!

Я внушал себе это всю дорогу, пока добирался автобусом домой. И в конечном итоге, как ни странно, у меня стало кое-что получаться.

Я демонстративно не отреагировал на просьбу своей соседки прокомпостировать талон. Я нахально не уступал место старушкам, которые в этот поздний вечерний час вдруг полезли в автобус целыми пачками на каждой остановке. Я и ухом не повел, когда надо мной навис огромный живот особи, которой совсем скоро предстояло стать мамашей. А когда из-за моего пофигизма в автобусе разгорелась жаркая перепалка на вечную тему «Нравственный облик современной молодежи», я отрешенно созерцал сквозь забрызганное еще с весны грязью стекло, как на город постепенно спускаются сумерки и один за другим загораются уличные фонари.

Однако мир, похоже, не хотел меня отпускать и цеплялся за меня с упорством жены, от которой после двадцатилетнего совместного проживания муж собрался уходить к другой. То и дело он подсовывал очередные испытания моего нового «модуса вивенди». Но мне и это было по фигу.

Но когда я сошел с автобуса на своей остановке и спустился в подземный переход, мир решил пойти в этой незримой игре ва-банк.

В скудно освещенном переходе никого не было, кроме меня и...

Я сделал машинально несколько шагов, приближаясь к группе людей у стены и вначале не поняв, что там происходит.

А потом невольный мороз пробежал по моей коже.

В окружении троих парней хулиганистого вида стоял старик-музыкант. Я и раньше его не раз встречал в этом месте. Был он щупл и сед, но голос у него был удивительно звучен и приятен. Он был слепым, и музыкальный инструмент его был не чем иным, как стареньким кассетным магнитофоном. Обычно он специализировался на исполнении старых песен — песен времен молодости моих родителей, которые с детства врезались в мою память, и поэтому всегда, когда я слышал, как слепой поет «Белые розы» или «Фантазер», мурашки бежали по моей коже, и сладкая боль воспоминаний наполняла мою душу.

Сейчас старик под некачественный, приглушенный аккомпанемент кассетника, откинув назад лицо, перечеркнутое черными очками, самозабвенно исполнял еще один хит, который так любила моя мама — «Горная лаванда». Перед ним на бетонном полу стояла картонная коробка, в которой среди россыпи мелочи торчали несколько сторублевых бумажек — видимо, сегодня для слепого выдался относительно удачный день.

Я появился в переходе как раз в тот момент, когда отморозки, торчавшие рядом с дедом, решили воспользоваться его выручкой. Один из них быстро присел и вытащил из коробки несколько купюр. Другой зачерпнул полную пригоршню мелочи. Увидев меня, третий, который воровато вертел головой по сторонам, что-то сказал своим дружкам, и троица устремилась к выходу.

Неожиданно щелкнула клавиша отключаемого магнитофона, и в наступившей тишине раздался спокойный голос старика.

— Положи обратно, — сказал он в спину парням. — Быстро!

— Чего-о? — протянул один из грабителей. — Так, значит, ты, падаль, только прикидываешься слепым?

— Верни деньги, негодяй, — приказал старик.

Уже не обращая на меня внимания, вся ватага вновь очутилась рядом с музыкантом, послышался какой-то хлюпающий звук, а потом парни вновь бросились к ступеням, ведущим наверх. Колени у старика подкосились, и он, шурша спиной по бетонной стене, на которой было криво выведено нецензурное слово, стал сползать вниз. Руками он зажимал живот, а между пальцев его торчала рукоятка ножа, и из-под нее на грязный пол устремилась струйка крови.

Дыхание у меня перехватило, а ноги мгновенно сделались тяжелыми. Подонки, они зарезали его! У меня на глазах! Из-за какой-то вшивой мелочи!

Вот сейчас я догоню этих гадов и буду поочередно отрицать им головы! Голыми руками! Потому что они — не люди, а двуногие мрази, которые не имеют права ходить по этой земле вместе с остальными людьми!..

Но в тот же момент я вспомнил о том, что меня это уже не должно касаться, что я уже — другой и что настоящие пофигисты никуда и ни за кем не бегают.

Я даже не стал проверять, жив ли еще слепой (он лежал неподвижно и неестественно скорчившись, и из-под него стремительно растекалось темное пятно).

Я двинулся своей дорогой и благополучно добрался до дома.

И все-таки не так-то легко переродиться в одночасье: чувствовал я себя так гадко, будто сам стал убийцей.

Все правильно.

Я ведь действительно в тот момент убил человека.

Себя прежнего.

Глава 3

Телефон заверещал, когда я варил спагетти. То есть в самое неподходящее время. Как известно, варка этого гельминтологического блюда требует постоянной бдительности: не уследишь — и оттирай потом, чертыхаясь, залитую пеной плиту. И вообще, в моем понимании телефонные звонки и процесс приготовления пиши несовместимы.

Поэтому я и не подумал реагировать на звонок. Тем более что телефон мой ожил впервые за последние три недели, если не считать самых первых дней после бегства с рабочего места, когда меня активно разыскивал отдел кадров метрополитена.

Я открыл крышку кастрюли, чтобы удостовериться, что до критического момента еще далеко.

А телефон все не унимался.

Интересно, кто бы это мог вспомнить про добровольного затворника? Милиция? РЭУ? Паспортный стол? Или кому-нибудь из бывших одноклассников на очередном сборище в пивной пришло в голову, что учился с ними тип по имени Алик Ардалин, а куда он теперь делся?

В любом случае, пошли все на фиг. Никто мне не нужен, а уж тем более — бывшие соученики!

Вдруг сердце мое екнуло: а может быть, это звонит Любляна?

Она была единственной в классе, кто не считал меня «не от мира сего». Сейчас уже можно признаться себе в том, что я был по-настоящему влюблен в нее. С ней можно было говорить о чем угодно, не боясь встретить непонимание или насмешку. И еще она отличалась той тихой, неброской красотой, которая не унижает других. Ее родители приехали в нашу страну, когда в бывшей Югославии начались межэтнические разборки и натовские бомбардировки под видом миротворческой миссии. Люба (так Любляну называли на русский манер) училась в нашей школе с первого класса, и никому не пришло бы в голову считать ее иностранкой, хотя временами в ее речи проскальзывал легкий акцент. У нее были черные волосы с вороненым отливом и смуглая кожа. В десятом классе я с Любой подружился — по-настоящему, а не в том смысле, какой вкладывают в это слово пошляки-самоучки. Постепенно стало как бы само собой разумеющимся, что наша дружба будет длиться и после окончания школы. Вслух никто из нас, конечно, не осмеливался расценивать этот негласный уговор как помолвку, но лично я в душе мечтал об этом, хотя мы с Любляной ни разу не поцеловались.

Мы ходили вместе в театры, в кино, просто блуждали без определенной цели по городу. Куда и зачем идти — было для нас, в общем-то, абсолютно неважно. Главное — что вместе. Рядом с такой девчонкой, как Любляна, невольно становишься лучше, чем ты есть на самом деле, и у ценя никогда и мысли не возникало о том, чтобы пригласить ее к себе домой с двусмысленными намерениями. Тем более что сестра моя почему-то питала к Любе заочную неприязнь («Цыганок нам еще только не хватало, — с презрением цедила сквозь зубы она, а в ответ на мои возражения, что Люба родом из Югославии, безапелляционно отрубала: — Да все они там — цыгане»). Зато сам я не раз бывал у Любы в гостях — и явно понравился ее родителям.

Все у нас шло как нельзя складно, пока у моей Алки не возникла идея обустроить мое будущее путем поступления в теологический. Мы немедленно обсудили этот вариант с Любляной. Опустив глаза, она сообщила мне, что лично она хотела бы поступать на истфак.

Собственно, сам я никогда не мечтал стать теологом. Я даже не подозревал, что это за профессия и для чего она нужна. И мне было все равно, в какую сторону двинуться по жизни, потому что меня с детства интересовало слишком многое — типичный для подростков разброс интересов, который мешает довести до конца хотя бы одно из начатых дел.

Но сестра соблазнила меня, стерва! Она коварно подсовывала мне рекламные проспекты и учебные планы теологического. Она расписывала с упоением, какой это престижный вуз, какое добротное образование он дает и как прекрасно можно будет устроиться после его окончания. И я клюнул на эту удочку. Сыграла свою роль и коварная мыслишка, которая свидетельствует, что зачатки пофигизма жили во мне давно: «Какая разница? Пусть мы будем учиться с Любой в разных вузах, но это же не помешает нам видеться после занятий».

Ах, какими наивными и глупыми мы бываем в юности! Как успешно мы перечеркиваем для себя благополучные перспективы!..

Некоторое время мы действительно виделись с Любой довольно часто. Потом учеба навалилась плотным комом, пошли всякие семинары, экзамены, и как-то само собой получилось, что общение с Любляной стало исключительно телефонным — а разве можно говорить по телефону с той предельной откровенностью и искренностью, которая может иметь место, только когда ты идешь рядом и чувствуешь боком ее теплый локоток, и обдает тебя жаром взгляд милых глаз, и ты ощущаешь слабый запах каких-то неведомых парфюмов и благоухание ее роскошных волос?

Потом и этот ручеек телефонных переговоров стремительно обмелел и высох.

А потом меня выперли из колледжа, и возник вопрос элементарного выживания, и я кинулся искать работу, а тут еще решалась наша с сестрой жилищная проблема путем сложного размена трехкомнатной квартиры с массой промежуточных вариантов, в том числе и иногородних, и постоянно нужно было бегать по казенным учреждениям в погоне за бесчисленными справками и бумажками, так что время летело быстрее скорости света, и когда я очнулся от бытовых передряг, то спохватился, что Люба моя пропала куда-то из поля зрения, и я кинулся восстанавливать рухнувшие мосты между ней и мной, но оказалось, что ее родители почему-то именно сейчас решили вернуться на родину, а она не захотела оставаться в России одна (уже потом я догадался, что она поступила так ради своей матери, которая страдала врожденным пороком сердца и в сорок лет имела инвалидность второй группы)...

Одним словом, мы с Любляной потеряли друг друга, и еще долго я мучился одним и тем же вопросом: «Почему? Почему она мне не позвонила перед отъездом?», хотя все тот же гнусный голосок внутри меня вкрадчиво осведомлялся: а какая разница? Ну позвонила бы она — и что? Ты что — мазохист, что ли? Любишь, когда тебя режут без наркоза? А теперь ты просто поставлен перед фактом — вот и пережуй его и живи дальше!..

И все-таки сейчас вряд ли могла звонить мне она, после стольких лет разлуки. Да и звонок был не международным и даже не междугородным. Даже если Люба каким-то образом оказалась в России, она не могла позвонить мне, потому что не знала ни моего нового телефона, ни телефона моей дражайшей сестрицы.

Однако телефон все трезвонил, внушая мне слабую надежду на чудо.

А что, если все-таки это она? Прилетела, разыскала, позвонила... В конце концов, не в прошлом же веке мы живём, когда единственным источником информации были справочные бюро с непременными старушками, вяжущими за стеклянным окошком и на все запросы отвечавшими сухо: «Сведений о таком гражданине не имеется»!

Разварившиеся макароны стали разбухать и опасно нависать над краем кастрюли, а телефон все надрывался. И не деться от него никуда, потому как расположен аппарат у меня на кухне.

С досадой чертыхнувшись, я выключил плиту, отставил предусмотрительно кастрюлю с раскаленной конфорки и снял трубку.

И тут же раскаялся в этом.

Потому что на другом конце провода оказалась сестра Алла.

— Привет, — сердито сказала она. — Ты почему трубку не берешь?

— В туалете был, — с тихим злорадством соврал я. — Ты меня, можно сказать, от великого дела отвлекла...

— Что — не золотуха, так понос? — ехидно поинтересовалась она. — Опять, наверное, какой-нибудь протухшей дряни нажрался?

Сколько я себя помню, это был ее обычный стиль общения со мной. Нечто вроде обращения мачехи с непутевым, а потому и нелюбимым пасынком.

— Ну что ты! — заверил ее я. — Я теперь питаюсь исключительно свежеприготовленной пищей.

— Небось какую-нибудь девку привел к себе сожительствовать?

— Но-но! — еще шутливо, но уже начиная раздражаться, вопреки своему новому статусу, предостерег я сестра. — Руки прочь от чужой интимной жизни!.. Лучше говори, чего хотела.

С такими бесцеремонными особами, как моя сестричка, надо вести себя адекватно. Иначе не успеешь оглянуться — сядут на шею и будут погонять тобой, как им вздумается. И так она мне многое в жизни подпортила, стерва, поэтому не будем вновь наступать на одни и те же грабли.

— Короче, так, Алька, — несколько убавив тон, сказала мне в ухо трубка. — Тебе сегодня на работу?

Я помедлил. Говорить или не говорить?.. С одной стороны, рано или поздно мое дезертирство из метрополитена станет Алке известно, но с другой стороны, мое признание вызовет сейчас вой и причитания, а спагетти-то, между прочим, все больше разбухают в горячей воде и скоро станут совсем неупотребимыми...

— Нет, — наконец решил ограничиться я минимумом информации. — А что?

— Тогда быстренько собирайся, и через час встречаемся у последнего вагона на конечной станции. То есть — как обычно...

— Что — как обычно? Какой станции? — не понял я.

— Дурень, ты что — забыл? Какое сегодня число, помнишь?

— Какое? — тупо переспросил я.

Когда много времени проводишь в четырех стенах, то постепенно теряешь всякое представление о календарных и временных ориентирах. Сутки делятся только на день и ночь. А все остальное — дни недели, числа, месяцы — не имеет никакого значения.

— Двадцать пятое июня!!! — взвизгнули в трубке. — Если, конечно, тебе эта дата о чем-то говорит, дорогой братец!

Я стиснул зубы и прикрыл глаза.

Действительно, двадцать пятое, потому что вчера в уголке экрана моего компа маячило 24. 06 — а сегодня я комп еще не включал, поэтому и забыл...

Сестра зря издевалась — я прекрасно помнил, что означает сегодняшняя дата. И всегда буду помнить. Вот только, честно говоря, не хотелось мне переться на кладбище вместе с ней. И вообще — пофигист я или нет?!

— Давай-давай, одевайся, — тем временем бурчала трубка. — И по дороге цветы купи, да не какие-нибудь жалкие гвоздики, как в прошлый раз, а что-нибудь поприличнее... Если тебе денег жалко, то не бойся — я тебе отдам при встрече!.. И захвати какие-нибудь инструменты — оградку надо подправить, а то скоро сочтут нашу могилку заброшенной и перепашут бульдозером!.. Ну что ты замолк, Алька?

— Я сегодня никак не могу, — наконец выдавил я. — Ты, Ал, это... съезди одна сегодня, ладно? А я как-нибудь на днях наведаюсь. И тогда все, что надо, сделаю. Обещаю!

Секунду в трубке царило ошарашенное молчание.

Потом сестра спросила:

— Ты с ума сошел? Как это — ты не можешь? Родных отца с матерью навестить не можешь? Ты что несешь-то, урод?

— Не могу, — упрямо сказал я. — Не беспокойся, я их и дома помяну...

После этого на другом конце провода разразилась буря. Типично женская истерика. С воплями, какой я бессовестный и испорченный тип. С оскорбительными намеками относительно моего нравственного разложения и деградировавшего до полной бесчеловечности морального облика. С угрозами приехать и разобраться со мной по праву старшей сестры, которая вырастила меня, подлеца, выкормила и поставила на ноги. И так далее...

В результате я тоже слегка остервенел и был вынужден выложить своей критикерше всю правду-матку о своем решении порвать с миром всякие отношения. А заодно и предупредить ее, чтобы не пыталась обращаться в милицию, скорую психиатрическую помощь и чтобы, тем более, не вздумала заявиться ко мне собственной персоной. Все равно я никому не открою дверь, а дверь у меня — стальная, крепкая, пулями и осколками не пробиваемая, с десятилетней гарантией фирмы-изготовителя...

Сестра неожиданно смолкла.

— Алька, негодяй ты этакий! — сказала она плачущим голосом. — Ну почему ты никак не хочешь стать нормальным человеком, а? Почему в твоей башке вечно возникают какие-то заскоки? Скажи: чего тебе в жизни не хватает, чего? Да, когда мамы с папой не стало, тебе пришлось труднее, чем мне, потому что я была уже почти взрослой, а ты еще — совсем маленьким. Но ведь ты ж не круглым сиротой рос — с тобой была я! Да если бы даже и сиротой! Разве мало в мире бывает детей, которые вообще не имеют родственников и растут в детдоме? Но они же как-то справляются и живут!.. А у тебя есть и деньги, и отдельная квартира. Учиться ты не захотел в колледже — ну, ладно, бог с ним. Но почему ты не можешь по-человечески жить и работать? Тебе же о семье пора задуматься, а ты все мечешься, никак успокоиться не можешь, чего-то ищешь... Чего ты ищешь, Алька?

Зря она упомянула про семью. Потому что перед внутренним взором моим тут же возникла Люба. И уж кому-кому, а не сестре было упрекать меня в том, что я остался один в этой проклятой жизни!..

— Да пошла ты со своими нравоучениями, дура! — в сердцах бросил я и, не слушая больше крики, которые возобновились с прежней силой, швырнул трубку на аппарат.

Потом выдернул телефонный шнур из розетки.

Ничего, перебьюсь и без телефона.

В принципе, он мне нужен с одной-единственной целью — чтобы подключаться к Сети. Когда это потребуется, тогда и буду включать телефон.

А пока — гуд бай, этот гнусный мир. Только что я своими руками порвал единственную нить, которая меня еще связывала с тобой.

Глава 4

Кому-то может показаться абсолютно неестественным то положение, в которое я сам себя загнал. Действительно, большинство людей не понимает, как можно жить вот так, в одиночку, заперев себя в стандартной однокомнатной клетке, и никуда не ходить, не ездить, не общаться с людьми.

А ведь это вполне осуществимо и очень просто.

Достаточно иметь несколько кубических метров отдельного жилья (желательно — приватизированного, чтобы никакому чиновнику не пришло в голову покуситься на твою жилплощадь); минимальный денежный резерв; компьютер, подключенный к Интернету (на худой конец, сойдет и телефон); а самое главное — здравый смысл, с точки зрения которого ничто в мире, включая и твою собственную жизнь, не имеет смысла.

А еще надо настроить себя на осознание того, что нет в мире ни радости, ни горя, ни добра, ни зла, ни высших ценностей, ни трагедий, ни хорошего, ни плохого, ни красоты, ни ужасов... Что все это и плюс много чего еще — не более чем предрассудки, обусловленные общественным бытием человека, и стоит выйти из рамок этого бытия — как они окажутся всего лишь иллюзиями, дурманом, наивными попытками управления тем, чем человек управлять не в силах, да и скорее всего не вправе...

И тогда можно будет сделать однозначный вывод о том, что человеку, в сущности, ничего не нужно.

Нет-нет, я далек от того, чтобы призывать братьев по разуму отчаяться и покончить с собой. Только неврастеники и истеричные натуры, впавшие в депрессию, решают, что если их существование никому не нужно, то и нечего тянуть резину до глубокой старости, а надо прямо сейчас наглотаться яда или прыгнуть с крыши на асфальт.

Отчаяние ведь тоже не имеет смысла.

Если бы я был верующим, то ссылался бы на то, что мы для чего-то нужны Господу. Но и этой спасительной соломинки я не могу бросить утопающим, потому как не верю и не верую. Несмотря на то что именно религия должна была стать моей специальностью в случае успешною окончания Теологического колледжа. В принципе, для этого не требовалось верить в бога. Как специалист в сфере научно-исследовательской, учебно-воспитательной и экспертно-консультативной деятельности, теолог призван разбираться в тонкостях многочисленных религий, досконально знать Библию, быть докой в философии, психологии и прочих гуманитарных науках. Но он — отнюдь не священник, хотя лично я не верю в то, что такие образованные и умные люди, какими, в большинстве своем являются современные святые отцы, сами веруют во Всевышнего. Скорее они отдают неизбежную дань традициям и считают веру своеобразной издержкой своей профессии. Ведь конфессия — это прежде всего профессия, такой вот каламбур получается.

Собственно, выгнали меня из колледжа вовсе не за то, что я сомневался в существовании бога. Элементарное разгильдяйство в виде двух заваленных зачетов по основным предметам (конфессиональное вероучение и сакральные тексты) на первом же курсе, плюс многочисленные пропуски занятий, нарушения дисциплины, опоздания, препирательство с уважаемым профессорско-преподавательским составом («Профессор, за что вы мне ставите два балла?» — «Ну, один балл — за то, что вы пришли, а еще один — за то, что попытались ответить». — «Профессор, а за то, что я уйду и сэкономлю вам время и нервы, вы мне не могли бы добавить третий балл?») и еще куча мелких и не совсем мелких прегрешений создали мне имидж разболтанного типа, которого ни в коем случае нельзя допускать ни в храмы, ни к Господу, ни к верующим...

Поэтому вот вам еще один постулат: нет ни бога, ни дьявола, ни грехов, ни жизни после смерти, ни чудес.

И все-таки обождите вешаться и травиться, господа мудрейшие.

Уясните одну простую мысль — добиваться собственной смерти тоже бессмысленно и глупо. Гораздо логичнее и умнее пустить это дело на самотек, предоставить мирозданию возможность уничтожить тебя тогда, когда оно посчитает это нужным.

И вообще, следует уподобиться Богу — вернее, нашему представлению о том, каким он должен быть. А на основании традиционных представлений человечества о Всевышнем он должен быть наблюдателем чистой пробы. Абсолютным наблюдателем. Потому что смешно предполагать, что при его-то суперкачествах ему была бы присуща какая-то воля и какие-то интересы. В сущности, что такое интересы и воля? Это стремление объекта изменить окружающий мир. А теперь скажите мне, на кой ляд Господу менять мир, если он, Господь, от него не зависит?

Вот и остается ему, этому виртуальному существу, лишь пассивно наблюдать за тем, что творится вокруг. Тем более что наблюдать гораздо интереснее, чем вмешиваться. Да согласятся со мной миллионы футбольных болельщиков — истинных любителей этой зрелищной игры, а не оголтелых фанатов, — что наибольшее удовлетворение приносит созерцание того, на что ты не можешь непосредственно повлиять. И бесконечно правы были те древние римляне, которые требовали от своих правителей две вещи, которые нужны любому человеку: хлеба и зрелищ.

Так что все, что мы можем себе позволить и что может обосновать наше существование, — это наблюдение.

И если бы я все-таки допускал возможность существования Бога, то представлял бы себе его Наблюдателем, бесстрастно созерцающим весь людской муравейник сразу и каждого муравья с его беготней, суетой и переживаниями в отдельности. Гротескно это можно было бы изобразить как огромное немигающее око, следящее одновременно за миллиардами экранов, на каждом из которых протекает чья-то жизнь. Неутомимый телеман, возлежащий на диване перед гигантским телевизором, который транслирует бесконечное множество каналов.

И если поступить так же (что я и делаю каждый день, только вот каналы приходится переключать вручную, и количество их ограничено), то этим можно заполнить пустоту, зияющую в нашей жизни.

Весь фокус в том, чтобы научиться не сопереживать увиденному на голубом экране. А люди часто допускают эту ошибку.

Помнится, когда я работал в одной конторе, со мной в одном кабинете сидела женщина, по возрасту годящаяся мне в матери. Первая половина дня у нее проходила в обсуждении с коллегами (кроме меня, потому что я всем своим видом показывал, что не разделяю ее мнения) разных телепередач, фильмов, концертов и ток-шоу. Разумеется, среди сотрудников обязательно находился оппонент, который вступал в спор с моей соседкой относительно художественных ценностей или морально-нравственных проблем, и спор этот, разгораясь, непременно переходил на личностные качества спорящих, а в итоге кончался выкриками: «Вот из-за таких, как вы, у нас в стране и нет порядка!», «Да вы сами-то на себя поглядите, чучело!», хлопанием дверьми, принятием успокоительного или сердечных капель и гадким осадком на душе у всех присутствовавших...

А ведь требуется-то от нас только одно: смотреть — и все! Не осуждать, не завидовать, не клеймить позором, но и не восхвалять, не защищать, не оправдывать...

Принимать персонажей зрелища надо такими, какие они есть. Без ярлыков и самодельных бейджей типа «этот — подлец», «а этот — дурак», «а вот эта особа — невесть что возомнившая о себе уродина».

Терпеть не могу оценок по образцу «нравится — не нравится»: «Тебе понравилась эта книга?» — «Безумно!» — «А как тебе такой-то фильм?» — «Неужели такое дерьмо может понравиться?!».

Если уж на то пошло, весь окружающий мир можно сделать предметом нашей оценки. Только от того, нравится он нам или нет, в нем ничего не изменится.

Почему-то в служебных характеристиках отсутствие у человека эмоционального отношения к тем или иным явлениям окружающей действительности полагается страшным пороком в виде «отсутствия собственного мнения». А что плохого в том, что индивид не воспринимает мир через шоры двухполюсной оценки «плохо — хорошо», «добро — зло», «нравится — не нравится»? Да его, наоборот, надо хвалить за мудрость!..

Итак, время летело незаметно, и не успел я оглянуться, как на дворе уже стояла ранняя осень.

В тот день с утра я сидел, как обычно, за компьютером, составляя очередной заказ в интернет-магазин. Ассортимент его ничуть не уступал обычным супермаркетам, вот только цены были немного выше, да надо было еще учитывать стоимость доставки. К счастью, из вещей мне почти ничего не требовалось. Одежды и обуви для меня вполне хватало из запаса пятилетней давности — ну и что, что носки или шлепанцы прохудились, а рубашки, в которых я ещё заканчивал школу, выцвели от многократной стирки и жали под мышками? И вообще, я с детства испытываю нездоровое пристрастие к старым вещам и очень долго привыкаю к обновкам. Алка не раз ругала меня за этот «хламизм», как она выражалась, но у меня рука не поднималась выбросить какие-нибудь протертые до дыр, штопаные и неумело зашитые джинсы, потому что я всегда считал, что одежда должна не красить человека, а создавать у него ощущение уюта и удобства...

Что же касается развлечений, то мне вполне хватало телевизора, Интернета и книг, которые частично остались от родителей (сестра забрала себе только наиболее «приличные» томики — собрания сочинений, красиво оформленные бестселлеры, красочные журналы мод и кулинарные издания), а частично были приобретены, когда у меня появился персональный депозитный счет в Сбербанке (в результате удачного раздела квартиры и последующих риелторских манипуляций мы с Алкой получили энную сумму доплаты и разделили ее, в точном соответствии с классиками сатиры,. не поровну, а по справедливости: сестре — две трети, мне — все остальное). Теперь необходимость. покупать книги отпала, потому что в Интернете существуют электронные библиотеки — либо полностью бесплатные, либо с чисто символической платой...

Покончив с заказом (стандартный набор — в основном полуфабрикаты и дешевые, но обладающие витаминами и прочими веществами, необходимыми для поддержания нормального тонуса, консервы из тунца), я щелкнул по значку корзины и тут же получил сообщение от программы-менеджера: «ВАШ ЗАКАЗ ПРИНЯТ И БУДЕТ ВЫПОЛНЕН В ТЕЧЕНИЕ СУТОК».

Покосившись на часы, я уяснил, что сегодняшний лимит времени пребывания в Сети, установленный мной с учётом своей платежеспособности, еще не исчерпан, и открыл один из новостных сайтов.

В глазах тут же зарябило от разноцветных рекламных баннеров, флэш-эффектов и броских заголовков.

Если верить инфо-агентствам, то получается, что каждый божий день в мире происходят сплошные сенсации.

Между тем ничего сногсшибательного я и на этот раз не обнаружил. Сплошная рутина и бытовуха. ЧП тоже вполне традиционные.

В Турции произошла авиакатастрофа: пассажирский лайнер с туристами попал в снежную бурю и рухнул в море. Сто восемьдесят с лишним человек погибли, раненых нет...

На побережье Соединенных Штатов обрушился очередной тайфун, несколько тысяч человек остались без крова, около ста получили травмы разной степени тяжести...

Наводнение в Индии — погибшие... пропавшие без вести... ущерб...

Автомобильная катастрофа в Германии — погибшие... раненые...

В Бельгии наконец-то задержали педофила, за два года изнасиловавшего и убившего несколько десятков девочек и мальчиков в возрасте от 8 до 10 лет.

В Подмосковье жительница одной из деревень привязала свою четырехлетнюю дочку к кровати и не давала ей еды и воды до тех пор, пока ребенок не умер от истощения.

В Красноярске произошел взрыв бытового газа в десятиэтажном жилом доме. Несколько человек погибли, но раненых намного больше. На месте трагедии работают подразделения Профилактики...

Что ж, работенки для профилактов хватает. Наверное, они даже горды тем, что необходимы обществу. Ведь после того, как на основе МЧС, противопожарной охраны, «Скорой помощи» и различных органов охраны правопорядка была учреждена Профилактика (интересно, почему ее так назвали?), ее сотрудники ежедневно спасают тысячи жизней, и не только в нашей стране: представительства этой интернациональной службы существуют в разных точках планеты.

Им наверняка кажется, что они оказывают неоценимую помощь людям, спасая их от смерти. Более того: судя по претенциозному названию этого ведомства, оно замахнулось на предотвращение гибели людей.

Несчастные слепцы — вот кто они такие, эти профилакты!..

Они не сознают, что вся их деятельность имеет не больше смысла, чем попытка ликвидировать ветер и солнечные затмения.

Во-первых, потому, что все предусмотреть невозможно, и люди как погибали по нелепой случайности или от рук себе подобных, так и будут погибать столько же, сколько будет существовать жизнь на Земле.

Во-вторых, профилакты борются с тем, что им представляется несомненным злом: стихийные бедствия, преступность, техногенные катастрофы. Но почему никто из них не задумывается: а что, если все это — такой же необходимый элемент мироздания, как звезды, Солнце и планеты? Смерть, конечно, всегда вызывает отвращение и неприятие у разумных муравьев. Но если бы ее не было, то не было бы и всего остального, и самой жизни — прежде всего...

Тут я поймал себя на том, что сижу, тупо уставясь в экран, а звонок в прихожей давно уже расстреливает мой слух хрустально-звонкими трелями.

Это еще что такое?

Для курьера Е-магазина (меня всегда смешила эта нелепая транслитерация: Е-магазин, Е-почта, Е-торговля, E-book... ) было еще рановато, если только он не добирался до меня с помощью нуль-транспортировки, столь часто описываемой фантастами.

Так кого же принесло ко мне в гости? Неужели Алка все-таки решила из чувства сестринского долга проведать своего непутевого братца? Или это соседке опять понадобились табуретки для предстоящего семейного торжества со множеством гостей?.. В любом случае, вот возьму и не открою. Нечего простым смертным соваться к отшельникам — они этого не любят...

Однако звонок был настойчив до маниакальности, и я снизошел до разглядывания лестничной площадки через дверной «глазок».

То, что я увидел, мне совсем не понравилось.

Потому что перед моей дверью топтался, не отрывая руку от кнопки звонка, какой-то долговязый тип в форме, и форма эта явно была милицейской.

«Ну все, доигрался я», — пронеслось в моей голове, Неужели это из-за того старика в переходе? Вдруг меня тогда кто-нибудь видел рядом со свеженьким трупом?.. Правда, следствие почему-то припозднилось с этим визитом, но если учесть, как медленно у нас работает вся государственная машина...

И что теперь делать?

Можно, конечно, сделать вид, что меня нет дома.

Но поможет ли это?

Мент наверняка придет еще раз, но уже среди ночи, когда все нормальные люди спят в своих квартирах. А если я и тогда не открою, то вызовет какой-нибудь отряд спецмолодцев в масках и бронежилетах, которые в два счета вышибут мою пуленепробиваемую дверь вместе с петлями...

И я решительно лязгнул замком.

— Ну, наконец-то, — с облегчением выдохнул долговязый, оглядывая меня с головы до ног, и я сразу вспомнил, что не брился уже несколько дней, а шорты и футболка мои давным-давно нуждаются в стирке. Лучшего имиджа для подозреваемого в убийстве не придумаешь. — А я уж думал, что вы... Хотя теперь это неважно. Разрешите войти?

Издевается, сволочь. Можно подумать, что если я его не пущу в квартиру, то он развернется и уйдет...

— А в чем дело? — с неприятным холодком в животе поинтересовался я.

Долговязый, спохватившись, козырнул:

— Я — ваш новый участковый, — отрекомендовался он. — Старший лейтенант Курнявко Игорь Васильевич... Знакомлюсь, так сказать, с жильцами.

У меня немного отлегло от сердца.

Может быть, слепой музыкант тут ни при чем?

— Проходите, — сказал я вслух. — Только, извините, я никого не ждал и поэтому...

— Да это ерунда, — весело перебил меня старший лейтенант, входя за мной в прихожую. — Я тоже, знаете ли, пока был холостяком...

Тут он замолчал, потому что я резко остановился, и он чуть-чуть не налетел на меня.

— А откуда вы знаете, что я — холостяк? — осведомился я.

Участковый сдвинул залихватским жестом фуражку на затылок и погрозил мне пальцем:

— Милиции, брат, все известно!.. Вот этот список, — он достал из папки, которую держал под мышкой, несколько листков распечатки на скверном принтере, — мне дали в паспортном столе... И по данному адресу местожительства числится одно-единственное лицо мужского пола, коего кличут Ардалин Аль... — он поднес листки поближе к глазам и прочел по складам, — Аль-ма-кор Павлович... Так?

— Так, — согласился я. — Только Ардалин, а не Ардалин. Ударение на второй слог.

— Извини, ударений в бумагах не поставлено, — развёл руками Курнявко.

А сам между тем не терял времени даром. Украдкой заглянул в комнату, словно был не из милиции, а из риелторской конторы, и собирался оценить жилплощадь с точки зрения ее пригодности к продаже. Вытянул шею и навострил уши так, словно надеялся уличить меня в том, что я прячу кого-нибудь в санузле или в стенном шкафу.

Потом, деликатно отодвинув меня плечом, по-хозяйски прошагал на кухню. Охватив цепким взглядом царивший тут бардак, плюхнулся на шаткий табурет и снял фуражку, под которой неожиданно обнаружилась обширная плешь, не очень-то соответствующая его моложавому внешнему виду.

— Документы свои покажи, пожалуйста, — скучным голосом попросил Курнявко, пряча листки обратно в папку.

— Какие именно?

— Первый раз родился, что ли? — усмехнулся он. — Паспорт, военный билет и трудовая книжка. Свидетельство об окончании детского сада меня не интересует. — И с ухмылкой добавил: — Пока.

У этого дуболома и шуточки дубовые... Интересно, кто навел его на меня? Сестра или соседи? Или он все-таки работает по делу об убийстве в подземном переходе и собирает сведения о лицах, которые могут быть причастны к смерти старика?

Я притащил из комнаты паспорт, который после продолжительных поисков обнаружился во внутреннем кармане моей зимней куртки, и военный билет, в котором, ес-сесно, отсутствовала отметка военкомата о регистрации по новому месту жительства.

Курнявко принялся листать паспорт, то и дело бросая на меня короткие взгляды, словно сличая меня с фотографией.

— Хм, так тебя, значит, действительно зовут Альмакор! — сказал он наконец. — А я думал, что в списке какая-то опечатка... Что это тебя родители таким имечком наградили? Они у тебя, случайно, не иностранцы?

Участковый был не первый, кто интересовался этимологией моего необычного имени. А дело было так. По рассказам Алки, папа был типичным воплощением гениального, но рассеянного ученого, который способен сварить вкрутую часы, а не яйцо. И когда он отправился в ЗАГС регистрировать мое рождение, то при заполнении бланка в графе «Имя ребенка» машинально написал «Ал...», поскольку уже имел опыт подобной формальности при рождении моей сестры. Вовремя заметив свою оплошность, он задумался, как выкрутиться из положения. Другой на его месте назвал бы меня хотя бы Алексеем или Александром, но не таков был мой родитель, обладавший, как любой ученый, незаурядным творческим мышлением. Он вспомнил про недавно открытую астрономами где-то в глубинах Вселенной звезду, которой дали название Альмакор[2].

История эта была, конечно, интересной, но я не собирался излагать ее своему незваному гостю. Почему-то хотелось, чтобы он убрался поскорее.

— Нет, — отрезал я. — Они у меня — покойники...

— То есть? — взметнул на меня удивленный взгляд участковый.

— Восемнадцать лет назад они погибли в авиакатастрофе. Если помните, тогда чартерный рейс Аэрофлота с туристами на борту столкнулся с военно-транспортным вертолетом над Альпами...

Он пожал плечами:

— Извини, но не припоминаю. В мире каждый день что-нибудь да случается... Тем более это было так давно.

— Да, — сказал я. — Давно.

— Значит, ты — сирота? — уточнил он. — Или у тебя есть какие-то родственники?

— Сестра, — сказал я. — Старшая.

Курнявко покосился на меня. Видимо, мои скупые ответы навели его на какую-то неприятную догадку, но он, конечно же, предпочел оставить ее при себе, а меня спросил:

— Раз трудовой книжки у тебя на руках нет, значит, ты где-то работаешь, да? Или учишься?

Ну вот. Теперь придется врать. А если этот сыщик районного масштаба все-таки заявился не случайно и вздумает проверить мои показания?

— Нет, — сказал я. — Не учусь и не работаю. — И зачем-го уточнил: — Временно...

— То есть? — поразился Курнявко.

— Ну, с одной работы я уволился, а на другую еще не устроился, — объяснил я.

— И давно ты уволился?

Теперь он не спускал с меня своего профессионально-фотографического взгляда и поэтому стал похож на моего бывшего знакомого сержанта Мишу.

Я почувствовал, что невольно краснею, и разозлился на себя. Тоже мне, а еще называешь себя пофигистом! Нервничаешь из-за какого-то мента, которому по службе положено цепляться к тем, кто не вписывается в его представления о нормальной жизни!

— А вам-то что? — с вызовом сказал я. — Не все ли равно? Насколько я знаю, законом теперь не запрещено не работать...

Участковый пожал плечами и вернул мне документы.

— В принципе, не запрещено, — подтвердил он. — Но ты хоть знаешь, почему я решил познакомиться с тобой?

Вот сейчас он и должен мне врезать. «А скажи-ка, что ты делал вечером такого-то числа?» И назовет дату моего ухода из метро. «Ты тогда, случайно, не заметил в подземном переходе ничего странного?»

Однако сказал он другое:

— Соседи твои беспокоятся, Альмакор... э-э... Павлович. Что-то, говорят, давненько не видать паренька, который живет совсем один. Уж не случилось ли с ним чего-нибудь? Вот я и решил проверить...

Ах, вот в чем дело!

Я позволил себе чуть-чуть расслабиться.

— По старинке работаете, господин старший лейтенант, — усмехнулся я. — Все на информаторов да на стукачей ставку делаете. То есть на всяких старых сплетников и сплетниц... Они вам могли бы еще и не то рассказать. Что у меня тут на дому бордель и конспиративная квартира исламских террористов. Что я — вампир и выбираюсь на улицу только ночью, потому что дневной свет для меня опасен...

— Это ты зря, парень, — нахмурился участковый. — Люди о тебе беспокоятся, а ты их обсираешь: «Информаторы, стукачи»!.. А ты знаешь, что в Германии в девяностые годы один гражданин, живший тоже один и тоже бывший, между прочим, безработным, дал дуба в своей квартире в рождественскую ночь, а останки его обнаружили только спустя пять лет? Представь: целых пять лет человек был мертв, а у него и днем и ночью, не переставая, в комнате горели лампочки на рождественской елке, и соседи и прохожие удивлялись этому странному чудачеству, когда гуляли вечером возле его дома, но ни одному из них не пришла в голову мысль, что с чудаком просто-напросто могло что-то случиться!.. — Он махнул рукой. — Да что там в Германии!.. У нас сейчас тоже пенсионеры-одиночки, бывает, умирают в одночасье, а соседи спохватываются, когда уже характерный запашок начинает просачиваться в щель под дверью!.. Так что на соседей, молодой человек, бочку катить не надо, они правильно поступают...

Да пошел ты со своими нотациями знаешь куда?!

— А какая разница? — возразил я. — Можно подумать, покойникам будет легче, если их быстро найдут!

— Как это — какая разница? — возмутился Курнявко. — Или ты тоже из этих, нынешних, которым все — по барабану?

Это было уже верхом наглости.

И я не сдержался.

— Послушайте, гражданин начальник, — вкрадчиво сказал я, — а вам не пора продолжить знакомство с жильцами? Если, конечно, у вас больше нет ко мне вопросов...

Несколько секунд Курнявко смотрел на меня, ворочая желваками на угловатом лице.

Потом резко поднялся с запищавшего под ним табурета и. ни слова не говоря, отправился в прихожую.

Но когда я уже собирался закрыть за ним дверь, он все-таки не удержался от соблазна оставить последнее слово за собой.

— А на работу я вам все-таки советую устроиться, гражданин Ардалин, — сухо сказал он, оглянувшись на меня через плечо. — И как можно скорее... А иначе плохо кончите, поверьте мне. Человек не может и не должен оставаться без дела.

И небрежно взял под козырек.

Глава 5

Второй раз внешний мир вторгся в мою обитель не то в конце ноября, не то в начале декабря.

Где-то между полуднем и тремя часами (точное время установить не удалось ввиду скоропостижного издыхания единственных в квартире часов, висевших на стене единственной комнаты, по неизвестной науке причине — видимо, от генерируемого мной депрессивного излучения) я простирался в кресле, равнодушно созерцая по телевизору очередной раунд рекламы и ни о чем не думая. Не потому, что впал в состояние нирваны, а потому, что было лень.

В последнее время меня все чаше настигала эта необъяснимая слабость, когда даже самая простая мысль казалась равносильной жиму двухсоткилограммовой штанги, а уж физические усилия были и вовсе недоступны.

Попытки развеяться с помощью Интернета остались в далеком прошлом. Теперь я использовал Сеть исключительно в утилитарных целях — для заказа продуктов и для пополнения своего электронного счета. С помощью программы «Е-бумажник».

Зато телевизор у меня уже не выключался ни днем, ни ночью. Как-то так получилось, что я приспособился спать не на диване, а в кресле, не раздеваясь, а только закутываясь в старенький, оставшийся еще от родителей плед.

И еще я почему-то пристрастился к пиву, которое варил сам, по выуженному из недр Сети рецепту. Это было дешевле, чем покупать готовое, к тому же можно было экспериментировать со всякими добавками. Например, пиво с соком грейпфрута когда-нибудь пробовали? А с застарелым малиновым вареньем? Уверяю вас — это круто!

После второго стакана меня обычно тянуло в сон, а поскольку в тот день я с утра успел влить в себя уже стакана три, не меньше, то следил за мельканием красочных теней на экране из-под полуприкрытых век.

Лень было даже нажать кнопку пульта, чтобы избавиться от назойливого жужжания голосов, восхваляющих чудо-прокладки и чудо-шампуни.

Именно в этот момент и прозвучал дверной звонок — поистине, подобно грому небесному.

Можно было, конечно, и пальцем не шевелить, и сделать вид, что никакого звонка не было, что речь идет о звуковой галлюцинации, порожденной измученным работой вхолостую мозгом. Тем более что к тому времени у меня уже имелся опыт общения с призраками. Правда, это случалось, как правило, ночью. То чудились чьи-то осторожные шаги и невнятное бормотание на кухне. То в темном зеркале двигались неразборчивые тени, а с балкона доносился странный скрип, словно кто-то, прижавшись носом к оконному стеклу, пытался заглянуть в комнату.

Но звонок был слишком реальным для иллюзии, к толу же он не замедлил повториться еще несколько раз.

Вполне возможно, что это опять пожаловал участковый Курнявко, дабы убедиться, последовал ли я его рекомендации зажить праведной жизнью.

И все-таки, если бы не жалобы мочевого пузыря на переполнение той мутной бурдой, которую я именовал пивом, фиг бы я отреагировал на звонок!

А поскольку все равно предстояло влачиться в санузел (я тогда еще не опустился до того, чтобы пользоваться ночным горшком не выходя из комнаты), то по дороге я глянул в «глазок» и узрел на лестничной площадке двух лиц женского пола, терпеливо дожидавшихся моего появления пред их очи.

Дамы с виду не были похожи на цыганок или беженок из ближнего зарубежья, да и грабить меня было бы абсурдом, поскольку кроме дряхлого «Панасоника» выпуска 1987 года с примитивным выпуклым экраном да безнадежно отставшего от жизни «Пентиума-два» в квартире моей взять было абсолютно нечего. А на девочек по вызову незваные гостьи походили не больше, чем я — на Генсека ООН...

Тут в мою голову пришла безрадостная мысль, что дамы могут оказаться сотрудницами паспортного стола или РЭУ, исследующими квартиры на предмет их пустования, и если я не подам признаков жизни, то они вполне могут счесть мою жилплощадь пригодной для заселения какой-нибудь многодетной семейки, ютящейся в коммуналке. Помнится, был по «ящику» сюжетец о том, как одну бабулю по ошибке внесли в категорию «пропавших без вести» с вычеркиванием из всех списков и баз данных. Через полгода решением суда «пропавшая» была признана умершей, и к старушке, не ведавшей о кознях против нее, заявились претенденты на «освободившееся жилье». «Восставшая из пепла» пенсионерка тщетно пыталась доказать свое существование. Чиновники разных мастей, к которым она обращалась, выслушивали ее, соглашались с тем, что она жива, но потом разводили руками: суд, мол, постановил, что вы уже на том свете, так что пусть он и признает вас живой. Поскольку бабулька, естес-сно, в суд обращаться не захотела или не смогла, то в один прекрасный день ее выставили из ее законного жилья дюжие судебные исполнители, и пришлось несчастной на старости лет превращаться в бомжиху...

Лично я, при всем моем пофигизме, не горел желанием становиться современным городским бродягой, а посему открыл дверь.

При ближайшем рассмотрении женщины внушили мне еще большее доверие. В руках той, что помоложе, была солидная папка из натуральной кожи с какими-то надписями и символами золотого тиснения. Вторая, постарше, держала пластиковый пакет, набитый чем-то тяжелым. И у обеих на голове были аккуратные платочки, ноги до самых лодыжек были целомудренно закрыты темными юбками, а на лицах почти не было признаков косметических ухищрений скрыть истинную внешность.

— Здра-авствуйте! — хором пропели мои посетительницы, когда я предстал перед ними, машинально оправляя на себе семейные трусы. — Извини нас, ради Бога, но мы хотели бы побеседовать с вами...

— О чем? — рефлекторно спросил я, вместо того чтобы сразу отрубить, что занят государственными делами исключительной важности.

— О Боге, молодой человек, — приторным голосом сказала державшая пакет.

«О, Господи!» — с облегчением подумал я. Вот, значит, как теперь ведут свою миссионерскую деятельность представители не признанных в нашей стране конфессий. Мало им уже приставаний к прохожим на тротуарах, автобусных остановках и в торговых центрах. Решили организовать доставку веры на дом. Так сказать, проповедование от двери к двери.

— Не интересует, — лаконично отозвался я и уже было собрался захлопнуть дверь перед носом дам, как вдруг та, что помоложе, бойко протараторила:

— А что вас интересует, молодой человек? Давайте побеседуем об этом!..

Мне стало смешно.

Интересно, как бы эти две кумушки запели, если бы я признался, что увлекаюсь шахматами? Стали бы анализировать матч Ласкер— Капабланка с позиций Всевышнего?

— Тогда уж лучше давайте о Боге, — вслух сказал я.

Призраки прошлого в виде лекций и семинаров в Теологическом ожили в моей душе. Ну-с, сейчас я вам покажу, гражданки миссионерши, что вы напоролись именно на то, за что боролись!

Однако, видно, стратегия и тактика подобных бесед были отработана у моих оппоненток в совершенстве.

Не успел я произнести ни одного богохульного слова, как старшая гражданка зачастила почти в стиле рэп:

— Посмотрите, что творится в окружающем мире!.. Сплошные убийства, катастрофы, вырождение молодежи, упадок нравов, загрязнение окружающей среды!.. И все это — не случайно! Господь предупреждает нас таким образом, что конец света близок! И если все мы не одумаемся вовремя, то можем быть спасены! Вот, например, вы, молодой человек... — И женщина извлекла из своего пакета целую стопку каких-то разноцветных брошюрок и тоненьких журнальчиков в глянцевой обложке.

— Да-да, — тем временем подхватила эстафетную палочку ее напарница. — Поймите: нашу жизнь нельзя сравнить с магнитной лентой, когда неудачную первую запись можно заново переписать. Нет, наша жизнь — это песочные часы, в которых бесшумно, но неумолимо сыплются песчинки времени. Или свеча, огонек которой все больше тает...

— И когда неотвратимо наступит последний день нашего существования, — заученно продолжала старшая, ненавязчиво, но непреклонно пытаясь всучить мне свою священную макулатуру, — мы должны будем дать ответ: была ли наша жизнь наполнена смыслом и достигли ли мы поставленной Им перед нами цели...

Ага, подумал я. Свидетели Иеговы — вот это кто, значит. Проповедники благословенного Конца Света, несущего вечную жизнь праведникам и бесславный, мучительный конец грешникам.

— Стоп-стоп-стоп! — поднял я руку, дабы прервать словесный поток, лившийся на меня из двух дамских ртов одновременно. — Давайте-ка разберемся по порядку, сестры во Христе. И для начала предлагаю обсудить такой вопрос: а существует ли вообще Господь Бог? Предположим, лично я в этом не уверен.

Проповедницы и глазом не моргнули: вот что значит опыт бесед с махровыми грешниками и еретиками.

— А как вы можете доказать, что Его нет? — спросила молодая, торопливо осеняя себя крестным знамением (прости, Господи, за невольную хулу на Тебя!).

— А почему я должен это доказывать? — возразил я. — Помнится, еще Аристотель в своей «Логике» писал, что в споре доказывать должен тот, кто полагает, будто нечто существует. Нет смысла доказывать несуществование чего-либо — это ж известная презумпция!..

На Аристотеля мои противницы не отреагировали, и на ученое слово «презумпция» — тоже. Та, что постарше, лишь с кроткой улыбкой склонила голову к плечу.

— Ну, хорошо, — благосклонно сказала она. — Давайте тогда разберем доказательства Бытия Божьего. Потому что, в отличие от вас, у нас нет сомнений, что Он существует.

— И это правда! — с жаром подтвердила ее напарница.

— Во-первых, так написано в Библии, — продолжала свидетельница Иеговы. — И об этом гласит Священное Писание, в которое верят миллионы людей. Вам этого недостаточно?

— Ага, — скривился я, — а раньше миллионы людей считали, что Земля плоская и покоится на трех китах. Так что Библия — такое же доказательство Бога, как «Красная Шапочка» — доказательство существования говорящих волков! А гласить у нас даже заборы и стены могут, только почему-то сплошные глупости и нецензурщину!..

Мои оппонентки синхронно покачали головами, осуждая мое сравнение.

— А как насчет чудес, молодой человек? — кротко поинтересовалась та, что постарше. В этой паре она, видимо, исполняла роль главного идеолога. Этакий комиссар от религии. — Чудеса-то ведь есть, и тому есть свидетели. Об этом даже ученые пишут. Например, Плащаница Господа, плачущие иконы, публичное явление девы Марии...

Но я уже вошел в раж и поэтому не дал ей договорить.

— Кстати, вы сами-то Библию читали? — спросил я. — Или Священное Писание? Или хотя бы Новый Завет? Или только своими журнальчиками ограничиваетесь?.. Да если бы Бог существовал, ему бы, всемогущему и всезнающему, стало обидно, что такие, как вы, слуги божьи, приписывают ему авторство этих бредовых книженций! Вот вы говорите: справедлив он и милостив. Людишек любит, как детей своих. Так? А в Библии есть описание того, что Бог напустил медведицу на малых детей, чтобы она разорвала их на куски. И знаете, за что? За то, что они пророка Елисея обидели, обозвав его лысым!..

— Бог есть, — упрямо повторила молодая миссионерша. — И, кстати, уже то, что вы сомневаетесь в Его существовании, лишний раз доказывает греховность и порочность человека. А Бог просто не поддается восприятию, вот и все. И это глупо — не верить во что-то лишь на том основании, что вы не видели этого своими глазами. А движение электронов вы наблюдаете, когда включаете электроприбор в розетку? Или радиоволны?

— Нет, — покачал я головой. — Это все — пустая болтовня. Существует, да будет вам известно, онтологический, космологический и телеологический аргументы, которые образуют известную триаду так называемых «рациональных доказательств» бытия Бога. — (Краешком сознания я вспомнил: последняя пара в теологическом... сонная аудитория, углубившаяся в «подстольные» развлечения... и доцент кафедры религиозной философии Бирюков по кличке «Клемпероид» (по цвету волос), читающий лекцию подобно вопиющему в пустыне). — Так вот, онтологический аргумент основан на представлении о Боге как «абсолютно совершенном» существе. Но если бы такой Бог существовал, Его бытие должно было бы быть таким очевидным, что в нем невозможно было бы усомниться. Конечно, можно допустить, что своей «неявленностью» Господь намеренно вводит нас в заблуждение, но это предположение противоречит Его «совершенству». Следовательно, сам факт сомнений людей в существовании Всевышнего доказывает его небытие... Теперь рассмотрим космологический аргумент схоластов, который обосновывает бытие Бога случайностью всего сущего, которая должна, чтобы из возможности стать действительностью, опираться на некую необходимость. Но если бы Бог был абсолютно необходимой сущностью, то в мире не было бы ничего случайного, и все было бы необходимо. Однако, поскольку случайное в мире все-таки существует, то Бога нет... И, наконец, телеологический аргумент, который апеллирует к целесообразности нашего мира...

И тут «главный идеолог» потеряла свое лицо, как выражаются китайцы.

— Это у вас — пустая болтовня! — вскричала она, налившись румянцем праведного гнева. — Бог все равно есть, и Он вас покарает за ересь!.. Покайтесь же, пока не поздно, ибо близок конец нашего мира, и будет жестоким, но справедливым Его суд над такими безбожниками и сатанистами, как вы!.. Да-да, вы — сатанист, молодой человек! И вашими устами говорит не кто иной, как сам Дьявол!..

— Ну вот, — с притворным сожалением развел руками я. — А ведь наш диспут так мирно начинался...

— Пойдемте, сестра моя, — поспешно предложила молодая миссионерша, цепляя свою напарницу за локоток и увлекая ее в направлении лестницы. — Пусть этот заблудший раскается, когда придет его черед гореть в огне... Не будем тратить нашего драгоценного времени напрасно...

И дамы стремительно исчезли из поля моего зрения.

«Аминь», — сказал я им вслед и захлопнул дверь.

Глава 6

Кризис наступил в конце зимы.

Это самое мерзкое время года, когда солнце беспощадно сдирает с земли снежную корку, обнажая горы мусора и нечистот, которые скрывал снег. По-моему, это похоже на судебный процесс над внешне приличным, хорошо воспитанным человеком, когда обвинитель доказывает, что под маской нормального и даже привлекательного гражданина скрывается звериная сущность преступника.

Соответственно, мое настроение падало с каждым днем, и, чтобы удержать его выше нулевой отметки, я все чащe прибегал к антидепрессантам перорального применения. К тому времени я уже употреблял не только самодельное пиво, но и более горячительные напитки.

В результате, мои финансы все громче пели романсы, процентов с вклада уже не хватало, а расходы все чаще превышали доходы.

Я стал ловить себя на том, что меня перестало интересовать даже то немногое, что я ранее мог себе позволить. Комп целыми днями простаивал вхолостую, телевизор вызывал стойкое отвращение при одном взгляде на него, книги все больше покрывались пылью на полках.

И почему-то я стал невероятно слезливым и сентиментальным. Часами мог рассматривать старые семейные фотографии, когда нас, Ардалиных, был еще полный комплект, а жизнь казалась чьим-то многообещающим подарком, завернутым в яркую цветную бумагу и для надежности перевязанным красивой розовой ленточкой с завитушками на концах.

Кто бы знал тогда, что с каждым снятым слоем упаковки это впечатление будет все больше тускнеть, что в самом конце под нарядным оформлением окажется скверно склеенная коробка из грязного картона, в которой обнаружатся лишь пыль, пустота и фантики от давным-давно съеденных конфет!..

И еще меня, словно магнитом, постоянно тянуло к окнам.

Как заключенный пожизненно, припав лбом к холодному стеклу, я подолгу смотрел без всяких мыслей на мир, хотя ничего особенного там не было, да и оба окна мои выходили не во двор, а на огромный неопрятный пустырь, который тянулся до самой Кольцевой дороги, по которой мчались едва заметные без бинокля черточки машин. По ночам свет автомобильных фар сливался в одно размытое тире. То самое тире между датами рождения и смерти.

И уж совсем непонятно, зачем реанимировал я свое юношеское увлечение и стал складывать слова в неуклюже рифмованные строчки. Кому это теперь нужно, кому? Тем более что ты — даже не талант, а серая, протухшая в собственном соку посредственность. И вряд ли даже после того, как тебя не станет, кто-то восхитится такими опусами, как, например, вот этот:

«Мои часы остановились ночью, и утром комната хранила тьму. Не каждый умирает в одиночку — не выжить в одиночку никому... И что-то на меня опять глядело из самого далекого угла. Душа моя, что я с тобою сделал, коль ты скоропостижно умерла?»...

Нет, вы видали другого такого идиота, как этот заросший бородатый тип, посчитавший, что ему все позволено? И вообще, назвался пофигистом — сиди и не рыпайся! Мир без тебя прекрасно обошелся. Он даже не чихнул по поводу твоего отсутствия. А вот ты без него почему-то не можешь. Успел прирасти к нему, присохнуть, как болячка к телу, а он еще немного выждет, пока ты окончательно не превратишься в сухую коросту — и отдерет тебя от своей кожи без крови и без каких бы то ни было переживаний...

Вот, кстати, еще одна привычка возникла — разговаривать с самим собой, за неимением других собеседников. Причем сначала мысленно, а теперь все больше — вслух, в виде бурчания себе под нос. До разговора с предметами мебели ты еще, конечно, не докатился, как это описано у классика, но ничего, все еще впереди, будешь и ты разговаривать со шкафом или с холодильником...

Выручил меня случай.

Однажды стылым вечером, когда за окном разгулялась весенняя непогода и мокрый, тающий на лету снег лупил с силой в окно, а ветер свистел в обледеневших ветвях деревьев, полез я зачем-то в кладовку и наткнулся там на большую коробку, кое-как перевязанную грубыми веревками. Самое странное, что я никак не мог вспомнить, что же может храниться в этом картонном ящике: сломавшийся пылесос? Фотоувеличитель, оставшийся от отца? Старая дырявая обувь? Видимо, коробку эту я собственноручно засунул подальше в недра кладовки после переезда и впоследствии так завалил всяким барахлом, что и сам забыл о ней на долгие годы.

А ну-ка, посмотрим...

Я вскрыл коробку, которая под веревками оказалась заклеенной широким скотчем, и оторопел.

Господи, это же мой Айбо! И как только я мог забыть о нем и не вспоминать все эти годы?!

Когда я был еще маленьким, японцы приступили к созданию игрушек-роботов, которые поначалу пользовались большой популярностью. В основном это были модели домашних животных: собак, кошек, даже птиц... Компания «Сони», которая выпустила первого робопса, быстро совершенствовала свои создания, наделяла их псевдоискусственным интеллектом, различными функциями и цифровыми камерами.

По словам Алки, в детстве я очень хотел иметь щенка и донимал родителей просьбами подарить мне четвероногого друга. Однако мама была против этого (видимо, уже тогда она подозревала, что я окажусь неспособен на долгие увлечения). Проблема была разрешена с помощью Айбо ESR-7, киберпса третьего поколения.

Если не ошибаюсь, родители подарили мне его на пятый день рождения.

Вначале я был несколько разочарован: ну что это за собака, которая лишь отдаленно напоминает свой живой прототип?! Ни шерсти, ни милой мордашки с черной пуговкой носа, ни мохнатого хвостика крендельком! Какая-то механическая образина в металлической оболочке!..

Однако потом, когда Айбо включили и задействовали Программу самообучения, я с удивлением обнаружил, что эта собакоподобная «железяка» умеет делать многое не хуже настоящего пса! Она послушно выполняла около двухсот разных команд, она довольно шустро бегала, почти взаправду лаяла и узнавала хозяина — то есть меня! И при этом Айбо не болел, его не надо было купать, выводить на прогулку два раза в день и ломать голову над проблемами кормежки.

Целый год я почти не расставался со своим «питомцем» — даже спал с ним.

А потом — как отрезало!..

Не то у пса обнаружилась какая-то неполадка, не то просто-напросто сели аккумуляторы, а новых в тот момент не оказалось в продаже — сейчас не помню. Но в итоге я охладел к этой игрушке, и потом, уже после гибели родителей, включал ее всего пару раз, пока сестра не упаковала Айбо в эту коробку на длительное хранение.

Интересно, работает ли он сейчас?

Я нащупал на «брюшке» робопса кнопку включения и нажал ее.

В ту же секунду послышалось знакомое тихое жужжание, «глаза»-индикаторы мигнули красными огоньками и после нескольких секунд загрузки функциональных программ исправно засветились желтым цветом.

Пес пошевелил всеми четырьмя конечностями, словно пробуждаясь от спячки, потом «уселся» на задние лапы и повертел головой, осматриваясь. Когда в его поле зрения попал я, он озадаченно «тявкнул». Все правильно, система идентификации не могла опознать меня как своего хозяина, потому что вместо маленького мальчика с короткой стрижкой теперь перед ней был двадцатипятилетний старик с длинными волосами, нездоровым цветом лица и густой бородой.

— Айбо, внимание, — сказал я. — Запомни: я — твой новый хозяин.

В глубине «зрачков» пса замигал огонек — аудио- и визуальная информация записывалась процессором в оперативную память.

Несмело, словно опасаясь, что пес может укусить меня, я протянул руку к Айбо и погладил его по голове.

Пес взвизгнул от радости, лег на брюхо и, забавно виляя своим псевдохвостом, подполз ко мне вплотную и потерся о мои ноги.

— Ну вот мы и опять вместе, малыш, — сказал я невольно дрогнувшим голосом. — Хороший песик, хороший!.. Идем, я накормлю тебя, а то ты, наверное, проголодался за столько лет!

Впрочем, даже этого от меня не требовалось. Я совсем забыл, что Айбо может заряжать свои аккумуляторы сам, без посторонней помощи. Он выбежал за мной в коридор, локализовал своими датчиками ближайшую электрическую розетку, выдвинул шарнирный хвост-токоприемник на нужную длину и подсоединился к электричеству. При этом он, не переставая, довольно урчал, как настоящая собака, которой дали аппетитную косточку.

С этого дня жить стало легче, жить стало веселее, как выражался когда-то с трибуны «отец народов».

Правда, Айбо не был оснащен синтезатором речи, как последующие поколения игрушечных роботов, но я не очень-то жалел об этом. Собака и не должна говорить. Она должна понимать своего хозяина и быть ему верной.

Айбо спасал меня от тоски и одиночества целых два месяца.

Бедный пес, он делал все, что было заложено в него функциональными программами, чтобы угодить мне. Но он и не подозревал, какая я скотина.

Иначе не объяснишь, почему я вначале умилялся каждому движению своего механического друга, ласкал его, учил выполнять новые команды, разговаривал с ним, но потом, как и в детстве, что-то случилось со мной опять, и я всё чаще стал ловить себя на том, что Айбо начинает надоедать мне, а потом и все больше раздражать. Мне стало не нравиться именно то, для чего пес был изначально предназначен. Он был слишком послушен, и от него нельзя было ожидать каких-нибудь шалостей, которые присущи настоящим щенкам. Он не путался под ногами, не грыз втихомолку обивку дивана и не способен был наделать лужу посреди ковра. Он не надоедал мне бестолковым лаем по ночам и не требовал кормить его в тот момент, когда я уже засыпал.

Я попытался разобраться в себе, чтобы понять, почему это происходит, и сделал неожиданный и безжалостный вывод, что дело во мне самом.

Просто я не умею любить по-настоящему, вот и все. Никого — ни людей, ни животных, ни роботов. Мне слишком быстро надоедают все, и Любляне повезло, что она не осталась в нашей стране из-за меня, а уехала вместе со своими родителями. Все равно ничего хорошего из нашего влечения друг к другу не вышло бы. Наверняка в конце концов мне надоела бы и она, и тогда я превратил бы ее жизнь в одну сплошную муку. Я бы возненавидел ее и изводил бы желчными придирками, а она, по своей душевной мягкости, терпела бы меня молча, с виновато-прощающей улыбкой, и только ночью позволяла бы дать волю слезам, уткнувшись в подушку, пока я сплю...

И тогда мне стало страшно, и я впервые в жизни сорвался в многодневный запой.

Трудно сказать, сколько именно он длился — три дня, неделю, месяц? — но однажды я с трудом пришел в себя и не смог выудить из своей памяти ничего, кроме каких-то бессвязных обрывков, не дающих представления о том, как я провел все это время.

В одном из таких фрагментов я сидел на кухне за столом, и передо мной стояла невесть откуда взявшаяся бутылка водки, то ли наполовину пустая, то ли наполовину полная, а за окном была кромешная тьма и вокруг было тихо (следовательно, дело было ночью), если не считать включенного на полную громкость телевизора в моей комнате да стука по трубам отопления, который доносился откуда-то снизу. Стол был залит какой-то мерзко пахнущей жидкостью, и на полу валялись осколки разбитой трехлитровой банки. В углу скулил, как живой, Айбо (неужели это я дал ему такую команду?), а дверь балкона была почему-то распахнута настежь, и из нее тянуло сырым ветром (следовательно, на улице шел дождь)...

Однажды я обнаружил себя лежащим в ванне, заполненной чуть теплой (видимо, давным-давно остывшей) водой, и на краю полки для туалетных принадлежностей светилась индикатором подключения к сети моя электробритва, и я представил себе, что было бы, если бы она рухнула в ванну, когда я был в беспамятстве, но мысль эта меня не ужаснула, а лишь наполнила досадой: лучше бы все кончилось именно так, в пьяном сне, чем мучиться от жуткой головной боли и сознания своей никчемности... И тогда я вылез из ванны, как был, голышом, дрожа от холода, и, завернувшись в полотенце, попытался заставить Айбо принести мне холодного пива, но из этого, конечно, ничего не вышло, и тогда я сам прошел на кухню и, нашарив в холодильнике очередную емкость пива (почему-то на этот раз она оказалась не бутылкой «Ярославского» или «Клинского», а банкой «Хейнекена»), жадно высосал ее, запрокинув голову, а снаружи опять было темно («Опять ночь... — сказал отец Кабани и упал лицом в объедки»)...

...А дальше было вообще нечто невообразимое. Будто бы я с кем-то разговариваю, вот только лицо собеседника и памяти не задержалось, но мне это неважно, я пытаюсь доказать, что все мы никому не нужны и что жизнь — бессмысленная штука, а по ушам бьет откуда-то взявшаяся громкая музыка, и рядом со столом пляшут какие-то пышнотелые девки, виляя бедрами... Будто я кричу кому-то во тьму, перемежаемую вспышками света: «Пива! Еще пива! Много-много пива! Для всех!»... И тут же, без всякого перехода, — ночной холод, от которого зуб не попадает на зуб, какие-то скамейки, вокруг — кусты, пахнущие свежей зеленью, и мы сидим с кем-то и продолжаем какой-то давний спор... о чем? О чем-то важном, но понять, что это такое, уже не в моих силах... А потом я будто бы валяюсь на заднем сиденье машины, и меня куда-то везут, а вокруг снова ночь, изредка разрываемая светом фар и желтым чахоточным светом уличных фонарей... Кто меня вез и куда? Это навсегда останется для меня загадкой...

Так длилось до тех пор, пока меня не угораздило очнуться в очередной раз не нескончаемой ночью, а днем. Лежал я на полу своей собственной отшельнической пещеры, уткнувшись носом в вонючий ковер, почти одетый (правда, все мое одеяние заключалось в трусах и в куртке-ветровке на голое тело), а прямо перед моим носом нагло валялся раздавленный чьей-то мощной стопой окурок.

Это непонятное явление и подвигло меня на выход из «штопора».

Хотя думать было больно и, кажется, даже нечем, но загадка непонятно откуда появившегося в квартире одинокого и некурящего молодого человека (то есть меня) окурка (беглая экспертиза показала: сигарета «Ява Золотая Легкая», докуренная до середины, причем без следов губной помады — значит, курил мужик. Или ненакрашенная женщина) заставила меня предпринять простейшие следственные действия с целью реконструкции предшествующих событий.

Первым делом я отправился в ванную, и этот путь длиной в несколько метров показался мне труднее пресловутого хождения за три моря тверского купца Афанасия Никитина. Под ногами путался какой-то мусор, а стены коридора угрожали то и дело сомкнуться и раздавить меня.

В ванной почему-то не загорался свет, и мне пришлось принимать водные процедуры на ощупь, в результате чего я чуть было не разбил стеклянную полку. Или зеркало, висевшее над ней.

Наконец, вылив мощную струю ледяной воды на голову и наглотавшись ее столько, что среда в моем желудке стала напоминать сильно разбавленный спирт, я вернулся в комнату, плюхнулся в кресло и принялся критически обозревать последствия того погрома, который накануне учинила какая-то очень буйная, разнузданная и вдрызг пьяная братия. В то, что такой бардак может быть делом рук одного-единственного человека, а тем более — меня самого, мне не верилось.

Однако дверь квартиры была исправно закрыта на замок и даже на дверную цепочку, балкон же, с учетом расположения квартиры на десятом этаже, не допускал возможности массовой эвакуации через него.

Однако наибольшее потрясение ждало меня в кухне. Дверца холодильника была распахнута настежь, и лед в морозилке трансформировался в большую лужу на полу. В раковине, судя по всему, пытались отмыть грязный автомобиль. Посуда была наполовину побита, наполовину загажена чем-то несъедобным, причем тарелки и стаканы стояли повсюду, даже на подоконнике. Плита, к счастью, была выключена, но ее покрывал толстый слой застывшего жира.

А на потолке, рядом с лампой, от стеклянного абажура которой был отколот солидный кусок, виднелись отчетливые кровавые полосы, будто тут подрались два Карлсона, и один из них мутузил другого мордой о потолок.

Я непроизвольно ощупал себя с ног до головы и не поленился доплестись до комнаты, чтобы заглянуть в зеркало.

Странно. Никаких следов побоев на мне не было.

И тут я вспомнил про своего робопса.

— Айбо, — хрипло позвал я. — Айбо, черт бы тебя побрал! К ноге!

Откуда-то из-за дивана послышалось шевеление, и через несколько секунд собака предстала перед моим гневным взором.

— Кто тут был? — спросил я пса. — Отвечай, с-скотина!

Айбо виновато гавкнул: то есть, знаю, но сказать никак не могу, хозяин.

— Ах, так? — рассердился я. — Ты же должен был... ик... охранять мое жилье, а ты что, с-сволочь?!

Пес принялся скулить и тыкаться в мою ногу носом, словно просил у меня прощения.

И тогда я пнул его в никелированный бок.

С такой силой, что четырехкилограммовый робот пролетел через всю комнату и, ударившись о стену, рухнул на пол, конвульсивно дергая всеми конечностями. Индикаторы в его глазах мигали то красным, то желтым.

Остатки хмеля мгновенно выветрились из моей дурной башки.

Господи, что я наделал, пьяный болван!

— Айбо, дружище, прости! — заорал я, кидаясь к псу. — Ты слышишь меня?

Он еще сумел поднять голову и издать затухающее, неестественное ворчание, похожее на скрежет сломанных шестеренок. А потом в его внутренностях что-то щелкнуло, обрываясь, и огоньки в глазах пса погасли.

Я поднял его с пола, но он уже был просто большой безжизненной железякой. И слышно было, как внутри него звенят осколки и словно лопаются туго натянутые струны.

И тогда во мне тоже что-то оборвалось.

Глава 7

С того дня я начал жизнь номер два.

Я поклялся себе быть паинькой и никогда больше не брать в рот ни капли спиртного.

Счет мой, как выяснилось, понес невосполнимые потери в результате загула, но если перейти в режим жесткой экономии, то выжить было еще можно.

Пришлось отказаться от роскошеств и излишеств в виде пользования Интернетом и даже телевизором. Пришлось экономить электричество и отправлять естественные надобности при свете свечки, а ложиться спать с наступлением темноты. Пришлось с калькулятором высчитывать, какое блюдо самое дешевое и в то же время самое полезное — оказалось, что питаться следовало исключительно морской капустой, тунцом в собственном соку и шоколадом. А по утрам есть либо овсянку, сваренную на воде, либо кукурузные хлопья, залитые бульоном, оставшимся от вчерашней варки макарон.

От нечего делать я навел почти идеальный порядок в своем мирке площадью около двадцати квадратных метров.

Лето уже было в самом разгаре, и я подумал, что прошел целый год моего затворничества. В связи с этим в голову полезли разные мысли, свидетельствующие о моей врожденной моральной нестойкости.

Например, что придется все-таки устраиваться на работу, потому что в нашем извращенном универсуме человек не может быть свободным от общества, если не хочет питаться одними консервами и овсянкой.

И я принялся искать себе очередное трудовое ярмо на шею.

Очень быстро выяснилось, что, несмотря на обилие заманчивых предложений в специализированной прессе и в Интернете, таким людям, как я, карьерный рост воспрещен, так как:

1) я не «дэвушка моложе двадцаты двух лет»;

2) у меня ноги не растут из ушей по причине, изложенной в пункте первом;

3) у меня нет высшего образования и рекомендательных писем с предыдущих мест работы (представляю, как бы мне пригодилась рекомендация от дежурной по станции метрополитена Линючевой Г.В.!);

4) у меня нет должного опыта работы по требуемой специальности, поскольку я слишком молод;

5) у меня нет возможности проходить обучение по требуемой специальности, поскольку я уже не молод.

Там, где обещали самую высокую зарплату, готовы были взять на работу хоть неискушенных подростков, хоть заскорузлых пенсионеров, хоть самого черта лысого, но о характере предстоящей трудовой деятельности предпочитали умалчивать, отделываясь лишь весьма туманными намеками. В результате выяснялось, что речь идет либо о подпольном сбыте гербалайфа, либо о так называемом «сетевом маркетинге», то бишь о коммерческой пирамиде, когда ты берешь на оптовом складе неходовой товар в виде многоцветных шариковых ручек, записных книжек, мухобоек, суперклея и прочих достижений цивилизации, причем расплачиваешься за них наличными, а потом делаешь со всем этим барахлом что хочешь: продаешь в электричках и вагонах метро, даришь знакомым на дни рождения, выбрасываешь в мусорный бак или складируешь у себя в квартире.

Наконец однажды фортуна повернулась ко мне не тем местом, которое она обычно мне показывала, и я трудоустроился так называемым «менеджером» в небольшую фирмочку по продаже компьютеров и сопутствующей им дребедени.

Зарплата была там, конечно, не мечтой алчущего легкой наживы, но генеральный директор по имени Лелик, который был старше меня примерно на восемь месяцев, обещал регулярные премии за результативность и быстрый карьерный рост.

Схема работы компании была стандартной: где-то в недоразвитой азиатской стране закупались комплектующие, из которых на скорую руку собирались готовые системные блоки, а дальше начиналось то, что именуется модным словом «маркетинг».

Для начала меня посадили в службу технической поддержки — отвечать на вопросы клиентов по телефону.

Работенка эта оказалась не пыльной, но чрезвычайно нервной. Людям с нездоровым чувством юмора и ай-кью не выше ста баллов она абсолютно противопоказана.

Например, сижу я, уже совершенно одуревший от духоты (шеф Лелик экономил на кондиционерах) и от всяких дурацких звонков, а телефон все не унимается, словно задался целью окончательно вывести меня из строя.

И слышу я в трубке:

— Знаете, молодой человек, компьютер, который я у вас купил, не реагирует на любую кнопку! Только пищит так противно — как таракан раздавленный!

— А вы перезагрузитесь, — мирно советую я.

— Это как?

Пять минут рассказываю клиенту про кнопку «Reset» и где ее искать.

— Нажал, — наконец докладывает радостный голос в трубке.

— Теперь все в порядке?

— Нет.

— Почему?

— А ничего нет. Экран не светится. И компьютер не работает.

Трачу еще десять минут на то, чтобы выяснить возможные причины неисправности.

Начинаю советовать: сделайте то, сделайте это... И тут клиент робко спрашивает:

— А кнопочку «Reset» уже можно отпустить?

В телешоу комика Бенни Хилла в этом месте прозвучал бы громовой хохот невидимых зрителей, но мне не до смеха.

Другой клиент (деловито): — У вас сканеры в продаже есть?

Я (руководствуясь святым принципом маркетинга «Прежде всего выясни, чего именно хочет клиент»): — А какие сканеры вас интересуют?

Клиент (сердито): — Такие, чтоб могли сканировать!..

Занавес.

...Неудивительно, что я стал быстро уставать. Кто бы не устал от ежедневных вопросов, чем монитор отличается от телевизора, есть ли у нас в продаже «активированные колонки», куда может запропаститься файл, пересланный «по Интернету», если он из «одного компьютера был отправлен, а в другой так и не попал» (мой ответ: «Файл, наверное, был слишком большой и застрял в вашем модеме»), и почему компакт-диск не вставляется во флоппи-дисковод?!

А еще надо было терпеливо и вежливо объяснять, что обозначение «UK» на упаковке какого-нибудь «железа» не означает «Украина»; что факс не печатает не потому, что в нем засел зловредный вирус, а потому, что через него пытались пропустить листы вместе со скрепками; и что команда «format с:» предназначена отнюдь не для форматирования текста во всех документах.

Больше всего меня доставали не трусливые пользователи, у которых любая неадекватная реакция техники на их действия вызывает ступор, граничащий с тихой истерикой, а другие — те, кто считает себя асами, поскольку научились самостоятельно переустанавливать Windows и менять модули оперативной памяти. Эти клиенты изъясняются исключительно на комп-сленге (типа: «Я воткнул ещё шестнадцать метров, мать их схавала, но все равно не пашет, потом гляжу — у меня винт форматнулся... Стал винды ставить, глючит тачка, но ничего, я ее разогнал в биосе») и принципиально не желают постигать азы информатики по полному собранию сочинений Фигурнова. Таких я бы сначала глушил по башке системным блоком, а затем медленно удавливал бы кабелем последовательного соединения.

Именно от таких диких ламеров и юзеров и поступали на меня жалобы шефу Лелику.

Первое время Лелик терпеливо проводил со мной воспитательную работу, в которой красной нитью проходила мысль: «Клиент, конечно, — тупая, злобная скотина, но твоя задача состоит в том, чтобы убедить его в обратном». Потом чаша его терпения стала переполняться, и он вынес мне несколько «последних предупреждений»...

Вообще-то, народ в фирме подобрался неплохой. Все — примерно моего возраста, люди в меру умные, хотя и не в меру ироничные. Как бывает в тесном, сплоченном коллективе, они не чуждались взаимных розыгрышей и, по принципу «Кто на новенького?», дружно навалились на меня всем скопом.

Первые недели я с опаской входил в двери нашей конторы, то и дело опасаясь очередного подвоха.

Боже, что со мной только не вытворяли!.. И чем дальше — тем все изощреннее.

Началось все с вполне безобидной просьбы одного из моих старших коллег заархивировать базу данных каких-то телефонных номеров, поскольку она якобы не помещалась на дискету. Естественно, все мои попытки уменьшить размер БД объемом в 20 мегабайт до нужных полутора «мегов» ни к чему хорошему ни привели. Я рассвирепел и взялся за дело серьезно. Скачал из Сети уйму всевозможных архиваторов и принялся методично компрессировать соответствующий файл. В общем, когда я убил на это гиблое дело полдня, выяснилось, что база уже заархивирована по максимуму и потому любая дальнейшая попытка сжать ее еще больше равносильна втискиванию верблюда в игольное ушко.

Потом еще были: поиск по Сети драйверов для новой модели утюга с программным управлением, телефонные переговоры с фирмой-поставщиком насчет того, чтобы нам подбросили «памяти на два гига» и «мамок с винтами от Вестерна», а на самом деле номер, по которому я звонил, оказывался принадлежащим приемному отделению городской психиатрической больницы («Нет-нет, молодой человек, вы не ошиблись, вы попали как раз по адресу... ПОТОМУ ЧТО ТАКИХ, КАК ВЫ, У НАС ЛЕЧАТ!»). Про подсовывание мне в коробочке из-под компьютерной «мыши» (причем запечатанной по всем правилам и наглухо заклеенной!) настоящей мышки, только усыпленной хлороформом, я уж и не говорю...

К моему облегчению, период моей травли быстро закончился, потому что на должность «телефонного оператора по обслуживанию потенциальных покупателей» устроилась какая-то мымра с большими претензиями на экстравагантность (выражалось это, в частности, в том, что она изображала, будто жутко боится степлеров, после какого своего высказывания изрекала с таинственным видом: «Согласно пророчеству гороскопа» и предупреждала по внутренней сети всех коллег о том, что ей нужно отлучиться в туалет «попудрить носик»), и ребята переключились на нее.

Однако самый крутой розыгрыш моей персоны был впереди, и состоялся он, когда я уже полагал, будто обжился на новом месте так, что могу считать нашу контору своим вторым домом.

В числе других менеджеров женского пола трудилась на нашей фирме одна симпатичная девчонка по имени Ксюша. Небольшого росточка, с невинным личиком, она одна с самого начала с особой приветливостью улыбалась мне при встречах. Не удивительно, что сердце мое, отвыкшее за время затворничества от общения с дамами, давало слабину, и я мысленно стал позволять себе различные вольности.

А потом — и не мысленно.

Как-то фирма отмечала в ближайшем кабаке свое пятилетие, и шеф Лелик раскошелился на «корпоративный банкет» с участием всех сотрудников. Несмотря на громкое название, мероприятие было самой обыкновенной массовой попойкой со всеми положенными ей атрибутами.

Так получилось, что я и Ксюша оказались рядом за столом, и мы посвятили весь вечер знакомству друг с другом.

После вечеринки я осмелел настолько, что вызвался проводить Ксюшу домой, и она не возражала, а потом выяснилось, что родители у нее уехали на несколько дней на дачу, а она очень боится темноты...

В общем, я остался у Ксюши на всю ночь — и, честно признаюсь, не пожалел об этом.

Все мои прошлые мировоззренческие заскоки слетели с меня в ту ночь, как пересохшая шелуха с головки лука, и никогда мне не было в жизни так хорошо, как тогда.

На следующий день я летел на работу, как на крыльях и не страшны мне уже были ни потенциальные издевательства сослуживцев, ни идиоты-клиенты.

Болван, я ведь серьезно прикидывал в тот момент, что отныне моя жизнь станет совсем другой.

А Ксюша была такой же, как всегда — улыбчивой, вежливой и обаятельной. Вот только на меня она старалась не смотреть, а когда я в обеденный перерыв пригласил ее пообедать вместе, отказалась, сославшись на головную боль.

— Давай тогда после работы куда-нибудь пойдем, — сдуру предложил я.

Она секунду, ничего не говоря, смотрела на меня своими волшебными глазищами, а потом медленно сказала:

— Хорошо, Алик. Только постарайся не задерживаться, потому что я уйду чуть пораньше и буду ждать тебя у метро.

«Вот умница!» — восхитился я. Не хочет, чтобы мы крутили любовь у всех на глазах. Понимает, что нашим шутникам-любителям только дай повод оттянуться на чьих-нибудь искренних чувствах!.. Действительно, лучше нам вести себя на работе так, чтобы ни у кого не возникло ненужных подозрений, а когда придет время свадьбы — вот тогда и поставим всех в известность...

Не стоит говорить, что время после обеда в тот день для меня тянулось особенно медленно. Я изнывал от ожидания, дергался и нервничал по разным пустяковым поводам.

Ровно за десять минут до окончания трудового дня, когда я уже «запарковал» свою машину и пытался подгонять взглядом стрелки часов, которые словно забуксовали на месте, у меня на столе зазвонил телефон.

Мысленно возведя глаза к небу, я схватил трубку:

— Добрый день, это служба технической поддержки. Чем могу помочь?

— Добрый день, — откликнулся приятный женский голос. — Знаете, у меня тут возникла кое-какая проблема с компьютером....

Я чертыхнулся — разумеется, все еще мысленно. Вслух же спросил:

— А что именно?

— Знаете, я печатала текст, а потом вдруг все, что я набрала, куда-то делось с экрана.

— Как это — куда-то делось? — тупо переспросил я.

— Ну, просто исчезло, — уточнила женщина.

Дальнейший наш диалог со звонившей (обозначим ее буквой «К. ») развивался следующим образом.

Я: Хм... А что же видно на вашем экране?

К.: Ничего.

Я: Совсем ничего?

К.: Он пустой, понимаете?! И никак не реагирует, когда я что-нибудь печатаю на клавиатуре!!!

Я (тревожно косясь на часы): А вы все еще находитесь в текстовом редакторе или уже вышли из него?

К.: Откуда я знаю?

Я (начиная нервно кусать ногти, локти и ерзать на стуле): А на экране, случайно, не появилось приглашение закрыть все окна?

К. (абсолютно не понимая, с чего это я к ней привязался): Что еще за приглашение?

Я (вспомнив о наставлениях шефа Лелика и беря себя в руки неимоверным усилием воли): Ничего, ничего, это я так, тихо сам с собою... Скажите, пожалуйста, а вы можете перемещать курсор?

К. (уже с изрядной долей возмущения): Да тут нет никакого курсора!.. Я же вам говорю — ничего не происходит, когда я нажимаю на клавиши!

Я: Простите, а на вашем мониторе горит индикатор питания?

К.: На мониторе? А где это?

Я (мысленно переходя на нецензурную лексику, но еще сдерживаясь, потому что минуты три в моем распоряжении имеется): Это такая штука у вас на столе, с экраном, похожая на телевизор. На ней есть маленькая лампочка, которая показывает, что он включен. Эта лампочка горит?

К.: Ну, я не знаю...

Я: Ладно. Будьте добры, загляните за монитор и найдите место, где подключается шнур питания. Видите его?

К.: Вроде бы, да...

Я (ободрившись): Отлично. Проследите за шнуром до самой розетки и скажите мне, включена ли вилка в сеть?

К.: Да, включена.

Я: Кстати, когда вы смотрели за монитор, то, случайно, не заметили, сколько шнуров там подсоединено: два или один?

К.: Нет. В смысле — не заметила...

Я: Должно быть два. Пожалуйста, загляните за монитор снова и найдите второй кабель.

К. (после паузы): Ага, нашла.

Я: Проследите — он должен быть вставлен другим концом в компьютер.

К.: Но я не могу его достать: у меня компьютер стоит на полу.

Я (обреченно, поскольку времени у меня уже совсем в обрез): О, господи!.. Ну вы хотя бы можете посмотреть, включен ли этот шнур в компьютер?

К.: Нет.

Я (постепенно свирепея): А что, если вам сесть на пол и заглянуть за компьютер?

К. (с восхитительной кротостью): Это не потому, что я не могу сесть на пол! Просто тут слишком темно!

Я (окончательно обалдевая): Темно?!!

К.: Да, у нас окна выходят в тупик, и из них света маловато.

Я (уже зверея до полной потери контроля над собой): Так включите свет в комнате, черт возьми!!!

К.: Не могу...

Я: Не можете? Почему?

К. (невинно): У нас недавно отключили свет во всем здании.

Я (вмиг утрачивая все эмоции, потому что стрелка часов пересекла роковой рубеж): Во всем здании? Ага... Похоже, я знаю, что делать. У вас сохранились коробки от компьютера?

К.: Да, я положила их на шкаф в прихожей. А что?

Я: Прекрасно! Достаньте эти коробки, упакуйте в них ваш компьютер и завтра привозите его к нам. Мы работаем с девяти до восьми, с понедельника по пятницу.

К.: (упавшим голосом): Вы это серьезно?.. Боже мой, неужели дело настолько плохо?

Я: Боюсь, что да.

К.: Хорошо, я так и сделаю. А что мне сказать вашему менеджеру?

Я (уже не сдерживаясь и врубив свой внутренний регулятор громкости до отказа): СКАЖИТЕ ИМ, ЧТО ТАКОЙ ТУПОЙ КОРОВЕ, КАК ВЫ, НЕЛЬЗЯ ИМЕТЬ НЕ ТОЛЬКО КОМПЬЮТЕР, НО И ЛЮБОЙ ПРИБОР СЛОЖНЕЕ ПЕРОЧИННОГО НОЖА!!!

И шваркнул трубку так, что бедный аппарат производства фирмы «Сименс» разлетелся вдребезги.

Ничего не видя, ничего не слыша и ничего не осознавая, кроме того, что Ксюша для меня сегодня потеряна, я вылетел на крыльцо нашего «офиса», дрожащими руками достал сигарету (на этой чертовой работе я помаленьку начал смолить, глядя на своих сослуживцев, а они курили все без исключения) и с пятой попытки сумел ее подпалин, огоньком зажигалки.

Вдруг чья-то рука хлопнула меня сзади по плечу, и знакомый мелодичный голос насмешливо осведомился:

— Почему опаздываешь на свидание, герой-любовник?

Я обернулся, и сигарета выпала из моего разинутого рта.

Ксюша. Стоит передо мной раскрасневшаяся и еще более симпатичная, чем обычно.

Настроение мое тут же скакнуло из глубокого минуса в апогей, и я принялся излагать своей подруге причину, по которой задержался на рабочем месте.

Где-то на середине рассказа до меня дошло, что Ксюша как-то подозрительно фыркает. Словно едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

Да, подумал я, инцидент вышел действительно смешной, но не настолько же?!

А потом догадка сверкнула в моей голове, и я оборвал себя на полуслове.

— Послушай, — спросил я у своей красавицы, — а может быть, наши шутники опять меня разыграли?

Ну, тут она вообще выпала в полный осадок.

Когда же обрела вновь дар членораздельной речи, то поведала мне, что «тупой коровой» была вовсе не какая-то «дура-клиентка», а она сама!

Я сначала ей не поверил:

— Да ладно, Ксюш, не выдумывай!.. Что ж, я твой голос не узнал бы?

— В том-то и вся соль, глупыш ты мой! — пропела насмешливо она. — Ты ж битых четверть часа общался со мной, но так и не узнал меня!.. Вот какой ты невнимательный к людям!

— Что верно — то верно. Особенно если в состоянии стресса, — мрачно согласился я.

Потом мне и самому стало смешно.

Мы отправились куда глаза глядят и опять прекрасно провели вечер и последующую за ней ночь. И то и дело закатывались смехом, вспоминая наш диалог по телефону, причем всякий раз со все новыми деталями и ремарками.

На этот раз я не стал выходить из квартиры Ксюши первым, как в прошлый раз, и на работу мы заявились вместе, чуть ли не под ручку.

Не знаю, как она, а я был счастлив до неприличия.

Именно поэтому то, что потом случилось, и подрубило меня под самый корень. Слишком резким оказался переход от мажора к минору.

В коридоре офиса маячил шеф Лелик, явно кого-то поджидая. Оказалось — меня.

— Зайди-ка, Ардалин, — сурово сдвинул он брови и отправился впереди меня в свой кабинетик.

Ничего не подозревая, я последовал за ним.

Когда мы остались наедине, я пожалел, что не имею обыкновения носить с собой в кармане парочку хороших беруш. Потому что из уст Лелика на меня полился такой густой поток нецензурной брани, что все мои предыдущие унижения ни в какое сравнение с этим не шли.

Разумеется, я попытался вклиниться в словесный понос своего шефа, дабы поинтересоваться, чем это я, простой смертный, разгневал богов на начальственном Олимпе.

— Ты еще спрашиваешь? — разъярился Лелик. — Ах ты, скотина!.. — И ругань возобновилась с еще большей интенсивность.

Наконец я тоже вышел из себя и потребовал, чтобы мне четко и ясно объяснили, какое страшное преступление я совершил, раз мне даже не дают раскрыть рот в свое оправдание.

И тогда Лелик объяснил.

Оказывается, вчерашний прикол Ксюши был с двойным дном, если можно так выразиться. Те подонки, которые подбили мою суженую разыграть меня, не сказали ей, что на время нашего разговора переключат мою линию на Лёлика, и в результате начальник мой все слышал от начала до конца.

— Нет, я все понимаю, — возмущенно гремел он, с отвращением разглядывая меня, — не лежит у тебя душа к людям, Ардалин, ну и бог с тобой! Но хамить-то зачем?! Я ж не прошу тебя быть вежливым со всеми! От тебя требуется лишь быть вежливым с нашими клиентами! А ты что? Все дело испортил, поганец!.. Теперь-то мне понятно, почему нас засыпали рекламациями и почему с твоим приходом резко упали продажи... Да как же им не упасть, когда ты в разговоре с клиентами называешь наш ассортимент товаров «всякой херней», а?!

Это было уже из другой оперы, но я все равно облегчённо вздохнул.

— Извините, шеф, — сказал я смиренно. — Только небольшая ошибочка вышла.

— Чего? Какая еще ошибочка? — уставился он на меня, как бык на красную тряпку. — Я все своими ушами слышал, и не надо считать меня идиотом!.. — (Вместо «идиота» он, разумеется, употребил чисто мужское словечко).

И тогда я все ему объяснил.

Что это, мол, был просто прикол. Средство развлечения сотрудников в ходе серых трудовых буден. Что есть такая девушка Ксюша, которой принадлежит авторство шутки и которой я уже все простил (про подонков, которые переключили мой телефон на канал шефа, я умолчал, намереваясь разобраться с ними несколько позже). И если шеф Лелик мне не верит, то может спросить девушку лично, и она подтвердит мои показания...

Лелик покрутил головой, ушами и носом, но от проверки отказываться не стал.

С помощью селектора и секретутки Тамары Ксюша была немедленно вызвана в кабинет шефа.

И тут произошло нечто такое, что ударило меня по лбу не хуже хорошего ломика.

Ксюша со своим обычным невинным видом выслушала Лелика, а потом изобразила беспредельное удивление на своем хорошеньком личике:

— Ну что вы, Леонид Григорьевич! Как вы могли подумать обо мне ТАКОЕ?! Да я вовсе не звонила вчера этому... — Тут она смерила меня с головы до ног возмущенным взглядом, — ... этому негодяю!.. И вообще, я знаю, почему он так решил меня подставить! Он ухлестывал за мной в последнее время, а я дала ему от ворот поворот, Леонид Григорьевич!.. Вообще, знаете, он и раньше отличался нечестностью — но такой ПОДЛОСТИ я от него просто не ожидала!

У меня на несколько секунд пропал дар речи и даже, по-моему, слуха.

Потом я кое-как сумел выговорить:

— Ксюша, хватит шутить. Сейчас не время для приколов. Скажи шефу правду — и мы все вместе посмеемся...

— Что-о? — распахнула аккуратно подведенные тушью глазки моя подруга. — Я — шучу? Я — прикалываюсь? Да как ты смеешь, подлец, такое говорить!..

Голос ее вполне естественно дрогнул, и это не могло не подействовать на Лелика.

— Ну, все понятно, — объявил он. — Заткнись, Ардалин!.. А ты, Ксения, отправляйся на свое рабочее место. Тебе-то я верю, а вот ему... — Он замолчал и уставил на меня грозный взгляд. Потом ткнул в меня пальцем и взревел раненым медведем: — Ну, все, козел!.. ТЫ УВОЛЕН!

— Шеф... — выдавил я окаменевшими губами. — Подождите, не надо...

— ПОШЕЛ ВОН! — крикнул Лелик. — И ЧТОБ Я ТЕБЯ БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ!

Что-то шелкнуло внутри меня. Как у робопса Айбо, когда он агонизировал у моих ног.

Я повернулся и в каком-то отупении направился к двери.

А Лелик не удержался от искушения нанести последний, решающий удар. И, как водится, — в спину.

— Такому типу, как ты, Ардалин, вообще не место в обществе! Потому что ты и нормальные люди несовместимы, как разные операционные системы!

Самое обидное, что он был, наверное, прав.

Глава 8

Где-то, по-моему, в конце ноября я окончательно слетел с катушек.

К тому времени я уже успел не только пристраститься к алкоголю, но и потихоньку забавлялся «травкой».

Мое затворничество шло по второму кругу, и на этот раз, как ни странно, выносить его было немного легче.

Всегда легче живется, когда знаешь, что впереди ничего хорошего нет и уже не будет.

Только порой я ловил себя на каких-то странных занятиях. И еще в памяти, непонятно от чего, стали образовываться бездонные провалы, в которых бесследно исчезали целые куски моей однообразной жизни...

В один из серых, отвратительных дней я почему-то решил починить кран на кухне, который у меня стал не просто капать, а протекать тонкой струйкой. Собственно, мне на это было бы наплевать, если бы, обкурившись, я не принимал эту струйку за течь в трюме корабля, куда меня заперли какие-то сволочи («Ну вот, даже крыс вокруг не видно — значит, и вправду тонем!»).

Тем более что человек вкалывает зачастую не из жизненной потребности, а лишь для того, чтобы чем-нибудь заняться, а, кроме этого долбаного крана, занять себя мне было нечем.

Я. решил взяться за дело по-настоящему.

Прежде всего позвонил в отдел доставки товаров на дом ближайшего супермаркета и заказал новый кран, набор инструментов, кучу всевозможных прокладок и ящик пива. Было у меня подсознательное подозрение, что в ходе работы мне потребуется допинг, а водка в качестве такового явно противопоказана, иначе можно вырубиться в разгар трудового процесса.

Когда мой заказ был доставлен (разумеется, в самый неподходящий момент, когда я, успев уже забыть о своем намерении вступить в героическую борьбу с неисправной сантехникой, готовился «уколоться и забыться»), я изучил фронт предстоящих работ и обнаружил, что перед заменой крана необходимо перекрыть воду в стояке, а те заржавевшие вентили, которые там имеются, не способны выполнить эту функцию должным образом.

Расстроившись, я открыл первую банку пива и, как оказалось, не напрасно. Когда я уже допивал ее, в моей голове возникла блестящая идея. Надо просто-напросто подставить какую-то емкость, дабы вода из трубы после отвинчивания крана не выливалась на пол!

«Гениально! Нобелевскую премию ему... то есть мне!» — бормотал я себе под нос, вываливая на диван грязное белье из большого таза, обычно используемого для постирушек.

Наконец все было готово к сложной операции.

Чтобы окончательно собраться с духом, я опустошил еще одну баночку пива и почувствовал себя способным на любые трудовые свершения.

Однако стоило мне повернуть один из вентилей на пол-оборота, как из него кинжально-тонкой струйкой брызнула ледяная вода. Прямо мне в лицо. И чем больше я старался перекрыть воду в магистрали, тем все больше лилось из-под вентиля.

Я попытался восстановить статус-кво, вернув вентиль в прежнее положение, но вода почему-то лилась с тем же напором. Словно этот несчастный вентиль был сантехническим эквивалентом мифического ящика Пандоры. Наконец я плюнул в сердцах, обмотал вентиль первой попавшейся под руку тряпкой (мое последнее приличное полотенце), чтобы как-то уменьшить интенсивность течи, и взялся за вентиль горячей воды. С ним не возникло особых проблем, если не считать отломившегося кольца вентиля, в результате чего оно стало напоминать самодельный кастет. Некоторое время я тупо созерцал обломок, который, по законам механики, вряд ли стоило использовать в качестве запорного устройства, и понял, что настало время прополоскать пересохшие мозги с помощью третьей банки.

Допив ее, а затем и еще одну — в преддверии долгой работы следовало запастись калориями, на которые столь богат напиток из хмеля, солода и воды, — я взялся за неисправный кран, и тут выяснилось, что одна из гаек крепления, которая, несомненно, была ключевым элементом, не желает отвинчиваться.

Пятой банки пива мне хватило, чтобы сообразить, что ключ, которым я пытаюсь открутить проклятую гайку, слишком велик. Я принялся рыться в наборе новехоньких инструментов, который мне доставил посыльный из супермаркета, и внезапно обнаружил, что меня облапошили, как последнего лоха!

В наборе имелись ключи на 19, 21 и 22, судя по надписям, но напрочь отсутствовал ключ на 20, а именно такого размера, по всей видимости, и была гайка.

Я откупорил шестую банку пива и набрал номер супермаркета.

В отделе доставки мои претензии почему-то понимать отказались, и я с ними грубо повздорил.

Чтобы успокоить расшалившиеся нервы, пришлось прибегнуть к седьмой банке пива.

Семь банок — это, как-никак, три с половиной литра пива, и естественно, что мой организм подал сигнал о переполнении его жидкостью. Я устремился в санузел и тут обнаружил, что нужный ключ преспокойненько лежит рядом с унитазом. Каким образом он туда попал, можно было только гадать.

Некоторое время все шло гладко. Я справил нужду, вернулся на кухню, стойко преодолев соблазн расправиться с восьмой банкой, отвернул проклятую гайку и демонтировал кран.

Отпраздновав промежуточный успех очередной порцией пива, я решил сделать перерыв и, отправившись в комнату, забил хороший косяк «травки».

Некоторое время все вокруг меня было как обычно: стены, окна, телевизор на комоде... Стен было, как положено, — восемь, окна располагались на потолке, чтобы значит, на звезды смотреть, а из телевизора на меня глядела в упор чья-то нечеловеческая физиономия. Не иначе, шел какой-то фильм ужасов...

Небольшое затмение, как в фильмах изображают смену эпизодов, и вот уже я вижу, как чья-то длинная рука тянется откуда-то из-за меня к кнопке воспроизведения музыкального центра. «Не надо, — вяло цежу я невидимому обладателю аномальной конечности. — Не надо музыки!» Но этот тип меня не слышит. Или не хочет слушать. Рука все-таки нажимает кнопку, и комната наполняется странно-тягучей мелодией, которая мне вроде бы и знакома, и в то же время никогда раньше не слышал я такой прекрасной мелодии, которая каждой своей нотой воздействует на душу так же, как акупунктурные иголки действуют на чувствительные точки на коже.

Тело мое становится невесомым, и это так здорово, что не передать словами. Кажется — еще немного, и я воспарю над креслом, словно огромный воздушный шарик. Единственное, что портит это восхитительное ощущение — все та же мерзкая рожа, которая то и дело косится на меня из телевизора, гнусно ухмыляясь. В руке моей очень удачно оказывается какая-то железяка, и я швыряю ее в морду, чтобы заставить ее убраться с экрана. Слышится мелодичный звон разбитого стекла, и, как при замедленной киносъемке, осколки порхают в разные углы комнаты, причем один из них проносится мимо меня, как лепесток какого-то диковинного цветка — потрясающее зрелище! Я, если бы захотел, мог бы поймать его, словно бабочку, но зачем что-то делать, когда вокруг такая красота, которую стоит только созерцать?!

В принципе, я теперь даже могу и не смотреть в обычном смысле этого слова, потому что в моем лбу открывается еще один глаз, с помощью которого я способен воспринимать фейерверк окружающей меня действительности даже с закрытыми глазами. И я прикрываю веки и действительно вижу.

Только уже не комнату, превратившуюся в сцену для феерического, красочного шоу, а огромное поле, заросшее травой до пояса. На небе, простирающемся от горизонта до горизонта, на фоне редких белоснежных облачков немигающим взглядом смотрит на землю чей-то огромный глаз, и я понимаю, что он каким-то образом переместился туда с моего лба, и зрение мое раздваивается, и с огромной высоты я вижу самого себя, бредущего — а точнее, плывущего в траве — по полю, и вижу, какой я маленький... да-да, я опять стал маленьким мальчиком. Потом моё зрение переключается опять в режим «вид от первого лица», и я вижу, как два облачка с неба опускаются ко мне всё ниже и ниже, и когда они зависают над землей прямо передо мной, то очертания их сгущаются в два человеческих силуэта, которые становятся все более четкими, и душа моя наполняется радостным облегчением.

Да, это они — боже, как давно я их не видел вот так, воочию! И как они молоды и прекрасны! Значит, все, что случилось раньше, было неправдой, и не было ничего, что перечеркнуло мою неудавшуюся жизнь жирным черным тире между двумя датами...

«Мама! Папа! — кричу я, протягивая руки навстречу обретшим окончательную четкость фигурам. — Как здорово, что вы вернулись! Я так ждал вас! И я люблю вас!»

Мама улыбается, и папа тоже. Как на той фотографии, которая в какой-то кошмарной яви всегда висела на стене в крохотной комнатушке, оставшейся за много тысяч километров за моей спиной. Родители что-то говорят мне, но я не слышу их, только вижу, как шевелятся их губы и развеваются от ветра волосы...

Я хочу подбежать к ним, чтобы обнять их, но в этот момент глаз на небе мигает, и из него выкатывается одна-единственная слеза, которая с нарастающей скоростью устремляется к земле, все увеличиваясь в размерах, и я с ужасом понимаю, что если сию же минуту мы не убежим, то нас накроет волна потопа, потому что это не просто слеза — это целое море! И небо теперь совсем другое. Стремительно набегающие из-за горизонта тучи заволакивают его плотной пеленой, и громовыми раскатами разражается гроза, а гигантская капля, видимо, уже успела упасть где-то за пределами видимости, и теперь растекается по полю с непостижимой быстротой, и мамы с папой уже нет рядом, а мои ноги все больше заливает мутная вода...

В этот момент я очнулся.

Голова раскалывалась от боли в висках и затылке, словно кто-то пытался расплющить ее под прессом, во рту было сухо, а ноги мои действительно были в воде. Я кое-как огляделся, ничего не соображая и не понимая.

Я сидел все в том же кресле все в той же комнате, которая была моим единственным пристанищем в этом мире, и за окном было темно, а в комнате горел свет, и пол действительно был покрыт слоем воды, как в фильмах про Апокалипсис. Повсюду валялись осколки разбитого зеркала, мертво шелестел полосами помех экран телевизора — видимо, все программы уже давно закончились.

Черт, вяло подумал я. Откуда взялось столько воды? Или это — продолжение бреда?

Но главное было не это.

То, что я под кайфом воспринимал как громовые раскаты, на самом деле оказалось сильными, тупыми ударами в дверь. Кто-то ломился ко мне среди ночи. Зачем, интересно?

Я с трудом поднялся с кресла и пошлепал в прихожую, как по мелководью на пляже. Выбравшись в коридор, я наконец разгадал первую загадку.

Вода, оказывается, лилась через низенький порожек санузла, и тогда я вспомнил: кран... вентили... моя борьба с этой сантехникой... Значит, пока я пребывал в нирване, вентиль в стояке окончательно сорвало напором, и вода хлынула потоком.

И что теперь делать?

Я сделал неосторожное движение и чуть не растянулся, поскользнувшись на мокром линолеуме. Попытка восстановить равновесие мгновенно отдалась болью в висках.

Что же мне делать, что?!

Ага, наверное, надо в первую очередь разобраться с неизвестными буянами, которые вот-вот сорвут с петель входную дверь.

Однако снаружи оказалась целая толпа соседей во главе с уже знакомым мне участковым, который на этот раз был не в форме, а в спортивном костюме и шлепанцах на босу ногу.

Стоило мне приоткрыть дверь, как на меня обрушился поток возмущенных воплей и ругани.

Голова болела так, что я не в силах был оказывать какое бы то ни было сопротивление своим обидчикам. Даже вербальное.

Я только бессильно прислонился плечом к дверному косяку, чтобы не упасть.

Наконец участковый поднял руку и гаркнул:

— Тихо, граждане! Расходитесь по домам! Главное — что он наконец-то открыл дверь. Сейчас подойдет водопроводчик, и мы все сделаем...

— А за протечку кто будет отвечать?.. А когда воду дадут? — продолжали галдеть люди на площадке. — Да у этого алкаша небось и денег-то нет!.. Да его вообще надо выселигь отсюда! За сто первый километр — как в старые добрые времена! Тунеядец!.. Не работает нигде, только пьет да оргии по ночам устраивает!..

— Спокойно, спокойно, — сказал участковый. — Мы тут разберемся с молодым человеком... Ну, где там водопроводчик?

— Идет, идет, — сказали откуда-то с нижней части лестницы.

— Ну, все! — решительно объявил участковый. — Спектакль окончен, идите спать! А те, кого залило, утром с заявлениями — в ДЕЗ... — Он мрачно покосился на меня. — Пошли смотреть, что там у тебя случилось... сирота казанская...

Мы вошли в комнату, расплескивая волны, и Курнявко (только теперь я вспомнил фамилию участкового) удрученно протянул:

— У-у-у...

Я думал, что он имеет в виду потоп, но оказалось — другое.

Участковый резво наклонился, что-то поднимая с поверхности воды. В руке у него был одноразовый шприц из моих загашников.

— Ты что — колешься? — спросил Курнявко.

— Ага, — с каменным лицом согласился я. — Врачи витамины прописали.

— Внутривенно? — ехидно поинтересовался участковый.

— А пероральный способ применения мне уже не помогает.

— Ясно, — сказал он, аккуратно пряча шприц в карман, и вдруг хохотнул. — Прямо как в том анекдоте... Приходит старушка на прием к начинающему врачу. Ну, медик ее осмотрел, а потом говорит: «Есть одно хорошее средство, бабушка... Вы как предпочитаете его принимать: внутривенно или перорально?» Старушка испугалась: «Конечно, внутривенно, сынок! Стара я уже для извращений-то»...

Курнявко по-хозяйски сел в мое кресло и великодушно предложил:

— Да ты проходи, не стесняйся. Головка-то небось бо-бо?

— А вам-то что? — пробурчал я, бессильно плюхаясь на диван.

Он пожал плечами.

— Мне-то, конечно, ничего. Только ведь жалко тебя, стервеца... Погубишь ты себя, Альмакор Павлович, как пить дать — погубишь... Сегодня свою квартиру и три этажа под ней залил, а что завтра устроишь? Пожар? Или в окно выпрыгнешь?

— Не дождетесь, — мрачно возразил я.

В прихожей послышалась шлепанье ног, и хриплый мужской голос осведомился: «Хозяева здесь?»

— Здесь, здесь, Коля, — откликнулся участковый. — Ты там давай, делай свое грязное дело. А мы тут пока побеседуем...

Коля, что-то бурча себе под нос, проследовал в направлении санузла, и вскоре оттуда донеслось звяканье металла о металл.

— Ну, что? — спросил меня Курнявко, меланхолично разглядывая залитый водой пол. — Как будем дальше жить?

Я ограничился легким пожатием плеч. Мол, на дурацкие вопросы не отвечаю.

Но участковый не унимался.

— Я имею в виду, — пояснил он, — что отныне тебе все-таки придется изменить свой образ жизни, хочешь ты этого или нет... Я не знаю, на какие средства ты существовал до этого, но теперь тебе предстоит выложить кругленькую сумму за ремонт — если не своей квартиры, то квартир соседей снизу. Есть у тебя на это деньги, Ардалин?

Я упрямо молчал.

Он вдруг подался ко мне и, пытаясь заглянуть в мои глаза, предложил:

— Да ты не отчаивайся, Альмакор! На самом деле все не так страшно, как кажется. У тебя ж еще вся жизнь впереди, парень!.. И запомни: ты не один в этом мире, как вообразил себе. Если тебе потребуется моя помощь — и не только как участкового, но и просто так — обращайся в любое время! Помогу чем смогу. В том числе и финансами... Ты понял?

Я молчал.

Курнявко резко поднялся, взбаламутив воду на полу, и сказал:

— Ладно, что ж мы сидим-то? Разговорами сыт не будешь... Давай-ка, тащи ведро и тряпку. Сейчас мы наведем порядок в твоей берлоге.

И принялся стаскивать через голову футболку.

— Не надо, — слабо возразил я. — Я сам...

— Ма-алчать! — гаркнул участковый. — Кру-угом! За инструментами для уборки — шагом марш!

Я стоял, безвольно свесив руки, и смотрел на него — энергичного, сильного, ловкого и наверняка умелого.

И тут мне в голову пришла странная мысль.

Если допустить, что Бог существует, то он, по представлениям людей, должен быть именно таким, как Курнявко: решительно берущийся за дело, чтобы ликвидировать хаос и несправедливость, не рефлексирующим на темы вселенского смысла и предназначения, а просто выполняющим свой божественный долг перед человечеством.

Этакий вечный ликвидатор последствий катастроф, случившихся по вине его созданий. Профилакт с сияющим нимбом. Вечный расхлебыватель той каши, которую заварили грешные чада его.

Хорошо, что его нет. Иначе человечество никогда не вылезет из детских пеленок.

— Уходите, — услышал я чей-то голос и не сразу сообразил, что это говорю я сам. — Не надо мне вашей помощи. Я и без вас справлюсь со своими проблемами.

Курнявко, уже собиравшийся закатывать штанины до коленей, замер. Потом долго смотрел на меня, прежде чем сказать:

— Что ж, попробуй...

Глава 9

Я проснулся от того, что во сне — если дремотное состояние под кучей вонючего, давно не стиранного тряпья можно было назвать сном — мне привиделось, как в нижнем ящике комода, под слоем дырявых носков и ветхих носовых платков, лежит давным-давно заныканная от самого себя пачка тысячных купюр. Ровно пять штук. На черный день. То есть на тот, который тускло брезжил сквозь немытые стекла окна и пыльную штору.

Потому что именно сегодня я дошел не просто до точки, а до той жирной точки, которая грозит вот-вот растечься в длинное тире, символизирующее конец жизни.

Вот уже целую неделю я не ловил кайф ни с помощью травки, ни, тем более, с помощью внутривенного допинга. И ломка теперь была в самом разгаре.

Адские муки. Организм корежит и выкручивает чья-то беспощадная стальная пятерня. Во рту все горит, кровь бешено стучит в висках, а тело охватывает то жар, то озноб. И некуда, абсолютно некуда деться от этой пытки.

Раньше я не понимал, как можно быть готовым отдать все за жалкую щепотку белого порошка.

Теперь понимаю.

Только где ее взять, эту щепотку?

Нет, где взять — это не проблема. Достаточно звякнуть на сотовый Сушняку, и максимум через полчаса этот тип, который сам никогда не испытывал, что такое постнаркотический синдром, но прекрасно осознающий, что такой нарк, как я, пойдет на все, чтобы заполучить дозу, заявится и спасет меня от медленной гибели.

Этакая «скорая помощь» для наркоманов — вот кто такой Сушняк.

А ведь по его внешнему виду вовсе не скажешь, что он из тех наркодельцов, которых телевидение изображает не иначе, как разодетых с иголочки здоровяков, обвешанных золотыми цепями и курящих исключительно гаванские сигары.

Нет, не таков наш скромный спаситель.

Это довольно тщедушный очкарик с личиком умненького студента-отличника, и ходит он вечно в одном и том же тренировочном костюмчике стоимостью двести рублей.

Куда Сушняк девает деньжищи, которые дерет со своих клиентов, — одному богу известно. Может быть, он — лишь мальчик на побегушках у более крутых боссов и исправно относит им всю свою выручку, довольствуясь жалкими грошами. Меня это никогда не интересовало.

Однако в кредит и в долг он никогда не дает.

Я со стоном слез со своего расхлябанного ложа и отправился в нелегкий поход к комоду.

Голова гудела, как медный таз, в который били кувалдой, а руки и ноги тряслись, выделывая независимо от моей воли немыслимые пируэты. Из-за этого я споткнулся об оказавшийся на моем пути стул и едва не навернулся. Со злобой пнул его так, что он с грохотом отлетел в угол. Как когда-то забавная игрушка в виде пса-робота...

Ладно, к чертям все воспоминания!

В самом деле, разве не может быть так, что когда я снял остатки денег со своего счета, то решил отложить сколько-то на запас, а потом и сам забыл про это? Потому что был пьян или под кайфом... А теперь на поверхность сознания всплыло воспоминание о заначке — и было бы здорово, если бы оно сбылось наяву.

Хорошо, пусть там будет не пять «штук», а три... или хотя бы одна... Мне и нужно-то всего пару граммов... А один грамм стоит пятьсот... если, конечно, у Сушняка не поднялись за последнее время расценки... От очкарика ведь всего можно ожидать. Сколько раз он, заявившись ко мне, объявлял с сочувствующей миной: «Инфляция, брат... В мире все дорожает».

Вот именно. Все — кроме человеческой жизни. Похоже, на сегодняшний день это самый дешевый и никому не нужный товар...

И тогда мне приходилось бежать в ломбард, или в «секонд хэнд», или в лавку подержанной мебели под названием «комиссионка» и толкать очередной предмет своего движимого имущества. По дешевке, разумеется. Но где можно еще добыть деньги? Кто возьмет даже на самую грязную работу человека, которому на вид можно дать не двадцать семь, а пятьдесят, с ввалившимися в орбиты больными глазами, трясущимися руками и исхудавшим до состояния освенцимских узников телом?

Только на данный момент продавать мне больше нечего — квартира уже и так пуста, как дом, подготовленный под снос.

Диван, стул да комод — вот и вся мебель. Но за них много не выручишь. А о тряпье и вообще говорить нечего.

Тупик.

Ладно, посмотрим, есть ли все-таки заначка в комоде или она мне приснилась.

Поднатужившись, я выдрал из недр комода заветный ящик так, что брызнули во все стороны щепки и, поставив его прямо на пол, уселся рядом — ноги уже не держали даже тот подростковый вес, которым я сейчас обладал.

Нетерпеливо повыкидывал дырявые носки и мятые носовые платки из ящика.

Хм, как и следовало ожидать — никаких следов пачки цветных бумажек, перехваченной для надежности резинкой.

Проклятье!

В бессильной злобе я толкнул ящик по полу так, что он врезался в противоположную стену и в нем что-то хрустнуло.

Стало еще хуже. К горлу подступила тошнота, сердце уже не умещалось в груди и норовило выскочить наружу из-за ребер. Тело покрылось противным, липким потом.

Я свернулся калачиком на полу, не обращая внимания ни на мусор, ни на стайки обнаглевших от безнаказанности тараканов.

Спасения нет и не будет. Остается один-единственный способ разом избавиться от мучений.

Разве? Подожди-ка, а с чего ты взял, что должен честно покупать зелье? Или в тебе еще теплятся остатки представлений о нравственности и порядочности? Давным-давно пора избавиться от них. Тем более когда имеешь дело с такими гадами, как Сушняк и его хозяева. В сущности-то, для этого надо немногое.

И тогда я решился.

Кое-как собрал свои кости с пола и протащил их на кухню.

Там, прямо на полу, среди груды грязной посуды стоял телефонный аппарат — не раз битый, кое-как залепленный скотчем и изолентой.

Теперь главное — чтобы он работал. А то ведь телефон могли отключить за систематическую неуплату.

Я двумя руками снял трубку и с радостью обнаружил, что гудок в ней слышен.

Значит, живем, братцы!

Чтобы набрать заветный номер, ушла не одна минута — одеревеневшие дрожащие пальцы никак не могли подчиниться сигналам мозга.

Наконец связь с Сушняком состоялась. Как всегда, откликнулся он мгновенно — словно только и делал, что ждал моего звонка.

Мы быстренько договорились, и я опустил трубку на рычаг.

Нож нашелся в раковине, под грязными тарелками, и я зачем-то тщательно отмыл его от наслоений жира и грязи. Словно готовился к хирургической операции...

План мой был прост до гениальности. Когда пожалует Сушняк, надо припугнуть его ножом и отобрать весь имеющийся у него «товар». А потом... Впрочем, в моем нынешнем состоянии не имело смысла представлять последствия грабежа своего наркодилера. Гораздо интереснее было мечтать о том, как я вколю себе первую дозу в иссохшую вену.

Ничего, с Сушняком и его хозяевами мы как-нибудь потом рассчитаемся. В конце концов, они сами виноваты в том, что первое время бесперебойно снабжали меня зельем, даже великодушничали, сволочи, предлагая «товар» взаймы, под честное слово («Ну что ты, Алик! Потом отдашь должок, когда деньги будут»). И так длилось до тех пор, пока я не стал полностью зависеть от этой шайки-лейки...

В милицию, во всяком случае, они точно не обратятся, а штурмовать мою квартиру вряд ли решатся. Наверное, примутся караулить, когда я выйду. А я и не собираюсь выходить...

Мысли в моей голове и время текли одинаково медленно. Я слонялся из угла в угол в ожидании Сушняка, пытаясь спрятать на себе нож так, чтобы он не бросался в глаза сразу и чтобы вытащить его можно было мгновенно.

Какое-то время я еще пытался размышлять над тем, как поведет себя очкарик, когда я приставлю кончик лезвия к его горлу, но мозги мои, видно, основательно заржавели, потому что ничего путного из этих прогнозов не выходило.

Допустим, он заартачится, вяло думал я, прижавшись лбом к оконному стеклу, видя мысленно нож, прижатый к тощей шее Сушняка. И что тогда? Нажать посильнее, чтобы потекла кровь. Чтобы убедить очкарика, что я не шучу. Кстати, он может не выносить вида крови, как это бывает у таких дохляков. Нет-нет, убивать его я, конечно, не собираюсь. В крайнем случае, придется сделать вид, что пошутил, и отпустить этого типа восвояси...

Вот что надо бы еще приготовить. Какой-нибудь достаточно тяжелый предмет, которым можно было бы огреть Сушняка по башке, если тот наотрез откажется выдать мне «товар» под угрозой ножа. Оглушить, обчистить его карманы, а когда он придет в себя, вытолкать взашей за дверь. Только из чего бы сделать дубинку? Ага, кажется, ножка от стула подойдет. Только надо хорошенько обмотать ее тряпками, чтобы не пробить парню череп...

Я взялся крушить свой единственный стул, но тут раздался звонок в дверь.

Черт, не успел! Ладно, обойдусь одним ножом...

Накинув пиджак на голый торс и спрятав в рукаве нож так. чтобы он выскочил в ладонь, когда я опущу руку, я отправился в прихожую.

Взгляд в «глазок» показал, что перед дверью торчит Сушняк.

Один пришел наш очкарик. Значит, все будет, как я задумал.

Трясущимися руками я с трудом справился с замками.

В голове была странная пустота, а рот, как у голодающего, от предвкушения наполнился тягучей слюной.

Оставив на всякий случай дверь на цепочке, я решил подстраховаться.

— Кто там? — спросил я в щель.

— Скорая помощь, — криво ухмыльнулся Сушняк. — Доктора на дом не вызывали?

Это был его обычный стиль. Юморист недоделанный.

— А лекарства с вами? — поинтересовался я.

— А как же? — Он подмигнул мне и многозначительно похлопал себя по животу.

Там, под футболкой навыпуск, у Сушняка скрывался пояс специальной конструкции, смахивающий на монашеские вериги. В этом поясе было множество потайных кармашков для пакетиков, но главное было не это. При «шухере» с помощью скрытой кнопки можно было в одно мгновение расстегнуть пояс и либо утопить его (особая бумага, из которой были изготовлены и пояс, и пакетики растворялась быстро и без остатка), либо сжечь вместе с содержимым.

— Большой ассортимент? — поинтересовался я.

— Сколько хочешь, — отозвался Сушняк. — Как в аптеке!

Если так, то пояс сейчас набит под завязку, и я чуть не застонал, представив себе несколько десятков аккуратных миниатюрных пакетиков. Мне же этого на несколько месяцев хватит!..

— Тогда заходи, — сказал я и снял цепочку.

Дальнейшее произошло очень быстро, и я не успел осознать, что происходит. Только руки мои и тело сработали на полном автомате.

Вместо того чтобы шагнуть в квартиру, Сушняк вдруг прижался к стене и поднял руки вверх, а лестничная площадка мгновенно наполнилась людьми в штатском, которые выскочили отовсюду, как чертики из табакерки, и чей-то властный голос объявил: «Всем стоять! Не двигаться! Руки вверх!»

А прямо передо мной возникла чья-то знакомая долговязая фигура с перекошенным от напряжения лицом, и, не успев сообразить, кто это и зачем, я машинально выкинул вперед руку с зажатой в ней сталью, и фигура, издав хлюпающий вздох, согнулась пополам и стала оседать на бетонный пол.

В следующее мгновение я захлопнул дверь, и один из замков автоматически защелкнулся. Так же автоматически я закрыл и все остальные запоры. Руки были почему-то скользкие и в то же время как бы липкие.

За дверью раздавались крики, эхом отдающиеся от стен и от того неразборчивые.

А потом в дверь посыпались удары.

Я побрел на негнущихся ногах в ванную.

Тщательно закрыл за собой дверь на шпингалет.

Долго разглядывал свои руки, испачканные кровью участкового.

Сознание было странным образом заторможено, но сквозь застилавшую его пелену все настойчивее пробивалась мысль: «Ну, вот и все».

Да, это был конец.

Я ударил Курнявко ножом и, если не убил его сразу, то тяжело ранил. Плюс участие в трафике наркотиков. Плюс все прочие отягчающие обстоятельства. В итоге — остаток жизни предстоит провести в тюрьме.

Тебе это тоже по фигу, Алька?

Наверное, да.

Но почему-то не по фигу сознание того, что я только что лишил жизни человека. В принципе, неплохого человека. Того, кто пытался исполнить свой долг. Того, кто предлагал тебе помощь и пытался вытянуть тебя из все больше засасывавшей тебя ямы.

Так стоит ли жить после этого?

Господи, ну почему все закончилось именно так? Разве с самого моего рождения передо мной лежал только этот путь? Почему я убил себя раньше срока, Господи? И если есть выход из этого тупика, то покажи, как из него можно выбраться!.. Надоумь и направь меня, Господи!..

Я бормотал эти слова в каком-то забытье, в исступлении, и видел, что по моему заросшему щетиной лицу катятся слезы. Страшен, отвратителен и ненавистен был я в тот момент самому себе.

А руки продолжали действовать независимо от меня. Они напустили в ванну воды, открыв до отказа оба крана, и этот шум немного приглушил удары в дверь и крики людей на площадке.

Я содрал с себя все, что на мне было, и плюхнулся в воду.

Потом было какое-то беспамятство, провал в памяти, и я пришел в себя от того, что мне вдруг стало хорошо, легко и свободно.

Вода продолжала наполнять ванну, в которой я лежал, только она почему-то становилась все темнее, словно та кровь, которой были испачканы мои ладони, сочилась из жил прямо сквозь кожу, и это уже была не чужая, а моя собственная кровь.

И куда-то отступила и боль в голове, и судорога, стянувшая внутренности тугой петлей, и куда-то разом делись все тяжкие и тревожные мысли, и хотелось только одного — спать, спать, спать...

Глава 10

Что это так настойчиво жужжит? Захмелевший от цветочного нектара и потому беспредельно обнаглевший шмель? В общем-то, похоже. Только откуда он взялся в моей квартире? И не просто в квартире, а в ванной.

Подожди, подожди... В ванной? Я что — заснул в ванне, наполненной водой, под несмолкаемый стук в дверь стражей порядка?

Но теперь, если судить по тому, как себя чувствует тело, я вовсе не плаваю в воде! Я бы сказал, что лежу в мягкой, довольно уютной и, как ни странно, в чистой постели...

Значит, пора открыть глаза.

Ого!

А ведь это — действительно постель! И дело происходит вовсе не в ванной, а в какой-то комнате. В типичной семейной спальне с окнами, тщательно зашторенными темно-зелеными гардинами, сквозь которые едва пробивается смутный рассвет.

Прямо перед моим носом — тумбочка, на которой надрывается будильник, и стрелки его показывают шесть часов. Скорее, утра, чем вечера.

Дальше идет стена, вдоль которой простирается мощный четырехстворчатый шкаф, а в углу рядом с дверью стоит кресло, на котором в беспорядке навалено какое-то барахло.

А самое главное — все это явно ЧУЖОЕ! Потому что у меня никогда не было ни этой мебели, ни этой комнаты, и даже этот жужжащий будильник я первый раз вижу!

Ничего не понимаю! Где я?

Я же отчетливо помню то, что напоследок застряло в моей памяти: ванна, полная темной, словно ржавой воды... удары в дверь... ощущение отчаяния и смертной тоски, подкатившее к горлу тугим комком...

Или это был сон? А может, мне это привиделось под кайфом — нож, заманивание Сушняка, убийство Курнявко? Что, если на самом деле все было по-другому? Предположим, Сушняк пришел ко мне, и мы с ним договорились мирно, и он дал мне зелье в долг, а когда я вколол себе дозу, то из моего подсознания и вылез этот жуткий кошмар-альтернативка?..

Что ж, возможно. Вспомни, тебе ведь и не такое виделось под кайфом, причем с такой достоверностью, какая даже в глубоком сне не может быть достигнута... Но все равно непонятно, как я попал в это незнакомое жилье и в эту чужую чистенькую постель...

Проклятый будильник, все жужжит и жужжит, словно не пружина у него там внутри, а миниатюрный вечный двигатель! Знать бы, как он отключается... ага, наверное, вот этой кнопкой...

И кому могло прийти в голову завести его на такую рань? Мне-то он точно не нужен — я уж и не помню, когда последний раз пользовался этим садистским изобретением.

Не-ет, ребята, вот что я сейчас сделаю. Натяну одеяло на голову и придавлю еще несколько часиков, чтобы мир вокруг меня окончательно устаканился.

Но выполнить свое намерение я не смог.

Что-то сильно толкнуло меня в спину, и женский голос сварливо осведомился:

— Ты еще долго собираешься валяться? Вставай давай, а то опять проспишь!..

Этого мне еще не хватало! Каким образом рядом со мной очутилась какая-то тетка? Неужели я вчера так надрался, что меня подобрала на улице девица легкого поведения? Хм, если вспомнить, в каком состоянии я в последнее время находился, то ей либо очень приспичило, либо по своей натуре она настолько не брезглива, что ей надо давать медаль за терпение. Хотя...

Я провел рукой по своему телу, потом — по лицу.

Как ни странно, нет того зуда, который бывает от застарелой грязи, и щетина, пребывавшая на грани превращения в бороду, куда-то делась.

— Ты слышишь меня, Алька? — произнес все тот же голос над моим ухом. — Встава-ай, засоня!.. Тебе же через полчаса выходить!..

На этот раз рука моей соседки по постели потрясла меня за плечо.

Я обернулся.

Вот те на! На «ночную бабочку» девица явно не похожа. Обычная девушка, точнее — молодая женщина примерно моего возраста, вовсе не крашеная блондинка, довольно миловидная даже с утра, и косметикой не злоупотребляет. А еще она знает, как меня зовут.

Потом до меня дошло, что она мне сказала: «Тебе же через полчаса выходить».

Пора уяснить, что происходит.

— Куда выходить? — сипло спросил я. — Зачем?

Женщина насмешливо скривилась:

— Да хватит тебе придуриваться! Ты еще скажи, что не помнишь, кто ты и где ты!.. Мне эти твои дурацкие шуточки — вот уже где!

— А если я действительно не помню? — по инерции спросил я.

Женщина мученически завела глаза под лоб и простонала:

— Господи, если бы ты знал, как мне уже надоели твои выходки!.. — Она вдруг нахмурилась и нацелила на меня указательный палец с облезлым лаком на ногте. — В общем, так... Завтрак найдешь себе в холодильнике, глаженая рубашка — в шкафу, а я, с твоего позволения, посплю еще часок, потому что если я с тобой встану, то потом уже не усну. Позвони мне днем. Чао!

И, стремительно развернувшись, она нырнула под одеяло. С головой — именно так, как собирался это сделать я.

Черт возьми! Не слишком ли много сюрпризов сразу навалилось на меня?

По какому, собственно, праву, эта особа так ведет себя со мной? Я что ей — муж? Или перманентный любовник? Да я ж ее в первый раз вижу!..

Ладно. Вот что я сейчас сделаю. Пускай для меня навек останется тайной, каким образом я попал в будуар к этой стервозной дамочке. И кто она такая. И что она о себе возомнила, пытаясь распоряжаться мной — свободным, как ветер, холостяком, отринувшем узы общества и брачных союзов. Я просто-напросто оденусь и уйду домой, хлопнув на прощание дверью.

«Мы домой шли, будто в озере — карасями шли из мошны... Скольких женщин уже мы бросили! Скольким мы еще не нужны!»

Я решительно откинул одеяло, десантировался одним прыжком с кровати на коврик, сделал шаг к креслу и замер.

Что за чертовщина?

В ворохе одежды, которая была свалена на кресле, имелась лишь одна вещь, которая подходила ко мне по размеру. А именно — пошлого вида махровый халат в синюю полоску. А где же мои вещи?

На всякий случай я заглянул за кресло, потом — под кровать. Хотел было заглянуть еще и в шкаф, но в последний момент решил проявить порядочность и джентльменство: истинные джентльмены, как известно, по чужим шкафам не лазят. Даже будучи в гостях у любовниц и уличных женщин.

Может, мое тряпье находится где-то за пределами этой комнаты?

Я осторожно приоткрыл дверь и выглянул из будуара.

Так, кухня тут слева, прихожая — прямо. А справа — дверь ещё в одну комнату. Хорошо живет моя новоиспечённая подружка, раз обладает двухкомнатными хоромами!..

Я совершил осторожную вылазку до кухни, по дороге заглянул в туалет и ванную, потом вернулся в темную прихожую.

Ни футболки, ни стареньких джинсов нигде не было видно. Как и всего прочего, что должно было иметься при мне: например, бумажника, ключей от квартиры...

Меня невольно обдало холодом. А не стал ли я жертвой каких-нибудь аферистов, которые, воспользовавшись вчера моей отключкой, затащили меня сюда, одежду выкинули в мусоропровод, а сами, пока я тут дрых под боком у девицы, проникли в мою квартиру с неизвестной, но явно не с благотворительной целью?

Хотя — что им там брать, в моей конуре?

И все-таки, во что мне теперь облачиться-то?

Я включил в прихожей свет и огляделся. И тут увидел нечто такое, от чего в груди тревожно трепыхнулось сердце.

Рядом с настенной вешалкой для пальто стоял комод, а над ним на стене висела большая фотография в деревянной рамке. И на этой фотографии был изображен я и та девица, которая сейчас нежилась в постели за стеной. Типичный снимок молодоженов сразу после ЗАГСа: на мне — черный костюм, белая рубашка, галстук бабочкой, тщательно прилизанные волосы. А на девице, опирающейся на мою руку, — белое платье, фата, букет роскошных роз в руках...

Этого нельзя было объяснить никаким наркотическим бредом или аферами неизвестных мошенников. И на розыгрыш это не походило: да и кому бы вздумалось разыгрывать меня столь наглым образом, а главное — зачем?

Тогда это — что? Внезапная амнезия, стершая из моей памяти целый кусок жизни и подменившая его другим? Эксперимент, который решили провести надо мной пресловутые «зеленые человечки» из «летающих тарелок»? Или то, что верующие называют чудом?

Чтобы окончательно не потеряться в этой чаще вопросов и не свихнуться, я принялся лихорадочно действовать.

Допустим, фотография — еще не показатель... Ее можно легко изготовить с помощью компьютера. Но если речь идет в самом деле о чуде, то должны быть и другие, более весомые доказательства.

Я рванул на себя ящик комода и принялся изучать его содержимое.

Мое внимание сразу же привлек бумажник типа «портмоне». Коричневый, из натуральной кожи. С клеймом фирмы «Петек».

В нем оказалась не очень большая, но и не малая сумма денег. Какие-то бумажки с каракулями записей (я машинально присмотрелся — почерк если не мой, то очень похож на мой), дисконтные карты разных супермаркетов, календарик, визитки... Я подносил их одну за другой к глазам. но имена и должности, запечатленные на бумажных прямоугольниках, абсолютно ничего мне не говорили.

А в специальном отделении обнаружилось несколько одинаковых визиток. С надписью жирными буквами: «АРДАЛИН Альмакор Павлович». А чуть пониже, красивой золотой вязью — «Торгово-промышленная палата. Старший референт». На обороте — все то же самое, только по-английски.

Я уронил бумажник обратно в ящик и обессиленно опустился на пуфик, стоявший рядом с обувной полкой-этажеркой.

В голове белкой в колесе крутилась одна и та же мысль: «ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!»...

Внезапно открылась дверь комнаты — не той, из которой вышел я, а другой, соседней — и в прихожую выглянула полная женщина того возраста, который почему-то наливают бальзаковским. На ней был аляповатый халат не то с павлинами в натуральную величину, не то с карликовыми страусами. Под прозрачной косынкой виднелись жидкие волосы, накрученные на бигуди.

— Алик? — удивленно спросила она. — Что это ты тут расшумелся? И почему, пардон, без штанов и халата?

Боже мой, обреченно подумал я, сколько же баб тут? Целый бордель, что ли?

Но надо было что-то отвечать, и я выбрал нейтральное: «Доброе утро».

Женщина посмотрела на меня, как на психа, хмыкнула и тяжелой поступью отправилась в ванную.

— А Светка дрыхнет, что ли? — спросила она на ходу.

Ага. Значит, ту особу, которая выдает себя за мою жену, зовут Света.

— Угу, — пробурчал я.

— А ты чего так рано вскочил?

— На работу.

— Ну-ну, — сказала с ехидцей носительница бигудей. — Работник ты наш золотой... Небось опять за спасибо будешь пахать в выходной день?

Я встал с пуфика, забыв, что на мне — лишь трусы.

— Послушайте, — сказал я, решив произвести разведку боем, — а может быть, вы мне поможете?

Женщина искоса поглядела на меня с оттенком презрения.

— Ну, чего тебе? — осведомилась она.

— Скажите, вы меня хорошо знаете? — не обращая внимания на недоброжелательный тон своей собеседницы, начал я.

Она насмешливо склонила голову набок:

— Да как облупленного!.. Думаешь, теща твоя — такая дура, что не видит, к чему ты клонишь? А ведь ты мне зубы заговариваешь, чтобы попросить чего-то. Только чего? Денег? Или чтобы я Светке не говорила, во сколько и в каком виде ты приползал домой, пока она на курсах училась? Эх, Алик, Алик, неужели ты думаешь, что я тебя за эти пять лет не изучила?

Я лихорадочно поглощал крупицы важной для меня информации, которые содержались в словах «тещи».

Как бы ее разговорить, чтобы окончательно уяснить, где я и что со мной?

— А вы не видите во мне ничего странного? — решил я зайти издалека.

Она подбоченилась и оглядела меня с головы до ног.

— Странного? А по-твоему, стоять чуть ли не нагишом передо мной — это не странно? Да, я для тебя — почти что вторая мать, но ведь я все-таки — женщина, и должны быть какие-то приличия...

— Я не про это... Понимаете, я не помню, как здесь оказался. Ничего не помню!

— И неудивительно, — спокойно сказала «теща». — Скоро вообще всю память потеряешь. Мыслимое ли дело — чуть ли не каждый день «под мухой» заявляешься... Подожди, вот открою я на тебя глаза своей дурочке — и выгонит она тебя пинком под зад. И куда ты тогда пойдешь, куда?

Где-то на улице все настойчивее сигналил автомобильный гудок.

Моя собеседница мотнула головой в направлении кухонного окна:

— По-моему, это тебе сигналят. А ты еще в чем мать родила расхаживаешь по квартире!.. — И с демонстративным стуком захлопнула за собой дверь ванной.

Я прошел на кухню и выглянул в окно.

Квартира была примерно на десятом этаже.

Во дворе, рядом с подъездом, стояла черная «Волга», и водитель, высунувшись в окно дверцы и задрав голову кверху, подавал истошные сигналы. Разглядев меня, он махнул рукой и что-то крикнул, перестав сигналить.

Что всё это значит — одному Богу известно.

Ясно было одно — каким-то образом я оказался в столь излюбленной фантастами альтернативной реальности. В мире, где Альмакор Ардалин — не добровольный изгой из общества, потихоньку теряющий человеческий облик в стенах своей холостяцкой квартиры, а вполне нормальный гражданин, состоящий на службе (возможно, даже престижной) и наделенный всеми прочими атрибутами нормальных граждан в виде жены, тещи и халата в полоску.

Что породило это чудо — оставалось только гадать. Но не сейчас, а как-нибудь потом, на досуге. А пока надо играть роль, которая отведена мне в этом варианте моего бытия.

С помощью жены Светки (которая вынуждена была выползти из спальни, разбуженная громогласным голосом своей мамаши) и, отчасти, «тещи» я кое-как был приведён в надлежащий внешний вид и выпровожен из квартиры выполнять какое-то служебное задание. Какое именно — установить я не успел, да и, подозреваю, не смог бы, даже если бы захотел, потому что и так называемая «жена», и так называемая «теща» реагировали крайне отрицательно на мои попытки вдолбить в их мозги, что я — не тот, кого они знали до этого дня. То есть внешне — тот, но на самом деле — чужак, пришелец из других временно-пространственных далей.

Ладно, говорил я себе, спускаясь вниз на лифте, авось со временем удастся ликвидировать пробелы в памяти.

И тут меня поразила неожиданная мысль.

А, может, причина вовсе не во мне? Может быть, дело в том, что этот мир — другой? Что, если изменения произошли задолго до моего рождения, но именно они и оказали такое влияние на мою судьбу?

Что ж, посмотрим. А пока что следует сосредоточиться на ближайших задачах.

Шофер оказался ненамного старше меня. Он был явно недоволен тем, что я соизволил задержаться, но недовольство свое выразил лишь тем, что резко рванул машину с места.

Мы довольно долго плутали по лабиринту дворов и узких дорожек, вьющихся между домами (я вертел головой из стороны в сторону, пытаясь определить, в каком районе мы находимся, но, как назло, ни одной таблички с названием улиц на глаза не попадалось).

Первым нарушил молчание водитель. Выбросив в окно дверцы докуренную почти до фильтра сигарету, он осведомился:

— Ну а теперь куда?

Ну вот — начинается!..

— А вы не знаете? — поинтересовался я.

Он с явным любопытством покосился на меня.

— Вот те раз! Приплыли... Вообще-то, Аркадьич вчера говорил мне, что кто-то там прилетает, а вот куда — не сказал. Я думал, ты знаешь...

Ага, вот что его удивило в моем вопросе. Видимо, мы с ним — на «ты».

— Да нет, — пробормотал я, — я тоже... это... забыл...

— Тогда звони шефу, — предложил водитель, показывая взглядом куда-то между нашими сиденьями.

Там, в специальном гнезде, была закреплена квадратная черная коробочка с кнопками. Радиотелефон, наверное. Господи, неужели в этом мире до сих пор пользуются такими допотопными вещами?

Я растерянно вынул трубку из гнезда и повертел ее в руках.

— А как? — задал я вопрос, который, наверное, показался водителю верхом идиотизма.

— Ну ты крут! — восхитился он. — Надубасился, что ли, вчера до потери пульса в левой пятке?

Да что они все — сговорились, что ли? Почему они считают, что если человек не помнит чего-то, то, значит, он здорово надрался накануне? Хотя поставь себя на их место. Что бы ты подумал, если бы твой знакомый ляпнул нечто подобное?

— Да я никак не могу привыкнуть к этому агрегату, — посетовал я вслух. — Лучше набери сам...

Не отводя взгляда от дороги, водитель на ощупь ткнул несколько кнопок на трубке и протянул ее мне.

Гудок. Второй. Наконец я услышал энергичный и абсолютно не знакомый мне мужской голос:

— Да?

— Здравствуйте, — сказал я, сожалея, что не удосужился выведать у водителя имя и отчество своего предполагаемого начальника. — Это Ардалин говорит... то есть, Альмакор...

— Ты где? — оборвал меня голос.

— Еду, — решив быть кратким, чтобы не попасть впросак, сообщил я.

— Где именно?

Я глянул в окно.

За время разбирательств с шофером пейзаж за окном измелился, и я узрел на ближайшем столбе схему-указатель. И вздохнул с облегчением: все-таки это была Москва, а не какой-нибудь незнакомый мне Мухосранск...

— На Каширке, — сказал я. — Подъезжаем к МКАДу.

В трубке грязно ругнулись.

— А что? — машинально спросил я.

— Как это — что? Как — что? — заорала мне в ухо трубка. — Да в это время ты уже должен был подъезжать к «шарику»! Короче, так: самолет, на твое счастье, задерживается, но на полчаса, не больше. Ну еще полчаса я беру на себя... Но если тебя через час здесь не будет, Ардалин, — пеняй на себя!..

И в трубке пошли короткие гудки.

— Ну что? — поинтересовался водитель. — В «шарик»?

Знать бы еще, что это такое.

— Ага, — кивнул я.

— В первый или во второй? — уточнил водитель.

О, боги!

— В смысле? — прищурился я.

— Ну то есть — какое «Шереметьево»? Один или два?

Ах, вот оно что. Нечто вроде профессионального жаргона, значит. Так. Напряжем свои дедуктивные способности.

— По-моему, в «Шереметьево-два», — наконец сказал я. — И шеф просил побыстрее, а то мы опаздываем...

— Понял, — усмехнулся водитель. — Пристегните ремни безопасности, леди и джентльмены...

И утопил педаль газа до самого пола.

За время последующей бешеной гонки я не раз успел пожалеть о том, что дал себя втянуть в эту авантюру. Чтобы обжиться в новом мире, разумнее было сказаться безнадежно больным и остаться дома. И потихоньку, шаг за шагом, добывать нужную информацию. А теперь я оказался в положении не умеющего плавать, которого швырнули в глубокий омут, чтобы посмотреть, утонет ли он сразу или еще какое-то время попускает пузыри.

Все мои попытки вытянуть из водителя хоть какую-нибудь полезную информацию о цели нашей поездки в аэропорт ни к чему не привели. Я только сумел узнать, что его зовут Сашей и что шеф наш — «зверь, если что не так», а вообще-то отходчив и долго зла не держит...

Единственное, что меня утешало — город был таким же, как и в «моем» мире. Во всяком случае, в тех местах, где мы проезжали (правда, я давненько тут не был), видимых изменений не было. А упросив Сашу включить радиоприемник, я убедился, что все остальное — события в мире, музыка, радиостанции, политические персоналии — тоже вроде бы остались прежними.

Выходит, мир — прежний, а изменился только я?

Бред какой-то!

Глава 11

Аэропорт оглушил меня и смял. Это было неудивительно, если учесть, что до этого я не выходил из дома почти год. Отвык уже от обилия людей вокруг. Тем более что все куда-то спешили, с сумками, чемоданами на колёсиках и тележками, заставленными вещами. С многочисленных экранов по глазам прицельно били рекламные клипы, в баре-кафе, отгороженном от зала стойками и канатами, раздавалась громкая музыка, и то и дело под мелодичный перезвон музыкальной заставки женский голос объявлял на русском и английском о прибытии и вылете рейсов со всех концов мира.

Едва я вошел, в глаза мне бросился огромный экран с расписанием, над которым световое табло показывало сегодняшнюю дату. И, несмотря на свою растерянность, я не мог не отметить, что она полностью совпадает с тем днём, который сейчас должен был бы быть в «моем» мире.

Значит, не было никаких переносов во времени — ни в премилое, ни в будущее. Я просто заснул в ванне, наполненной горячей водой, а на следующий день проснулся совсем другим человеком. Значит, все-таки — параллельный мир, но таковым он является только для меня одного...

Я стоял, не зная, где искать своего мнимого шефа Аркадьича и стоит ли его искать вообще.

— Ардалин! — вдруг послышался крик, перекрывший на мгновение гомон зала.

Я повертел головой, но никого не обнаружил.

Зов повторился, и он явно исходил откуда-то сверху.

Я поднял голову и увидел на балюстраде второго этажа, нависающей над залом ожидания, лысого мужика в потёртом костюмчике, который махал руками, как мельница, явно пытаясь привлечь мое внимание.

На всякий случай я приветственно поднял правую ладонь и улыбнулся так широко, как только мог.

Однако лысому было явно не до улыбок — лицо его было озабоченным и напряженным.

— Поднимайся! — разобрал я его следующий выкрик. — Чего встал там, как сирота?

Я одолел крутую лестницу, ведущую наверх, под вывеску «Зал официальных делегаций». Лысый уже спешил навстречу мне.

— Быстро, быстро, быстро! — приговаривал он. — Они вот-вот появятся! Самолет сел двадцать минут назад!..

— Здрассте, — вежливо вставил я.

— Да некогда церемониться! — раздраженно отозвался лысый и широкими шагами направился к двери ВИП-зала. — Пошли!..

Судя по его хозяйскому отношению ко мне, это, видимо, и был тот самый Аркадьич, с которым я общался по телефону. И знакомить меня с ситуацией он явно не собирался. А жаль...

Мы пересекли прокуренный салон, застеленный мягким ковром, и углубились в коридорчик, по одну сторону которого были настенные телефоны-автоматы, а по другую — ряд дверей без пояснительных табличек.

За одной из них обнаружился длиннющий овальный стол, окруженный мягкими стульями-креслами. Сбоку от него на тумбе возвышался огромный «Панасоник» с плоским экраном, на столе имели место букетики цветов, бутылки с минеральной водой и вином, хрустальные фужеры, блокнотики, остро заточенные карандаши.

В комнате находилось несколько человек. Пожилой мужчина в костюме с иголочки небрежно слушал, что ему рассказывает бойкий, вертлявый человечек. Дама не первой свежести в брючном костюмчике созерцала экран телевизора, на котором беседовали какие-то унылые личности, причем почти без звука — громкость была убавлена до минимума. В углу, развалившись в обширном кресле, изучал пухлый номер «Коммерсанта» мужчина с густыми бровями и плоским подбородком, а возле окна неприкаянно маялись два молодых широкоплечих парня в одинаковых костюмах, рубашках и галстуках, хотя на близнецов они похожи не были.

— Ну вот, господа, — неестественно веселым голосом объявил мой конвоир, делая мне знак: мол, входи, не стесняйся. — Наконец-то прибыл наш долгожданный переводчик! Прошу любить и жаловать: Ардалин Альмакор Павлович.

Все воззрились на меня.

А со мной случился столбняк.

Я не ослышался? Он действительно сказал — «переводчик»?!

Только теперь я вспомнил, что было написано на моей визитной карточке: «Торгово-промышленная палата, референт». Как же я раньше-то не сообразил, а? Ведь референт зачастую бывает и переводчиком!.. М-да, нечего сказать, повезло тебе, Алька, в этой жизни. Интересно все-таки, как это меня так угораздило? Нет, в принципе, против этой профессии я ничего не имею — когда-то ведь увлекался языками. Помнится, классе в восьмом или в девятом накупил кучу самоучителей, ходил на дополнительные занятия к нашей «англичанке», читал в оригинале Агату Кристи и даже пытался что-то переводить. А потом, как это со мной неоднократно бывало, враз охладел — и не только к английскому, но и ко всем прочим языкам мира...

Кстати, а с какого хоть языка я-здешний перевожу? Если я тут заканчивал иняз, то мне могли дать любой язык. И не обязательно европейский. Вот окажется сейчас, что переводить придется с корейского или японского — и что тогда?

Все эти мысли пролетели в моей голове за одно мгновение, а в следующий миг пожилой спросил, цепко ощупывая меня глубоко посаженными глазками:

— Ну как, молодой человек, справитесь?

Вот подходящий момент, чтобы расставить все точки над «i»!

Я открыл было рот, чтобы признаться в полной профпригодности, но тип, которого я принимал за Аркадьича, опередил меня.

— Конечно, справится, Митрофан Евгеньевич! — уверенно заявил он. — Парень талантливый, да и опыт по части перевода у него уже имеется. В феврале на конференции синхронил, в командировки не раз вместе с нашими сотрудниками ездил... Сам Леонид Никитич ему высокую оценку дал.

Чем я с детства страдаю — так это нерешительностью. Вот бы сейчас мне и опровергнуть заверения своего шефа (хотя — как? Кто поверит в правду? А любое вранье, естественно, показалось бы неубедительным), но я представил, какая буча сейчас заварится, и прикусил язык.

К тому же, сердце мое, не привыкшее к похвалам в «той» жизни, сладко екнуло: молодец мой альтернативный двойник, сумел кой-чего добиться в этой реальности!

Один из парней у окна поднес к уху сотовый и тут же объявил:

— Они на подходе!

В комнате возникла небольшая суматоха.

Дама у телевизора торопливо затушила сигарету и кинула в рот пластинку жвачки. Вертлявый субъект в мгновение ока скользнул вокруг стола, зачем-то поправляя стулья. Парни у окна переместились ко входу и вытянулись по обе стороны двери по стойке «смирно». Густобровый отшвырнул газету на журнальный столик и принялся с натугой выдирать себя из глубокого кресла. А пожилой степенно двинулся к входной двери, держа руки за спиной.

— Сядешь слева от Митрофана Евгеньича, — шепнул мне на ухо лысый Аркадьич. — И учти: он глуховат на правое ухо, так что всегда старайся держаться от него слева!..

— Послушайте, — смущенно пробормотал я, — я, наверное... я не смогу!..

— Да не волнуйся ты! — хлопнул меня по спине лысый. — Все будет тип-топ. Главное — погромче, понял? И почетче!..

— А язык? — вдруг вспомнил я. — Язык-то хоть какой?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом осклабился:

— Молодец, если еще способен шутить!

— Да я не... — попытался было возразить я, но тут дверь распахнулась настежь (парни, стоявшие по обе стороны от входа, с готовностью придержали и зафиксировали дверные створки), в комнату ввалилась шумная орава в количестве пяти-шести человек, и все вокруг сразу заговорили с преувеличенной радостью, расплылись в улыбках, засверкали откуда ни возьмись вспышки фотоаппаратов, дама извлекла откуда-то (из своего декольте, что ли?) огромный букет роз и выставила его перед собой, словно защищаясь от возможного нападения.

Пожилой Митрофан Евгеньевич радушно расставил объятия и двинулся навстречу тем, кто двигался в авангарде оравы — смуглолицему моложавому мужчине в помятом, но белоснежном костюме и юной загорелой красотке, увешанной с ног до головы ювелирными изделиями, как. рождественская елка игрушками. Причем распознать национальность гостей по их внешности не представлялось возможным. С равным успехом они могли быть американцами, европейцами, индусами или арабами. В принципе, даже китайцами — было что-то монголоидное в раскосых глазах красотки.

— Добро пожаловать в Россию, господин Торн, — изрёк Митрофан Евгеньевич, по-медвежьи облапив смуглолицего, и Аркадьич тут же двинул меня локтем в бок: мол, переводи.

Ладно, в отчаянии подумал я. Пусть сейчас вам всем будет весело.

— Уэлкам ту зе Раша, мистер, — крикнул я, стараясь перекрыть шум голосов.

Я исходил из того, что английский — интернациональный язык, и знать его должны все, от «негра преклонных годов» до монгольского скотовода.

Вообще-то, английский в свое время я освоил настолько, чтобы читать любой художественный текст, понимая два-три слова в каждой фразе. О произношении же и прочих лингвистических изысках и говорить не стоило — разговорной речи я уделял гораздо меньше внимания. И теперь искренне жалел об этом. Потому что даже если гости и согласятся вести беседу на английском, то они не будут облегчать мою участь посредством записок, как это принято делать в общении с глухонемыми.

В свою очередь, моложавый мистер Торн осклабился и что-то вякнул. Судя по неразборчивости его речи, во рту у него наверняка до сих пор пребывала та каша, которой его потчевали в детстве.

И опять толчок в спину. Значит, придется импровизировать.

— Благодарю вас, — сказал я на ухо (на левое!) Митрофану Евгеньевичу.

Все на несколько минут смешалось в комнате, заскрипели отодвигаемые и вновь придвигаемые к столу стулья все рассаживались, не переставая говорить — одним словом, типичный вокзальный бардак.

Я и глазом моргнуть не успел, как оказался сидящим за столом по левую руку от побагровевшего от торжественности Митрофана Евгеньевича, а слева от меня восседала дама-курильщица, которая готовилась к длительному перекуру, выкладывая перед собой на стол пачку «Данхилла» и золоченую изящную зажигалку, а прямо перед нами сидели иностранцы, и их было почему-то гораздо больше, чем мне первоначально показалось, и все они смотрели на меня, зловеще ухмыляясь. И вот уже установилась относительная тишина, предвещающая официальные переговоры, а элегантные официанты откупоривали бутылки и, картинно отклячив зады, разливали по бокалам вино и воду...

А потом началось.

Собственно, о работе переводчика я имел представление лишь по выпускам новостей, где неприметные люди, сидящие рядом с высокопоставленным должностным лицом, без запинки лопотали что-то на иностранном языке почти одновременно с говорящим.

И первоначально я старался соответствовать этому имиджу переводчика-профессионала. Говорил со скоростью пулемета, стараясь делить речь Митрофана Евгеньевича на равномерные и как можно более короткие отрезки.

Однако Митрофан Евгеньевич, видимо, был прирожденным оратором и потому не позволил мне перебивать его иноязычными вкраплениями. Он постепенно перешел на длиннейшие периоды со множеством придаточных предложений и с обилием слов-связок типа «который»! «что», «если» и тому подобное.

Естественно, я быстро впал в уныние. И впервые столкнулся с интересным свойством своей памяти. Оказывается, она, злодейка, была способна хранить не более десяти слов кряду. Все остальное куда-то улетучивалось согласно пословице «В одно ухо влетает, в другое вылетает».

Тогда я вооружился блокнотом и карандашом, решив использовать метод сокращенной записи. А поскольку темп речи Митрофана Евгеньевича временами приближался к сверхзвуковому, то я успевал записывать лишь начальные буквы слов. Но и тут меня ждало фиаско: через пару минут я уже не мог расшифровать, что означают таинственные письмена типа «б.з.в.г.е.у.в.е.в.я.с.у.н.н.в.о.» («Благодарю за внимание, господа, если у вас есть вопросы, я с удовольствием на них вам отвечу»).

Пришлось напрячь фантазию и восполнять пробелы в памяти теми немногими фразами, которые застряли в ней благодаря самоучителю Мюллера. И тут я внезапно нашёл палочку-выручалочку. Оказалось, что искусство устного перевода сродни профессии гипнотизера, а в качестве формул внушения можно применять такие фигуры речи, которые зачаровывают реципиента настолько, что в конечном счете он перестает понимать смысл высказываний, но при этом понимает каждое твое слово.

«Мы очень рады видеть вас в этом прекрасном зале, господа... И мы надеемся, что наше сотрудничество будет продолжаться и впредь... Наша совместная работа позволяет сделать вывод, что наши основные успехи — впереди... И чтобы все было хорошо, мы всегда с вами, а вы — с нами.... И наоборот: без вас мы не смогли бы решить очень многие проблемы (важно ко всем определениям добавлять усиление в виде «очень» — этим переводчик не только выигрывает время для обдумывания или, как это было со мной, вспоминания следующего речевого оборота, но и насыщает свою речь определенной экспрессивностью — «очень рады», «очень большой», «очень красивый», «очень приятный»)... А мы имеем много вопросов к вам... Очень много вопросов... Эти вопросы очень серьезные... Потому что они — очень важные... Мы надеемся, вы нам поможете, господа... Мы заранее благодарим вас за помощь, господа...»

Несколько труднее дело обстояло с переводом монологов мистера Торна. Помимо того, что этот красавчик обладал ужасающей дикцией, он еще то и дело принимался оживленно жестикулировать, чем окончательно сбивал меня с толку. И, будучи вынужденным реконструировать длинную речь иностранного гостя по двум-трем словам, я должен был ломать голову над тем, почему, говоря явно о деньгах («мани»), смуглолицый разводил руками, как рыбак, врущий насчет размера пойманной им рыбы, а, наоборот, «помощь» («хелп») у него ассоциировалась с чем-то округлым, смахивающим на грудь кормящей матери.

Но потом я приспособился и к англичанину (или кем он там был?). Просто-напросто следовало не придавать особого значения тому, что он говорит, а выдавать за перевод свои собственные измышления, основывающиеся на паре ключевых слов. Так, например, в какой-то момент, уловив в невнятном потоке англоязычной абракадабры слова «маркет» («рынок») и «крайсис» (кризис), я изложил Митрофану Евгеньевичу и компании душещипательную историю о том, как в далеком прошлом компания, возглавляемая мистером Торном, подверглась жесточайшим испытаниям из-за очень сильного кризиса, разразившегося на мировом финансовом рынке, и как наш именитый гость нашел выход из положения с помощью выпуска дополнительных акций...

Переговоры шли полным ходом, и я уже адаптировался до такой степени, что позволил себе во время короткой паузы, пока Митрофан Евгеньевич шептался о чем-то с густобровым, а мистер Торн выяснял отношения со своей смуглой спутницей, проглотить залпом рюмку коньяка и запить ее бокалом сухого вина. Эта горючая смесь оказалась настоящим допингом устных переводчиков.

Перевод покатился как по-писаному. Куда-то делась сковывающая меня напряженность, в памяти сами собой всплывали, казалось бы, давным-давно забытые слова и выражения, и пару раз я удачно пошутил, вызвав смех у присутствующих и разрядив атмосферу. Теперь даже пословицы, которые из прирожденной вредности то и дело вставлял в свою речь Митрофан Евгеньевич, не заставляли меня обливаться холодным потом в поисках смысловых эквивалентов. Так, выражение «переливать из пустого в порожнее» я удачно превратил в изящную метафору «лить воду в море», а сентенция «поспешай медленно» в моей интерпретации стала звучать как «чем больше меньше, тем больше лучше». В этом состоянии меня даже не поставил в тупик извлеченный Митрофаном Евгеньевичем из пыльных воспоминаний о своей юности и совершенно непереводимый анекдот о том, как по улице шли трое: дождь, студент и время до стипендии. Правда, в моем пересказе эта история приобрела несколько мелодраматические нотки и прозвучала скабрезным диссонансом с официальной атмосферой переговоров, поскольку я поведал иностранным гостям другой анекдот, который вычитал в какой-то книжонке для адаптированного чтения. Речь там шла вовсе не о бедном студенте, а о том, как парочка влюбленных занималась любовью на рельсах перед приближающимся поездом, и никто из троих не сумел вовремя остановиться...

К сожалению, это состояние переводческого всемогущества длилось недолго.

Видимо, сказывались отсутствие навыков извращенного вешания лапши на уши одновременно множеству людей, и я всё чаще стал спотыкаться. Из головы почему-то вылетали в нужный момент самые простейшие английские слова, и тогда приходилось заменять их описательными оборотами. Наверное, по этой причине я вместо «отец» употребил «муж матери», да еще с неопределенным артиклем, вследствие чего, наверное, англичане могли решить, что мать почтенного Митрофана Евгеньевича меняла мужей, как перчатки.

В самый неподходящий момент запершило в горле, и я стал то то и дело срываться на неблагозвучный хрип.

Потом я вообще перестал соображать, что сказал, что говорю и что собираюсь сказать. Язык чудесным образом ожил и вышел из-под контроля моего мозга. С разных сторон в меня летели какие-то бессвязные обрывки фраз, и, чтобы отбить их, я кричал, как заблудившийся в лесу.

Потом мне стало скучно. Мне представилось, что я уже целую вечность повторяю один и тот же текст, и все окружающее для меня словно окуталось туманом. В сущности, я уже не переводил, а разговаривал сам с собою, став единым в двух лицах, как скверный чтец, декламирующий диалог за разных персонажей. Мне казалось, что эта пытка говорением никогда не кончится. Во рту моем все пересохло и стало шершавым, как пемза. Я жонглировал словами, причем постоянно ронял их. Я отдувался, как жаба, вздыхал, как больная лошадь, жестикулировал, словно актер театра мимики и жеста.

Когда переговоры наконец-то закончились, я не поверил этому и готов был расплакаться от счастья.

Окончательно пришел я в себя лишь тогда, когда мы втроем (я, водитель Саша и лысый Аркадьич) уже ехали обратно в Москву. «Шеф» сидел сзади, я — впереди. Выжатый, как лимон, не в силах шевельнуть не только языком или конечностями, но и ни одной мозговой извилиной.

Салон машины заполняли клубы едкого дыма — Аркадьич нервно курил.

Потом проронил в пространство:

— М-да-а-а...

Я кое-как собрал свой расклеившийся речевой аппарат воедино, чтобы спросить:

— Я, наверное, так себе переводил?

— Так себе?! — рванулся вперед со своего сиденья «шеф» так, словно хотел удушить меня на месте. — Да с чего ты это взял, Алик? Ты хоть осознаешь, что произошло за эти двадцать минут?

— Двадцать минут? — не поверил я. — А у вас, случайно, часы не остановились?

— Ты выступал ровно двадцать с половиной минут, — заверил меня Аркадьич. — И превзошел себя. Это был не перевод, Алик, а самое настоящее искусство изящной словесности! Нет, слушай, ты, оказывается, — не просто талант, ты — гений!..

— Вы это серьезно? — осведомился я.

Лысый возбужденно схватил меня за плечо, обдавая щеку едким сигаретным выхлопом.

— Завтра узнаешь, серьезно я говорю или нет, — пообещал он. — Когда получишь премию в размере месячного заработка... Об этом распорядился сам Митрофан Евгеньевич — уж очень ты ему понравился. И не только ему. Все были без ума от тебя, Алик. Не знаю, заметил ты или нет, но я несколько раз отлучался, чтобы решать проблемы с таможней и получать багаж делегации... Так даже в коридоре было слышно, как в нашей комнате ржут! Только я так и не понял, что может быть смешного в нашем инвестиционном проекте... Нет, не сомневайся, Алик, — ты молодец!

Аркадьич откинулся на спинку сиденья, попыхтел еще своей сигаретой, а потом задумчиво изрек:

— Одного не пойму: на кой черт тебе понадобилось общаться с канадцами на английском языке, если у тебя в дипломе записан французский?

Глава 12

Когда мы подъезжали к площади Белорусского вокзала, шеф осведомился:

— Тебя домой завезти или как? Сегодня можешь отдыхать, по программе визита у гостей — культурная программа, и я ее беру на себя. А вот завтра тебе надо быть, как штык в девять ноль-ноль в гостинице. Напряженный завтра будет денек — сплошные поездки и переговоры... Так что — отдыхать поедешь?

Я задумался. В принципе, остаток дня можно и, наверное, даже нужно было бы посвятить освоению в этом мире. Купить карманный словарь, дабы освежить свой давно зачахший английский. Разобраться, наконец, что к чему, с помощью так называемой «жены» и ее мамочки.

Но вслух я сказал совсем другое.

— Спасибо, но домой я доберусь своим ходом. Если можно, высадите меня у Пушкинской.

— Как скажешь, — пожал плечами Аркадьич.

Пройдя по подземному переходу под Тверской, я вышел в сквер к памятнику великого поэта, позеленевшего не то от зависти к нам, его потомкам, не то от скрытой болезни желчного пузыря. Купил в одном из торговых киосков бутылку пива и занял свободное место на одной из скамеек, рядом с группой парней нетрадиционной сексуальной ориентации.

Пора было попытаться разобраться, что же со мной приключилось.

Итак, мне каким-то образом удалось переместиться в параллельный мир, где все осталось прежним, а изменился только я сам. Или я ошибаюсь? Кажется, в психологии есть такой феномен — ложные воспоминания, когда человек явственно помнит то, чего с ним никогда не было, но напрочь забывает реальные события. Фантазии, порожденные его больным мозгом, полностью вытесняют действительность, и он живет в своем мире, образ которого не совпадает с истинной реальностью. Неужели это и случилось со мной?

Но раз так, то тогда все, что я помню: смерть родителей, жизнь с сестрой, дружба с Любляной, неудачная учеба в теологическом, мои скитания по различным местам работы, отшельничество, наркомания, запои и даже убийство участкового Курнявко — всего лишь фикция, иллюзия, мысленная галлюцинация?

Предположим, это так. Болезнь, расстройство сознания, бред наяву. Но если это болезнь, то должны быть и какие-то иные ее проявления, верно?

Я старательно прислушался к своему телу.

Нет, если не считать небольшого переутомления от непривычно долгой работы языком, ничего у меня не болело. Здоров, как три быка, как пел когда-то Высоцкий.

Появилась мысль не откладывая отправиться к психиатру на консультацию, но я ее задавил в зародыше. Врачей мне только еще не хватало! Сомневаюсь, что они найдут у меня какие-либо отклонения в физиологическом плане. Но зато наверняка я стану для них ценным материалом по психической части. Как минимум, запрут меня на энное время в диспансер для проведения спецобследования, а по максимуму — светит мне психушка со всеми ее удовольствиями в виде промывания мозгов и усиленной химиотерапии. Вспомни «Полет над гнездом кукушки», которым ты когда-то зачитывался...

Ладно. Допустим, что я все-таки нахожусь в здравом уме, и память не издевается надо мной, выдавая несуществующее за реальность.

Тогда что получается? Что накануне я заснул в ванне, разморившись от горячей воды, а сегодня утром проснулся уже в другом месте и в другом качестве? Как такое может быть? Или, наоборот, то, что я вижу и чувствую сейчас, — коматозный бред, а в действительности я неподвижно лежу на больничной койке, не воспринимая окружающее, потому что мозг мой работает в замкнутом контуре? Помнится, нечто подобное приходилось читать в фантастике. И не только в фантастике. Тогда следует вспомнить и древнего китайца по имени Чжан-цзы с его парадоксом насчет бабочки.

Или, как это принято у господ фантастов, все объясняется тем, что надо мной проводит негуманный эксперимент группка ученых во главе с каким-нибудь доктором Моро, ввергнувшая меня в пучину виртуальной реальности, которая, разумеется, ничем не отличается от реальности действительной?

И тут перед моим мысленным взором, как фотовспышка, сверкнуло мгновенное воспоминание, и я невольно поперхнулся пивом.

А ведь все эти рассуждения и гипотезы, сказал я себе, — не что иное, как попытка уйти от единственно верного объяснения. Оно не нравится тебе, потому что в корне противоречит твоим представлениям о мире и об его устройстве. И еще оно очень безжалостно, потому что не оставляет тебе спасительной лазейки, позволяющей надеяться на то, что когда-нибудь все вернется на круги своя.

Ты ведь оказался вчера (вчера? Впрочем, не столь важно, сколько именно дней прошло между твоим пребыванием ТАМ и ТУТ) в ванне не потому, что собирался помыться. Вспомни: перед этим ты корчился в муках, потому что организм твой жаждал отравиться наркотиками (кстати, хорошо, что сейчас нисколечко не тянет не то что колоться, но даже просто курить), и ты вызвал к себе на дом наркокурьера, а когда понял, что Сушняк угодил в засаду, всадил нож в участкового и заперся в квартире.

Да, ты не помнишь, что было дальше — стресс плюс ломка нарушили твое мировосприятие. Но логично предположить, что ты собрался покончить с собой, потому что не видел выхода из того тупика, в который загнал себя сам. И тогда ты набрал воды в ванну, лег туда и вскрыл себе вены. Вот почему вода в ванне была такая мутная...

И брось эти выдумки насчет комы и бреда на больничной койке. Кровь из перерезанных вен брызжет фонтаном под напором сердечного насоса. Несколько минут достаточно, чтобы отбыть на тот свет.

Ты умер вчера, Алик, так почему же тебе не хочется признать эту очевидную истину? Все правильно, никому не хочется расставаться с жизнью — даже если она была никчемной и паршивой.

Однако смерть почему-то не поставила точку в твоём существовании. Ты вновь ожил, только уже в другой роли. И это не традиционная реинкарнация, о которой твердят буддисты, потому что душа твоя вселилась не в чужое тело и тем более не в крысу или паука, а в свое собственное тело, так сказать — на законное место. Ты ожил физически точно таким же, и твое альтернативное бытие — вполне вероятно, потому что соответствует реалиям твоей прошлой жизни. Ты ведь действительно увлекался когда-то иностранными языками, так почему бы не допустить, что вместо Теологического колледжа ты, вопреки настояниям Алки, подал документы в иняз, благополучно закончил его, а там завертелось-закружилось, и ты сделал себе хоть пока и небольшую, но многообещающую карьеру на госслужбе, обзавелся семьей и двухкомнатной квартирой...

А теперь такой вопрос: то, что случилось с тобой, — исключение или правило? Неужели все люди «отдав концы, не умирают насовсем»? Или просто дело в том, что никто после переноса на альтернативную линию своей судьбы не помнит о своей прошлой жизни, а тебе не повезло (или все-таки повезло?), и ты сохранил воспоминания в полном объеме?

Я отправил опустошенную бутылку в урну. Во рту стояла странная горечь — не то от скверного пива, не то от невеселых мыслей.

Хватит рефлексировать. Все равно ничего путного из этих мысленных конструкций не выйдет. Это как раз тот случай, когда критерий истины — практика. Поэтому, если хочешь что-то узнать, то надо действовать.

Я решительно встал со скамейки («голубые» с сожалением покосились на меня — видимо, полагали, что я не случайно подсел к ним) и двинулся в метро.

Лишь оказавшись на перроне станции, я вдруг осознал, что не ведаю, как мне добраться до дома. То есть того места, где я проснулся сегодня утром. В самом деле, адрес неизвестен, установить местонахождение дома визуально, пока ехал утром в машине, я не сумел — водитель отвлек меня в самый неподходящий момент. Знаю только, что это где-то поблизости от Каширского шоссе при его соединении с МКАДом, но что это мне дает? И, как назло, — ни одного телефона в памяти. Даже номер сотового лысого Аркадьча не знаю, потому что его набирал мне водитель Саша.

Вот тебе и на! Взрослый человек, в полном уме и трезвый, как стеклышко, если не считать ноль пять промилле от бутылки пива, потерялся, как младенец, в городе!

Впору в милицию обращаться: помогите, мол, установить, где проживает такой-то гражданин. Или в справочную. А что? Это, пожалуй, единственный выход.

Но сейчас мы сделаем вот что.

И я отправился на ту самую станцию, эскалатор которой охранял почти полгода в той жизни.

Как всегда, очередь к эскалатору даже днем здесь была приличная, и я чувствовал, как все чаще бьется мое сердце по мере приближения к до боли знакомой стеклянной кабинке. В ней сидел какой-то парень в форменной рубашке, спиной к людям, лицом к эскалатору. Сердце мое дало сбой: неужели это еще один «я»? Но подойдя поближе, я увидел, что ошибся: дежурный отличался от меня и возрастом, и ростом, и лицом. Белобрысый тип, которого раньше я никогда не встречал.

Оказавшись рядом с кабиной, я, повинуясь безотчетному импульсу, стукнул в липкое стекло костяшками пальцев. Белобрысый повернулся и с удивленным видом приоткрыл дверь:

— Чего надо?

Грубиян. И куда только смотрит незабвенная Гузель Валеевна?

— Извините, — вслух сказал я парню, — а вы давно здесь работаете?

Его белесые брови взметнулись еще выше: видимо, не ожидал такого вопроса. Небось ждал, что я спрошу его, как куда-нибудь проехать — обычно пассажиры принимают дежурных у эскалатора за бесплатное справочное бюро.

— А что? — ответил он вопросом на вопрос.

— Случайно, не помните парня, который тут до вас работал? Его фамилия — Ардалин...

Белобрысый покрутил головой:

— Нет, не помню. А что?

Надоел ты мне своим ачтоканием, дружок. Лучше бы вызвал ремонтную бригаду, чтобы проверили ведущие шестерни — разве не слышишь, как они попискивают?

— А Линючка... то есть Линючева у вас работает?

— Да, работает, — недоуменно подтвердил парень. — Только сегодня не ее смена. А...

Нет уж, еще раз задать твой излюбленный вопрос я не дам.

— Передавайте ей привет, — сказал я. — От Алика Ардалина.

И шагнул на эскалатор, оставив парня в полной растерянности.

Вот так. И что я выяснил? Ничего существенного. Только то, что и в этой реальности существует Гузель Валеевна и что работает она на той же станции метрополитена. Если парень пришел после моего увольнения, то он мог и не знать о том, что работал тут до него один придурок, который в один прекрасный день ушел прямо с работы и больше не вернулся. Наверное, надежнее всего было бы зайти в отдел кадров, но тогда надо тащиться на конечную станцию, а где гарантия, что меня там встретят с распростертыми объятиями?

Эскалатор закончился, и я сошел с него и двинулся по переходу на соседнюю станцию, с любопытством вглядываясь в лица женщин, торгующих газетами, очками, косметикой и прочими жизненно необходимыми товарами. Никого из старых знакомых я не обнаружил, но и это был не показатель: мало ли что могло приключиться за те два года, что я отсутствовал? Наверное, те, кого я знал, поувольнялись, а на их место пришли другие...

И тут я остановился, как вкопанный.

Вальяжно помахивая дубинкой-шокером, навстречу мне вразвалочку шествовал сержант Миша. Все такой же, каким я его знал, только заметно располнел да взгляд его стал ещё суровее и бдительнее. Фуражка небрежно сдвинута на затылок, пухлощекое лицо светится служебным рвением.

Bот и проверим, узнает ли он меня.

Однако Миша лишь скользнул по мне беглым взглядом и, видимо, не найдя ничего подозрительного в человеке, одетом вполне прилично и даже при галстуке, отвернулся.

— Привет, Миш, — сами собой произнесли мои губы, когда сержант поравнялся со мной. — Ну, как служится?

Миша развернулся всем корпусом ко мне и оглядел меня с головы до ног.

— Не понял, — протянул он. — Это вы мне, гражданин?

— Тебе, тебе, — подтвердил я. — Не узнаешь, что ли? Алька Ардалин я, когда-то дежурил у эскалатора нижней станции...

Миша нахмурил белесые брови.

— Извините, — пожал он плечами, — не припоминаю. Вы меня, наверное, с кем-то путаете.

Рассказать ему, что ли, как зовут его жену, где он живёт и прочие подробности его личной жизни, чтобы доказать, что я не ошибаюсь? А зачем? И так ясно, что он меня никогда раньше не видел.

— Возможно, — согласился я. — Во всяком случае, вы очень похожи на одного моего знакомого милиционера...

И пошел дальше.

Спиной я чувствовал на себе прожигающий до костей взгляд своего бывшего знакомого. Еще, чего доброго, попросит документики предъявить — наверное, я ему показался очень подозрительным типом.

Но Миша меня не окликнул.

Глава 13

Выйдя из автобуса, я спустился в подземный переход, чтобы перейти улицу, — и тут меня ждал еще один сюрприз.

Стоя возле стены со своим неизменным магнитофончиком, слепой старик пел про горную лаванду, и стояла перед ним все та же кепка с россыпью сердобольной мелочи.

Вот тебе наглядное подтверждение того, что мир тут все-таки чуточку изменился. Только как определить, до какой степени? Если допустить, что изменения эти связаны только с тобой, то при чем тут он, этот слепой певец, не имевший в твоей прошлой жизни к тебе никакого отношения? Неужели твоя и его судьбы связаны каким-то мистическим образом, и выходит, что в его смерти в том мире виновен ты? Нет, косвенно ты, конечно, виновен, потому что не остановил вовремя подонков с ножом, не вспугнул их, не заорал, не затеял драку. Но ведь не ты же воткнул старику нож под ребро!..

Черт знает, что отсюда следует. По этой версии получается, что я-прошлый влиял на все, что меня окружало, и теперь, когда я стал другим, то и люди, с которыми я когда-то соприкасался, тоже стали другими?

Я покрутил недоверчиво головой, но, проходя мимо старика, не удержался и бросил ему в кепку-дароносицу крупную купюру. Словно тем самым пытался замолить свою вину перед ним, выпросить прощение за то, что не заступился перед ним в другой своей жизни.

На другой стороне улицы, рядом с автобусной остановкой, имелись прозрачные пузыри телефонов-автоматов, и я нашарил в кармане телефонную карту, приобретенную загодя в метро.

Раз пошла такая пьянка, то почему бы не позвонить по тем номерам, которые сохранились в памяти из прежнего круга бытия?

Первой в этой очереди была, разумеется, моя сестра Алка.

В трубке долго слышались гудки вызова, потом ответил старушечий голос:

— Алло?

— Извините, — несколько обалдело сказал я. — А Алла дома?

— Какая еще Алла? — раздраженно прошамкала трубка. — нет здесь никакой Аллы и никогда не было!

— A это номер 340-79-80?[3] — уточнил я.

— Да, но Аллы здесь нет, — сердито отрезала трубка. — Советую вам обратиться в справочную, молодой человек! Или позвонить на телевидение!

— Зачем? — слегка офигел я.

— Там вам скажут номер Аллы Пугачевой! — послышалось в трубке, и сразу пошли гудки отбоя.

Оказывается, бабульки тоже способны на приколы.

Зачем я позвонил в компьютерную фирму, где директором был Лелик.

Ответил мне приятный женский голос:

— Здравствуйте, фирма Пэ-Тэ-Эс, служба технической поддержки.

— Извините, а Ксюшу можно?

— Одну минуточку, сейчас я вас переключу.

Мелодичная заставка, потом — знакомый голосок:

— Алло?

— Ксюша, привет, — сказал я. — Это я, Алька Ардалин.

— Простите, кто? — вежливо удивились в трубке.

Все было ясно, и можно было бы не продолжать разговор, но я вспомнил, как тот же милый голосок говорил когда-то: «Он и раньше отличался нечестностью, но такой подлости от него я никак не ожидала».

— Дело в том, что у меня компьютер забарахлил, девушка, — сказал я.

— Обратитесь в службу технической поддержки.

— А вы мне не можете помочь?

— Ну, я не знаю, — засмущалась Ксюша. — А что именно у вас не работает?

— Память, — сказал я. — Видно, «мозгов» не хватает...

— А в чем это проявляется?

— Никто меня не узнаёт, — сказал я.

И повесил трубку.

Чем ближе я подходил к дому — своему _настоящему дому, а не тому, который считался здесь моим местом жительства, — тем все больше испытывал странное волнение. Будто вернулся сюда после длительного отсутствия. А ведь, если вдуматься, еще вчера я безвылазно жил здесь и, наверное, закончил свое первое пребывание на этом свете.

Дверь квартиры оказалась не такой, какой она была у меня. Обычная деревянная и довольно обшарпанная дверь.

Наверное, не имело смысла звонить. Наверняка здесь живут люди, которые никогда не слышали об Алике Ардалине.

Но, повинуясь безотчетному импульсу, я все-таки трижды нажал кнопку звонка.

Дверь долго не открывалась, а когда все-таки открылась, я оцепенел.

— Ну, что уставился, будто не узнаешь? — спросила Алка.

И в самом деле — не узнаю, хотел сказать я, но губы мои словно склеились.

Она была не той благополучной обывательницей, которой я привык ее видеть раньше. На ней были какая-то грязная желтая футболка с дыркой под мышкой, юбка дерюжного цвета, затасканные шлепанцы. Мешки под глазами, нездоровый цвет лица, всклокоченные, давно не мытые волосы... И сигарета в манерно отставленной руке.

— Ну, заходи, коли пришел, братан, — усмехнулась она.

Я вошел в прихожую (бывшую _мою прихожую), и в нос ударил запах несвежего белья и чего-то несъедобного, явно подгоревшего в процессе приготовления.

Нет, все-таки это была не моя квартира. Мебель здесь была совсем другая, только телевизор, который остался от родителей, имел место под пыльной серой салфеткой.

— Каким ветром тебя ко мне занесло? — спросила сестра, небрежно гася окурок в консервной банке, стоявшей на тумбочке в прихожей. — Неужто со своей Светкой полаялся? Если так, то учти — у меня места для тебя нету, понял? Я — женщина одинокая и пока еще свободная... — Она вдруг пошатнулась, и только теперь я понял, что она под градусом.

— Алка, — потрясенно сказал я. — Что с тобой?

— Ничего, — мотнула она головой. — Все в порядке... Просто с работы поперли ни за что ни про что. Этот хрен моржовый, чтоб ему!.. Не устраивает его, видите ли, что я покупателям не говорю «добрый день». А с какой стати я должна перед всякими придурками лебезить, а?

Бог ты мой, значит, в этой реальности она работает в торговле! Точнее — работала...

— Ладно, что мы тут стоим? — махнула рукой Алка. — Пошли на кухню... отметим твой приезд... А то бог знает сколько уже не виделись. И все из-за этой твоей стервозницы и ее мамашки. Говорила я тебе, Алька, не женись ты на этой дуре — нет, не послушался...

На кухне был почти тот же беспорядок, который имел место и в мою бытность здесь. С той лишь разницей, что пустые бутылки стояли не на полу, а на подоконнике.

— Что будешь пить? — спросила Алка, залезая в холодильник. — Хотя подожди, кажется, у меня только портвейн остался...

— А кофе у тебя есть? — спросил я.

Она погремела банками на полке.

— Тебе повезло. На донышке еще есть немного.

Она принялась разжигать газ и заливать воду в чайник, а я смотрел на нее, и что-то щемило внутри меня.

— Кстати, — спросила вдруг она, не оборачиваясь, — Как у тебя с деньгами? Не займешь немного, а то я — на мели...

— Конечно, — торопливо сказал я и полез за бумажником. — Тысячи хватит?

Она смотрела на меня так, словно не верила своим глазам. Потом лицо ее вдруг исказилось, и на глаза набежали слезы.

— Ты чего, Ал? — спросил я. — Что-то не так?

— А, не обращай внимания, Алька, — махнула рукой Алла, смахивая украдкой слезу. — Просто ты сегодня какой-то не такой как всегда. Обычно от тебя доброго слова не дождешься. Сразу пилить начинаешь: такая я да сякая. А теперь хоть впервые за много лет по-человечески ко мне относишься...

Она опять всхлипнула.

— Ну-ну, — сказал я, не зная, что делать. — Не плачь, сестренка. Лучше расскажи, как ты попала в мою квартиру.

Слезы на ее глазах вмиг высохли.

— В твою квартиру? Ты что — сдурел? С каких это пор она стала твоей?

Вот черт, подумал я. Дернуло же тебя проговориться, болван!..

— Прости, я не так выразился... Ты давно здесь живешь?

— Будто ты сам не знаешь!

— Я... я не помню, Ал.

Она подозрительно уставилась на меня не обращая внимания на свисток закипевшего чайника.

— Как это — не помнишь?

И тогда я решил рассказать ей все.

В конце концов, в этом мире она оставалась моим единственным родным человеком.

Сестра слушала меня, не перебивая, Подперев голову кулаком и время от времени прикладываясь к стакану с портвейном.

А когда я закончил, прищурилась и сказала:

— Слушай, Алька, ты что — совсем за дуру меня принимаешь? Думаешь, мне можно любую лапшу на уши повесить? Вот только не пойму: чего ты добиваешься этим враньем, а? Хочешь, чтобы я тебя пожалела, что ли, и пустила к себе жить?

— Да нет, — растерянно сказал я.

— Тогда зачем ты все это выдумал?

— Да не выдумывал я ничего! — возмутился я. — Все так и было!.. Я понимаю, что в такое трудно поверить, но я ж не свихнулся, чтобы всякую галиматью придумывать! Ты ведь сама сказала только что, что я — какой-то не такой, как всегда. Так вот, это правда, Ал. Я — действительно не тот, каким ты меня здесь знала. Не знаю, лучше или хуже, но — другой! И я хочу, чтобы ты мне помогла. Потому что никто, кроме тебя, не может помочь мне.

— В чем?

— Понять, что со мной было до этого дня! — выпалил я. — Ладно, если ты мне не веришь — это твое дело. Но рассказать-то ты можешь, как я здесь жил?!

Она на секунду отвела взгляд.

Потом сказала:

— Ладно, спрашивай, что тебя интересует...

Я просидел у нее до позднего вечера.

Общими усилиями нам удалось найти ту точку, в которой моя судьба раздвоилась.

Я заканчивал восьмой класс, и на носу были переходные экзамены. В тот день я готовился к математике, и у меня не получалось решение одной каверзной задачки. Я обратился за помощью к Алке, но она собиралась идти на день рождения к подруге и на все мои мольбы и просьбы ответила отказом в грубой форме. Вернулась она только под утро. Как впоследствии выяснилось, познакомилась она на этом дне рождения с парнем, которого звали Николай и за которого она через три года вышла замуж...

Однако в этой жизни сестра моя сжалилась надо мной и ради помощи мне пожертвовала походом к подруге. В результате я сдал алгебру не на тройку, а на твердую пятерку, а Алка навсегда осталась без семьи и без мужа. Окрылённый успехами в математике, я в старших классах налег на иностранные языки и после школы без труда поступил в «мглушку», как называли Московский государственный лингвистический университет, бывший Иняз имени Мориса Тореза. Получив диплом с отличием, я был направлен на стажировку во Францию, в университет Клермон-Феррана, а по возвращении случайно встретил на улице своего бывшего преподавателя, и тот мне сообщил, что его однокашник, работающий в Торгово-промышленной палате начальником отдела международных связей, как раз сейчас ищет кандидатов для заполнения вакансии переводчика-референта французского языка.

Со Светкой, оказывается, я познакомился три года назад, в парикмахерской, где она работала. Кстати, она все еще там числится, только в «декретном отпуске» (тут у меня отвалилась челюсть, и я добрых две минуты не мог выдавить из себя ни слова, а потом попросил Алку повторить это еще раз. «А ты что, не заметил, что у твоей женушки живот на восьмом месяце? — ехидно вопросила она. — Эх, вы, мужики, все вы такие невнимательные!» И я не стал ей объяснять, что в постели живот был не виден, а потом Светка накинула на себя просторный халат, да и откуда я мог знать, что это не комплекция такая, а беременность?).

Квартирный вопрос здесь был решен тоже без моего участия. До моей женитьбы мы с Алкой так и обитали в старой трехкомнатной квартире. После свадьбы я переселился в новую семью («Я с твоей стервятницей сразу не поладила, — скупо информировала меня Алка. — Поэтому если бы вы вселились ко мне, то это были бы вечные звездные войны»), а сестра некоторое время сдавала одну из пустующих комнат постояльцам. До тех пор, пока однажды ее не осенила здравая мысль: зачем мелочиться, когда можно сыграть по-крупному. И она сыграла. Сдала всю квартиру целиком под крупную арендную плату, причем, разумеется, неофициально, по устной договоренности с жильцами — на вид вполне приличными и скромными девушками-студентками, — а на часть этой суммы сняла вот эту однокомнатную конуру. В результате этой риелторской операции у Алки образовался довольно неплохой доход, и она стала позволять себе всякие вольности. Походы по ресторанам и по ночным клубам в компании подруг, затем — пристрастие к игре в рулетку.

Естественно, добром это не кончилось. Однажды, проиграв довольно крупную сумму в казино, она решила снять деньги со счета, на который должна была поступать арендная плата за квартиру. К удивлению сестры, счет не пополнялся уже несколько месяцев. Она кинулась на квартиру — разбираться. Однако никаких девушек-студенток там уже не оказалось, а встретил Алку здоровенный мужик кавказской национальности, который дал ей понять, что ни о какой аренде не может быть и речи, что он честно купил эту квартиру за огромную сумму полгода назад у вполне порядочного человека, что все документы в порядке — вот они, кстати, так что никаких претензий к нему быть не может. Естественно, сестра моя обратилась в милицию. Однако после недолгого разбирательства ее информировали, что милиция тут ничего сделать не может, ибо документы на квартиру и в самом деле в порядке, а квартира якобы давным-давно конфискована жилищными органами за неоплату квартплаты и коммунальных услуг.

Попытки Алки добиться справедливости в ЖЭКе, милиции, паспортном столе и прочих органах ни к чему не привели. Вполне возможно, что она стала жертвой своеобразной квартирной мафии, лишавшей таким образом жилплощади одиноких владельцев.

Алка подала в суд, но правосудие отказало в удовлетворении ее иска. Так сестра не только сама лишилась жилья, но и косвенно лишила жилплощади меня. Когда мне стало это известно, то я явился к ней домой вместе со своей «парикмахершей» и учинил грандиозный скандал, поклявшись, что моей ноги у нее больше никогда не будет и что знать ее больше не желаю. Наверняка действовал по наущению Светки и особенно ее мамаши...

После этого дела у Алки совсем пошли наперекосяк. Она впала в депрессию, пристратилась к выпивке, мужчины в ее жизни задерживались не больше, чем на одну ночь. После двух абортов и одного выкидыша она окончательно махнула на себя рукой, потому что врачи сказали, что детей у нее уже не будет.

Плюс ко всему — неприятности с работой. Никому не нужна одинокая, любящая выпить женщина, не отличающаяся деликатностью и ангельским характером. Так и катилась Алка по жизни, как перекати-поле...

Нет, она никогда не слышала о Любляне. Может, и была в моем классе такая девчонка, но я никогда не приводил ее домой и ни разу о ней не упоминал («Закон сообщающихся сосудов, — с горечью подумал я. — Если я навалился в старших классах на языки, то для Любляны места в моей жизни уже не нашлось»).

Я слушал сестру, и во мне постепенно переворачивались прежние представления о ней. И я мысленно поклялся, что не оставлю ее в беде. Ведь и я сам недавно прошел через все это — черная полоса невезения, вечная нехватка денег, озлобленность на весь мир, постепенное сползание на дно под грузом алкоголя и наркотиков и жалкий, отвратительный уход на тот свет, похожий на бегство из плена.

— Ладно, Ал, — сказал я наконец, заметив, что за окнами уже смеркается. — Мне пора идти.

— Куда? — не поняла она.

— Домой.

— Но ведь там — не твой дом, Алька, — тихо сказала она. — Ты же сам сказал, что они тебе — чужие люди.

Я отвел глаза в сторону.

В какой-то степени она была права, но я не мог, не имел права вот так сразу перечеркнуть ту линию своей судьбы, которая привела меня к Светке и ее мамаше, и начать новую жизнь с нуля.

И еще я вспомнил, что скоро стану отцом.

— Чужие — не значит плохие, — пробурчал я. — Может, ты их судишь со своей колокольни, Ал, а ведь, наверное, и у них есть свои плюсы...

Алла ничего не сказала, только лицо ее враз стало отчужденным. Наверное, она хотела, чтобы я не оставлял ее одну — по крайней мере, сегодня.

Я уже дошел до двери и только тогда спохватился.

— Слушай, Ал, а у тебя, случайно, нет их адреса? Понимаешь, я с утра не успел запомнить, где находится дом, и квартиру тоже не помню. Помню только — десятый этаж, и все...

Сестра покачала головой:

— Откуда? Писем я вам не писала, а в гости вы меня так и не пригласили.

— Извини... Придется тогда звонить в справочную, — развел руками я. — Можно, я от тебя позвоню?

Видимо, в этот момент она мне поверила окончательно.

— Не надо в справочную, — устало сказала она. — у меня где-то записан ваш домашний номер...

Переговоры по телефону, однако, результата не принесли.

Мои собеседницы (сначала это была Нина Васильевна, а затем — Светка), во-первых, категорически отказались поверить в то, что трезвый и нормальный человек способен напрочь забыть, где он живет, а во-вторых, если он — порядочный зять и муж, то должен был не пропадать неведомо куда на весь день, а хотя бы предупредить о своих планах напиться в дым в компании старых дружков-холостяков и девиц легкого поведения.

— Послушайте, Света, — сказал я самым вежливым тоном, на который только был способен. — Со мной случилось нечто из ряда вон выходящее. И честное слово, я не помню кое-какие важные детали. В том числе и то, где я живу. Помогите мне, пожалуйста.

В трубке воцарилось молчание. Видимо, мой проникновенный тон задел Свету за живое.

Потом она спросила:

— Алик, что с тобой? Где ты? И откуда ты знаешь наш номер телефона, если не можешь вспомнить, где мы живем?

— Я звоню от Аллы, — сказал я, и это было ошибкой.

Имя моей сестры оказало на Свету магическое воздействие, как волшебное слово.

— Ах вот оно что, — протянула она. — Ну, тогда все ясно. Вы упились с ней на пару, братец с сестричкой, как два алкоголика — наверное, у вас это врожденное... так сказать, семейный порок. Не знаю, какую дрянь вы там жрали, но могу представить, в каком вы состоянии, раз ты даже забыл свой адрес.

Потом моя так называемая половина без всякой связи с предыдущим разговором высыпала на меня целый град упреков. Что я каждый день требую чистую рубашку, а стирать их не хочу. Что я только и делаю дома, что пролеживаю диван перед телевизором. Что я заглядываюсь на красивых женщин, но не обращаю внимания на нее. Что я ничего не умею, даже точить ножи. Что я никогда не вешаю одежду в шкаф. Что я ел бы одно только мясо. Что я не вытираю обувь, когда прихожу домой. Что ей, в конце концов, все это надоело и что пора уже сделать в отношении меня кое-какие выводы.

Тут трубку перехватила «теща» и набросилась на меня уже с другими упреками. Что я не берегу нервы ее дочери, а ей, между прочим, скоро рожать, а она, теща, не хочет иметь внука-урода, потому что если волноваться во время беременности, то ребенок родится обязательно с отклонениями. Что я по гороскопу — Рыба, а на самом деле — ни рыба, ни мясо, потому что во мне не чувствуется жилки настоящего мужика. Потому что у настоящих мужчин в этом возрасте уже есть и загородные особняки, и «Мерседесы», и куча денег, а у меня — только куча проблем на работе и нищенская зарплата...

Признаться, я тоже вышел из себя. Когда на тебя брызжут слюнями, пусть даже из телефонной трубки, то невольно возникает ответное желание облить собеседника грязью.

Однако даже этого я не мог сделать, потому что по-настоящему не знал ни Нину Васильевну, ни ее дочь. Они все еще были для меня незнакомыми людьми.

И поэтому вместо ответных упреков в том, что мои критикерши часами болтают по телефону, расчесываются над раковиной, обсуждают важные дела, в то время когда по телевизору показывают интересный фильм, и готовят невкусные блюда, я сказал другое.

— Поймите же наконец, — сказал я. — Я — вовсе не ваш муж и зять. А Света, соответственно, мне — не жена. Я прибыл издалека и все равно что инопланетянин в теле вашего Алика. Я обещаю: я буду хорошим мужем и зятем, когда окончательно свыкнусь со своим новым положением. Но сейчас, прошу вас, не требуйте от меня того, чего я не знаю и не могу знать!..

Некоторое время в трубке царило потрясенное молчание. Потом теща изрекла, обращаясь явно не ко мне:

— Света, все ясно! Твой муженек тронулся умом! Предупреждала я тебя: он слишком часто поддает в последнее время!..

И в трубке послышались короткие гудки.

— Ну, что? — спросила насмешливо Алка. — Обласкали?

— Ага. По полной программе.

— Значит, теперь развод и девичья фамилия?

— Да нет, я им еще пригожусь.

— Что верно, то верно... Я тебе постелю на полу, ладно?

И. не дожидаясь моего ответа, сестра пошла в комнату.

А я отправился в ванную. Хотелось смыть с себя невидимую грязь, словно облепившую тело в ходе разговора со Светланой и ее матерью. Однако стоило мне глянуть на ванну, где еще вчера я лежал в кровавой воде, как желание лезть в нее сразу пропало, и я ограничился умыванием над раковиной.

Вместо чая Алка предложила мне допить портвейн, и я махнул рукой на предстоящий завтра трудный день.

Мы просидели далеко за полночь и не только допили, но и начали новую бутылку, и уже не портвейна, а рома, и я с удивлением обнаружил, что Алка уже не вызывает у меня того неприятия, которое я испытывал к ней раньше. Да, она и тут была не ангелом, но, по крайней мере, сохраняла в душе остатки человечности. А в той, другой, жизни она говорила и действовала вроде бы правильно и здравомысляще, но вовсе не из-за любви ко мне. Я почти два года медленно подыхал в одиночестве, а она ни разу не позвонила после того памятного разговора, когда я отказался идти с ней на кладбище...

Наконец Алка совсем раскисла и вознамерилась уснуть прямо за столом, положив голову на руки — видимо, такая поза была ей не в новинку.

Я отнес ее в комнату на софу, кое-как раздел и укрыл старым пледом.

Потом лег сам. Однако уснул я не сразу. В голову лезли разные мысли. И больше всего меня занимал вопрос: как же мне жить дальше? Оставить все как есть?

Ну, хорошо, допустим, с работой в качестве переводчика я с грехом пополам справлюсь. Надо будет, конечно, покорпеть над учебниками, словарями. Может быть, даже придется тайком посещать какие-нибудь ускоренные курсы. В крайнем случае, постараюсь взять отпуск или притвориться больным, чтобы выиграть время.

Но как быть со своей личной жизнью? Смириться с отведенной мне здесь ролью и старательно притворяться, что я искренне люблю эту самую Свету, что уважаю ее мамочку, а про Алку забыть, как она когда-то забыла про меня? И все это — лишь ради того, кто должен появиться на свет, будучи зачатым как бы и мной, и не мной?

А вот и альтернатива — перечеркнуть все, чего я-здешний добился в жизни, и начать жизнь как бы заново. Практически без жилья, без семьи, с нелюбимой и достаточно тяжелой работой, но с безработной и непутевой сестрой на шее. Выдержу ли я этот груз и не скачусь ли, как было в том мире, в канаву с наезженного пути?

Наконец усталость и винные пары взяли свое, и, так и не успев сделать выбор относительно своей жизненной стратегии и тактики, я уснул, причем так крепко, что не видел никаких снов.

И тем более — кошмаров.

Глава 14

— Алик, проснись! Да скорее же! Бери штурвал!..

Чья-то рука настойчиво трясла меня за плечо. Я заворочался и, не открывая глаз, пробормотал, как когда-то в детстве:

— Алка, отстань... сейчас встану... Ну, еще минуточку.

— О, господи, какая еще Алка? — сказал над моим ухом женский голос. — Юрию Дмитриевичу плохо, Алик!.. Ты должен взять управление!

Я вздрогнул и открыл глаза.

Потом захлопал ими, не веря ни на йоту тому, что они мне показали.

Тесная кабина — явно самолетная. Я полулежу в кресле пилота. Прямо передо мной — штурвал управления, панель со множеством приборов и переключателей, а сквозь лобовое стекло — ярко-синее небо над слоем облаков, похожем на равнину из ваты.

Одного взгляда на себя было достаточно, чтобы понять — на мне летная форма. Но не комбинезон пилота сверхзвуковых истребителей. Форма летчика гражданской авиации: темно-синие брюки, голубая рубашка с нелепыми погончиками.

В кабине я не один. Хотя кресло слева от меня пусто, но сзади, наискосок, огромный кряжистый мужик с наушниками на голове крутит тумблеры и что-то вполголоса говорит невидимому собеседнику. Похоже, это радист.

А рядом со мной — стройное прелестное юное создание в стандартной форме стюардессы. Вот только лицо ее чересчур встревоженно.

А как она глядит — о, боги! За один такой взгляд, полный надежды и мольбы, любой на моем месте почувствовал бы себя героем.

— Бери штурвал, Алик, — попросила девушка. — Впереди — грозовой фронт, и Юрий Дмитриевич боится, что автопилот не справится... А у него сердце прихватило, ему нужен покой... Его сейчас Валентина отхаживает, укол прямо в сердце делала, представляешь?

— А кто такой Юрий Дмитриевич? — машинально спросил я.

Девушка округлила свои карие глазки:

— Алик, ты что, шутишь? Или еще не проснулся?

Ну почему у всех людей такая скверная привычка: не отвечать прямо на поставленный вопрос, если он кажется им дурацким? Неужели нельзя сначала ответить, а уж потом издеваться сколько тебе вздумается над идиотом, задавшим его?

Впрочем, я и сам, кажется, догадываюсь, кто такой этот Юрий Дмитриевич. Наверное, первый пилот, он же — командир корабля. Небось старый дед, давно отлетавший своё, но не желающий уходить на заслуженную пенсию и потому готовый скрывать любые недуги от врачей.

Значит, меня опять угораздило перенестись в другую реальность, пока я спал. И тут я — летчик, а значит, должен вести самолет.

Что ж, попробуем восстановить в памяти кадры из фильмов про авиацию. Только жаль, что фильмы эти — сплошь художественные и, как правило, в жанре триллера.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал я, чтобы успокоить красавицу. — Сделаю все, что в моих силах.

Штурвал оказался неожиданно податливым и не тугим. Я повернул его легонько влево-вправо, но самолет не отреагировал на мои попытки управлять им.

Кручу штурвал сильнее, тяну его на себя, от себя — никакой реакции. Господи, неужели эту штуку надо вращать, как морское штурвальное колесо, со множеством оборотов вокруг оси?

— Алик, ты ж автопилот не отключил, — с упреком сказала стюардесса.

— Да? Извини, забыл.

Я стал шарить глазами по приборной панели.

Ну и где тут кнопочка перехода в ручной режим управления? Голову бы оторвал тем горе-мастерам, которые конструируют воздушные лайнеры! Неужели им было трудно снабдить все эти бесчисленные циферблаты, тумблеры, переключатели, кнопки и рычажки толковыми, понятными даже ребенку подписями? А они ограничились в большинстве случаев сокращениями, причем не только на русском, но и на английском языке — и думают, что этого достаточно!.. Конечно, им ведь и в голову не могло прийти, что за штурвалом когда-нибудь окажется человек, не умеющий толком водить даже автомобиль, не то что самолет!..

Ага, вот какая-то пипочка с подписью «Авто» и двумя позициями: «Вкл.» и, соответственно, «Выкл.». Сейчас светятся буквы «Вкл.», следовательно, речь может идти об автопилоте.

Я ткнул в кнопку, и тотчас загорелась надпись «Авто – Выкл.», и самолет ощутимо тряхнуло и стремительно повело куда-то влево и вниз, к облачной гряде. Горизонт принялся перекашиваться, как пьяный, хвативший лишку, и я торопливо вцепился в штурвал.

Хм, а теперь штурвал уже не такой мягкий и послушный, как прежде. Чтобы вернуть самолет в прежнее положение, пришлось приложить значительные усилия.

И вот так теперь лететь до самой посадки?

Да я же окочурюсь здесь, в этом кресле! И наверняка разобью и себя, и эту милую девушку, и всех остальных, кто ещё есть на борту, потому что лететь горизонтально — это одно, а там еще и гроза предстоит, значит, будет сильная болтанка, молнии и ураганный ветер, а потом надо будет как-то сажать эту бандуру.

— С тобой все в порядке, Алик? — спросила стюардесса, видимо, заподозрив что-то неладное. — Может быть, тебе кофе принести?

Кофе, конечно, не помешал бы сейчас. А еще лучше — грамм двести для храбрости. Только ведь одной храбростью здесь не обойтись. Да и не представляю, как я буду попивать кофеек и одновременно удерживать посредством штурвала эту многотонную махину, которая так и норовит то клюнуть носом, то свалиться на крыло.

— Н-нет, спасибо, — процедил сквозь зубы я. — Лучше скажи, сколько сейчас человек на борту?

— Почти под завязку, — пожала плечами стюардесса. — Сто пятьдесят шесть человек...

Мамма миа! Не знаю, кто или что перенесло меня сюда, в это пилотское кресло, но это был неразумный поступок. Доверить жизнь полутора сотен человек такому пилоту, как я, — просто безумие!..

— И куда же мы летим? — ляпнул я, решив прояснить ситуацию даже ценой собственных унижений.

В конце концов, вести и сажать огромный самолет — это не с иностранного переводить через пень-колоду. Тут никакая смекалка и актерское мастерство не помогут. А значит, мне придется-таки признаться в том, что я — не летчик. А заодно и поведать душещипательную историю про свои блуждания по параллельным мирам. Конечно, мне не поверят. Но не вижу, чем я могу оправдать свое внезапное неумение.

Не-ет, с меня хватит. Буду говорить правду и только правду. Пусть связываются с землей и просят помощи. Может, кто-то из членов экипажа возьмется занять моё место или хотя бы подстраховать меня. А я — пас! Мол, извините, ребята, но сегодня я съел что-то неподходящее для вождения самолета...

Теперь на меня смотрели, как на идиота, уже двое: и девушка, и здоровяк с наушниками. Потом стюардесса рассердилась так, что у нее аж щечки покраснели.

— Не смешно! — сказала она. — Если ты думаешь, что сейчас — подходящее время для шуток, то ошибаешься! И я не собираюсь торчать тут и слушать, как ты упражняешься в юморе! Мне, между прочим, давно пора прохладительные напитки пассажирам разносить...

И, резко развернувшись, она исчезла за дверцей, отделявшей кабину от остального салона. Так быстро, что я не успел и рта раскрыть.

Между тем на панели тревожно замигала какая-то красная лампочка. Что там написано под ней? Я подался вперед, чтобы получше разглядеть надпись, но при этом забыл, что в руках моих штурвал, и самолет тут же клюнул носом вниз, и стрелка высотомера, которую я давным-давно уже приметил (и обрадовался, потому что это был единственный знакомый ориентир в приборной мешанине), стремительно закрутилась против часовой стрелки.

8000... 7000... Господи, как, оказывается, быстро происходит падение в воздухе! Всего несколько секунд — а ухнули мы аж на целую тысячу метров.

Я торопливо дернул штурвал на себя, и линия облачного горизонта стала вначале плавно, а затем все быстрее и быстрее уходить под меня. Вернувшись более-менее на высоту Эвереста, я еще долго выравнивал самолет, который почему-то стал отзываться слишком чутко на каждое движение штурвала. Если бы кто-то сейчас наблюдал с облачка за нашим полетом, то наверняка решил бы, что пилот в стельку пьян: самолет то задирал хвост, то норовил опустить нос к далекой земле.

Вдруг сзади кто-то постучал меня по плечу.

Это был тот детина, который до поры до времени возился со своими штуковинами у меня за спиной.

— Алик, ты что — сдурел? — услышал я. — Земля уже не знает, что подумать... Держи курс сто двадцать! И высоту тоже... В этом эшелоне каждая сотня метров на счету...

— Понятно, — откликнулся я. — Скажите... Скажи: что это за фигня у меня на панели светится?

Детина на секунду навис надо мной, вперившись взглядом в мигающий красным светом индикатор.

Потом хлопнул меня по плечу и насмешливо скривился:

— Ничего страшного, дружок. Всего лишь предупреждение о том, что скорость слишком мала. Еще пару минут — и войдем в штопор... — Он отвесил мне легкий подзатыльник. — Тоже мне, артист! Проверять, что ли, старого Макса вздумал?

Ну вот, подумал я. Сколько информации сразу. И как зовут его, и что за мигалка образовалась.

Скорость... Значит, надо прибавить газу. Нога моя машинально вдавила крайнюю педаль, но вместо увеличения скорости самолет вдруг стал разворачиваться вправо.

Идиот! Это же самолет, а не автомобиль, и крайняя педаль — не газ, а руль поворота!..

Газ, наверное, вот он — сдвоенный рычаг слева от кресла. Осталось только решить, куда его тянуть — на себя или от себя. Ошибешься — и тогда точно штопора не миновать.

Я напряг память. Кажется, в книжках про военных летчиков, которые я читал в младшем школьном возрасте, от себя — значит прибавлять газ, и наоборот. Но ведь там описывались самолеты полувековой давности, а как сейчас с этим обстоит дело?

Невольно покрывшись с головы до ног липким холодным потом, я осторожно толкнул рычаг от себя. И с облегчением увидел, как цифры на спидометре стали возрастать. Тогда уже смелее я вывел рычаг до отказа, и самолет аж затрясся, как лошадь, получившая больной укол шпорами в бока.

— Полегче, полегче, — проворчал Макс. — Будешь лихачить — горючку сожжешь. Это тебе не стратегическая авиация, тут в воздухе никто тебя не заправит... Разве что ангелы на крыло помочатся... И курс, курс держи!..

— Как это? — машинально спросил я.

Кабина наполнилась отборным матом, и я невольно втянул голову в плечи, словно ожидал еще одного подзатыльника.

Сто двадцать, он сказал? Где же тут указатель курса, черт бы его побрал? Ладно, попробуем на глазок...

Я крутнул штурвал вправо, и кабину тут же перекосило так, что я правым боком вдавился в подлокотник кресла, а радиста, видимо, снесло с сиденья и, судя по глухому удару, вдарило башкой о переборку.

А-а, вот в чем дело. Надо орудовать не штурвалом, а педалью.

Я выровнял самолет и добился того, что горизонт поплыл влево от меня. Хватит? Или еще?

— Не двадцать, а сто двадцать! — прохрипел сзади голос Макса после нецензурного вступления. — Ты что, совсем сбрендил?

Вот сейчас бы и признаться, что я ни черта не смыслю в самолетовождении. Только, наверное, уже поздно. Сразу надо было бить тревогу, когда тебя разбудила эта красотка. А сейчас кто тебе поверит?

И вообще, что это они на меня все орут? Я ведь, можно сказать, спасаю их, а они еще издеваются!

И тут у меня появилась идея.

Этот мир, где я стал летчиком, — для меня уже третий по счету за последние три дня. Первый перенос в другую реальность имел место, когда я заснул в ванне, наполненной кровавым раствором. Умер я тогда или просто заснул — пока не имеет значения... Вчера же я опять заснул — и проснулся здесь. Что будет, если я засну или умру здесь? Меня снова вытолкнет в другое измерение? Двух раз для того, чтобы установить закономерность этого явления, конечно, маловато, но ведь, в принципе, такой шанс есть, верно?

Значит, сейчас надо просто-напросто вырубиться — и после пробуждения я вновь окажусь в другом мире. В самолете наверняка есть аптечка, и в ней должно иметься снотворное. Значит, надо вызвать красотку-стюардессу и попросить у нее пару таблеток. А если не даст, то взять самому...

Постой, постой, а как же они?

Сто пятьдесят шесть человек на борту, сказала она мне. И никого, кто смог бы управлять этой штуковиной. Если только Макс...

— Слушай, Макс, — позвал я, — а тебе никогда не приходилось сидеть в кресле пилота?

Детина хмыкнул:

— Сидеть — тыщу раз. А если ты имеешь в виду вести самолет — то извини, бортинженеров этому не учат...

Выходит, если я сбегу в другую реальность, то брошу погибать всех, кто летит на этом самолете? Однажды ты уже так поступил: помнишь того старика, истекавшего кровью в подземном переходе?

«Слушай, что ты несешь? — одернул я себя. — Какая тебе разница, что будет после тебя? Один умный французский и император, помнится, говаривал: «После нас — хоть потоп!»... И если разобьются они в лепешку при посадке — тебе-то что? В мире ежедневно разбиваются самолеты, и не надо из этого делать трагедию. Этим людям просто не повезло, что в кресле пилота оказался я. К тому же, еще неизвестно, чем все это закончится. В конце концов, старик Митрич может оклематься и вернуться за штурвал...»

— Ого! — сказал вдруг Макс. — Ни хрена себе!

Я машинально оглянулся на него и увидел, что он, приподнявшись со своего сиденья, глядит куда-то вдаль сквозь лобовое стекло кабины.

И только сейчас до меня дошло, что весь горизонт перед нами сделался черным. Видимо, это и был тот грозовой фронт, о котором говорила стюардесса. Тучи там клубились в бешеном водовороте, вспухали клубками молний, и в них не было ни единого просвета.

— Обойти стороной никак нельзя? — спросил я.

Макс только покачал головой.

И тогда мне вдруг стало легко. Не надо никакого снотворного. Через несколько минут мы рухнем с огромной высоты в океан или на землю, и даже не успеем почувствовать боли. Это хорошая смерть. Мгновенная и безболезненная. Даже получше перерезания вен в горячей воде.

А раз так — что я, собственно, теряю? Все, что меня здесь окружает, — не более чем игра, этакий компьютерный авиасимулятор. И не страшно, если я проиграю. Я ведь уже один раз умер — в своей настоящей жизни. И, если повезет, эта смерть будет такой же иллюзией, как та, в ванне.

И я лишь крепче сжал штурвал, поудобнее уселся и спокойно сказал бортинженеру:

— Не дрейфь, Макс. Прорвемся!..

Глава 15

Как ни странно, но мы действительно каким-то чудом прорвались сквозь грозу. Напряжение, которое я испытывал, было так велико, что временами в голове образовывались провалы, и я даже не помню, что именно я делал.

Кажется, пару раз, когда я не мог удержать в потных ладонях взбесившийся штурвал, приходилось просить Макса о помощи, и вдвоем мы кое-как предотвращали неуправляемое падение самолета в черную бездну. В какой-то момент молния шарахнула так близко от кабины, что мы оба на несколько секунд ослепли и оглохли.

Потом нас накрыл сильнейший ливень, и казалось, что нос самолета раздвигает странную стену, состоящую сплошь из водяных струй, и тогда пришлось полагаться только на приборы (Макс показал мне, где находится «горизонт», по которому можно определить положение машины в пространстве)...

Грозовой фронт кончился внезапно, и, полуослепшие от чередования вспышек молний и тьмы, очумевшие от болтанки, мы вырвались к ослепительному солнцу.

Я хотел было включить автопилот, но Макс сообщил, что скоро будем садиться, и я опять рефлекторно вспотел.

К счастью, откуда ни возьмись, в кабину приплелся тот самый Митрич, про которого я уже успел забыть, — еще вполне крепкий мужик лет шестидесяти, с квадратным морщинистым лицом, серым после перенесенного приступа.

Он плюхнулся в свое кресло и, с трудом отдышавшись, сказал:

— Ну что, орлы, соскучились без меня?

Потом спросил меня:

— Ну как, сам будешь садиться или мне подсобить?

Я невольно вспомнил один голливудский боевик о том как после схватки с террористами полицейский и стюардесса пытались посадить пассажирский лайнер по подсказкам с земли, и перспектива повторить этот киношный подвиг меня не обрадовала.

— Нет уж, с меня хватит, — сказал я. — Хорошего понемножку.

И обессиленно распластался в кресле, когда Митрич взял правление на себя.

К моему великому облегчению, рейс наш оказался обратным в Москву, и мы совершили посадку во Внуково.

Пока мы занимались послеполетными процедурами, оформляли какие-то документы, заправляли самолет, подписывали многочисленные акты и накладные, я допустил ещё мaccy промахов и заслужил от своих товарищей по экипажу немало обидных слов.

Но мне уже на это было наплевать.

Улучив момент, я просто сбежал с летного поля. Прошёл через служебный выход в здание аэропорта и остановился, не зная, что делать дальше.

Вокруг меня кипела обычная суматоха, и я невольно вспомнил, что еще вчера вот так же стоял пень пнем в зале аэропортa, озираясь по сторонам, словно контуженый, только это было в Шереметьево.

Прямо на меня шли трое: мужчина, женщина и ребенок. Вид у них тоже был какой-то растерянный. Мужчина нёс тяжелый чемодан и битком набитую сумку — судя по его напряженному лицу, в обеих вещах было не меньше десятка гирь. Женщина влекла за собой за руку маленького мальчика, который с отрешенным видом глядел себе под ноги.

Я посторонился, уступая им дорогу, и услышал, как женщина сказала мужу:

— Надо было поблагодарить того пилота, который вел самолет. Если честно, я думала, что мы не долетим... Такая сильная гроза бушевала! Господи, думаю, вот мы попали!..

— Серьезно? — спросил мужчина, останавливаясь чтобы поменять местами чемодан и сумку. — А я ничего не заметил...

— Да ты спал, как барсук! — воскликнула женщина. — Вот и Гоша тебе подтвердит... Скажи, сынок, правда ведь, что рядом с нами сверкали молнии?

— Плавда, — с серьезным видом кивнул мальчик.

— Вот видишь, Слава, — сказала женщина. — Не-ет, по-моему, мы все в рубашках родились!..

Они направились к выходу, а я стоял и смотрел им вслед.

И внутри меня что-то заворочалось, обдавая душу бодрящим теплом и добродушно бормоча.

Эти люди остались целы благодаря мне. А ведь я, подлец, хотел либо бросить их на произвол судьбы, дезертировав в другой вариант своей жизни, либо врезаться вместе с ними в землю. Как же мне повезло в этом мире, вдруг подумал я. Я не знаю, где живу и есть ли у меня жилье, семья и машина. Да это и не важно. Важнее другое — тут я выполняю очень важную и нужную работу, и с каждым новым полетом мне доверяют свои жизни сотни людей. Разве это не счастье — оправдывать такое доверие, в сущности, абсолютно незнакомых людей?..

И ведь, смотри-ка, даже гибель родителей в небе над Альпами не сумела отвратить тебя от авиации. Что ж, это вполне объяснимо. В «первой» жизни ты ведь буквально бредил самолетами класса этак до седьмого. Читал книжки о летчиках, строил модели, даже одно время ходил в авиамодельный кружок в районном Доме культуры. Что тогда случилось, почему я постепенно охладел к этой профессии? Не помню. Как-то само собой получилось, что увлекся чем-то другим, и недоконченные модели так и остались пылиться на полках, пока однажды во время генеральной уборки Алка не выкинула их в мусоропровод.

Единственное, что потом напоминало мне о своей детской страсти, это традиционный укор из уст сестры по самым разным поводам: «Эх, ты! А еще хотел быть летчиком!»

В зале ожидания находилось небольшое кафе, и я вдруг ощутил зверский аппетит. Еще бы — за этот неполный полет я, наверное, потерял столько энергии, сколько не терял за всю свою «первую» жизнь.

Помимо сосисок в тесте и салата я взял двести граммов водки и бутылку пива: гулять так гулять. Сегодня я это заслужил.

Люди за соседними столиками с любопытством покосились на меня, когда я залпом осушил фужер, наполненный водкой, и запил его пивом. Наверное, они полагали, что пилотам алкоголь категорически противопоказан.

Утолив голод, я взял еще крепкий кофе-эспрессо и блаженно развалился на стуле.

Электронное табло на противоположной стене показывало время. Семнадцать сорок. Наверное, пора добираться домой, только вот, как поется в старой песенке, «где эта улица, где этот дом»?

Я достал из кармана кителя пухлый бумажник и принялся изучать его содержимое. Паспорта, разумеется, нет. Только летное удостоверение, выданное пять лет назад. На фотографии — я, только с короткой стрижкой, какой у меня никогда не было. Летчик-пилот второго класса. Круто. Ладно — с этим все ясно. Деньги — слава богу, много. Пилотам, видимо, неплохо платят. Какие-то бумажки с наспех записанными номерами телефонов, но без имен. Визитные карточки. Незнакомые фамилии, имена. И очень странные личности. Интересно, что могло связывать пилота Ардалина и некоего Андрея Викторовича Метелкина, топ-менеджера футбольного клуба «Факел»? Или вот эта: «Утлинов Григорий Алексеевич. Фирма «Глобус». Старший консультант» — откуда она ко мне попала?.. А это что? Ого, фотография четыре на шесть — наверное, специально уменьшенная, чтобы влезала в бумажник. На ней — я и какая-то брюнетка с кудряшками, в очках и в джинсовом костюмчике. Стоим в обнимку на фоне какого-то дальнего зарубежья: на заднем плане — реклама на иностранных языках, какой-то явно неотечественный памятник, потому что надпись на нем — тоже на иностранном, если не ошибаюсь, на финском... М-да. Ничего не скажешь — голубки. Кто же это — моя невеста, жена?

Записка какая-то, написанная торопливым женским почерком тупым карандашом. На фига я ее таскаю с собой, как талисман? _«Алька, запомни: я тебя всегда буду ждать». И ниже — телефон, причем не московский номер, а федеральный сотовый... Любовница? Запасной вариант на случай развода с женой? Мда-а, похоже, с женским полом у тебя здесь все нормально.

С бумажником все. Теперь обшарим остальные карманы. Связка ключей. Но не от квартиры, а явно от машины. Значит, ты тут — крутой ас, да? Не только по части самолетов, но и машин тоже. Только толку от этого теперь — на грош. Не будешь же ходить по стоянке и подбирать, к какой машине твои ключики подойдут. Да и вести машину ты вряд ли сможешь — у тебя ж в первой жизни и прав-то водительских не было.

А вот ключей от квартиры почему-то нет. Следовательно, есть кто-то, кто ждет твоего возвращения из рейса. И сотового почему-то тоже нет — из жмотства или как?

— Алик? — сказали вдруг за моей спиной. — Ты что здесь делаешь?

Это была она — та самая милашка-стюардессочка, которая разбудила меня в самолете. Уже переоделась в вызывающе коротенькую юбочку, на плече — сумочка на длинном ремешке. Как куколка.

Что ж, развлечемся.

— Вопрос, конечно, интересный, — усмехнулся я. — Тебе как ответить: честно или серьезно?

— И так, и так, — улыбнулась она.

— Тогда присаживайся. — Я галантно отодвинул свободный стул рядом с собой.

Она озабоченно взглянула на изящные наручные часики.

— Не бойся, не задержу, — пообещал я. — Просто у меня проблемы, Наташ, ты даже не представляешь, в каком трудном положении я нахожусь. И только ты можешь мне помочь...

Вот что с людьми чудеса творят. Никогда не подозревал, что могу быть этаким покорителем женских сердец. Или по крайней мере претендовать на это звание. Еще несколько дней назад, в прошлой жизни, я бы и близко побоялся подойти к такой красотке, а сейчас вот сижу, болтаю с ней как ни в чем не бывало и даже, кажется, намерен клинья к ней подбивать. А, собственно, почему бы и нет? Человек я свободный, никакими обязательствами по отношению к этому миру не связан. Если правильно понял, то не задержусь здесь надолго, а раз так, то сам бог велел извлекать из своего положения выгоды и удовольствие...

— Во-первых, меня зовут не Наташа, а Люда. А во-вторых, не пытайся мне пудрить мозги, Алик. Уж у тебя-то проблем никогда ни с чем не бывает. Ты же у нас — счастливчик.

— Прости, оговорился. Чем тебя угостить? Мороженым или чем-нибудь покрепче?

Люда вдруг пристально вгляделась в меня.

— Ты что, выпил? — ужаснулась она.

Я пожал плечами:

— Стресс снимал. Все-таки не каждый день приходится попадать в такую передрягу, как сегодня.

— Это ты про грозу, что ли?

— И про грозу тоже... Так что ты будешь пить?

— Ничего. Слушай, давай говори что хотел, и я пойду. У меня сегодня еще куча дел.

— Может, тебя подвезти? — предложил я, демонстрируя ключи от машины.

— Спасибо, не надо, — ехидно сказала она. — У меня, как ты, наверное, помнишь, своя машина имеется.

— А, знаю, знаю. Такая серебристая «девятка», да? — невинно предположил я.

— Не смешно. Ты ж еще позавчера помогал мне шины накачивать, неужели не разглядел ни цвет, ни марку?

— Да? А-а, действительно... Что ж, тогда, значит, ты меня подвезешь. Услуга за услугу, как говорится, а долг платежом красен. С миру по нитке, и не плюй в колодец...

— А свою машину на стоянке оставишь?

— А что с ней сделается? К тому же, там аккумулятор сдох...

— Это и есть твои сногсшибательные проблемы?

— Если бы...

Люда вдруг решительно встала.

— Ладно, поехали. Только до самого дома я тебя не повезу, не надейся.

— Неужели бросишь меня на полпути?

— На метро доберешься.

— А если я дорогу домой забыл?

— Ничего, язык до Киева доведет.

Мы вышли из аэропорта, и моя спутница устремилась на стоянку, заставленную рядами автомобилей. На ходу пикнула брелоком, и одна из машин, красная «Мазда», отозвалась коротким гудком и вспышкой фар.

В машине, нагревшейся за день, было душно, как в финской сауне. Люда уверенно вырулила со стоянки на шоссе и вклинилась в поток машин, несущихся в сторону столицы.

— Алик, а хочешь, я угадаю, в чем заключаются твои проблемы? — вдруг предложила она.

— Попробуй.

— Вчера перед рейсом ты поссорился со своей цыганкой и теперь пытаешься охмурить меня, чтоб тебе было где переночевать. Ну как, угадала?

Я буквально подпрыгнул на сиденье:

— С какой еще цыганкой?

— Ну, ты же сам так называешь свою половину. Хотя она никакая не цыганка, а откуда-то из Восточной Европы...

— А ее, случайно, зовут не Любляна? — спросил я замирающим голосом.

— Слушай, ты мне сегодня нравишься, — усмехнулась Люда. — В конце концов, кто с ней живет — я или ты?

Вот, значит, как. Да, это наверняка Любляна — Алка именно ее называла цыганкой. Значит, в этом варианте судьбы мы с ней все-таки поженились. Да если б я это знал, то не терял бы так бездарно время в аэропорту!..

— Люд, а у тебя нет с собой сотового? — пересохшими от волнения губами произнес я.

— Есть, а что?

— Можно, я им воспользуюсь?

— Пожалуйста, — пожала плечиками она. — Возьми у меня в сумочке...

Я достал телефон и театрально стукнул себя по лбу.

— Послушай, а ты не знаешь мой домашний номер? — И, видя безмерное удивление в глазах своей спутницы, торопливо добавил: — Просто мы недавно переехали, и я все никак не могу запомнить новый номер...

— Ты сам подумай, что ты несешь, Алик! Зачем мне твой телефон? Да твоя Любляна кастрировала бы тебя, если бы я хоть раз тебе позвонила!..

Я лихорадочно размышлял.

Что же делать? Я должен успеть ее увидеть, должен!..

— А кто может знать мои координаты? — спросил я. — Ну. там адрес или, на худой конец, телефон?

— Да что с тобой, Алик? — теперь по-настоящему удивились Люда. — Я-то думала: ты меня разыгрываешь, а у тебя, похоже, действительно что-то с памятью стало?

Я повернулся к ней, и наши взгляды встретились.

Сейчас я ей все расскажу, но она мне, разумеется, не поверит. И ее можно будет понять: кто в наше время способен вот так просто взять и поверить в чудо? Тем более что у меня нет никаких доказательств... В прошлой жизни, которая имела место не далее как вчера, я доверился Алке, и она мне, кажется, поверила. Но это скорее исключение из общего правила. Все-таки сестра... А все остальные посчитают меня либо больным, либо любителем дурацких розыгрышей.

Отсюда следует однозначный вывод. Никогда, ни при каких обстоятельствах не следует рассказывать кому бы то ни было о том, что какая-то неизвестная могущественная сила переносит меня из одного варианта судьбы в другой. Что я умер и опять воскрес. И что я не тот, за кого меня все принимают.

«Молчи, скрывайся и таи и мысли, и мечты свои» — вот что мне отныне суждено. Изобретать правдоподобно звучащие отговорки и объяснения, когда буду попадать впросак. Как губка, впитывать информацию о себе, жившем в этом мире. И как можно быстрее адаптироваться к новым обстоятельствам.

— Я же говорю тебе: мы недавно переехали, — натянуто улыбнулся я. — Ну, пожалуйста, Люда, помоги мне!..

Девушка сделала гримаску, которая должна была означать: что-то ты темнишь, Алик, но в конце концов, это твое личное дело.

— Можно было бы, конечно, позвонить Юрию Дмитриевичу, — принялась размышлять вслух она. — У него должен быть твой номер телефона. Но ты представляешь, что скажет твоя супруга, когда ты позвонишь ей и объявишь, что забыл, где живешь?

Да, она права. Это мы уже проходили — только не с Любляной, а с некоей Светой, в жизни номер два.

— Ну и что же мне делать? — глупо спросил я.

— Если уж тебя так скрутило, — ухмыльнулась Люда, — то позвони в справочную по ноль пять.

Я так и сделал. После нескольких безуспешных попыток в трубке, наконец, прорезался вежливый женский голос.

— Мне нужен адрес гражданина Ардалина Альмакора Павловича, — сказал я в ответ на «Слушаю вас».

— Ты что — обалдел? — вдруг схватила меня за руку Люда. — Какого еще Ардалина? Ты ж теперь у нас — Рубич!

— С какой стати? — поинтересовался я.

Потом до меня дошло. Рубич — это фамилия Любляны. Значит, когда мы поженились, я взял ее фамилию. Зачем? Вряд ли на этот вопрос мне кто-то ответит, кроме самой Любляны.

Я уточнил свой запрос, и через минуту, к своему великому облегчению, услышал нужные координаты.

Адрес был мне незнаком по прошлым жизням. Где-то в Филях, где я почти и не бывал никогда.

— Есть! — сказал я, повернувшись к Людмиле. — Порядок! Теперь мы не заблудимся!

— Поздравляю, — иронически отозвалась моя спутница. — Только не «мы», а ты! Поскольку у тебя теперь есть курсоуказание — кажется, так это называется в штурманском деле? — то я высажу тебя у ближайшей станции метро. Извини, но мне некогда доставлять домой свихнувшихся сослуживцев!..

— Спасибо и на этом, — скромно отозвался я.

На этом разговор наш сам собой увял, и я, отвернувшись к стеклу дверцы, принялся разглядывать окружающий пейзаж. Внешне город нисколько не изменился по сравнению со вчерашним днем.

Впрочем, лучший способ проверить — это послушать выпуск новостей.

Я спросил у Люды разрешения включить приемник. Она капризно поджала губки: «Только не настраивай на иностранщину, терпеть не могу западную музыку!»

Я нашел волну «Авторадио», где обычно каждые четверть часа объявляют о событиях в стране.

Все было как обычно. Нефтяной кризис привел к очередному повышению цен на бензин. В Израиле совершен очередной теракт. Космонавты на МКС совершили очередной выход в открытый космос. Президент (все с той же фамилией) отправился с официальным визитом во Францию. Обстановка в Закавказье, где сошло сразу несколько снежных лавин, остается опасной. Профилактика эвакуирует жителей из населенных пунктов, находящихся в зоне повышенной опасности... И, наконец, сегодня четверг, двадцать третье июля того самого года, который должен сейчас быть.

Больше всего меня убедило в том, что мир остался прежним, сообщение о лавинах. Помнится, вчера, пока мы сидели с Алкой на кухне, по радиоприемнику, бубнившему в фоновом режиме, передавали про это стихийное бедствие. И судя по табло в аэропорту Шереметьево, вчера было двадцать второе июля.

Значит, аномалия, случившаяся со мной, продолжается, думал я под приятную мелодичную музыку, которая полилась из приемника после выпуска новостей. И у нее есть свои закономерности, которые нетрудно вычислить даже со второго раза.

Я последовательно перемещаюсь по тем вариантам своей судьбы, которые могли бы иметь место, если бы в своей первой жизни я поступал иначе. Что может лежать в основе этого чуда — пока неизвестно, и тут открывается широкий простор для всяких домыслов и фантазий. В принципе, наверное, вряд ли я когда-нибудь это узнаю, так что следует принимать этот феномен как объективный факт, не ломая голову над его механизмом и причинами.

Другой вопрос — зачем это мне? И вот тут, наверное, со временем можно будет выйти на правильный ответ. Может, я должен выбрать тот вариант, который меня устраивает, и остаться в нем навсегда?

Хм, если так, то нынешний мир мне вполне подходит. Кажется, дела у меня здесь идут неплохо. У меня довольно интересная работа, и я женат на девушке, которую любил когда-то. Машина, квартира... Что еще нужно для полного счастья? Что ж, пожалуй, здесь я не страдал бы приступами депрессии.

Но как мне остаться тут? Ведь, похоже, другая закономерность заключается в том, что перенос в иную реальность происходит, когда мой мозг отключается во сне или в бессознательном состоянии. И что же, я не должен спать, что ли? Но ведь это невозможно!

Или мне так и суждено жить в каждом из вариантов только в течение суток? Так сказать, жизнь-однодневка, как у какой-нибудь мошки.

Ладно, это все еще выяснится. Пока что постараемся хотя бы не вырубиться прямо здесь, в машине у симпатичной Людочки. Хотя, надо сказать, обстановка к этому располагает: монотонная езда с почти колыбельным укачиванием, плюс усталость после полета, плюс водка и пиво, которые я употребил в аэропорту, плюс еще эта однообразная музыка из радиоприемника, плюс духота...

Я с трудом разомкнул слипшиеся веки и принял необходимые меры, чтобы не заснуть. Отключил приемник, опустил пониже стекло дверцы, чтобы меня обдувало ветром, затеял с Людой пустой разговор ни о чем...

Помогло.

И хотя временами я все же ловил себя на том, что клюю носом, но до станции «Ленинский проспект» успешно дотянул.

— Ну, до послезавтра! — сказала мне на прощание Люда, очаровательно улыбнувшись.

— А что будет послезавтра? — насторожился я.

— Как что? Очередной рейс.

— А-а, ну тогда — до послезавтра.

А мысленно я добавил: «Если для меня оно наступит в этом мире».

В метро был час пик. Народу в вагоне набилось, как сельдей в бочке, вентиляция не справлялась с духотой.

Я изо всех сил боролся с подступающей дремотой, но усталость все же одержала надо мной верх, и, вцепившись в поручень, я буквально на какой-то миг провалился в черную дыру беспамятства...

Глава 16

— Аль, вставай! Ну, вставай же! Что разлегся, как у себя дома?!

Господи, ну почему каждый перенос в новую реальность сопровождается насильственным пробуждением? Не дадут спокойно выспаться человеку! Можно подумать, что без меня этот мир обрушится в тартарары! Не-ет, люди, зря вы так думаете. Уж я-то знаю, что от моей скромной личности ничего не зависит. Сколько раз уже я менялся, а все вокруг, начиная от названий пива и кончая глобальной политикой, оставалось прежним...

— Встава-ай! Иначе нас сейчас застукают! И тогда будет плохо и тебе, и мне!

О, это что-то новенькое! Пожалуй, стоит открыть хотя бы один глаз...

Я лежал в постели в какой-то комнатке, скупо освещенной торшером. Пожалуй, это спальня. Причем опять дамская, если судить по всяким цветочкам тут и там, рюшечкам и салфеточкам. А также по тщательно подобранным в тон к темно-зеленым обоям плотным шторам.

А вот и сама владелица этой спальни. Нависла надо мной, как угроза выкидыша. И почти не одета. Вернее, совсем раздета. Но при этом ничуть не стесняется, что я на нее пялюсь спросонья. Значит, очередная жена или любовница. И, кстати, довольно симпатичная. Особенно, если не смотреть ей в лицо, а ограничиться обзором того рельефа, который открывается от шеи и ниже.

У-у, а ведь ты тоже в костюме Адама, Алька! Даже трусов на тебе нет. И вообще, налицо все признаки того, что перед тем, как заснуть, вы с этой подругой сдавали друг другу зачет по «Камасутре».

— Где я? — зевнув, осведомился я.

За моими плечами уже был богатый опыт таких вот пробуждений абсолютно в незнакомых местах и обстоятельствах, и я имел возможность выработать определенную тактику поведения. Если вот так, как сейчас, ты оказываешься в информационном вакууме, то одна из уловок заключается в том, чтобы задать этот вопрос сразу после пробуждения, а не спустя полчаса. Обычно люди списывают твое замешательство на то, что ты еще не отошел от слишком крепкого сна.

— Где-где! В Караганде! — сердито ответила обнаженная фурия, принимаясь лихорадочно собирать какие-то тряпки, разбросанные по всей комнате. — Ты еще спроси, кто я такая!..

Ну уж нет, дорогая незнакомка, это было бы напрасной потерей времени с моей стороны. А судя по твоей суете, мы в цейтноте.

— Одевайся! Через пару минут он будет здесь! — крикнула она, устремляясь куда-то за пределы комнаты.

— Он — это кто? — крикнул я ей вслед.

В принципе, дама должна была бы ответить мне, в соответствии с шаблонами, «дед пихто» или «конь в пальто», но ей, видимо, было не до шуток.

— Стрекозыч, кто же еще! — донесся ее голос. — Муженек законный... Должен был появиться только утром, а его черт несет среди ночи!

Ага, теперь понятно, подумал я, ища взглядом, во что бы одеться. Ситуация из анекдота: муж внезапно вернулся из командировки...

Через приоткрытую дверь было слышно, как в соседней комнате звенит стеклянная посуда. Наверное, любовь моя грешная решила замести следы нашей совместной вечернем трапезы. Представляю, как это было: ужин на двоих при свечах, шампанское, апельсины и конфеты, а уже потом — спальня и освоение «Камасутры»...

— Он что, вернулся из командировки? — предположил я, с трудом втискиваясь в слишком узкие штаны.

— Какой командировки? — Моя пассия появилась в дверях, уже в шелковом халате. — Из казино он вернулся, гад!.. Проигрался в пух и прах, что ли? Или сегодня крупье забастовку объявили?

Я встал с кровати и замер. Тело было не моим! Не могло у меня быть таких накачанных мышц и мощного торса. Хотя почему бы и нет? Если тут гражданин Ардалин вместо науки выбрал занятия в спортзале и анаболики, то в принципе, пары лет ему хватило бы для превращения в культуриста. Но мне непривычно будет управляться с таким телом. Это же все равно что с «Запорожца» пересесть на «Мерседес» или «Феррари». Не рассчитаешь движений — и, к примеру, снесешь вон тот торшер к чертовой матери, вдребезги...

— Ты что, одурел? — всплеснула руками хозяйка спальни. — И так времени нет, а ты все крушить вздумал? Не дай бог, Стрекозыч подумает, что здесь оргии устраивали!..

Не слушая бабские причитания, я подошел к окну и отдернул край шторы.

За окном было темно. Однако ухоженные дорожки не то в саду, не то в парке освещались яркими фонарями, сделанными «под старину», как столбы на пешеходном Арбате. Похоже, это дача. А точнее — загородный особняк. Вдалеке — мощный забор с воротами и будкой для охраны. Не иначе, как этот самый Стрекозыч — какой-нибудь крутой новый русский. Или госчиновник из числа «приближенных» лиц...

Только этого мне не хватало!

За воротами сверкнули автомобильные фары, и створки принялись медленно разъезжаться в стороны. На территорию особняка бесшумно въехал большой черный лимузин и подрулил к тому зданию, из окна которого я смотрел.

— А вот и твой Стрекозыч прибыл, — меланхолично сообщил я своей даме сердца.

— Ну, все! — спохватилась она. — Давай, выметайся отсюда через черный ход!..

— Может, лучше через окно? — ехидно осведомился я. — Как в анекдотах...

— Ой, да пошел ты со своими анекдотами! — отмахнулась женщина. — Не до юмора сейчас, пойми, Алька!.. Ты же Стрекозыча знаешь: убьет и не задумается!

Поддавшись ее панике, я кинулся было завершать свой туалет, но на полпути остановился.

Не нравился мне этот вариант, совсем не нравился. Какие-то мафиозники, разборки, казино, адюльтер... Традиционный набор атрибутов из современных отечественных сериалов. У меня даже нет желания выяснять подробности своей здешней биографии, которые привели меня в эту спальню и заставили переспать с этой любительницей мускулистых мужиков.

А раз так, то зачем время зря терять? Надо перебираться в другую реальность, которая наверняка будет интереснее, чем этот мир капитала... И если Стрекозыч действительно так крут, как утверждает эта перепуганная овца, то пусть он шлепнет меня прямо на месте преступления, так сказать.

Поэтому я не стал суетиться, а плюхнулся в кресло и, взяв со стеклянного журнального столика пульт телевизора, нажал кнопку включения. Настенный экран (плазменная панель площадью примерно два квадратных метра) полыхнул голубым пламенем, и из скрытых колонок бухнул оглушительный рок. Концерт «Металлики», по-моему. Самое подходящее зрелище для двух часов ночи.

— Да ты с ума сошел! — взорвалась дама в халате, пытаясь вырвать у меня пульт. — Через несколько секунд он будет здесь! И тогда нам — конец!.. Тем более что в последнее время он что-то заподозрил... Алик, ну перестань выделываться, как муха на стекле!

Я внимательно посмотрел на нее.

Помятое лицо с остатками былой роскоши в виде смазанной помады. Пятна от туши под глазами и комочки пудры на дрябловатых щеках. Шея с намечающимся двойным подбородком. Растрепавшиеся словно от сильного ветра волосы, крашенные в какой-то сиреневый цвет.

И эту женщину я еще недавно любил и ласкал?!

— Успокойся, пусик, — небрежно обронил я, убавляя громкость телевизора. — Ничего твой Стрекозыч нам не сделает. Подумаешь, поорет немного!.. Во всяком случае, удирать от него голышом по кустам я не намерен. И что ты так разнервничалась? В крайнем случае, даст он тебе развод, и все. Ну а мне, естес-но, набьет морду. Хотя еще посмотрим, как у него это получится.

— Что-о? — Рот, похожий на кровавое пятно, открылся на ее бледном лице сам собой. — Ты что — серьезно? «Развод»! Да он же...

В это время через приоткрытую дверь откуда-то снизу донесся звук отпираемого замка, и мужской густой голос громки осведомился:

— Рая, ты еще не спишь?

— Нy, все! — драматическим шепотом сообщила мне Рая. — Теперь ты отсюда не выйдешь!.. — Лицо ее исказилось в просительной гримаске. — Пожалуйста, спрячься в шкаф! Ну, я очень тебя прошу, Алик! Ты же у меня — самый лучший и любимый! Если тебе на себя наплевать, то меня хотя бы пожалей!..

Она настойчиво выталкивала меня из насиженного кресла.

A за дверью уже слышались шаги.

Что-то во мне дрогнуло. Действительно, и как я об этом не подумал? Мне-то что, если даже муж этой Раи решит выбросить меня в окно или пристрелить на месте? Благополучно отправлюсь в мир иной — но не в том значении, которое обычно придается этому словосочетанию, а в другом — а ей на это нельзя надеяться. Будет ползать в ногах у своего Стрекозыча, вымаливая прощение, но получая лишь удары и оскорбления.

— Ладно, — сказал я, одним движением оказавшись на ногах. — Притворимся молью-мутанткой.

Шкаф здесь был встроен в стену. Не шкаф, а целая кладовая, завешанная шеренгой платьев, юбок, блузок и прочих бабских нарядов. Я сел на корточки так, чтобы меня скрывали шубы и длинные кожаные плащи, а ноги замаскировал какой-то тряпкой.

В шкафу было темно, но звукоизоляция отсутствовала, и я услышал, как все тот же мужской баритон спросил:

— А че эт ты тут дурью маешься среди ночи? И с каких пор тебе стал нравиться этот грохот?

— Что ты, Вовик, — проворковал голос Раисы. — Мне он совсем не нравится, просто ничего путного по телевизору больше нет, а мне что-то не спится... А ты как съездил? Все нормально?

— Нормально, — со странной интонацией ответил Стрекозыч. — Все нормально, Рая. Только есть одна проблемка...

— Какая, Вовик?

— Да жена мне изменяет, — все так же спокойно сказал мужчина, и тут вдруг послышался звук резкой оплеухи. — Стерва!.. Где он, говори! Где?! Убью, потаскуха ты грязная!

Что-то загремело, словно отодвигали тяжелую кровать, потом послышался визг Раи:

— Кто тебе такое сказал, Вовик? Как ты мог подумать?.. Ты что — с ума сошел?

— Не придуривайся, ты ведь и так дура, — перебил ее мужской голос. — Думаешь, я — тоже дурак? Не-ет, ошибаешься, моя ненаглядная! Не зря я специального сыщика нанимал, не зря! Он-то мне и позвонил в казино. И все рассказал — и как вы в ночной клуб ездили, и как сюда потом приехали!.. Так что этот гад — еще здесь, не мог он никуда уйти, потому что я своих ребят заранее отправил сюда в засаду, и мимо них он бы не прокрался! Да выключи ты эту балаболку!

Наступила тишина — как удар по ушам после гремящей музыки. И теперь отчетливо было слышно, как в комнате вякнуло что-то металлическое.

И тут же Рая заголосила жалобно:

— Вовик, не надо! Вовик!.. Только не стреляй! Я тебе всё скажу, все, только не делай этого!..

— Ну? — сердито сказал муж. — Выкладывай.

— Все началось недавно... пару недель назад... И я не виновата, Вовик, он сам... он меня изнасиловал, понимаешь? Ты в тот вечер послал его отвезти что-то домой, а когда я открыла дверь, он набросился на меня, как зверь, и... Я сопротивлялась, царапалась, но ты же знаешь, какой он здоровый!..

— А почему мне сразу не сказала? Я бы разобрался с ним как положено...

— Я боялась, Вовик, честное слово, боялась! Он ведь пригрозил мне, что если я проболтаюсь... Он сказал, что тогда милиция получит все материалы про вашу компанию... И мне ничего не оставалось, кроме как попытаться спасти тебя...

— Ах, так он еще и стукач, значит? — взревел раненым зверем Стрекозыч. — А ты с ним, выходит, спала?! И принимала его в мое отсутствие! И поила кофе, коньяком — моим кофе и моим коньяком!.. А мне — ни слова, ни полслова?.. И ты думаешь, я куплюсь на эту лажу?

Выстрел прогремел неожиданно, и я вздрогнул. Потом еще один, и еще. Одновременно с этим послышался звук падения тела.

И сразу стало тихо.

Потом мужчина процедил сквозь зубы:

— Сдохни, с-сука!

Ну, что ж, пора и мне получить пулю между глаз.

Я открыл дверь шкафа и, путаясь в шубах, шагнул в комнату. После тьмы свет ослепил меня на какое-то мгновение, но я успел заметить в трех шагах от себя коренастого и очень морщинистого мужчину лет пятидесяти, с причёской ежиком, в сером костюме и с пистолетом в руке.

Рая лежала ничком у его ног, и полы ее халата распахнулись, обнажив целлюлитные бедра. На ковре под телом расалывалось темно-бурое пятно.

Увидев меня, мужчина вздрогнул и вскинул ствол в моем направлении.

— Я знал, что ты прячешься где-то здесь, — почти спокойно сказал он. — На колени, падла!

— Перебьешься, — сказал я ему в тон. — Думаешь, я ее действительно насиловал? Да твоя сучка сама на мне висла, как бусы! Хотя я ее трахал — не отрицаю. Много раз. И совсем недавно, прямо здесь, — я кивнул на развороченную постель. — Она аж стонала от наслаждения, представляешь!

Все это я говорил с одной-единственной целью: заставить его потерять над собой контроль.

На какое-то мгновение лицо мужчины застыло, как маска, но выстрела так и не последовало.

— Ах ты, щенок! — прошипел он сквозь зубы. — Я же взял тебя на работу, я платил тебе неплохие бабки, а ты решил использовать меня по полной программе? Что там эта тварь бубнила насчет какой-то твоей закладухи?

Я пожал плечами:

— Есть такое дело. Все сведения о неуплате налогов, тайных офшорах, отмывании денег... Взятки, подкуп, мошенничество... Уголовщина тоже есть. Солидная папочка.

Я говорил наобум, но, видимо, попал в точку. Хотя удивительного в этом ничего не было: какой крупный бизнес может быть в России без криминала?

А Стрекозыч все не стрелял. Интересно, почему его прозвали так? Из-за отчества Стрекозович, что ли? Или его фамилия как-то связана со стрекозами или стрекозлами?.. Хотя какая мне разница? Пусть быстрее стреляет, и, надеюсь, я больше никогда не увижу этого гнусного типа.

— И где же эта твоя папка? — спросил человек с пистолетом.

Тут до меня дошло.

Вот, значит, почему он не стреляет, а я-то, болван, ломаю перед ним комедию! Кто бы он ни был, это насекомое в пиджаке, но дело ему важнее оскорбленного мужского достоинства и желания отомстить за наставленные рога. Может быть, он и не верит, что я способен накопать на него компромат, но рисковать не желает.

— Послушай, Вовик, — сказал я, и лицо моего противника передернулось, как будто его укололи в задницу — видимо, он не привык к такому обращению с моей стороны. — Расслабься, я просто пошутил. Никаких документов у меня нет и не было, это все твоя... то есть, наша Рая выдумала сгоряча...

— Да? — притворился, будто сомневается Стрекозыч. — Ты не врешь мне?

— Чтоб я сдох! — искренне сказал я.

— Хорошо, — вдруг сказал он. — Я тебе верю.

И опустил пистолет.

Эх, подумал я, не видать мне сегодня быстрого переноси. А жаль. Смерть от выстрела — неплохая смерть. Особенно если у стрелка не дрогнет рука, и он попадет в сердце или в голову. Впрочем, тяжелое ранение тоже сгодится, потому что оно чревато потерей сознания, а, как я уже убедился, для старта в иной мир мне требуется любая отключка сознания: хоть засыпание, хоть обморок...

— Только мне придется тебя проверить, — сообщил мой собеседник. — Не обессудь: мне нужны гарантии... А ну, сядь на пол! Руки за голову!

Переход к приказному тону был таким резким, что я вздрогнул.

— Спасибо, я постою, — возразил я. — И вообще, мне пора идти...

И я сделал шаг к двери комнаты, вовсе не собираясь нападать на него.

В ту же секунду в мою правую ногу чуть выше колена что-то с силой ударило, словно это была чугунная баба, которой разбивают стены при сносе домов. Но это была пуля. потому что в тот же момент меня оглушил грохот выстрела, и в ноздри полез едкий запах пороха.

Потеряв равновесие, я рухнул на пол и скорчился от боли. Кровь тугими толчками выплескивалась из отверстия в брюках. Наверное, навылет, подумал я, стиснув зубы. Черт, он и тут меня переиграл! Обездвижил, но не убил. И даже сознание от такой боли не потеряешь — вполне терпимо... Единственное, что остается, — не перевязывать рану и истечь кровью.

— Отдыхай, Алик, — почти отеческим тоном посоветовал Стрекозыч, доставая из кармана миниатюрный мобильник. — Але, Подгузник? Ты мне нужен, и как можно быстрее... Я в своей загородной резиденции... Да, небольшая разборка... Что? Нет, много людей не надо... Возьми парочку, и хватит. И инструменты не забудь захватить, стандартный набор... Надо одному забывчивому память восстановить... Давай. Жду.

Похоже, я влип. И смерть меня ждет отнюдь не быстрая и не безболезненная. Что-нибудь вроде поджаривания живота нагретым утюгом.

— Я же сказал: у меня нет никаких документов против тебя! — сказал я, кривясь от боли, которая все больше разливалась по ноге.

— Ну и хорошо, если нет, — дурашливо осклабился Стрекозыч. — Тогда мы тебя просто прикончим, и все. А вот если они все-таки есть, только ты запамятовал про них — это хуже. Будешь тогда свои яйца на сковороде жарить и есть без соли...

Он брезгливо покосился на труп жены, из-под которого уже успела натечь порядочная лужа, отошел и сел прямо на кровать, не выпуская из рук пистолета и явно чувствуя себя в безопасности.

Потом взял с тумбочки пульт и включил телеэкран.

Музыкальная программа все еще продолжалась, только теперь крутили клип известной певицы, которая манерно качала бедрами:

Я уже не та, что была

еще вчера,

Я уже давно поняла,

что жизнь — игра...

Очень кстати, подумал я. Что называется, цитата в тему... Я ведь тоже — уже не тот, что был вчера, и позавчера, и еще раньше. И я тоже отношусь к своей нынешней жизни, как к большой, хотя и глупой игре.

«Кружит, кружит, кружит карусель...»

Ты права, красотка. Карусель все кружит и кружит, и у этой круговерти было только начало, но не видно конца. Помчится, когда я понял это, то сначала обрадовался, как дурачок. Ведь что значит — каждый день жить новой жизнью? Это же полная свобода от всего и от всех! То, к чему я так стремился в своей первой жизни. А тут — можно делать всё, что тебе вздумается. Не ходить на работу, какой бы важной она ни была. Просидеть хоть целый день в ресторане. Совершать самые нелепые поступки: например, ограбить банк или попытаться соблазнить любую приглянувшуюся тебе девчонку. Транжирить деньги, не думая о завтрашнем дне, потому что его для тебя все равно не будет, а следовательно, не будет и наказания за все твои прегрешения. А самое главное — теперь не надо бояться смерти, потому что ее для тебя больше не существует. Вернее, существует, но без трагических последствий в виде вечного небытия. Поэтому можно прыгнуть с Крымского моста в Москву-реку, мчаться на машине на огромной скорости по горной дороге — совсем как в компьютерной игре «Need for Speed», водить самолеты, воевать в Чечне. И не надо бояться пуль омоновцев, штурмующих офис фирмы, генерального директора которой я взял в заложники...

И я жил, как мотылек-однодневка, только, в отличие от него, возрождаясь каждый день заново, в новой роли и в новом месте. И что меня больше всего удивляет в Круговерти — за моими плечами уже почти полсотни вариантов, но ни один из них пока еще не повторялся дважды, даже приблизительно. Такому разнообразию можно только позавидовать. Словно тот, кто все это затеял, хочет ткнуть меня носом, как глупого щенка тычут в его собственное дерьмо: смотри, мол, как ты мог бы жить, если бы не валял дурака! Действительно, до сих пор мне везло с вариантами своей судьбы. Почти везде я был более-менее благополучен, имел работу, дом, семью, иногда даже — детей. Пару раз мне даже удалось стать знаменитостью: один раз — как шахматист в звании международного мастера, а другой — в ипостаси киноартиста (вот уж никогда бы не подумал, что во мне скрываются способности к лицедейству!)...

Только все это — напрасно, и что толку демонстрировать, каким я мог бы стать, если вернуться в свою первоначальную жизнь мне уже не суждено? Да и что я там буду делать, если в очередной раз после пробуждения окажусь подыхающим от потери крови наркоманом, убившим милиционера? Даже если меня там все-таки спасли, как-то не тянет отсидеть десяток (а то и больше) лет в тюрьме и выйти оттуда окончательно опустившимся типом.

Остается надеяться, что Круговерть никогда не закончится. И пока незримая карусель вертится, надо извлечь из этого максимум удовольствия.

Что я и делаю.

— А ты, оказывается, тот еще гусь, — неожиданно нарушил молчание Стрекозыч. — Я всегда говорил, что тихушники — самые опасные типы. Молчал себе, молчал в тряпочку, а в уме, значит, козни против меня, своего хозяина, строил? И заговорил-то теперь как! «Вовик»!.. Как будто я — твой дружок из подворотни!

Кровь впитывалась в ковер, по-моему, она текла все медленней и медленней. А обмороком и не пахло: только чуть-чуть кружилась голова. Вот что значит — натренированный, закаленный организм «качка».

Как же заставить его стрелять, как? Не терпеть же, в самом деле, издевательства доморощенных мастеров заплечных дел!

Мой взгляд упал на обломки разбитого мною торшера. Один из осколков абажура, самый крупный и смахивающий на кайло первобытного человека, лежал совсем неподалеку, возле кровати. Стрекозыч его наверняка не видел.

— А я не издевался над вами, — возразил я, делая вид, что боль становится нестерпимой, и потому я не могу спокойно лежать на месте, а корчусь и раскачиваюсь из стороны в сторону. — Просто я не знаю, как вас зовут... Неужели Владимир Стрекозович?

Он покосился на меня недоверчиво.

— А говоришь — не издеваешься!.. Можно подумать, ты меня сегодня первый раз видишь...

— Так оно и есть, — простонал я. — Я ведь — вовсе не ваш Алик.

— Да? А кто ты? Папа римский, что ли?

— Я брат вашего Алика, — выдавил я, понемногу, по сантиметру приближаясь к заветному стеклянному «кинжалу«. — Мы близнецы, но об этом мало кто знает. И пользовались этим, чтобы спать с вашей женой по очереди. Сегодня был мой черед, но мне не повезло, вы вернулись раньше времени...

— Чего-чего? — прищурился сидящий на кровати. — Что за туфту ты гонишь, придурок? — Потом он нахмурился. — Постой-ка... Это что же получается: вы мою Райку вдвоем пользовали, что ли? Да за такое я вас обоих урою, понял?!

К дому подъехала машина: было слышно, как скрипит гравий под ее колесами. Стрекозыч вскочил с кровати, распахнул окно и крикнул кому-то в темноту:

— Парни, сюда! На второй этаж!

В моем распоряжении была всего одна секунда, не больше, и я ее добросовестно использовал.

Когда мой «хозяин» закрыл окно и повернулся, я уже надвигался на него, замахнувшись осколком стекла, как ножом.

Напорное, вид мой был достаточно убедительным, потому что нервы у Стрекозыча не выдержали, и он выстрелил мне в грудь.

Вот, значит, как это бывает, успел подумать я, глядя почему-то в потолок, на фоне которого нарисовалось лицо моего убийцы, открывающее рот и что-то говорящее, но все более неразборчиво, а вот уже и резкость кадра пошла на минус, и я ухожу, ухожу, ухожу отсюда...

Что ж, жизнь здесь у меня не удалась. Но впереди их ещё — бесчисленное множество, и, возможно, когда-нибудь мы с тобой еще встретимся... Вовик...

Глава 17

Поначалу-то я дергался, пытаясь адаптироваться к постоянной смене своих ролей. Мне казалось, что лучше вживаться в новую реальность, чем пытаться доказать, что я — не тот, за кого меня все принимают. Поэтому, едва проснувшись, я сразу же старался определиться, кто я теперь, где нахожусь и кем мне приходятся люди, которые обнаруживаются в непосредственной близости от меня. В чем-то этот процесс аналогичен так называемому «большому бодуну», когда человек, очнувшийся утром с жуткой головной болью, пытается вспомнить, что с ним было накануне и где он, собственно, оказался. Мне в этом плане было легче: голова у меня никогда не болела. Даже если накануне мне ее проломили кирпичом.

И потом, в течение всего дня, я пытался всячески соответствовать. Старательно изображал мужа, отца и друга тех, кого видел впервые. Выполнял свой долг, исполнял обязанности — в меру своих возможностей.

Но однажды мне это надоело, и я сказал себе: «Хватит».

Что толку дергаться, как муха в паутине, если на следующий день все будет по-другому?

И тогда я зажил в свое удовольствие. Нет, я, конечно, все равно не рассказывал никому, «какая муха меня укусила». Я по-прежнему стоически надевал на себя маску себя-другого, но вел себя не так, как он. К сожалению, рамки одного дня не давали разгуляться по-настоящему, но с этим приходилось мириться. Лучшим способом насладиться свободой было сбежать куда-нибудь подальше. Если позволяют средства, улететь на самолете куда-нибудь (причем в полете желательно не заснуть!) и бродить по незнакомому городу, где меня никто не знает и, следовательно, не будет приставать со всякими претензиями. Жаль, что путешествия ограничивались, как правило, только своей страной — никто не успел бы оформить загранпаспорт и получить визу в другие страны за один день.

Правда, несколько раз мне удалось побывать и за рубежом — в рамках очередных воплощений. То я как шахматист участвовал в международном турнире в Пальма-де-Майорка. То, будучи ученым, я должен был выступать с лекциями в парижской Сорбонне.

Но такое случалось редко. В основном, центром всех моих жизней была Москва, а в ней всегда можно спрятаться от мнимых друзей, родственников и коллег по работе. Достаточно выбраться из дома (иногда — со скандалом, если домашние имели что-то против моей вылазки) и смешаться с толпой. Давно прошли те времена, когда я наивно пытался разыскать тех, кого знал по прежней жизни. Теперь я никого не искал. Даже сестру Алку, которая, как ни странно, в отличие от меня, менялась мало. Видимо, ей было на роду написано рано выйти замуж, нарожать энное количество детей и погрязнуть в пеленках, стирках и приготовлении борщей. Хотя, пожалуй, только от неё я мог бы получить исчерпывающую информацию о своей текущей жизни. Но зачем? Имело ли это смысл, если завтра опять все изменится?..

В результате я вновь был обречен на одиночество. Как и в первой жизни, только с тем отличием, что теперь люди постоянно окружали меня, но мне не было до них никакого дела. Подсознательно я все больше относился к ним, как к персонажам какого-то бестолкового и бесконечного телесериала, где каждая серия абсолютно не связана с предыдущей, а режиссер вводит все новых героев. Они ходили рядом со мной, они задевали меня локтем или боком, они были вроде бы реальными — и в то же время какими-то виртуальными, что ли. Складывалось впечатление, что все они существуют только один день, а завтра на их смену придут другие. В какой-то степени так оно и было. Если допустить, что все эти параллельные миры — компьютерные файлы, которые кто-то открывает, чтобы тут же закрыть, то, пока я, как курсор, мерцаю в одном из этих миров, другие для меня не существуют. Я никогда не задавался вопросом, что происходит с вариантами, в которых я уже побывал. Точнее — что там происходит с моим «двойником»? Возвращается ли его сознание на место или он остается никчемной пустышкой? Помнит ли он о том, что с ним было, или в его памяти возникает черная дыра?

Похоже, я этого никогда не узнаю.

Сегодня я был писателем. Собственно, только начинающим писать по-настоящему, а не упражняться в общих тетрадках на лекциях журфака. За плечами у меня была горстка статей в малотиражных печатных изданиях, парочка рассказов в малоизвестных журналах и один тощий авторский сборник, выпущенный издательством средней руки. На очереди был роман, который и должен был стать трамплином для того, чтобы окончательно утвердиться в литературе.

Единственное обстоятельство, которое этому препятствовало, заключалось в моей бытовой неустроенности. В этой реальности я обитал в коммуналке, и соседями моими были сестра Алка со своим многочисленным выводком, мужем-сантехником и его интеллигентнейшей матерью, которая и достала меня с самого утра, отловив на полпути между ванной и туалетом и заведя диспут о кризисе постмодернизма. С Алкой поговорить как следует не удалось, ибо она, видимо, уже не в первый раз опаздывала на работу, а ей еще надо было отвести в детсад младшенького и собрать в школу старшенького, а муженек ее приперся вчера поздно ночью на бровях после ликвидации последствий аварии в магистральном водопроводе и теперь изволил почивать под аккомпанемент собственного храпа. В старой, по-моему, еще дореволюционной, квартире все держалось на соплях, перегородки были чисто символическими, и в таких условиях работать я бы все равно не сумел, даже если бы и возникло у меня такое странное желание.

Вот почему я быстренько собрался, решительно отмел мольбы Алки сопроводить в сад ее Славика и отправился в люди.

Однако уйти далеко от дома я не сумел. Первый же круглосуточный магазинчик, попавшийся мне на пути, вызвал во мне какие-то неясные побуждения, и, приобретя в нем пару бутылок пива и пачку «Мальборо» (я-писатель курил, и организм мой властно требовал вливания в кровь никотина, хотя никогда не курившее сознание безуспешно пыталось подавить это порочное влечение), я приглядел уютную скамейку во дворике соседней «хрущевки», где и расположился под лучами весеннего солнышка.

Я сидел, глотая «Балтику номер три», и меланхолично обдумывал свои перспективы в связи с Круговертью. Перспективы были довольно безрадостными.

Прошел уже почти год с того злополучного дня, когда начались Круговерть. А переносы все продолжались, и не было надежды, что они когда-нибудь закончатся.

«А тебе хочется, чтобы это закончилось?» — спросил себя я. Ты веришь, что сможешь вернуться к нормальной жизни, когда не надо после очередного пробуждения ломать голову над окружающей действительностью и притворяться другим?

Не надо кокетничать с самим собой, Алька: нет тебе больше места нигде — ни в настоящей жизни, ни в одной из этих однодневок. Ты не хочешь разобраться, почему? Как говорят своим клиентам психотерапевты: хочешь, побеседуем на эту тему?

Что ж, изволь. Вот только допью бутылку и отравлюсь сигаретой.

Наверное, сначала надо подумать: в чем причина, что чудо случилось именно с тобой? Хотя... ты уверен, что у других все обстоит по-другому? Что, если все после смерти попадают в Круговерть? Говоришь: не может быть? А вспомни-ка случаи, когда окружающие тебя люди вели себя, мягко говоря, неадекватно. Естественно, ты не придавал лому особого значения — как сейчас многие не принимают всерьез странности в твоем поведении, когда ты допускаешь ляпы. Бывает, говорят они. Переутомление, заскок, слегка крыша поехала... Ничего, пройдет. И действительно — проходит. Потому что ты успел сориентироваться. Вот так же и другие, попав в другую реальность, вынуждены на ходу адаптироваться к ней. В крайнем случае, надо допустить, что это происходит лишь с некоторыми. Или со всеми, но не все это осознают...

Нет-нет, не о том ты думаешь, Алька. Все это не имеет значения по той же причине, что и вопрос, что такое Круговерть — вмешательство бога, эксперименты инопланетян или закон природы, который проявляет себя только после смерти индивида. А значит, не надо разбивать мозги на части, а следует воспринимать смену жизней как удивительное, загадочное, но все же несомненно существующее явление. Как птица, которая не знает законов аэродинамики, но, тем не менее, летает.

Надо, пожалуй, вспомнить свою «первую» жизнь. Кстати, вот еще одно возможное объяснение: а не является ли Круговерть следствием какой-то тяжкой психической болезни? Может быть, вовсе не было никаких прошлых жизней, и ты всегда существовал только здесь, а все, что ты якобы помнишь, — на самом деле не более чем продукт твоего воображения, который съехавший с катушек мозг утвердил в качестве реальности?

Нет, так мы далеко не уйдем.

Ты должен сосредоточиться, должен!..

Итак, «настоящая» жизнь. Сначала тебя интересовало многое, даже слишком многое, но всякий раз ты быстро охладевал к своим увлечениям. Ты все больше становился инертным и равнодушным субъектом, которого ничего не интересовало по-настоящему, и в итоге сам себя загнал в тупик. В каменный мешок, из которого нельзя выбраться, а можно только однажды в отчаянии разбить себе башку о стену. Откуда в тебе взялась эта гнилая философия? Почему ты стал жить, руководствуясь глупой поговоркой: «Лучше идти, чем бежать; лучше стоять, чем идти; лучше лежать, чем сидеть; лучше спать, чем лежать»? Неудивительно, что закономерным окончанием этой стратегии стало «Лучше умереть, чем спать» (кстати, что значит — лучше? Для кого лучше?).

Может быть, я слишком рано столкнулся со смертью и осознал, что когда-нибудь умру и я, а поэтому ничто в мире не имеет смысла? Ну и что? Разве я один такой? Каждый в дошкольном возрасте переживает нечто подобное, но ведь никто потом не сходит из-за этого с ума. Или все дело в эмоциональном шоке? Все-таки я не просто осознал угрозу смерти, но и лишился самых дорогих мне людей... Однако этот шок быстро прошел, потому что через несколько лет я забыл родителей и уже не мог представлять их себе такими, какими они были на самом деле...

Так почему же, черт возьми?!

Я прикончил вторую бутылку, швырнул ее в кусты акации рядом со скамейкой и потянулся за следующей сигаретой.

Нет, что-то большее стояло за моим нежеланием жить так, как живут все. Они-то ежедневно, ежеминутно и ежесекундно барахтаются, как лягушки в сметане, пытаясь изменить этот мир, сделать его лучше — а, точнее, загнать его в рамки своих представлений о том, каким он должен быть. Я же всегда предвидел, что подобные попытки обречены на провал. Что из них либо вообще ничего не выйдет, либо выйдет такое, чего сам реформатор мироздания не хотел и не ожидал. По принципу: «Коротка у стула ножка — подпилю ее немножко». А потом — другую ножку, третью, чтобы идеально выровнять их. В результате оказывается, что на стуле сидеть невозможно ввиду полного отсутствия ножек...

Но если бессмысленно менять весь мир, то стоит ли предпринимать более мелкие действия? Ведь каждое из них, так или иначе, направлено на изменение существующего порядка. Многие решают для себя эту проблему тем, что перестают думать о мире и сосредотачиваются только на себе, ставя перед собой вполне достижимую цель в виде благополучия и удовольствий.

Но для меня и это было бессмысленным в полном соответствии с философским постулатом о невозможности объять необъятное. А ведь ублажение самого себя не имеет пределов, так же как и познание Вселенной. Гурманы не в состоянии перепробовать все блюда на Земле, любители музыки не способны освоить весь массив произведений, накопленный человечеством за все время его существования. То же самое можно сказать и о книголюбах, и о модниках, и о любителях крутых тачек, и о тех, для кого главное в жизни — секс. Так стоит ли гоняться за тем, чего достигнуть нельзя в принципе?

Ну да, можно жить и по-другому. Стремиться внести свою лепту в карабкание человечества к вечно отодвигающемуся пределу всех стремлений. Оставить после себя что-то, из-за чего тебя будут вспоминать потомки: книги, фильмы, музыку, спортивные рекорды, здания, города, законы, храмы, войны. Или, если ты не способен на великие свершения, — хотя бы детей, желательно — талантливее и умнее тебя. Но ведь и в этом смысла не больше, чем в муравейнике, который на протяжении многих лет строят и оберегают от всяческих угроз трудяги-муравьи. Рано или поздно твое наследство будет разрушено, испоганено и переврано поумневшими потомками. Или просто забыто. Спросите у любого обычного человека, помнит ли он великие достижения шумерской культуры. Или кто построил пирамиду Хеопса. Или кто такой Шамполион... Если бы не школьная программа по литературе, то вполне возможно, что та же участь постигла бы Фета, Тютчева, Гончарова и иже с ними, ничего, кроме зевоты, не вызывающих у современных тинейджеров. Еще немного — и новое поколение забудет Маяковского, Бальмонта и других классиков недавнего прошлого. «Нет, весь я не умру»... Еще как умрете, Александр Сергеич! И не только вы, но и каждый из нас. Вопрос — лишь во времени...

К чему же мы пришли в результате этих рассуждений?

Вот ведь поганая способность «растекаться мыслью по древу»! Казалось, что еще немного — и наклюнется внутри меня озарение, но замкнуло в мозгу какие-то другие нейроны и перцепсы — и вывод так и не родился. Поговорил, называется, сам с собой...

А что, если зайти с другого конца? Например, вычленить наиболее типичные признаки феномена моих перевоплощений и на этой основе попытаться сделать вывод. Поэтому оглянись мысленно и скажи: что тебе бросается в глаза в Круговерти?

Хм... Ну, во-первых, то, что пребывание в каждом варианте ограничено одним днем. Точнее — периодом, пока твое сознание бодрствует. И что из этого? Кто-то хочет, чтобы ты успел перебрать как можно больше вариантов своей судьбы за относительно короткий срок? Но раз так, то, следовательно, цель всей этой свистопляски заключается в том, чтобы оказать на тебя определенное воздействие. Перевоспитать тебя. Изменить твое отношение к миру, к другим людям и к себе. И показать, что ты неправильно прожил свою первую жизнь. А затем — что? Дать тебе второй шанс, вернув туда, откуда ты пришел, только со смещением во времени? Или оставить тебя в том мире, который тебе придется больше всего по душе?

Бр-р-р... Страшновато, если это действительно так. Потому что попахивает эта гипотеза церковным ладаном и запахом серы. Потому что никто в мире, кроме потусторонних сил, не способен провернуть такое дельце. Хотя это вселяет определенную надежду. Ведь если твои рассуждения верны, то сойти с карусели можно. Только для этого не надо, как идиот, относиться к каждому пребыванию в той или иной «шкуре» с полнейшим равнодушием, а следует проживать ее так, будто именно она и есть твоя настоящая жизнь. При этом надо, соответственно, демонстрировать полный отказ от пофигизма и творить добро, добро, добро — как можно больше добра для окружающих. Как известно, боги любят тех, кто бескорыстно помогает своим ближним...

А ты расселся тут и жрешь пиво, скотина, вместо того чтобы осчастливить мир добрыми делами. Нет уж, милок, коли хочешь добиться избавления от скитаний, то отправляйся домой и устрой там генеральную уборку. Приготовь к приходу Алки вкусный ужин и угости им все ее семейство. Помоги Алкиной свекрови разобраться в хитросплетениях современной литературы. Вычисти до блеска унитаз и раковину на кухне. Знаю, знаю: противно все это и не имеет смысла, но ведь мир так устроен, что за все надо платить — либо постфактум, либо авансом...

Я решительно встал, огляделся и замер.

За кустами, у подъезда, стоял темно-синий «Фольксваген». Точно такой же, какой был у меня накануне. В той жизни я был временно безработным и зарабатывал на хлеб частным извозом. На переднем левом крыле виднелась свежая царапина — точно такая же, которой я вчера наградил свою машину, выгоняя ее из гаража-«ракушки» и прочертив крылом о железную дверь (мои водительские навыки благодаря Круговерти существенно повысились, но не до уровня высшего пилотажа).

Я подошел к машине и остолбенел.

Номерной знак «Фольксвагена» был тоже мой вчерашний!

Я заглянул внутрь салона. Все совпадало — и чехлы на сиденьях, и чертик, болтающийся на зеркале заднего вида. Блин, это действительно была та самая машина, на которой я ездил вчера до тех пор, пока меня не убили.

Напрягая зрение, я попытался разглядеть сквозь стекло дверцы, не остались ли в салоне пятна крови на водительском сиденье. Хотя, даже если это была та же самая машина, то откуда бы они взялись в этой реальности?

— Ну, и что мы там высматриваем? — недружелюбно спросил чей-то голос позади меня.

Я повернулся — и вновь оцепенел.

Это был он, в этом не было никаких сомнений. Хотя вчера я видел его только при слабом свете уличных фонарей и фар встречных машин, но это лицо со злыми узкими глазами и скошенным лбом запечатлелось в моей памяти.

В предыдущей жизни я подобрал его на Хорошевском шоссе. Скорее от скуки, чем ради денег. Он попросил отвезти его на Силикатную улицу и сказал, что покажет дорогу. Мы долго крутились по каким-то глухим переулкам, полуосвещенным безлюдным улицам и проездам, где ничего не было, кроме бесконечных гаражей, автозаправок и высоких бетонных заборов. Всю дорогу этот субъект вел себя вполне прилично: травил анекдоты, рассказывал о том, как работал где-то на Севере. Только иногда странно умолкал среди фразы и еще часто оглядывался назад, словно проверяя, нет ли за нами слежки. Ему было лет сорок, он был невысокого роста и довольно щуплого телосложения, поэтому у меня не возникло особых опасений.

Мы ехали по конкретному адресу, но потом он сказал, что знает путь короче, и я послушно свернул куда-то вбок, на грунтовую дорогу, вилявшую по пустырям, захламленным разнообразным промышленным мусором. Даже тогда я не принял мер предосторожности — собственно, мне было все равно, потому что за время Круговерти я разучился бояться чего бы то ни было.

Когда дорога привела к узкому мостику через какую-то мелкую речушку и справа и слева нас обступили заросли кустов и деревья, я притормозил, и в ту же секунду мой пассажир неожиданно ударил меня кулаком в лицо, а потом набросил на мою шею удавку и принялся душить меня. Некоторое время я пытался сопротивляться, но силы быстро покинули меня. Я думал, что он меня задушит, и на этом все закончится, но мерзавец оказался садистом. Видимо, он решил извлечь из данной ситуации максимальное сочетание приятного с полезным. Когда я был близок к обмороку, он выволок меня из машины, швырнул на землю и принялся лупить, вооружившись какой-то железякой. Причем — не по голове. Для начала он перебил мне правую руку и колено, потом пинками сломал пару ребер. Боль была страшная, но недостаточная для потери сознания. И только когда трава подо мной обильно пропиталась кровью, он размахнулся что было сил и, наверное, проломил мне череп...

Разумеется, того, что случилось вчера, в этом мире могло и не быть, а сам этот тип мог оказаться вполне добропорядочным гражданином. Но, услышав его голос за спиной, я испытал странное ощущение того, что кошмар каким-то образом продолжается, и меня застрясла невольная дрожь.

— Ваша машина, случайно, не продается? — сказал я первое, что пришло мне в голову.

— Нет, не продается, — сказал он, покручивая на пальце ключи.

Мои ключи, все с тем же брелоком в виде африканской маски из красного дерева. Еще одно совпадение? Не слишком ли их много?

Он смотрел на меня, и в его по-азиатски узких глазах не было узнавания. Конечно, он видел меня первый раз в жизни. И все-таки в его манере держаться явно имела место какая-то настороженность.

Что ж, сказал я себе. Вот тебе подходящий случай изменить свое отношение к миру.

— Жаль, — посетовал я. — А то я давно хотел приобрести себе именно такой «Фолькс». Говорят, у него очень экономичный движок...

Потеряв ко мне всякий интерес, он молча отпирал дверцу, и тогда я сказал:

— А вы не подбросите меня в одно место?

— Отвали, приятель, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне некогда. Срочные дела, понимаешь?

— Да тут недалеко будет, — сказал я. — Улица Силикатная, дом четырнадцать...

Тот самый адрес, который вчера называл мне он.

Спина узкоглазого вздрогнула. Он резко повернулся и внимательно оглядел меня с головы до ног.

— Что ж, это мне по пути, — после паузы сказал он внезапно охрипшим голосом. — Садись. Но учти: меньше «стольника» с тебя не возьму. Бензин нынче дорогой...

Значит, все-таки это был он, тот самый вчерашний убийца.

Ну и что мне делать? А что еще остается, кроме как сесть с ним в машину? Не знаю, как у него обстоит с документами, но он вполне мог состряпать доверенность от имени того, кому еще вчера принадлежал «Фольксваген» и кого он убил в этом мире вместо меня. И если я обращусь в милицию или к инспектору ГАИ, то, возможно, мне удастся доказать, что этот тип развлекается охотой на одиноких водителей. Но это будет не сразу и вряд ли тебя это удовлетворит.

Вспомни, как он убивал тебя вчера.

— Ну так ты едешь или как? — осведомился он через гостеприимно распахнутую дверцу.

— Еду, еду, — откликнулся я и сел в машину.

В этот раз он не рассказывал анекдоты, только время от времени косился на меня исподлобья. Мы вырулили из двора в переулок, выбрались на широкий проспект, забитый потоком машин, и он выбрал средний ряд. Ехал он аккуратно, с тщательным соблюдением скоростного режима и прочих правил движения.

Понятно почему. Не очень-то захочется общаться с сотрудниками службы безопасности движения, если накануне угнал машину, и не просто угнал, а предварительно зверски расправился с ее владельцем. Наверное, кто-то и в этой реальности попался ему вчера вместо меня. А труп он наверняка зарыл или утопил в речушке, чтобы его жертву не сразу нашли...

— А что там, на Силикатной, находится? — вдруг осведомился он, не отрывая взгляда от дороги.

— Да ничего особенного, — пожал плечами я. — Промзона, гаражи...

— А ты на кой туда едешь?

— Машину у меня вчера угнали, — не без злорадства сообщил я. — Говорят, ее вчера там видели.

Он покрутил головой:

— И хорошая машина была?

— Ага, — невинным голосом подтвердил я. — Синий «Фольксваген». Точь-в-точь такой же, как у вас...

Он заметно напрягся.

— И вообще, — продолжал я, — в последнее время в городе прямо какой-то маньяк действует. Угоняет исключительно «Фольксвагены» и исключительно синего цвета. А водителей убивает... Кстати, а вы не боитесь, что этот негодяй возьмет и вас на заметку?

— А чего мне бояться? — нахмурился он. — Слухи все это! Никакой угонщик на такой дряхлый драндулет не клюнет. Слышишь, как клапана стучат?

— Ну, это ерунда, — отозвался я. — Клапана отрегулировать можно. Зато — немецкая сборка. Такая машина ещё два десятка лет проходит...

— Что верно, то верно, — согласился он.

Мы свернули с проспекта на Кольцо, и я заметил, как мой спутник словно мимоходом потрогал свой правый карман.

Скорее всего у него там нож. Своими намеками я, наверное, уже насторожил его, и на Силикатной улице он изберет испытанную схему: объезд «короткой дорогой» по пустырям, а я, конечно же, не буду возражать. Даже днем в том месте наверняка не будет лишних свидетелей, и, видимо, он рассчитывает воткнуть мне нож под ребро, чтобы потом сбросить мой труп в реку. Или засунуть в багажник и вывезти подальше за город, где меня можно будет закопать или сжечь в костре.

Только он не предполагает, что я уже знаю все эти штучки-дрючки. Вчера, едва проснувшись в этой машине, я полазил бардачок и карманы в дверцах и знаю, что рядом со мной в дверце лежит хороший увесистый гаечный ключ на сорок. Ну-ка, где он?.. Ага, как и следовало ожидать, лежит на своем месте, прикрытый промасленной тряпкой.

И я уже видел мысленно, как это будет.

Когда машина будет ехать по пустырю, я постараюсь опередить бандита и первым ударю его по башке этим ключом, завернутым в тряпку. Не очень сильно, чтобы он потерял сознание. Потом я остановлю машину, вытащу его на траву и буду бить точно так же, как накануне он избивал меня... или другого бедолагу, не суть важно. Я просто убью его так, чтобы этот зверь испытал на себе, какую боль чувствуют его жертвы перед смертью.

Собственно, это можно сделать и не дожидаясь, пока мы приедем на пустырь. Вот остановится он перед светофором на красный свет — и проломи ему череп парой сильных ударов. В этом случае поизмываться над ним уже не придется, но зато нападение окажется для него неожиданным. Он же не знает, что тебя не пугает ни арест, ни расстрел на месте.

Вот только до конца ли ты уверен, что рядом с тобой — преступник? Его реакция на твои высказывания может означать что-нибудь другое. Или тебе, зачарованному столькими совпадениями, в его поведении уже все начинает казаться подозрительным...

Я протянул руку и открыл бардачок.

В ту же секунду узкоглазый резко захлопнул его и гневно ощерился на меня:

— Не лазь по чужой машине! Тебя что, в школе вежливости не научили?

— Извините, — смиренно сказал я. — Я просто хотел посмотреть, есть там у вас подсветка или нет...

— Спрашивать надо, а не руки распускать! — проворчал он.

— А вы очень аккуратно ездите, — перевел я разговор на другую тему. — Где ж тогда крыло царапнули?

— Да это еще до меня царапнули, — махнул рукой он. — Прежний владелец. А у меня все руки не доходят ее заделать.

Ну да, как же — «до меня»! Царапина свежайшая, так что не надо меня дурить, дядя.

— Может, познакомимся? — предложил я. — Меня зовут Алик. А вас?

Он неуютно поерзал на сиденье и чересчур резко вильнул рулем, объезжая канализационный люк на проезжей части.

— А тебе не все ли равно? — грубовато сказал он наконец. — Или ты собрался до конца жизни эксплуатировать меня в качестве личного шофера?

— Конечно, нет. Ладно, не хотите — как хотите... По доверенности ездите?

Он бросил на меня откровенно-злобный взгляд.

— Слушай, парень, а тебе не кажется, что ты задаешь слишком много вопросов?

— Почему бы и нет? — пожал плечами я. — Профессия такая..

Он аж съежился весь от моих слов.

— Какая?

— Служебная тайна, — подмигнул я.

— Понял, — отрывисто сказал он и замолчал.

Я нарочно отвернулся в окно, давая ему возможность бросать на меня исподтишка короткие оценивающие взгляды.

Теперь я был уверен, что не ошибся в своих выводах. Рука моя нащупала скользкую холодную ручку ключа в дверце.

Вот сейчас, на том перекрестке, где светофор переключается с желтого на красный... Машин там не очень много, так что вряд ли кто-то из водителей успеет выскочить и помешать мне расправиться с ним.

Так. И встали мы очень удобно, между двумя грузовиками-фургонами, этакий укромный уголок. Можно даже, прикончив его, спокойно удалиться во дворы.

Он затормозил и застыл, как статуя, вцепившись в руль обеими руками так, что костяшки пальцев стали иссиня-белыми. По лбу его полз ручеек пота, хотя в машине было не жарко.

Я прикрыл глаза.

Мне надо было сейчас вспомнить, как он пинал меня вчера своими тяжелыми башмаками, как по-мясницки хекал при каждом ударе, ломающем мои кости, как сладострастно постанывал, когда затягивал на моей шее удавку.

Но в голову лезло почему-то совсем другое.

Вот он, момент истины, думал я, стиснув зубы от ненависти и отвращения к себе. Если Круговерть была задумана как средство твоего перевоспитания, то лучше проверки на гуманизм придумать нельзя. Видимо, именно сейчас в приступе благородного снисхождения я должен простить этого мерзавца и отпустить на все четыре стороны. Те, кто организовал чудо, все правильно рассчитали. Они знали, что я не смогу убить этого мерзавца.

— Поехали, — сказал я чужим голосом, когда грузовики справа и слева от нас тронулись, а он замешкался, потому что глядел в зеркало заднего вида — наверное, проверял, нет ли за нами слежки.

Мотор «Фольксвагена» взвыл, и мы понеслись, обгоняя попутные машины. Краем глаза я следил за спидометром.

60... 80... 90...

Пожалуй, достаточно. Жаль, что я могу не увидеть, чем это все закончится.

Сбоку промелькнул указатель поворота с надписью «Улица Силикатная».

Впереди, у обочины дороги, стоял белый «Форд» с «мигалкой» на крыше и синей надписью на дверцах: «Инспекция дорожного движения». Инспектор стоял спиной к нам, поглощенный проверкой документов у водителя красных «Жигулей».

Упершись ногами в дверцу, я вцепился в руль и резко рванул его на себя, вправо.

Человек за рулем что-то завопил и ударил по тормозам, но было уже поздно.

С хрустом железа и стекла наша машина ракетой ударила в «Форд», и сильнейший удар бросил меня головой в лобовое стекло.

Глава 18

— Здорово, цирюльник, — сказал смутно знакомый мужской голос в трубке «мобильника».

— Здорово, — в тон говорящему ответил я.

— Есть работа, — лаконично сообщил голос.

Ну, наконец-то, подумал я. С утра парюсь над вопросом, чем я в этом мире занимаюсь, и до сих пор ответа не получил.

Мало того, что сегодня проснулся я в гостинице, причем не в каком-нибудь «Национале», а в двухзвездочном «Золотом колосе», так еще и оказалось, что зовут меня тут Стрельников Виктор Михайлович, в графе «Профессия» регистрационной анкеты указано «самодеятельное творчество», в паспорте год рождения — не мой, а вместо штампа с адресом постоянного жительства подклеен листок о временной регистрации по наверняка не существующему адресу, потому что не представляю я, что где-то в Валдайской (??) области может иметься село под названием Черт-на-Куличках.

Вещи у меня оказались тоже какими-то анонимными. Стандартный набор одинокого мужика — не то командированного, не то выгнанного из дома стервой-женой. По барахлу мне удалось определить лишь то, что я люблю носить солнцезащитные очки и бриться опасной бритвой: очков разных форм и типов в моем чемоданчике оказалось с десяток, а бритв — аж четыре штуки.

Был еще мобильник, и я потратил полчаса на его изучение, но ни один из номеров (тоже первый раз с ними сталкиваюсь), зафиксированных в его памяти, почему-то не отвечал.

Пришлось пойти шляться по городу. К счастью, деньги у гражданина Стрельникова имелись — правда, почему-то долларами, тощая пачечка сотенных купюр, перетянутая аптечной резинкой.

Этот звонок меня достал, когда я сидел в одном кафе на Тверской, беззаботно потягивая холодное пиво и разглядывая осенний пейзаж за окном.

— Какая работа? — спросил я.

— Как всегда, — откликнулся голос. — Инструмент надеюсь, с тобой?

— Смотря что ты имеешь в виду, — осторожно сказал я.

— Ладно, это твои проблемы, — заявил голос. — В конце концов, купишь в любой галантерее... Короче, так. Есть один человечек, которого надо побрить. Работа не сложная, но оплата — по высшему тарифу. Сделаешь?

Так вот для чего мне нужны бритвы, подумал я. Хм, вот уж не думал, что в наше время существует такая профессия, как парикмахер по вызову. К тому же, никогда я не брил других, тем более — опасными бритвами.

— Нет-нет, я — пас, — мирно сказал я.

— Чего-о? — протянули в трубке. — Ты что, решил завязать, что ли?

— Типа того, — решил уйти я от прямого ответа. — По крайней мере, сегодня. Ты мне лучше завтра перезвони, ладно? Завтра я побрею тебе хоть кактус. А сегодня — извини, не могу...

— Да че ты мне пургу гонишь? — взбеленился мой невидимый собеседник. — Ты че, не въезжаешь? Человечка надо побрить сегодня, а не завтра, потому что завтра его уже будет поздно брить. Завтра меня самого могут побрить! В морге!..

Стоп-стоп-стоп, сказал я себе. Что-то не похоже это на вызов брадобрея на дом. Да от такого разговора криминалом попахивает! Наверняка Цирюльник — не профессия, а кличка. Тогда, значит, бритву я должен пустить в ход, чтобы лишить человека не растительности на лице, а лица как такового. Вместе с головой...

Ну вот, докатился я и до киллерства. Странная реакция Круговерти на мои намерения творить добро, занимать активную общественную позицию и всякие уси-пуси.

— Кстати, ты тоже в этом замазан, — продолжал голос в трубке, и лишь теперь я понял, кому он принадлежал. Бизнесмен Вовик по кличке Стрекозыч — вот кто это был. Тот самый, который застал меня в спальне своей любвеобильной жены и расстрелял в упор. А здесь я, выходит, выполняю его «особые поручения». — Человечек слишком много знает о нас с тобой, и если мной займутся менты, то они и тебя из-под земли достанут... Поэтому пораскинь мозгами, Цирюльник: работать тебе сегодня все-таки придётся. И не вздумай ложиться на дно: ты же знаешь, я тебя везде найду, не хуже ментов.

В конце концов, подумал я, почему бы и нет? Наверняка «побрить» надо кого-нибудь из таких же «авторитетов», как Вовик. Разве это не праведная миссия — очищать землю от всякой скверны? Разумеется, не с помощью бритвы — это я вряд ли смогу. Что-то другое придется придумать, чтоб рук не замарать...

— Ладно, Вовик, — сказал я. — Считай, что ты меня убедил. Где встретимся?

— А на хрена? — удивился Стрекозыч. — Лишний раз засветить меня хочешь, что ли? Я тебе сейчас перегоню по мобильнику фотку человечка, и эсэмэску с наводкой. А дальше — работай. Как дело сделаешь — звякни, только не мне, а, скажем, Тихушнику. Он же тебе гонорар передаст. Заметано?

— Заметано, — уныло сказал я. — А...

— А за Вовика еще ответишь! — перебил меня голос. — Обурел вконец, коз-зел!

И ухо мое принялись буравить короткие гудки.

Фотка и SMS-сообщение пришли через несколько минут. Я запустил просмотр фотографии на экранчике мобильника — и чуть не свалился со стула.

И памяти тут же всплыло: «Ну, до послезавтра!» — «А что будет послезавтра?» — «Как — что? Очередной рейс!»...

Вот и свела нас опять с тобой Круговерть, прелестная стюардессочка по имени Люда. Только не для совместного полёта в составе экипажа пассажирского авиалайнера, а для того, чтобы я тебя убил, потому что в этом мире ты оказалась на пути у бандитов в лице Вовика. И теперь, судя по твоим координатам, ты не разносишь прохладительные напитки пассажирам, а имеешь какое-то отношение к инспекции по налогам, пошлинам и сборам. Потому что именно там я должен тебя подкараулить сегодня вечером, проводить до дома и чикнуть по твоему точеному горлышку лезвием бритвы — к сожалению, совсем не оккамовской...

И не знаю, как насчет «бритья», а встретиться с тобой мне придется. Иначе завтра к тебе придет какой-нибудь другой «парикмахер», который не только ни разу не летал с тобой в одном самолете, но и в глаза тебя раньше никогда не видел.

* * *

Она вышла из инспекции, когда я уже изрядно продрог от ветра с дождем и искурил почти весь свой запас сигарет.

Она была в черном кожаном плащике до колен, в строгих черных брюках, с другой прической — и, в принципе, с другим лицом. От той Людочки, которая подвозила меня когда-то на своей машине, осталась лишь слабая, бледная тень. Эта Люда ступала уверенно, держала голову высоко и смотрела на мир так, будто ей все были что-то должны.

Я пошел ей навстречу, опасаясь, что у нее есть и тут своя машина, и тогда я ее упущу. Если бы она меня узнала (хотя внутренне я понимал, что на это глупо надеяться), то проблема отчасти решилась бы сама собой. Однако она уделила мне не больше внимания, чем лужам, в которые старалась не ступать своими черными ботиночками — кажется, они называются у женщин ботильонами? — и я, оставшись у нее за спиной, зачем-то закурил от волнения ещё раз, хотя в горле уже першило от никотина, и пошел за ней.

К моему облегчению, она направилась не к машинам на стоянке, а в сторону метро.

Пока я ждал ее, у меня в голове крутилось множество вариантов сближения — от самых дурацких, предполагавших создание видимости ухаживания за красивой незнакомкой, до натужных попыток как-то объяснить необходимость нашего разговора. Однако сейчас все они вылетели из моей головы, и я просто плелся за Людой по пятам, тупо разглядывая ее ботильоны.

Она была явно не из тех представительниц прекрасного пола, которые ждут не дождутся, когда с ними на улице познакомится потенциальный жених. К тому же, здесь у нее вполне могла быть полноценная семья с мужем и детьми.

Случай представился мне уже в вестибюле метро. Кассир отвергла пятисотрублевую купюру Люды со словами: «У меня нет сдачи, девушка!»

— Что значит — у вас нет сдачи? — с возмущением спросила Люда (я буквально дышал ей в затылок). — Меня это абсолютно не интересует! Вот вам деньги, и будьте добры со мной рассчитаться!

— Очень умная, что ли? — сказала старуха-кассирша из-за мутного стекла. — Ты бы еще с тысячей пришла! У меня таких, как ты, знаешь, сколько за день проходит? И всем подавай сдачу! А где я вам возьму мелкие деньги — рожу, что ли?

Побледнев, Люда открыла рот, чтобы излить на обидчицу праведный гнев, и в этот момент я тронул ее за локоть.

— Я вам разменяю, — предложил я. — Как вам лучше — по сотне или пятидесятками?

Хорошо, что еще днем я поменял свои «баксы» на рубли и умудрился их не потратить.

Люда сердито покосилась на меня, хотела сказать что-то резкое, но потом пожала плечами:

— Ну, хорошо, давайте... Только это все равно безобразие! Они обязаны иметь любые деньги! А я не обязана бежать куда-то менять...

— Все мы никому ничего не обязаны, — искренне сказал я.

— Спасибо, — буркнула она, отворачиваясь к окошку кассы и, видимо, считая наше общение исчерпанным.

Однако теперь-то я имел полное право обращаться к ней.

И сделал это, когда ступил вслед за Людой на дорожку эскалатора.

— Кстати, — сказал я, еще не зная, что я скажу дальше (анекдот? историю из своей жизни? спросить, как ее зовут? что может быть в этой ситуации кстати?), — кстати, у вас сзади спина чем-то испачкана. Позвольте?

И, не дожидаясь ответа Люды, принялся усиленно «оттирать» несуществующее пятно на лоснящейся коже ее плаща.

— Вы такой внимательный, — усмехнулась она, оглянувшись на меня снизу вверх. В ее устах это звучало как если бы она обозвала меня наркоманом. — Вы со всеми такой внимательный или я вас интересую как предмет сексуальных домогательств?

Да, характер в этом круге «карусели» у нее был — не сахар. Этакая стервочка, твердо знающая, что все бабы — шлюхи, а все мужики — сволочи.

— Да нет, — пожал плечами я. — Вы меня вовсе не интересуете, гражданка. Во всяком случае — как женщина.

— А-а, — сказала Люда. — Понятно. Что — проблемы с налогами?

— Никаких проблем у меня нет. Это, простите, у вас — проблемы. И очень неприятные.

— То есть? — нахмурилась она. — Вы вообще — кто?

Я вздохнул.

— Вы же мне все равно не поверите вот так, сразу... Может быть, присядем на перроне на скамеечку? А то на эскалаторе не удобно вести серьезные разговоры...

— Еще чего! Не собираюсь я с вами рассиживаться на скамейках. Мне домой надо, понятно?

— Люда, не надо со мной так...

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Именно это я и хочу вам рассказать, а вы ерепенитесь.

Эскалатор закончился, и мы сошли на перрон станции.

— Ну, хорошо, — явно колеблясь, сказала Люда. — Только садиться не будем, свободных мест на скамейках все равно нет... Давайте просто отойдем в сторону. — И она прислонилась плечом к мраморной колонне. — Я вас слушаю. И не забудьте представиться для начала.

— Вообще-то меня зовут Альмакор, — сказал я, — а фамилия — Ардалин. Но паспорт у меня на имя Виктора Стрельникова. Скорее всего, он поддельный. Вы можете, конечно, позвать милицию, но лучше вам этого не делать. Дело в том, что я — киллер.

— Кто-кто? — подняла брови она.

— Наемный убийца, — спокойно пояснил я. — И получил от одного человека задание убрать вас.

К чести бывшей стюардессы, она не испугалась — может быть, просто не поверила мне. Только подняла брови:

— И что?

— Не пугайтесь, я вовсе не собираюсь душить вас или стрелять сквозь карман из пистолета с глушителем.

— Серьезно?

— Серьезнее не бывает. Знаете, у меня кличка — Цирюльник. Потому что обычно я пользуюсь для... для выполнения заказов опасной бритвой.

— Господи, — сказала она. — Какой ужас! Вот что — если вы не шутите, то я... то вы...

— Да, вот такой я подонок, — предупредил ее дальнейшие излияния я. — Но дело сейчас не во мне. Если сегодня у тех, кто хочет убрать вас, ничего не выйдет, то завтра они вместо меня пришлют кого-нибудь другого. Даже если вы обратитесь за помощью в милицию, они найдут способ убить вас. Поэтому на вашем месте я бы уехал куда-нибудь подальше на некоторое время и никому не говорил бы о своем местонахождении.

— А кто это — «они»? — недоверчиво осведомилась Люда.

— Понимаете, я точно не знаю, — опустил голову я. — Заказчик общается со мной только по телефону. Единственное, что я о нем знаю — его зовут Вовик... Владимир, наверное. И у него странное прозвище среди... среди своих: Стрекозыч. Может быть, это вам что-нибудь скажет, но мне это ничего не говорит...

— Стрекозыч? — задумчиво повторила Люда. — Стрекозкин, что ли? Вроде бы я припоминаю... Только его вовсе не Владимиром зовут, а Георгием...

— Кто он?

— Да так, — отмахнулась она. — Вечно к нашим девчонкам с цветами и конфетами подкатывает... Представляется генеральным директором какого-то банка, а сам боится больше ста рублей на подарки потратить...

— Если ему за пятьдесят и у него волосы ежиком, то это точно он, — сказал я.

Люда поежилась, словно от холода.

— А почему вы решили мне признаться? — посмотрела она мне прямо в глаза. — Совесть взыграла? Или думаете, что я вам заплачу больше, чем пообещал этот самый Стрекозкин? Если так, то напрасно — я взяток не беру. И на панели по вечерам не работаю, так что денег у меня нет...

Ну что ей на это сказать, что?!

— Я узнал вас, — в отчаянии сказал я. — Понимаете, Люда, мы с вами раньше были знакомы, только вы об этом не знаете...

— Да-а-а? — делано удивилась она. — Это каким же образом состоялось наше знакомство? Вы, наверное, сидели в тюрьме, а я с вами переписывалась, как делают некоторые дурочки, да? И фотографию свою вам присылала, верно? Ну, давайте, давайте, вешайте мне на уши свою романтическую лапшу!..

— Нет, в тюрьме я никогда не сидел. По крайней мере — пока... А знаю я вас, Люда, по прошлой жизни. Вы верите в перевоплощения людей после смерти?

— Нет, — с отвращением сказала она. — Только идиоты верят в такую чушь.

— Тем не менее, это правда. Нет-нет, я не сумасшедший, как вы можете подумать. Просто именно это со мной и случилось. Я вспомнил сегодня... гм... во сне, что со мной было в прошлой жизни. И в этих воспоминаниях были вы. Вот и все. В принципе, это не имеет особого значения. Главное — что вы на прицеле у мафии. Так что будьте осторожны...

И я повернулся, чтобы уйти и никогда больше не видеть перед собой этих зеленоватых, чересчур аккуратно подведенных тушью глаз, в которых переливались какие-то непонятные искорки.

— Постойте! — вдруг крикнула мне вслед она. — А почему вы... почему ты не хочешь мне рассказать?.. Ну, о том, какой я была тогда... в прошлой жизни?

Глава 19

Спать хотелось невыносимо, и надо было бы встать, умыться, выпить еще одну большую кружку крепкого кофе, покурить на улице, ежась от предрассветной сырости, но я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Люду.

Она спала, прижавшись щекой к моей груди доверчиво и так привычно, будто мы с ней спали так всегда — а ведь это была только вторая наша ночь. Ее пушистые волосы щекотали мне нос, и, помимо борьбы со сном, мне еще приходилось сдерживаться, чтобы не чихнуть.

В домике стояла кромешная тьма, и рассвет все никак не наступал. А в темноте бороться со сном труднее, чем при свете дня.

У меня все больше возникал соблазн проверить, не прекратилась ли Круговерть. Однако страшно было рискнуть. Хотя, рано или поздно, это придется сделать. Я не сплю уже третьи сутки и, возможно, с помощью кофе и прочих стимуляторов продержусь еще день — но потом усталость наверняка возьмет свое.

Но сейчас мне больше всего на свете не хотелось бы покинуть этот мир. Потому что впервые в своих многочисленных жизнях я был счастлив. И с гордостью думал, что заслужил свое счастье.

Я спас эту девушку от смерти, а самого себя — от дальнейших преступлений. Я не знал, сколько убийств я совершил в этом варианте своей судьбы, но теперь киллер по кличке Цирюльник прекратил свое существование. Я выбросил мобильник еще в городе, а все вещи оставил в гостинице. Я воспользовался лишь, и то вынужденно, теми деньгами, которые при мне оказались.

Бодрствуя прошлой ночью, я пытался прийти к выводу, есть ли у меня здесь возможность начать новую жизнь — не применительно к Круговерти, а в том значении, какое люди обычно вкладывают в это выражение. Когда Стрекозыч и его подручные поймут, что я не выполнил их заказ и сбежал, да не один, а вместе с «объектом», они наверняка приложат все усилия, чтобы разыскать и убить нас. В крайнем случае, они могут «сдать» меня милиции, и тогда мне либо придется уйти в бега, либо сдаться и уповать на смягчающие обстоятельства, чтобы не дали слишком большой срок.

Но не это сейчас было главное. Для начала нужно было как-то закрепиться в этом мире, не выбыть из него в следующий вариант. Только как это сделать, как? Ведь раньше от меня ничего не зависело...

В тот вечер, когда я все рассказал Люде, мы с ней решили уехать и отсидеться где-нибудь в глуши хотя бы месяц. Семьей, к счастью, она еще не обзавелась. У нее были только родители. По моему совету она не стала их предупреждать о своем отъезде. Только позвонила домой своему начальнику и взяла отпуск без оплаты, сославшись на экстренные семейные обстоятельства. Начальник упирался, потому что как раз в это время в инспекции был очередной «завал», посетители шли толпами, а напарница Люды вот-вот должна была уйти в декрет. Люде пришлось рассказать ему все про Стрекозыча и заодно попросить обратиться в соответствующие органы.

Можно было бы просто уехать куда глаза глядят и жить в гостинице, но это было рискованно — у такого мафиозника, как Стрекозыч, всюду могли иметься свои люди, и, кроме того, в гостинице, надо было бы предъявлять документы.

И тогда я вспомнил про Алку. В одном из моих прошлых вариантов у них с мужем была дача — точнее, домик — в глухой, почти безлюдной деревушке, на удалении около полутора сотен километров от Москвы.

Я разыскал Алку с помощью все той же справочной. Сначала она не захотела со мной разговаривать — видимо, мы с ней в этой жизни были в окончательном и бесповоротном раздрае. Мне пришлось приложить максимум дипломатических усилий к тому, чтобы убедить ее в том, что я решил «завязать» со своим грязным прошлым и что моей жизни угрожает опасность (про Люду я благоразумно умолчал). Сам не знаю, как у меня это получилось...

Домик действительно пустовал, но в нем имелось всё необходимое для жизни: свет, посуда, мебель, колодец во дворе. Крыша, правда, протекала под постоянно моросящим дождем, но это были уже мелочи. Домик стоял на отшибе от деревни, все население которой составляли несколько стариков и старух. В пяти километрах от деревушки проходила автострада, по которой можно было добраться на автобусе до станции электрички, где имелся магазинчик типа сельпо. В пятистах метрах начинался густой лес, где воздух был такой, какой мне еще никогда не приходилось вдыхать: запах мокрой хвои, сопревшей листвы и сырой свежести. Утром над полем стелился низкий туман, над которым призрачно возвышались макушки деревьев...

Плечо, на котором покоилась щека Люды, затекло, и я попытался осторожно высвободить руку.

Люда тут же открыла глаза, словно и не спала вовсе.

— Сколько времени? — спросила она, сладко потягиваясь.

Я покосился на светящийся циферблат наручных часов.

— Три часа. Ты спи, еще рано...

— А ты почему не спишь?

— А мне сон противопоказан.

Я с самого начала решил: ей лучше не знать о том, что наше счастье висит на волоске.

— Aлик, — умоляюще сказала Люда, целуя меня в висок, — но ведь так же нельзя! Зачем ты так себя мучаешь, а?

— Ничего, ничего, — с наигранной бодростью сказал я. — Потом отосплюсь.

Она притихла, и я подумал, что она опять заснула, но потом вдруг ощутил грудью, что ее щека стала мокрой.

— Люд, ты что — плачешь? — почему-то шепотом спросил я. — Почему? Что случилось?

Люда, всхлипнув, внезапно обхватила меня с силой обеими руками и прильнула всем телом, жарко шепнув в ухо:

— Господи, если бы ты знал, Алька, как долго я тебя ждала!..

И мы с ней больше не заснули.

А потом в окна забрезжил бледный, словно смертельно больной, рассвет.

* * *

В лесу мне стало немного легче. Вскоре исчезла ватная тяжесть в голове, заставлявшая то и дело клевать носом на ходу, а вместе с ней пропали невеселые мысли о том, что у нас с Людой не может быть будущего.

На пнях и стволах деревьев росли крепкие молодые опята — и мы, повинуясь безотчетному порыву, принялись собирать их прямо в мою штормовку, у которой я связал рукава.

В обнимку, разгоряченные прогулкой и по уши довольные, мы вышли на опушку леса, и тут нас словно пришибло.

Возле нашего домика стоял черный джип-внедорожник, рядом с которым, зорко оглядывая окрестности, покуривал какой-то тип.

Грибы выпали на траву из куртки. Теперь они были нам не нужны.

— Может, это кто-то заблудился? — неуверенно предположила Люда. — Или приезжие хотят купить дачу?

Я даже не стал отвечать. Мне уже было все ясно.

Эх, Алка, Алка, как же ты меня подвела... Я не знаю, как эти типы тебя разыскали и угрожали ли они тебе, но ты им сказала все.

— Уходим, — дернул я Люду за рукав. — Быстрее, пока они нас не заметили!.. Выйдем через лес на дорогу и поймаем какую-нибудь машину!

— Но у нас ничего нет, — возразила она, не двигаясь с места. — Ни денег, ни документов... И потом: куда мы поедем? Мотаться по всей стране? Я так не хочу!

— Хорошо, — стиснул зубы я. — Мы доберемся до города, и ты пойдешь в милицию. Пусть этих сволочей отдают под суд!

— А ты? Что собираешься делать ты?

— Люда, дорогая, не во мне сейчас дело... Там видно будет.

Она устало привалилась к стволу березы и взглянула вверх, в серое, набрякшее очередным дождем небо. С березы сорвался желтый лист и спланировал ей на плечо.

— Я знала, — глухо проронила Люда, не глядя на меня. — Я знала, что у нас с тобой все будет... недолго. Ты ведь, наверное, опять уйдешь... в другую жизнь... А я не хочу этого, слышишь, не хочу!

Я в отчаянии оглянулся на джип.

— Нет, — сказал я. — Я никуда теперь не уйду. Обещаю. Я буду всегда с тобой. Здесь, в этой жизни. Что бы с нами ни случилось...

Из домика вышла группа парней. Их было четверо, и один из них что-то выкрикнул, указывая в нашу сторону.

Ну все, они нас засекли. Теперь даже бегство по лесам нам не поможет.

Хлопнули дверцы, и джип, переваливаясь на выбоинах, устремился прямо по полю к нам.

— Слушай меня внимательно, Люда, — сказал я, взяв ее за плечи. — Сейчас ты уйдешь одна, но я тебя обязательно догоню. Помнишь тот ручей, через который мы переходили недавно? За ним есть поваленное дерево. Спрячься где-нибудь поблизости и жди меня. Если через полчаса меня не будет, выходи из леса на шоссе и любым способом добирайся до ближайшего отделения Профилактики...

— Отделения чего? — не поняла она.

Вот черт, неужели у них тут все осталось на уровне тридцатилетней давности?

— Ну, милиции, полиции, не знаю, как у вас тут это называется!.. Там ты все расскажешь, в том числе и про меня... Ну, иди!

Я притянул ее к себе и поцеловал, с горечью и болью осознавая, что это — наш последний поцелуй.

Люда заплакала.

— Алик, — сказала она, неотрывно глядя на меня сквозь слезы. — Я люблю тебя!.. Помни об этом!

— Аналогично, — постарался как можно небрежнее откликнуться я, хотя внутренности мои сводило таким страхом, какой я не испытывал со времен своей первой жизни.

Когда спина Люды скрылась за деревьями, я повернулся и пошел навстречу джипу, не дожидаясь, когда он подъедет ко мне вплотную. Рука моя машинально полезла в карман и нащупала там деревянную рукоятку. Но это была вовсе не бритва. Короткий тупой ножик, который я прихватил из домика, уходя в лес.

И это было мое единственное оружие, если не считать отчаяния.

* * *

— Люда!.. Лю-юд!.. Ты где?..

Пошатываясь, я кое-как добрел до поваленной сосны, о которой говорил своей подруге, и бессильно плюхнулся на сырой, скользкий ствол. Меня мутило и одновременно клонило в сон. А может быть, тошнота и была обусловлена недосыпанием.

Я поднес руку к лицу, чтобы утереть пот со лба, и мне стало совсем нехорошо, потому что ладонь была в крови.

Видимо, не моей, потому что боли я не ощущал.

— Алик! — сказали вдруг за моей спиной, и я вздрогнул от неожиданности. — Боже мой, счастье мое ненаглядное! Ты в порядке? С тобой все хорошо?

— Ага, — сказал я, лихорадочно вытирая руку о траву. — Лучше не бывает... А я уж думал, что ты меня не дождалась.

Люда кинулась мне на шею.

— Господи, ну как же я тебя могла не ждать?! — причитала она, осыпая мои щеки, глаза и подбородок быстрыми поцелуями. — Ты же единственный мой, самый-самый любимый!..

Кто бы еще два дня сказал, глядя на ту стервочку, которая величественно вышагивала передо мной в толпе людей, что она способна на такие словоизлияния?

— Ну, что там было? — спросила наконец она, пытливо заглядывая мне в глаза.

Я как можно беззаботнее махнул рукой:

— А, пустяки. Поговорил я с ними, сказал, что ты сбежала у меня из-под носа, а куда — знать не знаю, и они убрались восвояси...

Это было не совсем так, а точнее — вовсе не так. Но Люде знать об этом не следовало.

...Когда джип подкатил ко мне вплотную, эффектно ткнувшись мощным бампером в толстый ствол березы, и из него высыпала вся эта вовиковская шатия-братия, у меня в сознании возник будто бы провал, и я сам не пойму, как все случилось, но очнулся я лишь тогда, когда мой смехотворный ножик был в крови, и кровь капала с руки на траву, а у моих ног корчилось в предсмертной агонии чье-то тело, и вокруг меня стояли, выставив вперед пистолеты, словно защищаясь от меня, типы с бледнеющими на глазах лицами, и в их глазах плескался страх и бессильная ненависть, и я бросил им, тяжело дыша: «Хочу, чтобы вы убрались отсюда и чтобы я вас больше никогда не видел!» — и они, вместо того чтобы расстрелять меня в упор из четырех стволов, вдруг попятились, словно забыв про свое оружие, и пятились, не сводя с меня глаз, до самой машины, а потом прыгнули в кабину, мотор взревел, и джип лихо откатился назад, на добрых полсотни метров, не меньше, потом развернулся, выбив фонтанчики рыхлой земли из-под колес, и на бешеной скорости, не щадя подвеску, понесся, подскакивая на кочках, прочь...

— Значит, мы возвращаемся в наше гнездышко? — спросила Люда.

— Нет, — сказал я. — Они ведь могут вернуться завтра или этой ночью... Когда догадаются, что я обманул их. Так что мы сейчас едем в город. Ты можешь у кого-нибудь занять немного денег?

— Найдем, — бодро сказала она.

— Ну, вот и отлично...

Идти было трудно — не потому, что ноги подкашивались от усталости, а потому что монотонное движение по лесу заставляло веки опускаться.

Я держался из последних сил. Разговаривал с Людой о всякой ерунде, лишь бы не молчать. Когда становилось совсем невмоготу, я умывался холодной росой с травы.

Скорей бы кончился этот лес, думал я.

И он действительно закончился.

Уже смеркалось, когда мы выбрались, наконец, на автостраду.

Тут нам опять повезло. Водитель грузовика, направлявшегося в Москву порожняком, видимо, принял за чистую монету мое признание, что мы совершаем автостопом кругосветное путешествие, и согласился не выставлять нам счет за перевозку.

В кабине было тепло, сухо, укачивало, и Люда задремала, положив мне голову на плечо.

Некоторое время я еще пытался бороться со сном, кусая губы до крови и щипая себя как можно больнее, но потом сдался.

«В конце концов, — успел подумать я, прежде чем провалиться в бездонную черную дыру беспамятства, — неужели я не заслужил прекращения Круговерти? Я же так прилично вел себя эти три дня!»

Глава 20

— Вставай, скотина! Быстро вставай!.. Устроил себе, понимаешь, спальню в общественном: месте!

Этот сердитый голос доходил до меня откуда-то издалека, словно из глубин Вселенной, и сопровождался он довольно чувствительными пинками в мои бока.

Я нехотя разлепил веки. Все тело ныло, словно его вначале пропустили через мясорубку, а потом — через кухонный комбайн. Голова разламывалась от боли в висках.

Надо мной стояли два милиционера. В одном из них я узнал своего старого знакомого Мишу.

Прямо перед моим носом обнаружилась грязная урна, из которой воняло нечистотами. А лежал я на грязном бетоне, точнее — на ворохе старых газет.

— Достали уже эти бомжи! — пожаловался Миша своему напарнику в чине лейтенанта. — Стоило похолодать — и они со всего города стекаются в метро. Взять бы их всех да вывезти куда-нибудь подальше, в чисто поле!.. — Он замахнулся на меня дубинкой. — Ну, поднимайся, кому говорю? А то разлегся тут, как в Крыму на пляже!..

Я с трудом сел. Потом кое-как встал. По телу пробежала болезненная судорога, но я ее превозмог.

Оглядел себя — ну, так и есть: типичный бомж. Живописные лохмотья, дырявые грубые башмаки — явно со свалки, руки, покрытые многодневным слоем грязи. И какой-то на редкость вонючий перегар изо рта. Неудивительно, что Миша меня не узнал, даже если в этой реальности наши с ним пути пересекались.

— Давай-давай, шагай отсюда! — ткнул меня в спину дубинкой сержант. — Пробздись на свежем воздухе!..

С противоположного конца бетонного туннеля тянуло стылым сырым воздухом. Шаркая подошвами, я побрел туда без особой спешки. Было раннее утро, и навстречу мне попадались лишь редкие прохожие, спешившие в метро. Они шарахались от меня, как от чумного, скользили по мне презрительными взглядами и отворачивались, морща нос. Видимо, от меня разило, как из помойной ямы. Хотя — почему «как»? В этом мире мне было суждено стать ходячей помойкой, без имени, фамилии и крыши над головой. Бомж — вот все, что могли бы сказать обо мне окружающие, и этого им было достаточно.

Ну и плевать! Круговерть по-прежнему не хочет меня отпускать из своих цепких липких объятий. Ей не важно, как я себя веду, что чувствую и делаю в каждом варианте самого себя. Вот уже полтора года она вертит мною как хочет, гадина! И, скорее всего, намерена продолжать измываться до бесконечности.

Круговерть лишила меня остатков человечности, благодаря которым в моей душе жила надежда на лучшее. Она отняла у меня и любовь, и ненависть, и страх, и смелость, и надежду, и отчаяние. Только отупляющая усталость — вот что у меня осталось.

Сейчас я отдал бы все за возможность умереть. Но мне не дают умереть. Этакий Вечный Жид в новой интерпретации неизвестного автора-садиста — вот кто я такой.

На поверхности холодно и серо. Ранний снег скомкан мерзким грязным месивом на тротуаре и на проезжей части. Порывистый ветер так и норовит свалить с ног, а я и так едва держусь на них. Облетевшие деревья безутешно раскачиваются, и фонари качают своими змеиными головками, словно выбирая удобный момент для броска на меня. И вообще, весь мир качается, как пьяный.

Или это меня качает? Желудок урчит, как канализационная труба. Наверное, я голоден и давно не ел.

Привалившись плечом к стеклянной витрине, я смотрюсь в нее, словно в зеркало. Под драной шапкой-ушанкой — опухшее лицо, под одним глазом — внушительный синяк с желтыми разводами, половины зубов не хватает, а на лбу и на носу свежие ссадины, словно накануне меня протащили мордой по асфальту.

Обшариваю карманы, ни на что особо не надеясь. Так и есть: кроме пресловутой вши на аркане да дырки, сквозь которую пролезает рука целиком, ничего там нет. Это называется: все свое ношу с собой. А раз ничего своего у меня уже не осталось, то, соответственно, и карманы не обременены имуществом. Единственное их предназначение теперь — прятать руки от холода.

Народу на улице становится все больше и больше.

Ну и чем прикажете заняться? Искать что-нибудь съедобное в урнах и в мусорных контейнерах? Собирать пустые бутылки, чтобы выручить горстку мелочи и напиться в дым?.. Да ну вас всех к чертям собачьим! Вот пойду сейчас и брошусь под машину. Или утоплюсь в реке. Не хочу я больше жить, понимаете? Не хо-чу!..

Только что мне это даст? Временное избавление, потому что очнусь я живым и здоровым в другом мире, и эта баланда начнется заново. Наоборот, тут даже удобнее жить — по крайней мере, никто не будет лезть к тебе в душу..

Я пересек улицу и поплелся между домами. Ботинкипропускали жижу, по которой я ступал, и вскоре ноги заледенели. Но краешком замерзшего, подобно ногам и рукам, сознания я все не переставал вспоминать те три счастливых дня, которые я вырвал ценой неимоверных усилий у Круговерти.

Люда — ее голос, ее волосы, ее нежные горячие руки. Ее лицо...

Я остановился, шатаясь, и перевел дух.

Впереди, возле мусорных баков, стоявших перед высоким крыльцом с навесом, копошились какие-то люди.

А-а, собратья по разуму, подумал я. Это же задворки супермаркета. Небось выкинули какие-нибудь просроченные продукты, вот бродяги и налетели, как воронье.

Нет, там не все были бомжами. Некоторые были одеты вполне прилично — и не только по моим нынешним меркам. В основном старики и старухи. Пенсионеры, оказавшиеся в положении полунищих.

Я подошел поближе и сел на бордюр, покрытый коркой льда. Не было желания участвовать в этом копании в мусоре, которое смахивало на мародерство.

Но какой-то старик, на секунду оторвавшись от контейнера, из которого он доставал баночки с йогуртом и складывал их в сумку на колесиках, замахнулся на меня палкой.

— Уходи отсюда, засранец! Это наши контейнеры, мы всю ночь возле них дежурили!

Я не двинулся с места. Только отвернулся.

Вскоре, видимо, добыча закончилась, и кучка любителей халявы рассосалась, оставив после себя разодранные картонные коробки и обрывки полиэтиленовой пленки.

Кто-то тронул меня за плечо.

Старушка, закутанная в теплый платок, в резиновых сапогах, которые давно уже не только не носят, но даже не выпускают, совала мне в руки какой-то пакетик. Сквозь прозрачную пленку просвечивал небрежно отломанный кусок копченой колбасы.

— Возьми, парень, — сказала она. — Есть, наверное, хочешь... Бери, бери, мне хватит.

— Спасибо, мать, — с трудом пошевелил я сведенными судорогой губами. — Только не надо было со мной делиться. Мне ведь уже недолго здесь осталось...

— Да ладно, не придуривайся, — строго сказала она. — Ты ж ещё молодой. Может, тебе еще повезет: работу найдёшь, семьей обзаведешься... Это нам, старперам, дорога на кладбище. А тебе — жить да жить...

— Не могу я так жить, — признался я. — И не хочу!

— Что значит — не могу? — подняла она брови. — Ты ж мужик, так что ж раскисаешь-то так? Возьми себя в руки. Это долг твой, понятно? Ты должен ж.ить, парень!

— Зачем? — тупо спросил я.

Старушка вдруг наклонилась и отвесила мне неожиданно увесистый подзатыльник своей сухенькой ручкой.

— Дурак! — сказала она. — «Зачем жить»!.. Если бог тебе дал жизнь, то ты должен ее отбыть от начала до конца! Я вот уже сорок лет как мужа похоронила, и детей мне Господь не дал. Одна-одиношенька, как берёза в чистом поле... И если бы думала, как ты, то давно уже в петлю бы полезла. А видишь — живу... — Она вдруг поманила меня пальцем и прошептала заговорщицки на ухо, когда я подался к ней. — Знаешь, что главное в жизни? Не знаешь?.. Главное — не жизнь, а как ты к ней относишься. А относиться к ней надо, как к старым вещам — чем больше ими пользуешься, тем они для тебя все дороже становятся...

И, резко повернувшись, заковыляла прочь, волоча за собой тяжелую сумку на колесиках. Я следил за ней до тех пор, пока она не скрылась за углом девятйэтажки.

Странная бабка.

И все-таки жаль, что у меня никогда не было такой бабушки. Были другие — дед Андрей по отцовской линии и мамины мать с отцом. Все они жили не в Москве, и никого из них я даже не запомнил. Когда родителей не стало, первое время дедушки и бабушка приезжали к нам с Алкой довольно часто. Потом дед Андрей умер, а мамины родители приезжать перестали, только время от времени присылали нам посылки с вареньями и соленьями. Один раз, когда я учился уже в пятом или шестом классе, мы с сестрой ездили к ним в гости. Жили они очень далеко, в сибирском шахтерском городке, и мне там не понравилось: всюду угольные терриконы, отвалы отработанного шлака, никакой цивилизации, сплошная беднота и нищета. Помню, как я удивился, когда в уборной в виде стандартной будки в огороде (у деда с бабкой был свой дом) увидел вместо туалетной бумаги отрывной календарь. В доме летали рои мух, и посуда была покрыта толстым слоем жира...

Потом связь с ними тоже прекратилась. Алке писать письма было некогда, а мне — неохота. Ну о чем мог я писать людям, которые были далеки от меня и по возрасту, и по oбpaзу жизни, и чисто географически?..

Мои воспоминания были прерваны окружающей действительностью. В виде толстого злобного охранника супермаркета, который вышел на крыльцо и крикнул мне, чтобы я убирался, потому что скоро приедет машина с товаром, а от меня тучами летят всякие миазмы и микробы.

Я покорно поднялся, но замешкался с уходом, потому что ноги мои, оказывается, заледенели до бесчувствия.

И тогда охранник швырнул в меня камнем. Прямо как Иуда в Христа, когда того вели на казнь.

Камень просвистел у меня над ухом и, ударившись в фонарный столб, разлетелся в мелкие кусочки. Один из этих кусочков, отрикошетив, чиркнул мне по лбу. Больно не было. Только по лицу потекло что-то теплое, как слеза. Я машинально утерся и поглядел на испачканную кровью руку.

Нет, я не разозлился и не проклял этого паршивца в черной форме, смахивающей на эсэсовский мундир.

Просто в голове на миг возникла странная пустота, а потом без всякого перехода я обнаружил себя с увесистым булыжником — все в той же окровавленной руке. Как он попал в мою ладонь, где я его сумел подобрать — ума не приложу. Только рука моя уже была в положении замаха, ещё секунда — и я швырну прицельно булыжник в своего обидчика. Промахнуться на таком расстоянии трудно, тем более что я в детстве любил упражняться в подобных видах спорта. Я увидел мысленно и словно бы в замедленном воспроизведении видеозаписи, как мой каменный снаряд устремляется к голове мордоворота на крыльце, проламывает с хрустом ему череп, и как тот валится с выпученными глазами и залитой кровью физиономией с полутораметровой высоты в грязную лужу и долго корчится в смертной агонии, пуская пузыри в коричневой жиже.

Что ж, наверное, было бы справедливо убить этого подонка.

Но зачем? Что я изменю этим в незыблемой громаде того монстра, внутри которого мы живем? Исправится ли этот тип, считающий себя единственным человеком, а всех остальных — тварями, козлами и сволочами, даже если его душонку перекинет отсюда в другой вариант Круговерти и будет гонять по нескончаемым перевоплощениям, как крысу в лабиринте, незримый карусельщик? Вряд ли.

А раз так...

Пальцы вовремя мои разжались, и булыжник плюхнулся в мешанину снега и грязи позади меня со смачным чваканьем.

Я сплюнул горькую слюну себе под ноги и пошел прочь от супермаркета, не оборачиваясь и не прислушиваясь к возмущенным воплям того, кого я только что чуть-чуть не убил.

* * *

Пес был таким же грязным и жалким, как я. Слипшаяся от грязи густая шерсть превратилась в лохмотья, напоминающие остатки нищенского рубища.

Он появился словно из-под земли, стоило мне сесть на скамейку в парке на берегу Москвы-реки. Мы были с ним одни в этом парке — никому из нормальных людей и собак и в голову не пришло бы тащиться сюда в слякоть и холод, чтобы слышать, как в голых ветвях деревьев злобно свистит ледяной ветер.

— Что скажешь, приятель? — спросил я.

Пес стоял в двух метрах от меня, принюхиваясь и поджав свой неопрятный хвост. Его желтые глаза рассматривали меня без тени заискивания или дружелюбия. Он тоже давно перестал любить людей. Истинный бомж.

Я вспомнил про колбасу, которую мне подарила бабулька у супермаркета. Достал ее из пакета. Рот мой сам собой наполнился вязкой слюной. Несмотря на упадническое состояние души, организм требовал пищи.

Я отломил ровно половину от куска и кинул колбасу псу.

Он ее даже не жевал — с лету проглотил целиком, лязгнув зубами, и опять уставился на меня. Он не просил добавки, как это сделали бы домашние собаки на его месте. Он действовал по принципу: дадут еще этой вкуснятины — хорошо, не дадут — что ж, видно, сегодня — не судьба...

Колбаса была полна жил и хрящей и почему-то отдавала свинцом. Я жевал ее так же, как пес — торопливо, не очищая от оболочки-синюги.

Когда от колбасы остался маленький кусочек, пес, видимо, больше не выдержал этой пытки — глядеть, как кто-то насыщается у него под носом.

Он прыгнул с неожиданной ловкостью и быстротой, и я не успел сообразить, что произошло, как он уже мчался от меня прочь, на ходу заглатывая вырванную из моей руки колбасу. А у меня из прокушенного пальца струилась кровь. И на этот раз я почувствовал боль.

Я устремился в погоню, сам не зная, зачем я хочу догнать лото подлого пса. Разум мой помутился, и в этот момент четвероногий воришка стал олицетворять для меня все зло на земле.

Пес без труда убежал бы от немощного, голодного бродяги, шлепающего отстающими подошвами по глинистой земле и задыхающегося, как туберкулезник, если бы не допустил промашку. Неподалеку от скамейки имелось отгороженное решеткой место для выгула собак. Решетка не доходила до земли, и пес, вместо того чтобы обежать забор стороной, решил поднырнуть под него, чтобы пересечь площадку по прямой. Однако глазомер его подвел, и он застрял под решеткой, распластавшись на грязной земле. Попытался освободиться несколькими судорожными рывками, но концы ржавых прутьев лишь еще сильнее впились в его костлявую спину.

И тогда он затих, выкатив на удивление чистый розовый язык и шумно дыша — так, что его бока раздувались, как у беговой лошади после скачек.

Он не выл и не заливался бесноватым лаем, чтобы отпугнуть меня.

Он просто ждал, когда я подойду поближе и сделаю свое черное дело.

Я мог бы удушить его, вцепившись в горло, на котором ещё сохранились остатки полусгнившего ошейника. Я мог бы забить его насмерть палкой или камнем. Наконец, я мог бы просто-напросто оставить его медленно подыхать в плену у решетки.

Но вместо этого я почему-то стал скрести своими страшными руками подмерзшую землю, подкапываясь под его бок, срывая ногти и царапая пальцы попадающимися в глине камушками. Потом я зашел с другого бока.

Освободил я его, когда стало смеркаться, и в парке загорелись мутным расплывчатым светом фонари. Он убежал в сумерки, ни разу не оглянувшись и даже не сказав мне «спасибо».

А я поймал себя на том, что сижу, привалившись лбом к холодной решетке, и по лицу моему текут слезы.

И мне казалось, что не бездомного пса я только что освободил из плена, а себя самого. Но это, конечно же, было только иллюзией, несбыточной мечтой.

Глава 21

И опять меня кто-то будил.

Господи, сквозь сон подумал я, как же вы все мне надоели!

— Альмакор Павлович, — повторял настойчиво женский голос. — Альмакор Павлович! Вас — к телефону!.. Слышите? Вам звонят!..

Я обнаружил себя сидящим в кресле в какой-то комнате, освещаемой лишь настольной лампой на письменном столе. Голова моя была откинута на спинку кресла. Представляю, какой храп я издавал в этом положении.

— Звонят? — переспросил равнодушно я, растирая онемевшую шею и вглядываясь в темноту. — Кто?

— Из шестой горбольницы, — сказала невидимая женщина. — Вы же сами просили разбудить вас, если оттуда будут звонить.

В комнате пахло почему-то спиртом и еще чем-то знакомым, но в данный момент не поддающимся определению.

— Да-да, — не моргнув глазом, соврал я. — Сейчас... Да включите же вы свет, черт возьми!

Щелкнул выключатель, и я зажмурился на миг, ослепленный ярким светом люминесцентных ламп.

Потом поморгал озадаченно. На мне был белый халат поверх костюма. В дверях стояла пожилая женщина — тоже в белом халате и с белой шапочкой на голове. А в стороне от письменного стола стоял шкафчик со стеклянными дверцами, заполненный какими-то пузырьками, склянками и баночками аптечного вида.

Да это же больница! Вот угораздило меня — и с какой, спрашивается, стати? Вроде бы никогда я не испытывал желания стать врачом, я даже панически боялся всего этого — кровь, ампутации, анализы... одна пункция спинного мозга чего стоит — бр-р-р!.. И все-таки в этом варианте я, несомненно, был врачом. А это, видимо, мое рабочее место. Кабинет или — как там у них это называется? — ординаторская... Судя по темноте за окном, сейчас ночь — значит, я дежурю в ночную смену. Узнать бы еще, по какой специальности я работаю — не дай бог, если хирург!.. Впрочем, это можно будет легко выяснить — достаточно выйти из кабинета и прочитать табличку.

Я потянулся и зевнул. Перспектива отвечать среди ночи на телефонные звонки из какой-то там больницы меня не прельщала. Небось кому-то я потребовался как медик, но удовлетворить этот запрос я все равно не смогу. Клизму — и то поставить не смогу, не говоря о чем-то большем!..

— И что же от меня надо шестой больнице? — спросил я, протирая глаза, словно засыпанные песком.

Женщина удивленно подняла брови. Потом поджала губы — видно, мои слова ее чем-то возмутили.

— Вам виднее, — сухо сказала она. — Подойдите, пожалуйста, они ждут... трубка у меня на столе лежит...

— А не могли бы вы сказать им, чтобы они перезвонили мне утром? — продолжал гнуть свою линию я. — Скажите, что вечером у меня было много работы, и я только что заснул... В общем, придумайте что-нибудь, а?

— Алик, ты что — с ума сошел? — изменившимся голосом осведомилась женщина. — Ты хоть отдаешь себе отчет, что говоришь?!

А что такого я сказал? И все-таки, наверное, в ее глазах допустил какой-то жуткий ляп, раз она стала обращаться ко мне, как мать к непутевому сыну. В принципе я действительно гожусь ей в сыновья, но, наверное, среди врачей принято называть друг друга по имени-отчеству...

— Я, конечно, не знаю точно, что они хотят вам сказать, — сдержанно продолжала женщина (кто она, кстати? Медсестра? Или тоже врач?). — Но думаю, что это связано с вашей мамой, Альмакор Павлович... Она ведь у вас, кажется, в шестой лежит?

Остатки сна слетели с меня в один миг. Мне показалось, что я ослышался. Этого не может быть!.. Ведь никогда еще изменения в моей судьбе не заходили так далеко, чтобы отменить ту проклятую катастрофу!..

— Что-о? — протянул я, вмиг оказавшись на ногах. — С мамой?! — Но Круговерть не прошла для меня даром, и я быстро опомнился. — Где? Где этот ваш чертов телефон?

— Я же сказала — у меня на столе, — покачала головой медсестра. — Идите быстрей...

Я уже шел. И не просто шел — летел мимо нее, чуть не сбив ее с ног. За дверью кабинета, естественно, оказался коридор. Длинный и слабо освещенный. Только в противоположном конце его светилась на столе за высоким барьером настольная лампа. Ага, значит, мне — туда...

Я подлетел к столу и, задыхаясь, схватил лежавшую трубку.

— Але? Ардалин слушает.

— Привет, Алька, — сказал в трубке незнакомый мужской голос. — Где тебя носит? Я аж устал ждать...

— Это неважно, — перебил я его. — Извините, не припоминаю ваш голос... трубка искажает, наверное...

— Вот так раз! — удивились в трубке. — Это Ефим, неужели ты меня забыл? Ефим Майзлин!

— А-а, — изобразил я озарение памяти. — Привет, Ефим... Так что там с моей... мамой?

Язык упорно отказывался произносить это сочетание — «моя мама». Бог ты мой, сколько же лет я не говорил о своих родителях как о живых?!

— Случилось? — усмехнулись в трубке. — Что ж, если можно так выразиться, действительно случилось... Надеюсь, ты помнишь ее диагноз?

Наверное, это была ирония со стороны этого неизвестного Ефима, но я ее не воспринял адекватно. Я почувствовал, как у меня все обрывается внутри, и мгновенно облился с ног до головы липким потом.

— Она... она умерла? — чужим голосом спросил я.

— В том-то и дело, что — нет! — вскричали в трубке. — Поэтому я и звоню тебе! Помнишь наш уговор?

Можно было сказать, что ни черта я не помню, потому что всего несколько минут тому назад появился в этом мире. Но я просто промолчал.

— В общем, так, — сказал Ефим. — Если хочешь использовать свой шанс, то это надо сделать сейчас. Иначе придётся долго ждать, потому что следующее мое дежурство будет только после Нового года... Ну, что молчишь? Решайся — да или нет?

— Я сейчас приеду, — сказал я. — И тогда мы с тобой поговорим, ладно?

— Я тебя понял, — произнесла трубка каким-то странным тоном. — Что ж, я тебя жду. Скажешь внизу охране свою фамилию — и тебя пропустят. Я уже их предупредил... Ну, давай... Кстати, будет лучше, если ты захватишь с собой свой халат... И не забудь это самое... ну, инструменты...

Я положил трубку и встал из-за стола.

Окна коридора были в морозных узорах, и от них несло еле ощутимым холодом. Если скоро Новый год, то сейчас должен быть декабрь.

— Простите, вы, случайно, не знаете, где моя одежда? — спросил я женщину, которая стояла, облокотившись на барьер перед столом.

— То есть? — не поняла она. — А сейчас вы что — голышом, что ли?

— Я имею в виду верхнюю одежду, — нетерпеливо пояснил я. — Ну, пальто там какое-нибудь... или куртку... Не помните, где я обычно их оставляю?

— В кабинете, где же еще? А вы что — собираетесь уходить?

— Мне очень надо, поймите!

— А дежурство?

Мысленно я возопил: «Да плевать я хотел на ваше дежурство! Там же — моя мама, понимаете? Мама, которую я видел только в раннем детстве!»

Но вслух я лишь сказал:

— Не бойтесь, я отлучусь ненадолго. Слетаю до шестой больницы — и обратно.

— Там что — совсем плохи дела? — почти шепотом спросила она, с сочувствием глядя на меня.

— Хуже не бывает, — мрачно сказал я, устремляясь в кабинет.

— Может, в отделении «Скорой» попросить дежурную машину для вас? — спросила она. — Где вы ночью такси будете ловить?

А она оказалась лучше, чем я ожидал. К тому же, я понятия не имею, где находится эта шестая больница, а уж водитель «Скорой» наверняка знает...

— Если можно, попросите, — сказал я. — Спасибо вам за все!

Эх, знать бы еще, как ее зовут, а то обращаюсь к ней, как к неодушевленному предмету. Но напрямую спрашивать неудобно, а рыться в бумагах в «своем» кабинете некогда.

— Дай бог, чтобы у вас все хорошо закончилось, — пожелала мне женщина, украдкой смахивая слезу.

* * *

Ефим оказался примерно моих лет, высоким, чернявым, с давно не бритым лицом и пухлыми губами. Он встретил меня у входа в отделение, которое располагалось на третьем этаже старого, явно требовавшего ремонта здания. Видимо, охранник из вестибюля предупредил его о моем появлении.

В больнице все спали, и я невольно старался ступать потише. Пахло несвежим постельным бельем, лекарствами и подгоревшим молоком.

— Ну, здорово, Алька, — протянул мне руку Ефим. — Быстро же ты добрался...

— Я на «Скорой» приехал, — сообщил я. — Медсестра, которая со мной дежурит, помогла с машиной...

Он вдруг сморщился, как будто я ляпнул какую-то глупость.

— Это ты зря, — посетовал он. — Надо было лучше ехать своим ходом, а сестру не посвящать, куда ты поехал...

— Почему?

— На всякий случай, — многозначительно поднес он палец к губам. — Ладно, будем надеяться, что шума не будет... Зайдем ко мне на минутку.

Мы прошли по коридору — почти полной копии того, который был и в нашей больнице, только с тем отличием, что пол тут был не покрыт линолеумом, а выложен грубой кафельной плиткой. И за барьером дежурной по отделению никого не оказалось. А где-то в противоположном конце коридора кто-то стонал так, что шел мороз по коже. В перерыве между стонами женский голос вскрикивал: «Ой. мамочки!.. За что же мне такие муки?.. Сделайте же что-нибудь, прошу вас!.. Больно!..»

Кабинет у Ефима оказался гораздо просторнее, чем «мой». В углу даже мигал экраном телевизор с выключенным звуком, а на столе имел место довольно шикарный ноутбук.

Ефим плотно прикрыл за мной дверь и показал мне на диван:

— Располагайся. Чай-кофе, надеюсь, ты не будешь распивать? — Я мотнул отрицательно головой. — И это правильно. Мы лучше с тобой как-нибудь в другой раз посидим, более основательно... Ну, что, ты готов?

— Конечно, — решительно сказал я. — Только ты мне вот что скажи — как она? Скоро поправится?

Он скривился в мрачной усмешке:

— Думаешь, в такой стадии может быть надежда? Ты Ведь вчера здесь был и сам видел, что ей все хуже и хуже...

— Значит, она скоро умрет? — упавшим голосом спросил я.

— В том-то и дело, что мы не можем ждать милости от природы! — Он подошел, сел рядом и обнял меня за плечи. — Алька, я отлично тебя понимаю как человека... Хоть она была и не подарком, но это все-таки твоя мать. Но мы же с тобой оба врачи, и мы-то знаем, что в таких случаях надлежит делать... Если бы те, кто принимает законы своими глазами ежедневно видели наших больных — они давно бы санкционировали эвтаназию. Сволочи! — Он нервно закурил. — Кстати, не вздумай потом мучиться угрызениями совести, а то я тебя знаю как облупленного еще с универа, гуманист ты наш!.. В принципе, я мог бы сам это сделать, но подумай — зачем мне лишние проблемы, а? А что касается последствий, то тут ты можешь не волноваться. Все будет шито-крыто. Петрович, наш завотделением, — в курсе и, в случае чего, прикроет... С моргом я тоже договорился насчет заключения. Да, кстати, с тебя потом бутылка — нашему патологоанатому нужно проставиться... Поэтому делай спокойно свое дело и не сомневайся!..

Я оторопело слушал ту околесицу, которую нес сидящий рядом со мной тип. А когда смысл его слов дошел до меня, я повернулся и взял его за грудки.

— Что ты сказал, гад? — задыхаясь, выдавил я. — Ты предлагаешь, чтобы я усыпил свою мать, да? Как бродячую собачонку?! Да ты хоть знаешь, что она для меня значит?

Он задергался, пытаясь освободиться, и просипел:

— Ты чего? Мы же с тобой... договорились!

Руки мои сами собой разжались.

— Договорились? — повторил я. — О чем?

— Придурок! — с презрением сказал он. — Совсем с ума сошел? Вспомни: неделю назад, когда ей стало совсем скверно, ты сидел здесь, рыдал, как истеричка, и ныл: «Ефим, помоги мне!.. Она не должна так мучиться!» И помнишь, что я тебе тогда сказал? — Я угрюмо молчал. — Что, разумеется, я тебе по старой дружбе помогу... Что когда ее состояние окончательно выйдет из-под контроля, я позвоню тебе, и ты сам сделаешь ей укол... А теперь ты, значит, передумал? Ну что ж, это твое дело... Только знай: вчера она пыталась выброситься из окна палаты. Головой вниз. И если бы не сердобольные бабы, оказавшиеся случайно рядом с ней, она бы так и сделала. Возможно, это было бы лучше для всех нас. Но мы ведь не можем толкать ее на самоубийство, да и с нас — то есть, конечно, прежде всего с дежурного врача — потом спросят... Так что выход — только один. Один укол — и она заснет. Тем более что это не яд какой-нибудь, а обычное снотворное, только чуть больше обычной дозы. Ты же сам знаешь — она тебе первая спасибо за это скажет!..

Я молчал. Мысли мои путались и плясали, как сумасшедшие.

Неужели мне в этом варианте суждено стать убийцей? Причем не кого-нибудь, а собственной матери? А что скажет сестра? И отец, если он тоже жив? Завтра я, возможно, унижу их, но смогу ли я посмотреть им в глаза, если совершу этот тяжкий грех?

— А сестра? — машинально спросил я вслух.

— Какая сестра? — не понял Ефим. — Наша Ленка, что ли? Не бойся, баба она надежная — авось, не первый день У нас работает. К тому же, я ее отправлю с поста...

— Нет, — сказал я. — Моя сестра. Которую зовут Алла...

Он вытаращился на меня с открытым ртом.

— Ну, ты даешь, Алька! — произнес он немного погодя. — У тебя уже точно крыша поехала!.. Какая может быть Алла, если я еще с универа помню, что она погибла вместе с твоим отцом в авиакатастрофе, когда тебе было шесть лет?!

Ах, вот оно что. Значит, в этой жизни судьба поменяла слагаемые местами, и не мама тогда полетела с отцом отдыхать, а отправила вместо себя Алку... Представляю, как она потом мучилась всю жизнь, как проклинала себя за это!..

— Слушай, — сказал Ефим устало, — через пару часов наступит утро. Решай быстрее.

— Я хочу сначала посмотреть на нее, — сказал я, глядя в пол.

Ефим встал и подошел к сейфу, стоявшему рядом с письменным столом. Открыл его и достал оттуда коробочку с одноразовым шприцем. Взял какой-то пузырек и воткнул в его резиновую пробку иглу шприца.

— Это тебе — на всякий случай, — пояснил он, протягивая коробочку с наполненным шприцем. — Чтобы не возвращаться лишний раз, если все-таки надумаешь...

Я взял коробочку с такой опаской, словно опасался заразиться от нее какой-нибудь инфекционной заразой. Повертел в руках. Положил в карман халата.

Нет, я все равно не сумею воспользоваться этой штукой, даже если захочу. За время Круговерти я хотя бы поверхностно, но многому научился. Вот только уколы мне еще ни разу не приходилось делать.

— В вену? — спросил я.

— Там гидрохлорид морфина, — буднично сказал Ефим. — Пятикратная доза. Должно хватить. Как ты знаешь, можно вводить и подкожно. Рекомендую выбрать на теле такое место, где след от укола не будет бросаться в глаза...

— Действует мгновенно? — спросил я.

— Почти... Конечно, если бы ты сдержал свое обещание и раздобыл кенфентинал, было бы лучше. Эффект почти мгновенный, а следов в моче — никаких. Но, на худой конец, и морфин сойдет. Слушай, я что-то начинаю сомневаться, что сидел с тобой за одним столом в универе! Или ты так время тянешь?

— В какой палате она лежит? — спросил я, поднимаясь. Коробочка со шприцем жгла тело даже через одежду.

Мне уже было все равно, что обо мне подумает этот мой «бывший сокурсник».

— Там же, где и всегда, — равнодушно сказал Майзлин, беря пульт от телевизора и прибавляя громкость звука. — В девятой... Да ты и так не ошибешься. Это ее крики ты слышал, когда мы шли по коридору...

Я молча направился к двери, но он вдруг преградил мне дорогу.

— Подожди, — сказал он. — Там с ней Ленка сейчас... Я ее отправлю куда-нибудь на полчаса.

Пока Ефима не было, я тупо глядел в экран телевизора.

...Стоя на оживленной улице, человек с микрофоном говорил, глядя на меня:

«Сегодня мы решили узнать, что же для людей является самым большим несчастьем. И вот что нам отвечали наши сограждане».

Смена кадра.

Женщина в теплом пуховом платке, с морщинистым лицом и вставными железными зубами:

— Несчастье? Господи, спаси и сохрани!.. Ну, наверное — тяжкая болезнь.

Смена кадра.

Парень в яркой куртке, с белозубой улыбкой до ушей:

— Если «Спартак» в следующем матче проиграет «Зениту»!..

Смена кадра.

Мужчина в костюме и галстуке:

— Если я завтра лишусь работы, то это будет для меня самым крупным несчастьем!..

Смена кадра:

«Провести остаток жизни в инвалидной коляске».

Смена кадра:

«Если коммунисты снова придут к власти!»

Смена кадра:

«У всех людей планеты — одно несчастье. Посмотрите, что творится с экологией! Озера высыхают, леса гибнут, повсюду — сплошная химия».

Смена кадра:

«Смерть».

Смена кадра:

«Конечно, смерть».

Смена кадра:

«Если я умру».

Смена кадра:

«Если бы в мире существовал Бог».

Вместо очередной смены кадра камера дала крупным планом лицо того, кто сказал это: человек средних лет, немного похожий на американского киноактера, — фамилию его я не помнил.

«Но почему? — удивился тележурналист. — Вы имеете в виду, что Бог устроил бы человечеству Страшный суд?»

«Нет, — покачал головой мужчина в кадре. — Наоборот, он бы всячески пытался спасти людей от самих себя».

Повернулся и пошел, не оглядываясь, прочь. Камера оторопело смотрела ему в спину.

«Интересная точка зрения, не правда ли?» — послышался из-за кадра голос репортера.

Тут вошел Ефим и хлопнул меня по плечу.

— Ну, Алька, путь свободен, — объявил торжествующе он.

И я пошел.

Глава 22

Когда я вернулся к «себе», было все еще темно.

— Ну, как съездили, Альмакор Павлович? — поинтересовалась женщина, привставая со своего места за барьером дежурной. — Как. мама-то себя чувствует?

— Теперь ей хорошо, — устало сказал я.

Может быть, ей действительно теперь будет хорошо? В другом мире, в другом варианте своей судьбы? Надеюсь, что сегодня она проснется там, где с ней будет папа, и Алка, и я, и мы будем жить дружно и счастливо. Возможно, когда-нибудь ей тоже надоест Круговерть, и тогда она проклянет меня за то, что я сделал, но надеюсь, что я об этом никогда не узнаю.

— Ну, и слава богу, — вздохнула медсестра. — А я-то уж, признаться, подумала, что... На вас ведь прямо лица нет, Альмакор Павлович!

— Устал я.

— Жалко, что отдохнуть вам уже не придется, — посетовала она. — До конца дежурства совсем немного осталось, скоро надо готовить данные к утреннему обходу... Я вам там на стол положила сведения за ночь, посмотрите сами, хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.

Потом спросил:

— Скажите, а у нас кенфентинал имеется?

— Откуда? — удивленно сказала она. — Он же только под расписку идет... А зачем он вам понадобился?

— Да не мне, — возразил я. — Понимаете, маме все хуже и хуже, а эти сволочи в шестой уже не хотят на нее лекарства тратить... Вот я и договорился, что достану — специально для нее. Знаете, когда она спит, то совсем не чувствует боли...

— Да-да, конечно, — поспешно закивала головой медсестра. — Я понимаю... Рак — это страшная штука. Ой, простите, Альмакор Павлович! — Она покаянно зажала рот.

— Ничего, ничего, — сказал я. — А этот... гидроморфин хлорида — есть?

— Ну, этого добра у нас полно, — махнула рукой она. — Если вы имеете в виду гидрохлорид морфина...

— Хорошо, тогда принесите мне его в кабинет прямо сейчас, ладно?

— Да что с вами, Альмакор Павлович? — удивилась медсестра? — У вас же в шкафчике стоит двухпроцентный раствор!..

Я кивнул и пошел по узкому полутемному коридору, скупо освещенный дежурными лампами и оттого напоминающий пресловутый туннель, который видят умирающие перед тем, как отправиться на тот свет.

В кабинете я стащил с себя куртку, швырнул ее прямо на диван и закрыл дверь изнутри на ключ.

Потом достал из кармана коробочку со шприцем. Долго рылся в шкафчике, разбирая латинские названия, пока не нашел картонную коробочку с ампулами. Заправил шприц прозрачной, остро пахнущей жидкостью, как водитель авто заправляет бензобак — до краев. Поднес острие иглы к руке.

В голове автоматически всплыло недавнее видение: сухая рука с дряблой серой кожей, похожая на потемневшую от времени деревяшку. И лицо на подушке — ничего похожего на ту маму, которую я помнил и которая осталась жить только на фотографиях. Эта женщина, которая лежала на кровати передо мной, была лишь отдаленно, смутно похожа на мою маму — и, скорее всего, не болезнь была тому причиной. В этом одутловатом лице с набрякшими, опухшими веками, кругами под глазами и жидкими, спутанными волосами угадывалось, что жизнь у этой женщины была одной сплошной мукой. Пьянство втихую курение крепких дешевых сигарет, неприкаянность и ненужность — вот что читалось на этом лице. Когда я вошел, она не обрадовалась и не удивилась — лежала, равнодушно уставившись в потолок, и постанывала время от времени, словно подвывала. Ефим сказал, что ей недавно сделали очередную инъекцию болеутоляющего, которой хватит на несколько минут.

«Мама, — сказал я, присаживаясь на край кровати, — это я, Алька».

«Вижу, — скрипучим голосом отозвалась она, не поворачивая ко мне головы. — Явился — не запылился. Ну что ты сюда ходишь, а? Или тебе приятно смотреть, как я тут загибаюсь?»

«Ну что ты, мам, — сказал я. — Я же так давно тебя не видел!»

Она покосилась на меня, и теперь я увидел: нет-нет, это действительно моя мама. Глаза, во всяком случае, остались прежние, только теперь они были наполнены болью и усталостью.

«Скажите, какие телячьи нежности, — насмешливо протянула она. — Ты еще скажи, что любишь и всегда любил меня! Да ведь если бы я не попала сюда подыхать, ты бы и не вспомнил, что у тебя есть мать! Помнишь, как ты мне сказал тогда, когда уходил? Помнишь?! «Лучше вовсе не иметь матери, чем иметь такую мать, как ты!»...

Господи, потрясенно подумал я. Неужели я тут оказался способен на такое?

«Прости меня, мама, — вслух сказал я. — И знай: это был не я, а... а мой двойник. Потому что я на самом деле всю жизнь мечтал о том, чтобы вы с отцом остались живы».

«Вообще-то, сейчас бредить положено мне, а не тебе, — медленно проговорила она. — Ну да ладно. Все это теперь — в прошлом... Ты принес шприц?»

«Что? — подумав, что ослышался, удивился я. — Какой шприц?»

«Да ладно тебе, Алька, не притворяйся... Твой Ефим мне все рассказал. Я ведь ему уже все уши прожужжала, чтобы он усыпил меня. А он не хочет брать грех на душу...»

«Мама, я не смогу сделать это!»

«Если ты хочешь, чтобы я тебя простила напоследок, ты сделаешь это», — жестко сказала она.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

А потом я полез в карман...

Игла вошла в мою кожу удивительно легко. Вот что значит — опыт есть. Уже выдавив поршень до середины, я вдруг вспомнил, что забыл стравить воздух из иглы, как это делают в фильмах врачи-профессионалы. А это грозит закупоркой сосудов. Эмболия — так, кажется, это называется.

А, плевать!.. Какая разница, от чего именно я умру — от пузырька воздуха, перекрывшего артерию, или от медицинский отравы?

И тут до меня вдруг дошло.

Идиот, разве ты забыл, что ты не способен умереть? К. чему эта комедия с самоубийством? Или ты хочешь испытать то же, что испытывала она, и тем самым как бы выпросить прощения у самого себя?

Тело охватил озноб.

Ну, вот и все.

Прощайся с этим миром, Алька.

Как сказал тот тип в телевизоре? «Если бы Бог существовал...»

А может быть, Он и вправду существует? Может быть, именно Он и организовал для меня эту прогулку по вариантам судьбы? Но чего Он хочет, чего?

Ясно одно — добро Ему почему-то от меня не нужно.

Другое Ему нужно, совсем другое.

Видимо, Ему нужно, чтобы я творил зло, как можно больше зла. Иначе чем объяснить, что в последнее время Он то и дело подсовывал мне такие варианты, где я должен был убить кого-то — то узкоглазого охотника на одиноких водителей, то охранника-садиста, то бродячего пса. А сегодня Он пошел ва-банк и подстроил все так, чтобы мне некуда было деться.

И я сделал это. Я выполнил то, чего Он хотел.

Так пусть же Он исполнит мое желание.

А какое у меня осталось заветное желание? И разве у меня еще есть желания?

Да, сказал я, с трудом фокусируя зрение на расплывающейся в странном тумане комнате.

Я хочу вернуться в тот мир, откуда я пришел. Пусть там все было скверно и я погибал там от одиночества. Но я хочу жить там, только там и нигде иначе, так перенеси же меня туда и оставь там навсегда. Ты слышишь меня, Господи?..

* * *

— ...следующая остановка — улица Подъемных Кранов, дом двадцать один.

Голос ворвался в сознание, возвращая меня к жизни, и я открыл глаза.

Автобус. Я сижу у забрызганного ископаемой грязью окна, за которым мелькают фонари на вечерней улице. Рядом со мной стоит женщина. Она по меньшей мере на восьмом месяце, если судить по размерам ее живота.

Есть еще два обстоятельства, которые мигом сгоняют с меня сон. Даже три, если быть исчерпывающим.

Во-первых, на мне — голубая рубашка и темно-синие брюки. Точно такие же, какие я носил, работая в метро.

Во-вторых, за окном — лето, хотя в предыдущем варианте дело происходило в декабре, если не ошибаюсь. Такого временного сбоя Круговерть никогда еще не допускала.

И, наконец, в-третьих, автоинформатор только что объявил ту автобусную остановку, на которой я обычно сходил в своей первой жизни, когда возвращался домой.

Я принялся лихорадочно оглядываться. Позади меня сидел мужчина в полосатой кепке, изучавший «Вечерку». На титульном листе газеты значилась дата — третье июня. а год был тем самым, когда я сбежал из метрополитена!..

Неужели один круг замкнулся, и теперь все начинается сначала? Неужели все события последних трех лет привиделись мне во сне?!

Однако раздумывать над этим было некогда — автобус сбавлял ход, и, значит, мне пора было выходить.

— Садитесь, пожалуйста, — вскочив с насиженного места, буркнул я беременной.

Она приняла это как должное и даже не поблагодарила. Осторожно опустилась на сиденье и сразу отвернулась, утратив ко мне интерес.

Ах да, если это был тот самый автобус, то, помнится, перед тем как провалиться в дрему, я выдержал ожесточенное давление со стороны попутчиков, поскольку не желал уступать место ни старушкам, ни этой будущей мамаше.

Интересно, а тело мое осталось тем же, трехлетней давности? Я придирчиво оглядел себя, но никаких особых изменений не обнаружил. Хотя, наверное, только в старости разница была бы заметной, а когда ты молод, то не имеет особого значения, двадцать пять тебе или двадцать восемь...

А вот и отличный шанс окончательно удостовериться, где я нахожусь. Насколько мне помнится, в этом подземном переходе сейчас должны будут грабить слепого старика-певца...

Есть! Уже отсюда слышна музыка. «Лаванда, горная лава-анда... наших встреч с тобой белые цветы»...

А вот и обалдуи, которые околачиваются около музыканта, чтобы стащить из коробки-дароносицы крупные купюры. Все, стащили... теперь уходят к противоположному выходу.

А когда он их окликнет, они вернутся и всадят ему под рёбра нож.

Может быть, это твой второй шанс начать жить так, как подобает нормальному человеку? И неужели ты рискнёшь его не использовать?

— Эй, орлы! А ну, стойте! Стоять, я сказал!..

Это не старик сказал. Это, кажется, мой голос.

Троица на ходу оглянулась. Нет, останавливаться на окрик какого-то субъекта, причем явно не крутой внешности, они не собирались.

Я перешел на бег, чтобы догнать их. Теперь-то они были вынуждены остановиться. Бежать втроем от одного видимо, показалось им нелепым.

— Ну, чего тебе надо? — спросил один из них, с прыщавой толстой мордой.

— Верните деньги, которые вы стащили у старика, — приказал я.

— Какие деньги? — с деланым удивлением протянул второй. — Ты че, кореш, бредишь?

— Второй раз я повторять не буду, — упрямо сказал я.

Третий, плюгавый, вдруг сунул руку в карман джинсов, и в воздухе что-то звонко щелкнуло. Ага, это и есть тот самый ножик с выкидным лезвием, которым они тогда убили старика. Только теперь испытать его остроту выпало мне.

В следующий момент они бросились на меня. Все втроем. Под несмолкаемую мелодию «Лаванды».

Страшно мне не было. За время Круговерти я отучился бояться смерти.

Но и покорно подставлять грудь под нож я не собирался. Тем более что опыт множества жизней-однодневок оказался в этом плане полезным. Сколько раз мне приходилось драться во время скитаний по вариантам своей судьбы! Не всегда, правда, удачно, но кое-какие навыки все же приобрел.

Естественно, первым я постарался обезвредить того придурка, что был с ножом. Я пнул его в пах и, кажется, удачно, потому что он, взвыв, согнулся в три погибели, а нож со звоном выпал из его руки на бетонный пол. Однако развить успех мне не дали двое остальных. От сильного удара в лицо потемнело в глазах, второй удар (почему-то по затылку) выбил искры из глаз. Превозмогая боль в разбитом носу и расплющенных губах и стараясь не обращать внимания на кровь, льющуюся по лицу, я переместился вбок и наугад ударил с правой туда, где должны были находиться мои противники. Кулак мой угодил в чью-то физиономию — судя по твердости поверхности, в скулу. Кто-то по-заячьи вскрикнул, и я воспользовался короткой паузой, чтобы вытереть кровь с лица и осмотреться. Музыка играть уже перестала, старик, подняв лицо, настороженно вслушивался, видимо, не в силах понять, что происходи г, а в переходе обнаружилась еще стайка женщин, которые возмущенно орали в том смысле, чтобы мы прекратили безобразничать. Тот, что был с ножом, успел прийти в себя и опять готовился вступить в драку, а его двое дружков кружили вокруг меня, прикидывая, как лучше вырубить, чтобы затоптать ногами.

Мордастый, видимо, грешил восточными единоборствами, потому что наступал на меня, задирая свои конечности на уровень моего подбородка. Увернувшись пару раз от его каблука, я решил, что мне это надоело, и, схватив ногу мордастого, потянул на себя. Он чувствительно приложился спиной о бетонный пол и принялся грязно материться. Женщины вдруг закричали пуще обычного, и, развернувшись, я увидел, что плюгавый поднял нож и целит мне в спину. Все приемы вылетели из моей головы, и я просто успел подставить левую руку под лезвие. Предплечье обожгло болью, но я все же сумел уцелевшей рукой с силой врезать плюгавому под дых, и он, издав булькающий звук, переломился пополам. В этот момент тот, кому я успел поставить фингал под глаз, схватил меня сзади за руки, я принялся отбрыкиваться и лягаться без особого успеха, а он крикнул своим дружкам: «Бей его, Леха, я держу его!» Мордастый мгновенно оказался на ногах и с остервенением принялся дубасить меня по физиономии, стараясь непременно сломать мне переносицу.

Ну, вот и все, подумал я. Супермена из меня не вышло, и сейчас они меня зарежут.

А потом отключился.

* * *

Кто-то похлопывал меня по щекам — не сильно, но достаточно, чтобы привести в чувство.

Я судорожно вздохнул, чуть не захлебнувшись кровью, которой успел наполниться рот, и открыл глаза.

Я сидел, привалившись спиной к бетонной стене, и это был явно тот же самый подземный переход, в котором я выключился. Это не могло не радовать — значит, Круговерть не намеревалась повторяться.

Смотреть мне что-то мешало, и я догадался, что оба моих глаза заплыли и превратились в узкие щелки. Тем не менее, я сумел разглядеть человека, который хлопал меня по щекам.

Он был средних лет. Высокий красавец с роскошной фактурой, нечто среднее между Дольфом Лундгреном и Стивеном Сигалом. У него были умные глаза и аккуратная бородка. И где-то я его уже видел раньше, но где и когда — начисто вылетело из памяти.

— С добрым утром, герой, — сказал он. — Знаю, что чувствуешь ты себя погано, но стоять-то ты хоть в состоянии?

Я попытался подняться на ноги, и, если бы не сильное головокружение, это мне бы удалось. Бородач поддержал меня за локоть. Руки у него были сильные.

Я сплюнул кровавый сгусток и поморщился от боли в разбитых губах. По ощущениям лицо похоже было на подушечку для иголок, которую раздули до размеров пуховой перины.

Вокруг нас собралась небольшая толпа.

— А где... где эти гады? — с трудом спросил я бородатого.

— А вон, — небрежно мотнул головой он, и я увидел, что вся троица моих недавних противников лежит неподалеку, уткнувшись лицом в грязный пол, с руками, скованными за спиной наручниками, а над ними стоит профилакт с дубинкой, покрикивая: «Не шевелиться! Ноги, ноги шире, я сказал!.. »

— Сейчас за ними приедет патрульный экипаж, — сообщил бородатый. — За что они на тебя набросились?

Я рассказал ему про слепца.

Он покрутил головой:

— А ты молодец, парень, что не испугался один на троих... Другой бы на твоем месте сделал вид, что ничего не заметил.

«Так оно и было однажды», — подумал я. Боже, каким же ничтожеством я тогда был!

— Зовут-то тебя как? — спросил бородатый. — Для протокола потребуется.

Я сказал. Он достал карманный комп и что-то быстро записал в него.

— Где работаешь?

Я замешкался с ответом. В самом деле, если уж браться за ум, то завтра надо возвращаться в метро. Но я опять представил, как сижу в стеклянной клетке по несколько часов подряд и пялюсь на толпы людей, и мне стало тошно.

— Теперь уже нигде, — сказал я.

Бородач присвистнул:

— Вот это да! Неужели не можешь никуда устроиться?

Я тактично промолчал.

— Если хочешь, я мог бы взять тебя к себе, — предложил неожиданно он. — Такие отважные ребята, как ты, нам нужны... Большую зарплату не обещаю, но работа у нас очень важная и, по-моему, интересная. Во всяком случае, я отработал там уже десять лет, и еще не пожалел...

— А вы кто? — равнодушно поинтересовался я, все ещё полагая, что бородач трудится в кино.

— Меня зовут Борис, — сказал он. — Но вообще-то ребята окрестили меня Старшиной. Фамилия-то у меня — Старшинов.

— Случайно, не крестным отцом в мафии работаете? — не удержался от иронии я.

Он охотно засмеялся:

— Случайно, нет. Наша контора называется Профилактикой.

— Вот уж не знал, что вы выезжаете разнимать драки в подземных переходах.

Борис покачал головой:

— Нет, не выезжаем. Вообще-то, я здесь оказался случайно. Как древнегреческий «бог из машины». Хотя, если бы эти молодчики успели произвести тебе вскрытие на живую, не исключено, что нас бы тоже задействовали... Мы ведь должны быть там, где погибают люди. Потому что всегда есть надежда спасти их...

Где-то снаружи на поверхности послышался вой сирен, люди стоявшие вокруг нас, сразу куда-то заспешили, а мой собеседник сказал:

— Ну, ладно, Альмакор. Сейчас тебе будет не до меня, потому что с тебя будут снимать показания. Как с потерпевшего, разумеется... Вот мои координаты, — он достал из нагрудного кармана визитную карточку со зловещей эмблемой Профилактики — черепом, перечеркнутым крест-накрест в виде буквы «X» красными линиями — и протянул ее мне. — Если надумаешь принять мое предложение, звони в любое время.

— Я подумаю, — пообещал я.

Часть II

ПРОФИЛАКТИКА

Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно спасти.

Иосиф Бродский

Глава 1

В инструкциях Профилактики, которые мне пришлось выучить от корки до корки перед прохождением аттестации на звание спасателя-стажера, все чрезвычайные ситуации четко классифицированы, описаны и проанализированы по разным параметрам. Однако там не упомянут самый гнусный признак ЧС — как правило, они имеют обыкновение возникать глубокой ночью. Словно кто-то специально организует их тогда, когда все нормальные люди давно спят, с одной-единственной целью — максимально затруднить нашу работу. Ведь одно дело — ковыряться в завалах или тушить пожар при свете дня, и совсем другое — в кромешной тьме, которую тщетно пытаются разорвать прожекторы, установленные на крышах аварийно-спасательных машин.

Вот и на этот раз сигнал тревоги от оперативного дежурного поступил тогда, когда наша смена боролась с дремотой согласно личным наклонностям каждого. Большинство — с помощью домино, причем стучать костяшками по столу надо было обязательно подобно грому в ясном небе. Кто-то, как Лебабин, — путем безостановочного вливания в свое нутро горячего крепкого чая. Кто-то, как Мангул, — отжиманием от пола. Полышев повышал свои снайперские навыки по метанию дартов в плакат «Спасатель — это не профессия, а состояние души» (когда он промахивался, то стрелка с металлической иглой на конце вонзалась с глухим стуком в дверь, на котором висел плакат, и он огорченно крякал, потому что Старшина уже неоднократно предупреждал его, что еще немного — и он заставит его покупать новую дверь). Остальные откровенно валяли дурака — решали кроссворды, глазели в телевизор и через каждые четверть часа отправлялись на перекур.

В этой компании бездельников за государственный счет, пожалуй, только один человек занимался делом: Альмакор Павлович Ардалин, без пяти минут полноправный член аварийно-спасательного отряда номер десять. Я сидел в углу за стареньким компьютером и по поручению Старшины, который питал болезненное отвращение к работе с документами, творил отчет о статистике чрезвычайных ситуаций в столичном регионе за первое полугодие текущего года.

Работа была нудная и нетворческая. Надо было всего-навсего взять такой же прошлогодний отчет, заменить в нем, в соответствии с пометками, нацарапанными Старшиной на каком-то непотребном клочке бумаги, цифры, географические названия, какие-то разделы убрать, а какие-то, наоборот, добавить. Я добрался уже до двадцатой страницы (раздел «Биолого-социальные ЧС») и ломал голову, что в шпаргалке Старшины могло означать «туб. 99 г. КРС», когда свет в нашей «дежурке» панически замигал, за стеной взвыла мощная сирена, дверь распахнулась так резко, словно в нее ударил порыв ураганного ветра, и на пороге возник Старшина (дартометатель Полышев вовремя остановил руку, уже было занесшую дротик для очередного броска), рявкнув: «Построиться во дворе!»

Загремели брошенные на стол костяшки домино, заскрежетали по полу отодвигаемые стулья, и все устремились к выходу, на ходу пополняя амуницию недостающими предметами. Я рефлекторно вскочил и лишь в коридоре сообразил, что от неожиданности забыл сохранить файл. Комп наш имел нехорошую привычку впадать в летаргию, если на нем не работать больше пяти минут подряд, и тогда все несохраненные данные улетучивались в виртуальную реальность. Грустно будет, если плоды моих двухчасовых трудов пойдут насмарку!..

Когда мы выстроились в две шеренги при свете фар машин, водители которых предусмотрительно не глушили моторы всю ночь, чтобы не терять драгоценные секунды на разогрев (зимой) или запуск (летом) двигателей, Старшина лаконично объявил:

— Восточная железная дорога, двадцатый километр. Столкновение поездов, один из которых — пассажирский. Сход состава с железнодорожного полотна, пожар, в одном из вагонов — взрыв... Вертолетов для нас не будет, так что — по машинам!..

И мы помчались на бешеной скорости за город.

В крытом кузове асээмки номер три (всего в отряде их было пять), где было мое место по боевому расчету, царил полумрак. Мы сидели лицом к лицу на двух скамьях, закрепленных вдоль бортов, как в кабине вертолета.

Мотор ревел на полных оборотах, поэтому разговаривать не имело смысла, если нет желания сорвать голосовые связки. Да и о чем можно было бы разговаривать сейчас? Не обсуждать же какой-нибудь фильм или предстоящую работу!

Хотя, если бы была такая возможность, кое-кто из нашего расчета мог бы поговорить на отвлеченную тему.

Я обвел взглядом лица ребят.

Десять человек, включая меня.

И никто не испытывает священного трепета перед предстоящей героической деятельностью.

Командир расчета Олег Туманов озабоченно роется в карманах — опять, наверное, оставил что-нибудь важное в «дежурке». Надеюсь, что не ключ от отсека с носилками — однажды было и такое, и тогда, помнится, пришлось варварски взламывать стальную дверцу ломиками, а после задания восстанавливать ее силами всего расчета, вместо того, чтобы отправиться на заслуженный отдых.

Сварщик-автогенщик Антон Ранчугов, вставив в уши капсюльные наушники мини-приемника, балдеет под музыку какого-нибудь «радио попсы».

Флегматик Лебабин вообще решил вздремнуть, чтобы наверстать упущенное в «дежурке». Теперь-то уж, мол, не проспишь — разбудят, когда приедем.

У остальных тоже лица вовсе не тревожные.

Вот сколько раз мы уже выезжаем на ЧС, и никак не могу я к этому повальному пофигизму привыкнуть. Ну, допустим, психологическая подготовка... По сравнению с ней практическое занятие будущих патологоанатомов, проводимое в морге на настоящих трупах, покажется детской забавой... Плюс «живой» опыт, которого у каждого — хоть отбавляй. Это я все понимаю, сам ведь в свое время тоже пытался быть пофигистом. Но все равно я не понимаю, хоть убей, откуда в моих товарищах берется это чудовищное спокойствие перед работой. Ведь там, куда мы сейчас мчимся, наверняка стонут сотни раненых, трупы исчисляются десятками, и все, что ты видел и испытывал до этого в своей жизни, кажется пустяком! Разве можно научиться спокойно к этому относиться? По-моему, нет. Или я чего-то в этом мире не понимаю...

Хотя, может быть, сейчас действительно ничего особенного нас не ждет? Ведь когда мы прибудем на место ЧС, там уже, скорее всего, будут спасатели из других отрядов. На такую ЧС, как пить дать, бросят и военизированные подразделения, и аэромобильников, и медиков, и пожарных, и даже добровольцев из числа местных жителей, если рядом подвернется какой-нибудь населенный пункт... А это значит, что все самое нужное кто-то уже сделает до нас, а нам придется, как уже не раз бывало, лишь собирать обломки, грузить их на самосвалы, резать сплющенные металлические конструкции автогеном и восстанавливать полотно для движения поездов...

Тут машина свернула куда-то с шоссе, и из-за тряски думать стало невозможно. Дорога была так изрыта, будто только что подверглась артналету. Видимость за окнами-иллюминаторами упала до нуля, на зубах заскрипела просочившаяся в кузов пыль.

Грузовик резко затормозил, и мы, выскочив из кузова, обалдели от открывшейся нашим глазам картины. Апокалипсис местного масштаба — вот что это было такое.

В этом месте железная дорога проходила под автомобильным мостом. Справа был крутой откос, слева — болотистая низина. Высота насыпи железнодорожного полотна — почти два метра. Под откосом лежали громадные бесформенные массы, и лучи прожекторов с трудом пробивались к ним сквозь тьму и дым — несколько вагонов все еще горели, несмотря на усилия пожарных. Слышались крики. Ревели моторы множества машин. Впереди нашей колонны стояла целая вереница машин «Скорой помощи», и люди в белых халатах суетились возле завалов. Над всем этим бедламом кружили два вертолета, и голос, усиленный мегафоном, спрашивал с неба: «Медики, тяжелораненые есть? Если есть — готовьте их к эвакуации!»

Мы опять построились — уже не соблюдая особого равнения в шеренгах. Скорее, столпились вокруг Старшины, который выслушивал по рации инструкции штаба.

Наконец Борис соизволил довести обстановку и до нас.

Скорый поезд — локомотив и 9 вагонов (по предварительным данным, около 300 пассажиров) — был атакован лоб в лоб грузовым составом, машинист которого пренебрег сигналами семафора. Столкновение произошло на довольно высокой скорости перед автодорожной эстакадой. Грузовой состав отбросило с рельсов влево, в результате чего произошло обрушение моста. Пассажирские вагоны вместе с локомотивом завалились вправо под двухметровый откос и были сильно деформированы. Основная масса пассажиров не пострадала и в настоящее время эвакуируется с места катастрофы в окрестные населенные пункты. Имеются травмированные разной степени тяжести. Данных о количестве погибших пока нет.

Нам следовало заняться тем вагоном, который пострадал больше всего. По неизвестной причине в нем произошёл взрыв, а затем возник пожар третьей категории.

— Вперед! — сказал Старшина, закончив инструктаж, и устремился во тьму.

Мы последовали за ним, ориентируясь на пламя пожара.

Потом мое сознание как-то странно отключилось. Вокруг нас в лучах прожекторов из клубов дыма возникали фигуры полураздетых и окровавленных людей. Не понимая, что произошло и куда им надо идти, они хватали нас за одежду, что-то нечленораздельно крича. Где-то плакали дети, кто-то не переставая выл — не то от горя, не то от боли. Над всем этим шумом и гамом разносились неразборчивые команды механического голоса, словно принадлежащего роботу. Глаза щипало от едкого дыма, а горло саднило от кашля, вызванного гарью и копотью. В конце концов я по примеру других ребят надел маску-респиратор, как бы отгородившись ею от мира, и сразу стало легче.

Я старательно смотрел себе под ноги, чтобы не пропустить того момента, когда начнут попадаться фрагменты тел погибших от взрыва. Из наставлений я знал, что при взрыве в замкнутом пространстве все зависит от того, куда пойдет взрывная волна. Если вверх, то она распарывает крышу вагона, словно консервным ножом, а людей швыряет на стены и в окна, и тогда вагон раздувается, принимая форму матрешки. Если же взрывная волна направлена по продольной оси, то пассажиры вылетают из вагона вместе с дверями тамбура под колеса следующих вагонов, калечатся кусками внутренней обшивки и стекла. Плюс так называемые бароудары и «эффект вакуумной бомбы», под воздействием которых внутренности жертв превращаются в студень. И еще при столкновении на скорости неизбежны переломы и черепно-мозговые травмы, когда сила инерции швыряет людей вперед... В таких случаях спасателям приходится иметь дело не с телами, а с останками — оторванными руками, ногами, головами. Ребята рассказывали мне, как однажды работали в железнодорожном туннеле, где из-за воспламенения горючих газов произошел взрыв в момент прохождения пассажирского состава.

«Представляешь, Алька, — говорил мне, судорожно затягиваясь сигаретой, Антон Ранчугов, — я такого жуткого месива еще не видел. Когда подходили к месту взрыва по туннелю, то шли, как по болоту — и так несколько десятков метров... Идешь, например, и видишь — лежит рядом с рельсами чье-то лицо. Не скальп, а именно лицо — правда, иссеченное осколками до неузнаваемости... А как мы паковали все это в пакеты!.. Выносили фрагменты тел на насыпь перед туннелем, там их примерно компоновали — ну, чтобы в одной куче не оказалось, например, три руки или две головы — и запихивали в пластиковые мешки. Когда мешок набивался под завязку, закрывали его и подписывали номер. Всего таких мешков было около сотни. И не факт, что мы там собрали все останки, — многое просто-напросто сгорело в пламени или так прилипло к стенам туннеля, что не отскребешь...»

Однако сейчас ничего подобного не наблюдалось. Может, разбросанные конечности и тела уже успели собрать до нас?

Рядом с горящим вагоном, лежавшим вверх колесами, бродила молоденькая девчонка в разодранной форменной тужурке проводницы, слепо протягивая руки во тьму и спотыкаясь. Одна половина лица у нее была залита кровью, другая половина — опалена до черноты.

Старшина схватил ее за плечи.

Она что-то непрерывно говорила, но не жалобно и не истерично — словно мирно беседовала с кем-то. На нас она не обратила ни малейшего внимания.

— Вы из этого вагона? — спросил ее Старшина. — Сколько у вас было пассажиров?

Она его словно не услышала.

— Все ясно, — сказал Старшина. — У нее — шок. Возможно, сотрясение мозга. Алик, отведи ее к медикам...

Повезло мне, подумал с невольным облегчением я. Не суждено мне сегодня увидеть самые страшные кадры в этом фильме ужаса...

— Пойдемте, девушка, — сказал я, взяв девчонку за руку. — Сейчас вам окажут первую помощь...

Она послушалась меня, но не отреагировала на мои слова.

Я вел ее вдоль поваленных вагонов в том направлении, откуда мигали синие вспышки машин «Скорой помощи», и говорил то, что нам полагается говорить в подобных случаях пострадавшим — что теперь все страшное позади, а главное — что вы остались живы, сейчас врачи вас перебинтуют и доставят вас в больницу, так что не бойтесь, вы не умрете, и вообще вам повезло, что вы остались целы, поэтому успокойтесь, вздохните глубоко, а если хотите, я вам дам успокоительное — в аптечке у меня полно всяких средств...

Однако проводница меня не слушала и бормотала что-то свое, и я различал в ее бормотании лишь бессвязные обрывки.

— Спасибо... — повторяла она, — спасибо тебе... и прости меня... я была дурой... но кто же знал?.. Господи, я так рада... так рада!..

Я решил, что она благодарит меня и что от сотрясения мозга у нее поехала крыша. Вполне естественное явление: у кого бы она не поехала после такого стресса? Главное — чтобы пострадавшая пришла в себя.

— Ну что вы, девушка, — возразил я. — Вам не за что меня благодарить — мы ведь просто выполняем свою работу...

Она вдруг резко остановилась и посмотрела на меня, как на выходца с того света.

— При чем здесь вы? Я же вовсе не с вами разговариваю!

— А с кем? — глупо спросил я.

— С Ним! — Она подняла свое жуткое лицо к черному небу, с которого слышалось гудение вертолетных двигателей. — Это Он меня спас!..

— Ну, разумеется, — вежливо согласился я — по принципу: с такими больными лучше не спорить. — Милостив и бесконечно добр наш Господь...

И тут девчонку словно прорвало. Видимо, в моем голосе все-таки прозвучало скрытое ехидство. И она взахлеб принялась рассказывать мне, как с ней случилось чудо.

Когда произошло столкновение, она подметала пол в тамбуре. В том самом тамбуре первого вагона, за которым уже ничего нет, кроме локомотива. По идее, при катастрофе ее должно было бы просто расплющить в лепешку — так, что даже мокрого места бы не осталось. Но за несколько секунд до удара наружная дверь тамбура — та, через которую производится посадка и высадка пассажиров — вдруг открылась сама собой, и когда проводница шагнула к ней, чтобы закрыть, неведомая сила, как миниатюрный смерч, вытянула ее из вагона и, вместо того чтобы швырнуть назад, на насыпь или под колеса, мягко пронесла по воздуху перпендикулярно направлению движения поезда и опустила (нет-нет, не кинула и не бросила, а именно опустила, как мать опускает дитя в колыбель) на траву. Девушка не может сказать, сколько это длилось, но, видимо, восприятие времени у нее как-то изменилось, и вполне может быть, что это чудо совершалось в течение считаных долей секунды, а потом раздался сильный удар, оглушающий скрежет, и в вагоне что-то рвануло, выбивая стекли и разнося вдребезги стенки, и тут она потеряла сознание...

Я слушал свою спутницу скептически, потому что именно об этом нам рассказывали на занятиях психологи. Когда человек по счастливой случайности остается жив, то не удерживается от соблазна поверить, что к его спасению приложили руку некие высшие силы.

— А откуда тогда у вас кровь? — спросил я, когда девушка закончила говорить.

— Где?

Пришлось мазнуть ее по щеке и показать окрасившуюся красным цветом ладонь.

— Не знаю, — покачала она головой. — Может быть, меня уже потом задело? Там ведь осколки стекла падали градом...

Ну и бог с ней, подумал я. В конце концов, меня не касается, как и почему она уцелела.

И переключился на взрыв.

Нет, она ума не могла приложить, что могло рвануть в ее вагоне. Никаких подозрительных вещей в багаже пассажиров она не видела, и люди все были приличные, не какие-нибудь террористы. Да и вагон был плацкартный, там же не скроешь ничего от соседей...

— Может быть, газовые баллоны? — предположил я.

Нет, никакими баллонами вагон не был оборудован. Если только тот котел, который служит для нагрева воды — помните, он похож на самовар и стоит в самом начале вагона, рядом с купе проводников? Но вряд ли он бы рванул с такой силой, чтобы превратить вагон в груду обломков...

— Ладно, — бодренько сказал я. — Специалисты разберутся...

И повел свою подопечную дальше.

По возвращении я увидел вместо пылающего остова взорванного вагона только большую свалку дымящихся обломков, среди которых бродили наши ребята, что-то собирая в черные мешки. Как пояснил подвернувшийся мне Полышев, надо было собрать материал для взрывотехнической и пожарной экспертизы.

— Много погибших? — поинтересовался я.

Виктор покрутил головой и почему-то замешкался с ответом.

Потом придвинулся ко мне вплотную и шепнул на ухо:

— Ты не поверишь, Алька, и мы сначала своим глазам не поверили!.. Но это факт: из тех, кто ехал в этом вагоне, выжили все до единого! Без ран и травм, правда, не обошлось, и есть очень тяжелые — их уже отправили в больницы до нас... А трупов — ноль!..

— Серьезно? — растерянно пробормотал я. — Что, вагон был специально предназначен для тех, кто родился в рубашке?

— Выходит, так, — развел руками Полышев.

— А где Старшина?

— Да вон он, — ткнул рукой куда-то вверх Полышев. — С очередным папарацци разбирается...

На насыпи, на фоне изогнутых металлическими макаронинами рельсов, стоял Борис с каким-то типом в белом медицинском халате и что-то сердито говорил ему, размахивая руками.

Я взобрался наверх по скользкому откосу, чуть не споткнувшись о большие черные мешки, аккуратно выложенные в ряд.

— ...и вообще, молодой человек, — услышал я слова Старшины, когда подошел поближе. — Разве вам не известен закон, запрещающий проводить съемку аварийно-спасательных работ? Или вас это не касается? Что — неймется пощекотать нервы публики видом свеженьких трупов?!

В руках у собеседника Старшины была портативная видеокамера.

— Я знаю закон, — возразил спокойно он. — Кстати, в свое время его приняли идиоты, не понимающие элементарных вещей. Людям нужно знать правду о происшествиях, понимаете? Лишая их этого права, вы тем самым наступаете на горло свободе и демократии! И потом — где вы тут видите трупы? Я тут нахожусь с самого начала, но ни одного трупа еще не видел!..

— Я не желаю больше с вами дискутировать! — рявкнул Старшина, и таким разъяренным я его еще не видел. — Или вы сейчас уберетесь отсюда по-хорошему, или я сообщу в штаб, и вас арестуют! Понятно вам? Или вы хотите, чтобы ваша камера — а она, похоже, стоит не дешево — случайно выпала у вас из рук и разбилась вдребезги?

Человек в белом халате пожал плечами, но камеру на всякий случай спрятал за спину.

— Ладно, — сказал он с явным сожалением. — Я уйду. Но позвольте вас спросить напоследок: почему это вашим операторам можно снимать, а официальным представителям СМИ — нельзя? Для чего понадобилось такое деление на своих и чужих?

— Да пошел ты!.. — бросил Старшина. — Чтоб я ноги твоей больше здесь не видел!

Человек в халате молча повернулся и скрылся во тьме.

— Кто это? — спросил я.

Старшина сплюнул себе под ноги.

— Очередной любитель сенсаций, мать его! — пробурчал он. — И откуда только такие умники берутся? Ведь сказано четко в законе: нельзя снимать, нельзя показывать!.. А они все лезут и лезут со своими камерами и фотоаппаратами. Как видишь, даже маскируются, чтобы их не засекли!.. И думаешь, их действительно заботят проблемы свободы и демократии? Ни фига!.. Все, что им нужно, это состряпать очередной жареный материал, и чтобы побольше кровищи, и чтобы трупы крупным планом — нате вам смотрите и трепещите, жалкие обыватели!.. «Репортаж с места катастрофы!»... «Самые горячие кадры — только у нас!»... А хоть кто-нибудь из них подумал о том, как родственники и знакомые погибших будут смотреть эти самые «сенсационные кадры»? И что у людей от такого зрелища может случиться инфаркт?! Не-ет, журналюги это, а не журналисты, Алька, и подпускать их к нам на расстояние выстрела нельзя!..

— Слушай, Борис, — сказал я (несмотря на его должность, в отряде все были со Старшиной на «ты»). — А что, действительно ни одного трупа на этот раз нет?

Он подергал бородку, внимательно разглядывая меня.

— Пока еще рано подводить итоги, Алька. Вот подожди, все уляжется, и тогда штаб выдаст сводку. Но я думаю, погибшие обязательно будут. В такой мясорубке их просто не может не быть. Не у нас — так у других отрядов. Но если все-таки дело ограничится только ранеными — это же будет здорово, правда?

— Да, конечно, — согласился я.

Глава 2

Вообще-то, я не очень люблю смотреть телевизор. Видимо, отвращение к этому ящику с экраном навсегда засело во мне из-за нежелания вспоминать то время, когда единственным моим занятием было смотреть все подряд, с утра до глубокой ночи.

Впрочем, теперь я все чаще спрашивал себя: а было ли все то, что я помню, на самом деле? Неужели я мог быть такой сволочью и опустившейся личностью, каким вспоминал себя накануне Круговерти? И это путешествие по вариантам своей судьбы — разве оно мне не приснилось?

С каждым днем работы в Профилактике прежнее прошлое все больше становилось призрачным и словно бы несуществующим. Будто я прочитал все это в какой-то фантастической повести.

Профилактика отнимала у меня слишком много времени, а то можно было бы попытаться предпринять проверку кое-каких фактов, которые были мне известны из своего будущего в Круговерти. Например, позвонить в Торгово-промышленную палату и спросить, работает ли там некий Митрофан Евгеньевич. Или съездить в ту страховую инспекцию, где работала в одном из вариантов Люда. Она мне до сих пор снилась, но я знал, что для меня она уже недоступна.

Однако я не делал ничего, смутно подозревая, что никаких результатов мои поиски не дадут. А поэтому единственное, что мне оставалось, — махнуть рукой и жить сегодняшним днем, а не вчерашним. И уж тем более — не виртуальным.

И ни в коем случае не уподобляться той девчонке-проводнице, поверившей в чудо. Чудеса в мире, может быть, и случаются, но все они сводятся к одному-единственному объяснению: счастливый случай. Та самая ничтожная доля вероятности, которая отводится для нарушения любых законов мироздания.

Тем не менее, на следующий день после ночного аврала, вернувшись домой, я завалился на диван и, вместо того чтобы забыться заслуженным сном, включил телевизор.

Как раз вовремя, чтобы увидеть сообщение в программе новостей о «нашем» поезде.

Скорбно поджав губы, прелестная дикторша вещала:

— ...всего в поезде находились двести семьдесят восемь пассажиров и сорок человек поездной бригады. Пока нет сведений о том, что же могло стать причиной, побудившей машиниста грузового состава нарушить правила железнодорожного движения. К сожалению, тело его до сих пор не было найдено на месте катастрофы, и, скорее всего, он погиб. Точное число пострадавших еще не известно, но уже сейчас можно сказать, что многие из пассажиров сошедшего с рельсов поезда получили тяжелые травмы. Все они доставлены в медицинские учреждения, и на данный момент у врачей нет опасений за жизнь кого бы то ни было из них. Эта трагедия вновь показала, что аварийно-спасательные службы действовали уверенно, слаженно и эффективно, хотя работать им пришлось в условиях исключительной сложности.

Дикторшу сменили кадры, снятые с вертолета: опрокинутые вагоны, освещаемые лучами прожекторов, суета врачей, бледные, испуганные лица полуодетых людей. И люди в спецкомбезах Профилактики, тушащие горящий вагон.

Потом на экране возник Старшина. Глядя в объектив камеры, он говорил невидимому корреспонденту:

«Точное число погибших удастся определить не скоро, так как предстоит провести большую работу по идентификации фрагментов тел. Единственное, что я могу пока сказать, — в результате катастрофы погибло как минимум двадцать человек. Это те, чьи тела более-менее сохранились и были найдены непосредственно на месте трагедии. Конечно, погибших было бы больше, если бы огонь от загоревшегося вагона охватил весь состав, но, к счастью, пожар удалось быстро погасить, и больше всего неприятностей нам доставил ядовитый дым — там ведь плавились и тлели пластмасса, кабели, резина...»

— Скажите, пожалуйста, Борис Александрович, — перебил Старшину голос корреспондента, — насколько те тела погибших, которых вам пришлось выносить, опознаваемы? Я имею в виду — не превратились ли они в обугленные останки?

— К сожалению, вы правы, — кивнул Старшина. — Экспертам придется изрядно потрудиться, чтобы установить личность погибших. Видимо, понадобятся сложные генетические исследования, особенно по тем телам, от которых остались только фрагменты... Однако могу заверить вас, что уже завтра мы можем огласить список тех жертв катастрофы, личность которых удалось установить...»

И опять — дикторша.

— А сейчас — внимание, уважаемые телезрители. — сказала печально она. — Мы оглашаем список жертв ночной катастрофы.

По экрану в режиме медленной прокрутки пополз столбец фамилий, имен и отчеств. Кое-где они сопровождались припиской возраста или рода занятий. Всего в траурном списке числилось двенадцать пунктов.

— В штабе ликвидации последствий катастрофы работает «горячая линия», по которой можно навести справки о своих родных и близких, — сказала дикторша. — Номер телефона «горячей линии»...

Я вскочил с дивана и принялся расхаживать по комнате. Потом пошел на кухню, включил чайник.

От желания забыться сном не осталось и следа.

Что-то здесь было не так, с этой катастрофой, я почти физически ощущал это.

Полышев сказал, что во взорвавшемся вагоне трупов не нашли. А Старшина авторитетно заявляет на всю страну, что погибших — не меньше двадцати. Или он просто получил информацию из штаба, и трупы были найдены не там, где работали мы? Но тогда почему они обгорели, если самый сильный пожар бушевал только в «нашем» вагоне?

А тут еще эта проводница, с ее рассказом о чудесном избавлении от неминуемой гибели.

И таинственный взрыв, который причинил вагону гораздо больший урон, чем столкновение...

И машинист грузового локомотива, которого так и не нашли. Кстати, он что — один был в кабине в момент столкновения? У него ведь должен был быть помощник, насколько я знаю. Почему о нем — или об его отсутствии — никто ничего не говорит?

Странно все это и, я бы сказал, подозрительно.

Остается лишь решить — а оно мне надо, лезть туда, куда меня не просят? Не лучше ли поступить с этой загадкой так же, как я поступил в свое время с Круговертью — махнуть рукой и пренебречь?

Но ведь так неинтересно жить, одернул я себя. Ты что — хочешь опять вернуться к своему старому кредо типа «Моя хата с краю»? Подумай: что помогло тебе стать нормальным человеком? Работа спасателем? Вряд ли. Не такая уж она интересная, как тебе когда-то расписывал Старшина.

Ведь признайся, таких крупных катастроф, как эта бывало за последние полгода немного. В основном — чисто бытовая рутина. Пожары, дорожно-транспортные происшествия, кандидаты в самоубийцы, угрожающие прыгнуть с крыши или с моста. Иногда ЧС были даже забавными. Например, когда мы приехали по звонку одного мужика, у которого за наглухо закрытой стальной дверью квартиры жена не подавала признаков жизни, и уже начали ее (дверь, конечно) резать автогеном, а в это время любовник жены стал спускаться из окна по связанным простыням, как средневековый узник замка Иф. Или как мы ловили крокодила, сбежавшего из частного террариума в одном из загородных коттеджей. Или хлопоты с детишками, которые то на палец гайку наденут, то в колодцы падают, а одна девчонка вообще умудрилась с шестнадцатого этажа в вентиляционную шахту свалиться и застрять на уровне второго этажа со сломанной ногой...

Нет, не работа вернула тебя к нормальной жизни.

Скорее всего — осознание того, что у тебя есть своя функция в сложной системе, каковой является человечество. Иначе говоря — что ты для чего-то предназначен, как каждый человек. И хочешь ты этого или нет, но тебе придется исполнять свою функцию. Иначе просто нечем больше заняться. А что касается того, в чем именно заключается эта функция, — выбирать тебе самому.

Была ли Круговерть реальной или плодом твоего больного сознания, но она не прошла для тебя напрасно. Устами сердобольной старушки, которую ты встретил, будучи бомжом, она поведала тебе самое важное: не жизнь — главное, а наше отношение к ней.

Стоило тебе взять эту мысль на вооружение — и сразу все вокруг чудесным образом переменилось. И ты сразу увидел, что в мире есть над чем работать и что есть люди, которые заслуживают любви и уважения. И сразу решились все проблемы с Алкой, и ты даже завел себе подружку по имени Света, с которой регулярно сожительствуешь на основе свободной любви и не урегулированных семейным кодексом отношений. Кстати, давненько мы со Светкой не виделись, почти неделю. Надо бы позвонить ей...

И тут вдруг меня словно ударило по затылку, и я замер, едва не поперхнувшись горячим кофе.

Чёрт возьми, и как это я раньше не обратил на это внимание?! Поистине, надо было быть слепцом, чтобы чуть ли не ежедневно сталкиваться с этим и не видеть его в упор!..

Я кинулся в прихожую и достал из внутреннего кармана куртки дискету с отчетом, который так и не успел доделать.

Потом включил компьютер.

Та-ак, посмотрим...

Говорят, статистика обманчива. Но в данном случае складывалась потрясающая картина!

«Общее количество чрезвычайных ситуаций в первом семестре текущего года составило 125, что меньше на 26% по сравнению с тем же периодом прошлого года. При этом количество ЧС техногенного характера уменьшилось на 36%».

А? О чем это, по-вашему, говорит?!

Дальше, дальше...

«Количество ЧС природного характера по сравнению... увеличилось на 5%, но количество погибших в них человек снизилось на 49%».

Bот!..

Теперь ищем целенаправленно по погибшим.

Авиакатастрофы — зарегистрировано всего три, причем практически без жертв.

Крупные ДТП — полным-полно, но упорная тенденция к снижению количества трупов — почти на 20% меньше в этом году, чем в прошлом.

Пожары — на 35% меньше!..

Дальше, дальше!.. Природные ЧС... Землетрясений — ноль... А как там у нас с эпидемиями и инфекциями?.. А никак. Потому что в этой графе записано: «Органы Профилактики, отвечающие за санэпиднадзор, своевременно принимали необходимые противоэпидемические и санитарно-технические меры по устранению причин возникновения и недопущению распространения очагов инфекционных заболеваний».

Ай да молодцы!

Зато по животным сведения не радуют. Что по заболеваниям свиней классической чумой, что по бруцеллезу. Есть даже случаи туберкулеза среди крупного рогатого скота (а я-то всегда считал, что туберкулезом болеют только люди!)... И никакой тенденции к снижению падежа скота нет, наоборот, наличествует некоторое повышение. И это вполне объяснимо: ведь главное-то у нас — кто? Человек. Тот самый, который мера всех вещей и высшая ценность природы...

Ну вот, мозаика постепенно начинает складываться в нечто определенное.

Жаль, нет данных по всей стране в целом. Или за весь мир.

Хотя — почему нет? А Интернет на что?

И я закрыл файл с отчетом и открыл браузер Сети.

И сразу потерял всякое представление о времени.

Очнулся только поздно вечером, и то только потому, что в комнате стало темно и пришлось включить свет.

Размял затекшую спину и подошел к окну.

В доме напротив, по другую сторону двора, светились окна. За ними люди сейчас ужинали, отмечали дни рождения, смотрели телевизор, ссорились, воспитывали детей или готовились ко сну. И никто из них не ведал о том, что стало известно мне. А если бы и узнали — вряд ли поверили бы...

Одно только не понятно: зачем Профилактике это понадобилось? Чтобы продемонстрировать свою необходимость и важность для общества? Бред. Ведь тогда тому же Старшине вряд ли потребовалось бы выдумывать несуществующих жертв вчерашней катастрофы. И вообще, странно как-то получается: Профилактике выгодно занижать число погибших, а в идеале представить дело так, будто выживают все до единого. А она, наоборот, предпочитает сгущать краски и даже плодить мертвые души. Чтобы на нужды спасения государство выделяло как можно больше средств? Но и сейчас профилактам грех жаловаться: самые высокие заработки по стране, сеть филиалов по всей планете, и вот-вот наша отечественная контора превратится в международного колосса. А что потом? Стать суперорганизацией, этаким «государством в государстве»? Учинить переворот и захватить власть в свои руки? Фу, какая чушь!..

И все-таки что-то в этом есть.

Ладно, сказал я себе, отложим пока полученный результат в уме.

Нужны еще данные, много данных. Например, по общей смертности населения. С выкладками по каждому году.

Хотя это ничего не даст. Кто проверяет те цифры, которые публикуются в широкой печати? И кто их дает? Написать там можно все, что угодно, и все проглотят эту ложь, глазом не моргнув, и даже будут ссылаться на эти «официальные данные».

Зато кое-что другое можно проверить прямо сейчас.

Я вернулся к компьютеру, зашел на сайт Профилактики и вывел на экран список погибших, который был обнародован по телевидению.

Потом снял трубку телефона.

Мне ответил казенно-вежливый женский голос:

— «Горячая линия», слушаю вас.

— Девушка, меня интересует один человек в том списке погибших, который показали сегодня... то есть — вчера... по телевизору, — сказал я, стараясь изобразить волнение в голосе. — Вы можете мне что-то сказать по этому поводу?

— Да, конечно. Кто вас интересует?

— Валгутов Андрей Станиславович. Понимаете, моего брата зовут точно так же, и он должен был ехать на том поезде, но я не уверен... не могу поверить, понимаете?..

А можно приехать на опознание тела?

Пауза.

Пotom женский голос уже менее уверенно произнес:

— Минутку, я должна проконсультироваться...

Как я их, а?! Если моя версия верна, они наверняка не ожидали подобных звонков. Ну и как они теперь будут выкручиваться?

— Алло, — возник в трубке уже другой голос — мужской и еще более уверенный. — А вы откуда сейчас звоните?

— Да я тут, в Москве, проездом... — начал было я, но голос перебил меня.

— Год рождения вашего брата?

Я бросил взгляд на экран монитора. Рядом с фамилией Валгутова было написано: «37 лет».

— Тысяча девятьсот семидесятый, — сказал я. — Послушайте...

Но мой собеседник опять не дал мне договорить.

— Место жительства вашего брата? Точная дата рождения?

Хм, похоже, они продумали все до деталей. Но и мы ведь не лыком шиты, верно?

— Даты рождения я не знаю, — стал выкручиваться я. — Понимаете, Андрей мне — не родной брат, а двоюродный... И я, честно говоря, даже не знаю, что у него записано в паспорте в качестве места проживания.

— Ну, хорошо, — невозмутимо сказал голос. — А где родился ваш двоюродный брат, вы тоже не знаете?

— Не помню. Послушайте, какое это имеет значение? Я хочу убедиться, что указанный вами в списке человек — не мой Андрей, вот и все! Имею я право приехать и взглянуть на труп?

Если я рассчитывал услышать что-то вроде: «Извините, но такой возможности в настоящее время нет» — или какую-нибудь другую отговорку («Знаете, мы охотно пойдем вам навстречу, но вы не сможете опознать вашего брата, потому что тело гражданина Валгутова сильно обгорело»), то ошибся.

Голос в трубке благожелательно сказал:

— Ну, разумеется, вы имеете такое право. Приезжайте завтра к девяти в Центральный морг судебно-медицинской экспертизы. Запишите адрес...

Э-э, так дело не пойдет, подумал я.

— А почему только к девяти? — принялся канючить жалобным голосом я. — А сейчас нельзя? Видите ли, рано утром я должен уехать из Москвы, и поэтому никак не смогу...

— Простите, но мы ничем не можем вам помочь, — твердым голосом сказали в трубке. — Кстати, имейте, пожалуйста, в виду, что захоронение тел погибших состоится через несколько дней, в среду... На опознание может приехать любой родственник, а не только вы. До свидания. И не забудьте, пожалуйста, захватить с собой паспорт.

Глава 3

До следующего дежурства у меня оставалось еще два свободных дня, и я решил принести их в жертву своему расследованию.

На следующий день я встал поздно, но в морг все-таки надо было съездить. Конечно же, не для того, чтобы опознавать тело пострадавшего гражданина Валгутова А. С., которого, возможно, и в природе не существовало. Мне просто хотелось посмотреть, что собой представляет это неприятное заведение в свете возникшей версии.

Я вышел из дому около двенадцати и тут же увидел Курнявко. Старший лейтенант шел куда-то быстрым шагом, и под мышкой у него была зажата кожаная папка. Как и следовало ожидать, на меня он не обратил ни малейшего внимания — в этой жизни он еще не посещал на дому тунеядца и разгильдяя Альмакора Ардалина, который через несколько месяцев воткнет ему кухонный нож ПОД ребро.

Тем не менее, сейчас участковый мог мне пригодиться.

— Добрый день, Игорь Васильевич, — сказал я, поравнявшись с Курнявко, и он недоуменно воззрился на меня. — Извините, может быть, вы мне поможете?

— У вас что-то срочное? — поинтересовался вяло он, бросив взгляд на часы. — А то приходите в участок. Я принимаю граждан с трех до шести по вторникам и четвергам...

— Ответьте, пожалуйста, только на один вопрос, — попросил я. — Умирал ли кто-нибудь в последнее время на вашем участке?

Старший лейтенант снял форменную фуражку и вытер платком вспотевшую плешь. Потом бросил на меня внимательный, царапающий кожу взгляд:

— А почему вас это интересует?

Что бы такое ему соврать поправдоподобнее?

«Да понимаете, у меня один родственник при смерти вот я и хотел посоветоваться с кем-нибудь, как действовать, когда он отдаст богу душу... А то ни разу не приходилось никого хоронить...» Бред.

«Я — ученый, знаете ли. Социолог. Пишу диссертацию по демографическим проблемам нашего района. Вот, собираю материал для обобщения...» Еще больший маразм.

— Я из Профилактики, — сказал наконец я. — Вот моё удостоверение. — И открыл свои служебные «корочки» так, чтобы Курнявко успел разобрать лишь слово «Профилактика», а не наименование подразделения, напечатанное мелким шрифтом ниже. — Время от времени мы проводим кое-какие статистические исследования... закрытого характера. Поверьте, для нас это очень важно...

Участковый опять надел фуражку, надвинув ее на лоб, и, подумав, сказал:

— Ну, так вот сразу трудно, конечно, припомнить... И потом, я в этом районе не очень давно работаю. Участок, в принципе, тихий и спокойный, убийств и катастроф здесь на моей памяти не было. А вот что касается естественных смертей — несколько раз мне приходилось видеть, как кого-то хоронили... По-моему, речь шла о лицах пенсионного возраста — старики, старухи, инвалиды...

— И когда это было? — с некоторым разочарованием спросил я.

— Один раз — зимой, это я помню точно, а вот второй раз — совсем недавно... Кажется, в десятом доме одна бабулька богу душу отдала... — Он опять взглянул на часы. — Извините, но я очень спешу по важному делу... Приходите все-таки в участок, хорошо? Тем более что у меня там хранится вся документация...

Я смотрел на него — живого, здорового и энергичного, и мне вдруг захотелось что-то сделать для него. Но что?

И тут меня осенило.

— И вот еще что, Игорь Васильевич, — сказал я. — Имеется одна информация по вашей части... Обратите внимание на одного молодого человека, который обычно крутится возле ночного бара «Фиалка» на углу Виноградной и Ключевой. Его кличка — Сушняк. Приметы: около 20 лет, дохлый такой, носит очки и дешевый спортивный костюм. Есть сведения, что он связан с наркодельцами и доставляет «товар» своим клиентам на дом. На теле у него есть особый пояс с кармашками, только будьте осторожнее, потому что при малейшем шух... подозрении юноша сбрасывает с себя пояс, и будет трудно доказать, что эта штука принадлежала ему. Так что советую заранее запастись понятыми.

Курнявко слушал меня, удивленно подняв брови, но когда он открыл рот, чтобы что-то спросить, я повернулся и пошел прочь.

Догонять меня он, конечно же, не стал. И окликать тоже. Оставалось надеяться, что мои слова не испарятся у него из памяти слишком быстро.

* * *

Морг меня разочаровал.

Подсознательно я все-таки надеялся увидеть его в запущенном виде — какое-нибудь обветшалое строение, не ремонтировавшееся последние полвека, с замшелой крышей и ржавыми решетками на окнах. Внутри должны были царить тишина и пустота, а персонал должен был состоять из бабульки преклонного возраста, вяжущей бесконечные носки, и полупьяных санитаров, режущихся в карты на патологоанатомических столах-каталках.

Однако снаружи последний приют для упокоившихся душ выглядел вполне пристойно и даже блистал кое-чем — например, пластиковыми входными дверями и домофонным устройством фирмы «Сони». Вообще, крыльцо, выложенное гранитной плиткой, и навес над входом, поддерживаемый колоннами античного типа, смахивали больше на атрибуты какого-нибудь современного офиса, нежели ритуального учреждения.

Я прикоснулся к кнопке вызова, породив внутри мелодичный сигнал, и через несколько секунд из динамика домофона приятный мужской голос осведомился:

— Вы к кому?

Вопрос, конечно, интересный. У меня возник сильный соблазн сострить, что я зашел проведать одного знакомого покойничка — давно, мол, не виделись. Но я устоял перед этим искушением и принялся много, а главное — нелогично и бессвязно говорить.

Сам Бог велел впустить меня внутрь, чтобы в личной беседе разобраться, чего же я все-таки хочу.

Невидимка, слушавший меня, так и поступил.

Щелкнул электронный замок, и я переступил порог, оказавшись в просторном вестибюле, устланном роскошным ковром. Человек, впустивший меня, оказался охранником, дежурившим за стандартным столиком с барьером и монитором, на который скрытая видеокамера транслировала изображение улицы.

— Слушаю вас, — сказал охранник, привставая со своего места.

В вестибюль выходили три двери из ценных пород дерева, одна из них была закрыта не до конца, но из-за нее доносились не характерные щелчки костяшек домино и не пьяные возгласы картежников, а деловитое жужжание, словно там кто-то пылесосил ковры.

Теперь финт насчет сбора статистических данных для Профилактики вряд ли прошел бы.

— Два дня назад мой отец погиб в автомобильной катастрофе, — с ходу принялся сочинять я, внимательно следя за реакцией человека за барьером. — В отделении дорожной инспекции мне сказали, что его тело направили сюда. Можно ли это как-то уточнить? И если... если мой папа здесь, то когда можно будет забрать его... то есть, его тело... для похорон?

Охранник — если это был, конечно, именно охранник — и глазом не моргнул, выслушав меня.

Он достал откуда-то из недр стола толстую канцелярскую книгу и деловито спросил:

— Как фамилия вашего отца?

— Арда... — начал было я, но вовремя спохватился. — Ардашев Семен Петрович.

— Через «А» или через «О»? — уточнил он.

— Через «А».

— Два дня назад у нас было восемнадцатое, так?

— Совершенно верно.

Палец охранника с аккуратно подстриженным ногтем вел по списку. Список был длинным. И вообще, книга была заполнена более чем наполовину.

— Нет, — с сочувствием сказал наконец он. — Ваш отец в нашем реестре не числится.

— А посмотрите под другими датами, — с готовностью подсказал я. — Может, дорожники что-то перепутали...

Он покосился на меня, словно хотел что-то сказать, но все же стал добросовестно листать книгу, ведя по списку пальцем.

— Работы, вижу, у вас хватает, — провокационно заметил я. — Что — мрет народ, как мухи?

Замечание мое охраннику явно не понравилось, но реагировать на него он не стал.

Он просто захлопнул книгу и сухо сообщил:

— Извините, но умерших по фамилии Ардашев у нас нет.

— А неопознанные тела есть? Видите ли, у него не было в момент смерти при себе документов, и его могли отнести к неизвестным умершим...

Тут приоткрытая дверь, ведущая в недра морга, распахнулась, и в вестибюль выглянула молодая и, я бы сказал, весьма хорошенькая женщина в зеленоватом одеянии, состоявшем из свободных штанишек до колен и блузки навыпуск. Поверх этого костюма был надет грубый клеенчатый фартук.

— Толя, — крикнула она моему собеседнику, — когда у нас по графику следующий покойник?

Тот покосился куда-то за барьер и ответил:

— В пятнадцать тридцать. А что?

— Хочу сходить в банк, заплатить за квартиру. Успею как ты думаешь?

Толя пожал плечами:

— Если только в банк — успеешь. А если, как в прошлый раз, зайдешь в супермаркет — то сомневаюсь...

— Ну ладно, я полетела. Если Елизавета будет спрашивать, скажешь ей, что я скоро вернусь, хорошо?

— Хорошо. Да, слушай, у нас неопознанные в хранилище есть? А то вот гражданин интересуется...

— В данный момент — нет, — ответила женщина. — Ты же знаешь, что мы их не храним. У нас и для обычных-то покойников места не хватает...

И она исчезла за дверью.

Охранник красноречиво развел руками.

— Стра-анно, — протянул, как бы в замешательстве, я. — И куда же его могли тогда девать? Папахена-то моего, а? — Он лишь пожал плечами с равнодушным лицом. — Послушайте, а вы весь город обслуживаете? Или есть еще какие-то морги?

— Конечно, есть, — сказал он. — Почти при каждой больнице... Но туда обычно помещают нормальных покойников.

— Что значит — нормальных? — вскинулся я.

— Извините, — вежливо сказал он. — Оговорился... Я имел в виду усопших естественным образом. От болезни или по старости... А мы занимаемся только погибшими и наложившими на себя руки.

Мне невольно вспомнилась классификация смертей по Ильфу и Петрову, но в бутылку лезть по этому поводу не было никакого смысла.

— Ладно, спасибо, — сказал я. — Придется снова обращаться в дорожную инспекцию.

— Всего доброго, — воспитанно откликнулся он.

Я вышел на крыльцо и стал закуривать.

Пока я возился с не желающей загораться зажигалкой, с улицы на дорожку, ведущую к моргу, свернул фургон с надписью «Агентство ритуальных услуг» и, обогнув здание, исчез за углом.

Я направился туда, чувствуя себя разведчиком, осмелившимся проникнуть в глубокий тыл врага.

Однако ничего особенного у заднего подъезда не происходило.

Из кабины спрыгнул человек в черном костюме с галстуком, сжимая в руках пачку каких-то бумаг, подошел к двери и позвонил.

Из морга вышли парни в рабочих комбинезонах, похожие на грузчиков мебельного магазина. После недолгого, но бурного диспута с черным костюмом они открыли заднюю дверцу фургона и принялись выгружать и таскать внутрь здания деревянные ящики, обитые красным и синим материалом характерных очертаний. Гробы — вот что это было такое. Крышки были плотно закрыты, и, судя по возгласам разгружавших, в гробах было что-то тяжелое.

Ящиков было много, и я не стал дожидаться окончания разгрузки.

Глава 4

После морга грех было не довести проверку до логического конца. Я купил в цветочном магазинчике букет любимых маминых роз и поехал на кладбище.

Последний раз мы с Алкой навещали родителей в прошлом месяце, но пространство в оградке возле могилы опять успело зарасти сорняками и травой, от цветов остались только сухие прутики, а конфеты и крошки печенья бесследно исчезли.

Я навел внутри оградки относительный порядок, повыдергав колючий осот и молочай с корнем, а траву — пучками, возложил розы к могильной плите, забил поглубже с помощью большого булыжника покосившиеся столбики и посидел на скамеечке, глядя в лица родителей.

Слез не было. Горе растворилось в тумане прошлого, и сейчас было бы нелепо пытаться вернуть те чувства, которые я испытывал почти двадцать лет назад, когда Алка впервые привела меня сюда. Да и помню ли я, что тогда ощущал? Удивление, страх, нежелание смиряться с жестокой правдой? Что-то в этом роде... И еще — детская нелепая обида на кого-то. Будто кто-то был виноват в том, что я лишился мамы и папы одновременно. Хотя, по большому счету, в таких случаях всегда кто-то виноват, и Алка мне потом рассказывала, что столкновение самолета и вертолета произошло из-за отказа системы аварийного оповещения, которую выпускала известная фирма. Но это же все равно, что никто не виноват. Железку бесполезно винить, а найти конкретного человека, изготовившего ее вряд ли возможно. Однако в детстве я верил, что в мире должно быть нечто, виновное в гибели родителей. И сходил с ума от бесцельной ненависти и злости — пока это не прошло само собой...

Я сидел, сжигая одну сигарету за другой, и мысли мои незаметно вернулись к проблеме, которая передо мной возникла. И вспомнил я по ассоциации, что из материалов о бедствиях и катастрофах, которые я вчера допоздна просматривал по Интернету, вытекало еще одно загадочное явление, о котором никто нигде не говорил. Ни один самолет в последние годы не разбивался так, чтобы абсолютно все пассажиры погибли. Воздушные суда не сталкивались друг с другом, не рушились с огромной высоты на землю, не взрывались в полете. Самое большее, что с ними случалось — это различные аварии, начиная от невыпуска шасси и отказа двигателей. И всегда пилотам удавалось совершить вынужденную посадку. Люди при этом получали травмы разной степени тяжести, в том числе и смертельные, но умирали уже потом, в больницах и госпиталях, а не в самой катастрофе. Неужели самолетостроение достигло такого уровня, что стало возможным предотвратить фатальный исход любой аварии? Или за этим чудом стоит что-то другое?

Я швырнул очередной окурок в кусты за оградкой, переглянулся в последний раз с родителями и пошел к выходу.

Здание администрации располагалось у ворот кладбища. Рядом с ним наслаждались перерывом в тяжкой работе землекопы — молодые парни в мятых пляжных штанах, с загорелыми до черноты торсами. М-да, далековато же им ещё до зарубежного кладбищенского сервиса, где землекопы называются стюардами и носят черные смокинги, белоснежные рубашки с черными «бабочками» и белые перчатки.

Я поздоровался с гражданами отдыхающими и тактично поинтересовался, много ли у них бывает работы.

«Хватает, — ответил самый кряжистый, с татуировкой на груди в виде черепа и подписи «Memento mori». — Это ж не кладбище, а целый город!..»

«Но раньше работы у вас было, наверное, больше?» — настаивал я.

«По-всякому, — уклончиво ответил татуированный. — А что, хочешь устроиться к нам? Если так, то извини: наш штат уже укомплектован, и за воротами — длинный хвост желающих».

Я машинально посмотрел за ворота, где не было видно никого, кроме бабушек, торгующих искусственными цветами и венками, и осведомился, где в этом мрачном городе селят кости, так сказать, новоселов.

«А вон, — лениво махнул куда-то вдаль татуированный, — иди по этой дорожке и попадешь в сто семнадцатый квартал».

Я поблагодарил за информацию и отправился в путь.

Указанный «квартал» представлял собой ряды свежих захоронений, многие из которых еще не были оборудованы ни оградками, ни могильными плитами, ни памятниками и представляли собой возвышенности на ладонь выше уровня кладбища. Только по надписям на фанерных дощечках можно было отличить одну могилу от другой. Здесь ещё не успела прорасти трава, да и деревьев почти не было — видимо, кладбище все больше вклинивалось здесь в целинное поле.

Я двинулся между могилами, вчитываясь в таблички.

Фамилия, даты...

Фамилия, даты...

Господи, ну почему никому никогда не приходит в голову, что этого слишком мало, чтобы составить представление о человеке?! Почему на могильной плите нельзя описать, хотя бы в нескольких словах, что покойный успел сделать за свою жизнь, кем он был и как именно ушёл из жизни? Да, конечно: для этого есть биографические справочники, энциклопедии и документы в архивах. Но ведь в справочники заносят далеко не всех, и не у каждого появится желание и возможность рыться в архивах. А разве любой человек не заслуживает того, чтобы о нем знали не только родственники, но и другие люди? Что, у академика-лауреата или крупного политика больше прав войти в историю, чем у простого рабочего, отдавшего всю свою жизнь тяжелой работе? По-моему, это несправедливо.

Вот взять хотя бы Чувакину A.M., чье тело лежит под еще не успевшим высохнуть холмиком. Даты рождения и смерти говорят о том, что она прожила всего пятнадцать лет. Как она умерла? Попала под машину? Стала жертвой маньяка-насильника? Отравилась из-за несчастной первой любви? Или просто скончалась от какого-нибудь врожденного недуга? Не узнать этого никогда тому, кто будет идти мимо ее могилки. Только родственники это знают, но ведь родственники тоже смертны, и, возможно, лет через пятьдесят на земле не останется ни следа от гражданки Чувакиной A.M.

Ветер донес до меня голоса и дребезжащее гудение траурных труб. Там, где могилы заканчивались, виднелась жидкая кучка людей в черном.

Когда я подошел поближе, гроб уже опускали в могилу под сдержанные рыдания женщин. Мужчины хмуро смотрели себе под ноги. Некоторые крестились.

— Извините, — вполголоса обратился я к мужику, украдкой цедившему окурок, зажав его к грубом кулаке. — Не подскажете, кого хороните?

Он мрачно покосился на меня.

— Да племянника моего, — сказал неохотно он. — Ему через две недели восемнадцать должно было исполниться, а вот поди ж ты...

— А он по болезни или как? — осторожно поинтересовался я.

— Да если бы по болезни! — махнул рукой мужчина. — На мотоцикле разбился наш Витюха... Любил он гонять с приятелями, вот и угораздило... Так покалечился, что хоронить пришлось в закрытом гробу...

— Кошмар, — сказал я.

— Да уж, — согласился он. — Приятного мало...

* * *

Домой я вернулся поздно вечером. Ноги гудели от усталости, брюки прилипали к потным ногам, голова от хождений по жаре была тяжелая, как большой огнетушитель, и в ней копошилось только одно-единственное желание — принять душ похолоднее и упасть на диван перед телевизором с запотевшей после пребывания в холодильнике бутылкой пива. И до утра уже не вставать.

Однако мечтам моим, похоже, не суждено было осуществиться.

У соседнего дома происходила какая-то аномальная суета. Там толпился народ, стояли две машины Профилактики с «мигалками» и микроавтобус «Скорой помощи». Проезжающие мимо автомобили инстинктивно притормаживали, но два профилакта-милиционера сердитыми жестами и окриками прогоняли их.

Потом санитары вынесли из подъезда носилки, накрытые простыней, погрузили их в «Скорую», и та молнией сорвалась с места, оглашая окрестности сиреной.

— Что тут случилось? — спросил я у одной из старух, слетевшихся на это зрелище со всех окрестностей.

— Участкового нашего убили, милок. Игоря Васильевича, то есть...

— Как — убили? — растерялся я. — Я ж еще этим утром его видел!..

— Да-да, милок, насмерть убили! Вот только что — и часу ещё не прошло...

— И кто убийца? Поймали его?

— В том-то и дело, — сделала большие глаза старушка. — Никак не могут его из квартиры выковырять! Заперся внутри и никому не открывает... Говорят, прохвилакты за подмогой послали. А сам этот парень — наркоман из двадцать четвертой квартиры. Василич пришел побеседовать с ним, а он возьми, да и ткни его ножиком в грудь. А потом заперся изнутри...

У меня похолодело в груди.

Этого не может быть, сказал я себе.

Неужели Курнявко суждено было пасть от руки одуревшего от ломки шизика — неважно, кто им окажется: я или кто-то другой? И, значит, права глупая поговорка: «От судьбы не уйдешь»?

Потом я подумал: господи, а не я ли подтолкнул участкового навстречу смерти? Решив отмыть свою совесть, я дал ему наводку на Сушняка, а эта ниточка, разматываясь, могла привести его в этот дом...

Я еще ничего не решил, но мои ноги сами направились к подъезду.

— Вы куда, гражданин? — преградил мне дорогу один из постовых.

— Живу я там, вот куда, — буркнул я.

— В подъезд пока нельзя. Там готовится спецоперация...

— И что? Прикажете мне ждать до утра, пока вы там возитесь с этим наркоманом?

— Не положено, — упрямо сказал профилакт. — Потерпите немного, сейчас прибудет спецгруппа, она его быстренько обезвредит...

— Считай, что я — передовой авангард этой группы, — сказал я, предъявив свои служебные «корочки».

И пошел внутрь, не оглядываясь.

В подъезде было пусто, но почти в каждой двери светился «глазок» — спрятавшиеся жильцы наблюдали за обстановкой, выжидая, чем все это кончится.

Основные силы захвата были сосредоточены на шестом этаже. Пол на лестничной площадке был в крови. Дюжий старшина бухал кулаками в стальную дверь, время от времени безнадежно покрикивая: «Открой, парень, слышишь. Открой, а то хуже будет!» Двое милиционеров с пистолетами в руках караулили угрюмого Сушняка, пристегнутого наручниками к перилам. Один из них, в чине капитана, обернулся на звук моих шагов и сердито крикнул:

— Кто тебя сюда пустил? Вон отсюда!..

— Спокойно, капитан, — сказал я, предъявляя удостоверение. — Я — из Профилактики и, кажется, могу вам помочь.

— Интересно, каким образом? — скривился капитан. — Может, ты умеешь проходить сквозь стены? Вот если бы ты был альпинистом, парень... Тогда можно было бы спуститься по веревке с крыши на балкон или к окну.

— Не надо никаких альпинистов, — сказал я. — Мы и так справимся. Как его зовут?

— Кого? — спросил старшина.

— Ну не тебя же, — отозвался я. — Хозяина квартиры как зовут?

— Насыко Дмитрий Никитич, — нехотя сказал капитан. — Двадцать шесть лет. Нигде не работает. Беспорядочный образ жизни, наркотики, пьянство...

— Понятно, — сказал я.

Пotom шагнул к Сушняку и спросил:

— Ты успел ему дать дозу?

— Да пошел ты! — с ненавистью сказал он.

Я дернул вверх полу его спортивной куртки, обнажая костлявое желтое тело.

Пояс был на месте.

И все кармашки в нем были заполнены порошком в поли этиленовых пакетиках.

— Что это? — оторопело сказал капитан.

— Героин, — невозмутимо сообщил я. — Чистейшей пробы.

— Ах ты, сволочь! — сказал второй милиционер и двинул Сушняка рукояткой пистолета по затылку.

Я вынул несколько пакетиков из пояса и шагнул к двери.

— Дай мне поговорить с ним, — попросил старшину.

— Пожалуйста. Только учти, что он молчит, как рыба об лёд...

— Дмитрий! — крикнул я, прижав губы к замочной скважине. — Послушай меня, Дима! Я не из милиции, не бойся! Я тоже был таким, как ты! — Милиционеры ошарашенно переглянулись. — И я знаю, как тебе сейчас плохо. Я дам тебе то, что тебе надо, — хороший жирный косяк. Но после этого ты должен открыть дверь, договорились?

Секунду за дверью царила тишина. Потом высокий голос истерически взвизгнул:

— Ты врешь, сука! Я тебе не верю, понял?

— Листочек бумажки можно? — обратился я к милиционерам. Капитан, недовольно бормоча, выудил из кармана засаленный блокнот, вырвал из него лист и протянул ее мне.

Я разорвал один пакетик, высыпал из него порошок на листок, свернул его трубочкой и просунул его в скважину. Потом с силой дунул в бумажную трубочку.

— Вот, Димон, — громко сказал я. — Можешь убедиться, что я не замазчик мозгов. Попробуй на вкус, и следующую дозу я передам тебе аккуратно, чтоб ни одна крупинка не пропала.

— Что он несет? — спросил обалдело старшина у своих спутников. — Он что — серьезно хочет дать этому типу наркотик?

За дверью было тихо, но, прислушавшись, я уловил еле слышное сопение. Представляю, как этот горемыка ползает по полу, пытаясь слизать языком драгоценный порошок!

Потом голос за дверью, задыхаясь, сказал:

— Ладно, давай дозу!

— На, — сказал я и просунул вторую бумажную трубочку в скважину дверного замка. — Наслаждайся.

Трубочку с силой выдернули из моих рук, и за дверью послышался топот. За шприцем побежал, подумал я.

— И что теперь? — скептически спросил капитан. — Думаешь, он настолько воспылал к тебе благодарностью, что, заполучив эту дрянь, тут же отдастся в руки правосудия?

— Думаю, что да, — сказал я. — Но не из чувства благодарности, а потому, что после дозы ему будет все по фигу...

— А ты откуда знаешь? — с подозрением спросил старшина.

— Во сне приснилось, — пояснил я.

— И сколько времени пройдет, пока на него подействует ширялово? — спросил капитан.

Я не успел ответить.

Позади нас скрипнула открывающаяся дверь.

Глава 5

В тот день дежурство было несуразным до отвращения. Вызовы следовали один за другим, но речь шла не о настоящих ЧС, а о всяких житейских происшествиях. Порой это доходило до маразма.

В одном из жилых районов четырехлетний мальчуган упал в пятиметровый канализационный колодец, оставленный открытым нерадивыми строителями. Я, Полышев и Ранчугов вытащили ребенка и обалдели: у того не было ни уишба, ни царапины.

Около полудня поступил сигнал из одного частного коттеджа в окрестностях города. Хозяин его, большой любитель экзотических животных, решил устроить зоопарк во дворе для развлечения гостей. Однако он недооценил способность зверей удирать из неволи. В результате нам пришлось вылавливать мощной сетью из близлежащего пруда трехметрового африканского крокодила, который собирался полакомиться купающимися и загорающими дачниками, доставать из глубокого оврага двугорбового верблюда, совершившего кросс по пересеченной местности, а труднее всего пришлось флегматику Лебабину, которому Старшина поручил собрать расползшихся по округе удавов.

Не успели мы вернуться в расположение отряда, предвкушая обеденный перерыв, как позвонила встревоженная женщина и заявила, что в ее квартиру проникло некое неземное существо — возможно, даже разумное. Из примет твари, характеризующих ее как инопланетного пришельца, женщина смогла назвать лишь одну: у монстра были две лапы, причем одна — левая, а другая — правая. И кровожадная морда... Существо забилось в угол и издавало странный писк, свидетельствующий о намерении немедленно вступить в контакт с братьями и сестрами по разуму. Старшина отмел наши дружные подозрения в психической адекватности заявительницы и отрядил на переговоры с инопланетянином меня (ну, разумеется! как же тут обойтись без самого молодого — то бишь, стажера?!) и Васю Мангула.

Комната, где временно устроился пришелец, была заперта на ключ, а женщина — вполне нормальная на вид — дрожала от страха на кухне. Экспресс-опрос показал, что инопланетная тварь залетела в квартиру через форточку в отсутствие хозяйки и что она явно пытается оказать телепатическое воздействие на несчастную женщину («Разве вы не чувствуете, как оно НАГНЕТАЕТ?!»).

Мы вскрыли комнату, вооружившись на всякий случай так называемым «стоп-ружьем» — пневматической винтовкой с усыпляющими капсулами, применяемой в тех случаях, когда нам приходилось выезжать на усмирение бродячих псов. В углу за диваном что-то копошилось. Мы подкрались на дистанцию прямой видимости — и дружно захохотали.

Инопланетянин оказался обыкновенной летучей мышью (и откуда она взялась в наших краях? Не иначе, тоже сбежала из какого-нибудь зоопарка на дому).

Однако изловить непрошеную гостью оказалось не проще, чем вычерпывать воду решетом. Поганка реяла над нашими головами бесшумно и с ювелирной виртуозностью, и сначала мы разбили хрустальную люстру, а затем от мощного удара Мангула (разумеется, мимо цели) треснуло зеркало трюмо. И все это — под непрерывный визг хозяйки, которая, как оказалось, мышей боится ещё больше, чем инопланетян, а летучих — особенно. Когда нам все-таки удалось вовремя подставить мешок, куда с разгона влетела наша дичь, Мангулу пришлось извлекать перепуганную дамочку, у которой свело судорогой поясницу, из-под письменного стола, где не мог бы спрятаться даже трехлетний ребенок...

В итоге мы обедали остывшим борщом и сухими бутербродами, поскольку все остальное в нашей столовке уже закончилось, а потом всем составом дежурной смены ломали голову над тем, как поступить с пленницей, трепыхавшейся в мешке. Выпустить ее на свободу нам не позволял служебный долг (мало ли, кого еще может напугать летающий грызун — а вдруг какую-нибудь старушку инфаркт хватит?), умертвить ее мы тоже не могли, будучи прирожденными гуманистами, а везти на другой конец города в зоопарк категорически не соглашался Старшина, пекшийся об экономии государственного бензина. Проблема была разрешена Полышевым, который заявил, что, так уж и быть, он берётся доставить «летающего инопланетянина» в школу дочки, где имеется зооуголок.

После обеда ребята только было уселись забить козла, как понадобилось спасать самоубийцу-самоучку, который спьяну решил броситься с четырнадцатиэтажного дома, но угодил на крышу застекленного балкончика на тринадцатом этаже, тут же протрезвел, однако самостоятельно выбриться не мог, потому что крыша оказалась узкой, а при взгляде вниз у прыгуна кружилась голова...

— И часто такое бывает? — спросил я у ребят, когда мы возвращались в Контору.

— Ха, — сказал Ранчугов. — Да чуть ли не каждый день!

— А серьезные че-эс? — спросил я.

Они сразу поскучнели.

— В прошлом году, — сказал Олег Туманов, — мы выезжали по вызовам раз двести, не меньше. Почти полтыщи граждан спасли... Ты не думай, Алик, что мы каждое дежурство так развлекаемся. Вот помню, был однажды случай... Помнишь, Антон? Как парнишка лет шестнадцати попал под высокое напряжение и превратился в головешку...

— Вы своими глазами его видели? — недоверчиво спросил я.

— Ни фига себе — видели! — возмутился Ранчугов. — Да я своими руками его с мачты ЛЭП снимал — и на кой чёрт он туда полез, дуралей?!

— А помнишь, Олег, как мы прошлой весной рыбаков на водохранилище со льдины снимали? — вступил в разговор Мангул. — Их в ледоход унесло километра на два от берега, и льдинка-то была два на три... Пришлось лететь на вертолете, цеплять мужиков веревками под мышки и так и нести до берега на подвеске, как лягушек-путешественниц...

— Слушайте, ребята, — сказал я. — Я вот почему спрашиваю... У вас не возникает впечатление, что в последнее время слишком мало народа гибнет?

В кузове машины наступило молчание.

Потом Молчанов сказал:

— Я бы так не сказал, Алик. Почитай наши сводки — сам увидишь. Одни пожары и ДТП сколько жизней уносят — и это только по нашему участку. А если взять по всей стране... — Он махнул рукой и отвернулся.

— Интересно, — задумчиво сказал вдруг Мангул, — а будет когда-нибудь такое время, что люди перестанут погибать? А? Как вы думаете, мужики?

— Будет, — сказал молчавший до этого Полышев. — Когда на Земле не останется ни одного человека...

* * *

В девять вечера, когда я просматривал по Интернету новости (особенно последствия ураганов, штормов, извержений вулканов и прочих бедствий и катастроф по всему миру), в дежурке появился мрачный, как грозовая туча, Старшина и объявил:

— ДТП на Владивостокском проспекте. Есть раненые. Олег, остаешься за старшего, а Ардалин, Ранчугов, Полышев и Мангул — за мной!

Пришлось все бросить и подчиниться. Хотя мне подумалось: не слишком ли часто Старшина выбирает меня для выезда на происшествия? Конечно, я понимаю: пока я стажер, на меня так и будут сыпаться все шишки — так сказать, боевая обкатка. Но ведь я уже не первый день в отряде, и пора бы бородачу уяснить, что я успел насмотреться всякого, а потому не нуждаюсь в практических тренировках...

Возле дома номер сто на Владивостокском царила обычная в таких случаях катавасия. Столкнулись сразу четыре машины — по какому-то велению Провидения, все они оказались «Тойотами», правда, разных моделей. Движение было частично перекрыто дорожной инспекцией, место аварии было огорожено заградительными барьерчиками и обозначено специальными знаками. На тротуаре толпились любопытствующие граждане, а пострадавшими занимались медики «Скорой помощи». Прибывший перед нами пожарный расчет заканчивал тушить машину, в кабине которой воспламенилась проводка.

Одна из «Тойот», в середине этого автомобильного «пирожного», была сильно деформирована, и ее дверцы заклинило. В салоне машины оказались зажатыми исковерканным металлом трое: мужчина, сидевший за рулем, женщина рядом с ним и мальчик на заднем сиденье. Больше всех досталось водителю, он находился без сознания и не мог нам ничем помочь. Окна были уже разбиты, но их ширина не позволяла извлечь ни женщину, ни ребенка. К тому же оба пассажира, видимо, получили сотрясение мозга и психологический шок, потому что вели себя, мягко говоря, неадекватно. Женщина, уставившись перед собой неподвижным взглядом, молчала и никак не реагировала на происходящее вокруг. По ее лицу текла кровь, и врач через пробоину в стекле дверцы пыталась наложить ей на голову повязку.

Мальчик же, наоборот, то и дело дергался и тихо скулил, но было непонятно, что у него болит и чего он хочет.

Мгновенно оценив обстановку, Старшина решил:

— Надо резать кузов. Вить, давай свой агрегат...

Полышев притащил из «аварийки» автоген, а Мангул, Ранчугов и я стали монтировать гидравлические ножницы по металлу. Старшина тем временем подошел к одному из «дорожников» и завел с ним неторопливую беседу — не иначе, как о низком профессионализме современных водителей.

Для начала мы растащили буксировщиком слипшиеся, как два куска пластилина, корпуса «Тойот», чтобы освободить больше места для предстоящей работы.

Потом Полышев надвинул на лицо защитную маску и принялся резать газовой горелкой верхнюю стойку крыши машины со стороны водителя.

Мы втроем, действуя с другой стороны машины, едва успели навалиться на рукоятки ножниц, как вдруг раздался истошный вопль Старшины: «...я-а-адь!!!» — и я еще успел удивиться, потому что никогда не слышал подобных ругательств от Бориса, и в ту же секунду что-то темное и большое, как наземная торпеда, врезалось в группу людей по другую сторону «Тойоты», сметая их и отбрасывая в сторону, как березовые чурки. Стук при этом был соответственным.

Наконец «торпеда» с треском сминаемого железа влупилась в столб на обочине и замерла.

Секунду мы приходили в себя, потому что глаза отказывались верить страшному зрелищу.

Всюду на асфальте в районе аварии лежали тела людей — автоинспекторов, медиков, по-моему, даже двух пожарников зацепило. В основном все они слабо шевелились, подавая признаки жизни, но несколько тел лежали неподвижно, и из-под них стремительно растекались лужицы крови.

В их числе был Виктор Полышев.

Не помню, как я оказался около него. Он лежал ничком, и в руке у него все еще была зажата горелка с пучком оборванных шлангов.

— Витя! — сказал я, пытаясь перевернуть его на спину, чтобы заглянуть ему в лицо. — Вить, ты как — живой?

Но он ничего не отвечал, уткнувшись носом — вернее, тем, что от него осталось — в асфальт. Я попытался нащупать пульс, но его не было. Наконец мне все же удалось сдвинуть его с места и перевалить на бок.

И тогда я словно окоченел.

Голова у Виктора моталась, как тряпичная, и вместо шейных позвонков был сплошной кисель. Никакой надежды. Явный труп.

И тогда я вспомнил про то, что убило Полышева.

Это была еще одна «Тойота». Она стояла, стыдливо закрыв лобовое стекло откинувшейся крышкой капота. Дверца водителя приоткрылась, и из кабины выпал молодой парень в кожаной куртке. Без единой царапины и даже не побледневший. Вот только на ногах он держался с трудом, и вряд ли из-за травмы. Просто он был пьян до полной невменяемости.

Мгновенный провал в сознании, а потом я обнаружил, что трясу этого воняющего перегаром подонка за грудки и ору:

— Ты что наделал, гад, а? Да тебя же убить мало, ты понимаешь?!

Он особо не сопротивлялся. Но и вины своей не признавал.

— Я в-вас не видел, — твердил заплетающимся языком он. — He зам-метил... поним-маешь?.. Из-звини, друг...

В руках у меня оказалась какая-то увесистая железяка (потом выяснилось, что это был обломок сварочного агрегата Виктора), и я размахнулся, чтобы размозжить этому членистоногому башку, но подоспевший Старшина успел перехватить мою руку.

— Успокойся, Алик, — мрачно посоветовал он. — Отпусти его. Мы ведь спасатели, а не каратели. Да и не до этого сейчас... Там ребятам требуется срочная помощь.

— Старшина, Виктор погиб, — сказал я.

— Не может быть, — быстро сказал он. — Ты уверен?

— Этот гаденыш превратил его кости в труху! — процедил сквозь зубы я, едва сдерживаясь, чтобы не сделать то же самое с водителем «Тойоты», который, воспользовавшись тем, что я его отпустил, безмятежно извергал содержимое своего желудка на асфальт, согнувшись в три погибели рядом со своей машиной. — И сердце у него не бьется...

Старшина отвернулся.

— Ладно, — сказал он. — Я уже вызвал «Скорую», она сейчас приедет... Пойдем к раненым, Алик.

Мы оказали наиболее тяжко пострадавшим от наезда (автоинспектор, один из водителей — участников первой аварии, двое подростков из числа зевак, вертевшихся на месте аварии, и женщина-врач) первую помощь, хотя, на мой неискушенный медицинский взгляд, она уже требовалась не всем. Например, у автоинспектора была тяжелая черепно-мозговая травма с большой потерей крови, и он умирал. Сомневаюсь, что ему могла бы помочь даже экстренная хирургическая операция. Медичке оторвало кисть руки и размозжило обе ноги — видимо, «Тойота» сначала сбила её, а потом проехала по ней — и она выглядела не лучше автоинспектора, а может, и хуже, потому что, в отличие от него, не потеряла сознание, и ей грозил болевой шок. Правда, она нашла в себе силы превозмочь боль и даже подсказала Старшине, где можно найти антидоты и обезболивающее.

Потом примчалось сразу несколько машин: зачем-то милиция и две «Скорых». Милиция забрала все еще не протрезвевшего водителя «Тойоты», в одну «Скорую» мы с санитарами положили подростков, в другую — пострадавшего водителя и женщину, а автоинспектора, к тому времени явно впавшего в агонию, и мертвое тело Полышева Старшина приказал погрузить в нашу «аварийку».

Я понял это так, что мы повезем их в морг.

Мангул сел за руль, Рончугов — рядом с ним, а мы со Старшиной забрались в кузов. Тела Виктора и автоинспектора лежали рядом, пачкая кровью пол кабины.

Я глядел в изуродованное страшной силой удара лицо Полышева, и внутри меня все больше сгущалась пустота.

Я вспомнил, как однажды Виктор показывал мне фотографию своей семьи — у него была жена и двое детей. Старшая дочка ходила во второй класс, а младшей предстояло стать школьницей в следующем году. Когда-то и я потерял своих родителей накануне школы, подумалось мне. И я знаю, что это такое — расти без отца.

И уж совсем ни к селу ни к городу я подумал, что теперь некому будет бросать дарды в плакат с гордыми словами о профессии спасателя, портя дверь, и что на место Полышева, конечно, придет кто-то другой, но такого специалиста, как Виктор, в отряде не будет, и что я был идиотом, возомнившим невесть что о смерти, в то время как эта паскуда в саване вовсе не думала жалеть людей, а продолжала косить их без разбору, даже тех, кто был призван спасать от нее других...

— Ты чего, Алик? — спросил вдруг Старшина, и я понял, что по моим щекам катятся слезы.

Чтобы скрыть их, я наклонился и потрогал запястье автоинспектора.

— Он тоже умер...

Старшина покачал головой:

— Не говори «гоп» раньше времени... Мы с тобой все-таки — не врачи. Вот доставим их в реанимацию — и тогда всё станет ясно.

Он сидел, невозмутимый и спокойный, как скала. По-моему, ему уже сейчас было все ясно.

— А разве мы везем их не в морг? — удивился я.

И тут Старшина взорвался:

— Пусть другие возят трупы в морг! — выкрикнул он, подавшись ко мне так стремительно, что я невольно отпрянул от него. — А я всегда возил и буду возить пострадавших в больницу! Потому что медикам лучше знать, кто жив, а кто умер! И если есть хотя бы крохотный шанс, я буду его использовать до конца — и тебе советую, понятно? Я работаю спасателем двадцать лет, и еще ни разу... — Он вдруг осекся и закусил губу.

Я вопросительно смотрел на него, но продолжения не последовало.

Мне показалось, будто прошла вечность, но на самом деле в ближайшее отделение «Скорой помощи» мы прибыли за несколько минут. Мангул вел грузовик на максимальной скорости, оглашая вечерние улицы завыванием сирены и сигналами клаксона — это когда какой-нибудь зазевавшийся остолоп не уступал дорогу на перекрестке.

В отделении нас уже ждали.

Я полагал, что, увидев безжизненные (и, по-моему, уже начинающие остывать) тела, медики возмутятся и откажутся принимать их — и по-своему будут правы, потому что нет смысла тратить напрасно время и силы на оживление мертвецов. Однако никто из встречающих нас теток в белых халатах и слова не сказал. Только одна из них, которая, видимо, уже знала Старшину, бросила ему на ходу: «Что, Борис Саныч, опять нам материал для диссертаций подбрасываете?» Старшина отвел ее в сторону и принялся что-то вполголоса объяснять, то и дело оглядываясь на нас с Ранчуговым.

Когда санитарки увезли из приемной Полышева и автоинспектора на каталках в глубь здания, я спросил Старшину:

— Ну что, есть хоть какая-то надежда?..

Борис сумрачно покосился на меня и процитировал тривиальное: «Надежда умирает последней». Потом подумал и загадочно добавил: «А иногда — и первой тоже...»

Глава 6

Старшина был прав. Каким-то чудом Полышеву удалось выжить.

Вот только прежним он так и не стал.

Врачи объяснили нам, что клиническая смерть, которую пережил наш товарищ, пагубно сказалась на его мозге. Что из его памяти стерлись все воспоминания, и сейчас она — как девственно-чистый лист.

Когда на второй день после трагедии я, Старшина, Туманов и еще несколько ребят из отряда пришли навестить Виктора, то нашим глазам предстало печальное зрелище. На больничной койке лежал человек, перебинтованный так, что на лице был виден только один глаз и щель для рта. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Медсестра предупредила нас, что ему нельзя подниматься с койки, потому что он не умеет держать равновесие. Кормили его с ложечки, как младенца. Меняли испачканное белье и бинты.

Мы посидели немного и ушли.

На обратном пути мы долго молчали. Потом Мангул сказал:

— Если бы я был на его месте, то лучше бы я умер, чем вот так...

— Что ты мелешь? — одернул его Старшина. — Человек чудом остался в живых, а ты...

— Да кому нужна такая жизнь? — сказал Мангул. — Это же все равно что смерть! И даже хуже. Потому что, если человек умер и если это был хороший человек, его хоронят с почестями и он навсегда остается в памяти тех, кто его знал. А тут и хоронить нельзя, и родным — горе. А ведь до конца они все равно ему память, наверно, не восстановят...

— Восстановят, — уверенно сказал Старшина. — И не только память. Всю его внешность восстановят в прежнем виде...

— Откуда ты знаешь, Борис? — спросил его я.

Он покосился на меня и скупо сообщил:

— Уже были такие случаи.

— Кстати, — вспомнил я, — а что с тем автоинспектором, которого мы привезли вместе с Витей?

— Скончался, — сказал Старшина. — Завтра похороны.

— В закрытом гробу? — сами произнесли мои губы.

Старшина поглядел на меня долгим взглядом. Потом сказал медленно:

— Ты же видел, как ему досталось.

— Да вроде бы лицо у него не особо пострадало, — возразил я.

— Так положено, Алик, — сказал вдруг Туманов. — Есть специальное распоряжение Правительства. Теперь всех погибших в результате несчастных случаев хоронят только в закрытом гробу.

— Но почему? — не понимал я.

Ребята молчали, а Старшина пожал плечами:

— Откуда мы знаем? Правительству виднее.

* * *

— Привет, Витя, — сказал я, входя в комнату. — Здравствуйте, Вера Захаровна.

После больницы Полышева перевели в реабилитационный центр для инвалидов, где с ним занимались по какой-то специальной методике, как с грудным ребенком. Учили произносить слова и устанавливали связь в его сознании между звуками и конкретными предметами. Учили простейшим навыкам и движениям. Пока что он, как ребёнок, умел только плакать и смеяться.

Жена и дети первое время приходили к нему часто, потом — все реже. Их можно было понять. Тот, кого они видели в этой комнатке, лишь внешне был похож на их мужа и отца. По сути, теперь это был совсем другой человек.

Поэтому в нашем отряде установилась неписаная общественная нагрузка: по очереди навещать Полышева.

Сейчас Виктор сидел за столом и, сосредоточенно сопя, возводил из кубиков метровый небоскреб. Рядом с ним сидела психолог-куратор и приговаривала: «Та-ак... Молодец, Витюша, молодец... Хороший мальчик, умница... Нет, не сюда... поставь кубик лучше вон там».

На мое приветствие Виктор поднял голову и заулыбался. С самого начала он почему-то выделял меня среди всех остальных.

— Доброе утро, — неестественно чисто выговорил он. — Смотри, какую башню я сделал...

— Молодец, — похвалил я, опускаясь на стул напротив него. — Башня прямо-таки Вавилонская у тебя получилась...

— Вера, — спросил он, поворачиваясь к психологу. — А что такое — Вали... Лавивонская?

Та возвела очи горе. Видимо, сегодня он ее уже успел достать своими вопросами.

— Посмотри, что я тебе принес, Витя, — сказал я, доставая из сумки коробку с дардами. — Это называется дарты. Их надо бросать так, чтобы они попадали в мишень. А вот и мишень. Ее вешают на стену... или на дверь... Помнишь, как тебя Старшина ругал за порчу двери в «дежурке»?

— Алик, — укоризненно сказала Вера Захаровна, — что вы такое говорите? Какие могут быть дарты? У него еще на кубики едва координации хватает, а вы хотите, чтобы он кидал эти штуки с иголками в мишень...

— Ничего, ничего, — бодро сказал я, но коробку положил подальше от Виктора на стол. — Может, это поможет ему хоть что-то вспомнить. Раньше-то он увлекался дартами, просто фанатиком был...

Виктор посмотрел на меня, перевел взгляд на Веру, сморщил лицо, явно собираясь зареветь, но потом взгляд его упал на кубики, и он продолжил градостроительную деятельность.

— Ну, как ваши успехи, Вера Захаровна? — спросил поспешно я, чтобы перевести разговор. — Алфавит уже выучили?

— И не только алфавит, — с гордостью просияла Вера Захаровна. — Витя, расскажи-ка Алику стишок...

Витя с неохотой отложил в сторону очередной кубик, на котором был нарисован красавец-петух, встал и, держа руки по швам, продекламировал без выражения:

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца:

«Тятя, тятя! Наши сети

Притащили мертвеца!»

— Достаточно, Витя, — торопливо перебила его Вера Захаровна. — Молодец, умница. Садись, играй дальше кубиками... Впечатляет? — обратилась она ко мне.

— Впечатляет, — уныло согласился я. — Вы прямо семимильными шагами продвигаетесь, Вера Захаровна. Глядишь, через полгодика программу начальной школы освоите.

— Дело в том, Алик, что память у него все-таки отличается от памяти ребенка. Вы не думайте, мы его вовсе не программируем, мы только оживляем в его голове то, что там уже заложено. Кстати, вы, может быть, читали где-нибудь... Есть такая теория, что у всех людей в памяти уже имеются сведения о мире, накопленные в ходе так называемой «предыдущей жизни», только все это основательно подзабыто и прорезается лишь в отдельные моменты...

— Ложная память? — спросил я. — Вы имеете в виду «дежа вю»?

— Вера, а что такое программировать? — вдруг спросил Виктор.

— Это значит учить кого-то делать все быстро, правильно и не задумываясь, — без запинки отчеканила психолог.

Виктор нахмурил брови, а потом спросил:

— А вы запромагр... запрограммируете меня стать космонавтом?

— Нет, — вмешался в разговор я. — Нет, Витя. Тебя запрограммируют стать спасателем.

У Полышева дрогнула рука, и башня со стуком тут же обвалилась, образовав на столе развалины из кубиков.

— А если я не хочу? — спросил он. — Я хочу быть космонавтом, чтобы летать в космос!

— Хочешь — значит, будешь, — успокоила его Вера Захаровна, укоризненно покосившись на меня: что ж ты, мол, ненужные проблемы создаешь? — И вообще, иди мой руки, и пойдем обедать.

Виктор послушно встал, зачем-то осмотрел свои ладони и с горестным вздохом направился в коридорчик, где размещался туалет.

Походка у него до сих пор еще была неуверенной.

— Скажите, Вера Захаровна, — спросил я, — вы давно здесь работаете?

— Сколько себя помню, — неумело пошутила она. — А что?

— И много у вас бывало таких пациентов, как Виктор?

— «Пустышек»-то? Да достаточно. Иногда в две смены приходилось работать.

— И все — после тяжелых травм?

— Как правило. Не пойму, правда, к чему вы клоните, Алик...

— А вам не кажется, уважаемая Вера Захаровна, — медленно произнес я, — что все эти «пустышки», как вы их называете, просто-напросто притворяются?

— Притворяются? Но зачем? — поразилась она.

— Да хотя бы затем, что они должны были умереть, но у них это не получилось. Что-то или кто-то не допускает, чтобы люди умирали. Им просто вкладывают в голову другое содержание — память, жизненный опыт. И некоторые приспосабливаются, а кое-кто решает, что амнезия — самый эффективный способ приспособиться к своему новому бытию...

Она смотрела на меня поверх очков, и во взгляде ее читалось сожаление: надо же, с виду такой умственно здоровый человек, а несет такую бредятину.

Потом сказала:

— Вы, наверное, очень любите читать на ночь фантастику, Алик. А если серьезно, то поверьте мне: ни один, даже самый талантливый, актер не сумел бы так притворяться, как это получается у них.

— Ну, почему же? — сказал я. — По себе знаю: притвориться намного легче, чем это кажется окружающим...

У нее вдруг расширились глаза.

— Уж не хотите ли вы сказать, что вы... что вы тоже были таким, как Виктор?

Я помедлил, прежде чем ответить.

Рассказать ей всю правду о Круговерти? Но что мне это даст? Она же все равно мне не поверит, как любой здравомыслящий человек не верит ни в телепатию, ни в общение с духами, ни в тому подобные чудеса.

И вообще: на кой черт я затеял этот глупый разговор? Чего я хочу добиться, чего? Чтобы кто-то мне честно и открыто сказал: «Да, ты прав, старина, именно это и имеет место быть»? А кто я такой, чтобы быть посвященным в страшные тайны?

— Нет, Вера Захаровна, — сказал я после паузы. — Мне таким быть не пришлось. К счастью...

Глава 7

Едва началась дежурная смена, как Старшина поручил мне доставить в Центр очередной отчет о деятельности отряда. При этом он благосклонно предложил мне воспользоваться его служебной «Волгой», но я наотрез отказался. Центр Профилактики находился, в соответствии со своим названием, в центре столицы, и меня не прельщала перспектива тащиться по забитым пробками улицам со средней скоростью пешехода, парясь в духоте салона и слушая в сотый раз душещипательный рассказ водителя Григория о том, как ему в прошлом году вырезали аппендицит. Лето уже было бабьим, но солнце жарило не хуже, чем в июле.

И я отправился в краткосрочную служебную командировку своим ходом, то есть — на метро, прихватив с собой карманный комп для убийства времени.

Выйдя на «Китай-городе», я пошел вдоль комплекса зданий, в которых когда-то, еще до моего рождения, размещался ЦК КПСС, а потом — администрация Президента. Я шел, обдуваемый простудным ветерком с Москвы-реки и щурясь от яркого солнца, от которого не спасали даже непроницаемо-черные очки, и не сразу увидел его, хотя он шел мне навстречу со стороны Варварки. А когда увидел, то невольно ускорил шаг.

Расстояние между нами было метров пятьдесят, и сначала я подумал, что ошибаюсь и этот тип просто здорово похож на того придурка из «Тойоты», который умудрился не заметить нас на Владивостокском проспекте. Но чем ближе мы сходились, тем я все больше понимал: нет-нет, это именно он. Только на этот раз вместо кожаной куртки на нем была обычная ветровка, из-под которой выглядывала клетчатая рубашка. И сейчас он был абсолютно трезв.

«Но этого не может быть!» — мысленно заорал я. Его же на наших глазах увезла милиция. Да и Старшина сообщил, что этого негодяя судили и дали ему десять лет строгого режима. Что же происходит в этом долбаном мире, если отморозок, совершивший ДТП с тяжкими последствиями и при отягчающих вину обстоятельствах, как ни в чем не бывало разгуливает по городу? Неужели этот мерзавец сбежал из колонии? Или откупился?

И я мысленно вспомнил Витю Полышева, собирающего башню из кубиков и декламирующего стихи.

Нет, сказал я себе. Что бы там ни было на самом деле, но я не пройду мимо этого любителя скоростной езды в пьяном виде. Сейчас схвачу его за шиворот и сдам первому попавшемуся милиционеру. И пусть Фемида разбирается...

Однако наша встреча не состоялась.

Словно разгадав мои намерения, тип в ветровке вдруг резко свернул к подъезду Профилактики, поднялся на крыльцо, открыл дверь и вошел внутрь. Неужели он решил таким образом спрятаться от меня? Ха-ха, если б он знал, что именно там ему некуда будет от меня деться!

Я ускорил шаг и тоже вошел в Центр.

Однако ни между дверей, ни в тамбуре перед вахтенным постом преступника не оказалось.

И только теперь до меня дошло, что он не должен был узнать меня, поскольку на мне были черные очки. Значит, сюда он вошел не потому, что стремился избежать встречи со мной...

Я всмотрелся в глубину вестибюля и увидел спину в ветровке, направлявшуюся к лифтам. Что ему могло понадобиться в нашей Конторе? Может, его вызвали в связи с той аварией? Но при чем здесь Профилактика? И вообще, он давно должен сидеть в тюрьме!

Я попытался как можно быстрее миновать пост, махнув небрежно своим служебным удостоверением, но охранники оказались, как назло, очень бдительными и заставил меня притормозить. Долго вчитывались в каждое слово моих «корочек», сличали мою физию с фотографией. А драгоценные секунды уходили.

Не выдержав, я сказал:

— Слушайте, ребята, а побыстрее нельзя? Я очень спешу, поймите!

— «Мы все спешим за чудесами», — нараспев продекламировал охранник, насмешливо окидывая меня взглядом — Не слыхал такую песню, стажер Ардалин?

А второй хмуро поддакнул:

— Не спеши в камыши, лучше сядь да подыши.

Ну, прямо не охрана, а сплошные массовики-затейники!

— Вместо того чтобы к своим придираться, вы бы лучше чужих проверяли как следует! — сквозь зубы бросил я.

— А кто тут чужой? — удивился тот, у которого в руках было мое удостоверение.

— А вон тот, — ткнул рукой я в направлении лифтов, и в этот момент двери одного из них раскрылись с мелодичным сигналом, и владелец «Тойоты» шагнул внутрь кабины.

Охранник пожал плечами.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением сказал он, возвращая мне удостоверение. — За последние полчаса перед тобой сюда входили только профилакты...

Но я его уже не слушал, бегом устремившись в лифтовый отсек. Разумеется, в лифт с типом в ветровке я опоздал. Чертыхнувшись, нажал кнопку, вызывая другую кабину и одновременно следя, на каком этаже остановится только что отбывший лифт.

К моему облегчению, он остановился на третьем, а не на десятом. Еще можно успеть засечь, куда же направляется эта сволочь.

А сволочь неторопливо шествовала по коридору третьего этажа. Коридоры тут были сложной конфигурации, со множеством разветвлений и развязок, как какой-нибудь проспект, поэтому отставать не следовало.

Я резво кинулся вслед за ветровкой, но она свернула влево и пропала из виду.

А прямо передо мной из кабинета вывалилась целая толпа каких-то мужиков в пиджаках и при галстуках. Они, видимо, просидели полдня на совещании, потому что, вместо того чтобы быстренько разойтись, тут же принялись дымить и обсуждать свои проблемы. Мне пришлось притормозить и сдержаться, чтобы не заорать, как не раз бывало во время спасательных операций: «Дорогу! Немедленно очистить проход, идиоты!»

Когда же я продрался через это живое заграждение и миновал поворот, то там уже никого не было, хотя по всем признакам это был тупиковый коридорчик. Тип в ветровке просто-напросто улетучился из-под моего носа. Не то прошел сквозь стену, не то вошел в одну из железных дверей, которые виднелись по обе стороны коридора. Я принялся дергать все ручки подряд, но двери оказались наглухо запертыми, и на каждой из них было выведено белой краской: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Я почесал в затылке.

Хм, интересно: кто здесь может быть посторонним, в самом сердце нашей Конторы? Я, что ли?

Рядом с одной дверью имелась стандартная коробочка с прорезью и кнопкой — электронный замок, которые можно открыть либо специальной картой допуска, либо изнутри, с пульта.

Я нажал на кнопку.

В коробочке что-то щелкнуло, и невидимый мужской голос осведомился:

— Вы к кому, молодой человек?

Ага, подумал я, у них тут даже скрытые камеры видеонаблюдения установлены.

— Понимаете, — принялся объяснять я, — я только что видел тут одного человека... в серой ветровке... Он мог войти в эту дверь, потому что никуда больше не мог деться. А это — преступник, понимаете? Он совершил тяжкое преступление, и я хотел задержать его!

— А вы кто? — спросил бесстрастно голос.

— Я из отряда Старшинова. Моя фамилия — Ардалин. Спасатель-стажер Ардалин.

— Ты свободен, стажер, — сказал небрежно голос.

— То есть? — не поверил я своим ушам.

— То есть иди куда шел и не забивай свою голову всякой ерундой, — насмешливо отозвался голос. — Это вход в спецподразделение, и никаких преступников тут не держат. Просто ты обознался, стажер, вот и все...

Я опустил голову.

А действительно, почему я так уверился, что тип в ветровке сидел за рулем той «Тойоты»? Очень похож? Ну и что? В мире полным-полно двойников, которые и не подозревают об этом. Нельзя же так, стажер Ардалин. Конечно, эта история с Виктором оставила неизгладимый след в твоей душе, но это не основание для культивирования всяких маний на этой почве...

И я повернулся и побрел в девятьсот шестнадцатый кабинет, где располагалось статистическое управление.

Сдав отчет и выйдя из Центра, я почему-то пошел не обратно к метро, а вниз, вдоль вереницы машин. Я шел, думая о типе в ветровке, и вдруг остановился как вкопанный.

Мне в глаза бросилась черная «Тойота», аккуратно припаркованная на служебной стоянке Профилактики. А точнее — не сама машина, а ее номер. По-моему, это был тот же номер, который красовался на «Тойоте», сбившей Полышева. Я обошел машину со всех сторон. Не знаю, что я ожидал увидеть, но машина оказалась новенькой, блестящей и без единого намека на то, что месяц назад она пыталась таранить на огромной скорости железобетонный столб.

Черт, неужели у меня действительно начинается паранойя?!

Сквозь тонированные стекла кабина просматривалась плохо, и в ней не было видно ничего особенного. У той машины чехлы были красные, а у этой — кажется, синие. Ну и что? Номерной знак — тот же, но где гарантия, что память не изменяет мне?

Может, Старшина помнит номер той «Тойоты»?

Я достал мобильник.

Старшина откликнулся не сразу. И начал с небольшой нотации по поводу того, где меня носит, потому что мне пора бы уже и вернуться, и у него возникают смутные опасения, что я сбился с пути истинного и сейчас попиваю где-нибудь пиво в рабочее время...

Я отмел подозрения в свой адрес, соврав, что одновременно со мной прибыли сдавать отчеты представители всех АСО столичного региона, и поэтому пришлось сидеть в очереди, а от пива у меня давно изжога, и в том же духе.

И, дабы перевести разговор в конструктивное русло, поинтересовался насчет номера «Тойоты».

Старшина почему-то замолчал, словно подавившись, а потом сказал:

— Нет, не помню.

— А это можно как-нибудь узнать? Ну, например, в милицию позвонить или еще что-нибудь...

— А зачем? Почему тебя это интересует?

Сказать ему про этого типа или нет?

— Да так, — сказал я наконец. — Пренебреги. Приеду — все расскажу...

И отключил мобильник. Совсем.

А потом принялся ждать, дав себе слово, что, если в течение получаса хозяин машины не появится, то я плюну и отправлюсь в отряд несолоно хлебавши.

Возможно, так бы и произошло, если бы через десять минут бесплодного топтания около «Тойоты» я не позволил себе привалиться задом к багажнику, чтобы немного разгрузить начинающую неметь поясницу.

В машине вдруг взвыла сирена противоугонной сигнализации, замигали фары, я вздрогнул и отпрянул в сторону, а немногочисленные прохожие стали с подозрением коситься в мою сторону.

Ещё через десять минут, на протяжении которых машина не переставая звала хозяина на помощь, дверь Центра открылась, и на крыльце появился тип в ветровке. В руке у него был брелок-пульт, и он был явно намерен отключить сигнализацию, не подходя к машине, но я решил идти до конца. Проверять так проверять.

Отвернувшись, я согнулся над водительской дверцей, делая вид, будто копаюсь в ее замке. Время от времени я воровато озирался по сторонам, словно пытаясь определить, не обращает ли кто-нибудь внимание на то, как средь бела дня пытаются угнать тачку.

Наверное, роль угонщика у меня неплохо получилась, потому что вскоре голос за спиной сказал:

— Эй, ты что там делаешь? А ну, отойди от машины!

Он стоял передо мной, поигрывая связкой ключей и ощупывая меня настороженным взглядом с головы до ног.

Когда я повернулся к нему и он увидел мое лицо, то на миг в его глазах мелькнуло удивление. Всего на миг, но этого было достаточно, чтобы понять: я не ошибся. Он узнал меня.

Наверное, мне надо было что-то придумать, чтобы докопаться до истины.

Но я не сдержался.

Я шагнул к убийце и взял его за грудки — как тогда, после совершенного им наезда. Спросил, глядя в ненавистные белесые глаза:

— Ты кто? Почему ты не в тюрьме? Как ты оказался здесь?

Однако он мастерски владел собой. Как заправский актёр.

Он сделал удивленное лицо и, пытаясь отцепить мои руки от его ветровки, заорал:

— Ты что, придурок, спятил? Сначала мою машину хотел угнать, а теперь руки распускаешь?!

— Заткнись, подонок, — сказал я сквозь зубы. — Лучше расскажи мне правду. Иначе — убью. Таких тварей, как ты, давить надо. Говори, пока я не разбил твою башку об асфальт!..

Но я недооценил его. Наверное, потому, что все еще воспринимал его, по памяти прошлой нашей встречи, как этакую безвольную, еле держащуюся на ногах куклу, с которой можно делать все, что угодно.

От неожиданного удара — куда, я так и не понял — вдруг перехватило дыхание и потемнело в глазах, а потом асфальт почему-то встал на дыбы и хлестнул меня по лицу, но не сильно, а как бы ласково, и я забыл, кто я, что происходит со мной и что надо делать, и покорно закрыл глаза, потому что сил в теле не было, словно их высосал какой-то странный смерч...

Мне показалось, что я отсутствовал в мире всего несколько секунд, но когда я вновь открыл глаза, то возле меня уже образовалась приличная группа людей, и кто-то протирал мне лицо смоченным в одеколоне платком, и рубашка на груди была расстегнута на несколько пуговиц, и уже собирались вызывать «Скорую помощь»...

— Не надо, — вяло сказал я, отталкивая руку с вонючим платком. — Все нормально.

Шатаясь, с чьей-то помощью поднялся на ноги и огляделся.

Разумеется, «Тойоты» на стоянке уже не было.

Глава 8

Ни Старшине, ни ребятам из отряда я ничего не стал рассказывать. Про ссадины на лице буркнул лаконично: «Поскользнулся, упал» — впрочем, повреждения были пустяковые, и никто не стал ко мне приставать с расспросами.

Чувствовал я себя скверно. Постоянно подташнивало, даже на обед вместе со всеми я не пошел. И компьютер почему-то расхотелось включать. Сидел в кресле, тупо уставясь в стену. Причем и мыслей-то никаких особых не было, хотя, казалось бы, теперь было над чем поразмыслить.

В итоге я не заметил, как уснул, сидя в кресле перед телевизором с выключенной громкостью. Ребятам спасибо: они, вернувшись и обнаружив меня в отключке, будить не стали и даже доминошными костяшками старались стучать не слишком громко.

Разбудил меня — уже поздно вечером — сигнал очередной тревоги.

В одном из старых районов города горел жилой дом. Очаг возгорания имел место на первом этаже, и пламя устремилось наверх. Дом был пятиэтажный, с одним-единственным подъездом, и внутри почти все было деревянным, включая перекрытия. Жильцы пятнадцати квартир оказались отрезанными от выхода, а окна нижних двух этажей были закрыты наружными решетками. Конечно, для нормального взрослого мужчины спрыгнуть с третьего этажа было бы не очень трудно, пусть даже с риском сломать ногу, но ситуация усугублялась тем, что в доме проживали в основном женщины, маленькие дети и старики...

К тому времени, когда мы подоспели к месту пожара, дом полыхал, как спичечный коробок. Огонь успел распространиться почти по всему зданию, и языки пламени уже выбивались из оконных проемов. Часть людей металась по балкончикам на четвертом и пятом этажах, а большинство спасалось от огня на крыше, с трудом удерживая равновесие на сильно покатой жестяной кровле.

Не надо было быть провидцем, чтобы понять — еще несколько минут, и огонь сожрет деревянные перекрытия чердака, крыша не выдержит тяжести людей, и они рухнут в огненную яму глубиной свыше двадцати метров.

Над зданием уже кружил вертолет «Аэроспаса», из его открытого люка свешивалась веревочная лестница, но ветер был сильным, и людям на крыше никак не удавалось поймать ее. К тому же сомнительно, что женщины с детьми на руках и старики смогли бы подняться на борт вертолёта по раскачивающемуся трапу.

По указанию Старшины мы разделились на три группы. Первой было поручено тушение огня, хотя было очевидно, что мгновенно погасить такое пламя невозможно. Вторая группа занялась эвакуацией людей с балконов с помощью раздвижных лестниц. Третья, самая многочисленная, должна была обеспечить спасение людей на крыше. С разных сторон к крыше потянулись лестницы, и по ним стали карабкаться спасатели.

Интересно, как они собираются спускать вниз детей и стариков, если пламя уже подступает к лестнице? И сколько времени для этого понадобится?

Я повернулся и побежал к аварийке. На каждую машину полагалось по три костюма пожарного 1-го уровня защиты. Огнетермостойкая ткань из арамидного штапельного волокна выдерживает непосредственный контакт с пламенем в течение пятнадцати секунд, с нагретыми до 400 градусов твердыми поверхностями — в течение семи секунд.

Штаны, рукавицы, куртка, шлем с забралом... Я одевался, лихорадочно путаясь в застежках и почти физически ощущая, как уходят драгоценные секунды.

Ну вот, кажется, и все.

Вперед! Прямо в подъезд. В сплошную топку, где пламя гудит, как турбина самолета.

Я уже подбегал к входу в горящий дом, когда по мне хлестнули с разных сторон водяные струи из брандспойтов — ребята решили, что это позволит мне продержаться несколько лишних секунд. Я споткнулся, чуть не упал, но меня кто-то вовремя поддержал под локоть.

Кто-то, тоже одетый в такой же костюм. Что ж, мысли великих сходятся. Под прозрачным забралом я различил бороду. Старшина что-то крикнул мне, но я его не расслышал.

Я набрал побольше воздуху в легкие и ринулся вслед за Старшиной в пламя.

Бежать наверх по полуразрушенной лестнице, то и дело рискуя провалиться вниз до самого подвала, да еще ничего при этом не видеть — безумная затея. Время от времени сверху на нас валились горящие обломки — видимо, поручни перил, — и я вздрагивал, когда они попадали по шлему или по спине.

Костюм работал надежно, но он не обеспечивал полную термоизоляцию. Вскоре у меня возникло такое ощущение, будто я прислонился спиной к раскаленной батарее — жжение было почти невыносимым, но деваться от него было некуда. Только ускорить шаг. Жаль, что создатели костюма не предусмотрели кислородных баллонов — дым быстро забил фильтр маски, и мне все больше казалось, что я пытаюсь дышать, сунув голову в костер...

Не знаю, сколько времени заняло восхождение в огне на пятый этаж. Мне казалось, что там, наверху, уже все кончено и мы напрасно спешим.

Чердак местами уже горел. Значит, до обрушения крыши осталось совсем мало времени.

Мы выбрались через узкий чердачный люк, почти одновременно подняли забрала шлемов и закашлялись от свежего воздуха, струей хлынувшего в задымленные легкие.

Обстановка здесь почти не изменилась. Вертолет все так же кружил над крышей, стараясь не опускаться слишком низко, чтобы не сбить потоком воздуха от винтов людей, сидящих почти на самом гребне крыши. Наши ребята тоже были здесь, но растерянно топтались вокруг сидящих, не зная, как заставить их спускаться вниз по шатким лестницам из огнестойкого сплава. Дым клубами уходил в небо. Дети плакали, в ужасе вцепившись в матерей, но те и сами были напуганы не меньше...

Старшина шагнул к гребню крыши.

— Внимание, граждане! — заорал он, перекрывая шум вертолетных винтов и плач детей. — Нам надо поторопиться, иначе крыша скоро не выдержит и провалитсяю. Сейчас вы отдаете детей спасателям, и те поднимаются с ними на борт вертолета. У остальных будет два варианта эвакуации. Первый: по лестницам... те, кто сможет найти для этого силы... не бойтесь, вас будут страховать от падения спасатели... Второй вариант — для тех, у кого все в порядке с нервами. Придется прыгать с крыши на брезент, который будут держать люди внизу. Это наш единственный шанс, и мы должны его использовать...

Воцарилась мертвая тишина, потом плач и крики возобновились с новой силой.

— Тихо! — взревел Старшина, срывая голос до хрипа. — Прекратить панику! Всем выполнять только мои команды! Женщины, передать детей спасателям! Да поживее!.. Спасатели, вперед!

Я шагнул было вперед, но Старшина удержал меня за локоть.

— Сначала сними костюм, — сказал он. — Теперь он будет мешать тебе.

Я сбросил с себя защитную куртку и штаны, отшвырнул шлем, и он скатился к барьерчику у края крыши.

Мы буквально вырывали детей из рук женщин, те кричали, дети упирались и тоже орали, а нам ещё нужно было, держа ребенка одной рукой, с помощью свободной руки взобраться по пятиметровой веревочной лестнице под порывами ветра.

Вот когда я поблагодарил тренировки, которыми нас изнурял в промежутках между дежурствами Старшина. Все навыки, полученные в ходе альпинистской подготовки, а также многочисленных зачетов по «физике» — подтягивания, отжимания, бег со штангой, — теперь пригодились.

Мне достался мальчик примерно четырех лет, который сразу вцепился в мою шею обеими руками так, что к середине трапа я понял: в будущем у мальчугана есть все шансы стать маньяком-душителем. При этом он кричал, не переставая, мне прямо в ухо, и я понял, что теперь не скоро смогу слышать. Он сидел у меня на закорках, а нога его для надежности была привязана к моему широкому поясу специальным поводком — на тот случай, если у ребенка вдруг разожмутся ручонки.

— Полегче, малыш, — прохрипел я. — Не дави мне на горло.

Но он меня не услышал или пропустил мои слова мимо ушей.

Немеющими руками я все медленнее перебирал перекладины. Голова у меня кружилась, перед глазами вспыхивали искры. Не помню, как я добрался до верха и как нас с по-прежнему орущим диким криком ребенком втащили в вертолет «аэроспасовцы». Возвращаться на крышу пока было нельзя — за мной лезли еще трое ребят во главе с Мангулом.

Наконец все дети были доставлены в вертолет. Три девочки и четыре мальчика в возрасте от трех до семи. Или наоборот: в полумраке трудно было определить пол всех детей, тем более что многие из них были в одних трусиках и маечках — видимо, пожар начался, когда они уже спали.

Оставив детей на попечение экипажа, мы вернулись на крышу. Там Старшина успел организовать эвакуацию большинства женщин и стариков. Оставалось еще несколько старушек, таких дряхлых, что о их спуске по лестнице с двадцатиметровой высоты, даже в сопровождении спасателей, нечего было и думать.

— А с ними что будем делать, Старшина? — спросил Мангул.

— Прыгать, — сказал Борис. — Страховочные батуты на земле готовы.

Он подбежал к краю крыши, рискованно перегнулся через барьер и крикнул кому-то внизу:

— Сюда, сюда давайте!..

— Интересно, — сказал Мангул, оглядывая старух, — и как это он себе представляет? По-моему, акробатов из этих божьих одуванчиков не выйдет.

Старшина вернулся к нам и объявил:

— План такой. Берете вдвоем по одному человеку, подводите его к краю крыши и... — он покусал губу, — помогаете ему прыгнуть вниз... По моей команде. Потом, когда освобождается батут, прыгаете сами. Все понятно?

— Это что же? — растерянно спросил Лебабин. — Ты хочешь, чтобы мы сбрасывали старушек вниз?

— А у тебя есть другие предложения? — нахмурился Старшина. — Чувствуешь, как нагрелась крыша? Еще немного — и мы все упадем. Только не на батут, а в горящий колодец. Гарантирую — впечатления будут незабываемые. Ну, приступили!..

Ни одна из старушек, остававшихся на крыше, не согласилась прыгнуть добровольно. Пришлось применять к ним силу, и это было действительно жуткое зрелище. Постороннему человеку наверняка могло бы показаться, что мы — не спасатели, а хладнокровные убийцы-маньяки, сбрасывающие беззащитных жертв с крыши.

Старушки упирались и голосили. Они просили пощадить их, клялись, что уже не хотят больше жить, что лучше погибнуть в пламени пожара, чем лететь вниз головой в темноту. Они проклинали нас, называли извергами и мучителями.

А ведь их надо было не просто сбросить с крыши, а сделать это так, чтобы они летели не отвесно вниз вдоль стены, а по наклонной траектории, а при этом еще стараться удержаться самому на ногах, чтобы не последовать за своей «жертвой» и не раздавить ее своей массой...

Так получилось, что я оказался в паре со Старшиной. И кроме нас с ним, на крыше оставалась только одна пожилая женщина.

И тут я вдруг узнал ее.

Это была та самая старушка, которая в одной из моих жизней-однодневок поделилась со мной колбасой. Которая говорила мне: «Главное — не жизнь, а наше отношение к ней».

Она была в одном домашнем ситцевом халатике, накинутом поверх несвежей ночной рубашки, и ее тело сотрясала крупная дрожь.

— Ну, пошли, бабушка, — преувеличенно бодро сказал Старшина. — Будь умницей, не создавай нам проблем — и все будет хорошо...

Бабулька открыла рот, в котором не хватало доброй половины зубов, и прошепелявила:

— Прыгайте шами, ребятки, оштавьте меня тут, ради бога, а? А ешли вы меня шброшите, я помру от штраха.... Я ведь ш малых лет штрашть как вышоты боюшь!..

— А что же — сгореть заживо не боитесь? — прищурился Старшина.

Бабка покачала головой:

— Огонь быштро делает швое дело. Мне больно не будет...

— Ну нет, бабуля, — сказал Старшина, беря ее за руку, — мы вас тут не оставим. Нет у нас такого права. Вы только глаза закройте и не открывайте, а мы с Аликом всё сделаем как надо... Алик, помогай!

Но я не шевельнулся. Мной вдруг овладело странное оцепенение.

— Ты что? — вскинул на меня взгляд Старшина. — Давай!..

— А может, действительно не надо? — спросил я. — Она права: больно ей не будет...

— С ума сошел? Мы должны это сделать, понятно? Или ты хочешь оставить ее погибать здесь?

— Погибать? — переспросил я. — Ты в самом деле считаешь, что она может погибнуть? Вспомни Полышева, Старшина: он тоже должен был умереть, но ты сказал: он будет жить, и так оно и вышло... А что, если смерти больше не существует?

Старшина, оцепенев, уставился на меня. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но в это время неподалеку от нас целый кусок крыши вдруг с грохотом обрушился вниз, и из образовавшегося провала на волю вырвалось и торжествующе заплясало пламя.

Старшина вздрогнул. Потом смерил меня уничтожающим взглядом, молча наклонился и легко поднял старушку на руки. Она не сопротивлялась, только по ее морщинистым щекам потекли слезы.

— Ладно, — сказал мне Старшина. — Сам справлюсь. Только страхуй меня сзади, чтобы я не улетел вслед за ней.

Мы подошли к краю крыши.

Умoм я понимал, что двадцать метров — не такая уж большая высота. Но одно дело — смотреть снизу на крышу дома, и совсем другое — стоять на самом краю, да еще когда знаешь, что крыша вот-вот обрушится.

Снизу что-то крикнули, и ветер донес до нас обрывок слова: «...вай!»

— Успокойся, мать, — сказал Старшина старушке. — Закрой глаза. Хочешь — молись Господу, не хочешь — не молись, но вот увидишь: все кончится хорошо.

Я думал, он бросит ее, предварительно раскачав, но Старшина обошелся без этого.

Он просто перегнулся через низенький барьерчик и выпустил тело старушки.

Сила инерции потянула его вперед, и он отчаянно замахал руками, пытаясь удержаться. Я вовремя поймал его сзади за куртку, иначе он сверзился бы тоже.

Потом я оглянулся назад. Пламя бушевало уже почти по всей крыше. Нетронутым оставался лишь островок, где мы стояли.

— Ну вот, — как ни в чем не бывало произнес Старшина, зачем-то отряхая руки от невидимой пыли, — настал и наш черед. Прыгай, Алик, а я пока перекурю.

— Нет, я после тебя, — возразил я.

— Еще чего удумал! — сделал зверское лицо он. — Прыгай, тебе говорю! А то скину!..

Я глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь. Потом перелез через барьерчик, встал на узкую полоску жести, отделявшую меня от бездны, и зачем-то оглянулся.

— Интересно, — небрежно сказал Старшина, — чего ты боишься, если веришь, что люди бессмертны?

— Я не верю, — сказал я, стиснув зубы. — Я это знаю.

И прыгнул.

Глава 9

Безумная идея Старшины, как и следовало ожидать, закончилась вполне благополучно. Никто из насильно спасенных старушек серьезно не пострадал, большинство отделались испугом и легкими вывихами конечностей. Часть жильцов получили ожоги еще до нашего вмешательства, но врачи заверяли, что жизни пострадавших ничто не угрожает.

Единственное отрицательное последствие заключалось в том, что дети, побывавшие в ту ночь на крыше, до конца своей жизни будут панически бояться двух вещей: огня и высоты. Но кто скажет, что это слишком большая цена за их спасение?

Пожарные не успели еще потушить огонь, как сквозь кольцо оцепления просочились представители наших вездесущих СМИ с микрофонами и камерами наперевес, и Старшине пришлось героически отбиваться от их наскоков. Однако журналисты организовали охоту на него по всем правилам, загнав в узкий проход между двумя «асээмками», и навалились всем скопом с двух сторон.

Натиск продолжался недолго. Как выяснилось, всех корреспондентов интересовали одни и те же вопросы: в чем причина пожара, сколько человек пострадало и сколько погибших.

На миг мне показалось, что Старшина опять соврет про десятки трупов и раненых, но он отделался дежурной фразой, что еще рано подводить окончательные итоги и вопросы о состоянии здоровья пострадавших лучше задавать медикам, а он — всего лишь спасатель...

Мы вернулись на базу. Настроение у всех почему-то было испорчено окончательно и бесповоротно, и до самого утра в дежурке царило угрюмое молчание — даже в домино никому не захотелось играть.

Я сидел в стороне, не в силах ни соображать, ни что-либо делать. Потом, пересилив себя, взял чистый лист бумаги и накатал рапорт об увольнении.

Вот только идти к Старшине с этим рапортом я пока не спешил. Было у меня предчувствие, что он меня сам вызовет.

И я не ошибся.

Уже в самом конце смены Борис появился в дверях — весь какой-то съежившийся, с осунувшимся и словно почерневшим лицом — и, ни на кого не глядя, бросил:

— Алик, зайди на минутку...

Мы молча прошли в его кабинет — небольшую комнатушку с пыльными шторами и многочисленными стопками бумаг, разложенных на длинном столе вдоль стены. Стол был предназначен для совещаний, но Старшина не любил подобные мероприятия. Если ему нужно было что-то обсудить с нами, он приходил в дежурку с большой кружкой кофе и заводил разговор совсем не в служебных тонах.

— Располагайся где хочешь, — предложил Старшина, указывая на старенькое кресло за журнальным столиком, по другую сторону которого стоял не лучшего вида диван.

— Спасибо, — буркнул я, — но я лучше постою.

— Ну, как пожелаешь, — отозвался он. — А вот я, с твоего разрешения, присяду. Ноги совсем не держат после такой ночки...

Он опустился в кресло и потянулся за сигаретами.

— Курить будешь? — осведомился он, протягивая мне пачку «LM».

Я молча вытянул из пачки сигарету.

Старшина пустил клуб дыма в пожелтевший от никотинового налета потолок и с видимым наслаждением откинулся на спинку кресла.

— А ты молодец, — констатировал неожиданно он. — Признаться, я не ожидал от тебя такой прыти...

— Только медали мне не надо, — мрачно усмехнулся я.

— Какой медали? — удивился он.

— За отвагу на пожаре. Думаешь, я не догадываюсь, зачем ты меня сюда позвал? Наверное, из Центра пришла разнарядка — наградить наиболее отличившихся. И ты решил включить в этот список и меня. В воспитательных целях, так сказать...

— Какая еще разнарядка? Что ты несешь?

Я поперхнулся дымом и закашлялся.

— Я же — совсем про другое, Алик, — воспользовавшись моей временной неречеспособностью, продолжал Старшина. — Про то, что ты мне сказал на крыше... Обычно редко кто из стажеров замечает, что в нашей работе есть кое-какие темные пятна. А ты заметил... Так что с думалкой у тебя все в порядке. Я, правда, не знаю, к каким выводам ты пришел на основе своих наблюдений...

— По-моему, тут и дураку было бы ясно, — сказал я, справившись наконец с кашлем. — Эти дутые отчеты с высосанными из пальца цифрами о количестве пострадавших. Эти странные воскрешения мертвецов, у которых жизненно важные органы превратились в сплошное месиво. Похороны погибших в закрытых гробах по особому велению свыше. А еще сотрудники нашего Центра, которые замаскировавшись под обычных граждан, совершают тяжкие преступления, связанные с гибелью людей, и не несут за это никакой ответственности.

— С чего ты это взял? — воззрился на меня Старшина.

И тогда я ему рассказал про человека в серой ветровке, которого встретил накануне.

— Так вот зачем тебе потребовался номер «Тойоты», сбившей Полышева, — задумчиво произнес Старшина. — Я-то думал, ты просто увидел где-нибудь в городе похожую машину... А ты уверен, что это был профилакт?

— Во всяком случае, у него было удостоверение профилакта. Мне сказали об этом охранники, которые проверяют документы на входе в Центр. А когда я попытался проследить за ним, он вошел в одну дверь, куда меня не пустили... Кстати, ты не знаешь, что за секретные подразделения могут иметься в Профилактике? Вроде бы на той схеме штатной структуры, которую ты давал мне изучать при поступлении в отряд, никаких тайных канцелярий не значилось...

Старшина пощипал бородку, что у него означало либо крайнее замешательство, либо попытку выиграть время. Потом все-таки пробормотал, не глядя на меня:

— Видишь ли, в любой мало-мальски приличной конторе есть вещи, которые не следует знать каждому гражданину. Это называется — служебная тайна...

— Но ты-то в нее наверняка посвящен? — припер я его к стенке.

— Не будем говорить обо мне, — неуклюже попытался вывернуться он. — Мало ли чего положено знать мне, но не моложено знать вам... Я ж все-таки хоть и маленький, но начальник, Алька...

— Тогда скажи мне вот что, гражданин начальник, — прищурился я. — Этот тип на «Тойоте» нарочно врезался в ребят на Владивостокском или действительно был в сиську пьян? Иными словами, кто он — обыкновенный подонок, воспользовавшийся своим служебным положением, чтобы уйти от правосудия, или очень умелый актер, и это значит, речь шла о тщательно отрежиссированном спектакле?

— А как ты сам думаешь?

— Ох, как же я не люблю, когда люди начинают вот так юлить, когда их загоняют в угол! — посетовал я, в сердцах вышвырнув окурок в открытую форточку. — Ну, почему никто не хочет отвечать прямо на поставленный вопрос?! Нет, сразу начинают зудить: «А что?», «А зачем тебе это знать?», «Ну, может быть, ты и прав, но вообще-то я не зна-аю»!.. А хочешь, я скажу, почему ты виляешь хвостом, Борис?

— Почему? — машинально спросил Старшина, уставившись в стол.

— Да потому что совесть у тебя нечиста, вот почему! Ты же сам был замешан в этой затее с наездом, и ты наверняка знал об этом заранее, но и пальцем не шевельнул, чтобы помешать умникам из Центра! И получается, что и по твоей вине Виктор Полышев превратился в «пустышку» без памяти!

Скрежетнуло резко отодвинутое кресло, и я подумал, что Борис сейчас вырубит меня, как сделал это владелец «Тойоты» на Старой площади — так резко он вскочил и надвинулся на меня.

Но он лишь заглянул мне в глаза, тяжело дыша, и не отводил взгляд несколько долгих секунд.

Потом выдохнул:

— По морде давно не получал?

Мне вдруг стало смешно. Взрослый человек, а ведет себя, как подросток.

— Не далее, как вчера днем, — сообщил я. — Правда, не по морде, а в другое место, но зато до полной отключки!

Старшина резко повернулся и принялся мерить кабинет шагами. Потом так же резко остановился.

— Ничего я не знал заранее, — жалобным голосом сказал он. — Подозревал, конечно, но тогда было не до этого... Это уже потом сообщили...

— Значит, наезд на ребят все-таки был спланированной акцией Центра? — поинтересовался я.

— Послушай, Алик...

— Да или нет?

— Ну что ты раскричался, как встревоженная мартышка? — поморщился Старшина, исподлобья глянув на меня. — Допустим, да. Но не думай, что Профилактика занимается сплошной мистификацией. Пойми: в ряде случаев мы просто вынуждены это делать...

— В ряде? — переспросил я. — А последняя катастрофа на железной дороге тоже относится к этому ряду? То-то мне показалось подозрительным, что там на самом деле никто не пострадал, а ты вещал перед телекамерой про погибших!..

— Еще раз повторяю: так было надо.

— Что значит — надо? Кому могли понадобиться несуществующие трупы? Тебе? Мне? Или Центру, чтобы показать стране, насколько ей нужна Профилактика?

— Это надо всем, — устало сказал Старшина, плюхаясь на диван. — Вообще-то я не должен был посвящать тебя в это до конца испытательного срока, но раз уж ты оказался таким проницательным — черт с тобой, слушай... Да садись ты, не торчи столбом! Тут ведь в двух словах всего не скажешь...

Я нехотя присел на кресло.

— А ведь я знаю, какую страшную тайну ты мне хочешь поведать, Борь, — сами произнесли мои губы. — Я уже давно об этом думал, но только сегодня окончательно понял... Профилактика изо всех сил пытается скрыть от общества свою ненужность. Потому что люди все больше перестают умирать. Я прав?

— В принципе — да, — согласился Старшина, давя окурок в пепельнице. — Это ты сообразил... Но кое-какие нюансы остались тебе недоступными.

— Например?

— Например, характер этого процесса. Люди не перестают, как ты выразился, умирать. Они уже перестали умирать — а точнее, погибать, — и случилось это не вчера и не в прошлом году, а лет двадцать тому назад. Собственно, из-за этого и была создана Профилактика...

Первыми почуяли неладное ученые: статистики, демографы, социологи, — продолжал Борис. — Потом к этому выводу пришли политики, органы, обеспечивающие общественную безопасность и борьбу с преступностью, медики... Без каких-либо видимых причин смертность в мире резко снизилась. Люди умирали лишь естественной смертью — от глубокой старости, когда организм выработал свои ресурсы. Никто не становился жертвой преступников, несчастных случаев и катастроф, стихийных бедствий, болезней и эпидемий. Полностью прекратились самоубийства — и не потому, что больше не было желающих покончить с собой. Ведь что было удивительно: все факторы, которые раньше уносили жизни миллионов людей продолжали иметь место. В мире, как и прежде, случались и катастрофы, и стихийные бедствия, и преступления, и по-прежнему сохранялись болезни, в том числе и считавшиеся неизлечимыми. Но почему-то в каждом конкретном случае обязательно имела место «счастливая случайность», которая спасала, казалось бы, обреченного человека от гибели. Больные раком и СПИДом выздоравливали — и сначала медики думали, что им удалось наконец-то найти чудесное средство от всех болезней, но потом выяснилось, что не в этом дело. Человек падал с большой высоты, но травмы, которые он получал, не приводили к смерти, а делали его, в крайнем случае, калекой. Если он вообще получал травмы, а не отделывался испугом и парой синяков, упав на крону дерева, которая якобы смягчила удар... или на кучу мягкой земли... или в огромный сугроб... в общем, тебе понятно, да?

Странный феномен был обнаружен не сразу потому, что его можно было выявить лишь на основе анализа массовой статистики, — говорил Старшина, не глядя на меня. — А когда это произошло, у исследователей наступило нечто вроде шока.

Ведь это явление было не просто странно и непостижимо. Оно было вопиющим нарушением одного из фундаментальных законов природы. Причем касающимся не определенного географического региона и не только нашей страны: специальный мониторинг показал, что чудеса творятся повсюду, начиная от островов Тринидад и Тобаго и кончая супердержавами.

Выходило, что отныне у человека нельзя было отнять жизнь — во всяком случае, насильственным путем.

Тогда была создана специальная международная комиссия. Она проделала ряд практических опытов. В том числе — и крайне негуманных, по прежним меркам. Например, были предприняты попытки привести в исполнение смертный приговор преступнику (не получилось по необъяснимым причинам), умертвить безнадежно больного человека (в решающий момент больной вдруг выздоровел) и т. д. Заколебались даже самые закоренелые скептики.

С этим чудом надо было что-то делать. Естественно, нельзя было ни в коем случае допустить, чтобы о нем узнали все. Особенно — средства массовой информации... Следовало немедленно засекретить феномен, чтобы как следует изучить его, а потом решить, как жить дальше...

— Но почему? — перебил я Старшину.

— Ты дурак или только притворяешься? — строго покосился он на меня. — Конечно, оголтелые гуманисты заорали, бы, что это здорово — жить, когда над тобой ежесекундно не висит угроза отправиться на тот свет из-за какой-то нелепой случайности. Что люди, в своей массе, намного лучше, чем кажутся, и что миру такое знание пошло бы только на пользу... Кто знает, возможно, так бы и сучилось в конечном счете. Даже если бы наступил полный бардак, то, по крайней мере, без смертоубийств и прочих эксцессов. Однако власть предержащие сочли, что последствия обнародования такой информации непредсказуемы, а значит — не стоит рисковать. Иначе можно в одночасье лишиться всех достижений цивилизации и превратить человечество в толпу наслаждающихся бесконечной жизнью выродков...

Поэтому, когда первый шок прошел, выход родился сам собой, — продолжал Старшина. — Неважно — во всяком случае, пока, — откуда взялось искусственно навязанное людям бессмертие. Если смерти нет, надо продолжать поддерживать видимость ее существования. Так была создана организация, которой было поручено изображать, что смерть в мире по-прежнему существует и что по-прежнему гибнут люди. Что мы и делаем, — заключил Старшина.

В Центре имеется спецподразделение, которое занимается имитацией трагических последствий катастроф и разгула стихий. В его штате — целая армия каскадеров, актёров, режиссеров, съемочных групп, спецагентов, ответственных за «паблик рилейшн», и прочих сотрудников. На одного из них ты и нарвался вчера. Как правило, нужды в «спектаклях», как ты выразился, не возникает — достаточно после очередного бедствия, произошедшего якобы естественным путем, объявить количество мнимых погибших и обеспечить достоверность этой «утки», вот и все.. Но порой анализ статистики происшествий показывает что какие-то ЧС давно не случались — например, крупные землетрясения. И рано или поздно какой-нибудь писака может обратить на это внимание и предпринять свое собственное расследование. Вот тогда приходится идти на крайние меры. Например, чтобы вызвать то же землетрясение, — применять сейсмологическое оружие. Наука и техника сейчас умеют многое. Это раньше они не могли предотвращать циклоны, штормы и наводнения. А сейчас перед нами стоит прямо противоположная задача — вызывать стихийные бедствия. Так сказать, огонь — на себя. По принципу: ломать — не строить... С одной-единственной целью: чтобы люди могли прочесть в газетах или услышать по телевизору, что где-то опять случилась потрясающая трагедия, поохать, повздыхать горестно — и внутренне успокоиться, потому что так и должно быть в нашем мире...

— Послушай, Борис, — сказал я, воспользовавшись паузой, пока Старшина прикуривал очередную сигарету, — неужели за эти двадцать лет ни одна душа не заподозрила неладное? И не было утечек информации?

— Ну почему же? — откликнулся он, попыхивая дымком. — Имеется масса примеров, когда отдельные энтузиасты и целые группы пытались будоражить народ нездоровыми сенсациями. Они писали статьи в газетах, книги, выступали по телевидению, снимали фильмы...

— И что? — спросил я. — Их, конечно же, вовремя останавливала Профилактика? То самое спецподразделение, да? Наверное, самых настырных и неугомонных прятали в психушки, как в старые добрые времена?

— Ну, ты загнул! — дернул бородой Старшина. — Ты еще скажи, что мы их пожизненно сажали за решетку!.. Нет, Алик, такими вещами Профилактика не занималась. Зачем? Ведь самое простое и эффективное средство борьбы с любителями сенсаций — это публично их высмеивать. Или вообще молчать, словно не замечая их воплей...

Возьми все прочие чудеса, которыми на определенных этапах бредило человечество. Ну, хотя бы набившая всем оскомину возня вокруг НЛО и пришельцев. Какие бы аргументы и доказательства существования «летающих тарелок» ни приводили уфологи — а их, кстати говоря, было намного больше, чем тех, кто вопил об исчезновении смерти, — но до сих пор население земного шара серьезно не верит в тайное нашествие инопланетян... И потом, в таких случаях все упирается в доказательства, верно? Мало ли что говорят очевидцы, якобы побывавшие на борту корабля инопланетян! Может, они врут ради дешевой славы. Может, им это приснилось. Может, еще что-нибудь... А вот покажите мне реальное НЛО, и не в видеозаписи, а наяву, дайте его пощупать да на зуб попробовать — вот тогда я, возможно, и поверю... И так рассуждает всякий здравомыслящий человек. То же самое — и с так называемым бессмертием...

— Но разве люди на собственном опыте не могли убедиться в этом? — возразил я. — Мне кажется, убедить людей в том, что смерть не существует, гораздо проще, чем заставить их поверить в НЛО...

— Да? — скептически прищурился Старшина. — Каким же образом? Будешь приставать к прохожим на улице с заявлением: «Господа, смерть — это фикция. Хотите убедиться в этом, бросившись под поезд или с крыши?» Догадайся с трех раз, что люди тебе скажут на это.

— Не обязательно подвергать такому испытанию других, — не сдавался я. — Можно публично проделать этот опыт на себе.

— Можно, — кивнул Борис. — А публика скажет про тебя: «Фокусник! Аферист! Мошенник! Или очень способный гипнотизер. Знаем мы эти трюки, нас не проведёшь!» Вот если бы какое-нибудь высокое должностное лицо выступило с официальным заявлением... Впрочем, и тогда могли бы решить, что у этого лица просто-напросто сильно поехала крыша...

Хм, а ведь он прав. Ничего бы это не дало.

— Кстати, самых рьяных правдоискателей, — продолжал тем временем Старшина, — Профилактика не отправляет в тюрьмы и психушки, а пытается использовать. В основном за счет них и пополняется штат того спецподразделения, которое, между прочим, составляет ядро нашей Конторы. Знаешь, Алька, Профилактика — это айсберг. Только у ледяной горы основная часть скрыта под водой а у Профилактики, наоборот, — снаружи: все наши службы спасения, пожарные, милиция, «Аэроспас»...

Мы помолчали. Я безуспешно пытался переварить то, что с таким спокойствием мне рассказывал Старшина. А он хладнокровно покуривал и поглядывал на меня, словно изучая мою реакцию.

— Кто-то еще из нашего отряда, кроме тебя, об этом знает? — спросил я.

— Видишь ли, какое дело, Алик, — откликнулся Старшина. — Специально ставить в известность кого бы то ни было из своих Профилактика не намерена. И это понятно: зачем нам лишние посвященные? Но когда кто-нибудь, как ты, доходит до этого открытия своим умом, то мы вынуждены включить его в «узкий круг ограниченных лиц». И на сегодняшний день у нас лишь трое дали мне подписку о неразглашении: Туманов, Ранчугов и Полышев...

— Значит, Виктор тоже знал?

— Вот именно — знал, — подчеркнул Старшина. — До того, как... А теперь он опять не знает...

— А может, он только притворяется, что ничего не знает и не помнит?

Говоря это, я вспомнил про свою Круговерть. Я ведь попал в нее после «смерти». А раз так, то может существовать соответствующая закономерность...

— Ну, это вряд ли, — усомнился Старшина. — Зачем ему это могло понадобиться?

— Затем, что он теперь — другой, не тот Полышев, которого мы все знали. Понимаешь, человек, который должен был умереть, остается физически цел и невредим. Вот только то, что составляет его личность и называется душой, перемещается из его оболочки в другой мир. То есть если смерти не существует, то остается только тело без души. И, видимо, в освободившееся место перемещается сознание того же человека, только из другого варианта его судьбы — там, где он тоже умер. В результате получается что-то вроде карусели, если разновидности одной и той же души поочередно занимают одну и ту же телесную оболочку. Если то же самое случилось и с Виктором, то, очнувшись в больнице, он решил, что самый лучший способ не вызвать лишних вопросов у окружающих — симулировать полную амнезию...

— Бред, — с отвращением сказал Старшина. — Эк тебя понесло... На самом деле все гораздо проще и вместе с тем сложнее. На самом деле люди все-таки умирают, только не навсегда, а временно, а потом оживают без постороннего вмешательства. Эта клиническая смерть длится у всех по-разному. У кого-то это время составляет считаные доли секунды, и тогда у наблюдателей создается впечатление, что данный субъект словно заговорен от смерти. Но у большинства пребывание на том свете длится в среднем от часа до суток — как было с нашим Виктором. Вот у таких-то иногда пропадает память, и это тоже понятно. Мозг в состоянии клинической смерти может пребывать всего несколько минут. При превышении этой величины все, что хранилось в памяти человека, безвозвратно стирается, и он становится подобен младенцу... Кстати, это обстоятельство существенно облегчает нам задачу. Мы можем объявить его покойником, похоронить вместо него муляж, а «пустышку» наполнить новым содержанием и вновь интегрировать в общество.

— Это как? — поинтересовался я.

— Ты же сам видел на примере Полышева, что этим взрослым младенцам можно внушить все, что угодно — Новое имя, новую биографию. То есть создать нового человека практически с нуля. И не надо таращиться на меня, как больная совесть. Разумеется, мы могли бы восстановить утраченные личности воскрешенных, и в доброй половине случаев мы делаем это, черт возьми! Но, во-первых, мы все равно не можем добиться стопроцентного восстановления — есть вещи, которые мог знать и помнить только сам человек. А во-вторых, мы должны печься о хранении тайны, а любая тайна требует жертв — в том числе и таких!..

Я не стал спорить. Сейчас меня интересовало другое.

— Скажи, а известно ли, откуда взялось такое бессмертие?

Борис покачал головой:

— Насколько я знаю — нет. На протяжении всех этих двух десятков лет ученые и сотрудники Профилактики — я имею в виду настоящую Профилактику — бились и бьются над попыткой разгадать эту тайну, но пока безрезультатно. И вообще, мне кажется, вряд ли мы когда-нибудь это узнаем.

— Почему ты так думаешь?

— Чудеса такого рода имеют обыкновение оставаться неразгаданными, — многозначительно изрек Старшина. — Вот что лично ты первым делом подумал, когда допер, что люди перестали быть смертными?

Я пожал плечами:

— Да мало ли, что я подумал... Эксперимент инопланетян, например. Или просто мир так устроен, что на определенном этапе развития разума запускается новый закон природы, предохраняющий цивилизацию от гибели и вырождения...

— Врешь! — уверенно заявил Старшина. И, усмехнувшись, добавил: — Ох, как не люблю я, когда вместо прямого ответа на конкретный вопрос люди начинают юлить!.. Не ты ли сам это говорил недавно?

— А что, по-твоему, я должен был подумать? — растерялся я.

— То, что приходит в голову любому нормальному человеку, когда он слышит о чудесах... И неважно, верующий он или атеист.

— А-а, — вяло сказал я. — Ты имеешь в виду Бога, что ли? «И решил Господь спасти неразумных детей своих от гибели»... с помощью ангелов-хранителей, по несколько штук на душу населения.

— Ты зря смеешься, Алик, — укоризненно произнес Старшина. — Насколько мне известно, люди, которые изучают данный феномен, рассматривают эту версию как вполне реальную...

— Да ну! — махнул рукой я. — Несерьезно это — видеть любом непонятном факте доказательство существования Всевышнего... Зачем Богу понадобилось бы облагодетельствовать людей бессмертием сейчас, если он не делал этого раньше? Что, решил самоутвердиться таким образом, чтобы никто не сомневался в том, что он есть? Глупо это как-то все... Вот если бы, например, я был на его месте, то я бы доказал свое существование как-нибудь по-другому...

— Как, например? — перебил меня Старшина.

— Ну, хотя бы классическим способом. Классическое явление народу. И пусть каждый из живущих на Земле мог бы лицезреть меня и беседовать со мной... А если нашлись бы формы неверующие, приступил бы к наглядной демонстрации чудес. По водам, конечно, ходить бы не стал — кого сейчас этим удивишь? И пятью хлебами толпу кормить тоже нет смысла. И от манны небесной отказался бы... Все-таки другие сейчас времена. Но вот чудо воскрешения — да, это могло бы произвести впечатление на скептиков. Да много еще чего можно было бы натворить — ведь я же был бы всемогущ, всеведущ и вездесущ!

— Все это, конечно, верно, — задумчиво сказал Старшина. — Если исходить из того, что Бог решил бы самоутвердиться, как ты говоришь, в наших глазах. А если у него совсем другие идеи на этот счет? Если он не видит смысла в том, чтобы убеждать нас в своем существовании, а просто хочет изменить кое-какие условия для сотворенного им мира?

— Где-то я уже это слышал, — хмыкнул я. — Пути Господни неисповедимы, и не нам, смертным, судить его... Знакомая песня, которую поют уже больше двух тысячелетий наместники Господа на Земле. В число которых чуть не попал и я...

— Это как? — поднял брови Старшина.

— Я же почти год проучился в Теологическом колледже. По специальности «религиоведение». А потом меня вышибли за прогулы и неуспеваемость... Но, если честно, мне просто надоело терять время на изучение великого заблуждения человечества под названием Бог.

— Ах, вот оно что, — подергал себя за бороду Старшина. — Все понятно. — Он вдруг взглянул на часы. — Ого, да мы с тобой засиделись, Алик... Дежурство твое уже полчаса как закончилось, а я тебя задерживаю. Иди отдыхай, но послушай, что я тебе напоследок скажу. Подписок о неразглашении я с тебя пока брать не буду — надеюсь на твою честность и порядочность. Подумай на досуге над тем, что я тебе рассказал, и реши, как ты будешь к этому относиться...

— В смысле? — не понял я. — Чего тут думать-то?

— Ну, ведь все люди — разные, — сказал Старшина. — Одни, узнав наш секрет, впадают в уныние и подают рапорт об отчислении из отряда. Другие, наоборот, впадают в эйфорию, но тоже подают такой рапорт. Для таких наша работа теряет всякий смысл, потому что им кажется, что мы аморально морочим голову обществу... Зачем, мол, кого-то спасать, если люди и без того застрахованы от смерти? Они упускают одно обстоятельство: люди перестали погибать, но они вовсе не избавлены от травм, ран, боли и мучений. И бросить профессию спасателя — все равно что врач махнул бы рукой на легкораненого: что, мол, с ним возиться, если у него все само заживет?.. Вот что я имею в виду. И еще. Лично я советую тебе не ломать голову над тем, откуда растут ноги у этого чуда. Напрасное это занятие, поверь, Алька. Надо просто-напросто принять чудо к сведению и жить и работать, словно ничего не случилось.

Я опустил голову. Только теперь я вспомнил, что в моем кармане лежит свернутый рапорт об увольнении. И мне показалось, будто он жжет тело сквозь одежду.

— Ну а если все же надумаешь уйти, — продолжал Борис, — не буду тебя удерживать. Хотя, не скрою, мне было бы жаль потерять такого парня, как ты...

— Да ладно, чего там, — пробормотал я, поднимаясь из кресла. — Это как в песне: «На бегу мы теряем хороших и верных товарищей, не заметив, что этих товарищей рядом уж нет»...

— Слушай, — сказал мне в спину Старшина, когда я уже собирался удалиться, — совсем забыл спросить тебя: ты действительно сам догадался или тебе проговорился кто-то из наших?

— Вот именно, — усмехнулся я. — Проговорился! И этим болтуном был не кто иной, как ты сам, Старшина...

— Когда это? — ошарашенно почесал он затылок. — Не помню такого...

— Первый раз это было тогда, когда мы с тобой еще не были знакомы, — сказал я. — Однажды телевизионщики опрашивали на улице людей на предмет самого большого несчастья, и в числе прохожих им подвернулся ты. Помнишь, что ты им сказал? «Самое большое несчастье — если бы Бог существовал», — сказал ты тогда...

— Ну, вообще-то это сказал не я, — смущенно улыбнулся Старшина. — Я лишь цитировал классиков...

— Потом, когда мы везли Полышева в больницу после аварии на Владивостокском, ты чуть было не ляпнул, что за всё время твоей работы спасателем у тебя еще ни разу не умер никто из пострадавших. Просто ты вовремя прикусил язык... И, наконец, этой ночью на крыше...

— По-моему, я там ничего особенного не говорил, — возразил Старшина.

— Правильно, — кивнул я. — Не говорил. Но действовал так, будто точно знал, что все те бабульки, которых ты распорядился швырять с крыши на спасательные батуты, останутся в живых, а не скончаются от инфаркта ещё в воздухе и не сломают себе шею при приземлении на батут.

— Черт! — ударил кулаком по колену Старшина. — А ведь действительно!.. Слушай, Алька, да в тебе кроется прирожденный аналитик! Тебе бы в милицию пойти работать, а не к нам... — Он вдруг вскочил, словно ужаленный. — Стоп! Кажется, у меня есть идея. Конечно, жалко мне тебя отпускать, но как командир отряда я не имею права эксплуатировать ценные кадры не по назначению... Вот что. — Он подошел ко мне. — Сейчас ты идешь домой, как следует отсыпаешься, а завтра звонишь мне, и мы с тобой кое-куда съездим.

— Куда это еще?

Борис с загадочным видом цокнул языком:

— А вот догадайся сам, господин великий сыщик! Не бойся, ничего страшного я тебе показывать не собираюсь. Просто хочу тебя познакомить с интересными людьми! Договорились?

— Ну, ладно, — пожал плечами я.

Глава 10

На следующий день Старшина назначил мне встречу у станции «Улица 1905 года», но явился туда не на метро, а на машине. И привез меня на Старую площадь.

Я догадался, кто такие «интересные люди», которых накануне имел в виду Старшина, когда в Центре Профилактики мы поднялись на третий этаж, в тупичок, где имелись двери с надписями «Посторонним вход воспрещен».

На этот раз все было «схвачено», и нас впустили внутрь без проблем. За дверью обнаружился длинный коридор, отличавшийся от других коридоров Центра разве что многочисленными постами охраны на каждом повороте и у каждой развилки. Старшину охранники знали в лицо и кивали ему, как старому знакомому. Только последний охранник потребовал назвать пароль. Борис что-то буркнул, и я даже не понял, на каком языке было это слово.

Коридор привел нас к еще одной бронированной двери, которую Старшина открыл с помощью электронного пропуска.

За дверью обнаружился еще один коридор, шире первого, и охраны тут уже не было. Зато здесь царила деловая суета. То и дело нам попадались люди с карманными компами, с папками для бумаг или с рулонами компьютерных распечаток. На дверях висели таблички, и я с любопытством косился на них. Там были «Зал мониторинга», «Департамент научных исследований», «Кастинг», «Каскадерская», «Средства массовой информации», «Компьютерный зал», «Диспетчерская»... Словно мы находились в каком-то гибриде киностудии и научно-исследовательского института.

Наконец мы добрались до комнаты с табличкой «Директор Центра «Антидеус».

В приемной сидела хорошенькая секретарша азиатской наружности, которая заставила Старшину повторить кодовое слово (на этот раз я расслышал его — «меритократия», хотя значение его оставалось загадкой), а затем разрешила нам «доступ к телу», как в таких случаях выражаются чиновники.

Директорский кабинет смахивал на офис какого-то малого и не очень процветающего предприятия. Стол, кресла, кожаный диван, пара шкафов из хорошего дерева, компьютерный столик в углу, ковровый пол. И большой экран на стене. По-моему, такой же я видел в спальне у жены Стрекозыча.

За столом сидел человек очень маленького роста. Не то переросший карлик, не то недовыросший взрослый. У него была крупная седая голова и внимательные серые глаза. На вид ему можно было дать лет семьдесят. Стол был завален множеством книг, папок, каких-то бумаг, и карлик был углублен в их изучение.

Когда мы вошли, он встал, поздоровался с нами за руку и указал на кресла.

Однако сам остался сидеть за столом, словно подчеркнуто держась на дистанции.

— Ну, что, Альмакор Павлович, — сказал он неожиданно приятным звучным голосом, — позвольте представиться. Меня зовут Марк Захарович Пилютин. Вас я уже заочно немного знаю. Но хотел бы познакомиться поближе. Рассказывайте.

— Что именно? — спросил я, покосившись на Старшину, который сделал каменное лицо — типа, не я здесь главный, поэтому делай что тебе говорят.

— Ну, для начала, о себе.

Охо-хо, подумал я.

— А зачем? — довольно дерзко осведомился я.

— Так положено, — пожал плечами директор. — Любой кандидат на зачисление в наш Центр должен изложить основные вехи своей жизни.

— Кандидат на зачисление? — удивился я. — С какой это стати я должен претендовать на работу у вас?

— Борис Александрович, — недоуменно поднял седые брови Пилютин, — кого вы мне привели?

— Все нормально, Марк Захарович, — успокоительно взмахнул рукой Старшина. — Парень, конечно, с закидонами, но, уверяю вас, очень полезный.

— Послушайте, граждане, — возмутился я. — Мне не очень нравится, когда меня пытаются сватать без моего ведома. Объясните, что происходит!

— Да ничего особенного не происходит, — терпеливо сказал Пилютин. — Вам просто предлагается перейти на работу к нам, Альмакор Павлович. Разумеется, если вы не согласны, то можете отказаться. Но я бы не советовал вам этого делать.

— Почему? Меня что — убьют, если я откажусь? Ах да, я и забыл, что теперь никого нельзя убить... Значит, посадите за решетку? Или прикуете наручниками к креслу и будете морить меня голодом, пока я не соглашусь работать на вас?

— М-да, — сказал директор Старшине. — Интересные молодые люди работают у вас в отряде...

— Алька, — сказал мне Старшина, — перестань валять дурака. Пойми, наконец, что ты не вправе отказываться от работы у Марка Захаровича. Мы не деспоты и не собираемся распоряжаться тобой, как вещью. Но сейчас почти военное время, и каждый из нас, профилактов, должен сделать все возможное, чтобы внести свой вклад в эту борьбу.

— Борьбу с чем? — тупо спросил я. — Или с кем?

— Знаете, почему наша Контора называется Профилактикой? — спросил Пилютин. — Не потому, что мы пытаемся предотвратить стихийные бедствия и катастрофы. Совсем не поэтому. Наша деятельность направлена на предотвращение гораздо более серьезной катастрофы для человечества. И имя этой катастрофы — Бог. К сожалению, в последнее время ситуация вышла из-под контроля. Теперь Бог есть, и он уже принялся менять наш мир. Как это ни странно звучит, но сейчас наша задача сводится к тому, чтобы ликвидировать его и восстановить статус-кво. Как следует из материалов вашего личного дела, любезно предоставленного нам вашим непосредственным начальником, — Пилютин покосился в какую-то раскрытую папку на столе, — вы — человек неверующий, хотя собирались стать специалистом по религии. Уже по этой причине, а также с учетом ваших личных качеств и способностей, вы нам подходите. Вопрос только в том, согласны ли вы работать у нас. Если нет — прощайте, не будем тратить напрасно время. Если же вас это в какой-то мере интересует, то мы постараемся ответить на все ваши вопросы. Что скажете?

Я поерзал в кресле.

Черт, ловко это они со Старшиной провернули... Зацепили меня на крючок, как крупную рыбу, и потихоньку подтаскивают к себе, чтобы вытянуть на берег.

Действительно, интересно узнать, что и как тут творится, и почему они считают, что борются с самим Всевышним, и с чего решили, что он существует, и как можно бороться с тем, кто способен одним движением пальца превратить всю Землю в труху?

К тому же, я отдавал себе отчет в том, что не смогу больше работать в отряде. Пора признаться самому себе: не мое это призвание — спасать людей. Тем более если смерть им не угрожает.

В то же время, если я соглашусь, то обратного хода, видимо, уже не будет никогда. Вряд ли мне позволят уволиться отсюда, если я буду знать все об этих богоборцах. Не представляю, как это у них здесь поставлено, но наверняка такие варианты хорошо продуманы и проработаны. Подпиской о неразглашении не отделаешься, слишком это слабый тормоз. Может, сотрут у тебя память, прежде чем отпустить на все четыре стороны. Ты же не хочешь этого, верно?

— А нельзя ли, — наконец сказал я, — предварительно узнать, как вы меня планируете использовать? Дадите в руки огнемет с адским огнем и пошлете охотиться на ангелов? Или церкви минировать? Или читать верующим лекции об агрессивной сущности Всевышнего?

Пилютин хохотнул, причем искренне. А вот от Старшины я получил довольно чувствительный удар локтем в область печени.

— Нет-нет, — сказал, отсмеявшись, хозяин кабинета. — Поверьте, ваши функции будут намного проще — или сложнее, это уж как посмотреть — и гораздо менее экстремальными. Например, Борис Александрович рекомендует использовать вас на аналитической работе... — Он взмахнул каким-то листком, испещренным каракулями Старшины. — Но я не гарантирую, что вы будете проводить время исключительно в кабинетной тиши, за компьютером. У нас имеется специальный оперативный отдел, но, к сожалению, его сотрудников порой катастрофически не хватает для выполнения особых миссий. Впрочем, я, кажется, опять забегаю вперед, потому что вы так и не ответили на мой предыдущий вопрос.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Я, пожалуй, соглашусь, Марк Захарович.

— Вот и отлично, — откликнулся Пилютин. По-моему, он едва удерживался от того, чтобы не потереть с удовлетворением ладони. — Когда сможете приступить к работе?

— Да хоть сейчас, — пожал плечами я.

— Правильное решение, — одобрил директор.

После этого он выпроводил Старшину, позвонил кому-то и пригласил его в свой кабинет, вызвал секретаршу и распорядился принести все необходимые бланки для оформления договора о сотрудничестве.

Наконец он повернулся ко мне:

— Ну-с, приступим к обряду вашей инициации, так сказать... С чего желаете начать?

— С рождества Христова, — неуклюже пошутил я. — То есть с самого начала.

— Хорошо, — не моргнув глазом, сказал Пилютин. — Сейчас подойдет наш главный научный консультант академик Гаршин, он ответит вам на любые теоретические вопросы. А практикой у нас ведает Петр Леонидович Ивлиев, начальник оперативного отдела. Я же как администратор возьму на себя смелость просветить вас относительно штатной структуры нашего Центра и основных организационных моментов...

Я подавил тоскливый вздох и всем своим видом выразил предельное внимание.

* * *

— А вот еще одна интересная запись, — сказал Гаршин, колдуя с пультом дистанционного управления. — Сделана она была в Штатах в самом начале Вмешательства, когда ученые в разных странах пытались получить экспериментальное подтверждение феномена.

Экран мигнул, и на нем возникло изображение помещения с голыми бетонными стенами без окон. Посередине помещения было закреплено кресло зубоврачебного типа, с той разницей, что человек, сидевший в нем, был зафиксирован с помощью специальных захватов за запястья, лодыжки и шею. К креслу из-за границы кадра тянулись толстые кабели и гофрированные шланги. Человек был одет в темно-серую робу, голова его была наголо выбрита. У него было неприятное лицо, и он взахлеб что-то вопил по-английски, выкатив водянистые глаза и оскалив кривые желтые зубы, похожие на звериные клыки.

— Этого типа зовут Ридли, — пояснил Гаршин. — Приговорен к смертной казни за три убийства, совершенные извращенным способом из садистских побуждений. A знаешь, что он кричит? Чтобы его не вздумали помиловать и казнили как можно быстрее. Иначе он, мол, обязательно сбежит из камеры смертников и опять будет убивать и издеваться над своими жертвами. В общем, редкая сволочь — другого слова не подберешь...

В кадр вошел человек в белом халате и сделал человеку укол в предплечье. Тот сразу обмяк и откинул голову на спинку кресла.

— Ему ввели успокоительное, — прокомментировал Гаршин. — А сейчас палач повернет рубильник, чтобы подать на кресло напряжение в несколько тысяч вольт.

Крупным планом возник вид электропульта с кнопками и красным рычагом рубильника с надписью «TENSION» и рисунком в виде черепа и двух скрещенных костей. Чья-то рука с обгрызенными ногтями легла на рубильник и рванула его вниз.

Экран разделился надвое. В левой его части было кресло, в правой — группка людей в полицейской форме, столпившихся у пульта.

Человек в кресле пошевелил головой и посмотрел в камеру.

В правой части экрана на пульте появилась мигающая надпись: «NO TENSION». Люди в форме засуетились, откуда-то прибежали люди в спецовках и стали проверять кабели.

Гаршин перемотал запись вперед.

— Они пытались включить ток еще трижды, — сказал он мне. — И всякий раз электрическая цепь необъяснимым образом размыкалась. Потом они решили казнить Ридли через повешение.

На экране появилась виселица, под которой стоял все тот же тип в серой робе. Двое в полицейской форме держали его за руки, сцепленные наручниками. На этот раз приговоренный не орал и не дергался — просто стоял и ждал с гнусной ухмылочкой на физиономии. На шею ему надели петлю из грубого каната. Люк под ногами Ридли раздвинулся, а веревка натянулась, поднимая его вверх. Он отчаянно задрыгал ногами, извиваясь, как червяк. Крышка люка вновь закрылась. Вдруг канат лопнул, и заключенный грянулся на пол камеры. Полицейские подняли его. Из разбитого при падении носа Ридли текла кровь, но сквозь гримасу боли на его лице проступала злорадная улыбка...

— Дальше будет показано, как его пытались отравить цианистым калием, расстрелять и даже вырезать у него сердце — под наркозом, конечно... Ради экономии времени скажу, что казнь так и не состоялась.

— Что — ампутировать сердце тоже не получилось? — спросил недоверчиво я. — У хирурга сломался скальпель, что ли?

— Да нет, — сказал Гаршин. — Сердце ему все-таки вырезали, и врачи зафиксировали смерть. Но через час Ридли ожил в морге, и сердце у него оказалось целым и невредимым. Зрелище это не очень приятное, поэтому я тебе не буду его показывать, ладно?

Он выключил видеомагнитофон и отложил в сторону пульт.

— Вот так, — сказал он. — То же самое происходило по всей планете, так что Ридли вовсе не был исключением.

Мы сидели у Гаршина в кабинете.

Был уже третий день моего пребывания на новом месте работы. И все это время меня посвящали в тайны Профилактики.

Гаршина звали Виталий Андреевич, но, поскольку он был не намного старше меня — ему было тридцать пять, не больше — то мы с ним быстро перешли на «ты». И вообще, Виталий смахивал больше на бодигарда какого-нибудь мафиози, чем на ученого: бритоголовый здоровяк в полуспортивном костюме и кроссовках. Однако речь шла о докторе физических наук, кандидате психологических наук, академике Нью-Йоркской академии, почетном члене полусотни университетов разных стран.

— Ну, что тебе ещё показать, Алик? — задумчиво спросил Виталий. — Как доброволец-испытатель прыгает с Эйфелевой башни, а его невесть откуда взявшимся ветром сносит в Сену и опускает бережно в воду, как будто он весит не под сотню кило, а как пушинка? Или как оживает утопленник, пробывший под водой больше часа?

— Не надо, — сказал я. — Верю на слово. Лучше вот что скажи: почему вы решили, что данное явление свидетельствует о существовании Бога? Ведь есть же масса других, более реалистических объяснений...

— Ну, во-первых, Бог — чисто условное название, — усмехнулся Гаршин. — Надеюсь, ты не воспринимаешь этот термин как некое высшее существо, которое сотворило наш мир и нас самих и которое обладает сверхсознанием и беспредельными способностями? Под Богом мы понимаем лишь ту неизвестную нам силу, которая проявила себя в виде целенаправленного воздействия на человечество путем предотвращения преждевременной гибели каждого индивида. Да, мы ничего не знаем о ней, поскольку нет иных проявлений этой силы — с нашей точки зрения, разумеется, — и поэтому мы можем лишь предполагать, что она собой представляет. За двадцать лет нами — я имею в виду не только нынешний состав Центра, но и наших предшественников, а также зарубежных коллег — было рассмотрено множество гипотез относительно причин избавления людей от смерти. До сих пор ни одна из этих теорий не подтвердилась, как, впрочем, и не была опровергнута. В то же время исследователями, работающими независимо друг от друга и в разных областях науки, были сделаны выводы о том, что жизнь на Земле не могла появиться случайно. Собственно, многие работы в этом плане были известны давно, только раньше им не придавали особого значения. А некоторые труды вообще были засекречены, потому что принадлежали авторитетным исследователям и в корне опровергали наши представления о мироздании...

— Кстати, лет десять тому назад в Египте цензура запретила показ фильма «Матрица», — перебил я Виталия. — Они там посчитали, что муссирование проблемы происхождения мира, свободы воли человека и отношений Создателя и его творений пагубно скажется на спокойствии населения и даже может привести к кризису общества.

— Вот-вот, — кивнул он. — То же самое происходило и в прошлом, когда наука стала делать первые выводы о возможности существования некоего начала всего сущего. Взять хотя бы Кельвина, который однажды высказался в том ключе, что наука заставляет людей верить в Бога. Или Фрэнсиса Бэкона. — Он возвел глаза к потолку и, словно считывая с него текст, продекламировал: — «Поверхностные философские знания приводят человека к безбожию, а полные и всесторонние философские знания делают его набожным»... Потом еще были Эйнштейн и Оппенгеймер, Бор и Планк, нобелевские лауреаты Карло Руббиа и Илья Пригожин... И знаешь, почему эти работы не получали широкой огласки?

Я добросовестно подумал и сказал:

— Не знаю. Может, потому, что они играли на руку религии, с которой наука всегда была на ножах?

— Скорее, наоборот, — возразил Гаршин. — Эти труды в корне опровергали все представления людей о Боге, которыми их на протяжении многих веков пичкали люди в сутанах и рясах. Ведь по священным писаниям разного толка Бог изображается как существо, подобное человеку, но обладающее тремя основными свойствами: всемогуществом, всеведением и вездесущностью. И еще этот Бог, по аналогии с человеком, должен быть мудрым, добрым и справедливым, не так ли?

— Ну, это смотря в какой религии, — сказал я. — В христианстве — пожалуй, а вот если взять буддизм...

— И там верховное божество тоже мудрое и справедливое, — перебил меня Виталий. — Ну, насчет всеведения и вездесущности ученые были согласны: теоретически доказана возможность мгновенного перемещения информации на любые расстояния — в науке это называется теорией квантовой телепортации. Всемогущество тоже не нарушает принцип причинности, если допустить, что вся Вселенная была сотворена кем-то, а, следовательно, является объектом для некоего внешнего субъекта.

— А что, наличие единого Творца тоже успели доказать? — спросил я.

Гаршин вздохнул.

— Ну, тут можно целую лекцию прочитать. Если же желаешь вкратце, самую суть, то однажды физик Поль Дэвис подсчитал, что вероятность самопроизвольного возникновения Вселенной составляет всего один шанс из числа вариантов, равного десяти в шестидесятой степени. То есть, по сути, эта вероятность ничтожна. Если бы параметры так называемого Большого Взрыва были хотя бы на долю процента иными, то вещество рассеялось бы по универсуму, и ни звезды, ни, тем более, планеты никогда не сформировались бы... Согласен, это доказательство — косвенное, умозрительное. Но есть и другие аргументы. Если бы основные природные константы — скорость света, законы гравитации и взаимодействия были бы хоть чуть-чуть иными, наш мир не смог бы существовать. Знаменитый Стивен Хокинг однажды сказал: «Наша Вселенная именно такая, какая есть, потому что в ней существует человек». Иными словами, все было задумано и устроено таким образом, чтобы человечество могло жить и развиваться.

— Но зачем? — спросил я. — Зачем мы нужны Вселенной?

Я думал, что этот дурацкий вопрос, неизменно считавшийся безответным, поставит моего собеседника в тупик но ошибся.

— Функция разума во Вселенной, — спокойно сказал он, — заключается в том, чтобы уберечь ее от гибели. Однако рано или поздно это все-таки должно случиться, потому что наша Вселенная хотя и считается бесконечной во времени, но существует циклически — от одного Большого Взрыва до другого. И это, кстати, тоже следствие определенного условия — закона сохранения энергии, согласно которому энтропия в конечном счете одерживает верх. Естественно, носителей разума не устраивает такой порядок вещей, потому что, являясь частью этой Вселенной, они должны будут исчезнуть вместе с ней. Улавливаешь ход моих рассуждений, Алик? Как можно было бы гипотетической суперцивилизации решить эту задачу?

— Заполучить всемогущество? — предположил я.

— Ну, это само собой, — нетерпеливо сказал Гаршин. — А со Вселенной-то что делать? Конец ведь все равно приближается вместе с расползанием галактик от центра...

— Вернуть галактики на место и удерживать их каким-нибудь полем?

— Не поможет. Потому что тогда будет нарушен закон сохранения энергии и одно из основных условий, согласно которому мир не может быть статичным... Ну, что ещё?

Я покосился на него, и мне вдруг стало смешно.

Видел бы кто-нибудь нас сейчас и слышал бы, о чем мы разглагольствуем! Два типа в своем воображении взялись ворочать галактиками и решать судьбы Вселенной!.. Нет, не сказать, что это неинтересно, но ведь глупо все это и бессмысленно...

— Сдаюсь, — сказал я.

— Тогда слушай. Лично я вижу два варианта достижения этой цели. Первый: каким-то образом выйти за пределы Вселенной и тогда делать с этим шариком все, что вздумается. Кстати, ты в курсе, что Вселенная бесконечна потому, что представляет собой идеальную сферу, которая, как тебе должно быть известно из школьного курса математики, не имеет ни конца, ни начала? — Я поспешно кивнул, чтобы не выдавать этому нетипичному академику, что я всегда был не в ладах ни с алгеброй, ни с геометрией — Молодец... Но этот вариант сложен и ненадежен, потому что кто знает: есть ли вообще что-то за пределами нашей Вселенной? Правда, принято полагать, что существует целая система Вселенных, которые вложены друг в друга, как матрешки, но мало ли что принято считать... А вторая возможность, которая более реальна и перспективна, заключается в том, чтобы обеспечить продолжение своего существования в новом цикле, после очередного Биг-Банга. Ну и как мы это можем сделать?

Вот так... Стоит дать академикам возможность — и они тут же принимаются читать тебе лекцию, а в качестве метода обязательно избирают задавание ключевых вопросов аудитории. А аудитория тупо хлопает глазами, давно уже потеряв нить рассуждений лектора, и порет всякую чепуху...

— Продолжай, продолжай, не отвлекайся, — сказал я с искусственной улыбкой. — Мы тебя внимательно слушаем...

— Квантовой механике известен так называемый эффект Эйнштейна-Подольского-Розена, — продолжал Гаршин, даже не улыбнувшись. — Суть его состоит в том, что вce частицы материи, разлитой в пространстве, связаны между собой независимо от расстояния, на котором они находятся друг от друга. Это и есть тот выход, который нашли носители Разума в предыдущих циклах существования Вселенной. Надо просто стать Вселенной, подменить ее собой, но при этом рассыпаться на множество мелких частиц, которые переживут и Большой Взрыв и в то же время не утратят способности поддерживать связи друг с другом. Скорее всего речь идет о чрезвычайно миниатюрных — на уровне элементарных частиц — нанороботах. Или наносуществах. Вряд ли каждая из этих партикул обладает сознанием и прочими разумными свойствами. Но когда они объединяются в одно целое, то тогда во Вселенной появляется то, что мы называем Богом.

Собственно, это трудно назвать живым существом или разумом, — говорил дальше академик Виталий. — К нему больше подходит определение «Система». Или суперкомпьютер, если тебе угодно («Опять эти лекторские штучки — мне-то все равно, какое сравнение ты подберешь!»). У него нет ни свободы воли, ни сознания, ни желаний. Все, что существует во Вселенной, одновременно является его частицей — как клетки тела некоего гиганта. Каждая из них по отдельности не знает о том, что связана с другими — не напрямую, разумеется, а опосредованно, через множество неочевидных, скрытых связей. Ты наверняка спросишь меня: что же это за властелин мира, который не мыслит и не предпринимает никаких действий? (Я вовсе не собирался спрашивать об этом, но промолчал и на этот раз). А вот тут и начинается самое интересное...

Наши эксперты изрядно поломали голову, чтобы разработать такую теорию, которая и объясняла бы известные факты, и в то же время была бы достаточно непротиворечивой. Чтобы было понятнее, я вновь прибегну к аналогии с человеком.

Итак, вот он перед нами — огромный, состоящий из бесчисленного множества частиц гигант. Та цивилизация, которая превратилась в него, не могла не предусмотреть определенного алгоритма его действий. Каждая из его составных частиц наверняка была тщательным образом запрограммирована на воспроизведение самой себя с определенными свойствами, необходимыми для воссоздания копии того мира, который существовал до Биг-Банга. В этот алгоритм, скорее всего, был включен и механизм создания блока управления — нечто вроде мозга. И тогда на одной планете появилась форма жизни, способная мыслить, делать прогнозы, ставить задачи и добиваться их выполнения. Так возникло человечество. Имей в виду, Алик: я рисую тебе условную схему, а на самом деле все было намного сложнее и заняло миллиарды лет...

Таким образом, людям выпала функция управления всей Вселенной. Но, как и в мозге человека, так и в человечестве, отдельные участки и клетки должны различаться по своей функциональной важности. Что-то отвечает только за восприятие, что-то — за установление связей между нейронами, а что-то приводит в действие сложные механизмы управления телом с помощью нервных каналов. И наверняка в мозге имеется какой-то самый главный, центральный процессор, который ведает выработкой команд для исполнительных органов.

Поэтому мы предположили, что те чудеса, которые были зафиксированы в исторических хрониках, и то чудо, которое происходит в наше время, на самом деле — явления одного порядка. А именно — результат деятельности тех или иных людей. Возможно, одного-единственного. Причем, возможно, неосознанной деятельности — во всяком случае, хотелось бы в это верить...

Слушай, я не слишком заумно излагаю? — вдруг спохватился Гаршин. — Надеюсь, ты ухватил самую суть?

Я смущенно поерзал. Так и хотелось брякнуть: «Мы — люди темные, академиев не кончали». Но почему-то было стыдно показывать свою умственную неполноценность этому благожелательному здоровяку, словно случайно забредшему сюда по дороге из спортзала, после накачивания мышц с помощью штанги и тренажеров.

Эх, жаль все-таки, что я не стал заканчивать теологический. Сейчас бы разговаривал с Виталием на равных, а не исполнял бы роль хлопающего глазами и туго соображающего слушателя.

— Насколько я понимаю, — начал я, тщательно подбирая слова (невольно хотелось подражать своему собеседнику, с легкостью жонглирующего умными словечками и научными терминами), — гипотеза Профилактики заключается в том, что на Земле существует человек, который может управлять Богом... то есть Вселенной?

Виталий улыбнулся — но не с ехидной насмешкой, а так, как улыбаются взрослые, когда их малолетнее чадо вдруг пролепечет что-то, не подобающее его возрасту.

— В принципе, верно, — сказал он. — Этот субъект способен вносить коррективы в существующие законы, отменять их и учреждать новые. Преобразовывать объекты, ликвидировать и создавать их. И все это — одним усилием воли, без каких-либо вспомогательных средств. Прямое воздействие с неограниченными вектором и силой. Иными словами — всемогущество. Главное свойство Бога...

— Это что же получается? — сказал я. — Значит, этот субъект живет среди нас уже миллионы лет? Он ведь тогда должен быть бессмертным!

— Почему? — пожал плечами Гаршин. — Вовсе не обязательно. Суперсистема, с которой мы, видимо, имеем дело, наверняка имеет дублирующие друг друга клетки. Не исключено, что миллионы лет существует только функция управления системой, но не ее конкретные носители, которые периодически возникают то тут, то там. Кстати, в пользу этого предположения говорит тот факт, что иногда чудеса имели место в разных точках земного шара одновременно. То есть потенциальных Всемогущих может быть несколько. Возможно даже, что каждый из нас в той или иной степени обладает этой потенцией. А вот реализовать ее способен не всякий...

Воспользовавшись паузой, я спросил то, что само собой пришло мне в голову:

— Выходит, Иисус Христос, пророк Мухаммед и прочие «представители Господа» просто сумели воспользоваться экстра-способностями, которые имеются у каждого человека?

— И не только они. Есть и более современные примеры, когда, казалось бы, совершенно обычный человек вдруг становится чуть ли не волшебником.

— Что ж, — сказал я, — красивая у вас теория получается. Вот только ерунда ведь все это, разве нет?

— Почему? — растерялся Виталий.

— Да потому, что если бы все это было правдой, то этот самый Всемогущий уже давно перекроил бы мир на свой лад и заставил бы всех поклоняться ему! Или, по крайней мере, давно бы «засветился» перед человечеством...

— Не все так просто, — возразил он. — Тот факт, что Всемогущество проявлялось спорадически, на наш взгляд, свидетельствует о том, что тот или иной носитель не сумел полностью овладеть им. А о чем это говорит?

— Понятия не имею, — признался я.

— Это говорит о том, что всемогущество — или, по-научному, омнипотенция — ограничено каким-то условием. Что-то вроде пароля или кодового слова, которое дает доступ к управлению миром. Причем не надо понимать это буквально. Такое условие может заключаться в стечении определенных обстоятельств, воздействии факторов внешней среды, особом состоянии субъекта и тому подобном. То, что выглядит как случайность. Создатели Системы должны были предусмотреть это ограничение для того, чтобы человечество не превратилось в сплошное скопище магов и волшебников, каждый из которых тянет одеяло на себя.

— Ну, это понятно — иначе в мире воцарится бардак. Ты вот что скажи, Виталий: что эта теория дает вам в практическом плане? Предположим, все так и есть, как ты расписал, и смерть ликвидировал какой-то придурок, загадавший соответствующее желание золотой рыбке из аквариума. Но как вы собираетесь найти его среди нескольких миллиардов людей?

Гаршин мученически вздохнул.

— Ты прав, — кивнул он. — Задача сложная. Возможно, вообще не решаемая. Но кое-какие идеи в этом плане у нас есть, и мы постепенно реализуем их. Думаю, что Ивлиев тебе об этом больше расскажет, потому что вопросами тактики и стратегии занимается его отдел.

— А если этого типа вообще уже нет в живых? Допустим, загадал он заветное желание — и после этого дал дуба... Что тогда?

— Конечно, этот вариант весьма нежелателен. Но опускать руки мы не собираемся. Во-первых, потому, что у нас нет другого выхода, согласен? В данном случае вероятность — пятьдесят на пятьдесят, а человеку свойственно не терять надежду на успех и при гораздо меньших шансах. А во-вторых, даже если омнипотентный субъект умер, то вместо него должен был появиться кто-то другой с такими же латентными свойствами. Может, кандидатов на роль Всевышнего вообще несколько сотен или тысяч. И тогда задача наша сводится к тому, чтобы выявить хотя бы одного из них и при его содействии восстановить статус-кво.

— Ты думаешь, он согласится? — усмехнулся я.

— Это уже другой вопрос, — сказал, поднимаясь, Гаршин. — Не стоит делить шкуру неубитого медведя... Ты извини, Альмакор, но мы с тобой засиделись, а у меня еще куча всяких дел, так что давай закончим нашу беседу в другой раз?

— Да-да, конечно, — пробормотал я. — Это ты меня извини, отвлекаю тебя... Ответь мне только на последний вопрос — и я уйду.

— Ну, давай, — сказал он, пересаживаясь за стол, на котором возвышался мощный комп. — Только не обольщайся, что этот вопрос у тебя будет последним. В дальнейшем у тебя еще возникнет множество вопросов. Это я тебе обещаю. Сам когда-то был таким, как ты... Итак?

— А вы не боитесь, что даже если когда-нибудь вам удастся разыскать ответственного за чудеса, то этим создадите такой камень, который не сможете поднять?

— Что-что? — нахмурился он. — Прости, я что-то не уловил сути. При чем тут какой-то камень?

Внутренне я усмехнулся. Эх ты, академик, а не знаешь таких известных вещей. Хотя чем-чем, а теологией тебе заниматься явно не пришлось.

— Был такой средневековый теологический парадокс, — пояснил я вслух. — О нем ученые монахи и святые отцы спорили до опупения, трактаты писали. А вопрос совершенно дурацкий: может ли Бог создать такой камень, который не сможет поднять?

— А, вот ты о чем, — кивнул Виталий. — Ты, видимо, хотел сказать, что для того, чтобы вернуть миру смерть, мы должны будем найти скрытого Всемогущего и помочь ему стать таковым. Но когда он обретет безграничные возможности, что нам с ним потом делать? Не оставлять же его в роли Бога... Это ты хотел спросить?

А он все-таки молодец, подумал я. Соображает, так что — не дутый академик и лауреат...

— Вот именно, — сказал я.

Гаршин с хитрецой прищурился:

— А как этот парадокс решали средневековые схоласты?

— В основном ответ был такой: да, Господь может все. Но неподъемный камень он создавать не станет, потому что просто-напросто не захочет. Ведь у него тоже есть свобода воли. И вообще, зачем ему какие-то камни, когда он распоряжается всем мирозданием?

— Ну вот видишь, — сказал невозмутимо Гаршин. — Опыт решения таких парадоксов у человечества имеется, вот и будем им руководствоваться. Разумеется, применительно к нашим условиям...

Глава 11

Начальник оперативного отдела Петр Леонидович Ивлиев оказался полной противоположностью Гаршину. Он был худым, среднего роста, с болезненно серым лицом, но темперамента его хватило бы на четверых Гаршиных. К тому же отличался он весьма экспрессивной лексикой, насыщенной сочными, порой даже ненормативными, образами. Внешне он был похож на известного комика Луи де Фюнеса, только вместо лысины у него была залихватская челка, зачесанная на одну сторону.

Когда я явился к Ивлиеву для знакомства, он был очень занят. Вооружившись свернутой в трубку газетой, он увлеченно охотился на жирную муху, неизвестно как проникшую сквозь несколько стальных дверей Центра. Мухе приходилось не сладко, но она героически не подставлялась под удар и носилась, жужжа, как авиамодель, из одного конца кабинета в другой.

Я скромно застыл у порога, не решаясь отрывать хозяина кабинета от столь увлекательного дела, но он после двух энергичных щелчков газетой по репродукции картины Крамского «Неизвестная», вырезанной с конфетной ко-робки, раздраженно бросил мне:

— Ну, что застрял в дверях, как забытая в заднице клизма? Лучше помоги истребить эту крылатую сволочь!

«Крылатая сволочь» устремилась в мою сторону, и за неимением подручных средств ПВО я просто-напросто открыл дверь, муха благополучно вылетела в коридор и с возмущенным жужжанием устремилась исследовать недра секретного подразделения.

Ивлиев швырнул газету в корзину для бумаг и прокомментировал неудачную охоту странной цитатой:

— Па-бу-бу, па-бу-бу, дворник вылетел в трубу!

Потом без всякого перехода поинтересовался:

— Это тебя, значит, нам подбросил Старшина?

— Меня, — сказал я, едва удержавшись от возражений по поводу словечка «подбросил».

— Сколько ты пробыл в его отряде? — прищурился Ивлиев, зачем-то устремляясь к настенному календарю с изображением Сикстинской мадонны. Словно желал подсчитать с точностью до дня мой стаж работы спасателем-стажером.

— Почти полгода, — сказал я.

Ивлиев взял магнитный кружок, предназначавшийся для обозначения текущей даты, и с силой залепил им по календарю.

Календарь тут же сорвался с гвоздика и обрушился на обидчика.

— Вот бляха-муха-цокотуха, позолоченное брюхо! — посетовал Ивлиев.

Попытался водрузить календарь на место, но теперь уже не выдержал гвоздик, вылетев из стены.

— Ну что за говнючий день сегодня? — воскликнул с досадой хозяин кабинета. — Аж кишки сводит от негодования!

Он резво пробежал мимо меня, плюхнулся за стол, едва не промахнувшись мимо стула, и осведомился:

— Кстати, как у тебя с физподготовкой?

— Нормально.

— Тогда — упал, отжался! — приказал он.

— Зачем? — слегка растерялся я.

— А просто так! — радостно заорал он. — Самодур я, понял? Приятно мне иметь подчиненных во все дырки!..

Ну и начальничек мне попался, подумал я, принимая исходную стойку для отжимания на пыльном ковре. То ли придуривается, то ли на самом деле — придурок. Постой, постой, вдруг сообразил я, так это же он таким образом хочет определить, гожусь ли я для работы в его отделе! Ну, ясно: если я окажусь слабаком, то сбагрит он меня тому же Виталию ввиду полной непригодности для оперативной работы. А мне бы больше понравилось работать с Гаршиным, чем с этим извращенцем!..

И хотя в отряде тренингу в спортзале уделялось немало внимания и мой личный рекорд по отжиманиям составлял почти полсотни раз, сейчас, отжавшись раз пятнадцать, я сделал вид, будто мои жилы лопаются от натуги, и растекся аморфной лепешкой по полу.

— Что, мало каши ел в детстве? — насмешливо осведомился Ивлиев. — Ладно, собирай кости с пола. Значит, так... — Он на секунду умолк, метнулся из-за стола в угол кабинета и включил огромный вентилятор на длинной ножке, который натужно загудел, как гоночный мотоцикл. — Через месяц придешь сюда и отожмешься пятьдесят раз. А пока дуй в компьютерный центр, в распоряжение Семыкина. Пусть использует тебя в хвост и гриву, по своему усмотрению.

— А... — разочарованно начал было я.

— Не перебивай, — строго сказал Ивлиев. — Дай поговорить. Знаешь анекдот про мужика, который попал в рай?

Я скорчил сложную гримасу, которая должна была означать, что анекдотов в мире много, в том числе и про мужиков в раю, все не упомнить.

— Тогда слушай. Можешь не записывать. — Он опять метнулся к вентилятору и выдернул шнур из розетки. Разумно: иначе ему приходилось перекрикивать реактивный вой лопастей. — Задолбала эта сраная техника! — прокомментировал он свой поступок. — От нее у меня уже в заднице шевеление!.. Так вот, умер мужик, очнулся на том свете, а он такой же, как и этот. Поорал, поорал, повозмущался, а потом плюнул, начал титьку сосать. Вот такая же хреновина и тебе предстоит, Ардалин. Раз попал к нам — готовь задницу: выдерем и высушим. Возмущаться не советую — можешь только пальцами ног в ботинках шевелить, если уж совсем неймется...

— А у кого можно титьку сосать? — невинным голосом осведомился я.

— У себя, — не моргнув глазом, с похвальной быстротой отреагировал Ивлиев. — А вместо титьки можешь использовать другие части организма. Но это я так, к слову... И не думай, будто мы тут одними смехуечками занимаемся. Работы — непочатый край, бери больше — кидай дальше, что называется. Ты у Гаршина уже был?

— Был.

— Мужик он хороший, но для меня — как заноза в заднице. Слишком уж головоломный. Понакрутил там со своими доцентами-профессорами турусы на колесах насчет Господа Бога, а мы теперь крутимся, как вши на сковородке!.. Ищем какого-то омнипотента — тебе, кстати, это словечко ничего не напоминает? — по всей Земле, а народы всех планет мира живут вечной жизнью и в ус не дуют! Как поется в одной песне: это не регги, это не джаз — это два негра скребут унитаз... Слыхал? Нет? Ну, ничего, у нас еще и не такое услышишь! Короче, беги к Семыкину и работай там на совесть, до посинения. Если понадобишься, я тебя дерну за одно место.

Я понял, что обстоятельную лекцию о тактике и стратегии мне от этого юмориста услышать не придется, и отправился искать компьютерный центр.

* * *

Мне потребовалось почти две недели, чтобы уяснить, каким образом Профилактика пытается выполнить, на мой взгляд, непосильную задачу выявления «живого бога».

Собственно, в отделе имелось два отделения. Одно из них занималось исключительно дезинформацией населения. Именно в его штате состояли каскадеры, актеры и режиссеры, которые разыгрывали ту или иную катастрофу или имитировали «ужасные» последствия «ужасных» стихийных бедствий. Где-то в недрах этого отделения трудился и тот тип в серой ветровке, который совершил наезд на Полышева. Я с неприятным холодком внутри думал, как мне себя вести, если вновь встречу его где-нибудь в коридоре или в общем вестибюле. Протянуть ему руку со словами: «Извини, я был не прав»? Врезать по физиономии? Или сделать вид, что не узнаю его? Я так и не решил эту проблему, и бог пока оберегал меня от этой нежелательной встречи.

Второе отделение, в свою очередь, включало несколько секций. Были там поисковики-аналитики, которые занимались мониторингом потенциальных чудес по самым разным источникам, начиная от газет и кончая Интернетом (туда-то я и попал — Ивлиев, видимо, все-таки только прикидывался дурачком, а сам успел проштудировать мою биографию и сделать вывод, как использовать новичка, имеющего опыт работы в компьютерной фирме). Были оперативники, которые практически не вылезали из командировок по стране, чтобы проверить достоверность выводов поисковиков о возможном появлении Всемогущего в той или иной тьмутаракани (как правило, до сего дня эти выводы опровергались). И было совсем уж секретное подразделение, которое сотрудники Центра именовали не иначе как «следственной частью». Мало кто знал, что творилось в подвальных помещениях на минус третьем уровне, где обитали «следователи», но домыслов и слухов на этот счет ходило изрядное количество. Одни говорили, что там содержатся те кандидаты на роль Господа Бога, которых удалось выявить, и что с ними там работают. Другие твердили, что все это чушь собачья, а на самом деле ученые в подвале проводят эксперименты, пытаясь инициировать экстраспособности у добровольцев, которых ищут посредством объявлений в газетах.

Лично я был больше склонен поверить во вторую версию, потому что помнил слова Виталия: «Потенциальных Всемогущих всегда несколько. Может быть, даже каждый из нас в той или иной степени обладает этой потенцией. А вот проявить ее способен не всякий». Первое время меня подмывало зайти к Гаршину и спросить его в лоб насчет подвала. Но времени катастрофически не хватало, да и вряд ли Виталий открыл бы мне этот секрет.

Начальник поисково-аналитического отделения Владимир Витальевич Семыкин организовал мне рабочее место в виде крошечного закутка, куда вместились только компьютерный столик и вращающийся стул на колесиках в огромном компьютерном зале, похожем на узел междугородной связи. Здесь работало в общей сложности тридцать человек — как правило, все мужского пола. Рабочий день в «Антидеусе» был ненормированным, а женщинам требуется «по звонку» бежать домой к семье, в магазины, детские сады и школы. В основном тут работала молодежь, многие — с техническим образованием, но встречались и профессиональные психологи, педагоги и социологи.

С общением дело было туго. В зале был слышен только еле слышный стрекот компов, щелканье клавиатур и мышек. Разговоры велись лишь в курилке, но, как вскоре выяснилось, мои коллеги свято следуют принципу: на работе говорить о пьянках и бабах, а с бабами и на пьянках — молчать, как рыба. И вообще, у меня сложилось впечатление, что каждый сотрудник Центра стремится знать только то, что поручено лично ему.

Снабдив меня мощным компом, подключенным к Сети, Семыкин кратко описал мою задачу. Она сводилась к постоянному отслеживанию сообщений, поступающих на так называемый «сайт Господа Бога», который «Антидеус» открыл в Интернете.

На мой взгляд, идея была абсолютно дурацкая и неперспективная. Нечто вроде лампы, притягивающей своим ярким светом в ночи сотни, тысячи мотыльков и бабочек. Этакая виртуальная «Стена Плача», которая существовала в Иерусалиме в доинтернетовские времена и к которой люди приезжали с разных концов света, чтобы оставить Богу записку с просьбой исполнить их пожелания. Потом на иерусалимском главпочтамте открыли специальное отделение, куда желающие могли прислать «письма Богу». В Ватикане пошли еще дальше — там изобрели телефонную связь с Небесами. Обычный телефон-автомат, с помощью которого каждый верующий за плату мог позвонить на специальный коммутатор и оставить там свое сообщение, которое, наверное, папа римский лично переправлял на пейджер заоблачной канцелярии.

И вот теперь в Интернете появился «персональный сайт Бога» — естественно, анонимный. И со множеством «зеркал» по всему миру.

На главной странице этого сайта было вывешено обращение Всевышнего ко всем людям Земли:

«Я — Тот, кто создал вас по Своему образу и подобию.

Долгое время Я давал вам возможность жить и развиваться самим, наделив вас свободой воли и выбора. Я ничего не делал, когда вы страдали и мучились, болели и умирали, терялиработу и сталкивались с проявлениями зла.

Но теперь Я вижу, что вам не повредит Моя помощь.

И теперь Я пришел, чтобы изменить вашу жизнь.

И Я объявляю всем — и тем, кто верует в Меня, и тем, кто не верует: отныне Я займусь всеми вашими проблемами. Я помогу и спасу вас от любых несчастий. Я исполню любые ваши желания — разумеется, если они направлены на приумножение добра в мире.

Если Вы хотите попросить Меня о чем-то, направьте сообщение на сайт BOG.RU. Одно лишь только условие ставлю Я для желающих обратиться ко Мне: укажите, пожалуйста, ваш адрес и сведения о себе. Я не рассматриваю анонимные сообщения, ибо это свидетельствует о нечистых помыслах и неверии.

Вы также можете в специальном разделе этого сайта, который называется «Беседа с Богом», побеседовать со Мной.

Вы можете спросить: для чего потребовались все эти технические ухищрения? Разве не всемогущ и не вездесущ Я? Разве не могу Я просто явиться к вам?

Знайте же, что Я не хочу этого прежде всего ради вашего блага. Со временем вы сами поймете, что не настало еще время для второго пришествия Моего — но придет час, когда оно свершится.

А пока жду от вас писем и вопросов.

Искренне ваш,

Я, Всемогущий, Всеведущий и Вездесущий».

Ну и как вам это нравится? По-моему, глупость несусветная. Если автор этого послания — действительно Бог то зачем ему ждать, пока кто-то сообщит о своих бедах? Ведь он сам должен это знать — «вездесущий и всеведущий», как-никак.

Однако, открывая каждое утро «почтовый ящик Бога», я нахожу там тысячи новых сообщений. В основном, конечно, от детей дошкольного возраста. Но много писем поступает и от взрослых — и не каких-нибудь религиозных фанатиков и старушек, а вполне от нормальных, образованных людей.

Наверное, у каждого человека бывают такие ситуации, когда он сам не может найти выход из тупика. У одних — неразрешимые проблемы со здоровьем, у других — неприятности на работе, у третьих — неразделенная любовь. Да мало ли еще какие гадости подсовывает каждому жизнь! И тогда люди цепляются за спасительную соломинку, протянутую им из Интернета, какой бы призрачной и невероятной она ни была.

Они надеются — Бог поможет.

А профилакты, и я в том числе, лишь фиксируют заветные желания, изложенные в письмах, и по мере возможностей стараются отследить, исполнились ли они. Собственно, отслеживаем уже не мы — для этого имеется особый отдел контроля, куда мы передаем интересующие нас «заявки».

Представляю, какая махина была создана, чтобы иметь возможность беспрепятственно влезать в чужую жизнь, да еще так, чтобы сам «объект» этого интереса к себе не заметил...

Я открыл почтовый ящик со свежими посланиями.

Сегодня их было сто тридцать четыре, из разных уголков страны.

Я мученически вздохнул и принялся за работу.

Часть писем отсеялась сразу: их авторы использовали предложенную возможность не для изложения просьб, а чтобы просто пообщаться с Господом: видимо, просто не знали, как использовать такую опцию сайта, как постоянно действующий чат.

В основном это были, конечно же, дети.

Девочка Надя из третьего класса школы № 5 города Уссурийска спрашивала Бога:

«Господи, если небо очень синее, это значит, что у тебя хорошее настроение?»

Толика (восемь лет, город Томск) интересовало: «А другие страны Ты тоже обслуживаешь?»

Сандра, 4-й класс, Армения: «Почему люди женятся и выходят замуж, если все они — братья и сестры?»

Первоклассник Саша из Рыбинска: «Я понял, что Ты — самый главный на Земле, хоть и живешь на небе. А тебя не переизберут?»

Костя, 2-й класс, г. Санкт-Петербург: «Я тебя, конечно, люблю, Господи, но маму и папу я люблю больше. Это ничего?»

Марик, 3-й класс: «С какого момента человека можно считать взрослым? Когда он уже не боится уколов или когда ему стала нравиться Светка?»

Игорь, 4-й класс: «Я узнал, что у католиков — один бог, у мусульманов — другой, у евреев — третий, а у православных — пятый. Так сколько же вас там, на небе, собралось?»

Владик, 1-й класс: «Ну, хорошо, первых мужчину и женщину на Земле сделал Ты. А как сотворили третьего человека?»

Третьеклассник Женя: «У Тебя есть ум или Ты весь состоишь из одной души?»

Вопросы были самые разные — поистине, детская фантазия и любопытство неистощимы. Никому из взрослых не придет в голову спросить Бога, как некая Зина: «Как ты там живешь на небе, Господи? Все ли у Тебя есть? Может, Тебе что-нибудь надо?» Или такой вопрос, заданный мальчиком Левой: «А инопланетянам ты тоже устроишь конец света?»

Иногда в письмах излагались целые истории, и я невольно прочитывал их от начала до конца, даже если они не содержали никаких пожеланий.

Сегодня мое внимание привлекло письмо от некой Леночки Свояшевой. Леночка рассказала душещипательную историю о том, как ее бабушка вышла замуж в 76 лет за некоего Николая Ивановича, которому исполнилось 78. Новобрачные познакомились на кладбище: бабушка Лены регулярно ходила на могилу к своему покойному мужу, а к соседней могиле, где была похоронена его супруга, приходил Николай Иванович. Как пишет Леночка, «у них от всего этого возникла кладбищенская дружба, и они решили пожениться». На свадьбе, когда немногочисленные гости сидели за столом, Николай Иванович вдруг спросил свою невесту: «Аня, неужели ты меня не узнаешь?» Бабушка Леночки кивнула: «Давно уже узнала, Коленька». Оказывается, когда-то в молодости они уже были женаты, прожили вместе 2 месяца и разошлись. А теперь вот случайно встретились вновь. «Признайся честно, Боженька, это Ты такое совпадение подстроил?» — спрашивала наивно Леночка...

Потом я прочел письмо от мальчика Сени, указавшего вместо своего места жительства: «Нигде я не живу»:

«Господи, спасибо Тебе за то, что Ты дал мне богатых родителей. Не настоящих маму и папу, а усыновленных. Ну, они выбрали меня из всех наших ребят в интернате. Я им больше всех прикинулся. И они очень добрые и щедрые. Из интерната они меня, конечно, на фиг забрали. Теперь я учусь в нормальной человеческой школе. Только маму свою настоящую, ну, родную, я тайком навещаю. Вначале я пришел к ней, чтоб похвастаться, как я выбился в люди. Она от радости плакала и смеялась. Мне ее стало жутко жалко, и я теперь потихоньку от новых родителей приношу ей всякую еду. Она меня называет «добытчик» и «кормилец». Нет, все-таки здорово Ты устроил: в одном доме я едок, а в другом — добытчик. И все мы довольны. А Ты?»

Ну все, сказал я себе. Пора устроить перекур.

И отправился в курилку.

Глава 12

В курилке, как ни странно, не оказалось никого, но в воздухе плавала плотная дымовая завеса. Словно это были души той толпы курильщиков, которая перед моим приходом потребила по пачке сигарет на нос и мгновенно отбыла на тот свет.

В принципе, здесь можно было надышаться никотином и не закуривая, но я все же выудил из пачки сигарету и щелкнул дешевой китайской зажигалкой.

Нет, думал я, прислонившись плечом к кафельной стене (курилка была организована в предбаннике туалета), ерунда это, а не работа. Такими методами можно еще несколько веков искать претендента на роль Господа Бога. Неужели они все, начиная от Пилютина и кончая рядовым поисковиком, всерьез надеются, что когда-нибудь удастся наткнуться на нужного человека? Да ведь тот, кто обладает способностями Всемогущего, может никогда не написать «письмо Богу» по той причине, что не имеет выхода в Интернет. Или потому, что не интересуется подобными глупостями. Или он просто-напросто занят по горло решением житейских проблем. Он может лежать в больнице, сидеть в тюрьме, завербоваться куда-нибудь на Север...

И где гарантия, что само по себе исполнение чьего-то желания — не простое совпадение? Мы будем биться над каким-нибудь юным отроком, которому, в соответствии с его заказом, Господь послал велосипед или собаку, а в итоге выяснится, что то же самое желание отрок продублировал своим родителям, и те решили сделать ему подарок ко дню рождения или на Новый год... Как тут узнать, что случилось чудо?

Может, стоит ориентироваться только на исполнившиеся нереальные желания? Что-то вроде «Сделай, Господи, так, чтобы в мире всегда был только день и не было ночи»? Или как одна девочка просила: «Пусть я завтра проснусь взрослой, красивой и знаменитой»? А другой малыш требовал от Бога: «Включи, пожалуйста, теплую погоду навсегда и больше не отключай ее. А то зимой моя бабушка очень мерзнет».

Только ведь тогда придется наш отдел распустить за ненадобностью. Или сократить, потому что такие просьбы встречаются нечасто. И не только со стороны взрослых реалистов, заказывающих Богу конкретные вещи: новую машину, большую квартиру, богатого жениха, в крайнем случае — денег и здоровья... Вслед за своими папами, мамами и бабушками дети требуют игрушки, надувные лодки, велосипеды, сотовые телефоны, электронные приставки и видеоплееры и прочие материальные ценности, которых им не хватает для полного счастья. Одна девочка скромно написала: «Понимаю, Господи, что я должна просить у Тебя чего-то не только для себя, но и для других. Но сделай так, чтобы одноклассники мне вернули пенал, потому что мне очень жаль зеленую ручку».

А если отдельных чудаков и заносит в область чудес, то большинство из них, не сговариваясь, желают одного — чтобы не было смерти. Три четверти желаний, присылаемых на сайт, связаны с необходимостью отмены конца существования. Разница лишь в масштабах: некоторым достаточно, чтоб он сам и его родные никогда не умирали, другим же обязательно подавай бессмертие в планетарном масштабе.

И это вполне естественно. Человеческая психика не может смириться со смертью. Сама мысль о том, что когда-нибудь любого из нас не станет, навевает безысходность и отчаяние. Этот страх, который сидит в наших генах, действует разрушительно на людей. Рано или поздно каждый осознает, что равнодушная природа приговорила его к высшей мере наказания, и этот приговор обжалованию не подлежит.

И даже те, кто сейчас борется с бессмертием и понимает, что смерть нужна, вряд ли с радостью воспримут приближение своего собственного конца...

Дверь вдруг резко распахнулась, ударившись о стену, и в курилку заглянул Семыкин.

— Вот ты где! — сказал он, щурясь от табачного дыма. — А я уж тебя потерял!.. Компьютер работает, а тебя на месте нет. Куда, думаю, делся наш Алик?

— А что случилось? — спросил я, бросив окурок в специальную пепельницу на высоких ножках, заботливо наполненную водой.

— Там тебя Ивлиев ищет. Срочно!

— Зачем я ему понадобился?

— Алик, — с укором сказал Семыкин. — Моя фамилия — Семыкин, а не Ивлиев. Если бы было наоборот, то я бы тебе сказал, зачем ты нужен шефу... то есть мне... Короче, дуй к начальнику!

Как они тут любят это дурацкое словечко «дуй», думал я, шагая по коридору. Пример с Ивлиева берут, что ли?

А этот живчик не случайно про меня вспомнил. Может, решил проверить, занимался ли я на досуге отжиманиями от пола? В таком случае, я могу его приятно удивить. Отожмусь раз пятьдесят и скромно так спрошу, не прекращая качаться вверх-вниз: «Достаточно, Петр Леонидович, или продолжать?»

Однако Ивлиев про мою физическую подготовку не вспомнил.

Он спросил другое:

— Тебе еще не надоело корячить мозги на компьютерах?

— В каком смысле? — растерялся я.

— Понятно, — махнул рукой он. — Можешь больше ничего не вякать. И так видно, что дебилизация мозговых свойств у тебя в самом разгаре. Но тебе повезло, Ардалин. Я могу тебя вылечить, причем реально, а не тыканьем в жопу. Как у тебя обстоит с нюхом?

Я машинально втянул ноздрями воздух.

— Где-то контакты, наверное, подгорают. Во всяком случае, мне так кажется. Раньше-то, Петр Леонидович, нюх у меня был отменный, но в последнее время изменился — от курева, наверное.

— Нюх не может измениться, — выкатив глаза, энергично сказал Ивлиев. — Он может только развиваться! А если он у тебя изменился, то, значит, нюха у тебя вообще никогда не было! Я ж вовсе не про то, что воздух какими-то материалами пахнет... Я про оперативный нюх, Ардалин, чтоб тебя черти сожрали в сыром виде!

Я открыл было рот, но тут же его закрыл.

Умный человек не будет продолжать разговор в таком тоне. И оскорбляться тоже не будет: стоит ли обижаться на того, кто, мягко говоря, не блещет тактичностью и интеллектом?

— Короче, так, — резюмировал Ивлиев. — Чтоб у тебя мозги окончательно не заржавели, дуй во Ржев — там срочное дело образовалось, а людей свободных в наличии нет, все в разъездах... Понял?

— Понял, — сказал я. — Во Ржев. Разрешите дуть... то есть идти?

— Ну куда ты побежал? — сморщился, как от кислого лимона, Ивлиев, хотя я и с места еще не двинулся. — Смотри, потеряешь на ходу свои причиндалы... Как какаду. Поговорку когда-нибудь слышал? «Наш домашний какаду сикал-какал на ходу»... Ты лучше выслушай меня. В этом Ржеве какой-то волшебник сраный завелся. Подбрасывает людям поздравительные открыточки, а в них — пожелания всякие, ля-ля, фа-фа, кому — арбузную корку, кому — свиной хрящик... Только вся хренотень в том, Ардалин, что все эти пожелания вроде бы сбываются!

— В самом деле? — позволил себе задать вопрос я.

Ивлиев экспрессивно махнул рукой, сбив со стола массивный письменный прибор из мрамора.

— Я считаю, что это — ерунда кошмарного свойства, Ардалин! И это я не из задницы выковыриваю, а реально вижу! Делать им там не хрена в провинции, вот и развлекаются выдумками из пальца! Я бы таких сволочей, которые распускают слухи, выводил в чистое поле, ставил лицом к стенке и пускал пулю в лоб, но для очистки совести не мешает проверить эту информацию-хренацию. Вот езжай туда и проверь!

— Личность волшебника известна?

— Чего-о? — выпучил глаза Ивлиев.

— Ну, кто он такой?

— «Кто-кто»... Крокодил в пальто! В том-то и дело, что писульки, которые он рассылает, анонимные! Поэтому, прежде чем с ним разбираться, сперва надо найти его. Ты чего приуныл? Думаешь, не справишься? Справишься, справишься, городок там мелкий, народ весь на виду, там только копнуть поглубже навозной лопатой, и все дерьмо сразу на поверхность всплывет... Причем долго там не ковыряйся, даю тебе дня три, от силы — четыре. Если что — звони напрямую мне, понял?

— Вопрос разрешите, Петр Леонидович? — поинтересовался я.

— Насчет денег, что ли? Это не ко мне, это ты дуй в бухгалтерию, там тебе оформят командировочные...

— Да нет, я не об этом. Что мне делать, если выяснится, что анонимщик и в самом деле кое-что может?

— Тащи его сюда, в Центр, за хобот и прочие части тела! А мы уж тут разберемся как-нибудь, импотент он или этот... все время забываю то нерусское слово, которым их Виталий называет...

— Омнипотент, — подсказал я.

— Во-во... Если сам не справишься — обратись в местное отделение Профилактики за помощью. Указиловку на этот счет я им сегодня же пошлю по факсу... Ну, рожай ещё вопросы — я сегодня добрый, как Бармалей.

— Какие-то еще материалы по этому делу имеются?

— Ага, — ответствовал шеф. — Имеются. В виде синего кукиша с оранжевым сиянием...

* * *

Город Ржев показался мне после столицы маленьким, каким-то даже карманным. Река Волга делила его на две части, которые местным населением по неизвестной причине именовались Ржев-один и Ржев-два. Почти половину города занимали дома «частного сектора». И низких высоток и небоскребов — здания не более девяти этажей. Центральный «проспект» вывел меня к длинному мосту через Волгу, за которым возвышалась единственная городская гостиница. Прямо перед ней была сооружена небольшая, но очень симпатичная бревенчатая церквушка.

Оставив свои вещи в номере, я отправился осваиваться в городе.

Заглянул в филиал Профилактики, где мне ничего существенного по поводу анонимных посланий сказать не смогли.

На почте об этом кое-что слышали, но, как и следовало ожидать, ничего конкретного. По принципу: «кто-то кое-где у нас порой». Одна из почтальонок, правда, припомнила, что несколько раз ей задавали вопросы насчет того, не она ли принесла письмо с поздравлениями, но на ее ответный вопрос о причинах такого интереса спрашивающие обычно отводили глаза и переводили разговор на другую тему. Где это было? Да за железнодорожным переездом, а где именно — уже не помню...

Ну и что делать дальше? Не расспрашивать же прохожих на улице!..

И тогда я отправился на рынок. Опыта в разыскных делах у меня не было никакого, но я надеялся, что именно на рынке горожане активно общаются между собой, а значит, есть шанс, что кто-нибудь в моем присутствии обмолвится о таинственных подметных письмах.

Это случилось только на второй день моего беспорядочного топтания по относительно небольшому участку земли, плотно забитому торговыми рядами, когда торговки уже стали коситься на меня со смутным подозрением: и чего, мол, тут надо этому мужику, который покупать ничего не покупает, только трется в толпе, как вор-карманник?

Стоявшая неподалеку от меня пожилая женщина в старомодном платочке и длинной юбке, оглянувшись по сторонам, поинтересовалась у своей знакомой:

— Слышь, Никитична, а тебе таких открыток не приходило?

— Не, — качнула головой та. — Да и какие там открытки, если день рождения у меня давно прошел, а до праздников еще далеко.

— А ты думаешь, эти открытки только к празднику присылают? Вон, соседка моя получила на прошлой неделе, а никаких праздников тогда не было.

— Это какая ж твоя соседка? Пелагея, что ли?

— Да нет, Валька Сидорова, у которой муж в прошлом году умер.

— Ну и что там, в ее открытке, было написано?

— А откуда ж я знаю? Разве она мне скажет, Валька-то? Я ж тебе говорила, что мы с ней ещё с зимы не разговариваем...

— А с чего ты тогда взяла, что она получила открытку?

— Да видела я в окошко, как она вытащила из почтового ящика какой-то листок, размером с открытку! Прочла, оглянулась, не видит ли кто, а потом в дом забежала так резво, будто боялась, что ее сглазят... А вчера...

Тут женщина в платочке подвинулась ближе к своей собеседнице и принялась шептать ей что-то на ухо.

Я попытался подобраться поближе к ним, но в толпе были непросто сделать это незаметно.

Женщины скользнули по мне недоверчивым взглядом и сразу заговорили о своих бабьих заботах: об огородах, о колорадском жуке, которого нынче тьма, и о погоде.

Когда они наконец распрощались, я последовал за женщиной в платке, — стараясь не бросаться ей в глаза. Я «проводил» ее до самого дома, который оказался расположенным в том районе города, который напоминал обычную русскую деревню. По пути туда мы перешли через железную дорогу, и я вспомнил слова почтальонки о том, что с вопросами насчет писем к ней приставали за железнодорожным переездом.

Народу тут было немного, и осуществлять слежку сразу стало труднее.

Женщина, за которой я следил, несколько раз оглянулась на меня с явным страхом, и я уже было раздумывал, не обратиться ли мне к ней, отбросив все конспиративные ухищрения, как она вдруг свернула в переулок и исчезла за дощатой калиткой приземистого дома.

Пройдя для приличия еще один квартал, я повернул обратно, и тут мне попался мужик в несвежей телогрейке, шествовавший с какими-то досками под мышкой. Путем экспресс-опроса мне удалось установить, что Валентина Сидорова живет в доме с зеленой крышей по другую сторону переулка, напротив дома женщины в платке.

— В гости, значит, к Вальке приехали? — в свою очередь, поинтересовался мужик.

— Угу, — буркнул я. — В гости.

— И кем же она вам, значит, приходится?

Уф, подумал я. Нравы здесь еще те. Деревня-матушка. Со всеми встречными здоровайся, каждому расскажи, кто ты, куда и зачем прибыл.

А ведь я и понятия не имею о возрасте этой Сидоровой. Может, она мне в бабушки годится, а может — в невесты.

— Родственницей, — наконец сказал я. — Дальней.

— А-а, — кивнул мужик. — Ну, с приездом, значит.

— Спасибо, — сказал я и пошел к дому под зеленой крышей.

Не знаю, как насчет бабушки, но в матери мне Валентина Сидорова вполне годилась. Она оказалась жилистой, худощавой и не очень-то дружелюбно настроенной к непрошеным гостям. В дом меня она не пригласила, так что разговаривать нам пришлось поверх калитки, под несмолкаемый лай собаки, рвавшейся с цепи у самого крыльца.

Первоначально разговор у нас не клеился.

Предъявив удостоверение сотрудника столичных правоохранительных органов, которым я предусмотрительно запасся перед выездом во Ржев, я, видимо, допустил ошибку, потому что моя собеседница сразу замкнулась в себе, и выманить ее из скорлупы необщительности мне никак не удавалось.

Нет, она не получала никаких анонимных писем и открыток. А кто вам такое сказал? Соседи? Пусть эти соседи лучше за собой следят, чем за другими подсматривать в окна! И самогон пусть поменьше варят по ночам на продажу! А то нормальным людям из-за этого даже телевизир смотреть вечером нельзя — они ведь, самогонщицы эти, весь ток себе забирают, а у меня от этого полосы и помехи идут в телевизире!..

Я пробормотал, что самогон, конечно, — дело незаконное, но меня он не интересует. Я больше специализируюсь на поздравительных открытках от неизвестного отправителя, которые и вы могли получить несколько дней тому назад. Кстати, у вас родственники в других городах имеются, гражданка Сидорова? Нет? Значит, вы в последнее время ни от кого корреспонденции личного характера не получали?

— Христом-богом клянусь, не получала, гражданин-товарищ начальник!

Однако глаза у женщины бегали, избегая моего сурового взгляда, руки судорожно мяли край передника, и видно было за версту, что дело тут нечисто, невзирая ни на какие клятвы.

Да вы зря так боитесь, попытался я зайти с другого бока. Тут ведь ничего такого предосудительного нет и быть не может — если, конечно, не вы сами занимаетесь сочинением анонимок. И, кстати, речь идет не о преступлении, а просто о выяснении некоторых обстоятельств, которые интересуют отечественную науку. И если бы вы просто-напросто разрешили мне взглянуть одним глазком на анонимку, то я бы удовлетворился этим и ушел восвояси.

Однако женщина при упоминании науки почему-то сделалась вовсе неприступной и заявила, что сейчас ей некогда разговаривать со мной, потому как на плите борщ может вот-вот убежать через край кастрюли, а еще надо прополотъ в огороде грядки, которые заросли травой, а ещё...

М-да, подумал я. Видимо, не суждено мне стать когда-нибудь частным сыщиком, потому что нет у меня таланта раскалывать людей на чистосердечные признания.

Тут краем глаза я заметил, что в окне дома шевельнулась занавеска, и понял, что все это время за нами кто-то наблюдал, стараясь оставаться незамеченным. Это навело меня на определенные мысли, которые требовали подтверждения или опровержения.

Как бы между прочим я поинтересовался семейным положением хозяйки дома и выяснил, что после смерти мужа живет она совсем одна и ни детей, ни прочих родственников не имеет.

Мне стало понятно, почему она боится пускать меня в дом, и я ухватился за эту соломинку.

Что ж, Валентина... э-э, как вас по отчеству-то?.. Филипповна? Очень хорошо!.. Так вот, многоуважаемая Валентина Филипповна, ввиду того, что вы отказываетесь сказать мне всю правду — что, между прочим, подпадает под статью уголовно-процессуального кодекса и карается, в зависимости от тяжести последствий, различными санкциями, вплоть до лишения свободы — я сейчас вызову ОМОН (при этом я демонстративно извлек из кармана мобильник), чтобы произвести в вашем доме обыск с целью нахождения тех вещественных доказательств, которые вы явно скрываете от следствия, а заодно и для проверки личности того гражданина, который в данный момент тайно находится в вашем доме.

Эффект от моего заявления последовал такой, что я сам обалдел.

Лицо Сидоровой сделалось вмиг мучнисто-бледным, все ее тело заколотила крупная дрожь, из глаз хлынули слезы, а из уст — беспорядочный поток, слов, из которого я понял только, что она ни в чем не виновата, а просто боялась, что соседи сочтут ее ведьмой и подожгут темной ночью ее дом, а саму ее утопят в реке, как на Руси издавна поступали с нечистой силой...

Стоп, стоп, стоп, поднял руку я. Давайте-ка, Валентина Филипповна, все по порядку... Можете не приглашать меня к себе в дом, но позвольте хотя бы войти во двор, а то мы, знаете ли, привлекаем внимание ваших любопытных соседей.

Мы уселись на лавочке рядом с крыльцом (собаку Сидорова загнала в конуру палкой от метлы, пригрозив, что если услышит еще хоть звук, забьет до смерти).

И тогда она рассказала мне все.

В их районе давно уже ходили слухи о том, что кто-то подбрасывает людям в почтовые ящики странные поздравительные открытки, на которых вместо поздравлений неизвестный автор выражал только пожелания. Да не такие, как пишут обычно насчет здоровья, счастья и долгих лет жизни, а самые что ни на есть конкретные: кому — большого урожая яблок, кому — чтобы зажила сломанная нога, кому — выйти замуж за хорошего человека. И вроде бы, как гласили слухи, все эти пожелания мгновенно сбывались. Причем те, кто становился объектом «колдуна», как прозвали автора анонимок местные жители, сами старались скрыть факт тех или иных чудес от соседей. Почему? Да не знаю я, махнула рукой Сидорова. Наверное, по той же причине, что и я сама, дура... Ведь что могут подумать люди, когда услышат такое и убедятся, что действительно у кого-то мгновенно сросся открытый перелом или что за ночь вокруг дома вырос новехонький забор? Ведьма, скажут наши люди. И примут соответствующие меры. Вы не думайте, что мы такие темные да забитые, телевизор-то сейчас все смотрят, но в душе люди какими были в старину, такими и остались... И вообще, зачем в таких случаях привлекать внимание? Может, еще и потому все молчат, что в письме так было написано: никому не говори, мол, яро то, что с тобой произошло чудо...

До поры до времени, продолжала Валентина, я не придавала значения этим сплетням. Думала: врут, как обычно. Да и не до того мне было. В декабре прошлого года муж у меня в одночасье скончался, скосила его болезнь-лихоманка под названием туберкулез, которой он страдал в последние годы. Похоронила я его, а сама не своя, и хотя уже почти восемь месяцев прошло с тех пор, а я все никак отойти от этого горя не могу. Мы же так хорошо жили с Васей, душа в душу, и он такой у меня работящий да рукодельный был. Жалко вот только, Господь детишек нам не дал. Если б были у нас дети, мне полегче было бы...

В общем, дошла я в последнее время уже совсем до ручки, говорила Сидорова, утирая подолом слезы. Лицом почернела, высохла, как щепка, сил никаких не осталось — аж огород запустила так, что он весь сорняками зарос. Да и откуда силы возьмутся, коли я весь день напролёт лежу на кровати да реву, как корова? Аппетита нет, сил нет, и даже жить больше не хочется...

Бабы-соседки, что посердобольней, заходили ко мне, уговаривали: хватит, Валя, надо ведь дальше жить, что ж ты себя заживо хоронишь-то? А я, знаете, никак не могу себя превозмочь...

И тут на днях лежу я дома рано утром, не сплю, как всегда, думу свою вдовью думаю, и слышу, как почтовой ящик брякнул (Сидорова показала рукой на ржавый железный ящик, висевший на столбике калитки). Ну, мне и интересно стало, кто мог туда чего-то бросить, если нет у меня никого из родни и почту я вот уже пять лет как не получаю, с тех пор как перестала газеты выписывать. Ну пошла посмотреть. Смотрю: батюшки, открытка лежит!..

— Извините, Валентина Филипповна, — прервал я разговорившуюся женщину. — Раз уж об этом речь зашла, то не могли бы вы показать мне эту открытку?

— Вот уж чего не могу — того не могу, — смущенно опустила глаза Сидорова. — Сожгла я ее потом... от греха подальше...

— Жаль, — искренне сказал я. — Ну, хорошо, к открытке мы позже вернемся, а пока продолжайте, пожалуйста.

— Читаю я открытку и глазам не верю, потому что написано там так: «Желаю тебе, Валентина Филипповна, чтобы муж твой Василий вернулся к тебе живой и здоровый». И больше ничего там нет, ни подписи, ни штампа почтового, ни других каких слов... Господи, думаю, кто ж это такими шутками развлекается? Честно говоря, даже прокляла про себя того, кто эту открытку мне подбросил в ящик. Потому что ни на столечко вот не поверила тому, что такое пожелание может исполниться. Ну, зашла в дом, открытку в руке все еще держу, захожу и вдруг чую — что-то не то... Знаете, когда долгое время одна живешь, то потом как-то уже привыкаешь к тишине. А тут — звуки какие-то из комнаты доносятся. Словно там кто-то спит. Захожу — батюшки-светы, а на кровати моей мужчина разлегся в чем мать родила! И это не кто иной, как покойный муж мой Вася, только живой и неболезный! Ну, тут в глазах моих все помутилось, и грохнулась я без чувств там, где стояла... Глаза открываю, вспомнила, что до этого было, и думаю: не иначе как привиделась мне эта люцинация... Ан нет: Вася уже, оказывается, с кровати-то вскочил да и обхаживает меня, и причитает только: «Валя, Валя. Что с тобой?» Смотрю на него — и никак не могу понять: он это или не он? Вроде он, только как такое может быть, если я своей рукой горсть земли бросила на крышку его гроба, прежде чем его в могилу опустили?..

От нахлынувших чувств рассказчица вновь всхлипнула.

— Потом уже, когда я немного пришла в себя, давай его расспрашивать, что да как. Сама-то не говорю, что он мертвым был. А он вроде как и не помнит про то, что болел и умер. В голове у него об этом никакого воспоминания нету, твердит, что мы с ним как раньше живем... «Так ты что, — говорю я тогда, — не помнишь, что ль, как я тебя хоронила да плакала по тебе?» «Нет, — говорит, — не помню». Ну а потом стали мы с ним думать, как нам теперь быть. И по всему выходит, что нельзя нам про это чудо никому рассказывать. Так вот и живем потихоньку... как любовники на старости лет, прости меня, Господи, грешную... Он ведь не только ожил, Вася-то мой, он теперь и болезнью больше не страдает, которая его в могилу свела. Дома сидит, в четырех стенах. На улицу только ночью выходит воздухом подышать. А соседок я отвадила от своего дома, чтоб не прознали... Только чует мое сердце, не жить нам больше здесь. Не будет же здоровый нормальный мужик, как дезертир какой-нибудь, всю жизнь от людей в подполе скрываться!.. Я вот чего думаю: уедем, наверное, мы куда-нибудь подальше да и заживем, как все живут...

Я молчал. Что я мог ей посоветовать? Если все было так, как она рассказывает, то чудо действительно имело место — причем самое настоящее, полноценное. И тот, кто его сотворил, вполне мог претендовать на роль Всемогущего. Смущало лишь то, что он творил чудеса с помощью тривиальных анонимок — зачем ему это понадобилось? Не проще ли было загадать желание мысленно? Или он хотел подготовить к чуду того, кого оно касалось?

Между тем, Сидорова пустилась рассказывать, как она на днях тайком от мужа посетила кладбище, чтобы удостовериться, что похороны мужа и последующий траур ей не приснились. Так вот, и могилка была на месте, и плита с портретом мужа. Для большей достоверности надо было бы, конечно, выкопать гроб...

Тут моя собеседница вдруг спохватилась, что рассказывает все эти невероятные вещи не кому-нибудь, а «представителю правоохранительных органов», и взмолилась едва не упав на колени передо мной:

— Только не делайте этого, молодой человек, ладно? Не надо вскрывать могилку Васи моего! И не забирайте его — он же не виноват, что его колдовством оживили!..

Я заверил собеседницу, что никаких мер в связи с чудесным воскрешением ее мужа предпринимать не собираюсь.

И перевел разговор на то, что меня действительно интересовало: открытка — как она выглядела, была ли она двойной или одинарной, каким почерком было выведено чудесное пожелание, и так далее.

Открытка, по описанию Сидоровой, была самой обыкновенной. С надписью на лицевой стороне «Поздравляю» и с нарисованными цветочками («Не то ромашки, не то хризантемы», — старательно уточнила она). Двойная, без марок и конверта. Текст был написан простым карандашом, печатными буквами. Как там насчет грамотности, она сказать не может («Не обратила на это внимание», — пояснила Сидорова, явно претендуя на образованность). Но восклицательного знака в конце не было, это она точно помнит.

— А пожелание было действительно обращено лично к вам? — спросил я.

— Ну а к кому же? — удивилась Сидорова. — Там ведь ясно было написано: Валентина Филипповна... Других баб с таким именем-отчеством в нашей округе нету.

— А теперь подумайте и скажите, пожалуйста: кто обращается к вам именно так, по имени и отчеству?

Она застенчиво повела костлявым плечом:

— Да Бог его знает... Вообще-то, я уж и не помню, когда ко мне в последний раз так обращались. Соседки меня либо Валькой, Валей, ну, в крайнем случае, Валентиной или Филипповной кличут...

— А на работе? — спросил я. — Где вы, кстати, работаете?

— Да не работаю я, — отмахнулась Сидорова. — Лет пятнадцать уже... Раньше на инвалидную пенсию мужа жили, а потом, когда его не стало, я потихоньку пользовала сбережения наши «на черный день» — думала: куда они теперь мне? Да запасы кое-какие в доме имелись...

— И все-таки, где вы трудились?

— Уборщицей в магазине, — нехотя ответила Валентина — Без образования я, куда мне еще податься? Другие бабы на рынок идут торговать, а я после того, как ушла из магазина, к коммерции как-то не приспособилась. Так вот и сидела дома...

— Ну что ж, — поднялся я. — Спасибо вам большое за информацию, Валентина Филипповна.

— Так что же, так и уйдете? — растерянно сказала она. — И на мужа моего не взглянете? А может, зайдете, поговорите с ним, а? Он ведь по общению с людьми скучает: как заключенный какой-нибудь, в собственном доме сидит!..

— Извините, — как можно мягче сказал я. — Но сейчас я не могу, у меня еще много дел. Как-нибудь в другой раз к вам загляну, хорошо?

Сидорова пожала плечами.

Но, закрывая за мной калитку, спросила:

— Так что вы нам посоветуете-то, молодой человек? Уезжать нам отсюда или как? И вот еще, чуть не забыла я. У Васи-то теперь документов никаких нет. Можно будет насчёт паспорта к вам обратиться?

Я чуть было машинально не сказал: «Да-да, конечно». — но потом мне вдруг стало стыдно.

Я представил себе, как приходит эта женщина под ручку со своим воскрешенным мужем в местную милицию и начинает излагать свою историю, а ей, естественно, ни на грош не верят, и начинается тут бюрократическая буча со всеми её атрибутами...

— Нет, — сказал я. — К сожалению, то, что с вами произошло, Валентина Филипповна, не предусмотрено никакими законами, и вряд ли ваша проблема будет решена обычным образом. Знаете, что я вам советую сделать? Говорите всем, что у вашего мужа был брат-близнец и что вы решили с ним устроить свою судьбу... Да и живите так, как жили.

— А как же это? — не поняла она. — А паспорт? А как Васе на работу устроиться? И что ж, теперь ему надо имя другое себе подбирать?

Я развел красноречиво руками: мол, что поделаешь? Чудо чудом, а жизнь — жизнью. Вряд ли тот «волшебник» который вернул Сидоровой покойного мужа, об этом задумывался.

Впрочем, как и все мы.

Мы молим Господа о чуде, а когда оно происходит, мы все больше понимаем, что не вписывается оно в рамки обычной жизни и чревато не радостью, а расстройством нашим.

Это не я сказал. Это — отец Павел Флоренский.

Глава 13

Всю ночь я спал кое-как, ворочаясь с боку на бок. По-моему, даже во сне я пытался разгадать тайну анонимных открыток.

И проснулся рано утром от того, что в голове возникло одно предположение.

Позавтракав на скорую руку в гостиничном кафе, я отправился на Советскую площадь, где находилось местное отделение Профилактики — благо, идти было недалеко.

Справедливо предположив, что в тайну посвящен прежде всего начальник отделения Геннадий Кимович Тютёв, я пошел прямо к нему.

Тютёв был пожилым, грузным, с нефотогеничным лицом. Выслушав мой запрос, он почесал плохо выбритый подбородок и спросил:

— Ну и где я вам возьму такие данные?

Я пожал плечами: мол, ничего не знаю, но раз вам поручено содействовать мне — вот и содействуйте.

— Может, в поликлинику позвонить? — вслух раздумывал он. — Интересно, ведут они учет таких горемык или нет?

— Знаете, если бы мы сейчас были в Москве, то я бы прежде всего обратился в Общество глухонемых, — сообщил я.

Тютёву это не понравилось.

— Ну, во-первых, мы не в Москве, — сказал он. — A во-вторых, у нас такого общества нет и никогда не было. Нам тут испокон веков других проблем хватает — во! — Он выразительно провел ребром ладони по своему складчатому, как у варана, горлу.

Он наконец снял трубку и сказал невидимому собеседнику.

— Слышь, Палыч, вот если мне нужны сведения о глухонемых, куда я должен обратиться?.. Какие сведения?.. Ну, все как положено: фамилия, адрес... ну, что ты, сам не знаешь?.. Что? Давай, давай, посоветуйся...

Прижав трубку пухлой ладонью, спросил меня:

— Вам как — за весь город или про конкретный район нужны данные?

— И так, и так, — сказал я. — Правда, я не знаю, как этот район называется. Это поселок за железнодорожным переездом...

— Это который после рынка направо будет? — уточнил Тютёв. Я кивнул. — Шихино он называется.

Тут в трубке опять возник голос, и Тютёв, выслушав, сказал:

— Ага, спасибо, Палыч. На рыбалку-то в прошлый выходной ездил?

Я сидел как на иголках. Время уходило в песок, а Тютёв трепался со своим собеседником о преимуществах рыбной ловли с помощью бредня.

Наконец он положил трубку, и я облегченно вздохнул, но оказалось, что было рано радоваться: просто-напросто собеседник Тютёва («Сосед по лестничной клетке», — пояснил он) переадресовал запрос к участковому нужного района. Данные же за весь город можно попробовать найти в собесе, где должна быть система персонального учета всех инвалидов.

С заведующей собеса Тютёв беседовал столь же обстоятельно, как и со своим соседом. В разговоре всплывали какие-то имена общих знакомых и непонятные мне референции на местные реалии. Я уж было испугался, что шеф местной Профилактики забыл, зачем звонит в собес, но тут он, видимо, узрел мое нетерпеливое ерзанье на стуле и осведомился:

— Слышь, Макаровна, а у тебя там, случайно, не завалялись данные на этих... слепых, немых и глухих? Да? Ну, ты молодца!.. Ладно, короче, сейчас к тебе один молодой человек подойдет... наш сотрудник из Москвы, со спецзаданием работает... — (я мысленно чертыхнулся: не хватало еще только, чтобы он изложил этой Макаровне суть моего «спецзадания») — ... так ты ему дай глянуть в твою картотеку... Не-ет, не бойся: парень он аккуратный... Да-да, через полчасика... Ну, пока...

Бог ты мой, подумал я. Вот что значит — провинция-матушка. Ни факса тут у них нет, ни других современных средств связи. Теперь придется переться на своих двоих в собес, потом — к участковому...

Так оно и вышло.

В итоге, я угрохал на всю эту сложную оперативно-розыскную деятельность уйму времени и получил нужные мне сведения только часа в два дня.

Участковый милиционер района Шихино был занят тем, что чистил выгребную яму в уборной своего дома, расположенного в том же поселке.

— Да, есть такой человек, — сказал он, выслушав меня. — Олег Богданов, семнадцатый дом по Совхозному переулку... Только он не глухонемой, а просто немой, причем не с детства. С детства-то он немного притыренный. А язык у него в прошлом году отнялся. Тут такая история приключилась. Вообще, Олег этот — парень молодой, по-моему, ему ещё восемнадцати нет. Рос без родителей: сначала мать его растила, безотцовщину, а потом и мать куда-то на заработки в дальние края подалась, оставив сыночка на попечение бабки Полины. И еще у Олега сестра была, года на три его старше. Она в вокзальном ресторанчике официанткой подрабатывала. Девка, конечно. видная, не то что Олег... Ну, кто-то на нее глаз и положил. Только по-хорошему не захотели ухаживать, а подкараулили поздно ночью, когда она со смены возвращалась, да и изнасиловали прямо под забором в канаве, недалеко от переезда. И удушили бельевой веревкой... Расследование виновного не выявило, и дело так и висит до сих пор... А Олег от потрясения в одночасье дара речи лишился. Первое время бабка его к врачам водила, но они только руками развели — со временем, говорят, может пройти. А может — и нет... Психологический шок, сказали... А в том году Олег как раз школу закончил с грехом пополам. Работать идти никуда не захотел. Однако ж жить на что-то надо, одной бабкиной пенсии маловато на двоих. Вот он и устроился коров пасти — те, у кого в поселке скотина есть, сбрасываются каждый месяц да платят ему. Небось он и сейчас в поле со скотом гуляет...

— Далеко это отсюда? — спросил я.

— Да нет. — Участковый взмахнул рукой. — Вот сейчас до конца улицы пройдете, свернете налево, и так все прямо идите и идите. Перейдете по мостику через речку, там будет большое поле с прудами... раньше это карьеры были, потом их водой заполнили... Вот на этом поле и увидите Олега со стадом.

— Что ж, спасибо.

— Если не секрет, зачем Олег вам понадобился? Натворил что-нибудь?

— Ага, — сказал я с каменным лицом. — Еще как натворил!

— Может, тогда мне с вами сходить? — предложил участковый.

— Спасибо, не надо, — сказал я. — Я с ним просто побеседую.

Однако, перейдя через речушку, протекавшую за поселком, по хлипкому дощатому мостику, я, сам не зная зачем, достал из подмышечной кобуры пистолет, снял его с предохранителя, взвел курок и переложил в боковой карман куртки. Пистолетом снабдил меня Ивлиев. «Может, пригодится», — предположил он, и тогда мне стало смешно: если мне удастся найти Всемогущего, то угрожать ему пистолетом — все равно что пугать взрослого человека игрушечным ружьем.

Дорога выделывала замысловатые кружева на широком поле. Тут пахло свежескошенной травой и пылью. Я тащился под жарким солнцем, обливаясь потом, и думал об Олеге Богданове.

Собственно, в тот момент меня занимали только два вопроса: действительно ли этот пастух — тот, кто мне нужен, и как узнать, обладает ли он паранормальными способностями? Потом всплыл и третий вопрос: раз этот парень — немой, то как мы с ним будем общаться — письменно, что ли? Хорошо, если у него есть чем писать и на чем писать, потому что у меня в карманах не завалялось ни клочка бумаги, если не считать удостоверения профилакта.

Может быть, лучше отложить этот разговор на потом, а пока попросить Тютёва установить за Богдановым тайное наблюдение?..

Тут до меня донеслось мычание, и я увидел, что поворачивать уже поздно.

Справа от дороги начинался небольшой перелесок, и на его опушке паслись коровы. Стадо было небольшим — десятка полтора голов, не больше. Пастух сидел в тени высокой березы и внимательно смотрел на меня.

Он был худым и сильно загоревшим. Однако одет был не так, как я представлял себе деревенских пастухов. На нем было не одеяние, состоящее из предметов воинского обмундирования, а чистая белая рубашка и вполне приличные брюки (по-моему, даже с наглаженными стрелками). На ногах — не болотные или кирзовые сапоги, а крутейшие кроссовки «Рибок», правда, успевшие почернеть от дорожной пыли.

Словом — обычный городской парень.

Только подойдя ближе, я осознал наличие двух несоответствий.

Во-первых, у Олега (в том, что это был он, я уже не сомневался) не было с собой кнута, этого непременного пастушеского атрибута, и я спросил себя, как он управляет стадом, если не в состоянии прикрикнуть на какую-нибудь капризную буренку.

А во-вторых — глаза Богданова. Я не мог определить точно, что мне в них показалось странным, но у обычных людей таких глаз не бывает. Они были словно взяты с портрета работы девятнадцатого века, когда живописцы старались добиться эффекта «живого персонажа». Взгляд их был одновременно и пронзительным, и в то же время заторможенным, а поэтому пугающим.

И еще одна деталь: опершись спиной на ствол дерева, мальчишка сидел и читал какую-то толстую книгу. Обложки и корешка ее не было видно, но по пожелтевшим страницам и ветхому переплету можно было сделать вывод, что книга — очень древняя и явно не художественная, потому что текст в ней шел сплошняком, длинными абзацами, без вкраплений прямой речи героев.

— Здравствуй, Олег, — сказал я, подойдя к парню вплотную. — Я хотел бы с тобой поговорить. Не возражаешь?

Он взглянул на меня, не мигая и не шевелясь. Во взгляде его почему-то не было ни удивления, ни интереса ко мне.

— Извини, — продолжал я, — я знаю, что ты... что ты не можешь говорить, но если тебе не на чем писать, можешь отвечать мне с помощью жестов — я постараюсь понять...

Олег долго и безучастно разглядывал меня, а потом неожиданно открыл рот, и я оторопело услышал, как он произносит, тщательно выговаривая слова, словно взвешивая их на незримых весах:

— А кто ты?

Вот тебе и немой! Если верна моя версия насчет того, что ржевский волшебник прибегал к открыткам, чтобы выразить свои пожелания, потому что не мог изъясняться иным способом, то этот притворщик может не иметь никакого отношения к моей миссии.

— У-у, — вслух протянул я, — кажется, я ошибся. Ты действительно Олег Богданов?

— Я первым спросил, — немного по-детски возразил пастух. — И я хочу, чтобы ты назвал себя и сказал, зачем я тебе нужен.

И вот тут произошла первая странность.

Дело было даже не в том, что он обращался ко мне, как к равному, хотя мог бы быть вежливее с незнакомцем, который старше его лет на десять.

Я вовсе не собирался открывать все карты этому любознательному пастушку. Пока я шествовал по полям да лугам, у меня созрела вполне приличная легенда насчет того, что я — новый следователь прокуратуры, который расследует убийство сестры Олега, и потому имею право задавать любые вопросы, в том числе и такие, которые показались бы не относящимися к этому делу.

Однако не успел я и глазом моргнуть, как губы мои зашевелились сами собой и принялись выдавать все подробности моей секретной миссии. Я попытался вернуть себе власть над «врагом своим», но мышцы лица словно свело судорогой, и язык продолжал выбалтывать сокровенные тайны Профилактики, и все это смахивало на гипноз без предварительного усыпления.

С внутренним ужасом я слышал, как рассказываю этому коровьему вожаку и про наши поиски Всемогущего, и про анонимные письма, и про мои подозрения на его счет.

Теперь-то я понял, почему парню был не нужен кнут, чтобы управлять стадом. Да у него коровы, наверное, ходили по струнке, как роботы! И не только коровы...

И мне стало страшно. Теперь я уже не сомневался, что этот любитель старинных книжек действительно — Всемогущий. И достаточно ему произнести одно-единственное слово, как невидимая сила сотрет меня в порошок, не оставив и следа. Или я напрочь забуду, зачем приезжал в Ржев. Я был в полной власти пастуха, и не допрашивать его уже было надо — разве марионетка вправе допрашивать своего хозяина? — а лишь просить его открыть мне правду.

Вопрос лишь в том, захочет ли он быть со мной откровенным.

Когда я закончил, то почувствовал, как меня сразу отпустило. И, спеша воспользоваться этим, спросил:

— Ты ведь обладаешь этими способностями, верно?

Олег усмехнулся, но с каким-то оттенком горечи.

Потом сказал:

— Присядь, а то солнце бьет мне в лицо, когда я смотрю на тебя.

Я опустился на траву у его ног — на этот раз сам, без его воздействия. Значит, мелькнуло у меня в голове, не все волеизъявления юного мага выполняются автоматически. Должно быть какое-то условие для этого, но какое?..

Олег закрыл книгу, однако оставил ее у себя на коленях, и теперь я видел, что это был за фолиант. Евангелие — вот что это было такое. Причем бог весть какого издания. Эпохи великого раскола, не иначе...

О нет, подумал я. Верующего в Бога волшебника нам только не хватало!..

— Что ж, — сказал Богданов, по-прежнему четко произнося слова. — Давай поговорим, Альмакор Павлович. Раз уж ты проделал такой путь, не стоит отпускать тебя неудовлетворенным. Все равно скоро мир станет другим. Знаешь, я не хочу от людей ни славы, ни поклонения. Именно поэтому я до сих пор действовал тайно. Но когда случится то, что я задумал, весь мир узнает обо мне, и тогда каждый сможет обратиться ко мне...

Ого, да этот пастушок отсутствием скромности явно не страдает!

— Тебя наверняка волнует, — продолжал Богданов, — как я стал таким. Если честно, иногда мне хочется вернуться в прошлое и никогда не знать, на что я способен. Но мне этого не дано...

— Значит, ты не такой уж и Всемогущий? — перебил я его.

Он пожал плечами:

— Не знаю. Я ведь еще не до конца освоил свои возможности. Понимаешь, чтобы творить чудеса, надо соблюдать определенные правила. А вообще, если это тебе так интересно, — вдруг оживился он, — давай я тебе расскажу все по порядку...

До десятого класса Олег жил, как все мальчишки его возраста. Если не считать того, что у него не было отца. Ссорился с бабкой, часто ругался со своей старшей сестрой, которая постоянно пыталась его «воспитывать». Если он и обладал с рождения какими-то суперспособностями, то не подозревал об этом. Будущее свое он представлял смутно. Учился неважно, ни один школьный предмет его не привлекал. Друзья у него были, но не такие близкие, чтобы с ними можно было делиться мыслями и переживаниями.

В десятом классе Олег полез на чердак своего дома, где хранилось всякое барахло, и там, в мешке со старыми книгами, нашел Евангелие дореволюционного издания. Книга неплохо сохранилась, и Олег из любопытства перелистал ее на досуге. О Боге и прочих религиозных штучках он никогда не задумывался, да и бабушка его Нина Ивановна, в отличие от своих сверстниц, не была набожной — скорее, наоборот. В молодости она жила в монастыре монашкой и на всю жизнь сохранила стойкое отвращение к служителям церкви, потому что своими глазами видела, как те, кто должен был служить образцом добродетели, не останавливаются перед любыми грехами в поисках личной выгоды.

Сначала книга не заинтересовала Олега. Он с трудом продирался сквозь старославянский язык, с усмешкой читал описания различных чудес и жития святых.

Но однажды случилось нечто такое, что перевернуло все представления мальчика о мироздании.

Как-то утром сестра принялась пилить Олега за то, что тот ничего не делает по дому, а только лежит целыми днями да почитывает всякую муть. А они с бабкой, мол, должны его обслуживать, как рабыни. Ну, и так далее, в том же духе... Олег вспылил и ответил сестре грубостью. Разговор между ними происходил наедине, свидетелей не было, иначе потом все поняли бы, что именно Олег стал причиной смерти своей сестры. Потому что в пылу ссоры он крикнул: «Хочу, чтоб тебя придушил кто-нибудь под забором, потаскуха!» Сестра, естественно, отомстила ему хлесткой пощечиной, заорала, что он больше для нее не существует, и, хлопнув дверью, ушла на работу. А вечером пожелание Олега сбылось в полном соответствии с его словами.

И тогда Олег впервые заподозрил, что его пожелания могут сбываться. Он принялся экспериментировать. Первые же опыты показали, что реализуются не все пожелания, а только те, которые связаны с другими людьми. Все, что относилось к самому Олегу, каким-то образом блокировалось. Кроме того, объект пожелания должен был воспринять его: услышать или прочитать. А максимальный эффект воздействия на окружающих достигался лишь тогда, когда в руках Олега находилось Евангелие — и с тех пор он не расставался с книгой.

Гибель сестры «от заклинания» потрясла Олега. И он поклялся не произносить больше ни одного слова, способного причинить вред людям. Именно поэтому он стал «немым». К тому же, по его мнению, это было своеобразным искуплением его греха. И еще Олег дал себе клятву использовать свой дар на благо людям. Так у него возникла идея «открыток с пожеланиями», которые он тайно подбрасывал в почтовые ящики соседям по поселку. Он не хотел, чтобы кто-то знал о его способностях, поэтому и не подписывал свои послания.

— Ну и как ты сам все это объясняешь? — спросил я, когда Олег умолк.

А никак он это не объяснял. Просто-напросто творил добро, вот и все.

— Добро? — усмехнулся я. — По-твоему, в этом заключается добро?

— А разве нет? — удивился он. — Разве я кому-то принес зло? Я старался дать людям радость и счастье!

— Валентина Филипповна, мужа которой ты заставил восстать из могилы, вряд ли так считает, — сообщил я. — Я вчера беседовал с ней, и она мне жаловалась на то, что в связи с воскрешением ее Василия теперь возникают разные проблемы.

— Какие? — встрепенулся Олег. — Ты скажи, и я все улажу!

— Василий теперь вынужден скрываться ото всех, — сказал я. — И, кстати, на его месте я бы сделал то же самое. Иначе как он объяснит всем окружающим, что за чудо его оживило? У него теперь нет ни документов, ни возможности получить работу, ни нормальной жизни.

Парень упрямо помотал головой:

— Я знаю одно: этот мир плох потому, что никто не мог изменить его. Но теперь все будет по-другому. Я сделаю людей лучше, и тогда каждому жить станет легко и в радость. Я заставлю всех творить только добро, и в мире не останется места для зла. Я устрою рай на Земле, и человечество заживет радостно и счастливо...

— Дурачок, — сказал я, и он вздрогнул, как от удара по щеке. — Ты так и не понял самого главного: нельзя навязывать людям счастье. То, чего ты хочешь, погубит человечество.

Олег резко вскочил, и я тоже поднялся на ноги.

— Мне все равно, что ты и твои начальники по этому поводу думают! — с вызовом бросил он. — Вы уже не сможете мне помешать! Я хочу, чтобы...

Я не дал ему докончить эту опасную фразу.

Больше всего я боялся, что сработает вето на убийство, наложенное кем-то еще до рождения Олега, и либо я промахнусь, либо пистолет даст осечку, либо пуля отскочит от груди «немого», словно резиновая.

Однако после выстрела в упор Олег рухнул, будто подкошенный, выронив свою «волшебную» книгу.

Коровы перестали жевать траву и бросились врассыпную.

Я склонился над телом Богданова. Пуля пробила его грудь насквозь. Кровь быстро пропитывала его белую рубашку. Парень не дышал, и пульс у него отсутствовал.

И тут я открыл для себя еще одно страшное следствие навязанного кем-то человечеству бессмертия. Раньше оно мне просто не приходило в голову. А теперь я испытал его на себе.

Ни один убийца в мире отныне не будет мучиться угрызениями совести, если будет знать, что его жертва оживет, даже если он размозжит ей голову или расчленит на мелкие кусочки. И когда-нибудь убийство станет чем-то вроде щекочущего нервы увлечения. Как расправа с виртуальными монстрами в комп-игре. Наверняка любителей нового «экстрима» найдется в избытке, и даже возможность превратить свою жертву в «пустышку» их уже не остановит...

Кстати, интересно, скоро оживет Олег или нет? Пусть лучше задержится на том свете, как это ни кощунственно звучит. А когда это произойдет, пусть он забудет про свои чудесные способности! В то же время не хочу, чтобы он становился абсолютной «пустышкой». Наверное, лучше всего, если он просто станет другим.

Вдруг меня кольнула неприятная мысль: а если все-таки он «вернется» прежним Всемогущим? Что ты с ним будешь делать? Стрелять в него снова и снова, пока в обойме не кончатся патроны? А иначе как остановить этого наивного романтика, задумавшего, ни много, ни мало, изменить весь мир?

И тут взгляд мой упал на Евангелие, распластавшееся на траве пачкой пожухлых, мятых листов, похожих на обрывки шкуры, которую сбросил после линьки какой-то мифологический зверь.

Ох, и достанется мне по возвращении в Центр, подумал я, доставая из кармана зажигалку.

Глава 14

Это было первое воскрешение, при котором я присутствовал.

Через час Олег начал дышать, вначале судорожно, взахлеб, словно только что вынырнул с большой глубины. Потом все реже и реже — пока дыхание окончательно не пришло в норму.

Между тем, я следил, как рана на груди постепенно затягивается, превращается в еле заметный шрам, а затем и исчезает вовсе. Кровь на рубашке, однако, осталась, и мне пришлось снять ее с Олега.

Наконец он дернул ногой, открыл глаза и с недоумением уставился на меня.

— Привет, — сказал я. — Как спалось, Олег Григорьевич?..

Парень одним рывком сел, потом встал на ноги. С нескрываемым удивлением принялся обозревать себя. Потом стал озираться вокруг.

Действительно — словно только что на свет народился.

— Что с тобой случилось? — спросил я. — Ты хоть что-нибудь помнишь?

— Нет, — тихо сказал он. — А вы кто?

Слава богу, подумал я. Кажется, процесс воскрешения прошел как надо. Главное — что в «пустышку» он не превратился. Если только, конечно, не притворяется.

— Меня зовут Альмакор, — сказал я. — Альмакор Павлович, если тебе угодно. Не помнишь меня? Знакомый я твой. Проходил случайно мимо, гляжу — валяешься под березой, как пьяный. Или на солнце перегрелся. Дай, думаю, приведу парня в чувство. Кстати, это не ты вон тех коров пас? Смотри, упустишь, разбегутся, потом ловить до темноты будешь. Ты где живешь-то?

— Я... я не помню, — сказал растерянно Олег. — А что это за местность? Где мы?

— О-хо-хо, — притворился удрученным я. — Стало быть, у тебя действительно память отшибло? Может, тебе кто-то по голове дубиной шарахнул? То-то я смотрю, ты весь в крови. — Я показал на красную тряпку, в которую превратилась рубашка Олега. — Ладно, придется мне тебя домой отвести. Тебе повезло. Я тебя уже раньше встречал, так что знаю, где ты живешь, пастух... И коров я тебе помогу догнать до Шихина. И знаешь, что я тебе советую, парень?

— Что? — спросил Богданов, машинально ощупывая свое тело, словно сомневаясь в его наличии.

— Ни в коем случае не обращайся к врачам, — заговорщицки подмигнув ему, сказал я. — Врачи у нас — звери, так и норовят любого, у кого крыша чуть-чуть сдвинулась, упечь в психушку!.. Ты лучше осматривайся да запоминай все, что я тебе рассказывать буду... А еще лучше, если вообще будешь молчать, как рыба. Наберешься знаний — тогда и заговоришь.

— Молчать? А как же я буду разговаривать с отцом и с мамой? — удивился он.

Я уже догадался, что случилось с Олегом.

Видимо, в его теле возродилось сознание другого Олега Богданова. Из другого варианта его судьбы. Того, где он, возможно, рос в нормальной семье. Возможно, в той реальности у него никогда не было сестры и он не убивал ее своим проклятием. И, соответственно, никогда не догадывался, что может быть добрым волшебником.

Круговерть.

Скорее всего, он, как и я, стал тем редким исключением, на которое обычный механизм действия «бессмертия» не распространяется. Он еще не знал, что отныне ему суждено ежедневно просыпаться в новой роли. Хотя, возможно, с ним Круговерть будет поступать иначе. Например, даст ему жить в каждом варианте не день, а неделю. Или месяц. Или год.

Дай-то Бог, как говорится...

А пока главное — помочь ему вжиться в новую «шкуру».

И я принялся «рассказывать» Олегу про него самого. В ход я пустил на ходу сочиненную историю о том, что его, видимо, хватил солнечный удар, из носа хлынула кровь, и он потерял сознание, а падая, ударился головой, и отшиб себе ту часть мозга, где располагается память. В результате воспоминания у него не то чтобы полностью вылетели из головы, но сильно исказились и смешались с подсознательными желаниями.

Легенда эта была шита белыми нитками, но Олег еще не пришел в себя настолько, чтобы усомниться в правдоподобности моих слов.

Самым трудным было убедить парня, что он должен продолжать играть роль немого. Пришлось рассказать ему про гибель сестры — разумеется, ни словом не упомянув, в чем была истинная причина этой трагедии. А больше всего я упирал на то, что сейчас ему надо принять факты своей биографии (в моем изложении) за основу, а там, глядишь, память сама к нему вернется.

Олег выслушал меня, а потом сказал:

— Я не знаю, как было раньше, но я больше не хочу пасти коров.

— Почему?

— Надоело. Что ж мне — всю жизнь пастухом работать, по-вашему? Я, может, учиться хочу...

— Олег, — тронул я за локоть своего спутника. — Ты погоди так резко рубить-то. Во-первых, обвыкнись немного. А во-вторых, не стоит начинать новую жизнь с отказа от своих прежних обязательств. Я понимаю, что тебе сейчас все в диковинку, но твоя главная задача — не менять мир под себя, а приспосабливаться к нему. Теперь это твой дом, и тебе в нем придется жить долго-долго...

Он ничего не сказал, а я посчитал, что инструктаж окончен, и мы стали готовиться к возвращению «домой».

Вещи Олега мы выстирали в одном из искусственных прудов, попавшихся на дороге — хорошо, что кровь еще не успела засохнуть. Конечно, из белой рубашка стала пятнисто-бурой, но это уже не имело значения.

Потом мы принялись собирать коров. Если бы кто-то видел, как два типа, явно никогда не имевших дела с укрощением домашнего скота, тщетно пытаются с помощью выломанных из березняка дрынов построить стадо в походный порядок, то он мгновенно скончался бы от смеха, вопреки чуду бессмертия.

Наконец с горем пополам мы погнали несчастных животных в направлении поселка.

К счастью, завидев издали своих коров, хозяева стали выходить нам навстречу и облегчили нашу задачу по переправе стада через речушку.

Видимо, люди в поселке до сих пор не привыкли к тому, что парень, которого они знали с детства, утратил дар речи, потому что одна бойкая на язык бабулька крикнула Олегу:

— Олежка, а ты че ж так рано скотину пригнал? Времени до захода солнца еще много, паслись бы себе да паслись!..

Олег раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но я вовремя ущипнул его за руку: мол, молчи, немой. И взял на себя роль его пресс-секретаря:

— Так у них же вымя-то не бездонное, бабуль, — сказал я. — Того и гляди лопнет от молока... Вот и пришлось пораньше возвращаться.

Бабка в сердцах махнула рукой и поспешила за своей Ночкой, которая флегматично обгладывала ветки смородины, торчащие из-за ближайшего забора.

— Кстати, Альмакор Павлович, — оглядевшись, не слышит ли кто, шепнул смущенно Олег, — вы мне не покажете, где находится мой дом?

— Почему же нет? Обязательно покажу.

Знать бы еще, где он находится, подумал при этом я, оглядываясь по сторонам.

К счастью, Совхозный переулок не пришлось долго искать: таблички с названиями улиц и номерами домов в поселке поддерживались в порядке, не то что в Москве.

У дома номер семнадцать нас уже поджидала седая женщина с открытым, добрым лицом.

— Олежек, — сказала она, — ты что-то рано сегодня. A это кто с тобой?

— Меня зовут Альмакор Павлович, — быстро сказал я, упреждая реакцию Олега. — Нам с вашим внуком надо поговорить по очень важному делу. Можно, мы пройдем в его комнату?

— Да пожалуйста, — растерянно пожала плечами старушка. — Есть-то будете? Я сегодня борщ сварила.

— Борщ — это хорошо, — сказал я. — Только чуть позже, ладно?

Мы вошли в дом и тут оба замешкались, не зная, куда двинуться дальше.

Из чистенькой передней двери вели в несколько комнат.

— Ну, приглашай в гости, — шутливо толкнул в бок я парня. — Что стоишь, как чужой?

Олег наугад толкнул одну дверь — и я понял, что это его комната. В глаза бросилась стопка чистых открыток на столе, ручки и прочие письменные принадлежности.

— Ну, располагайся, — сказал я своему спутнику. — Отныне ты здесь будешь жить.

Он опустился на стул, разглядывая фотографии на стенах. В центре висел большой портрет довольно симпатичной девушки с белокурыми волосами.

— Это моя сестра? — спросил тихо Олег.

Я кивнул. В лице девушки было что-то схожее с парнем.

— А как ее звали? — спросил он.

Вот черт, я же так и не узнал имени покойной!

Легенда моя насчет старого знакомого семьи Богдановых зависла, грозя рассыпаться.

Чтобы выиграть время, я машинально взял со стола обыкновенную школьную тетрадку в клетку и принялся ее перелистывать. Тетрадь была чистой, но первого листка в ней не хватало — он был выдран, что называется, с корнем.

Вот, значит, где он писал свои анонимки, когда ему не хватало открыток.

И тут в голове моей всплыли слова того Олега, которого я убил: «Скоро мир станет совсем другим... Вы все равно не сможете помешать мне».

Он говорил это с такой уверенностью, что на обещание это было не похоже. Скорее, речь шла об изменении мира как о свершившемся факте.

Меня вдруг всего обдало могильным холодом.

И тут я вспомнил, как можно узнать, о чем писали на вырванном листе. Читал об этом в детстве в каком-то старом детективе.

Я взял мягкий карандаш и принялся затушевывать им первую страницу тетради. Вскоре на темном фоне стали проступать светлые контуры букв — вмятины от шариковой ручки.

— Что вы делаете, Альмакор Павлович? — поинтересовался Олег, но я только отмахнулся.

Наконец мне удалось разобрать слова:

«МОСКВА, ОСТАНКИНО, ЦЕНТРАЛЬНОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ»...

А ниже шел текст письма.

Я пробежал его глазами, и сердце у меня ушло в пятки.

Мина замедленного действия — вот что это было такое! Послание несостоявшегося Всемогущего всему человечеству.

С этого момента все вокруг сразу стало неважным и отошло на второй план.

Теперь самым главным было — успеть предотвратить исполнение последней воли Богданова.

Я достал из кармана мобильник и устремился к выходу.

* * *

В Москву я попал через час. Пришлось поставить на уши Тютёва и его подчиненных, чтобы выбить вертолет и машину с водителем для доставки меня на аэродром, который располагался на военной «точке» за городом.

Вертолетчики хотели высадить меня в Тушино, но я пустил в ход все свои запасы нецензурной лексики (еще немного — и пришлось бы размахивать пистолетом), и они, нарушая все правила полетов над столицей, приземлились рядом с Останкинским телецентром.

Ивлиев с группой оперативников были уже внутри здания. Однако в отделе по работе с письмами никто не мог сказать, куда делось послание Богданова.

В связи с этим Ивлиев принял решение осуществить проверку входящей корреспонденции на всех телеканалах и поручил мне одну из центральных «кнопок».

Охрана на входе в телецентр пропустила меня без единого возражения — видимо, Ивлиев уже проинструктировал их.

Редакция нужного мне канала располагалась на десятом этаже.

Здесь царила суета. Как мне удалось уяснить, шла подготовка к выходу в эфир программы новостей, а в это время персонал всегда мечется.

Меня направили к стойке центрального администратора, который, выслушав мои сбивчивые объяснения, отправил меня в отдел корреспонденции. Оттуда я был отфутболен в редакцию широковещательных программ, оттуда — зачем-то к продюсерам.

В общем, пока длилась вся эта бюрократическая чехарда (причем мне никто не мог толком сказать, поступало ли сюда письмо из Ржева, и если да, то у кого оно сейчас находится), на одном из экранов, расположенных в холле, где кучковались какие-то личности (в том числе и известные на всю страну), появилась заставка программы новостей. После музыкальных позывных открылся вид студии, и хорошенькая телеведущая принялась анонсировать самые «горячие» события в стране и за рубежом.

Я уже собирался покинуть холл, как она вдруг сказала:

— ...А в завершение нашей сегодняшней программы — удивительное письмо одного из телезрителей, которое мы хотели бы довести до сведения всех жителей нашей страны.

Под звуки фанфар экран мигнул заставкой, и ведущая перешла к подробному изложению новостей.

Я ни на секунду не усомнился, о каком телезрителе и о каком письме идет речь.

О своем открытии я на бегу сообщил Ивлиеву. И в ответ услышал такие красочные выражения, которые не найдешь ни в одном словаре литературного русского языка. Дело было в том, что в этот час программа новостей на «моем канале» длилась всего десять минут. Это означало, что письмо Олега вот-вот будет зачитано в прямом эфире. Остановить программу официальным способом уже невозможно.

Тем не менее, следовало не допустить оглашения письма на всю страну. Физически. Не останавливаясь ни перед чем.

И сделать это должен был именно я.

— Может, гранату бросить в студию? — шутливо предложил я, но Ивлиеву сейчас было явно не до шуток.

— Да хоть атомную бомбу! — заорал он мне в ухо. — Делай, что хочешь, Ардалин, но учти: если не справишься, я тебя потом повешу за яйца на гнилой осине посреди тухлого болота!..

Столь витиеватая угроза пришлась мне не по душе, и от волнения я ответил шефу вполне адекватно:

— Да идите вы в задний проход!

— Что-о? — взревел он раненым зверем. — Куда ты меня послал?!

Я мгновенно остыл.

— Вы меня не так поняли, Петр Леонидович, — тоном ниже сказал я. — Я имел в виду — заходите в студию с заднего хода. Чтобы, значит, ни одна сволочь не ушла оттуда живой после ядерного взрыва...

И нажал кнопку отключения сотового.

Двери студии были закрыты на ключ, и над ними горело световое табло: «НЕ ВХОДИТЬ! ИДЕТ ПРЯМОЙ ЭФИР!»

Я достал из кармана пистолет и, недолго думая, расстрелял замок в упор. Потом навалился плечом — и тяжелая дверь, хрустнув, распахнулась.

За дверью оказались какие-то личности, которые бросились ко мне с возмущенными воплями, но при виде пистолета сразу присмирели и отпрянули.

Вопреки моим ожиданиям, студия оказалась огромным и довольно неухоженным залом с высоким потолком. Под ним, как в заводском цеху, были подвешены решетчатые фермы и загадочные конструкции, по которым, как кран-балка, ездила тележка с камерами. Еще несколько камер были расставлены по углам небольшой площадки, окруженной щитами декорации и большим телеэкраном. В центре площадки, за столом сидела та самая симпатяга-ведущая, которую я видел на телеэкране в холле. Перед ней стоял открытый ноутбук, но она им практически не пользовалась. Во время очередного сюжета, когда в эфир шла видеозапись, а ведущая комментировала ее «за кадром», люди, находившиеся за пределами площадки, приносили ей листы бумаги с текстом — видимо, это и были «горячие» новости, поступающие в последнюю минуту. Листы складывались в папку перед ведущей.

Я понял, что именно в этой папке и лежит письмо Богданова, дожидаясь своей очереди.

Пистолет мне больше был не нужен, и я спрятал его за поясом. За спиной у меня раздавались крики, вспыхивали какие-то лампы с надписями...

Что произошло дальше, я мог лицезреть в видеозаписи, сидя через несколько часов в кабинете Ивлиева.

Ведущая, считывавшая без запинки текст с телемонитора, вдруг осеклась на полуслове и с обалдевшим выражением покосилась куда-то в сторону, отвернувшись от камеры. В ту же секунду в поле обзора камеры вошел молодой мужчина в куртке и уверенной походкой направился к ведущей. Кто-то сзади попытался остановить молодого человека, вцепившись ему в руку, но тот небрежно ударил работника студии ногой, и человек скорчился, держась за пах. Кто-то что-то крикнул, ведущая вскочила и завизжала. Зачем-то сказав ей заискивающим голосом «здрасьте», молодой человек схватил со стола папку, быстро перелистал бумаги и, выбрав один из листков, поджег его зажигалкой. Когда листок догорел, мужчина пошел прямо на камеру, и тут изображение поплыло и стало нерезким. Человек вышел из кадра, и сразу что-то обрушилось со звоном, словно в студии разбили огромную хрустальную вазу.

Тут наконец-то проснувшиеся режиссеры вырубили трансляцию и пустили на экран стандартную таблицу настройки, явно намекая зрителям, что на телеканале все в порядке, это у ваших телевизоров, граждане, начались галлюцинации!..

Через несколько секунд изображение студии возникло вновь, и телеведущая с натянутой улыбкой, принеся зрителям соответствующие извинения, сообщила, что по техническим причинам программа новостей заканчивается досрочно...

— Одного не пойму, — проворчал Ивлиев, не глядя на меня, — на хрена тебе понадобилось разбивать камеру?

— Не камеру, а телемонитор, — поправил я его. — Экран, где прокручивается текст, который читает диктор. А разбил я его потому, что на него могли вывести текст письма Богданова. Телевизионщики частенько так страхуются.

— А лично мне другое непонятно, — сказал Виталий Гаршин, который тоже присутствовал на нашем мини-совещании. — Что же было написано в том письме? Только не говори, Алька, что ты собираешься унести эту тайну с собой в могилу.

Я молча вытащил из кармана сложенную вдвое тетрадь и раскрыл ее.

— Э-э! — вскочил Ивлиев. — Ты что собираешься делать?

— Как — что? Зачитать копию письма, которое я сжег в студии.

— А на нас оно не подействует? — спросил главный оперативник. — Ты же сам говорил, что пожелания этого долбаного мага сбываются, когда их прочтет адресат!

— Не бойтесь, Петр Леонидович, — сказал я. — Во-первых, адресатом данного письма являемся не мы, а более массовая аудитория. Во-вторых, я уже прочел это письмо — и, как видите, со мной ничего не стряслось.

— Да пошел ты со своей уксусно-вонючей философией! — махнул рукой Ивлиев. — Ладно, читай, коли тебе неймется.

Я поднес листок к глазам.

«МОСКВА, ЦЕНТРАЛЬНОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ.

Меня зовут Богданов Олег Григорьевич. Прочитайте первые буквы моей фамилии, имени и отчества, и вы поймете, кто я на самом деле. Поэтому я имею право обратиться ко всем людям, населяющим планету Земля.

Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ЭТО ПИСЬМО ПРОЧИТАЛИ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ И ЧТОБЫ ВСЕ ЛЮДИ УСЛЫШАЛИ ЕГО!

Я не буду рассказывать о себе.

Я просто хочу, чтобы все вы жили в мире и согласии.

Я хочу, чтобы вы были счастливы.

Я хочу, чтобы на Земле не было зла.

Я желаю всем вам здоровья, благополучия и долгих лет жизни».

— И все? — разочарованно спросил Гаршин.

— Да, — сказал я. — Всего одна страничка школьной тетрадки.

— М-да, — сказал Виталий. — Письмо, конечно, наивное и, я бы сказал, непродуманное.

— Ты учти, кто его писал, — возразил я. — Семнадцатилетний паренек, который по-настоящему еще не знает жизни. Вчерашний школьник. Это же все равно как если бы грудному ребенку дали в руки волшебную палочку, и он принялся бы творить добро так, как он понимает его... И ещё, как сказал мне Олег, он стал невольным убийцей своей сестры и хотел во что бы то ни стало искупить этот грех.

— Вот блин! — прорезался наконец дар речи у Ивлиева. — Сколько я видел в своей жизни идиотов разного оттенка, но такого, как этот недоросль из Ржева, встречаю в первый раз! Это ж надо было так замахнуться — счастье... здоровье... благополучие — и всем до краев, по полной мерке! Он всерьез думал, что, когда его желание исполнится, на Земле воцарится рай?!

— Наверное, — пожал плечами я. — Иначе не отправил бы эту волшебную бомбу в Останкино.

— Ладно, — сказал Гаршин. — Что теперь говорить об этом? Письмо ведь не дошло до адресата. И вот, кстати возникает интересный вопрос в связи с этим. Насколько был всемогущим этот Олег? На что он реально был способен? И при каких условиях прорезались в нем экстраспособности? Жаль, Алька, что ты его так и не расколол до конца...

— У меня не было другого выхода, — возразил я. — Богданов был опасен для общества, согласитесь. Кроме того, в разговоре со мной он уже собирался высказать очередное желание. Если бы он приказал мне забыть все содержание нашего разговора и убраться из Ржева, то я бы подчинился. Не знаю, гипноз это был или что-то другое, но он реально мог влиять на людей, делая из них марионеток. А представьте, что случилось бы, если бы он прислал свою открыточку в наш Центр с пожеланием забыть все, что связано с поисками Всемогущего... Мы бы тогда окончательно потеряли контроль над ситуацией.

— Возможно, — кивнул Гаршин. — Но чисто теоретически было бы любопытно побеседовать с ним... в лабораторных условиях. Не говоря уж о том, что можно было бы использовать его в наших интересах.

— Значит, ты думаешь, я допустил ошибку? — спросил я. — Испортил вам всю обедню, да?

— Не кипятись, Ардалин, — примирительно сказал Ивлиев. — Никто тебя не обвиняет. На твоем месте я бы тоже расстрелял этого придурка.

Мы помолчали.

Потом Гаршин спросил меня:

— Ты не выяснял у Тютёва, что стало с сестрой Олега? Она ведь наверняка превратилась после воскрешения в «пустышку», и ее должны были «перепрограммировать» на новую личность.

— Возможно, — пожал плечами я. — Но какое это теперь имеет значение? К тому же, я просто не успел пообщаться на эту тему с Тютёвым — я ведь и с самим Олегом после его... второго рождения толком поговорить не успел, потому что нашел это письмо...

— Слушайте, мужики, — вмешался Ивлиев, который все это время возбужденно кружил по кабинету. — Давайте расходиться, а? Поздно уже, и мы сейчас все равно ничего не придумаем. Ну их в задницу, все эти проблемы!

— Да-да, — сказал рассеянно Виталий, который напряженно думал над чем-то. — Сейчас, сейчас... Я вот что думаю... Значит, ты говоришь, Алик, что Олег ничего не помнит о своем прошлом, так?

— Абсолютно, — сказал я.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво поинтересовался Ивлиев. — Может, он просто притворяется, что стал другим?

Я глубоко вздохнул. Может, признаться им, что я и сам когда-то побывал в Круговерти? Нет уж, спасибо. Не хватало только, чтобы они увидели во мне подопытную морскую свинку.

— Нет, — сказал я. — Он не притворяется. За это я ручаюсь.

— Ну, хорошо, допустим, — сказал Гаршин. — Но ведь тело-то у него осталось прежним, верно? Вот если бы мы знали, какое условие необходимо для инициации его чудесного дара, то можно было бы поэкспериментировать. Возможно, мы получили бы ответ на вопрос, где в человеке скрывается дар всемогущества — в теле или в душе? Неужели ты так и не вытянул из Богданова, что это за условие?

Перед моим мысленным взором всплыло видение: толстая древняя книга, догорающая на траве.

Предположим, я расскажу им сейчас про Евангелие. Наверняка они привезут Олега сюда, в наш следственный подвал, снабдят его Священным Писанием и заставят исполнять различные желания.

Предположим, опыт завершится успешно, и они сделают из Олега Всемогущего. Обманным путем заставят его отменить запрет на смерть, введенный его предшественником. А что потом? А потом у них будет два выхода: либо вновь превратить Олега в ничего не помнящую «пустышку» (кстати, кто сказал, что на свете больше нет убийств? А разве лишение человека памяти и личности — не убийство?), либо продолжать тайно эксплуатировать его в тех или иных целях.

Как и несметное богатство, Всемогущество опасно. Оно перечеркивает все моральные принципы и категории этики. И даже те, кто боролся против него, завладев им, наверняка ощутят соблазн рискнуть поиграть с огнем.

Нет уж, сказал я себе.

Не дам я вам такой возможности.

И Олега убивать я вам тоже не дам.

— Нет, — сказал я как можно сокрушеннее и даже развел руками. — Не вытянул. Я же сказал: не разговор у нас с ним был, а игра в кошки-мышки, и он вертел мной как хотел. Единственное, что мне удалось сделать, когда он ослабил свое воздействие, — нажать на курок...

— Драный ты носорог, Ардалин! — с отвращением провозгласил Ивлиев.

Глава 15

Работы в отделе Ивлиева было действительно выше крыши.

Помимо интернет-поиска и изучения материалов прессы, проводилась тестирование реальных способностей вновь выявленных «живых феноменов»: телепатов, ясновидцев, предсказателей будущего, обладателей дара телекинеза, гипнотизеров, колдунов, экстрасенсов и прочих кудесников.

Чаще всего это были люди, болезненно жаждавшие славы и сопутствующей ей материальной выгоды. В отличие от истинного Чудотворца, которого мы искали, они не прятались в темные углы и не боялись огласки. Напротив, с поражающей воображение энергией они кричали о себе во весь голос крупными заголовками газетных объявлений, зазывали потенциальных клиентов изощренной рекламой. Некоторым удавалось даже прорваться на телевидение и стать героем сенсационного сюжета в промежутке между сообщениями о большой политике и прогнозом погоды.

На мой взгляд, это был извращенный паноптикум наподобие цирковых аттракционов девятнадцатого века, когда неискушенной публике демонстрировали «женщину-змею», сиамских близнецов и хвостатых человеческих особей.

Однако руководство Центра полагало, что не следует пренебрегать даже минимальными шансами, и Ивлиев окунул меня с головой в череду бесконечных разъездов и командировок — не только по Москве, но и по всей стране.

Хотя и Пилютин, и Гаршин сомневались, что Всемогущий может отыскаться среди «магистров черной и белой магии». Однажды в беседе со мной Виталий весьма скептически отозвался о сверхъестественных способностях вообще и, в частности, о «ясновидцах», которые заявляли, будто способны установить местонахождение человека по его фотографии, независимо от того, умер этот человек или жив, находится ли он в соседней комнате или на другом конце планеты.

— Ты пойми, Алик, — убеждал меня Гаршин, — для того чтобы найти одного-единственного человека среди миллиардов живых и еще нескольких миллиардов мертвых, экстрасенсу потребовалась бы уйма времени, даже если он будет осуществлять свое «сканирование» со скоростью света. Однако он, не моргнув глазом, выдает свой ответ почти мгновенно!.. А ведь психика — это всего лишь канал связи с конечной пропускной способностью, и на него должны действовать те же законы, которые распространяются на материальный мир.

— Но ты же сам утверждал, что наш мир — это бесчисленное множество мельчайших наночастиц, объединенных единой взаимосвязью, — возражал я. — Может быть, где-то уже существует некая база данных, где весь массив информации классифицирован и разложен по полочкам, и ясновидцу достаточно подключиться к ней и задать критерии поиска, чтобы исключить лишние элементы?

— Туфта! — безапелляционно обрывал меня академик. — Мозг экстрасенса — физический объект, верно? Значит, он должен подчиняться законам физики. А физика говорит, что...

— Это все так, — ехидно вставлял я, — но тогда что же мы напрасно охотимся за Всемогущим? Ведь, по твоей логике, человека с суперспособностями не должно существовать вовсе!

— Да нет, — отмахивался Виталий. — Ты не понял меня, Алик. Я ведь хочу всего-навсего показать тебе, что обычная, классическая наука не способна объяснить отдельных «чудес» не только потому, что чудеса эти — дело рук аферистов, шарлатанов и ловких мошенников. Воскресение из мертвых, с ее точки зрения, столь же невозможно, как и нарушение законов термодинамики или передвижение со сверхсветовой скоростью. Однако теперь это установленный факт, который мы фиксируем пачками ежедневно. Видимо, помимо физических законов есть еще какие-то... сверхфизические, что ли... и мы, к сожалению, даже представить не можем, в чем они заключаются...

— Ну, хорошо, — махал рукой я, — допустим, что где-то в мире все-таки существует уникум, не подозревающий о своем всемогуществе. Но неужели вы, граждане начальники, всерьез верите, что мы отыщем его, проверяя всяких шарлатанов наподобие той девчонки-«живого рентгена»?

(Это было одно из последних моих дел. В прессе Ижевска появились сообщения, что там живет школьница, которая способна без дополнительных приспособлений видеть любого человека, что называется, насквозь. Потом эту сенсацию подхватили столичные газеты, дошло даже до того, что по одному из центральных каналов показали короткий документальный фильм про эту девочку — звали ее Алена Свешникова. Естественно, мы не могли не отреагировать, и меня еще с парой наших ребят отрядили в Ижевск проверять информацию о «живом рентгене». Между тем в городе началась самая настоящая истерия. Хотя Алена не обещала излечить кого-либо от тех болезней, которые видела в теле своих клиентов, к ней выстроилась не меньшая очередь, чем когда-то к Кашпировскому и Чумаку. Мать Алены, женщина предприимчивая и деловая, смекнула, что на этом можно неплохо подзаработать. По ее наущению девочка забросила учебу и с утра до вечера вела прием на дому. Ждать в очереди, как все обычные граждане, мы не могли, и пришлось подключать местные власти, чтобы получить доступ к юному дарованию. Несмотря на сопротивление со стороны матери, Алена была протестирована нами по особой программе, и тут выяснилось, что она — не такая уж ясновидящая. Из десяти опытов только в трех случаях ее диагноз подтвердился, и то не полностью. Больше всех не повезло почему-то мне. Она «увидела», что у меня вырезан аппендикс, печень близка к полному разложению, а в левом легком подозрительное пятно. Зато не разглядела перелом левой руки, удаленные в детстве гланды и зубную боль (в поезде мне досталось место у окна по ходу движения, а из окна ночью сильно дуло). Пришлось провести с Аленой беседу, сильно смахивающую на допрос, и, не выдержав психологического давления, она во всем созналась. «Рентгеновским» зрение у нее действительно становилось время от времени, но очень редко, так что это состояние нельзя было вызвать искусственно. Однако надо было оправдывать ожидания бесконечных посетителей, а следовательно — что-то придумывать на ходу. По совету матери пришлось освоить двухтомный «Справочник фельдшера», особенно в части симптомов, и, «ставя диагноз», руководствоваться внешним видом человека, а также тем, что удавалось узнать о клиенте из самых разных источников. Мать Алены когда-то работала в регистратуре городской поликлиники, и у нее сохранились там связи, поэтому она имела доступ к историям болезни доброй половины жителей города.)

— Шарлатаны, говоришь? — усмехнулся Виталий. — Да, наверное, ты прав... Подавляющее большинство из тех «уникумов», с которыми мы имели дело, действительно — ловкачи и любители поиграть в сенсации. Но, друг мой Алик, «когда б вы знали, из какого сора растут цветы, не ведая стыда»...

И на том разумный разговор закончился, а началась, как мне кажется, пустая болтовня со множеством «а вдруг», «а если» и тому подобной чепухой.

Зима была в разгаре, когда в Москве прорезался очередной слух о человеке, который якобы способен по фотографии любого индивида определить его местонахождение и даже пообщаться с ним. В «МК» грянула громкая статья, по каналу «Столица» прокрутили сюжетец, и мое грубое начальство, по его собственному выражению, задним местом почуяло, что дело тут нечисто.

Вот почему поздно вечером я маялся на станции метро «Китай-город» возле знаменитой «Башки», как в народе окрестили бюст Ногина, в ожидании этого героя газетных публикаций.

Накануне мне с трудом удалось дозвониться экстрасенсу — номер его «сотового» Ивлиев сумел выцарапать из журналистки, написавшей об «уникуме» статью. Естественно, изображал я безутешного просителя, у которого случилось «большое личное горе» и «только вы можете мне помочь, только вы, потому что милиция, Профилактика и все прочие инстанции лишь разводят руками». Ладно, самоуверенно заявил уникум, я вам помогу. Только, естественно, не бесплатно. «Что вы, что вы, какие могут быть разговоры? Заплачу любые деньги, лишь бы вы снабдили меня нужными сведениями!.. Кстати, сколько вы берете за... гм... за консультацию?» «У меня твердая таксация, — откликнулся голос в трубке. — Сто баксов за каждое разыскиваемое лицо плюс пиво за ваш счет». «Пиво? — удивился я, но тут же спохватился. — Да-да, конечно. Как скажете. Только позвольте уточнить, сколько и какого пива потребуется». — «Любого, главное — побольше. Литра два-три». «Простите, конечно, — не отставал я. — А если вы не сможете мне помочь, это как-то отразится на оплате?» — «Смогу-смогу, — заверил меня голос. — Можете не сомневаться».

После этого мы стали договариваться о встрече, и тут ясновидец меня поразил, предложив встретиться в метро на «Китай-городе». Я-то думал, что люди, поставившие свои способности на деловые рельсы, принимают клиентов исключительно на дому, и воображение уже рисовало мне стандартный офис гадалок и прорицателей: комнатка в обычной квартире, обильно декорированная эзотерическими прибамбасами в виде хрустальных шаров, курящихся сандаловых палочек и церковных свечей по «десятке» за штуку; таинственный полумрак, тщательно загримированный «чародей» с демонически-пронзительным взглядом и замашками не то зубного врача, не то отставного следователя; унылая очередь страждущих в импровизированной «приемной», которая, в зависимости от конкретного случая, устраивалась либо в смежной комнате, либо в прихожей коммунальной квартиры, либо вообще на лестничной клетке. Однако собеседник мой пояснил, что по ряду причин работает он исключительно вне дома, а место и время встреч для него не имеют особого значения. К тому же, насколько ему известно, в настоящее время я звоню ему из здания, расположенного в непосредственной близости от «Китай-города», и, стало быть, мне не придется тащиться на другой конец Москвы.

Я принял его предложение, хотя демонстрация экстраспособностей на моем примере (а я действительно звонил из «Антидеуса») мне не очень-то понравилась. Если этот ясновидец действительно кое-что мог, то не хватало, чтобы он сразу раскусил меня!..

Ясновидца звали Ярославом, фамилия его была самая неказистая — Лабыкин, было ему двадцать лет с хвостиком, а что касается всего остального, то узнать мне удалось не так много, как хотелось бы.

В статье, которую мне пришлось перечитать несколько раз, про биографические данные Лабыкина говорилось мало. Похоже, журналистке он тоже отказался поведать о себе. Автор статьи лишь предполагала, что Ярослав учился в каком-то вузе, откуда его успешно исключили пару лет тому назад.

Поиск по номеру сотового ничего не дал по той простой причине, что телефон был явно оформлен на подставное лицо.

База данных Профилактики, в которую я не преминул сунуть нос, выдала мне троих Лабыкиных Ярославов, но один из них успел отбыть в мир иной, не дожив нескольких месяцев до своего 90-летия, другой оказался сорокалетним тружеником по части водопровода и канализации, а третий был дипломатом и уже несколько лет работал в Перу.

Был час пик, и народ тек вокруг меня во все стороны. Я вертел головой, пытаясь засечь уникума издали. Почему-то мне казалось, что я его сразу узнаю, но никого, похожего на человека, способного находить людей по фотографиям, в поле зрения не обнаруживалось.

Кроме меня, возле бюста околачивалась разная публика — в основном молодежь. Возле «Башки» было принято назначать свидания, и я с невольной завистью следил, как воссоединялась очередная парочка.

Когда я уже потерял всякую надежду на то, что встреча с Лабыкиным состоится, и обдумывал два основных варианта своих дальнейших действий (либо попытаться дозвониться на его сотовый, либо сразу сообщить шефу, что объект имел наглость не прибыть на встречу), в спину мою вдруг легонько постучали, словно в приоткрытую дверь.

Я недовольно обернулся — и обомлел.

Передо мной стоял высоченный, метра под два ростом, верзила в кожаной куртке, увешанной какими-то металлическими бляхами, пряжками, значками и прочим металлоломом. Лицо под неопрятной шевелюрой было асфальтового оттенка, надбровные дуги сильно выдавались вперед, как у питекантропа, в уголках глаз скопилась грязь. Брился верзила, наверное, только по праздникам, а дышал хрипло, с присвистыванием, словно курил с момента рождения.

— Вы — Альмакор? — осведомился верзила и, когда я кивнул, протянул мне руку, похожую на грабли: — А я — Ярослав. — Потом добавил с неожиданным смущением: — Вы уж извините, что задержался: пришлось исполнять один срочный заказ...

М-да, подумал тоскливо я. Везет же мне на всяких придурков!

— Пиво принесли? — поинтересовался Лабыкин, не давая мне опомниться.

— А как же? — Я приподнял пакет, провисший от тяжести двухлитровой бутыли «Толстяка». — Только оно. наверное, уже теплое — я ведь здесь давно торчу...

— Это непринципиально, — отозвался верзила. — А стакан есть?

— Стакан? — поразился я. — А зачем?

Лабыкин дурашливо осклабился:

— Что ж, по-вашему, я из горла должен высосать такую емкость?

— А что — прямо здесь?.. — по-прежнему не понимал его я.

— Эх, люди, люди, — свысока посетовал Ярослав. — Все-то вам разжуй да на тарелочке подай... А вы что, думали, я вас в ресторан поведу? Или к себе домой? Или вы не хотите вот так, в общественном месте, решать свою проблему?

Я пожал плечами:

— Да нет, мне все равно... Просто странно как-то...

— «Странно», — с непонятным выражением повторил за мной Лабыкин. — Нет, гражданин Альмакор, ничего странного в этом нет. Просто, во-первых, у меня слишком мало времени, чтобы тратить его на возню с каждым клиентом, а во-вторых, пиво для меня — это всего-навсего орудие труда. Как гаечный ключ для слесаря или калькулятор для бухгалтера... Ладно, стакан у меня, к счастью, всегда имеется с собой. Вы все-таки у меня — не первый, и будем надеяться — не последний... — Он порылся в недрах своей чудовищной куртки и выудил на свет складной пластмассовый стаканчик — изобретение отечественной индустрии, основными потребителями которого несколько десятков лет назад стали не рыбаки и туристы, как предполагалось, а труженики алкогольного фронта.

— Ну что? Приступим, если вы не возражаете?

— Да-да, — сказал я. — Конечно. Только я, знаете ли, — пас.

— А при чем здесь вы? — удивился он. — Пить буду я один!

— Может, хотя бы отойдем в сторонку? А то ходят тут всякие, толкнут вас под руку — и прольется драгоценная влага...

— Разумно, — согласился Лабыкин. — Тем более с учетом возможных последствий.

Намек на последствия мне не понравился, но уточнять, что имел в виду верзила-экстрасенс, я не решился.

Мы обосновались у стены, в укромном уголке между бюстом революционера и телефонами-автоматами, потеснив девушку, углубленно штудировавшую учебник по формальной логике, и мужчину с «МК-Бульваром».

— Послушайте, Ярослав, — сказал я. — А может, чтобы сэкономить время и мне, и себе, вы просто заберете пиво с собой? А то неудобно как-то получается...

— Вы что — действительно не понимаете? — спросил Лабыкин, дыша с присвистом. — Или думаете, что я — просто алкоголик? Да если хотите знать, мне это пиво уже поперек горла стоит: я его каждый день ведрами хлебаю. Однако без него, проклятого, работать не получается. Это, знаете, — как допинг для спортсменов. Иначе я ничего не увижу...

— Извините. Я не знал, что это для вас так важно... Ну что — наливаю?

— Наливайте, наливайте, — кивнул Лабыкин.

Я с усилием открутил тугую пробку, и нагревшееся в тепле подземки пиво рванулось из бутыли тугой пенистой струей — я едва успел отклонить горлышко от себя, чтобы не облиться. Струя, ударив в мраморную стену, забрызгала любительницу формальной логики, и та испуганно вскрикнула.

Пришлось рассыпаться в извинениях, выслушивать в свой адрес обидные эпитеты, характеризующие нас с Лабыкиным как козлов, страдающих хроническим алкоголизмом, и одновременно наполнять стаканчик, следя за тем, чтобы он не вздумал сложиться в разгар этого процесса.

Лабыкин опорожнил стаканчик одним духом, так, будто в нем было какое-то мерзкое снадобье. А потом нетерпеливо помахал ладонью перед моим носом:

— Наливайте, наливайте...

Обидно будет, если он, опустошив всю бутыль, пьяно икнет и скажет: «Извините, но, кажется, сегодня сильная магнитная буря, так что с вашим заказом ничего не получится», — думал я, едва успевая подносить ясновидцу стакан за стаканом.

Содержимое бутыли уже подходило к концу, когда Лабыкин заметно замедлил темп. Видно было, что он вливает в себя жидкость, напрягаясь, как штангист перед подпишем рекордного веса.

— Что, не идет? — полюбопытствовал я.

— Еще бы, — сказал он, тяжко отдуваясь и отрыгивая пивные газы. — Попробуйте сами каждый день промывать желудок и почки такими дозами...

— Вредная у вас работенка, — посочувствовал я. — Эгак вы долго не протянете.

— Я знаю, — обреченно откликнулся Ярослав. — Только ведь не могу я держать в себе такие способности и не пользоваться ими. Людям-то наплевать, за счет чего я нахожу их пропавших родственников. Когда случается беда, человек готов пойти на любые жертвы, верно?

— Значит, к вам обращаются в основном для того, чтобы найти пропавших без вести?

— Ну а для чего же еще? — покосился на меня он. — Вот взять хотя бы вас... Вы же, наверное, тоже не просто так хотите узнать что-то об интересующем вас человеке, верно?

Я ощутил некое подобие стыда.

В кармане у меня лежала фотография не кого-нибудь, а моей сестры Аллы, с которой еще сегодня утром я благополучно общался по телефону и которую я собирался выдавать этому верзиле за пропавшую без вести несколько месяцев назад при странных обстоятельствах (с этой целью мною была придумана целая легенда, позаимствованная отчасти из детективов карманного формата, отчасти — из газетной хроники происшествий).

Пусть даже он — аферист, который глушит пиво за чужой счет, но вид у него и в самом деле нездоровый, а я ломаю перед ним комедию. И вообще, на хрена Ивлиеву понадобились эти конспиративные игрища? Не проще ли было, пригласить в Профилактику этого кандидата в чудотворцы, чтобы убедиться, врет он или нет?..

— Верно, — подтвердил я, наливая очередную порцию «Толстяка». — Послушайте, Ярослав, а вы уверены... в своих способностях? И вообще, давно ли вы этим делом занимаетесь?

Он с подозрением глянул на меня, прежде чем проглотить содержимое стакана.

— А почему вас это интересует?

— Да просто так...

— Вы, случайно, не журналист?

— А что, похож? — попытался усмехнуться я.

— Кто его знает. Я же, наверное, тоже не очень похож на телепата.

— На телепата? — переспросил я. — Вы что — читаете мысли?

— Нет-нет, — почему-то смутился он. -- Это я просто так называю свои способности видеть. На самом деле, конечно же, я не знаю, о чем думают люди. Но когда я держу в руках чью-то фотографию, то у меня возникает странное чувство. Будто я нахожусь рядом с тем, кто изображен на снимке, причем в данный момент. И вижу не только его, но и все окружающие его предметы, слышу все звуки — если они есть — и даже чувствую запахи. Правда, такое состояние длится недолго — какие-то секунды, не больше. Но обычно этого бывает достаточно, чтобы понять, что происходит с разыскиваемым.

Я недоверчиво хмыкнул.

— Ну а если разыскиваемый давным-давно мертв и лежит под землей? Вы что, тоже оказываетесь рядом с ним в могиле?

Лабыкин резко вздернул голову, и я испугался, что он сейчас повернется и уйдет, но он сказал:

— Я понимаю — поверить в это трудно. Слепой от рождения никогда не поймет, что значит — видеть. Так и вы все не способны понять, что чувствую и ощущаю я. И вообще, не надо вам во все это вникать. Это — моя забота. Для вас ведь главное — результат...

— Ну, почему же? — искренне возразил я. — Вас ведь могли бы использовать как-то активнее и не в интересах частных лиц, а на благо всего общества.

— Как, например? — прищурился он. — Шпионить, что ли? Узнавать, что делают в тот или иной момент президенты других стран?

— Ну, насчет президентов — это вы загнули, Ярослав. А вот для поиска террористов или особо опасных преступников, находящихся в бегах, вы могли бы пригодиться.

— Так я разве против? — печально сказал Лабыкин. — Если хотите знать, я множество раз предлагал компетентным органам свои услуги. А на меня вешали ярлык проходимца и посылали подальше.

— И даже не испытывали вас?

— Не-а, — мотнул он головой. — Да и зачем я им? Ведь, если вдуматься, такие, как я, им не только не нужны, но даже мешают.

— Это как?

— А вот так! В принципе, я мог бы один заменить целые подразделения. Но кто же захочет, чтобы его лишили возможности получать зарплату от государства? Плюс всякие льготы... Не-ет, Альмакор, мы, ипостаси Господа Бога,. еще долго не будем нужны человечеству...

— Кто-кто? — Мне показалось, будто я ослышался. — Как вы себя назвали?

— А, — махнул он небрежно рукой — по-моему, поглощенное пиво уже начинало действовать на него. — Не обращайте внимания. Это всего лишь красивый образ... вычитал где-то, сам не помню — где...

— А все-таки?

— Ладно, — сказал Лабыкин, принимая из моих рук последний стаканчик. — Расколюсь, так и быть... Короче, в той статье автор утверждал, будто все известные экстрасенсы, колдуны, маги и прочие ходячие аномалии — не что иное, как воплощение тех или иных качеств Всевышнего. Мол, если Бог существует, то он должен уметь творить любые чудеса. А поскольку, как гласит Библия, мы все созданы по его образу и подобию, то в некоторых людях могут содержаться зачатки определенных способностей Божьих. Кому-то досталась способность читать мысли, кто-то владеет даром внушения, кто-то двигает предметы взглядом, а кто-то видит на расстоянии, как я...

— Любопытная теория.

— Чепуха! — категорически сказал он. — Такая же, как и рассуждения о тайных происках инопланетян.

— Ну, ладно, — решительно сказал я, покосившись на часы и запихивая опустевшую бутыль обратно в пакет. — Бог с ними, с инопланетянами. Давайте вернемся к нашему делу.

И полез в карман за фотографией.

— Обождите, — остановил меня Лабыкин, словно прислушиваясь к себе. — Еще не время. Я скажу, когда дойду до кондиции.

— Вообще-то так говорят про опьянение, — заметил я. — Вы что, работаете только под градусом?

Он коротко хохотнул:

— Если бы!.. Тогда не нужно было бы травиться этой мочой, — он брезгливо кивнул на бутыль в пакете. — Употребил грамм двести водочки — и работай!.. Не-ет, Альмакор, тут совсем другой механизм действует. И, кстати, не очень приятный — во всяком случае, лично для меня. Мне ведь не само по себе пиво нужно, а его последствия, понятно?

— Нет, — честно признался я. — Какие еще последствия?

Ярослав вдруг принялся энергично переминаться с ноги на ногу.

— Вы что, никогда не пили пиво в больших количествах? — спросил он.

— Ну, пил, — недоумевая, ответил я.

— И куда вас тянет, когда вы вливаете в себя пару литров?

— А-а, — наконец дошло до меня. — Так, значит?..

— Вот именно, — перебил меня он. — Чтобы увидеть человека, фото которого вы мне сейчас покажете, я должен испытывать сильнейший позыв к мочеиспусканию. Такая вот физиология... Кстати, вы не знаете, общественный туалет в Большом Черкасском сейчас работает?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Я и не подозревал, что он там имеется.

— Имеется, имеется, — нетерпеливо сказал мой собеседник, начиная как бы пританцовывать. — Если хотите знать, в настоящее время в Москве функционируют сто тридцать общественных туалетов, не считая разных временных точек. Правда, власти имеют дурацкую привычку закрывать их то на ремонт, то якобы для дезинфекции, то вообще без объяснений.

— И вы знаете, где все они находятся? — поразился я.

— Приходится знать. Я и встречи стараюсь назначать клиентам в непосредственной близости от этих заведений.

— Можно было бы вообще встречаться в туалете, — подсказал я.

— Так там же дежурные, — возразил Лабыкин. — И пиво не дадут пить, и сосредоточиться на работе мешают. Да и зачем мне туалет?.. Облегчиться и за углом можно. Или в кустах. Тут хуже другое... Поймать тот момент, когда ты доходишь до такой точки, что уже почти не можешь терпеть — иначе ничего не получится. И в то же время нельзя переборщить, иначе в штаны напустишь...

— Что, бывало и такое?

— У, сколько раз! — махнул рукой он. — Особенно в первое время, когда я только начинал осваивать свои чудо-способности. А было это, еще когда я в школе учился — ведь именно так я и открыл, на что способен. На перемене набегаешься, пить хочется — ну, и наглотаешься из-под крана сырой воды. А в середине урока припрет так, что света белого не взвидишь. А у нас одна училка была, ох и вреднющая бабка! Ну, первоначально она меня отпускала, когда я просился выйти. Потом взъелась — видно, решила, что я курить бегаю, и как отрезала: «Не пущу, и всё!» А у меня уже сил нет терпеть. А до перемены оставалось еще полчаса, не меньше. Будь я постарше, может, самовольно ушел бы из класса. Но мне тогда всего десять лет было, и учителей я боялся и почитал, как каких-то высших существ. Короче говоря, вертелся я и так, и этак, как уж на сковородке, а сам чувствую: все, сейчас либо лопнет мой мочевой пузырь, либо польется из меня вся жидкость, что скопилась внутри. И вот в этот момент, чтобы как-то отвлечься, стал я лихорадочно листать учебник. И попадается мне там фотография — какой-то пейзаж средней русской полосы. Учебник по природоведению, кажется, был. И вдруг я понимаю, что каким-то образом я оказался в том месте, которое изображено на фотографии! Причем все вокруг меня реально — и трава, и деревья, и даже ветерок лицо обдувает, и дождик с неба моросит... Это мелькнуло мгновенно перед глазами, я даже не успел ни удивиться, ни испугаться. А одновременно с этим я продолжал слышать и голос учительницы, и все звуки в классе. Классическое раздвоение сознания. Ну а потом видение пропало, и опять я сижу на своем месте за партой возле стены. И в классе, оказывается, уже тихо-тихо стало, и все на меня уставились с презрением, включая учительницу. А подо мной растекается большая вонючая лужа...

Лабыкин передернулся всем телом, словно вновь переживая свой прошлый позор. А может, просто приближался к заветной «точке».

— И что потом было? — спросил я, не глядя на Ярослава.

— Несколько дней не ходил в школу, — неохотно сказал он. — Потом вообще пришлось перевестись в другую школу, потому что в той меня совсем достали насмешками. Даже кличку на меня повесили — «зассанец»... Но вряд ли это вам интересно будет... Конечно, тогда я и не подумал как-то связать свое состояние с мысленным переносом в другое место. Но потом, когда меня еще несколько раз припирало таким же образом и под рукой оказывалась фотография, галлюцинация повторялась. Я же сначала думал, что речь идет о галлюцинации. Но однажды мне подвернулась фотография не местности, а какого-то человека. И меня закинуло в то место, где он находился, и я успел увидеть, чем он занимается. А человек этот был не кто иной, как известный киноартист. И в моем видении он лежал на операционном столе в больнице, с вскрытой грудной клеткой, и вокруг него толпились врачи с марлевыми повязками на лицах и с окровавленными скальпелями в руках. Тот еще фильм ужасов был — меня чуть не вырвало, когда я очутился опять в своем теле. А на следующий день по телевизору сказали, что артисту этому была сделана операция на сердце, но она ему не помогла, и он скончался... Вот тогда-то я и прозрел.

Лабыкин вдруг замолчал и закусил губу.

Потом изменившимся голосом прохрипел:

— Ну, все, накатило... Давайте вашу фотографию.

Я протянул ему снимок Алки, сделанный в тот день, когда она выходила замуж за своего Николая.

Если сейчас Ярослав примется расспрашивать меня, кто эта девушка, кем она мне приходится и прочее, это будет означать, что я имею дело с очень изобретательным шарлатаном. Как показывала практика, девяноста девяти процентам так называемых ясновидцев помогали «прозреть» те сведения, которые выдавал им, сам того не подозревая, заказчик, а также недюжинные способности к мгновенному анализу этих данных. На неискушенную в чудесах публику этот фокус действует магически, как гороскопы, «в которых все сбывается», но к подлинным «аномалам» это не имеет никакого отношения.

Однако Лабыкин ничего не спросил у меня.

Он взял фотографию, на мгновение впился в нее взглядом, а потом закрыл глаза, и лицо его стало наливаться багровым цветом. Лоб покрылся мелкими бисеринками пота, а тело извивалось в каком-то судорожном трансе.

Прошла одна секунда, две, десять, а Ярослав и не думал возвращаться в нормальное состояние. Я машинально стал фиксировать время.

Прошла минута.

Люди вокруг нас с недоумением косились на Ярослава, который уже напоминал эпилептика, впавшего в очередной приступ, — так он дергался и стонал.

Я испугался, что сейчас он вообще рухнет у всех на виду или произойдет нечто непоправимое.

Я потряс своего спутника за руку, называя по имени, но он не откликался.

Наконец (прошло уже три минуты сорок пять секунд) Лабыкин, сотрясаясь всем телом, раскрыл глаза и вернул мне фотографию. По-моему, он был уже весь мокрый, как мышь, и не только от пота. В воздухе повис характерный запах свежей мочи. Однако брюки у него оставались сухими, и лужи под ним не было.

— Вот это да! — выдохнул Лабыкин, опередив мой вопрос. — Такого со мной еще не было никогда!

— Что, опять обмочился? — спросил я, переходя на «ты», но он этого, похоже, не заметил.

— Да это пустяки! — возбужденно махнул рукой Ярослав. — Я ж теперь ученый, памперсами страхуюсь... Нет тут другое удивительно. Никогда еще я столько времени не был рядом с объектом! И первый раз все было так четко, как будто я там действительно присутствовал!.. Интересно, почему у меня сегодня так получилось?

— Может, твои способности прогрессируют? Хотя, сам понимаешь, меня не это сейчас интересует...

— А, действительно, — словно опомнился он. Руки у него все еще тряслись, но он постепенно приходил в себя. И уже не выплясывал, как сумасшедший, а, наоборот, прислонился плечом к стене, будто ноги у него враз ослабли. — Так вот, слушайте, Альмакор. Я не знаю, зачем вам эта тетка понадобилась, но можете быть спокойны: с ней все в порядке. В том смысле, что она жива, здорова и даже, как можно сделать вывод, вовсю наслаждается жизнью.

— В каком смысле? — оторопел я.

— С мужиком в постели развлекается, — ухмыльнулся Лабыкин.

— Не может быть! — вырвалось у меня против моей воли.

Нет, в принципе, такое, конечно, было возможно, но мне было трудно представить свою сестру способной учинить сексуальную оргию с мужем после шести лет семейной жизни. Поэтому я решил уточнить:

— А как этот мужик выглядел?

— Здоровый такой лоб, — кратко ответил Ярослав. — Волосы светлые, длинные. И на правой руке наколка в виде змеи или дракона.

Нет, Алкиным Николаем этот тип никак не мог быть: муж у Алки — ярко выраженный брюнет, ростом чуть ниже меня, да и наколок у него сроду не было.

— Ну и где это все происходило? — скептически поинтересовался я.

Лабыкин мученически вздохнул.

— Адрес вам я, разумеется, назвать не могу. А комната — самая обыкновенная, по-моему, даже холостяцкая. Мебель скудная, зато кровать — огромная, как аэродром. Да, на потолке там еще прикреплено зеркало над кроватью — надеюсь, понятно, для чего?

Я смотрел на него, и мне хотелось его ударить.

Действительно, зассанец — не зря его в школе так назвали.

И вообще, где гарантия того, что он не сочинил всю эту историю на ходу, как и рассказ о своих экстраординарных способностях, инициируемых якобы только сильным позывом к мочеиспусканию? Изобретательный, зараза. И артист неплохой — я-то уж было ему совсем поверил.

Но вот эта басня про то, что Алка занимается сексом с татуированным любовником, ни в какие ворота не лезет! Уж я-то свою сестру знаю — для нее семья и дети — на первом плане, и никогда она не отличалась сексуальной распущенностью.

Я даже звонить ей для проверки, как намеревался, не буду. Тем более — при этом негодяе!..

Хотя чего я, собственно, ожидал? Что таким образом наткнусь на Всемогущего? Да Всемогущий не стал бы заниматься такими гнусными вещами!..

Я молча вытащил из бумажника стодолларовую купюру и вложил ее в потную руку Лабыкина.

Потом повернулся и пошел прочь, делая вид, что не слышу, как он кричит мне вслед:

— Постойте, Альмакор, куда же вы? Может, вам еще какие-то детали нужны про эту девушку?

На душе у меня было гадко, словно в нее плюнули. И еще было жаль напрасно потраченного времени.

Остыл я, только проехав несколько станций метро. Достал сотовый. Для начала позвонил Алке домой. Трубку, однако, взял Николай. На мой вопрос о сестре хмуро ответил: «Да я и сам хотел бы знать, где ее черти носят. Обещала быть дома еще два часа назад, а все нет и нет. И мобильник у нее не отвечает».

— А куда она поехала? — поинтересовался я.

— Сказала, что к подруге, — мрачно сообщил Николай. — Ну, ничего!.. Вернется — я ей устрою!..

И бросил трубку.

Внутри у меня что-то екнуло.

Мобильник у сестры действительно не отвечал. «Абонент не отвечает или временно недоступен», — сказал мне приятный женский голос.

Да нет, уговаривал я себя. Того, что мне описал этот хмырь, выдающий себя за ясновидца, быть все равно не может, потому что не может быть никогда.

Я приехал домой, быстренько накатал отчет для Ивлиева о встрече с Лабыкиным и выкинул всю эту дурацкую историю из головы.

Но через неделю мне пришлось ее вспомнить и оценить заново. Алка сообщила мне, что она встретила и полюбила одного человека, из-за чего собирается уходить от Николая.

— А твой новый бойфренд, случайно, не белобрысый здоровяк с выколотой на руке змеей? — мрачно поинтересовался я.

— Откуда ты знаешь? — поразилась сестра. — Ты что, уже видел нас где-то?

— Представь себе — видел, — сказал я. — Знаешь, кто ты? Ты — дура набитая, Алка!

И положил трубку.

Глава 16

Всех «подозрительных» уникумов, которые могли бы претендовать на звание Всемогущего, Ивлиев передавал Гаршину для спецобследования в так называемой Лаборатории — закрытом научно-исследовательском комплексе, расположенном за городом. По тщательно разработанной методике представители разных наук изучали «объекты», чтобы сделать выводы о наличии и развитости их экстраспособностей, а также о возможном использовании «аномалов» в интересах Профилактики.

Самая главная проблема, которая возникала перед Виталием, — ограничение свободы передвижения своих подопытных. Не все из них желали жить взаперти, даже за большие деньги, которые им платили в соответствии с контрактом. Однако другого выхода у Профилактики не было. Единственное, что мог сделать в этой ситуации Гаршин, — обещать «пациентам», что по завершении исследований их отпустят на свободу. Он не обманывал их. Тех, кто оказался абсолютно «профнепригодным», действительно отпускали на все четыре стороны, предварительно застраховавшись от неразглашения ими служебных тайн Профилактики (я не вдавался в подробности, каким способом люди Гаршина обеспечивают эту страховку — возможно, перед «выпиской» обследуемых умерщвляли, чтобы «очистить их оперативную память»). Иначе дело обстояло в отношении остальных. Первоначально контракт с ними заключался на три месяца, но зачастую выяснялось, что этого времени недостаточно, чтобы в полном объеме оценить аномальные способности.

Не все «аномалы» попадали в Лабораторию по доброй воле. Некоторых приходилось доставлять сюда под видом принудительной госпитализации.

Так случилось и с Олегом Богдановым. Его доставили сюда из Ржева, чтобы ежедневно подвергать усиленному тестированию с применением различных препаратов и иных средств.

Когда я узнал об этом, совесть моя завопила во весь голос, и я приехал в Лабораторию.

Охрана на воротах долго не хотела меня пропускать на территорию, невзирая на мое удостоверение.

«Вас нет в списке допущенных лиц, Альмакор Павлович, — упрямо твердил начальник службы безопасности, — а значит, у вас нет права посещать Лабораторию».

К счастью, Гаршин тоже оказался здесь. Лишь по его личному указанию охрана пропустила меня на территорию комплекса.

— Ты чего сюда примчался? — осведомился Виталий, встретив меня у входа в административный корпус.

Он был в своем неизменном тренировочном костюме, и сейчас эта экипировка служила дополнительным маскировочным фактором. Посторонний наблюдатель вполне мог решить, что за высоким забором находится какая-то спортивная база.

— Я слышал, что вы приступили к работе с тем пареньком из Ржева, который чуть не осчастливил все человечество, — сказал я. — Как он, кстати?..

— Нормальный парень. Как это тебе ни покажется странным, но именно это нас и не устраивает. Поэтому пытаемся подобрать ключик к тому замочку, за которым хранятся его экстраспособности... А что?

— Я кое-что вспомнил про него.

— Надеюсь, это действительно важная информация, а не сведения о размере его обуви, — усмехнулся Виталий.

— Думаю, тебя и твоих подчиненных это заинтересует, — невинным тоном ответствовал я. — Кажется, я знаю, как инициировать Богданова.

Гаршин недоверчиво прищурился:

— Тебе это ночью приснилось, что ли? Или ты всегда вспоминаешь что-то важное только несколько месяцев спустя?

— Да ладно тебе, — с досадой сказал я. — Лучше скажи, как вы собираетесь удержать Олега под контролем, если моя идея сработает.

— Тебе ведь удалось справиться с ним во Ржеве, — усмехнулся Виталий. — Почему же нам не удастся?

— Во Ржеве у меня был с собой пистолет.

— Ну а у нас имеются средства гораздо эффективнее и надежнее любого пистолета.

— Например, кресло под напряжением в тысячу вольт?

— Слушай, Алик, не тяни кота за хвост! — отмахнулся Виталий. — Выкладывай, что ты вспомнил.

Я покусал губу, лихорадочно размышляя.

Чего я этим добьюсь? Ведь, как ни крути, Олегу и так, и этак будет плохо. Не отпустят же они его, если моя подсказка сработает. Вряд ли он им нужен для исполнения только одного желания. Даже в сказках золотую рыбку или щуку, вытащенную из проруби, пытаются эксплуатировать на всю катушку, а уж от услуг Всемогущего вообще грех будет отказываться.

Я представил себе, как это будет.

«Сделай-ка нам, парень, вот это — и все, свободен».

Сделал.

А ему, в качестве благодарности и чтоб не натворил чего не следует, — пулю в затылок... или инъекцию цианистого калия... или еще что-нибудь — еще в Средние века человечество знало сотни способов умерщвлений. А потом, когда он очнется «чистеньким» от воспоминаний, все начнется заново.

И в то же время жаль его, бедного подопытного кролики, которого будут, возможно, пожизненно просвечивать разными излучениями, вводить в гипнотранс и заставлять делать то, чего он не хочет делать. А самое главное — никто не объяснит ему, почему он должен быть пленником Профилактики и сколько этот плен еще продлится. Мы исковеркаем его жизнь не потому, что мы — злодеи и сволочи, а потому, что хотим спасти катящийся под откос мир.

Поэтому не будет ли лучшим из двух зол хотя бы избавить Олега от длительного обследования?..

— Я вот что подумал, — начал я. — Если мы имеем дело с потенциальным Богом, то, возможно, активацию экстраспособностей способны вызвать какие-то религиозные или церковные причиндалы. Поэтому попробуйте дать Олегу Библию или Евангелие.

— С чего ты это взял? — спросил Виталий. — Твое предположение на чем-то основано или это плод твоих фантазий?

Я вздохнул. Ничего не поделаешь, придется выложить все. За исключением некоторых деталей.

— Там, во Ржеве, у него на столе лежало Евангелие, — сказал я. — Я еще удивился: неужели современный парень может интересоваться житиями святых? А теперь вот подумал, что, возможно, именно это ему и нужно...

Гаршин пожал плечами.

— Ну что ж, попробовать, конечно, не помешает, только что-то мне не верится в это. Такие вещи обычно срабатывают в низкопробных мистических триллерах, а в нашем случае катализатором может оказаться все, что угодно. Мы вот одну женщину уже почти полгода обрабатываем — она может ладонями, как магнитами, притягивать металлические предметы. Но не всегда, а лишь когда нанюхается бензина, и не просто бензина, а высокооктанового... Если хочешь знать, Алик, лично я все больше склоняюсь к теории о том, что каждый человек обладает в потенции тем или иным аномальным даром. Вопрос лишь в том, что дар этот прорезается при определенном условии, и чаще всего такое условие заключается в крайне редкой комбинации тех или иных факторов окружающей среды...

Ну все, пошла писать губерния. Нет, все-таки с этими докторами-академиками просто невозможно разговаривать! Стоит им сесть на свой конек — и начинают вещать языком научных статей, словно специально стремясь, чтобы простой смертный ни черта не понял в их речах, а потому поддакивал бы им, как идиот.

— А как поживает мой ясновидец? — спросил я, чтобы отвлечь Гаршина. — Прогрессирует?

Когда я убедился, что Лабыкин не водил меня за нос, а на самом деле видел мою сестру с белобрысым амбалом (которого звали Степой), я тут же доложил об этом своим шефам — разумеется, умолчав о деталях, связанных с Алкой.

Правда, сотрудничать с Профилактикой Ярослав согласился охотно — и, по-моему, не из-за денег. Возможно, его угнетал факт того, что способность «переноситься в фотоснимки» проявляется у него только в определенном физиологическом состоянии, и с помощью ученых он хотел подобрать более комфортный «детонатор» для своего дара.

— С Лабыкиным пока туго, — махнул рукой Виталий. — Да, определенные способности к телепортации у него имеются, но проявляются слишком быстротечно. От силы полсекунды удалось наскрести. А за это время человек даже не успевает сориентироваться в том месте, где он очутился.

— Да? — с сомнением сказал я. — А со мной он несколько минут продержался... Слушай, Виталь, может, вы его не тем пивом поите?

— Каким еще пивом? — вытаращил на меня глаза академик. — У него и так уже печень на ладан дышит, в свои двадцать два он успел довести ее до такого состояния, которое бывает у старого алкоголика! Мочегонные мы используем, понял? Причем те, которые не имеют противопоказаний...

— А, может, поэтому у вас с ним ничего и не клеится, что вы его не пивом, а таблетками пичкаете? Ладно, смотрите сами, но в тот вечер я поил его пивом «Толстяк». И не из стеклянной бутылки, а из пластиковой...

Гаршин пожал плечами:

— Ладно, ради эксперимента попробуем разок, но если у него дар зависит от позывов мочевого пузыря к опорожнению, то должно быть без разницы, чем эти позывы вызваны: естественным или искусственным путем... — Он демонстративно взглянул на часы. — Ну, ты сейчас в Контору?

Выпроваживает, понял я.

— Слушай, — сказал я, — а ты мне не покажешь свои владения?

— Господи, ну зачем тебе это? — сморщился Виталий.

— Все правильно, ни к чему мне на это смотреть. Только неужели ты всерьез поверил, что я перся сюда за город лишь для того, чтобы побеседовать с тобой о наших уникумах?

— А для чего же еще? — наивно удивился Гаршин.

— Чтобы решить одну шкурную проблему, — сказал я. — В Лаборатории есть комплекты самогипноза?

— Конечно.

— Ты можешь мне выделить на время один такой комплект?

— Эк тебя скрутило, — сочувственно изрек Гаршин. — На кой он тебе понадобился?

— Решил на досуге свое либидо исследовать, — с каменным лицом сообщил я. — Есть кое-какие проблемы личного характера, которые без исследования этой самой либиды никак не решаются.

— А-а, — понимающе кивнул Гаршин. — Ладно, сейчас принесу.

И не удержался от ехидного замечания:

— Только я на твоем месте решал бы личные проблемы другим способом.

— Каким? — машинально спросил я.

— Подписался бы на «Плейбой» или приобрел бы «Виагру», — с ехидной улыбочкой посоветовал Гаршин. — А лучше всего — женился бы...

* * *

Незадолго до этого разговора я решил заглянуть на бывшую «свою» станцию метро. Сам не зная, зачем. Тем более что никого из знакомых я там не встретил — за время моего отсутствия все успели поувольняться, что ли. Даже Мишу сменил какой-то шустренький паренек из новоиспеченных стражей порядка.

И только один человек показался мне знакомым.

Он стоял, прислонившись плечом к стене в переходе между двумя станциями, и наблюдал за потоком прохожих.

На улице было по-зимнему холодно, но на нем был все тот же грязновато-белый плащ, и все так же волосы были схвачены на затылке резинкой, и все с тем же жадным любопытством он вглядывался в лица людей, как и в тот памятный летний вечер, когда, удрав от Линючки, я видел его с подачи сержанта Миши.

Вот только лицо этого типа, пожалуй, еще больше осунулось и стало еще более землистым.

Я подошел к нему поближе, и мне бросилась в глаза одна странная вещь, которую я три года назад не заметил на расстоянии. Или тогда он этим не занимался...

В руке у человека в плаще был теннисный шарик, и он время от времени методично сжимал его, болезненно морщась. Сначала я подумал, что он таким образом разрабатывает мышцы кисти — где-то я читал, что подобное упражнение советуют тем, кому требуются сильные, хваткие пальцы. Борцам, например. Или штангистам.

Но ни на тяжелоатлета, ни вообще на спортсмена мужчина в плаще не был похож. К тому же, пальцы у него были покрыты множеством красных точек.

Оказалось, что шарик утыкан стальными иголками, как искусственный кактус, а точки на пальцах — следы уколов.

Так он еще и мазохист! Ведь вряд ли нормальный человек будет ни с того ни с сего причинять себе боль, да ещё у всех на виду.

Не удивлюсь, если у него дома собрана целая коллекция тех штучек, с помощью которых подобные извращенцы доводят себя до экстаза: кожаные плетки с металлическими наконечниками, кандалы, розги и, конечно же, портативная дыба, рассчитанная на современные малогабаритные квартиры.

Человек разглядывал проходящих мимо него людей, явно стараясь никого не упустить из виду.

Я отвернулся, чтобы не встречаться с ним глазами, но почти физически ощутил, как его взгляд мазнул по моему лицу.

И в тот же момент он окликнул меня.

Причем не так, как это обычно делают, обращаясь к кому-то незнакомому, не посредством безлико-отчуждающих «господин-гражданин-товарищ», и не с помощью разбитного-панибратского «мужик-парень-брат» или вообще грубоватого «эй, ты».

Нет-нет, человек в плаще назвал мое имя — причем полностью! Это исключало возможность случайного совпадения.

Не веря своим ушам, я обернулся, собираясь спросить, откуда незнакомец меня знает, но он не дал мне и рта открыть.

Он кинулся ко мне так, как кидается к сундуку с сокровищами кладоискатель, потративший всю свою жизнь на раскопки на каком-нибудь необитаемом острове.

Он рухнул передо мной на колени с искаженным от благоговения лицом и припал к моим ногам, обнимая и, по-моему, даже пытаясь поцеловать их.

При этом он что-то вопил нечленораздельно, и по его серому лицу, испещренному болезненными складками, текли слезы восторга.

Прохожие оглядывались на нас, не понимая, что происходит.

Единственное предположение, которое возникло у меня, заключалось в том, что тип в плаще просто-напросто окончательно слетел с катушек, доконав себя самоистязаниями с помощью игольчатого шарика.

— Послушайте, гражданин, — сказал с некоторой брезгливостью я. — По-моему, вы меня с кем-то путаете. И встаньте, а то тут пол грязный... плащ потом не отстираете...

Но он меня явно не услышал.

И лишь теперь я начал разбирать отдельные слова из его истошного речитатива.

— Господи, наконец-то!.. — по-бабьи причитал он. — Я знал!.. Я знал, что это когда-нибудь случится!.. Теперь мне ничего не страшно, ничего!.. Счастье-то какое!..

Я стал злиться. Не хватало еще, чтобы сейчас кто-нибудь из окружающих вызвал милицию или «Скорую» и меня загребли на пару с этим придурком в отделение или в психушку!

— Ты что, мужик, охренел?! — заорал я. — А ну, встать! Я сказал — встать!..

Как ни странно, мой крик на него подействовал. Во всяком случае, он послушно поднялся с выложенного мраморной плиткой пола, но по-прежнему не отрывал от меня горящего фанатичным упоением взгляда.

И все еще цеплялся за мою руку своей страшноватенькой клешней, испещренной капельками крови.

— Ну, что тебе надо? — грубо спросил я. — За кого ты меня принимаешь, а? Говори, пока я тебя не сдал в милицию!

Человек попытался улыбнуться, но улыбка вышла у него жалкой и нелепой, как новорожденный уродец. Потом он глубоко вздохнул, провел ладонями по лицу, размазывая кровь и слезы по щекам, и сказал:

— Извините, что я не сдержался. Но если б вы знали, Альмакор, как долго я мечтал о встрече с вами!..

— Я рад, — усмехнулся я. — И что дальше?

— Я вам все объясню, — пообещал он. — И вы сами поймете, как нам с вами повезло!

— Черт знает что! — в сердцах сказал я. — Пока что я вижу, что мне сегодня, наоборот, не везет, если на меня кидаются всякие извращенцы. Не знаю, что у тебя на уме, приятель, но учти: я — не «голубой» и не потерплю, чтобы меня пытались соблазнить такие типы, как ты!

Вообще-то на приверженца нетрадиционной сексуальной ориентации этот тип был не очень-то похож — по крайней мере, манерами. И я на всякий случай приготовился к тому, что он попытается врезать мне за оскорбление, как сделал бы на его месте любой нормальный мужик.

Но человек в плаще не обиделся, а сказал только:

— Нет-нет, дело вовсе не в этом. И все гораздо важнее, чем вы думаете. Послушайте, нам надо поговорить. — Тут он принялся озираться с таким видом, будто, подобно Ярославу Лабыкину, только что перенесся в абсолютно незнакомое место. — Желательно — не здесь, потому что разговор наверняка окажется долгим...

Он как бы невзначай притронулся ко мне и вновь просиял всем своим неприятным лицом:

— Нет, вы — действительно тот, кто мне нужен!.. С вами даже дополнительных стимулов не надо... В общем, тут неподалеку есть одно заведение, где сейчас мало народу, несмотря на час пик. Мы могли бы там посидеть и все спокойно обсудить.

— Послушай, ты, — процедил я сквозь зубы. — А тебе не кажется, что у меня могут быть свои мысли на этот счет? Во-первых, я не вижу никаких поводов для того, чтобы вступать с тобой в какие бы то ни было переговоры, по той простой причине, что я тебя не знаю и, в принципе, знать не хочу. А во-вторых, у меня — куча дел, и я очень спешу, понятно?

Он наклонил голову к плечу и вновь потрогал меня за руку.

— Ну что вы — как маленький ребенок? — печально спросил он. — Отговорки какие-то придумываете... Да нет у вас на сегодняшний вечер никаких дел, и дома вас никто не ждет, Альмакор. А что касается вашей встречи с женщиной по имени Света, то ничего не выйдет, потому что она простыла и лежит дома с жутчайшим насморком...

Информированность этого типа о моей личной жизни поражала воображение. Но я упрямо сопротивлялся соблазну увидеть в этом нечто фантастическое. В голову лезли версии о представителе некоей тайной организации (иностранные спецслужбы? Или еще один секретный отдел нашей Конторы?), которая заинтересовалась мной, или о возможном розыгрыше в прямом эфире, который иногда любят учинять телевизионные массовики-затейники.

— Ну, допустим, — огрызнулся я. — И что с того? Да я просто не хочу с тобой разговаривать, вот и все! Неинтересно мне разговаривать с ненормальными, ясно?

И дернулся, чтобы вырваться из цепких пальцев типа в плаще и поскорее уйти отсюда.

Но землистолицый покачал укоризненно головой и с какой-то торжественностью в голосе произнес:

— Зря вы так, Альмакор... Поймите, то, что я вам скажу, имеет непосредственное отношение к тому, чем занимаетесь вы и ваши коллеги по Профилактике. Разве вы не хотите узнать кое-что о Всемогущем?

— Откуда... откуда вы знаете? — невольно вздрогнул я.

И тогда человек, стоявший передо мной, с тихой и загадочной улыбкой поведал мне:

— А я многое знаю. Если точнее — почти все... Потому что я — потенциальный Всеведущий.

Глава 17

Унылый голос, явно принадлежащий какому-то дебилу, монотонно твердил из колонок компа:

— Тебе все больше хочется спать... Твои веки постепенно наливаются тяжестью и опускаются... Спать... Спать... Дыхание становится ровным и глубоким... Спать... Спать... Тебя непреодолимо тянет ко сну...

Растекшись по креслу, я слушал гипнозаклинание, но спать мне почему-то хотелось все меньше.

И кто только составляет такие дурацкие программы? Они что — серьезно думают, что от этих завываний нормальному человеку захочется спать?

По-моему — не больше, чем от призывов через динамики, установленные на ресторане «Дрова»: «Еда... Еда... Целые горы еды в нашем ресторане... вы заходите сюда, и вам хочется есть... есть... есть». Не знаю, у кого как, а лично у меня в таких случаях срабатывает врожденное чувство противоречия. Чем сильнее меня уговаривают, тем все больше во мне нарастает протест.

Психология, черт бы ее подрал.

Может, я неправильно отрегулировал метроном? Где там инструкция к гипнокомплекту?

Та-ак... «Настройте метроном так, чтобы его стук совпадал с вашим пульсом в спокойном состоянии. Затем с помощью таймера подберите темп снижения стука с таким расчетом, чтобы через две-три минуты его темп был равен двум третьим от начальной величины ваших сердечных пульсации. После этого запустите программу визуальных презентаций с одновременным включением аудио сопровождения и, расслабив мышцы, закройте глаза, стараясь ни о чем не думать и отключившись от реальности...»

Хе! Как они это себе представляют — ни о чем не думать? А как быть с известным изречением «Мыслю — следовательно, существую»?.. А тут еще эти дурацкие узоры на экране, похожие на одну из стандартных заставок Windows. И это они называют громким определением «визуальные презентации»?! Нет, чушь какая-то этот самогипноз! Рожденный ползать летать не может. Отключиться от реальности можно только одним способом — напиться до беспамятства. Но где гарантия, что гипноз подействует на пьяного?.. Ладно, хватит дурью маяться. Жаль, конечно, что не берет меня внушение, хоть убей. Так хотелось выяснить вопрос, который мучил меня целых двадцать с лишним лет. Но, видно, — не судьба... Можно, конечно, обратиться к профессиональным психологам Гаршина — пусть они меня введут в гипнотический транс. Но не хотелось бы, очнувшись, увидеть себя в качестве нового объекта исследований. Я ж поэтому и брал комплект домой, чтобы вывернуть наизнанку свое подсознание без свидетелей.

Ну, все. Пробую последний раз, и если сейчас ничего не получится, значит, я из той категории людей, на которых не влияет внушение. Хотя я бы не сказал, что у меня особо сильная воля и очень устойчивая психика — скорее наоборот...

Приготовились. Метроном... запуск программы... проверка микрофона...

Поехали!

— Спать... вы очень хотите спать... представьте себе, что вы лежите в ванне, наполненной теплой водой... Вам хорошо, вы вне себя от блаженства, и вам хочется, чтобы это состояние покоя продлилось вечно...

Ну что за идиотизм? Ванна, наполненная теплой водой! Да стоит мне представить такую картину, как сразу же вспоминается: вода, кровь, отчаяние и горечь от осознания того, что я только что по глупости зарезал человека... Пожалуй, уснешь тут!.. Нет, про ванну мы думать не будем. Представим себе лучше что-нибудь другое. Только — что?

«Состояние покоя». Было ли оно в моей жизни когда-нибудь? Что-то не помню. Даже когда я запер себя под домашний арест, покоя не было. Лень, отупение, желание послать все на три буквы — вот что тогда было...

Ну вот, опять я впадаю в размышления, которые мне сейчас противопоказаны, как мороженое при ангине.

НЕ ДУМАТЬ!

— Итак, ваш пульс замедляется, замедляется, замедляется... Вы погружаетесь в сон, в мягкий, пушистый, желанный сон, несущий покой и отдых... Спите... спите... На счет «раз» вы будете готовы окончательно отдаться сну, на счет «два» вы перестанете осознавать самого себя, на счет «три» вы заснете и не сможете проснуться до тех пор, пока я не разрешу вам это сделать... Ра-аз...

Какие все-таки неприятные интонации у этого типа. На месте составителей программы я бы подобрал более приятный тембр. Посмотреть бы, как выглядит этот горе-гипнотизер. Мне он почему-то представляется Антоном — тем самым самоистязателем, с которым я познакомился вчера в метро и который убежден в том, что знает все на свете...

— Два-а-а...

Ох, и надоела же мне эта бодяга — сил больше нет!.. Аж зевота напала — рот так и раздирается, словно воздуха не хватает... Наверное, сейчас надо выключить компьютер и завалиться спать...

— Три!

Бумс!

Что такое? Ничего не понимаю... Где я? Что это было? Словно мигнул на секунду свет настольной лампы, причудливо дробящийся через многогранную призму — тоже, кстати, входящую в гипнокомплект.

И ощущения какие-то странные — будто я очнулся от глубокого сна.

Сколько сейчас времени?

Черт, не может быть!.. Неужели словно корова языком слизнула целых полчаса? Значит, получилось?!

Ну-ка, посмотрим, что я там наговорил, находясь в отключке?

«Перемотаем» назад цифровую аудиозапись, которая должна была включиться на счет «три».

Принцип допрашивания самого себя под гипнозом довольно прост. Специальная компьютерная программа все делает сама. Надо лишь перед сеансом ввести в нее те вопросы, которые ты хотел бы задать своему подсознанию, а потом включается алгоритм чередования «вопрос — ответ». Ответы пишутся в отдельный файл. Потом этот файл объединяется с файлом-вопросником — и вот вам, пожалуйста, диалог со своим внутренним голосом. Классический случай раздвоения сознания. Остается лишь надеяться, что диалог этот имеет смысл.

Ф-фух, поехали!

«— Ты крепко спишь, но ты отлично меня слышишь и понимаешь, не так ли?

— Да, я тебя слышу.

— И ты можешь выполнить любую мою просьбу?

— Да, могу.

— Давай проверим. Представь, что перед тобой стоит машина, которая сбила Виктора Полышева и еще несколько человек на Владивостокском проспекте возле дома номер сто пятнадцать. Какой она марки?

— Это «Тойота».

— Ты видишь ее номерной знак?

— (После паузы.) Да, вижу.

— Назови мне номер этой машины.

— Девятьсот семнадцать у-эн-бэ, серия... — (Еще, пауза.) — сто девяносто девять...»

Я ошалело помотал головой.

Я специально устроил себе такую проверку, потому что в свое время, сколько ни силился, но так и не смог вспомнить номер той «Тойоты». У меня всегда была плохая память на цифры. Интересно, неужели сведения об этом записаны где-то в скрытом файле моей памяти? Завтра надо будет проверить...

«— Хорошо. Вспомни тот день, когда сестра повела тебя на кладбище, где ты узнал о гибели своих родителей. Представь, что сегодня — тот самый день. Тебе шесть лет. Вот вы с сестрой подходите к могиле, над которой виднеются фотографии твоих отца и матери. Что делает Алла?

— (Голос меня-отвечающего меняется. Он остается прежним по тембру, но звучит с детскими интонациями.) Она... она плачет. И еще она стоит на коленях прямо на земле.

— А потом?

— А потом она мне сказала, что их больше нет. Что они упали на самолете и разбились. Насмерть. И папа, и мама.

— А потом?

— (Пауза.) Я... побежал.

— Куда ты побежал?

— Не знаю. Там были кусты. И сырая глина. И трава.

— И что ты там делал?

— Я упал на траву и стал плакать.

— А потом?

— (Длинная пауза.) Я не хочу... Я не хочу это вспоминать!

— Ты должен это вспомнить. Что ты сделал?

— (Всхлипывания.) Я... не хотел ее убивать. Но она сама мне подвернулась. Она была такая противная! Вся грязная, и шерсть с нее слезала клочками... Я не знаю, как это получилось. Но я взял камень и стал бить ее — по голове, по хребту, по животу. Она сначала сильно орала, а потом перестала... И я понял, что убил ее.

— Зачем ты это сделал?

Я не знал, что я расскажу сам себе, но на всякий случай включил в программу и этот вопрос.

— Мне стало обидно. Такая вонючая помойная тварь живет, а мои мама и папа умерли. Это же несправедливо, верно?

— А что было потом?

— Я заревел и стал кричать.

— Ты помнишь, как именно сделал это?

— Да. Я кричал так...

В колонках внезапно стало тихо, и я уже решил, что запись прекратилась раньше времени. Однако стоило мне протянуть руку к клавиатуре, как я был оглушен истошным воплем:

— Эй, Бог, я не люблю тебя! Потому что ты сам никого не любишь! Но все равно, если ты есть, сделай так, чтобы больше никто не погибал! Пожалуйста! Хоть один раз стань не злым, а добрым! Ты слышишь меня, Бог?

И вновь воцарилась тишина, лишь изредка прерываемая судорожными всхлипываниями. А потом голос «гипнотизера» принялся проговаривать формулы выведения из транса.

Я закрыл программу и бессильно откинулся на спинку кресла.

Значит, Антон все-таки был прав. По крайней мере, в главном он не ошибся.

Потрясенный потерей родителей, я загадал желание, которое исполнилось. И это была не обычная детская прихоть в виде игрушки, множества сладостей и прочего. Я попросил Бога сделать так, чтобы люди больше не погибали — и смерти не стало.

Значит, я и есть тот самый Всемогущий, которого искала все эти годы Профилактика?

А Антон, стало быть, другая ипостась Бога — он знает все. Или, как он сам уточнил, «почти все».

«Почему — почти?» — спросил я его вчера.

«Потому что я еще не достиг реального совершенства, — ответил он. — Мои знания распространяются только на Землю. И то лишь тогда, когда я испытываю боль».

«Ну, хорошо, — сказал тогда я — идиот, ни на йоту не поверивший этому странному человеку с больными глазами и нездоровым цветом лица. — Допустим, я и есть Всемогущий. Но почему же не исполняется ни одно из моих желаний? Вот я хочу, скажем, чтобы сейчас мгновенно настало лето — и где же оно?»

«Условие, — печально сказал он. — Чтобы твои желания исполнялись, Альмакор, ты должен выполнить одно условие».

«Какое? — спросил я. — Тоже довести себя до недержания мочи, как Ярослав? (К тому моменту я уже успел рассказать Антону о Лабыкине и его странной способности переноситься в мир, изображенный на фотоснимках.) Или постоянно колоть себя иголками, как ты?»

«Нет, у тебя — свое условие. Причем такое... необычное и даже, я бы сказал, жуткое...»

«Ну, давай колись, — поторопил его я. — Выкладывай, что мне мешает стать Всемогущим».

Но Антон молча отвернулся. Потом сказал, глядя куда-то в пространство:

«Ты помнишь, как узнал о том, что твоих родителей больше нет в живых?»

У меня похолодело нутро. Перед глазами вновь возник тот солнечный день, кладбищенские оградки и сестра, стоящая на коленях.

«Ну и что?» — вслух спросил я.

«В тот день ты впервые проявил себя как Всемогущий, — торжественно объявил Антон. — Потому что неосознанно выполнил свое условие».

Естественно, я не поверил ему, хотя, честно говоря, он знал обо мне слишком многое для постороннего.

К тому же все, что было со мной после шокового известия о гибели родителей, словно вычеркнулось из моей памяти. Сестра потом рассказала, что с трудом отыскала меня в каком-то глухом углу кладбища. Я был в крови и не мог выговорить ни слова — лишь трясся, стучал зубами и всхлипывал. Алка испугалась, что я поранился, но я оказался цел и невредим. Все ее расспросы не дали результата. Я не помнил, что со мной произошло за те полчаса, что я отсутствовал. В этом месте моей памяти образовался необъяснимый провал.

Антон смотрел на меня с таким сочувствием, что я понял — он все знает.

И что я не помню — тоже.

«Ладно, — сказал я, откашлявшись, чтобы освободиться от тугого комка в горле. — Я готов. Давай, раскрой мне эту тайну. Что я тогда натворил?»

Но он лишь отрицательно покачал головой.

«Но почему?» — удивился я.

«Ты сам должен дойти до этого» — сообщил он.

«Мистика какая-то, — растерянно пробормотал я. — Не все ли равно, как я узнаю про свое условие?»

«В том-то все и дело, — сказал Антон. — Каждый из нас должен сам докопаться до истины о себе».

И принялся рассказывать о том, как это было с ним.

Глава 18

У Антона была нормальная, вполне благополучная семья. Родители, кстати, были неверующими. Отец работал на заводе «Динамо», в гальваническом цехе. Мать — там же, в проектной лаборатории.

У него не было ни братьев, ни сестер. Однажды он узнал, благодаря своему дару, что родители усыновили его, когда он был почти грудным.

В тот день у семилетнего Антона сильно разболелся зуб, и мать повела его в поликлинику. Боль была такой невыносимой, что мальчик на время как бы отключался от окружающего, и тогда к нему приходило Знание. Мыча от боли в зубоврачебном кресле, он вдруг каким-то образом понял, что мать ему — не родная. Что ему было всего год когда его забрали из Дома малютки. Что настоящая его мать в этот момент сидит в тюрьме.

Когда они вернулись домой, Антон учинил матери допрос с пристрастием, и та была поражена.

«Откуда ты это узнал, Тоша?» — спрашивала она, подозревая, что мальчику проболтался кто-то из соседей. Или, не дай бог, настоящая мамаша объявилась.

Мальчик пытался объяснить, что никто ему этого не говорил, но мать так и не поверила ему.

Следующий раз странное прозрение наступило через три года, когда, катаясь на коньках с друзьями, Антон упал и сломал ногу. И опять, как и в прошлый раз, он был поражен, что, чуть ли не теряя сознание, он в то же время мог ответить на любой вопрос, касающийся людей, которые были с ним рядом.

Однако стоило боли прекратиться после укола, который незадачливому конькобежцу сделали в больнице, — и способность узнавать правду исчезла, словно ее и не было.

И тогда Антон поставил перед собой цель — выяснить все о своем даре.

Ему пришлось искусственно вызывать у себя боль, чтобы получить ответы на те или иные вопросы. Поначалу он использовал свой дар лишь для развлечения. Максимум, что ему удавалось выжать из своей способности мгновенно получать сведения об окружающем мире, — это на уроках в школе удивлять учителей и одноклассников. Прищемив себе палец крышкой парты, Антон мог ответить почти на любой вопрос.

Самое обидным было то, что ему никто не верил. Все думали, что он играет роль шута. Тем более что никто не ведал, какой ценой доставалось Антону право быть посвященным в тайны мироздания. Он вечно ходил с синяками на теле. Однажды, когда из районной поликлиники в школу нагрянула внеплановая медицинская комиссия для обследования детей в связи с вспышкой какой-то эпидемии, врачи решили, что мальчика избивают изверги-родители, и семье Антона с трудом удалось отбиться от нелепых обвинений.

С тех пор Антон понял, что следует скрывать от окружающих свою обретенную склонность к мазохизму, и в первую очередь — от своих родителей, которые не понимали, для чего их сыну потребовалось истязать себя.

Антона поставили на учет в психоневрологический диспансер, и он понял, что надо выбирать: или он будет жить, как все, или ему реально грозит «психушка».

Некоторое время он старался не вызывать искусственным путем свою способность к Всеведению.

После школы он поступил на журфак и вскоре женился на хорошенькой однокурснице. После свадьбы молодожены обосновались в квартире тещи — товароведа крупного магазина. Для Антона это была не жизнь, а каторга. Его постоянно упрекали в том, что он не такой, как другие. Сначала теща, а потом и жена.

Он же полагал, что все наладится, если у них появится ребенок.

Но мальчик, едва родившись, умер от врожденного — и неизлечимого — порока сердца.

И тогда Антон сорвался. Он стал пить, старался как можно реже бывать дома. У жены участились нервные срывы, она во всем обвиняла Антона.

Однажды Антон поехал с университетскими друзьями в Питер, а вернувшись раньше срока, обнаружил супругу и тещу в разгар занятий групповым сексом с незнакомыми мужиками. В одних тапочках на босу ногу, пешком, он ушел на другой конец города к родителям и больше не вернулся в «новую семью».

Окончив университет, Антон устроился в редакцию газеты, специализировавшейся на «жареном», как журналисты именуют скандальную информацию любого рода.

И тут ему вновь пришлось прибегнуть к своему дару.

Он резал себе руки ножом — по живому, без наркоза. Он колол себя булавками. Он бил кулаком в стену так, что костяшки пальцев распухали, и потом несколько дней он не мог пользоваться этой рукой. Он подпаливал свою колу пламенем зажигалки, как легендарный Муций Сцевола.

Но зато его статьи стали пользоваться популярностью. В них он рассказывал о том, чего не мог знать никто на свете. Например, о том, что благополучный на вид, холеный телеведущий на самом деле страдает запоями и его буквально откачивают с помощью медицинских препаратов за час до прямого эфира. Что известный всем политик и бизнесмен любит устраивать дикие оргии в бане. Что важнейшие политические решения в стране принимаются кучкой беспринципных людей, которым наплевать на все, кроме возможности сколотить огромное состояние.

На всезнающего репортера обратили внимание сильные мира сего. И, соответственно, стали принимать меры к тому, чтобы он замолчал. Газету, в которой он работал, закрыли, а на жизнь самого Антона несколько раз покушались, и он лишь чудом остался в живых. А уж штрафов за «клевету», которые накладывали на него суды по искам «жертв диффамации», было не счесть — благо, суммы были не очень большими.

В конце концов Антон решил, что напрасно мечет бисер перед свиньями. И что та правда, которую способен узнать только он, никому не нужна.

И тогда он затаился.

Он опять женился, и у него вновь родился сын.

Однако прожил он ненамного больше ребенка Антона от первого брака. В результате неудачно перенесенного гриппа у мальчика возникли осложнения, и он потерял слух и зрение. Антон истязал себя со страшной силой, пытаясь узнать, чем можно вылечить сына. Но ответ был жестоким и беспощадным. Мальчик был обречен и все-таки умер.

И опять — развод, и опять — тяжелый душевный кризис, сопровождающийся потерей всяких целей в жизни. Чтобы не стать обузой для родителей, Антон сменил множество мест работы — уже не по специальности, потому что путь в журналистику ему был по-прежнему закрыт. Он подрабатывал дворником, сторожем, приемщиком стеклотары. И пил.

Потом в семье Антона случились сразу две трагедии подряд.

Это было в те годы, когда в стране разворачивался гигантский финансовый кризис. Многие из банков становились неплатежеспобными и переставали выплачивать деньги вкладчикам. Финансовые пирамиды возводились и рушились в одночасье.

Их жертвой стал отец Антона Николай Семенович.

Когда банк, которому он доверил свои накопления за последние десять лет, прогорел, Николай Семенович тщетно пытался вернуть свои деньги законным способом. Однако все его попытки решить дело через суд окончились крахом. И однажды, не сказав никому ни слова, он взял охотничье ружье, которое без толку хранилось у него все эти последние годы, и отправился в банк. Там он взял в качестве заложницы главного бухгалтера и потребовал возврата денег. Убивать женщину он не собирался, но прибывший в банк отряд вооруженных спецназовцев не был намерен вступать в переговоры с «террористом». Пуля снайпера прошила хлипкую дверь кабинета главбуха и безошибочно нашла сердце бывшего рабочего.

После похорон мать Антона впала в депрессию, тоже стала пить. И однажды поздно вечером в ее квартире вспыхнул пожар. Мать не спасли. Пожарный дознаватель в чине майора, увидев батарею бутылок на кухонном столе, быстро сделал вывод: «Заснула с горящей сигаретой ваша мамаша». «Она никогда не курила», — возразил Антон. «Ну и что? — скривился майор. — Под градусом многие тянутся к сигарете».

Антон сжал в кармане шарик, утыканный иголками — его изобретение. В голове привычно вспыхнула, нарастая, жгучая боль.

И он узнал, как погибла его мать.

Компания выпивших подростков из противоположного дома решила запускать ракеты с балкона. Первый же заряд угодил в открытое окно кухни матери и заметался, рикошетя от стен и поджигая все, что могло гореть.

Мать этого не слышала — она спала в соседней комнате...

Майор-дознаватель все равно не поверил Антону. Даже когда Антон рассказал ему кое-какие интимные вещи, касающиеся майора.

Дело закрыли.

С тех пор Антон уверился, что не способен изменить окружающий мир даже с помощью своего всеведения.

Он решил окончательно выяснить все про себя. А поскольку, как он уже знал по своему опыту, степень реализации дара была пропорциональна боли, которую надо было испытывать, то после серии опытов по «самопознанию» Антону пришлось целый месяц отлеживаться в реанимации — раны, которые он нанес сам себе, были слишком тяжелые.

Зато теперь он знал, что на свете, помимо него, существуют два других человека, каждый из которых по отдельности способен на определенные чудеса. Что один из них — всемогущий, а другой обладает даром вездесущности. И что, объединившись с ними, Антон мог бы обрести всеведущность в полной мере. Абсолютное знание обо всем на свете. То, которое люди приписывают Богу...

На мой взгляд, эта история насчет «божьих ипостасей» в человеческом облике смахивала на примитивную выдумку любителя эзотерических книжонок, о чем я и не преминул заявить своему новому знакомому.

Антон пожал плечами:

«Истина всегда кажется людям невероятной. Только ложь и ошибочные представления просты и убедительны, потому что их тщательно продумывают их авторы».

«Все равно непонятно, — сказал я, — почему ты раньше не нашел меня. Стоило ли ради этого на протяжении многих лет торчать в метро, чтобы встретить меня благодаря случайности».

«Не все так просто, как тебе кажется, — возразил Антон. — Проблема в том, что я знал лишь о твоем существовании, так же, как и о Вездесущем. Но мне оставались недоступными сведения о конкретной личности. Максимум, что мне удалось выжать из своего дара, — ты где-то рядом, в Москве, и как-то связан с этой станцией метро».

«Допустим. Но ведь я видел тебя года два тому назад. Почему же ты тогда не обратил на меня внимания?»

«Значит, не почуял, — сердито ответил он. — Не такой уж я Всеведущий, к твоему сведению. У меня есть свои ограничения».

«Ну что ж, — попытался в очередной раз свести весь наш разговор к шутке я, — вот мы с тобой и встретились. Не хватает только Вездесущего, чтобы мы вознеслись на небеса. И где мы его найдем?»

Антон сумрачно посмотрел на меня.

«К счастью, нам повезло, — сказал он. — Не потребуется добираться на другой край света, как могло бы случиться. Пойми, Альмакор: нам выпал уникальный шанс. Пожалуй, впервые за последнее тысячелетие Великая Троица сконцентрировалась в одном и том же месте и в одно и то же время. Плюс ко всему, каждый из нас знает — или вскоре узнает — условие, которое позволяет ему проявлять свои способности. Грех упускать такой шанс».

«И все-таки, кто этот счастливчик, который может единовременно находиться в разных местах?» — спросил я.

«Ты его встретил буквально накануне, — сообщил Антон, кусая губы, — видимо, моего присутствия ему было уже недостаточно, чтобы добыть нужную информацию, и он опять пустил в ход игольчатый шарик, — рука его лежала в кармане плаща. — Его зовут Ярослав Лабыкин».

«Гос-споди! — не удержался я. — Этот зас... этот тип, по-твоему, — тоже кандидат на вакансию Всевышнего? Но ведь он способен всего лишь узнавать по фотографиям местонахождение людей!»

«Он просто еще не созрел, — возразил Антон. — Кстати, так же, как и ты... Но если мы соберемся все вместе, то, поверь мне, каждый из нас обретет свою полную силу, и тогда вся Вселенная будет повиноваться нам».

«Но зачем? — спросил я. — Что мы будем с ней делать, с Вселенной? Кроить и переделывать на свой вкус и манер?»

И вот тогда он разозлился по-настоящему.

«Да нам не нужна вся Вселенная! — кричал он. — Во всяком случае — пока!.. Но мы зато можем изменить людей! Сделать их настоящими людьми! Уничтожить всю мерзость, которая накопилась в мире! И никто не сможет нам помешать, никто — даже твои инквизиторы!»

«Какие еще инквизиторы? — ошарашенно спросил я. — Ты что, бредишь?»

Тут он устало умолк и бросил:

«Ладно, хватит на сегодня. А то я вижу, ты сидишь и думаешь, что я — шизофреник, по которому давно уже плачет дурдом. И поэтому не веришь ни единому моему слову. Давай сделаем так... Сейчас мы с тобой разойдемся, и ты подумаешь над тем, что я тебе сказал. И найдешь свое условие. А потом позвонишь мне. — Несколько секунд он словно колебался, стоит ли продолжать, потом добавил: — Если захочешь. Вот мой номер телефона» — и, достав из бумажника мелкую купюру, прямо на ней написал ряд цифр.

«Если захочешь, — повторил я недоверчиво. — А если не захочу?»

Антон выдержал мой прямой взгляд. И вообще, за время нашего разговора он сильно изменился. Теперь это был уже не тот чудак, который ползал на коленях и целовал мои ноги в вестибюле метро. Теперь он разговаривал со мной на равных и даже с легким снисхождением.

«Тогда я сам тебя найду, — сказал он. — Теперь-то ты от меня никуда не скроешься!»...

Я встал и принялся кружить по комнате.

Бросил взгляд на часы.

Почти полночь. Без пяти минут двенадцать.

В голове никак не укладывалось то, что произошло со мной за последние сутки.

Еще вчера я был одним из тех, кто охотится за человеком, способным одним волевым усилием сотворить любое чудо.

А выходит, этим человеком являюсь я сам. И это я, будучи шестилетним пацаном, отменил смерть для человечества. Ценой смерти обычной бродячей кошки.

Теперь понятно, каким образом я угодил в Круговерть. Убив Курнявко, я выразил пожелание уйти из этого мира — и оно исполнилось. Я мучился, пытаясь остановить нескончаемую карусель жизней-однодневок, не подозревая, что для этого мне нужно убить кого-то — кошку, собаку или человека. И ведь поводов было достаточно — та сила, которая вела меня по Круговерти, словно нарочно подсовывала мне их, а я держался до последнего. И только когда я собственноручно помог уйти на тот свет безнадежно больной матери, я сумел реализовать свое желание вернуться в исходный вариант своей жизни...

Что ж, если я действительно Всемогущий, то мне досталось самое жестокое условие.

Исполнится все, что я пожелаю, но при условии, что перед этим я лишу кого-то жизни. Видимо, для того сверхсущества, которое триллионы лет назад рассыпалось мириадой мельчайших частиц, чтобы создать из себя мир, все равно, кто будет моей жертвой.

Может, именно так у древних племен зародилась традиция приносить в жертву богам животных и своих сородичей? Наверное, уже тогда были Всемогущие, а, в отличие от нас, первобытные люди не были связаны предрассудками и моральными запретами...

Ну и что мне теперь делать?

Послать этого безумца, истязающего себя ради Истины, ко всем чертям и рассказать обо всем Гаршину или Ивлиеву? Предложить им себя в качестве объекта для исследований, чтобы они установили, тот ли я, кем себя считаю? Пусть найдут какого-нибудь мерзкого типа, по которому давно уже плачет веревка, чтобы я собственноручно прикончил его и отменил свое детское пожелание?

А не лучше ли провести такую проверку самому?

Например, выйти сейчас на улицу с ножом и хладнокровно зарезать первого случайного прохожего, который мне встретится.

Может, мирозданию такие крупные жертвы ни к чему? Уж если тогда, в детстве, оно удовлетворилось кошкой, то, возможно, сейчас хватит и таракана, которых в моей кухне образовалось в последнее время великое множество?

И тут мне вдруг стало смешно.

Я представил, как всю ночь гоняюсь за тараканами, загадывая те или иные желания.

И тогда я снял трубку и позвонил Антону.

Как я и думал, он еще не спал.

Он ни о чем не стал расспрашивать меня, и я понял — он уже все знает.

Он сказал лишь:

— Приезжай ко мне. Прямо сейчас.

И назвал свой адрес.

— Куда торопиться? — спросил я. — Давай лучше встретимся завтра.

— Завтра будет уже поздно, — сказал он напряженным голосом.

— Почему?

— Потому что на рассвете Ярослава не будет в живых! — крикнул он в трубку так, что у меня зазвенело в ушах. — Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь?!

— Да, — сказал я. — Понимаю. И не ори так — оглушишь. Сейчас выезжаю.

На часах было уже ровно двенадцать. Ноль часов ноль минут.

Подходящее время для начала новой эры, подумал я.

* * *

Антон жил в двухкомнатной квартире типа «хрущевки» в старом пятиэтажном доме в Марьиной Роще.

Я ожидал увидеть тут беспорядок, голые стены с развешанными атрибутами мазохистов — плетками, шипастыми наручниками и прочими пыточными орудиями, но квартира Антона оказалась, к моему удивлению, вполне приличной и даже довольно чисто убранной.

Единственное, что нарушало порядок — груда разномастных глянцевых журнальчиков, которая валялась прямо в углу большой комнаты.

— Что это? — спросил я у Антона, поднимая один из журналов и пытаясь его перелистать. — Увлекаешься дизайном интерьеров?

И осекся. Половина страниц из журнала были выдраны с корнем, а остальные — там, где имелись красивые фотографии красивых женщин, одетых с иголочки мужчин и великолепных пейзажей, были жирно перечеркнуты черным фломастером крест-накрест.

— Ненавижу! — сквозь зубы процедил Антон за моей спиной. — Терпеть не могу, когда пытаются завернуть дерьмо в красивую блестящую обертку! Все эти липкие журнальчики, слащавые телесериалы про красивую жизнь, радужные статейки про то, как прекрасен наш мир!.. Люден обманывают на каждом шагу, продают им ложь в подарочной упаковке — и ведь находятся те, кто наивно верит в эти дешевые идеалы!

— Да ладно тебе, — похлопал я его по плечу. — Успокойся. Давай лучше поговорим о том, из-за чего ты меня сюда вызвал среди ночи.

— Да-да, конечно, — спохватился он. — Может, выпьешь чего-нибудь?

Я усмехнулся.

— Антон, перед тобой не кто иной, как сам Господь Бог. А ты предлагаешь ему хряпнуть водочки?

— Ну, во-первых, ты — еще не весь Бог, — возразил он. — А лишь одна третья часть от того, что ты понимаешь под Богом. А во-вторых, хочу тебя предупредить, чтобы ты не особо обольщался. Даже если мы реализуем наше предназначение, то не перестанем быть простыми смертными со всеми человеческими слабостями и потребностями. Мы — такая же часть этого мира, как и все остальное. И на самих себя наше могущество не распространяется.

— Ты хочешь сказать, что мы можем умереть, и тогда Бог перестанет существовать?

— Именно так. И поэтому придется поторопиться... Так ты будешь пить? Ну, если не водку, то хотя бы чай или кофе?

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда садись, — предложил он, указывая на диван, и, когда я послушно уселся, плюхнулся рядом со мной.

— Ну, так что там с Ярославом? — спросил я.

На языке моем вертелся еще один вопрос: «Кстати, откуда ты его знаешь?», но я решил сэкономить время. Общаясь с Всеведущим, нет смысла задавать такие вопросы.

Если он, конечно, действительно Всеведущий.

— Достали его уже твои инквизиторы, — отозвался Антон, болезненно сморщившись. — Вот он и решил свести счеты с жизнью.

Я удивленно покосился на него: в его руках сейчас не было ни шарика с иголками, ни прочих инструментов самоистязания. Или у него теперь любая попытка добыть нужную информацию связана с болевым рефлексом по принципу обратной связи?

— И это реально? — на всякий случай уточнил я.

— А почему нет? Ночью наблюдение за уникумами сведено к минимуму. Никто не мешает пойти в туалет и там либо повеситься, либо вскрыть себе вены...

— Ну и что же ты предлагаешь?

— Его надо выдернуть из вашей Лаборатории, — быстро ответил Антон. — Прямо сюда. И это можешь сделать только ты.

— Каким образом? Устроить под покровом ночи штурм в духе кинобоевиков? Так ведь, во-первых, мы с тобой на роль суперменов не годимся, а во-вторых, знаешь, сколько там охраны и всяких электронных штучек?

— Какой штурм? Зачем? — вздернул он брови. — Ты же — Всемогущий, и достаточно тебе сформулировать соответствующее желание...

— А перед этим — кого-нибудь грохнуть, — перебил его я. — Нет уж, спасибо... я лучше останусь пока простым смертным.

— Ох, какие мы морально выдержанные! — язвительно прокомментировал Антон. — Боимся ручки запачкать в крови? А то, что мы уже это делали, и не раз — ничего?

— Заткнись! — Я закусил губу. — Если ты имеешь в виду мою поездку во Ржев...

— Вот именно, — не дал мне договорить он. — Расстрелять в упор беззащитного паренька, которого ты принял за Всемогущего лишь потому, что он заставил одного человека вернуться с того света, — у тебя рука не дрогнула. Кстати, ты напрасно боялся, что своим обращением к народу по телевизору Олег смог бы чего-нибудь добиться. Кое-какие способности у этого мальчика, конечно, были, но не настолько, чтобы сделать всех счастливыми... Ну, хорошо, раз ты не можешь повторить свой геройский поступок сейчас, то я могу облегчить твою задачу. Тут, в двух кварталах от нас, одна женщина собирается выброситься из окна семнадцатого этажа. Ты не совершишь преступления, если поможешь ей. Устраивает тебя такой вариант?

— Нет. Еще раз повторяю тебе — я не убийца! И не хочу им становиться даже в обмен на божественное всемогущество!..

Антон развел руками:

— А все-таки, рано или поздно, придется...

Холодок пробежал у меня по спине: а вдруг он это точно знает?

Но сдаваться я пока не собирался.

— А что, если я просто позвоню Гаршину, в чьем ведении находится Лаборатория, и предупрежу его насчет Ярослава?

— Не поможет, — кратко прокомментировал Антон. — Во-первых, как ты объяснишь ему, откуда узнал о суицидальных намерениях нашего Вездесущего? А во-вторых, они все равно его не отпустят в ближайшие полгода... Это же — новая Инквизиция, Альмакор!

— Послушай, — сказал я, — ты уже несколько раз записываешь моих коллег в ряды этой средневековой организации. С чего ты так на них взъелся?

— А это вовсе не эмоциональная характеристика. Это констатация факта.

Ты думаешь, в Средние века Инквизиция только тем и занималась, что выявляла и уничтожала так называемых еретиков? — продолжал Антон. — Иногда — да. Но это было лишь прикрытие ее истинной деятельности. На самом же деле она возникла еще в эпоху раннего христианства. Уже тогда отцы церкви столкнулись с тем, что время от времени появляются люди, объявляющие себя наследниками Иисуса Христа и, что хуже всего, действительно обладающие кое-какими паранормальными способностями. Не будучи связанными по рукам и ногам научными догмами, схоласты быстро разобрались в механизме воплощения божественных качеств в троице избранных. И их абсолютно не устраивало, если бы Господь Бог в один прекрасный день появился на Земле и принялся переустраивать мир по своему разумению. Вот почему они решили во что бы то ни стало не допустить этого и занялись превентивным выявлением потенциальных ипостасей божьих. А выявив — безжалостно уничтожали. Отсюда и берут начало все эти сожжения ведьм на кострах, казни колдунов и чернокнижников. Именно тогда впервые родился этот термин: «Профилактика». Бог должен был существовать только виртуально, в сознании и душах людей, но не реально. И инквизиторы были призваны сделать все, чтобы не допустить его «пришествия». Знание о Троице было секретным и исправно передавалось из поколения в поколение профилактов. Давно уже не стало Инквизиции и прекратились расправы над ведьмами и колдунами, но тщательно законспирированное ядро Профилактики продолжало существовать. В нашей стране на определенном этапе оно вынуждено было выдавать себя за одну из масонских лож. И лишь совсем недавно — и, кстати, благодаря тому, что ты ликвидировал смерть — появилась возможность воссоздать ее почти официально, пристегнув к ее основной задаче ряд второстепенных в виде ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций. А теперь профилакты бросили все силы на то, чтобы помешать нам воссоединиться. К счастью, они утратили многие методики своих предшественников и не ведают, кто перевернул мир вверх ногами. Однако можешь не сомневаться, Альмакор: если они доберутся хотя бы до одного из нас, то пустят в ход любые средства, чтобы не допустить нашего превращения в Троицу. Вот почему нам следует поторопиться, а не ждать, пока они снизойдут отпустить Ярослава...

Антон умолк. Я опустил голову, тупо созерцая узор на коврике у дивана.

Потом сказал:

— Но ведь если смерти больше нет, как я могу убить кого-то, чтобы исполнить свое желание?

— У тебя это получится, — сказал Антон. — Ты в этом плане — исключение. Это — как вето, которое президент накладывает на законопроекты, но в любой момент может снять. Как говорится: своя рука — владыка.

— А с Богдановым у меня не получилось...

— Ты же сам нейтрализовал его смерть, — возразил Антон. — Вспомни, когда ты выстрелил в него, то пожелал, чтобы он возродился, только без памяти.

С каждой минутой я все больше убеждался в том, что мой новый приятель на самом деле знает все — или, по крайней мере, такие вещи, которые, кроме меня, никто знать не мог. А ведь мы с ним виделись всего второй раз в жизни. Вернее, третий — если учитывать тот день, когда мне показал его сержант Миша.

— Послушай, Антон. А собакой или кошкой мы не обойдемся? Ведь в детстве мне одной облезлой кошки хватило, чтобы сотворить чудо.

Он обреченно вздохнул: мол, тяжело иметь дело с идиотами, но куда от них денешься?

— Да, хватило. Потому что тогда ты был еще несмышленышем, не знавшим, что такое — лишить кого-то жизни. И на твою психику это произвело столь глубокое впечатление, что в твоем сознании сработал предохранитель, который надолго запретил тебе вспоминать про это убийство. Примерно то же самое случилось с тобой, когда ты пырнул ножом участкового... — Он еле заметно напрягся. — Курнявко, кажется, его звали? Только на этот раз впечатление было не столь шоковым, чтобы сознание поставило психозаглушку на это воспоминание. Однако для путешествия по множеству вариантов своей жизни этого убийства тебе было достаточно. А теперь, когда у тебя уже есть опыт убийств и животного, и человека, убить тебе надо кого-нибудь такого, чтобы это опять перевернуло твое нутро. Ты пойми, Альмакор, в условии твоей инициации главное — не сам факт убийства, а то, какое воздействие оно на тебя производит...

— Ну и кого же ты мне посоветуешь убить на этот раз, чтобы это потрясло меня? — попытался улыбнуться я. — Ребенка? Беременную женщину? Или родную сестру?

— Не обязательно, — с пугающим спокойствием произнес Антон. — Все может зависеть от того, как и при каких обстоятельствах это сделать. Ведь убийство убийству рознь, согласись... Даже суд принимает это во внимание.

Я представил, как буду истязать какую-нибудь невинную жертву, стараясь убивать ее медленно, чтобы доставить ей как можно больше мучений, — и внутренне содрогнулся.

— Ну, все! — объявил я, решительно вставая с дивана. — Хватит! Спасибо за то, что просветил меня, темного, но от такой беседы я что-то притомился. К тому же, время позднее, а мне завтра — на работу, так что пора и честь знать...

— Подожди, Альмакор, — схватил он мою руку своими пальцами, покрытыми и зажившими шрамами, и совсем свежими ранками. — Что ты несешь? Какая работа, дуралей? Неужели ты плюнешь на все и уйдешь, когда там Ярослав вот-вот? Да ты не посмеешь!..

Я с силой рванул руку из его цепких щупальцев.

— Да мне плевать! — крикнул я. — И на тебя, и на твоего Ярослава!.. Ты так хочешь, чтобы мы стали Троицей, что готов ради этого пойти на любую мерзость! Ты возомнил, что теперь все знаешь и видишь, а на самом деле ты слеп, как крот... как летучая мышь!.. потому что ты так и не допер до самого важного. Бог — это не только всемогущество, всеведение и вездесущность. У него есть ещё одна ипостась, и мне кажется, что она — самая главная. Эта ипостась называется Душой, или Святым Духом. Или, если отказаться от библейских определений, любовью к ближнему! Надо очень любить людей, чтобы осмелиться творить для них добро, Антон. Потому что никому не нужен Бог, если он будет безжалостно-строгим и абсолютно беспристрастным!..

Голос у меня вдруг охрип и сел, и я закашлялся.

Антон молча смотрел на меня снизу вверх, и по его лицу было непонятно, о чем он думает и что видит.

Кое-как справившись со своим горлом, я закончил:

— Не знаю, как ты, но лично я не уверен, что пылаю любовью к человечеству. И вряд ли уже полюблю его. Говорят, что в течение жизни человек меняется. Это не мой случай. Чтобы по-настоящему любить людей вообще, а не конкретных индивидуумов, наверное, надо перестать быть человеком. А это у меня не получается. Так что — извини...

Антон медленно-медленно встал на подкашивающихся ногах, и мне показалось, что сейчас он опять рухнет на колени передо мной — как тогда, в метро.

Но он лишь протянул неуверенно ко мне руку. Наверное, хотел впитать ту энергию, которая, по его словам, исходила от меня, но я сделал шаг назад. Пусть перебьется без «подпитки».

— Нет, это ты меня извини, Альмакор, — сказал вдруг он. — Я ведь наврал тебе про Ярослава... ну, что его этой ночью не станет...

— Но зачем? — машинально спросил я, хотя и так было все ясно.

И тогда он с неожиданной прытью кинулся в угол к книжному шкафу, распахнул дверцу и стал судорожно шарить по полкам, роняя на пол какие-то бумаги, затрепанные книжки, газеты и прочую макулатуру.

Наконец в его руках оказалась толстая папка — в такую, по-моему, подшивают уголовные дела в суде. Антон раскрыл ее, и оттуда посыпались пожелтевшие от древности газетные вырезки.

— Вот, — сказал он, бешено уставясь на меня. — Эту папку я начал собирать еще в детстве, когда окончательно осознал, что я — не такой, как все.

— Что это? — спросил я.

— Это? Это обвинительное заключение против человечества! — крикнул он, безжалостно вороша содержимое папки. — Хочешь, я прочту тебе всего несколько отрывков отсюда? Хочешь?! Так слушай!.. — Он наугад выхватил один листок и поднес его к глазам. — Вот тут описывается, как одна жительница подмосковной деревни отвезла зимой свою четырехлетнюю дочку в лес, раздела, привязала к дереву и оставила умирать на морозе!.. — Он схватил второй листок. — А вот пишут про одного парня из Тулы, который насиловал старушек на кладбище, а потом забивал их насмерть обрезком стальной трубы!.. А как тебе понравится история про рэкетиров, которые похитили хозяйку магазинчика и три дня подряд просили ее поделиться с ними своими доходами, а чтобы просьбы лучше доходили до женщины, заставляли ее глотать иголки, закатанные в шарики из хлебного мякиша?.. А еще один интересный случай произошел в Ивано-Франковске. Там двое студентов, распив бутылку водки, нагрянули в гости к семье глухонемых соседей и зарезали сначала хозяев, а потом их двоих грудных детей. Причем впоследствии эксперты насчитали на каждом трупе до полусотни ножевых ран. И знаешь, как эти убийцы объяснили причину столь зверских убийств? «А почему эти уроды жили, как все нормальные люди?» Но больше всего тебе, наверное, понравится рассказ о том, как в городе Магнитогорске девятилетний мальчик размозжил булыжником голову тридцатилетней бомжихе, поскольку, как он сам потом выразился, она отказала ему в удовлетворении проснувшихся в нем сексуальных потребностей! А? Как тебе все это — нравится? Скажи, нравится тебе наш прекрасный мир? Пусть и дальше катится в преисподнюю, да? А мы будем делать вид, что нас это не касается! Задавим в себе то чудо, которым нас наделила природа, и притворимся маленькими людьми, от которых ничего не зависит и которые не могут что-либо изменить!..

Я почувствовал, как мое сердце разгоняется, словно желая выскочить из грудной клетки.

— Брось, Антон, — сказал я. — Не надо убеждать меня в том, что наш мир полон зла и мерзости. Я и сам это знаю. Но помнишь, как пелось в одной старой песенке? «Есть в мире звезды и солнечный свет»... Так что мир этот — и не хорош, и не плох. Его надо воспринимать таким, какой он есть. По большому счету, в нем все, и в том числе то, что ты тут наговорил, целесообразно. Это — большая система, Антон, а в системе каждый элемент выполняет свою функцию. А если мы полезем в недра этой системы с паяльником и отверткой, то она может перестать работать!.. Вот почему я не хочу становиться Богом. Быть всемогущим, конечно, заманчиво, но это бессмысленно, потому что человечество нельзя изменить так, чтобы не нарушить чего-то важного, о чем мы, возможно, и не подозреваем!..

Антон разжал руки, и папка шмякнулась на пол, подняв облачко пыли из ковра. Газетные вырезки порхали в комнате, как опавшие листья.

— Ладно, — с неожиданным спокойствием произнес Антон. — Я понял тебя, Альмакор. Ты не желаешь менять мир. Что ж, вольному — воля. Только ведь ты уже изменил его однажды, причем не слабо. Смерти-то больше нет по твоей милости. И мир — уже не тот, каким был всегда.

— Ну и что? В конце концов, не такое уж это плохое изменение. Кстати, смерть все-таки осталась — ведь от старости и от болезней люди умирают по-прежнему. Единственное, в чем, на мой взгляд, Профилактика допускает ошибку — это в том, что пытается скрыть этот факт. А ведь люди рано или поздно все равно об этом узнают. Конечно, вначале будет определенная неразбериха, но потом, я думаю, все вновь придет в норму.

— Смотря что считать нормой, — скривился Антон. — Люди будут пытаться уйти из жизни любым способом, а твой запрет не позволит сделать им это. И меньше мучений на Земле точно не станет. Потому что смерть ушла, а боль и страдания от ран и неизлечимых недугов остались. И если раньше в таких случаях у людей всегда оставался последний выход, то теперь они обречены испивать свою горькую чашу до последней капли. Подумай об этом, Альмакор.

— У меня уже было время подумать. И я уже все для себя решил. Прощай, Антон.

Я повернулся, чтобы шагнуть из комнаты, но его голос остановил меня.

В этом голосе были боль и отчаяние — такие, которых я еще ни у кого не встречал. И еще — скрытая угроза.

— На твоем месте я бы не зарекался, дурачок, — изрек Антон.

И добавил:

— Неужели ты думаешь, что я не знаю, чем все это кончится? Я это знал еще вчера, когда мы с тобой сидели на скамейке в сквере. Ты тогда еще не ведал, что являешься для меня очень мощным стимулятором. А я этим вовсю пользовался. И пока мы с тобой болтали, я успел увидеть все возможные варианты развития событий. Ты можешь решить, что я опять пытаюсь тебя обмануть, но я говорю тебе чистую правду — твой отказ от создания Троицы все равно ничего не изменит.

Холодок пробежал у меня по спине от такого заявления. Я застыл на секунду, потом резко развернулся к Антону.

Он стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было искажено странной, болезненной улыбкой.

— Ты все равно сделаешь это, — продолжал Антон. — Ты убьешь человека. Причем очень скоро. Они заставят тебя сделать это.

— Они — это кто?

— Твои бывшие коллеги по Профилактике. Они схватят тебя и вкатят в вену препарат, подавляющий волю. Затем превратят тебя в зомби по специальной методике, которой они, поверь мне, владеют не хуже спецслужб. Введут в твое подсознание программу, срабатывающую по ключевому слову или по другому критерию — например, на определенный запах или звук. Эта программа заставит тебя выразить соответствующее пожелание, когда они этого захотят. Все очень просто, Альмакор... Впрочем, у твоих коллег на вооружении есть и более изуверские способы принуждения. Например, «минирование». Привязывают в специальном бункере жертву к креслу, под которым установлено взрывное устройство. А провода от контактов детонатора выводят в соседнюю камеру, где ты будешь стоять с вытянутыми вперед руками. Соединяют контакты с каждой твоей конечностью так, чтобы взрывное устройство в бункере сработало, если ты опустишь руку или сойдешь с места. А стена, разделяющая вас, будет из высокопрочного стекла, выдерживающего взрывную волну, чтобы ты видел свою жертву... Вот так работают современные инквизиторы.

Неужели это — правда? Или этот тип решил пойти ва-банк и дал волю своей фантазии? Даже если он действительно — Всеведущий, это не значит, что он не может врать.

— Ты забыл добавить одно вводное словечко, Антон, — стараясь не выдавать своего замешательства, сказал я. — «Если». Если они меня схватят... А я не собираюсь даваться им в руки. К тому же, я смогу оставаться вне их подозрений столько, сколько захочу — ведь я знаю все их планы...

— А про меня ты забыл? — ухмыльнулся он. — Разве я не могу позвонить тому же Ивлиеву, едва за тобой закроется дверь, чтобы все рассказать ему? Или полагаешь, что мне не известен номер его личного мобильника?

— Ивлиев тебе не поверит, — процедил сквозь зубы я.

— Ничего, — ехидно осклабился он. — Я постараюсь быть убедительным. Тем более что мне будет нечего терять.

Я почувствовал, как моя спина покрывается холодным потом. Затем быстро сунул руку за спину, нащупывая за поясом рукоятку пистолета.

Я соврал Антону, сказав, что мне нечем орудовать, чтобы исполнить Условие. Собираясь на эту встречу, я предполагал, что оружие может мне пригодиться. Так оно и вышло.

Однако человек, стоявший напротив меня, не испугался при виде пистолета.

Он лишь понимающе покивал:

— Правильно мыслишь, Альмакор. У тебя нет другого выхода, кроме как убить меня. Иначе с моей помощью профилакты найдут тебя, куда бы ты ни спрятался от них. А раз так, то используй мою смерть с толком и не забудь после выстрела выразить заветное желание. Я даже догадываюсь, каким оно будет, представляешь?..

Пистолет в моей руке дрогнул и стал тяжелым и скользким.

А действительно, чего бы я мог пожелать? Вернуть людям смерть? Или мгновенно воскресить этого всезнайку, только выбить у него память о своем даре, как это было с Олегом?

Однако этот тип явно не боится получить пулю в лоб. Почему? Что он задумал? Может быть, на самом деле вообще все не так, как он мне преподнес? Нет ли тут какой-то ловушки? Может быть, он как раз и добивался того, чтобы я прикончил его? Может быть, именно в этом заключается истинное Условие нашего превращения в трехглавого бога?

И тогда я крикнул в отчаянии:

— Что ты ухмыляешься, подонок? Думаешь, ты загнал меня в тупик? И ты еще претендовал на роль Всевышнего? Ты, который способен на любую подлость ради достижения своих целей? Ты, который готов опуститься до шантажа лишь потому, что я посмел не согласиться с тобой? Ты напрасно думаешь, что у меня нет другого выхода. Нет, он у меня все-таки есть!

И я поднес дуло к своему виску.

— Зря, — с сожалением сказал Антон. — Это не выход, Альмакор. Это лишь увеличивает вероятность твоего поражения. Подумай сам: ты ведь не успеешь ничего пожелать, когда нажмешь курок, а значит, смерть твоя будет лишь кратковременной. И когда ты придешь в себя, Ивлиев и Гаршин уже будут здесь. А поскольку ты не будешь ничего помнить, то им еще проще будет инициировать в тебе дар Всемогущего... Нет, раз уж ты решил одержать верх над Профилактикой и надо мной, то тебе придется убить меня. Стреляй, Альмакор. Стреляй, а то будет поздно...

Неестественно улыбаясь, он нарочито медленно направился к столу, на котором стоял телефонный аппарат.

— Стоять! — в отчаянии крикнул я, но он и не подумал останавливаться.

Держа пистолет обеими руками, потому что руки мои тряслись, как у запойного алкоголика, я прицелился.

Антон снял трубку и принялся тыкать пальцем в клавиши набора, проговаривая набираемые цифры.

Это действительно был номер сотового моего шефа!

— Гад, сволочь, придурок! — закричал я. — Ты же сейчас умрешь навсегда! Я выстрелю и не буду тебя возвращать с того света! Потому что такая мразь, как ты, этого не заслуживает!..

— Давай, давай, — равнодушно откликнулся он. — Четыре... восемь... пять..

Оставалась всего одна цифра.

Но Антон почему-то задержал палец над кнопкой и сказал:

— А знаешь, почему мне не страшно, Альмакор?

Я тяжело дышал. Пот, струившийся по моему лицу, заливал глаза, но мне нечем было вытереть его — руки были заняты пистолетом.

— Я ведь все равно долго не протяну, — сказал он вдруг совсем другим тоном. — Рак... Врачи предсказали, что мне осталось несколько месяцев, не больше. Так что, выстрелив, ты меня спасешь от мучений. — Он вдруг хохотнул невесело. — Представляешь, какой дурацкий парадокс получается? С каждым днем мне будет все больнее и больнее, и я буду все дальше продвигаться по пути. Всеведения. Не исключено, что, когда меня совсем скрутит в три погибели, я буду знать ответ на любой вопрос. Только что в этом толку? Вот что самое скверное во всеведении: тот, кто знает истину, не способен донести ее до людей. В лучшем случае его осмеют, а в худшем...

Он вдруг замолчал и ткнул пальцем в последнюю цифру.

И тогда я выстрелил.

Но не в него, а в аппарат.

Пуля разнесла пластмассовый корпус вдребезги, и осколки ударились в стену, брызнув из-под руки Антона. Он побледнел, но умудрился не вздрогнуть.

— Браво, — нетвердым голосом произнес он. — Из тебя вышел бы отличный стрелок, Альмакор. Хорошо, что у меня этот телефон — не единственный.

И достал из кармана коробочку сотового.

И опять принялся нажимать кнопки вызова.

Ну что мне с ним делать?

Ранить в ногу или в руку, отобрать телефон, а потом привязать этого вшивого героя к креслу с кляпом в горле и уйти, надеясь, что он помрет здесь либо от потери крови, либо от истощения?

Ну, вот, сказал я себе. И ты докатился до садистских наклонностей. И не надо оправдывать себя тем, что, мол, с кем поведешься — от того и наберешься...

А потом я разозлился.

На этого фанатика, вознамерившегося во что бы то ни стало перестроить всю Вселенную. На себя, запутавшегося в моральных предрассудках и готового ради своих дурацких принципов выстрелить в безоружного. И на весь мир, который устроен так, что ради победы добра надо обязательно сотворить какую-нибудь пакость.

Я убрал пистолет обратно за пояс и сказал Антону:

— Ладно, гнусный шантажист, твоя взяла. Уголовщина на сегодня отменяется. Дай-ка мне мобильник, я сам поговорю с шефом.

Глава 19

Голос у Ивлиева был хриплым — видимо, звонок вырвал моего шефа из крепкого сна.

— Ардалин, — сказал он, когда до него дошло, кто звонит, — я тебе завтра яйца с корнем выдеру за такие штучки! Тебе что, рабочего дня не хватило пообщаться с начальником?

— Извините, Петр Леонидович, — сказал я. — Просто дело очень срочное, и я подумал, что...

— Короче, мыслитель хренов! — раздраженно перебил меня Ивлиев.

— Короче, я нашел его.

— Кого? — не понял Ивлиев.

— Того, кого вы ищете вот уже двадцать с лишним лет. Омнипотента. Всемогущего. Человека, который может сделать мир прежним.

Антон, стоявший рядом со мной, на мгновение удивленно вздернул брови и открыл рот, чтобы что-то сказать, но, дотронувшись до меня, расслабился.

Он узнал, что я задумал. И если ничего не сказал против, значит, все будет хорошо.

Несколько секунд в трубке царило молчание, потом мой шеф необычно тихим голосом осведомился:

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Ну и где ты его выкопал? — обыденно спросил Ивлиев.

— Места надо знать, — усмехнулся я.

— Слушай, не сношай мне мозги! — взорвался он. — Если нашел — молодец! Хотя лично я думаю, что это такой же засранец, как тот пацан из Ржева! В любом случае, тащи его немедленно в Контору за шкирку — и все дела! Сдашь оперативному дежурному, а завтра разберемся...

— Не могу, Петр Леонидович, — возразил я. — Знаете старый анекдот, как мужик медведя поймал? А тут не медведь, а Всемогущий! И он на вашу... то есть, на нашу Контору плевать хотел с высокой колокольни! Никуда он ехать не собирается, и разговаривать на эту тему с ним бессмысленно...

— Ты где сейчас? — спросил Ивлиев. — Он рядом с тобой?

— Почти, — нарочно туманно сказал я.

— Но ты знаешь его данные? Имя, фамилию, адрес?

— Знаю. Пока.

— Что значит — пока? — заорал Ивлиев. — Что ты мне крутишь морковкой перед носом? Ты можешь нормально доложить, что там у тебя за чрезвычайная ситуация?

— Могу, — спокойно сказал я. — Значит, ситуация такая. Имеется человек, который обладает суперспособностью творить чудеса. Именно он в свое время вычеркнул смерть из списка атрибутов нашего мира. И только он может вернуть ее человечеству. Но у него есть два условия. Никто не должен знать про его дар. В том числе и особенно — сотрудники и руководство Профилактики. Это первое. А во-вторых, он требует, чтобы вы немедленно передали ему через меня Ярослава Лабыкина. После этого он сотрет у меня все воспоминания о нем и отпустит восвояси. Но пока омнипотент не получит Лабыкина, он будет удерживать меня в качестве своего заложника. Вот и все. Профилакт Ардалин доклад закончил.

— А на хрена ему понадобился Лабыкин? — с подозрением поинтересовался шеф.

— Откуда я знаю? Может, он с ним сожительствует...

— Блин, и тут эти «голубые»! — посетовал горестно Ивлиев. — Ну и что ты предлагаешь?

— По-моему, если мы отдадим ему Ярослава, то ничего не потеряем, — осторожно сказал я. — Все равно от Лабыкина особого толка нет. Причем желательно не тянуть кота за хвост. Завтра Всемогущий передумает и пошлет нас всех подальше...

Ивлиев долго молчал.

Вот что значит — человек со сна. Моему шефу и в голову не пришло возмутиться тем, что человек, которому, по идее, должна быть подвластна вся Вселенная, не может сам вызволить Лабыкина из застенков Профилактики.

— Ладно, черт с ним! — наконец сказал Ивлиев. — Посмотрим, чем эта хренотень кончится. Ты хоть проверил этого типа на вшивость? А то, может, какой-то гомосек наплел тебе три короба туфты, а ты и уши развесил?

— Обижаете, Петр Леонидович, — сказал я. — Это самый настоящий омнипотент, ошибка исключена. И чудеса у него настоящие, не какая-нибудь лажа в виде цирковых фокусов.

— Тогда пусть че-нить сотворит, чтоб я тоже поверил, — вдруг жестко сказал Ивлиев.

Я растерянно оглянулся на Антона. Тот, полуприкрыв глаза, словно всматривался в глубь себя. Потом шепнул мне: «Скажи, пусть подождет».

— Минутку, Петр Леонидович, — сказал я в трубку и нажал кнопку отключения микрофона.

— Говори, — обратился я к Антону, — сейчас он нас не слышит.

— Твой босс вышел из спальни на кухню, чтобы не разбудить супругу, — сказал Антон. — Сейчас сидит в одних трусах за столом и смотрит в окно, из которого открывается вид на проспект. Движения по проспекту почти нет. Однако через две минуты на перекрестке забарахлит светофор, и черный «Мерседес» воткнется в бок желтым «Жигулям». Используй это, а я буду давать отсчет времени...

— Значит, так, Петр Леонидович, — сказал я в трубку, отпустив кнопку блокировки микрофона. — Сейчас Господь Бог устроит вам показательную аварию на перекрестке, который виден из окна вашей кухни. Черная иномарка столкнется с желтыми «Жигулями». Вы готовы наблюдать?

— Ну, готов, готов, — проворчал Ивлиев. — Только там сейчас ни одной машины нет — родит он их, что ли? Но ты ему это не говори, — спохватился он.

Антон дважды резко сжал и разжал пальцы обеих рук.

Значит, осталось двадцать секунд.

— Та-ак, — сказал я. — Внимание... Приготовиться... Старт!

Несколько секунд в трубке было слышно только сопение Ивлиева. Потом он воскликнул:

— Ох, черт! Ну и замочились, голубчики!

— Теперь верите? — спросил я.

— Что-то у меня все равно возникают смутные сомнения, — задумчиво произнес Ивлиев: — Разве ж это чудо — устроить ДТП? Откуда я знаю — может, он заранее подговорил своих дружков?

— И светофор из строя вывел, да? — укоризненно сказал я. — Петр Леонидович, не заставляйте Всемогущего сердиться. А то он сгоряча может такого натворить — всей планетой потом не расхлебаем!..

— Когда он хочет получить своего зассанца? — после паузы спросил Ивлиев.

— До рассвета.

— ...бнулся он, что ли? Сейчас уже три часа ночи! Или он думает, что я со сверхзвуковой скоростью летаю?

— А при чем здесь вы? — удивился я. — Вам достаточно позвонить в нашу Лабораторию и распорядиться, чтобы Ярослава выпустили за ворота, когда я подъеду. А уж я постараюсь успеть до рассвета...

— Не нравится мне все это, — заколебался мой шеф.

— Верьте мне, Петр Леонидович, — сказал я. — Я сделаю все, как надо. И тогда уже завтра сбудется то, о чем мы все мечтали.

— Как бы другое не сбылось: за что боролись, на то и напоролись, — загадочно проронил Ивлиев. — Ладно. Скажи этому своему импотенту, что мы согласны пойти ему навстречу. Но пусть он сделает свое дело не после того, как получит Лабыкина, а в тот момент, когда этот хренов уникум выйдет из Лаборатории. Скажи, что это — наше встречное условие.

— Секунду, — сказал я.

Вопросительно взглянул на Антона. Тот утвердительно кивнул.

— Заметано, — сказал я. — Правда, он надеется, что вы будете благоразумными, потому что он будет все видеть...

— Скажи ему, что Ивлиев никогда не был хитрожопым, — грубовато посоветовал голос в трубке. — И не надо пугать нас сказочками типа: «Не садись на пенек, не ешь пирожок»... А ты, Ардалин, постарайся сделать вот что. Пока будешь в своей памяти, запиши все, что знаешь об этом типе. Смерть — это, конечно, хорошо, но мы не можем допустить, чтобы этот тип безнаказанно разгуливал на свободе. Может, за тобой «хвост» пустить на обратном пути?

— Человек, от имени которого я сейчас говорю, возмущен вашими гнусными кознями, — сообщил я. — Он просит передать вам, что вы имеете дело не с каким-нибудь уголовником или террористом... И что его нельзя перехитрить или загнать в ловушку...

И отключился.

* * *

Улицы были пусты. Только изредка навстречу вспыхивали фары какого-нибудь возвращавшегося из ночного клуба или бара любителя «клубнички». А может, кто-то ехал из аэропорта, где встречал поздний — или наоборот, ранний — рейс. Или гангстеры творили свои делишки под покровом ночи.

Половина четвертого. В это время город словно вымирает. И если бы не радио, можно было бы подумать, что все человечество куда-то сгинуло до рассвета.

Я сморгнул, чтобы прогнать сон. Эх, надо было выпить кофейку покрепче перед выездом.

Покосился на Антона. Тот сидел рядом, прикрыв глаза и привалившись боком к дверце. Балдеет Всеведущий. Пользуется моим присутствием, чтобы впитать в себя знания о мире. Видать, даже внутренняя боль его отпустила, раз он такой довольный и умиротворенный.

— Интересно, — сказал я вслух, убавляя до предела слышимости музыкальную муру, которой потчевало ночных радиослушателей неугомонное «Авторадио», — когда с нами произойдет это, какими мы будем? И, кстати, как это должно реализоваться? Мы что — теперь всегда должны держаться друг за друга, все трое? Или мы превратимся в подобие сказочного дракона с тремя головами?

— Скоро сам все увидишь, — кратко отозвался Антон. — Не бойся, все будет гораздо проще, чем ты думаешь... Никаких сливаний в экстазе и прочих киноэффектов. Мы останемся такими же, какими были. За одним-единственным исключением. Мы уже не будем принадлежать этому миру, а, следовательно, он не сможет на нас воздействовать. А чтобы образовать Троицу, нам достаточно взяться за руки.

— А за ноги можно? — попытался пошутить я.

— Да хоть за... сам знаешь, за что, — грубовато ответил Антон. — Лучше прибавь скорость.

— А мы куда-то опаздываем?

Но мой спутник только молча сверкнул на меня глазами в темноте кабины, подсвеченной слабым светом приборной панели, и я догадался — так нужно.

— И все равно непонятно, — сказал я немного погодя» — Если мы останемся людьми со всеми прежними потребностями в еде, питье, воздухе... сексе, наконец, то как это увязать с твоим заявлением о том, что мир не будет воздействовать на нас?

— Ну, ты и зануда, Альмакор, — сообщил, ворочаясь на сиденье, Антон. — Успокойся, никто тебя не лишит ни жратвы, ни секса. Просто эти потребности станут для тебя как бы виртуальнами. Хочешь — удовлетворяй их. А не хочешь — все равно не умрешь... И вообще, не о том ты сейчас думаешь, Алик, совсем не о том...

— А ты о чем думаешь? — с вызовом поинтересовался я. — С чего начать перекройку нашего поганого мира?

Увлекшись разговором, я прозевал глубокую выбоину в асфальте, и машину тряхнуло так, что мы чуть не пробили головами потолок кабины.

— Вот черт! — выругался я сквозь зубы. — Кажется, я знаю, что надо сделать прежде всего. Чтобы все дороги в мире стали идеально гладкими.

— Понятно, — хмыкнул Антон. — А потом ты, наверное, сделаешь так, чтобы в мире не стало дураков, да?

— При чем здесь дураки? — не понял я.

— «У России две беды: дураки и плохие дороги», — процитировал он. — Нет, существует еще и третья: это когда дурак едет по плохой дороге.

— Ну, мы-то с тобой, надеюсь, не дураки? Или мы все-таки выбрали плохую дорогу?

Он покосился на меня:

— Что, все еще сомневаешься?

— А ты — нет?

— А знаешь, Алька, почему ты так долго упирался? Это вполне естественная реакция нормального, рядового человека на власть. Когда всю жизнь живешь, полагая, что от тебя ничего не зависит, то трудно свыкнуться с осознанием того, что теперь ты можешь делать с миром все, что хочешь. И когда такая власть достается человеку умному, то он прежде всего видит в ней не вседозволенность, а ответственность. Это — беда всех умных людей, Алик: они всегда чурались власти, потому что инстинктивно боялись ответственности за других людей.

— Спасибо за комплимент, — сказал я. — Только позволь уточнить одну деталь. До сих пор нахождение у власти было чревато еще и наказанием. И все властители страшились не ответственности за свои народы, а того, что однажды народ их свергнет и примется судить за то, что они натворили. А какая ответственность может быть у того, кто не может быть наказан в принципе? Совесть замучает, что ли? А есть ли совесть у Бога?

— И это ты тоже увидишь. Ладно, иди к черту со своими беседами о высоких материях. Что-то устал я сегодня, надо подремать чуть-чуть...

Он откинулся затылком на спинку сиденья и прикрыл глаза. Вскоре до меня донеслось явственное похрапывание.

Я выключил радио и покосился на приборную панель. Бензина в баке было маловато.

Заправиться, что ли, на всякий случай? Или вскоре нам уже не потребуется ни бензин, ни машина, и мы сможем передвигаться с помощью телепортации? Вот что надо было спросить у Антона, а не ударяться в философствования!..

Между прочим, если сейчас свернуть с проспекта вправо, то в пятистах метрах должна быть одна АЗС, про которую мало кто знает. Поэтому очередей там не бывает даже в часы пик.

Я взглянул на часы.

Успею. Будет нелепо, если человечество не получит Бога из-за того, что в моих стареньких «Жигулях» кончится бензин.

Я свернул к заправке и погнал машину, расплескивая зимние лужи, по плохо освещенной улице.

До поворота к заправочной станции было уже рукой подать, когда перед капотом мелькнул неясный темный силуэт, и я всем телом ощутил глухой удар бампером о какую-то аморфную массу.

Истошно взвыли тормоза, и нас с Антоном бросило головой в стекло.

— Что случилось? — спросил Антон, но я ему не ответил.

Я выскочил из машины и остолбенел.

На грязном асфальте, покрытом тонким слоем черной снежной каши, лежало чье-то скрюченное тело, и под разбитой головой расплывалась темная лужица.

Это был мужчина лет пятидесяти в куртке с капюшоном, небрежно наброшенной прямо поверх легкой футболки. Тонкие спортивные брюки, незастегнутые зимние сапожки на меху.

Склонившись над лежащим, я почувствовал запах алкоголя.

Видно, бедняга выпивал в компании, а водки, как всегда, не хватило, и его послали за добавкой в ближайший круглосуточный. Он так спешил, что не заметил машину на проезжей части. А может, и заметил, но из-за своего неадекватного состояния решил, что успеет перебежать дорогу...

Я безуспешно попытался нащупать у него пульс. Но сердце пострадавшего уже не билось. Он был мертв. И, если верить Антону, шансов на самовоскрешение у него не было. Ведь его сбил не простой смертный, а Всемогущий.

Позади меня хлопнула дверца, и голос Антона посоветовал:

— Ну вот, теперь ты можешь исполнить любое желание. Как насчет того, чтобы вернуть людям смерть? Или доставить сюда Ярослава, и тогда нам не надо будет никуда ехать.

Я покосился на него, и мгновенная догадка вспыхнула в моем сознании, словно это я был Всеведущим, а не он.

— Ты... знал? — спросил я. — Ты наверняка знал, что так должно случиться! Почему же ты меня не предупредил?

Антон пожал плечами:

— Во-первых, я ничего не знал. Я же спал, когда ты на него наехал!.. А во-вторых, ничего особо страшного не произошло. Если ты думаешь, что мир погибнет из-за этого тюхи-матюхи, то ошибаешься. В конце концов, он сам виноват, не так ли? Разве он не сам сунулся тебе под колеса, не соображая, куда лезет? Загадывай быстрее желание, дурачок!

Наверное, он был прав, но мне вдруг стало одновременно противно и страшно, когда я представил, чем закончится вся наша затея и какого именно Бога получит в нашем лице человечество.

— Заткнись! — огрызнулся я. — Сядь в машину и жди меня!

— Зачем? — глупо спросил он.

— Ты же Всеведущий, не правда ли? — скривился я. — Так догадайся сам...

Антон пожал плечами и послушно побрел к машине.

Пусть этот человек вернется к жизни — целым и невредимым. Прямо сейчас!

Мужчина вздохнул и открыл глаза.

Я тоже вздохнул — с облегчением.

Он заворочался и с трудом принял сидячее положение, тупо уставившись на меня. Потом дыхнул едким перегаром:

— Слышь, парень, а стольник где?

— Какой стольник? — обалдело спросил я.

— У меня стольник был — на ханку!.. Ты что — обокрал меня, паскуда?

Я с трудом переборол желание двинуть новорожденному по зубам.

Молча встал и пошел к машине.

Мужик позади меня, что-то бормоча и икая, ползал по грязной мостовой.

— Глупо, — прокомментировал Антон, когда я сел за руль. — Вместо того чтобы спасать этого пьянчугу, можно было решить наши проблемы. А теперь уже поздно... Кстати, запомни на будущее, Алик: в таких случаях исполняется только одно твое желание. Поэтому, прежде чем кого-то отправить на тот свет, заранее определись, чего ты хочешь этим добиться.

Я вмазал ему с левой, даже не успев сам сообразить, зачем это делаю.

Он слабо охнул и замолчал, хлюпая разбитым носом.

Потом сказал с иронией:

— Спасибо, Алик. За то, что напомнил мне про боль. А то я уж начал отвыкать от нее...

Больше мы не разговаривали до самой Лаборатории.

* * *

Вопреки моим ожиданиям, возле ворот Лаборатории нас никто не ждал.

Антон молчал, как-то странно съежившись на сиденье.

— Сиди здесь, — сказал я ему, открывая дверцу.

Площадка перед воротами была тускло освещена фонарем на будке охраны.

Я успел сделать только два шага от машины, как вдруг дверца в воротах открылась, и мне навстречу вышел Ивлиев. Он был в теплой куртке-дубленке, но с непокрытой головой.

Свет падал на него сзади, и поэтому я не мог разглядеть выражение его лица.

— Ну что? — будничным голосом сказал он, держа руки в карманах куртки. — Все в порядке?

— В смысле? — переспросил я.

— Где он?

— Кто?

— Хрен в манто! — вскинулся он. — Не придуривайся, Ардалин. Где твой Всемогущий?

— Петр Леонидович, — покачал головой я. — По-моему, вы так и не поняли, с кем имеете дело. Неужели вы надеялись, что я сумею скрутить его в бараний рог, надеть наручники, как какому-нибудь урке, и подать вам на блюдечке?

Ивлиев задумчиво сплюнул в снег и зачем-то растер плевок каблуком.

— Ладно, — сказал, внезапно успокоившись, он. — К этому мы еще вернемся. Значит, ты приехал за Лабыкиным?

— Именно так.

— А как насчет нашего условия? Выполнил его тот, кто послал тебя сюда?

Я пожал плечами.

— Он сказал, что — да.

Ивлиев поежился, словно ему внезапно стало холодно.

— Ну что ж, хорошо, коли так. Стало быть, теперь наша очередь дать ответ Чемберлену...

Он обернулся и крикнул кому-то за забором:

— Давайте его сюда!

Одна створка ворот медленно отъехала в сторону, визжа промерзшими сервомоторами. Словно должен был выйти не человек, а слон.

Ярослав ступал осторожно, словно опасаясь провалиться сквозь землю, припорошенную недавним снегопадом.

Одет он был так же, как и при нашей первой встрече. Вот только выглядел сейчас он как-то неважно. И почему-то шел, не произнося ни слова. А еще он явно старался не смотреть на меня, а тем более — на Ивлиева.

— Привет, Ярослав! — сказал я. — Как ты себя чувствуешь?

Лабыкин ничего не ответил. Он остановился в стороне от нас с Ивлиевым, словно опасаясь подходить ближе.

— Что это с ним? — спросил я своего шефа.

— Сейчас поймешь, — сказал Ивлиев и повернулся к Лабыкину. — Ну, что стоишь, как сирота на пепелище? Дуй в машину!

Передвигая ногами так, будто они были деревянными костылями, Ярослав по-прежнему молча побрел к «Жигулям».

Я наконец догадался, что происходит.

— Вы что, превратили его в зомби? — спросил я Ивлиева.

Ивлиев мне не ответил. Он что-то буркнул себе под нос, и лучи прожекторов залили ослепительным светом площадку перед воротами. Судя по всему, прожекторы были установлены на крыше Лаборатории.

Я инстинктивно прикрыл рукой глаза и поэтому не сразу понял, что произошло.

Когда зрение вернулось ко мне, Ярослав уже заваливался на бок, не дойдя двух шагов до машины. И одновременно с этим до меня донесся сухой щелчок выстрела за воротами.

Кожаная куртка на спине Ярослава была словно проткнута толстым шилом, и из этого отверстия била фонтанчиком темная жидкость, и снег под его ногами начинал темнеть.

Тут вновь раздались выстрелы, и на спине Ярослава возникли новые дырки. Он наконец упал, суча обеими ногами так, будто хотел убежать лежа.

Перед глазами моими все поплыло, и я усиленно заморгал, чтобы прогнать странную пелену.

— Зачем? — спросил я Ивлиева, не в силах сдвинуться с места. — Зачем вы это сделали?

— Надо же было проверить твоего Всемогущего, — ухмыльнулся шеф. — Вдруг он не выполнил своего обещания? А этот больной энурезом нам все равно не пригодился бы...

Дверца «Жигулей» распахнулась, и из машины вывалился Антон. Не обращая на нас с Ивлиевым внимания, он подбежал к Ярославу и склонился над ним.

— А эт-то еще что за фрукт-овощ? — осведомился у меня Ивлиев. — Кого ты с собой приволок, Ардалин?

— Убийцы! — крикнул Антон, распрямляясь. — Идиоты! Сволочи! Что вы наделали, гады?! Да вы... вы... вас надо убивать, как бешеных собак!

И он бросился на Ивлиева.

И снова с крыши Лаборатории грянул залп невидимых снайперских винтовок.

Антон словно запнулся на бегу и распростерся в двух шагах от Лабыкина. Пальцы Всеведущего скребли заснеженный асфальт, словно кто-то тащил его волоком, и он пытался зацепиться за что-то устойчивое.

— Раззява, — буркнул мне Ивлиев. — На хрена ты притащил сюда этого недоделка? Лишние свидетели нам не нужны, понятно?

— Понятно, — внезапно успокоившись, сказал я.

Глубоко вздохнул и, быстро вытащив из-за пояса свой «Макаров», разрядил его в грудь своему шефу. Раз, другой, третий...

Ивлиев переломился пополам и мешком рухнул мне под ноги.

Я думал, что меня сейчас тоже расстреляют, но в воздухе повисла мертвая тишина.

Тогда я швырнул пистолет как можно дальше от себя и подошел к Антону и Ярославу.

Сел между ними на снег и взял их за руки. Они были еще теплыми, так что трудно было понять, еще мертвы или уже опять живы Всеведущий и Вездесущий.

И тогда я загадал свое желание.

Глава 20

Она стояла в переходе между станциями метро. На ней была потертая кофточка грязно-красного цвета, в вырезе которой виднелись костлявые ключицы. Глаза у нее тоже были под цвет кофты и припухшие. Наверное, в последнее время она слишком часто плакала.

Ей было лет пятнадцать. Но если посмотреть в ее глаза, то ей можно было дать вдвое больше.

На груди у нее висела картонка, где большими корявыми буквами было выведено: «ПОМОГИТЕ, У МЕНЯ УМЕРЛА МАМА».

Однако люди только косились на нее, не замедляя шага: ничего особенного, подумаешь, девчонка просит милостыню в метрополитене большого города.

Когда я остановился перед ней, она посмотрела сквозь меня и уставилась в затертый множеством ног пол.

Я ждал, что она мне скажет, но она молчала, изредка пошмыгивая носом. Растрепанные волосы сосульками свесились на лицо, словно стремились закрыть его от моего взгляда.

Я и сам не знал, почему решил остановиться возле юной попрошайки. Я все равно не мог помочь ей, но, видимо, желание лишний раз убедиться в этом было сильнее меня. Значит, я все еще — человек. Только человеку присуща мазохистская склонность бередить заживающую рану.

— У тебя действительно умерла мама? — спросил я девчонку.

Она с вызовом глянула мне в глаза.

— Если вы не верите, то зачем остановились? Шли бы своей дорогой, как все!..

Ого, а ты, оказывается, ершистая девочка. Впрочем, в твоем положении это единственное — что тебе остается.

— Извини, — сказал я. — Согласен, я ляпнул чушь. Лучше задам тебе другой вопрос. Чем конкретно я мог бы тебе помочь?

Девчонка пожала худыми плечиками:

— Известно, чем... Подайте, сколько можете, и все такое...

— А если я способен на нечто большее? — прищурился я.

В ее глазах не появилось ни удивления, ни радости, ни страха. Только огромная усталость, какая обычно скапливается в душе годам этак к пятидесяти.

— А если я скажу тебе, что могу исполнить твое любое желание, чего бы ты у меня попросила? — продолжал я.

Злобная усмешка исказила ее лицо:

— Да идите вы!.. В гробу я видала таких прикольщиков, как вы!

— А ты не очень-то вежлива, — заметил я. — И к тому же, я — не прикольщик. Я ведь — почти что бог.

Она критически оглядела меня с головы до ног и устало оперлась плечиком на стену.

— Да? Что-то вы не похожи на Господа.

— А, по-твоему, я должен был явиться к тебе со сверкающим нимбом над головой и в сопровождении стаи ангелов? — усмехнулся я. — Боюсь, нам с тобой тогда просто не дали бы поговорить падкие на зрелища зеваки...

— Да ладно вам пороть ерунду, — сказала она, озираясь явно в поисках милиции — видимо, в голове ее в этот момент всплыли газетные статьи о том, как время от времени попрошаек-подростков похищает мафия, занимающаяся подпольной продажей человеческих органов для трансплантаций. — Никакого бога на свете вовсе нет, если хотите знать.

— Разумеется, — невозмутимо сказал я. — К тому же, я и не претендую на роль Всевышнего. Я не сотворял мир. И так получилось, что из всех качеств божьих мне досталось только всемогущество. Понимаешь? Возможность творить чудеса — любые.

Девчонка исподлобья покосилась на меня и отвернулась.

Потом тихо проговорила:

— Что ж, тогда сделайте какое-нибудь чудо, чтобы я поверила.

Сердце мое больно сжалось на миг.

Она была еще совсем ребенком, раз даже горе не убедило ее в том, что мир безжалостен и в нем не места чудесам.

— Ага, вот мы и вернулись к тому, с чего начался наш разговор. Так чего ты все-таки хотела бы — пусть даже в качестве проверки?

— А угадайте с трех раз!

— Милая моя незнакомка, — укоризненно сказал я. — Да знаю я прекрасно, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы твоя мама вернулась с того света так, будто ничего с ней не произошло. Живой и здоровой. Так ведь?

С каждым моим словом девчонка все больше бледнела и вжималась спиной в стену.

— В принципе, твое желание понятно и объяснимо, — безжалостно продолжал я. — На твоем месте любой захотел бы этого. В принципе, я мог бы воскресить твою маму. Но есть одна небольшая загвоздка...

Я старательно выдержал паузу, чтобы она спросила:

— Какая?

— Понимаешь, мой чудесный дар ограничен одним условием. Чтобы твоя мама ожила, я должен убить кого-то другого. Ну и кого, по-твоему, я должен отправить на тот свет?

Она задумалась лишь на секунду.

— А вы разве сами не видите? Да их полным-полно вокруг! Вот, посмотрите! — Она обвела широким жестом людской поток в переходе. — Девяносто девять процентов из этой толпы — подонки, сволочи и гады! Я стою тут уже пятый день! И знаете, сколько человек откликнулись на мою надпись на картонке? По пальцам можно пересчитать!..

— По-твоему, это сплошные негодяи? — возразил я. — Они просто не верят надписи на твоей картонке. Ведь в газетах пишут, что в метро просят милостыню исключительно мошенники. Что существует специальная мафия, которая заставляет стариков и инвалидов добывать таким способом деньги. И это тоже — правда.

Девчонка угрюмо слушала меня, опустив голову. А потом сказала:

— Вот и накажите этих гадов! Убейте кого-нибудь из них вместо мамы! Если вы действительно можете все...

— Нет, — сказал я с невольной горечью. — Я этого не сделаю.

— Но почему? — удивилась она.

— Потому что каждый имеет право жить, — сказал я. — Даже самый гнусный преступник. И я не хочу творить чудеса ценой чьей-то жизни...

Она вдруг сделала шаг вперед и попыталась ударить меня по щеке, но я вовремя перехватил ее руку. Глаза ее запылали искренней ненавистью.

— Ну и убирайся тогда на все четыре стороны! — выкрикнула девочка. — Пошел на …! Тоже мне, Господь нашелся! Ты вовсе не Бог! Потому что Бог должен любить людей и помогать им!

— С какой это стати? — ворчливо осведомился я. — Никому я ничего не обязан и не должен, понятно?

— А тогда на хрена ты вообще нужен? — вдруг спросила девчонка и, прежде чем я успел ответить, повернулась и, ссутулив угловатые плечики, побрела прочь по переходу.

«Постой! — хотел крикнуть я ей вслед. — Постой же! Ты же не дослушала меня! Думаешь, мне легко — видеть, как сука-жизнь ежеминутно и ежечасно втаптывает людей в грязь, перемалывает своими челюстями их судьбы, а я, способный изменить все одним словом — вынужден носить в себе проклятое всемогущество, как женщина — переношенный плод, и не сметь его применить?!»...

И я хотел броситься за ней вслед, догнать и прижать к себе, потому что этой девчонкой была не кто иная, как моя сестра Алка. Во всяком случае, лицо у моей собеседницы было точно Алкино. Такое, каким оно было в тот год, когда мы с ней потеряли родителей.

Но ноги мои напрочь отказались повиноваться, они становились все мягче и мягче, словно были пластилиновыми. Я с ужасом посмотрел на них и обнаружил, что вместо ног у меня действительно какие-то бесформенные столбы глиняного цвета и что они неуклонно растут, вознося меня кверху, и вот я уже достал головой высокий потолок, и он разлетелся на кусочки, не в силах держать напор прущей из меня энергии, и вот уже я стал стремительно возвышаться над городом, словно поднимался куда-то ввысь на невидимом лифте, и под ложечкой поселился ледяной страх, когда я осознал, что с каждым новым метром моего роста увеличивается вероятность того, что мои глиняные ноги не выдержат многотонного веса, и тогда я, такой большой и одновременно такой нелепый, обрушусь с огромной высоты на город, успевший превратиться в людской муравейник, и тысячи, миллионы жизней, оборвутся в один миг, но я уже не успею загадать свое самое заветное желание...

Я в ужасе завопил — и проснулся.

Немного полежал на жестком ложе, чтобы прийти в себя.

В стальной, грубо окрашенной двери камеры звякнул закрывающийся «глазок». Видимо, я кричал не только во сне, но и наяву, раз охранник, днем и ночью дежуривший по ту сторону двери, счел необходимым заглянуть в камеру.

Окон в камере не было, а свет должны были зажечь, когда я встану.

А я вот не буду вставать — зачем? Все равно нет никакой разницы, лежу я, сижу или расхаживаю по этой бетонной клетушке, свет в ней или тьма...

Откуда все-таки взялась в этом, столь похожем на настоящую жизнь, сне девчонка-попрошайка с Алкиным лицом?

А-а, кажется, вспомнил...

Когда я еще работал дежурным по станции метро, я частенько встречал девчонку в красной кофте с позорной картонкой на груди. Одно время она приходила на перрон, как на работу — каждый день, с утра до вечера. Только, в отличие от той, что мне сегодня приснилась, она никогда не плакала. И на мою Алку она не была похожа. Я с ней не разговаривал, но от женщин, работавших со мной в одной смене, знал, что мать у этой девчонки действительно умерла. Она работала кассиром в каком-то банке — всю жизнь, с утра до вечера. Банк был коммерческий, и его сотрудникам брать больничный не рекомендовалось. Зато платили достаточно, чтобы содержать двоих детей без мужа. Женщина умерла от внезапного сердечного приступа утром, когда собиралась на работу...

Девчонка простояла на нашей станции почти месяц. Потом, как это бывает в таких случаях, ее вытеснили профессиональные конкуренты. На ее месте обосновался юноша в военной форме без обеих рук. Однако он потерял руки не на войне. Он был студентом консерватории, но любил развлекать народ в подземном переходе, играя на скрипке. Он делал это не ради денег — ему нравилось, что, когда он играл, лица у прохожих становились светлее. Но однажды к студенту подошли двое и предупредили, что не любят одиночек-самозванцев. Парень пренебрег этим предупреждением. А на следующий день попал под трамвай... Когда он вышел из больницы, его нашли все те же двое и предложили зарабатывать не только на себя, но и на неких могущественных покровителей. Причем без всякой скрипки...

Ну все, хватит вспоминать прошлое. В моем положении следовало бы думать о настоящем да о будущем. Правда, что касается настоящего, то тут ничего интересного не наблюдается: тюрьма как тюрьма. Правда, обращаются со мной не как с убийцей государственного должностного лица, а, скорее, как с низвергнутым монархом.

Распорядок дня устанавливаю себе я сам, администрация в это никак не вмешивается. Хочу — буду спать двадцать четыре часа в сутки, а захочу — буду глаз не смыкать днями напролет, и никто меня за это не упрекнет. Кормят тут, как в санатории, и даже основные удобства имеются в виде небольшой ванной комнаты с душем и биотуалетом. Первое время я со злорадным любопытством ждал, как тюремное начальство решит проблему моего бритья — неужели не побоятся доверить мне бритву, пусть даже и электрическую? Однако они оказались умнее, чем я думал. Проснувшись в очередной раз, я нашел в ванной среди всяких флаконов и пузырьков тюбик с кремом-эпилятором.

И вообще, очень скоро выяснилось, что все операции по уходу за моей каморкой, пополнению туалетных принадлежностей и смене белья производятся, пока я сплю. Видимо, для надежности в мою еду подсыпают снотворное, потому что мне еще ни разу не удалось застукать обслуживающий персонал с поличным.

Конечно, я мог бы объявить бессрочную голодовку, но не видел в этом никакого смысла.

Я не хотел ни жить, ни умереть. Единственное, что мне теперь оставалось, — с тупым равнодушием принимать свою участь. Совсем как несколько лет назад, когда я сам обрек себя на затворничество. С той лишь разницей, что тогда меня никто не караулил, и я мог в любой момент перестать быть отшельником, а теперь — не могу.

Ловко это они все-таки придумали. Не стали опускаться до высшей меры. Гуманисты, чтоб их!.. Вместо этого упрятали меня под замок. Боялись, что рано или поздно я примусь творить чудеса, а для этого мне потребуется убить кого-нибудь?

Я ведь помню, как в ту зимнюю ночь, которая, казалось, никогда не кончится, Виталий Гаршин молча выслушал мой рассказ с равнодушно-вежливым лицом, словно ему каждый день приходилось выслушивать исповеди всемогущих, а потом спросил: «Скажи, Алик, а почему, убив Ивлиева, ты решил всего лишь вернуть в мир смерть? Ты ведь мог бы сразу сыграть ва-банк... сделать себя и Вездесущим, и Всеведущим, и Всемогущим — то есть полноценным богом, если так можно выразиться. Так почему же ты не сделал этого?»

И я сказал ему: «Антон тоже надеялся на это. Он знал, что нас ждет засада в Лаборатории и что ему с Ярославом суждено погибнуть в этой игре в богов. Но он не сказал мне ни слова об этом. По одной простой причине. Он был готов пойти на любую жертву, лишь бы я остался тем, кем мне было суждено родиться. Возможно даже, что его россказни про Троицу были выдумкой чистой воды. Бог должен быть один, и Антон знал это. Однако главная роль в той триаде качеств, которой должен обладать всевышний, отводится все-таки всемогуществу. Без меня Всеведущий и Вездесущий были обречены на роль обычных экстрасенсов. И только я мог менять этот мир. Ради этого Антон решил пожертвовать собой, хотя и знал, что я могу не оправдать его надежд. Однако он был таким же человеком, как мы с тобой, а человек всегда надеется, что все будет так, как он хочет...»

«Значит, ты гарантируешь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не пожелаешь убить кого-то, чтобы реализовать свой дар?» — спросил Виталий.

Я только усмехнулся. В тот момент у меня уже не оставалось ни сил, ни желания, чтобы как-то иначе отреагировать на этот нелепый вопрос.

Однако Профилактика, видимо, все-таки решила обезопаситься от сюрпризов с моей стороны. Без всякого суда и следствия меня упрятали в специально учрежденную для меня одного тюрьму. Все было тщательно продумано, чтобы, с одной стороны, не доставлять мне слишком больших неудобств, а с другой — чтобы я, паче чаяния, не мог воспользоваться своими способностями.

Все контакты со мной осуществлялись только через монитор, прикрепленный к потолку так, чтобы я не мог его достать. Он же служил телевизором, призванным скрасить мне унылое существование взаперти. Еду мне передавали через специальное окошечко в двери.

Все слишком гуманно — и в то же время бесчеловечно.

Лучше бы они казнили меня сразу, чем законсервировать в этой бетонной банке.

Потом я догадался, почему они пошли на это.

Они держали меня в запасе, как искусные картежники прячут козырь в рукаве. Может быть, я им никогда не понадоблюсь, но если такая необходимость возникнет, у них будет шанс обратиться ко мне за помощью.

Только что же это за случай должен подвернуться, чтобы они вспомнили обо мне?

Первое время они активно общались со мной — в основном, через Виталия, поскольку из всей Профилактики он был единственный, с кем мне было легко разговаривать. Будучи до мозга костей ученым, Гаршин, естественно, интересовался принципом действия и свойствами моего всемогущества. Как будто это был какой-то инопланетный артефакт. Наверное, если бы начальство позволило, он влез бы ко мне в камеру со всевозможными приборами и принялся бы просвечивать меня рентгеном, фотографировать мои внутренности и, возможно, пробовать на зуб. Хотя вполне возможно, он делал это, только с помощью всяких дистанционных средств.

Я особо не скрывал от него ничего. Собственно, мне нечего было сообщить ему по существу — я ведь и сам не знал, как и каким образом это происходит. Единственное, что я мог, — это выложить ему без утайки всю историю своей жизни. Наверняка он писал ее на несколько магнитофонов сразу, а потом все факты, изложенные мной, проверялись. Не знаю, дало ли это хоть что-то Профилактике...

Потом визиты Виталия постепенно прекратились, и я остался один на один со своими тюремщиками. Точнее — с самим собой, потому что стражи мои со мной не разговаривали — наверное, у них были строгие инструкции на этот счет. И с надоевшим телевизором. Окно в мир, так сказать. Несколько раз я пытался разбить его, швыряя в него всевозможные тяжелые предметы, но вскоре убедился, что экран закрыт очень прочным стеклом. Возможно даже — пуленепробиваемым.

И вот теперь я лежал, пялясь в темноту, и вяло размышлял о том, что мир действительно устроен в виде спирали. Потому что я вернулся к тому, что со мной уже было однажды: одиночество и полное нежелание что-либо делать.

Устроить, что ли, бунт для разнообразия?

А зачем? Чего я буду требовать от своих надзирателей? Смерти? Свободы? Возможности общаться с людьми? Или как можно больше развлечений?

Только ведь по-настоящему мне уже не нужно ничего из этого набора.

Даже если бы меня отпустили на волю, я все равно не сумел бы жить так, как жил до этого.

Словно то, что сидит во мне, тяжким грузом давит на меня, не давая возможности ни мечтать, ни дышать, ни радоваться жизни.

Ладно. Проживем еще один пустой день своей жалкой, ничтожной жизни. Если сейчас за стенами день, конечно.

Я не глядя нашарил на тумбочке пульт телевизора, на ощупь нажал кнопку включения.

Экран налился призрачным сиянием, и одновременно забурчал из скрытых динамиков голос диктора. И тут же бдительная охрана включила верхний свет — режим «объект бодрствует».

Ага, в стране сейчас все-таки утро, судя по тому, что идет одноименная информационно-развлекательная программа.

Напомаженная приторная ведущая беседует с каким-то хмырем в свитере о разведении комнатных цветов.

Долой!

Запустим-ка мы лучше автоматический перебор каналов.

М-да... По пяти каналам — крутые парни на крутых тачках гоняются друг за другом, не переставая стрелять, словно у них палец свело судорогой на спусковом крючке. По четырем другим — сериалы, герои которых никак не могут разобраться с двумя вопросами: кто кого любит и в каких родственных отношениях между собой они находятся. По «Культуре» волосатик во фраке сосредоточенно перепиливает скрипку смычком, в творческом экстазе закатив глаза; в промежутках публика взволнованно обмахивается веерами и кричит: «Гениально, Миша, безумно гениально!» А вот — ток-шоу. Участники говорят исключительно о вечном — то есть о любви. На этот раз — однополой. А тут — реклама... реклама... реклама...

О, наконец-то нечто оригинальное. То бишь новости.

Предстоящие выборы президента... Визиты, встречи, конференции... Забастовки... Теракт в Мадриде... Землетрясение и цунами в районе Папуа и Новой Гвинеи... Канадским заключенным стали выдавать презервативы с ароматом фруктов... 937 немцев установили рекорд для книги Гиннесса по массовому пению йодлем... Мосту Ампера на Суматре, который, между прочим, — памятник архитектуры, угрожает обрушение из-за того, что местные жители взяли привычку справлять малую нужду на одну из опор моста, и их моча разъедает камень...

Вот он, твой мир. Он живет, благополучно сходя с ума, и ему наплевать, что он целиком и полностью зависит от какого-то там Алика Ардалина. Ему вообще на все наплевать. Вот кто достоин звания абсолютного пофигиста!..

А вот интересно, что все-таки было бы, если бы человечество узнало, что Бог существует — хотя бы в виде Всемогущего? Стало бы оно лучше или хуже, если бы за каждым из них, ни на секунду не отвлекаясь, следил мой пристальный взгляд, от которого нельзя ничего скрыть? Или ничуть не изменилось бы после кратковременного потрясения?

Взять вот и объявить бы так, чтобы это дошло до каждого человека на Земле: «Вот он я, люди. Я — существую!» И в доказательство — парочку чудес позаковыристее. И что тогда? Все до единого сразу станут высоконравственными и устремятся к вершинам прогресса? Перестанут убивать, мучить, угнетать, ненавидеть друг друга? И все это только потому, что над ними будет некто, кто не даст им творить зло и оградит их от всех бед и несчастий?

Ха-ха. Наивная, прекраснодушная утопия — вот что это такое.

На самом деле вначале на Земле воцарился бы хаос. Перевороты в развивающихся и безвластие в развитых странах. Возможно, массовые антицерковные выступления, погром церквей и разрушение Ватикана. Очень вероятно — волна самоубийств по всему миру (в основном, это будут религиозные фанатики, которые придут к мысли, что в Бога отныне верить не имеет смысла: «Верить можно только в то, чего нет, а иначе это и не вера вовсе, а все равно что поклонение эстрадным певцам или кинозвездам; а разве можно жить без веры?»).

Кто-то, наоборот, ударится в слепое поклонение мне и будет готов превратиться в моего верного и бездумного раба.

Третьи же попытаются жить так, словно в мире ничего не произошло. «Если ты не вознаграждаешь за добро и не караешь за зло, — скажут они мне, — то это все равно, что тебя нет. Или ты обманываешь нас и на самом деле бессилен, так что от тебя ничего не зависит?»

Четвертые — в основном те, кто страдает от одиночества — увидят во мне этакую большую жилетку, в которую всегда можно поплакаться.

Найдутся и «самые деловые», которые будут стремиться использовать меня как личного советника по всем вопросам. Чтобы выведать тайны конкурентов и заглянуть в будущее. Чтобы узнать, какие акции подскочат в цене, а какие «обвалятся», во что лучше вложить деньги и как увильнуть от уплаты налогов...

А самые упрямые — наверняка из числа ученых мужей — откажутся поверить в очевидное и будут твердить, что речь идет о «чудовищном обмане народов», о «психотропной обработке населения», о «массовом гипнозе», на худой конец — о «кознях инопланетных пришельцев».

Но когда-нибудь это пройдет, мир постепенно «устаканится», и человечество свыкнется со мной как с неким дополнительным элементом окружающей среды, как будто я — просто очередное природное явление, нечто вроде второй луны на небе.

Что ж, это будет вполне закономерно.

Даже слепой от рождения, у которого вдруг открылось зрение, после первоначального шока привыкает к тому, что мир можно не только осязать и слышать, но еще и видеть.

А мне придется выбирать: или стать этакой всепланетной нянькой, готовой в любой момент прийти на помощь непослушным, беспомощным, сопливым малышам, или же оставаться глухим к мольбам людей о помощи, о заступничестве и о наведении порядка в мире.

И если в первом случае человечество перестанет быть цивилизацией, то во втором случае я стану никому не нужен, и однажды наступит такой день, когда ни один человек в мире не захочет обратиться ко мне.

И что тогда мне останется?

Правильно, сидеть сиднем где-нибудь на облачке (или на вершине Джомолунгмы, или на шпиле самой высокой телевизионной башни — это уж как мне заблагорассудится) и созерцать мирскую суету, как будто это еще один телевизионный канал, одновременно транслирующий миллионы, миллиарды фильмов с разным сюжетом.

Хм. Бог в роли зрителя — это круто!..

В бронированной двери громыхнуло, откидываясь, раздаточное окно. Ага, принесли завтрак. Как всегда — на подносике, все аккуратно — так, что любой ресторан позавидует. Не деликатесы, правда, но зато все высококалорийное и оч-чень полезное. «Кушать подано, Альмакор Павлович, садитесь жрать».

Может, объявить голодовку, чтобы постепенно уморить себя голодом?

Так ведь — не дадут, сволочи. Зафиксируют ремнями на койке и станут подкармливать из капельницы в вену. Или желудочный зонд применят. С них станется. Не хотят, чтобы я дал дуба по собственной воле. Вон, даже посуду мне подсовывают исключительно из стали и никаких колюще-режущих предметов — боже упаси! Ложкой, Альмакор Павлович, ложкой... Как в солдатской столовой.

Тяжко вздохнув, я забрал поднос с откидного окошка, дотащил его до тумбочки и без всякого аппетита расправился с одним из бутербродов. Потом поковырял ложкой омлет с зеленью, через силу проглотил полчашки кофе. Жаль, что сигареты мне не положены — заботятся о моем драгоценном здоровье. Хотя за время, которое я провел здесь, абстинентный синдром табакокурения все меньше дает о себе знать, но иногда хочется хоть чем-то отвлечься.

Можно было и не относить поднос к двери, но я знал, что на моих надзирателей это впечатления не произведет (однажды за несколько дней я накопил таким образом в камере целую груду подносов с грязной посудой и остатками еды, но меня никто не упрекнул в невоспитанности — просто-напросто, проснувшись в очередной раз, я обнаружил, что подносы забрали, пока я спал).

Ну и что теперь?

Посмотреть какой-нибудь фильм, что ли?

Я завалился на кровать и опять принялся щелкать пультом в поисках чего-нибудь интересного.

Внезапно по экрану пробежали полосы, а изображение и звук исчезли.

Знакомые симптомы. Переключение экрана в режим видеофона.

Так и есть: изображение возникло вновь, но теперь уже всю площадь экрана занимало лицо Виталия Гаршина.

— Привет, Алька, — сказал он, глядя на меня сверху вниз.

Как будто он был богом.

Если бы было можно, я бы не стал с ним разговаривать. Но по опыту прошлых переговоров я уже знал, что в таких случаях бесполезно пытаться отключить «телевизор». Для видеофонной связи, наверное, предусмотрена блокировка пульта. Хочешь не хочешь, а от дистанционного общения никуда не денешься. Принудительная трансляция, как это называется у связистов.

— Да пошел ты, — вяло откликнулся я, не меняя позы.

Гаршин не обиделся и не возмутился. Когда на тебя возложена функция парламентера, ты должен держать эмоции в узде.

— Вот что, — сказал он, — чтобы не терять времени напрасно, давай обойдемся без словесных дуэлей. Я понимаю, что у тебя есть веские причины ненавидеть нас за то, как мы с тобой обошлись. И я мог бы привести тысячу доводов в наше оправдание. Но сейчас я хочу, чтобы ты понял одно: случилось нечто такое, что делает все наши разногласия и взаимные претензии абсолютно ничтожными.

Виталий сделал паузу, видимо, ожидая моей реакции, но я молчал, и он продолжал:

— Я уполномочен официально заявить тебе следующее. Мы готовы выполнить любые твои пожелания — разумеется, в рамках наших возможностей. Если захочешь, то уже сегодня тебя отпустят на все четыре стороны. Понадобятся деньги или любые другие материальные блага — мы к твоим услугам. В общем, думай сам... Через час я свяжусь с тобой снова, и ты скажешь мне, чего ты хочешь. Пока.

Экран мигнул и, как ни в чем не бывало, принялся демонстрировать мне рекламные ролики по общероссийскому каналу.

Вот так номер!

С чего бы это мои бывшие сослуживцы так раздобрились? Ведь они наверняка не случайно решили превратиться в золотую рыбку, исполняющую мои заветные желания. Скорее всего им что-то нужно от меня взамен.

А тут и думать не надо — что именно.

Видимо, информация обо мне и о моих экстраординарных способностях просочилась в верха, а там решили приступить к эксплуатации «первой ипостаси Бога»: не пропадать же добру?!

Интересно только: чего они попросят от меня? Резкого увеличения валового внутреннего продукта страны? Оздоровления полуразрушенной экономики? Или ликвидировать политический кризис? А может, на кону стоит чья-то личная выгода?

В любом случае, гнусно все это и противно.

И ни на какие уступки Профилактике я не пойду. Пусть кусают себе локти, но я и пальцем не пошевельну, даже если меня попросят спасти людей, оказавшихся под угрозой гибели. Теперь уже — вполне реальной, а не разыгрываемой.

Кстати, надо бы просветиться насчет последних событий в стране и за рубежом — может быть, там отыщется какая-нибудь подсказка?

Я добросовестно изучил выпуски последних новостей по всем российским каналам, прихватил сообщения «Евро-ньюс», «Би-би-си» и других информканалов, насколько позволяло мое знание языков.

И ничего особенного, в принципе, не углядел.

Конечно, проблем и в мире, и у нас хватало. Стихийные бедствия, преступность, политические конфликты, застарелые и вялотекущие войны, выступления тех или иных народов против власть имущих — всего этого было в избытке. Но так было всегда, и усматривать в этом некую чрезвычайность было бы просто нелепо.

Ладно, подождем, что скажет Гаршин.

* * *

На этот раз он не воспользовался видеосвязью, а явился ко мне в темницу лично. Вид у него был сосредоточенный и мрачный. И в камеру он вошел один, а не с охранниками, как раньше.

Я даже позволил себе усмехнуться:

— Не боишься, что я кинусь, чтобы перегрызть тебе горло? Ведь от такого маньяка, как я, можно всего ожидать.

Однако Гаршин не был настроен шутить.

— Если честно, — сказал угрюмо он, — то сейчас это, наоборот, было бы желательно.

— Короче, — попросил я. — Что вам понадобилось от доброго дяденьки волшебника?

Он присел на край моей койки — других сидячих мест в камере не было — и, не отвечая, с ожесточением принялся тереть ладонями лицо так, словно умывался насухую.

Только теперь я разглядел, что лицо у Виталия серое, как застиранная простыня, под глазами набрякли мешки и что вообще он здорово сдал с того момента, когда мы виделись с ним в последний раз.

— Сначала скажи, чего ты хочешь, — наконец объявил он траурным голосом.

Я хмыкнул.

— Чего я хочу? — повторил я. — Странный вопрос...

— А все-таки?

Ладно, подумал я. Посмотрим, как ты сейчас запоешь...

— Хочу, чтобы меня не стало, — сказал я вслух.

Он вскинул голову:

— В смысле?

— По-моему, я говорю на русском языке, а не на суахили, — усмехнулся я. — Но если у тебя нелады с восприятием родной речи, могу повторить. Да, я хочу, чтобы меня прикончили. Или чтобы позволили мне самому покончить с собой. Никаких претензий к Профилактике иметь не буду — могу дать соответствующую расписку. Ну, что — можете вы исполнить это желание?

— Нет, — сказал он. — Все, что угодно, только не это...

— Почему же?

— Потому что сейчас ты позарез нужен нам, — медленно проговорил Гаршин. — Даже не нам, а всему человечеству. Так уж сложилось, что только ты можешь спасти нашу цивилизацию.

— Ага, — сказал я, — понятно. До боли знакомый сюжет. Близится неминуемый конец света, и только один человек на всей Земле может спасти планету. И что же стряслось на этот раз? Шальная комета? Нашествие кровожадных инопланетян? Угроза тотальной ядерной войны?

Однако Виталий и не думал обращать внимания на мое паясничанье. Сегодня он был серьезен, как никогда.

— Хуже, Альмакор, — сказал он. — Гораздо хуже. Если бы речь шла о том, что ты тут перечислил, поверь, мы бы не стали обращаться к тебе, постарались бы как-нибудь справиться сами. Хоть с инопланетянами, хоть с кометой... А эта угроза такова, что у нас нет иного выхода.

— Слушай, перестань говорить загадками, как герой дешевой мелодрамы. Ты же у нас — ученый, целый академик...

И тогда он рассказал.

По данным астрофизиков, Солнце вот-вот взорвется. Результаты последних наблюдений показывают, что температура ядра вскоре достигнет критической точки. Вспышки следуют одна за другой, и огромные протуберанцы отрываются от нашего светила, устремляясь в пространство, как раскаленные плазменные снаряды. К счастью, пока еще ни один из них не угодил в Землю — иначе она мгновенно лишилась бы атмосферы. Похоже, что в недрах Солнца началась необратимая термоядерная цепная реакция, которая обычно происходит в звездах перед их превращением в Сверхновые.

К счастью, говорил Виталий, информацию о предстоящей катастрофе удалось вовремя засекретить — тем более что на Земле существует всего несколько лабораторий, которые обладают достаточно сложной аппаратурой, чтобы получить точные измерения различных параметров Солнца. Правда, отдельные ученые уже пытались «просветить» общественность о грядущем конце света, но их вовремя нейтрализовали. Разумеется, без уголовщины. Просто-напросто высмеяли публично как мистификаторов и любителей нездоровых сенсаций. Все остальные пока молчат. Некоторые, правда, пустились во все тяжкие — кто запил, кто покончил с собой. Но об этом тоже мало кто знает, кроме родственников — тайная цензура печати, вновь запущенная на всю катушку, делает свое дело.

— Ты, конечно, можешь подумать, что мы зря засуетились, — сказал Гаршин, исподлобья глядя на меня. — Что все еще может обойтись и не надо поднимать панику... Если так, то вот тебе досье с результатами исследований и закрытые заключения академий наук разных стран. Почитай на досуге.

Он вытащил из портфеля пухлую папку и протянул ее мне, но я покачал отрицательно головой.

Сам не знаю, почему, но я ему поверил.

Если уж Профилактика решила воспользоваться моим всемогуществом, значит, угроза действительно реальна. А иначе вряд ли они решили бы предоставить мне полный карт-бланш и тем самым выпустить всемогущего джинна из бутылки...

— Когда это произойдет? — спросил я.

Виталий пожал плечами:

— Может быть, через несколько лет, а может быть — и завтра. Понимаешь, тут трудно дать точный прогноз. Вон, погоду-то до сих не научились предсказывать как следует, а тут — объект, который можно изучать только по косвенным проявлениям и у которого бог знает что творится внутри... Пока ясно лишь одно: процесс изменений Солнца развивается катастрофически и скачкообразно. При этом самое загадочное — то, что поток солнечного излучения пока остается в пределах нормы. Хотя, может быть, это и к лучшему. Ведь увеличение этого параметра даже на одну десятую привело бы к изменению климата на всей Земле, и тогда нам скрывать истину от человечества стало бы невозможно.

— Ну и что вы мне предлагаете? — спросил я. — Ты же знаешь, при каком условии реализуются мои способности.

Гаршин опустил голову.

— Знаю, — пробормотал он. — И руководство Конторы — да что там Конторы! всей страны! — знает... Просто другого выхода нет.

— Хотите сделать из меня убийцу? Не выйдет! Хватит уже с меня мокрухи!

— Алик, — нахмурился Виталий, — по-моему, ты не сознаешь, что в данной ЧС все прежние моральные стандарты не годятся. К тому же, никто не посмеет тебя осудить. Наоборот, мы окажем тебе всяческое содействие. И ты зря драматизируешь ситуацию. Посмотри вот, мы тут уже подобрали кое-каких... кандидатов. По каждому из них давным-давно плачет виселица, и если бы не наше гуманное правосудие... Одним словом, тут — закоренелые убийцы, маньяки, насильники. Выбрав кого-нибудь из них, ты не возьмешь греха на душу. Считай, что ты просто приводишь приговор в исполнение, вот и все.

Он достал из портфеля другую папку, уже не такую объемную, как первая.

Я взял ее и рассеянно перелистнул несколько страниц. С одной из них на меня глянула жуткая рожа, усеянная шрамами, с оскаленными зубами и выпученными глазами. В глаза бросились строчки из справки: «...а после убийства разделывал жертву, как тушу на мясобойне, и питался ее мясом...».

Я решительно захлопнул папку и вернул ее Гаршину.

— Не годится.

— Почему? — удивился он.

— Не помню, рассказывал я тебе уже или нет, но мои желания исполняются лишь тогда, когда убийство оказывает на меня сильное, почти шоковое воздействие. Сомневаюсь, что расправа над этими тварями вызовет у меня какие-то иные чувства, кроме глубокого удовлетворения.

— Да? Ну, ладно... Скажи тогда, кто нужен.

Я прикрыл глаза.

Разговор наш все больше смахивал на кошмарный сон. Как быстро все-таки люди приспосабливаются к новым обстоятельствам! Поверил бы я еще каких-нибудь пару месяцев назад, если бы мне сказали, что мы с академиком Гаршиным будем деловито выбирать жертву для убийства?

— А если я скажу, что мне вполне подойдешь ты? — осведомился я.

Виталий и глазом не моргнул. Лишь пожал плечами:

— Как скажешь. Возражать не буду.

Тоже мне, герой, готовый принести себя в жертву ради спасения человечества!

— Да ладно, живи, — махнул рукой я. — Может, ты будешь обижаться, но я почему-то предвижу, что твоя смерть не доставит мне особых огорчений.

— Спасибо за комплимент, — натянуто улыбнулся Гаршин. — Кстати, тебе вовсе не придется пачкать руки в крови. Есть такая штука, которая создает направленный электромагнитный импульс большой мощности, мгновенно останавливающий сердце человека. Этот приборчик называют «труподел», или «чистый убийца». Спецслужбы давно уже взяли его на вооружение.

Я усмехнулся:

— Думаешь, это что-то меняет по сути?

— Послушай, Алик. Я полагаю, что все технические детали можно будет обсудить позже. В любом случае право выбора... э-э... средств будет принадлежать тебе. Сейчас же необходимо решить вопрос в принципе.

Внутри меня образовалась странная пустота.

— Тебе нужен мой ответ прямо сейчас?

Виталий долго смотрел на меня, и я разгадал его невысказанную мысль: «А разве тут есть над чем думать?»

Эпилог

— Кто там? — спрашивает женский голос.

— Простите, но вы меня не знаете.

В принципе, на ее месте я бы не открывал дверь. Слишком часто в последнее время пишут в газетах и говорят по телевизору про маньяка-убийцу, который возникает то там, то тут, как исчадие ада, убивает всех на своем пути — и опять исчезает, чтобы появиться совсем в другом месте и продолжать убивать людей. Никто не ведает, откуда он взялся и зачем расправляется с невинными, беззащитными жертвами. Об этом не принято задумываться — маньяк ведь, что с него взять!.. Гораздо больше общественность интересует другой вопрос: почему бездействуют компетентные органы, которым положено обеспечивать безопасность граждан? Почему безжалостный убийца разгуливает на свободе и творит свое черное дело чуть ли не при свидетелях, а те, кто пытается задержать его, сами оказываются в отделении Профилактики и получают по шапке за самоуправство?

Вот почему с ее стороны было бы безумством открывать дверь незнакомому мужчине, хоть сейчас и не ночь на дворе.

Но она мне все-таки открывает и оказывается именно такой, какой я ее себе представлял — доверчивые карие глаза, застенчивые манеры, смешной пучок волос на затылке.

— Вам кого?

Из глубины дома тянет вкусными запахами. Где-то смеется ребенок и слышен еще один женский голос. Значит, дома они втроем — бабушка, дочь и внучка. Образцово-показательная семья. Может быть, на этот раз у меня все получится? Кажется, у нее есть еще один сын. Мальчик двенадцати лет. Наверное, с друзьями гуляет. Или загорает на пляже — тут ведь рукой подать до ласкового синего моря, которое почему-то именуется Черным. Что ж, значит, пацану повезло, в отличие от своих родных. А для меня это лишний укол в душу: как теперь он будет жить дальше, круглым сиротой? И так уже ему пришлось вдоволь хлебнуть горькой доли безотцовщины...

— Да я просто так, — говорю я. — Шел мимо, да вот что-то сердце прихватило... А таблетки забыл в гостинице. Может, у вас найдется что-нибудь из лекарств?

Для убедительности прижимаю руку к той стороне, где у всех людей должно находиться сердце.

У всех — но не у меня.

У меня-то его давно нет.

Иначе как объяснить то, что я уже потерял счет своим жертвам, а спасти человечество никак не получается?

Когда неудача постигла меня в первый, во второй, в третий раз, я считал, что все дело — в обстоятельствах. Что надо просто найти «правильную» жертву, и тогда чудо произойдет.

Но теперь, когда на моей совести — десятки бесполезно загубленных жизней, можно сделать вывод: дело не в том, что я выбираю не тех, кого надо. И, конечно же, не в том, что я утратил чудесный дар.

Просто я стал другим — не тем, каким был раньше.

А значит, бессмысленно продолжать бойню.

Я уже дал себе зарок: сегодня — или никогда больше.

— Конечно, конечно, — говорит женщина, устремляясь в одну из комнат. — Сейчас посмотрю... Валокордин вам подойдет?

Она так и не узнала меня. Немудрено: во-первых, прошло столько лет с тех пор, как мы с ней виделись в последний раз, а во-вторых, визажисты и медики Профилактики ежедневно меняют мой облик так, что я сам не могу узнать себя в зеркале.

— Подойдет, — говорю я, проходя вслед за ней и на ходу доставая пистолет. — Спасибо за заботу, Люда.

Она на мгновение замирает.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Ты не узнаешь меня? — говорю я, пряча пистолет за спиной.

Она резко поворачивается ко мне, и в глазах ее мелькает узнавание.

— Альмакор? — говорит она. — Откуда ты здесь взялся? Зачем?..

— Я так давно тебя ищу, — искренне признаюсь я. — И я все еще люблю тебя так же сильно, как когда-то. А ты? Ты ждала меня?

Вранье. На самом деле ее образ успел давным-давно выветриться из моей души. Единственное, чего я хочу добиться с помощью этой лжи, — чтобы она всколыхнула во мне хотя бы намек на прежние чувства.

Но лицо ее внезапно застывает, как маска. И она отводит глаза в сторону, вместо того чтобы кинуться мне на грудь.

— Да, — еле слышно говорит она. — Ждала. Но это было так давно, Алик... Ты прости, но прошлое уже не вернуть.

Я понимающе киваю.

Потом достаю из-за спины руку с пистолетом, одновременно взводя курок.

Я уже знаю, что из моей попытки хоть как-то пробить корку, запекшуюся на моей душе, опять ничего не выйдет.

Она не пугается. Она смотрит на меня, чуть склонив голову к плечу, и в глазах ее разрастается жалость.

— Бедный ты мой, — с душераздирающим сочувствием говорит она. — Так, значит, это про тебя сообщают по телевидению... Прости меня, это из-за меня ты стал таким.

— При чем здесь ты? — хрипло говорю я, и ствол впервые за последнее время дрожит в моей руке.

— Психиатры утверждают, что серийными убийцами становятся только те, кому не хватило в детстве любви. Ты рос без родителей, и любить тебя могла только я. Но я не сумела этого сделать. Прости, Алик.

Черт, зря она говорит мне это. Потому что вместо жалости к ней я испытываю только горечь и обиду.

— Молчи! — приказываю я. — Не надо ничего больше говорить, понятно?

Она поспешно кивает, а потом просит:

— Обещай только, что когда ты выстрелишь, то сразу уйдешь отсюда и больше никого в моем доме не тронешь. Обещаешь?

— Нет, — качаю головой я. — Мне придется идти до конца, Люда. У меня нет другого выхода.

Она делает движение, явно собираясь встать передо мной на колени.

Но я опережаю ее, и пуля разносит ее голову на множество отвратительных кровавых осколков.

Пистолет оборудован надежным глушителем, и за стеной должно быть не слышно выстрела. Ребенок по-прежнему заливисто смеется, и все так же ласково говорит что-то голос пожилой женщины. Той самой, которая когда-то кормила меня, когда я приходил к ним в гости.

Опускаю руку с пистолетом, не отрывая взгляда от распростертого на полу тела.

Несколько раз проборматываю ту заветную формулу, которую разработали специально для меня эксперты Профилактики.

Смотрю в окно, словно пытаясь понять по солнечному свету, изменилось ли что-нибудь в раскаленных недрах взбесившегося светила.

Потом достаю из кармана сотовый и звоню Гаршину.

* * *

Сегодня Альке не везло. Он старался нырнуть как можно глубже, но ни одной приличной рыбины так и не встретил. Опять мама поднимет меня на смех, подумал он, выныривая в очередной раз и отплевываясь от соленой воды, попавшей в загубник маски.

Проклятое солнце, с каждым днем печет все сильнее и сильнее! Наверное, из-за него вся рыба ушла с нагревшегося до температуры горячего чая мелководья в прохладные морские глубины.

Ничего не поделаешь, придется возвращаться домой с пустыми руками. Тем более что есть хочется так, что живот сводит судорогой. Утром-то времени и желания хватило только на стакан «пустого», как говорит мама, чая, а сейчас уже, судя по тому, что солнце торчит почти в середине белесого, словно выцветшего неба, часов двенадцать, не меньше.

А надо еще тащиться по жаре — сначала все время в гору по узкой тропинке, между серых голых скал, на которых любят нежиться на солнце змеи, потом — через поле с низкорослой, выжженной на солнцепеке травой, которая больно колет голые ноги, а потом — пройти почти две улицы поселка, который словно вымер в это время дня и ничего интересного для двенадцатилетнего мальчишки не представляет. Приятели все куда-то разъехались в этом году — почему-то в последнее время стало модно уезжать на каникулы от моря куда-нибудь на север, где климат попрохладнее. Если бы не маленькая сестренка, они с мамой тоже куда-нибудь уехали бы. А теперь пропадай тут, как проклятый, и если раньше хоть подводная охота выручала, то теперь и на нее нет никакой надежды...

Уже поднимаясь по тропинке, Алька вспомнил, что забыл разрядить ружье для подводной охоты — настоящий «Рейнметалл», подарок мамы на прошлый день рождения, предмет зависти всех дружков.

Но при мысли о том, как он будет возиться с тугой пружиной на солнцепеке, обливаясь потом, мальчик мысленно махнул рукой: дома разряжу.

Тем более что ружье лежит в рюкзаке, и если даже случайно выстрелит, то гарпун всего лишь пробьет брезентовое днище. А может, и не пробьет... Проклятый рюкзак, как он врезается в плечи своими лямками! Или это от того, что я опять обгорел и кожа слезает?..

Когда до дома оставалось рукой подать, Алька взбодрился и зашагал быстрее.

Ничего, сейчас он напьется холодной, прозрачной, как слеза, воды из холодильника, а потом мама, которая наверняка уже успела приготовить обед, накормит его чем-нибудь вкусненьким.

Он толкнул дверь, которая почему-то оказалась открытой, и ворвался в дом, на ходу освобождаясь от надоевшего рюкзака.

Ринулся на кухню, откуда доносился манящий запах еды.

— Мам, я при... — начал было он, но в кухне никого не оказалось.

Кастрюля вовсю кипела на плите — так, что суп переливался через край.

Странно. Такого безобразия мама раньше никогда не допускала.

Только теперь до Альки дошло, что в доме подозрительно тихо. Не слышно ни Наташки, ни бабушки, ни мамы. Куда они все могли подеваться?

Он метнулся из кухни к маминой спальне, которая располагалась на первом этаже.

И уже собирался открыть дверь, когда взгляд его упал на пол, и он застыл, словно невыносимая жара вокруг сменилась антарктическим холодом, который превратил его в ледяную статую.

ИЗ-ПОД ДВЕРИ В КОРИДОР ВЫПОЛЗАЛА СТРУЙКА СВЕЖЕЙ КРОВИ!

— Мама! — крикнул что было сил Алька.

— Не стоит кричать, малыш, — сказал за его спиной чей-то голос. — У тебя больше нет мамы.

Высокий мужчина с осунувшимся бледным лицом стоял позади Альки, и в его руке был большой черный пистолет.

— Вы кто? — спросил Алька, невольно пятясь. — И что вы тут делаете?

Он еще не успел договорить, а страшная мысль уже обожгла его: «Убийца! Тот самый маньяк, про которого недавно рассказывала бабушка!»

Мужчина почему-то остановился как вкопанный, не доходя до мальчика нескольких шагов.

— Как тебя зовут? — спросил он странным голосом.

— Альберт, — сказал Алька, хотя обычно он не любил, когда его так называли.

— Но мама тебя называла Алькой, не так ли? — спросил незнакомец.

— Откуда вы знаете?

— А сколько тебе лет? Десять?

— Двенадцать... скоро будет.

— Вот черт! — произнес упавшим голосом человек с пистолетом, не сводя с Альки глаз. Потом в его лице что-то дрогнуло. — Неужели?.. Хотя — похож, очень похож... Что ж, давай прощаться... сынок, — сказал он, поднимая руку с пистолетом. Потом вдруг скривился в непонятной гримасе. — Блин, во парадокс, а? Никогда с тобой не виделись, а не успели встретиться — как уже пора прощаться...

Алька почувствовал, что ноги его натолкнулись на что-то, лежавшее на полу.

Рюкзак, вспомнил он. И ружье, которое он не успел разрядить.

— Зачем? — спросил он дрожащим голосом. — Зачем вы это делаете? За что вы убиваете всех подряд?

— Это долго объяснять, Алька, — спокойно сказал мужчина. — Короче, скоро нашего Солнца не будет, и тогда наша Земля и все мы перестанем существовать. А я могу не допустить этого только таким вот жутким способом. Ты не бойся, тебе не будет больно, ведь я...

И тогда Алька в одно мгновение выдернул из рюкзака «Рейнметалл» и, плотно зажмурив глаза, нажал на спусковой крючок.

Вокруг на мгновение стало тихо, а потом что-то тяжелое со стуком обрушилось на пол, словно незнакомец мгновенно превратился в скелет.

Ружье выпало из рук мальчика, и он провалился во тьму.

Когда он пришел в себя, ему показалось, что ему все это приснилось. Просто он перегрелся на солнце, и сейчас окажется, что он лежит на горячем песке пляжа возле моря.

Однако едва он открыл глаза, взгляд его натолкнулся на чью-то ногу в грубом башмаке, неизвестно откуда взявшуюся в его поле зрения. Нога подергивалась неестественной крупной дрожью, словно ее сводило судорогой.

Алька с трудом сел на полу и протер глаза, которые почему-то резало, словно в них попал песок.

Мужчина лежал навзничь, уставясь широко открытыми глазами в потолок, и из груди его торчала стрелка-гарпун. Пол под ним был окрашен красным, но было непонятно, то ли это кровь, вытекавшая из-под двери, то ли это успело натечь из раны незнакомца.

Он был еще жив, но по лицу его нельзя было сказать, что он испытывает боль или страх. Он почему-то, наоборот, улыбался окровавленным ртом.

Алька бочком подошел и встал рядом с ним, из осторожности стараясь держаться подальше, чтобы раненый не сумел дотянуться до него.

И тогда он увидел, что губы мужчины что-то шепчут. Напрягая слух, он сумел разобрать:

— Солнца... не будет... я... не... смог...

Внезапно словно кто-то выдернул из него тот стержень, на котором держалось его тело, и тогда голова его откинулась набок, и он замер неподвижно.

Алька машинально оглянулся на окно, за которым по-прежнему светило яркое солнце.

— Псих какой-то, — с трудом шевеля губами, сказал он. — Как это его может не стать?! Это же Солнце! А Солнце будет всегда! И оно никогда не взорвется!..

Что-то вдруг запиликало за его спиной, и, вздрогнув от неожиданности, мальчик резко обернулся.

Звук доносился от мертвеца, и Алька догадался, что это всего-навсего звонит сотовый телефон в кармане человека, которого он убил.

Осторожно, словно боясь разбудить хозяина телефона, он наклонился и вытащил аппарат из кармана пиджака.

Поднес к уху и нажал кнопку ответа.

Незнакомый мужской голос с радостным возбуждением крикнул так, что Алька чуть не оглох:

— Алька, получилось!!! Я не знаю, как ты этого добился, но буквально несколько минут назад все пришло в норму! Так что ты — просто молодчина! Давай возвращайся, мы очень ждем тебя!.. Почему молчишь? Ты меня слышишь?

— Слышу, — тихо сказал мальчик.

1

Тут мой герой либо лукавит, либо просто забыл, что источником вдохновения для него стал интернет-сайт «Страничка bobmen'a», где изложены юмористические правила пользования метрополитеном (см. http://game.moris.ru/~bobmen/yumor/met.htrnl). — Здесь и далее прим. автора.

2

История эта скорее всего относится к разряду семейных баек, потому что звезда Альмакор в звездных атласах не числится.

3

Разумеется, номер этот в нашей реальности принадлежит совсем другим людям, так что не советую звонить по нему, чтобы пытаться проверить истинность рассказа Алика Ардалина.

Content

Владимир Ильин
Профилактика

Пролог

Часть I КРУГОВЕРТЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть II ПРОФИЛАКТИКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

1