Иz Евгений

Некоторые виды размножаются пиздежом

Евгений Иz.

Некоторые виды размножаются пиздежом

Часть 1.

Потомственный Маргинал

В этой жизни я вместе с многими. Я был миллионером, безработным, отвисал на дурке, печатался в прессе. Это крутой Пресс. Я всегда видел, что происходит вокруг меня. Какая-то хуйня забирала меня больше – какая-то меньше. Я адаптировался вместе с многими. После безболезненного отделения Украины все её болезни повылазили наружу. Я тоже охуевал с этих неповторимых миллионов, деньги вдруг стали вырождаться, а попс стал единственной любовью для всех. Мне никогда не нравилось греть яйца на одном доходном месте; может быть, поэтому я последнее время считаю каждую ебучую копейку, чтобы жить. Средний читатель, ты меня поймёшь. Ни для кого не секрет, что морали больше не стало, остались только засаленные жаркими руками декорации. Те хитрожопые пиздаболы, что вовремя выебнулись и добрались к власти, теперь заняты материальным накоплением и, как всегда, видели ближних своих на хую. Государство – это те, кто сегодня хапает охуевшей здоровенной ложкой откуда только можно. Добра и зла нет, есть только зловонная стабильность и хитровыебанный прогресс, а всё, что материально, – абсолютно всё это, – можно купить. Это не сложно, надо только совершить Работу. Я свою всё ещё делаю – чем дальше, тем лучше. Это – повод моему оптимизму, когда я выхожу на уродливые улицы ещё одного голимейшего города, так похожего на мой родной; когда я вижу в толпе страх и самоунижение; когда пьяные пролетарии с пустыми карманами валятся на лёд с расстёгнутой ширинкой; когда каждого третьего можно недорого купить вместе с его говном; когда никто ни во что не въезжает и все тупо проедают жизнь. Вот в такой обстановке приходится работать. Послушай, средний читатель, ведь социализма больше не будет, даже города переименованы. Украина вертит перед ЕЭС своей голой жопой, но для европейцев это всего лишь стриптиз. Супружеское ложе маячит где-то во вневъебенном будущем. Мировой капитализм знает только одно – собственность на любую форму материи. Не продашь – не наебёшь, в ином случае всё в момент дербанится на части. Я просто наблюдаю, что происходит на Земле (уже подербаненной), пока я тут развиваюсь. Всё так странно устроено – есть от чего прихуеть. Хотя бы и от себя самого.

Я, например, родился в ебучей зоне угледобычи и вырос в семье директора шахты. С детства у меня всё было заебись. На учёбу в школе я положил хуй, как только въехал, что мне нечему научиться у людей, называющих себя учителями и преподавателями. Я сам по звёздам – Лев и между мной и отчимом всегда была дистанция. Отчим почти никогда не наезжал. С первого дня его появления в нашем доме, я понял, что этот тип будет нас содержать, – а было мне тогда лет десять. Мой папаша умер видным деятелем Горкома и через два года появился энергичный директор шахты. Мы же с сестрой отвязывались – каждый в свою сторону. Со временем меня всё это до того заебало, что я решил прыгнуть с седьмого этажа. Прыжка не состоялось, зато я стал притарчивать на такой вещи, как план. Я уже заканчивал школу, – экзамены покупал отчим, – и как минимум дважды в неделю я напивался манго или накуривался до оебунения. Это был конец 80-х, корчи новой волны. В моей комнате мы с другом устроили минипритон, где и торчали, исследуя клей и колёса, пока нас не спалила мама. С сестрой у меня были особые фишки – мы были заодно, но после того, как я её выеб в неполные 13 лет, она отдалилась, занимаясь только заманиванием подходящих юных и не юных самцов. Короче говоря, сестра моя сразу приняла в этой жизни роль пожирательницы сердец. Если она обзывала меня при случае мозгоёбом, то я говорил ей, – а ты манда бешенная. Так я царствовал на исходе своего детства. Родители не трогали меня, и вообще – не могли врубиться, чего мне надо, поэтому опасались узнать какую-нибудь мою «правду». Однажды я удолбался нехуёвой кашей и меня угораздило угнать у собственного дяди (он – главный архитектор города) «волгу», которую я слегка разъебурил о телефонную будку прямо напротив мусарни. Дядя и отчим не раз вытаскивали меня из разной хуйни с мусорами, но я воспринимал это как само собой разумеющееся.

А потом покатили эпопеи с выставлением госимущества. Супернаглые кражи, когда киоск чистился за спиной у патрульного «ГАЗа». Ширка порой творила чудеса. Ихтиандр, Шерлок и я как-то в конце лета вмазались, чуть позже накатили по горсти транков, и в девять вечера, слушая каждый шорох за километры, предоставив всё в руки фортуны, влезли со стороны проезжей части в окно золотой мастерской на третьем этаже «Дома Быта». Вылезли с ломом и пошли к Суме, скинуть всё это. Идём, а нас прёт – ебать-копать, родной город не узнаём, заруливаем в частный дом – воды попить, в десять вечера без делов, а хозяев нет. Взяли бабки, магнитофон и пошли. Маг по дороге утеряли. Когда возвращались от Сумы – патруль нас выцепил у того же дома, где маг пизданули. Обыскали, у Шерлока только машину нашли, повыёбывались, потом отпустили. Ихтиандр вообще был тип – ехал из Харькова в автобусе под молоком и бухой к тому же, и увёл у водилы из пиджака лопатник да ещё у бабы какой-то сумку со шмотьём – итальянские сапоги на меху. Вышел не на своей остановке, тормознул тачку и поехал дальше. По пути накурил водилу, они заехали в какой-то хуев колхоз вместо родного города и их там прищемили мусора. Ихтиандр загрузил мента, а потом съебался. Говорит, полпути по трассе с чемоданом, набитым обувью пиздячил. Сума под паркопаном ходил летом колядовать. Всё честь по чести, с балалайкой запёрся к кому-то и начал «Группу крови» лабать, «сею-сею-посеваю, пожелай мне удачи в бою». Не поняли его хозяева, Сума хозяина ухуячил своей балалайкой, забрал вазон пластмассовый, с конфетами, и ушёл. Потом, как цыган с маком наебали – это отдельный пиздец. Нам головы пообещали поотрезать. А раз нажрались колёс и ночью залезли в аптеку. Прихватили препаратов, только выходить – встречаем в этой же аптеке Солому – Соломатина. Он говорит нам, – я с КПЗ сбежал только что, и в аптеку защемился, джеф нужен. Мы смотрим – а у него глаза в темноте горят и губы синие, как слива. Короче, мы шли по центру города и ещё волокли на себе отъехавшего Солому. А Солома всю жизнь был на сплошных подрывах. Мы завалили к Шерлоку домой, у него предки на дачу свалили. Добавили ещё по феназепаму, а потом сели в карты играть. Пока играли – Солома в спальне стал сдыхать. Шерлок в кипиш, кричит – на хуй мы этого пидара волокли. Вызвали скорую. Говорим коновалам – тип какой-то зашёл и упал тут, не дышит. Медики забрали его, но Солома кончился по дороге в реанимацию. А Сума через год ослеп от какой-то хуйни. Приблизительно в это же время я совершил косвенное убийство. Стоял я с одним левым знакомым у него на балконе, на шестом этаже. Со мной была хорошая шмаль и я раскумарился с этим типком, а потом давай его грузить на всякие темы, – в принципе, под кайфом все темы катят как одна – самая хитрая и волшебная. Тут из подъезда прямо под наш балкон выходит какой-то мужик. Я говорю типу – смотри, судьбе было угодно, чтобы наверху оказался ты, неважно, что ты поднялся по лестнице, важно, что он – внизу, по большому счёту. Въезжаешь? Всё символично до опизденения. Тебе – карты в руки… Короче, прочесал я типу в этом духе, он сразу взял откуда-то полкирпича – и вниз. Мужику по черепу – еблысь! Тип этот смотрит на меня, как на пророка, и улыбается. Я на измену. Говорю, ты меня не видел, долбоёб – и съёбываться. Внизу люди пособирались, мужик лежит готовый, я тихо из подъезда выполз и потерялся. Потом узнаю: мужика – на кладбище, типа – в колонию.

Я продолжал удалбливаться, влюбил в себя одну врачиху молодую и покатил недорогой морфин. Потом врачиха стреманулась, я в порыве ревностного торча бегал со скальпелем за кем-то по больнице. Потом не без участия врачихи я попадаю на дурку. Там – друзья детства и гашиш. И я въезжаю, как всё меняется вокруг и во мне самом. Я врубаюсь, что уже не могу просто торчать, да и не только я. Начинается самовыкупание и выкупание такой фишки, как вещество. Я выхожу из дурдома и застаю семейную ситуацию: сестра уезжает непонятно с кем в Москву, маман борется с супермигренью лошадиными дозами транков, а Ихтиандр уже сидит. Снова тасоваться по прежним движениям – я не вижу смысла. Средний читатель, я уверен, что на моём месте ты поступил бы точно так же. А я не поступил никак. Год я не торчал, выкупал всё на обычняке. Потом появилась синтетика и какое-то время я нагонял себя на охуевших оборотах. Как Карлсон – с винтом. Я прошёл градации и миллион иной иллюзорной еботни. На магической дате своей жизни я побывал Митрахристом и носил свой нимб на шее. Короче, дорогой средний читатель,

Прошёл вагон времени.

Моя сестра 18-ти лет всё таки съебалась в Москву; через два месяца она была уже в Акапулько замужем, а через год её там убили вместе с мужем. Друг детства Шерлок со своим вечным передозняком в свои вечные 24 года прописался на кладбище, а я жил в новом городе. Любой город похож на прочие, и в любом городе можно выкупить его гнилой расклад. Я понял схему города – от дна и до самой пробки. Мне было интересно:

– Расскажи, как ты представляешь себе свой город. Все районы, всю мифохуемотину местную, транспортные линии, все садки, колорит, – если есть такой. И фуфло не двигай, по-честному.

Все людские скопища одинаковы. В некоторых всё устроено по уму и по делу с самого начала. А вообще – «город наш небольшой, все обо всём всё равно узнают, каждое четвёртое ебало – чуть ли не родное. Такая хуйня». И катит лента образов: точки таксистов, мусарни, базар-вокзал с фонтаном, юные шалавы на конечной остановке, зады гостиниц, цивильные коридоры, полигоны бытовых отходов, блатное отвисалово, пятаки, хаты, русло системы, нарсуды, ходы аэропорта, уверенная в своём небытии алкачня, тупейшие лоходромы и странные пидары в зассатом переходе.

Я вникал в экономику: всё эквивалентно всему, целиком и полностью. Ебучий рот! В бухгалтерии вот уже который год используются такие обороты, как «нематериальные активы». Если моих активов хватило на раскумарку – я дам тебе пыхануть, средний читатель, пойми. Охуеть можно с того, как в мире всё зажимается. Бля буду, если здесь не жмут даже то, о чём мало петрят – к примеру, право на сознательный акт или честный интеллектуальный ход. Знаешь, средний читатель, полный мудило тот, кто считает, что есть лове, деньги – и всё остальное. Это заблуждение, хотя мне – поебать, кто во что не втыкает.

И всё так шло, шло. Где-то меня любили до усерачки, где-то укрывали в три пизды. Не бздеть – это стало моим первейшим правилом, и я не терял время даром. В конце концов я не стал никем, но купанул, кем же был всегда. Для этого пришлось я хуею как измениться.

Всё поменялось и всё осталось по прежнему – однохуйственно. Я жил. Всё случалось к лучшему, и это при том, что по-любому выкатывало – «всё хуйня». Большая хуемотина всё это приключение. В этом есть особый, отгороженный кайф. Чистый и вечный. Не думай, средний читатель, ничего плохого, на хуй я тебе соли не насыплю, залупаться – не в моих свойствах, да и кипиша никакого не будет, всё будет ништяк. Ты пойми – вся эта хуйня вокруг и есть вечность, та же самая вечность. Купани это дело и всёхуй!

В общем, протасовался я там и тут, и приметил, что я не один такой. Существуют варианты по моему типу и признаку. Я жопой чуял – иначе и быть не могло. Иногда покажется, что одиночество – это всё, пиздец. Я постоянно исследовал сам себя, пас и припасал, и людишек тоже каких только не встречалось. У каждого – чуть ли не свой вселенский расклад, каждый – чуть ли не очко мироздания. Такой наив лезет порой хуй знает откуда, такая тупейшая ложь стоит за всеми этими ёбаными святынями. Неправда, средний читатель, неправда, прогон и маразм, а за всем этим – часть моей жизни, положенная на выкупалово. Один мой коллега прогорел на тупом деле, как я понял, специально слажал и теперь мотает на зоне. Устроился там, выпадает вовсю. Зона же живёт, как организм. Меняются поколения, с ними меняются мелкие фишки, а люди как жили за колючкой, так и живут. И там въезжают, что слово «Воля» – пошире будет неохватных километров Родины со всем её ширпотребом, «Воля» – это что-то глубоко внутри и так круто, что ну его на хуй терять своё лицо из-за всякого говна.

Другой коллега пошёл цивильно, подмазался под официоз, круто закосил и выёбывается в ящике – тележурналист. Вешает иной раз такую чернуху – ебаться горько в череп! И всё из-за высокой цели самореализации. По мне, так этот чёрт на извилину не мастак, берёт больше техникой понта. Я с ним виделся один раз и он, пидар, обломался потолковать в открытую. И хуй ему на рыло, пусть живёт, как может и как знает.

Вообще, все эти фишки скользки и мне бывает просто-напросто смешно. Жизнь напоминает мне попсовый фильм, снимаемый по всем правилам. Недаром весь бывший совок припал на эти жалкие сериалы. Раз! – и ты на момент забываешь свой комикс и втыкаешь в чужое и нереальное. Хули базарить – искусство!

Ну а самый нормальный коллега, тот – писатель. Да, этот навороченный и в тот же момент – простой, как две копейки. Владеет чужими сознаниями посредством своей писанины. На хуя ему это? А на хуя вообще всё? У него такая дорога и он въезжает на раз, по-моему без особых иллюзий. Этот – замечательный вариант, знает, как надо. Говорит как-то: «Даже тёмное чухно нутром чует, что Язык – великая сила, а Речь – магический способ». «Рискую повториться», – звучит смешно. И тем не менее… Прошёл вагон времени. Не так много, чтобы соединить Низ и Верх в Центре. Однако, я перестал поражаться странностям этого мира и из моего заебательского словаря постепенно исчезло былое восклицание – «ебическая сила!!!».

Часть 2.

Эпическая Сила

Как-то я стал действовать. Постепенно мелочи моей жизни стали особенностями моей работы. Я использую всё, что есть: и внутри меня, и снаружи. А что делать, ведь больше ничего нет! Так вот, внутри меня и снаружи есть вещества. Это материя и больше пиздеть тут не о чем. Морфин снаружи находит морфин внутри. Все торчки напоминают собой векторы – «Путь на Кайф». В этой стране по прежнему хуево количество невидимых фронтов и один из них – миф о наркотиках. Это просто пиздец, что делается в людских мозгах по этому поводу. При слове «ширка» некоторые полностью готовы жидко обосраться у вас на глазах. А между тем многие из сидящих в Системе нашли в опиатах свой относительно абсолютный Смысл. Опиаты перестраивают человека и особым образом дисциплинируют его. У опиатчика всё в его жизни подчинено строго одной цели, во всех явлениях этого мира для него существует только один Смысл. Многие формулируют это так: «не допустить кумара». Что бы они не делали, всё сводится к Выходу и Приходу. Для многих, мой средний друг, это Мессия, это его Приход. Под куполом общечеловеческого кайфа торчки телепатируют в самый Центр Верха: церквируй меня, Отче! Как и в экономике, здесь опиаты – это всё. Иногда просто непонятно, как нечто может быть «чьим-то» и тот, кто в непонятках – цепляет холодной рукой собственность граждан. Система подчиняет внешние признаки общему Закону: все круто похожи, каждый сам по себе. Для многих Приход – это бесконечность в натуре, уже сейчас. В их жизни есть Смысл, есть конкретные цели и функции, есть реальная Боль и реалистично выглядящая опасность, есть охуевший Стимул и однозначность всего вокруг, есть Шантаж и свой очень странный юмор. Некоторые склонны оперировать фишками, типа «зависимость» и «потеря контроля». Контроль – распускающийся бутон в огромном кроваво-красном поле, а зависимость – это уж кто на чём завис. Многие вмазываются, чётко осознавая, что больше ни в чём ином для них не будет подобного Смысла и для них это – полная и чистая доза правды. Я не употребляю слова «все», средний читатель, я говорю «многие», и в этой жизни я по-прежнему со многими, кем бы они не являлись. Опиаты, морфий – чем не религия? Тут и ритуал, и культ, и отдельные факты фанатизма. В натуре, до хуя и больше таких, которые фанатеют. Раскумарка вряд ли облегчает жизнь до оебунения, точно так же, как и не подменяет реальность, она просто расширяет сознание, а уж расширение мира – это следствие личной шири. Здесь и содержится та самая хуйня – «Мессия внутри». Когда ты сам становишься Системой, сразу всё вокруг автоматом видится тобой как Система. Системность всего – это первый шаг вообще к осознанию. На первых порах разогнанный интеллект выкупает принципы несоответствия, невтыкалова имеющихся систем, и как результат – кумар и абстиненция. Ёбаный в рот! – восклицает Мессия внутри. – Да я выкупаю этот мирок до самого пиздеца! Здесь дичайший тупняк и дешёвые фуроры!

Иногда мозговые скачки высаживают человека на такие тёмные измены, что он видит только один нормальный выезд из этого блядства – суицид. Мне это не свойственно (с некоторых пор), но наблюдал я таких вариантов в изобилии. Средний читатель, суицид сам по себе – это лишь нота протеста, за которой стоят целые симфонии вселенской метахуйни и какофонии бессмертного теста. Вслушайся и оцени – доноры внутреннего морфия стоят в очереди к альфаомеговому медиатору и поют хоралы со стихирами. Хуйня. Многие в Системе воспринимают ширь, как Освобождение: кто временное, а кто и – законное, перманентное. Но это в любом случае Освобождение – от своих жалких 5% действительности, от отключки, от нехваток смысла и покоя, от левых запарок и до самого Совсем. А что там? Опиаты работают с органикой. Кому-то животный кайф пристроил на место искалеченную душу, а хрустальная ясность в мозгу – лишь побочный положительный эффект. Кто-то даже втыкает в первосортный оттяг атомной Любви. Люди вне времени, люди в особом пространстве, люди под чёрным, как меловые штрихи. Они могут говорить что угодно, могут говорить чистую жуткую правду. Это отмазка. Когда нет ни плюса, ни минуса, когда Вмазка-Приход катит за цель всего, что есть – тогда всё служит отмазкой. Бывают и такие опизденительные парадоксы, когда от морфия отмазываешься морфием – в любой форме. Это всё шаги сознания, въехавшего, что не Оно в Мире, а обратно – Мир в Нём, и этот мир куда меньше сознания. Это и есть скрытая фишка Мессии, его Прихода, его миссии Освобождения. Сансара – это Нирвана и нехуй мутить воду. А сознание получает такую информацию о себе и об этом мире в себе, что хоть ты перезаебись хуёвым штопором, а всё равно осознаешь этот факт. Опиаты не позволят просто торчать, они дадут тебе выбор – соответственно силе твоей натуры. Гедонисты старчиваются, горят, спрыгивают и, в конце концов, загибаются. Многие из них вполне понимают, чего они боялись и почему предпочли голую механику машинной логики. Это путь многих, читатель. Ни хуя не видеть и не слышать не получается, это либо цепляет всего тебя, либо просто заставляет купать расклад из самосохранения. Лобные доли мозга оккупированы, мембраны на проблемах, нервы – в чём мать родила, и это – родной отчий дом, где ты наживо вписан. Система отлично подмазывается под любую цивильную «систему» – социальную, правовую, теневую и злоебучую. Методы адаптации основаны на безошибочном животном знании-чутье. Опыт здесь – далеко не «сын ошибок трудных», и если уж ты прогнал беса – то прогнал явно и впереди себя. В то же время здесь говорят, что вечного кайфа не бывает, что это и есть – большой Прогон. Вопросы лобных долей живо интересуют общественность, свободную от официальной злой мастурбации. Долой суходрочку, встала проблема Супергонива. Героина много, на него не хватит всех живущих. Морфийная мама переживёт своих птенчиков. На могилку каждого – по пучку маковых бошек. Хули тут понимать? Это ничего не значит. Я говорю о перейдённой границе внутри сознания. Все – и чёрные, и белые создают формы общения, потому что торчки всё же желают быть в курсе, что же вокруг такое происходит. Зачем это? Пусть я завтра двину кони, но как это так, к ёбаной матери? Что это за шиза? Ясное дело, это хуйня, но как она работает? Как машина. Чем больше получаешь, тем больше понадобится. Масса самых разных специальных задвигов, всяких меток и – одна единственная ось, – прямо в центряк. Будь здоров, брат, еби лежачих! Мы начинаем общаться: конкретно, эпикурейно, абстрактно, метафорически, по-честному. Без пизды, как есть. Если что, средний читатель, посылай меня на хуй. Видимо обычняк – это и есть то самое Супергониво. В конце концов, Вещество здесь было всегда, всегда рядом с Духом. Любая Система – это система отмазок, хотя бы ты и вмазывался беспрерывно. Внесистемное Вещество – оно и есть, и его нет. А вот Дух – всегда Внесистемен, потому что он один и покрывает всё. Как только я начну отмазываться, считай – я лгу.

По поиску, по жажде, по кайфу, по ломам, по истерии, по апатии становится ясно, что Вещество позволяет подключаться к Океану и переносить информацию, в том числе и на других. Приход – это крутая информация. Многие ощущают, что это буквально Не Здесь. Но, разве есть другие места? Может, это «мир иной», а, средний читатель???

Есть ещё химики. Те настоящие, которые пробуют только на себе. Есть кодеин, кокс, галлюциногены, ДМТ, кислота, мескалин, псилоцибин, скополамин. Есть легальный абсент. Ебучий комитет, да существует секс, болевой порог, техники транса и экстаза, ментальные подрывы, экспериментальная шизофрения вместе с сумеречным помрачением. Всё это есть, всё это группирует людей в системы, люди общаются, доминируют, подпитываются, ведутся, продвигаются и выезжают. Затылочные доли, психотомиметики, тройственность личности, обретение новых, хорошо забытых ориентиров. Некоторые догоняются Живым Словом. Некоторые прутся от Сознания Кришны. Шри прутся по жизни – и это их система. Я использую всё это, всё что вокруг, потому что это – во мне. Моё зеркало не запотевает, это охуительная вечная Пасха. Поэтому – еду без обломов. Царствие небесное уже здесь. В мире форм мы можем только формироваться и информировать. Под планом, под Пи-Си-Пи, под джефом катит расширенный Контакт. То самое Слово рядом, оно фонит и поэтому человек может действовать на автомате. Схвачено всё…

– Информация как Дух существует Потоком… без начала и конца… без вчера и завтра… без сегодня даже… и материя тоже вечна… от атомов и до последней пыли… а значит есть формы материи… ин-форма-ция… процесс подчинён Закону… он прокатывает на раз… была бы форма и она заполнится содержанием… так заверчено с созданием вселенной… теория взрыва или эта вспышка… это момент, когда Поток запустили направленно… Аз есмь… слово он земля наш аз наше иже есть… прикинь, какое дело, если я – огонь в равновесии, стопудово, и есть такая же центральная вода, тригоны сошлись, несовместимое перетасовалось и стало совместным и выкатило, что это охуеть какое дело, всё равно, что огонь внутри воды или жидкое пламя, а расклад о том, что я получаю от воды то самое, что надо для трансмутации и даю ей от огня равноценное, въезжаешь? Никто ничего не теряет, всё уже закомпоновано сначала, это любовь, золотое сечение. Ночи нужен день и, если формы заполнены содержанием, покатит тот самый Поток, Материя-Дух, в плане микрокосма, когда два знака дают один, суммарный и все три системы работают синхронно, в момент! Люди не втыкают, отвисают на голимых фишках, сидят, блядь, как зомби, уставились в телеэкраны, заинграммированы по самое некуда, а у других вся гематрия катит за «План», а нотарикон будет всегда «Г.Е.Р.А.» и кранты. Личные Потоки не контролируются, – сука, как в раю! (Использован фрагмент магнитофонной записи диалога со знакомым по метафизическим вопросам.)

Общение. Если ты, средний читатель, не сухой гороховый стручок, то ты зависаешь на чём-то, раскумариваешься какой-либо своей тягой. Это может быть что угодно, сам знаешь. Я бы мог рассказать тебе о себе, о той тяге, которая проходит через личный контакт. Имеющий уши да прочистит их. Имеющий язык да не зажмёт слово. Однажды мне довелось видеть, как делятся отголосками этого слова. Я шёл по улице на порожняках, автопилотом прощупывая сиюминутную масть мира. Ко мне подруливает замечательный тип в малиновой пидарке и видавшей виды коже. Он обращается ко мне напрямую, как к старому корешу. Он втирает без остановок, смотрит в глаза и кренится в мой бок.

– Братуха, я начинаю, – наговаривает он, улыбаясь. Его круто подпирает. – Начинаю шуровать. Прикинь, вылазишь с голяков на золотое говно, а тут – пурга, мудотня. Пошли, увидишь разъёб с собственностью. Не бзди, выбирай сам, я сегодня один хуй в последний заход. Короче, братан, мне от тебя ни хуя не надо, я тебе фишку задвину, понимаешь? Да ни хера я не хочу! Чьи бабки тебе нужны? Я, сука, натуральный фокусник.

Мы зашли за угол и я понял типа. На глаза мне попался новый бар на первом этаже вшивой общаги. В окне-витрине вписаны батлы этикетками на авось, огоньки звенят, стулья на асфальте, столы, запарочный хозяин-кретин выкатил в фас свой вишнёвый «опель» для создания вида процветания, короче, всё по полной афише «обслужить и заслужить». Я кивнул на тачку.

Тип сказал мне «жди» и покатил в бар. На пороге он столкнулся с молокососом, спросил о чём-то. Вышел хозяин в штанах веером. Тип наклонился к нему и стал тихо говорить. Не знаю, что он грузил хозяину, но тот сначала смеялся как-то неестественно, потом вдруг состроил охуевшее сочувственное рыло, покивал, поплевал, вынул пачку казначейских билетов и, – я чуть не кончил с этой правды! – отдал типу. Тип прочесал ещё пару строк и подошёл ко мне. Он глянул в меня своими чёрными шнифтами и сунул бабки мне в руки. Я почуял, что произошло это «концерто-гроссо» не случайно, а для меня специальным образом. Тип купанул мой расклад. Я стоял с бабками, а он чухнул что-то насчёт якоря на мачте, сел в хозяйский опель, завёл, дал задний, хуйнул багажником о водосток, заржал и укатил против движения по дороге. Больше я его никогда не видел. На другой день я прошарился невдалеке от бара и поглядел на нервозные рыла молодцов и на плохо скрываемый позорный кипиш хозяина. Тип в малиновом гандоне умел делать что-то с людьми, и люди не могли контролировать это. На эти бабки я заторчал так, что прочувствовал эту тему до самых кровавых костей. Тип подарил мне свою последнюю гастроль.

Иногда всё катит суперреально и я хочу делиться теми Нематериальными Активами, которых вообще не бывает. Ёбаный свет, читатель, я знаю, знаю это. Я так честно лгу, я так люблю, понимаю и жалею этих людей. Они все представляют из себя, это у них по жизни, а в себя представлять не умеют. Им это не вставляет. У них нет Плана на жизнь. У них есть Жизнь в каком-то плане. Я ничего не имею ввиду, я не делаю выводов. Не с хуя делать выводы, если ввод был хуеватый. Многие супернормальны и не могут ворваться в сеть Нематериальных Активов, даже, когда им даётся на шару: «На!». Раскумариваясь ежедневно, многие так и не выезжают за пределы суперобычняка. Они могут заебать свои вены голимыми приколами, могут придыхивать на ноздрю чумовые составы, но вся картина у них упрётся в Весёлые Картинки да Короткую Цепь. А будка – фуфло. Почти все торчат по самим себе, и даже, выкупая подальше своей постовой будки, обламываются. Это облом по своей вечной и тёмной природе. Боязнь, стремовщина – это труднолечимая болезнь глупости. Кайф не развивает их, он прёт до точки «так в кайф» и не дальше. Дальше – «не я». Кто хочет брать на себя Супердохуя? Так во всём. Торч – самый дикий, но явный показатель Жизни. Это Супержизнь. Все торчат в этом живительном говне и напряжённо ждут Последнюю Волну. Я знаю все мелкие фишки психических окраин. Как легко и свободно срывать зло на своих близких, как естественно можно подпитываться за чужой счёт, как полезно переводить стрелки в удобное для себя русло, как круто обламывать против правил. Всё это хуета. Ничего не стоит. Эти приколы вписаны всего лишь в корку морали на самом сером из веществ. Когда мораль уходит, выходит самосохранение – и опять всё по хую. Нужна новая ложь. Прокатит только чистая. Самая верная ложь – чистый кайф. Въезжая дальше, – и всю дорогу в себя, – снимаешь за слоем слой. Однажды чувствуешь – Вне Контроля, Всё. Тут катит полнейшая крейза. Въезжать надо именно в неё, в суть, а не в анамнез и симптомы. Очищенный внутри до самой Оси, замечаешь, что мир следует за тобой и всё повторяется, как в Зеркале. Так и есть. Люди – это я, и Земля говорит моими словами, в полную силу. Кто это – я? Я – это то, чего Дохуя. Супердохуя. Так много не бывает больше нигде. И я расту. Меня кидает от людского невъезжалова до голых номеров, но я ебу всё то, что тут называют «обломами». Смерть – вот натуральный одноразовый продукт. Прочная ложь – полный пиздец. Торчки не прокатывают за Скупых Рыцарей, нет. Все богатства из сундуков уходят на кайф. Всё, что узнал, употребляется только на добычу того, что позволило стартовать и узнавать по ходу дела. Суперчугунная логическая машина. Я точно такой же. И ты, средний читатель. Это настолько обычняково, что я обламываюсь искать и приводить примеры. Их нет. Всё это, блядь, и есть пример. Супержизнь. Суперотмазки. Ни хуя. Иначе не бывает. Продвижение по лестнице вверх-вниз – чистейшей ширы пиздёж. Это сквозняк на месте Духа: депрессивные психозы, ёбаные подрывы, кровавый оптимизм и сытая пруха. Для меня есть Любовь, Вера, Счастье, Жизнь, Смерть, Закон, Свобода, Расширение, Свет. Не завидую тем, у кого этого нет и кто об этом не знает. Любовь для меня, Мир для меня – это то самое Дохуя и больше, что лежит сверху и снизу от Суперприхода. Приходов много, вера для меня – одна. Кайф зол – торчит и козёл, а Счастье для меня – когда всё открыто, ни дать, ни взять. Я могу продвигаться по лестнице, куда захочу, потому что у меня есть эта Лестница для меня. Значит, есть она и для мира. По одной простой причине. И пиздец.

…Ещё кое-что, средний читатель, не обессудь. Я работаю в этой среде, как в блядском Среднем Арифметическом. Здесь я всегда честен, как и каждый двуногий, но я вечно скрываюсь. Меня не найдёшь нигде. Я не задерживаюсь на хатах, на точках, я не торчу на рыночной площади и не пристаю к зазевавшимся прохожим у мрачной глыбы вокзала. У меня нет точного адреса, у меня несколько имён, меня знают многие, но близко не знает никто. Звучит песенка о Флинтстоунах в исполнении «В'52»… Средний читатель, я среднее тебя настолько, что всё твоё окружение – это я, это моя усреднённая копия, из которой вырезана золотая середина. Зачем? Зачем всё это, средний читатель? О, если ты умеешь читать…

…Ещё чуть-чуть.

Элсифуодр (Science unfiction)

Я, как и все мы, воплотился среди населения, только когда выбрал жертву и произвёл её расчёт. Действовал я по общей для нас схеме, она носит название Элсифуодр, что на языке эглиоба ткалул означает «глубинное исследование» или «подпитка», или же «раскрытие полного смысла в ключе материального продолжения жизни». Мой Элсифуодр был начат пятнадцать лет назад. Я познакомился с первой жертвой на улице, когда уже знал о ней всё. Основная суть в том, что нам нужно наговорить особый текст, который напрямую воздействует на слушающего. При этом мы получаем от жертвы незримое и неосознаваемое ею согласие и тогда подпитываемся её осознанием. Остаётся пустое тело, ком мышц и просто органика, – тело в полном ступоре. Мы заменяем вытащенное осознание подготовленной заранее моделью, составленной так, что она идентична прошлому описанию мира жертвой. После мы уходим, оставив лишь видимость вместо использованного осознания. Жертва продолжает жить и никто, даже сама жертва, не подозревает о подмене. В нашем мире произвести такую модель не слишком сложно, но это требует времени где-то в десять лет. Сбор информации у нас замедлен из-за разности континуумов. Вот, а дальше этого насыщения хватает где-то на год. Потом ищется жертва с подобной историей, чтобы подошла модификация прежней модели. Мы говорим с людьми о чём угодно, но говорим именно мы – они слушают. В принципе, мы здесь уязвимы, и лишь, когда принимаем крупную дозу наркотика типа хармалина или любого вида героина – наши возможности к контролю ситуации возрастают и мы в безопасности. Впрочем, иногда наших убивали сотнями. Такое случалось, когда в некоторых странах вводили серьёзные антинаркотические законы. Энергетическая субстанция наших фуодралид (практиков Элсифуодра), погибших в такие моменты, скапливалась в особых местах. Наиболее заметное из таких мест – Бермудский Треугольник. Там мёртвая энергия наших скапливалась около трёх веков, медленно поступая домой. Если мне удалось в Элсифуодре подпитаться пятью жертвами, то я как фуодралид могу считать себя удачливым и состоявшимся для Эслихноууг – дальнейшей практики в мире идей. Зомбированные жертвы, как правило, живут до старости и часто впадают в старческое слабоумие уже на пороге 55-60 лет. То, как мы заговариваем слушающих может быть мной описано отдельно в системе параллельных лингвистических терминов Трансалвило Гтун. В процессе подпитки работают каналы слуха, зрения и интуиции, память подавляется, а интеллект глушится… Ну, вот, вкратце, всё. А теперь я хотел бы узнать, как всё-таки вам удалось меня обнаружить, затем захватить и заставить говорить начистоту? И самое главное, – скажите, наконец, кто вы?

– Я был рад услышать историю о подпитке ещё раз именно от тебя, хотя и не почерпнул ничего нового. Однако, ты видно не знаешь, что есть и те, кто питается вами, представителями Ткалуллана здесь. Это мы, люди, и теперь ты будешь у меня за номером двенадцатым…

Вот такой рассказ я прочёл в каком-то дешёвом журнале без обложки, в разделе фантастики. Графоманство, по своей сути, просто фантастически способно развить и расширить систему коммуникации. Издаваться должны либо Жрецы, либо – абсолютно все, даже те, кто не умеет писать. Автор этого рассказика, я встречался с ним когда-то, считает себя вправе излагать такие странные идеи в виде миниатюр. Возможно, на молодого человека просто повлиял гашиш.

Часть 3.

Будни бодрствования

Средний читатель, если ты здесь, то ты уже должен был понять, что я рос чувствительным и одарённым мальчиком, которого живо интересовал окружающий мир с его странными, если не сказать охуевшими, законами. И вот мальчик вырос, и во второй части (Эпическая Сила) стал уверять тебя в своей полной нормальности, пользуясь странными, а возможно, охуевшими средствами. Читатель, это лишь автобиография, никакого секса…

Я приезжаю в город. Выхожу из поезда налегке, застёгиваю пальто и неспеша дефилирую в направлении центра. Горожане все незнакомые, но вполне понятные. Иду по сырым ветренным улицам, никуда не заходя. Во внутреннем кармане похрустывает целлофановый пакетик со шприцом. Неплохой город. Приличные голуби, ровный асфальт, ненавязчивая, скромная архитектура. Всё превосходно, осталось только вмазаться, и желательно синтетикой. Я напрягаю свою сенсорику и ловлю токи городского дна, пытаюсь выйти на короткую заповедную волну дряни, на худой конец, подойдут и опиаты, хуй с ним. Что я – наркоман какой, что ли? У меня в кармане адрес. Дверь открывает молодая особа в грязном халате. Я ощущаю ни с чем не сравнимый запах крепкой, алчной… – бурое городское небо налипло на сухо остановленные глаза, взгляд святого или мёртвого – …пизды. Она видит мои глаза, секунду думает, потом говорит:

– Он внизу, на лавке.

Значит я не ошибся, когда отметил его серое лицо, заходя в подъезд. Спускаюсь вниз. С толкачом разговор короткий и миролюбивый. Я на чердаке этого же дома, по соседству с кучей чёрного говна. Нащупываю вену, подлетают два голубя, желающие повампирить. Вмазываюсь. Три куба. Привалившись к стене, провалившись в её структуру, труп в бесконечности чужих этажей, я бегу на кратерную поляну. На поляне растут ромашки, цикорий и цветы пустоты – синие с оранжевым, и чёрный обод, и белый дом. Влетаю по пояс в землю и рою комнаты, квартиры, коридорные системы, а в каждой скорлупке есть призрак женщины, и стол, и туалеты с говном, и источники счастья и новостей, и кровати с окнами, и двери с недоверием отворяют алчные пизды, которых смерть не косит никогда, даже на моей могильной солнечнокислой поляне, где я – пришелец, одинокий хуй с зеркальцем во лбу и раб #1 во имя себя самого. Это всё, как небо на зрачках…

…Всё это хуйня, средний читатель. Я слез с чердака с податливой силой в теле, ясным разумом и несокрушимой энергией. По городу двигались горожане. На углу я увидел кадра с убитыми глазами. Я поймал его блуждающий холодный взгляд и он ухмыльнулся неожиданно ровными рядами зубов. Я подошёл к нему.

– А дорого у вас тут стоит? – спросил я, глядя ему строго в глаза.

– Шо, – сказал, а не спросил он, уже поняв меня.

– Шо, – я ухмыльнулся с чувством превосходства. – Жизнь человеческая.

– Ни хуя не стоит.

– Значит я ошибся.

– А шо такое?

– Зарулил не в то место.

– Та чё, тут тоже есть свои приколы.

– Познакомишь?

– А шо у тебя?

– У меня? – кадр смотрел на меня снизу вверх, путаясь в бездне асфальтированных уровней, отскакивая от кровожадных трамваев, набитых голыми людоедами с мясной эрекцией и токсичными взорами. Я был в Своей Тарелке. – Белое.

– Белое, – вдруг отозвался тип безразличным брезгливым тоном.

– Не запачкаешься, – я проводил взглядом мусорской джип и резко наклонился к кадру. – Впишешь меня? Три-два дня. Деньги будут.

– Будут или есть? – кадр держал фасон не выше своих плечей.

– О-о-о, – протянул я песнь разочарованного выкупалова и тут же, огненно-жарко-страшно улыбаясь прошелестел. – Были, Есть, Будут.

– Можно у меня, – начал кадр, но потом заухмылялся и пульнул бычок на дорогу. – Ты уматовый тип…

– Я знаю, – я чувствовал, что мне повезёт – через час, через два. – Давай здесь же, через два часа.

– А белый? – кадр начал суетиться в скорлупе своей непорочной жадности. Он стал неспеша облизывать сухие губы.

– Будет тебе белый.

– Да?

– А ты со шмалью?

– Не-а, уже нет.

– Ну пойдём.

Сырой, покинутый во дворе какой-то цивильной конторы киоск. Вместо окон – распухшие плиты фанеры. Кадр закатывает рукав. Я заправляю баян остатками. Снаружи налетает бешенный ветер, бьющий в наш киоск пыльным плевком. Вгоняю себе полкуба. На миг вдруг оказываюсь Дома…

– Двинешь меня? – спрашивает кадр, держа руку на колене и передавив вены большим пальцем. Я трескаю ему два с половиной нежными резиново-деревянными клешнями. Выдёргиваю иглу, тип сгибает руку в локте и садится на жопу.

– Считай, что я вписан, – говорю ему я, ветер резко стихает. Кадр кивает и ухмыляется, затем чувствует волну, идущую от меня. Он улавливает, что у меня внутри есть что-то большее, чем снаружи, это было его первым его ощущением там, на углу. Неожиданно кадр начинает кивать энергичнее, искренне и по-мальчишески приговаривая:

– Ништяк. Впишешься у мена, там нормально. Музыка есть, лимонник китайский, ништяк.

От сгоревшего баяна в киоске стало не продышать.

– Увидимся на углу, часа через два, – я вышел на воздух.

Город сдвинул своё время и два часа для меня открывали целый день. Меня нёс самоуверенный автопилот. Я вышел из сломавшегося троллейбуса, но не пошёл с пассажирами к ближайшей остановке, а вынырнул у какого-то здания с ощущением Успеха любой моей операции. Все обстоятельства, какие только я мог себе представить, сплотились в один послушный воле механизм, и этот механизм работал на меня во всех своих вариантах. Во мне горел Слог и сияло Слово, я пылал сотнями глаз и держал весь мир за яйца. Здание горело, и люди шли посмотреть на пожар. Я зашёл в здание напротив: этаж, этаж, корридор, поворот, у двери стоял какой-то тип и я понял, что он пользуется моим моментом. Это был человек лет двадцати восьми, в синем плаще. Он трудился у запертой двери. Я встал за его спиной. Он почесал затылок, обернулся. Наши разогнанные взгляды скользнули и бульон корридора застыл в хряще событий.

– У тебя ножа нет? – спросил человек со смешком.

– Держи, – я протянул ему узкую чёрную спицу, загнутую с обоих концов – крюком и клюшкой. Приспособление для различных автоматов, пожирающих монеты и жетоны.

Человек открыл замок и вернул мне спицу. Мы вошли в небольшую узкую комнату. Чиновники умчались смотреть на горящих соседей, где-то цокали каблуки женщины. На слух, ей за сорок, с коровьим задом, блюстительница порядка, старая пизда… свернула на лестницу. Тип в плаще побежал к окну и стал ломиться в маленький сейф, крашеный белой краской. Я же открыл выдвижной ящик у ближайшего стола и увидел там, – под дамской массажной расчёской и носовым платком, – красивую совокупность денежных знаков. Я поднял глаза: тип нервно рыскал в дальнем столе. Моя рука плавно зацепила бабки, положила их в карман пальто и снова повисла вдоль тела. Я постоял немного, потом повернулся и вышел прочь. На лестнице в меня вцепилась взглядом опомнившаяся вахтёрша, но я зыркнул своими закислоченными глазами по её мелкой сути и она побежала куда-то, по старушечьи причитая о пожарище. Я вышел на площадь и часы на стеклянном универмаге звякнули двенадцать. Сев на скамейку в прилегающем к площади парке, я посчитал деньги. Сумма устраивала моё двухдневное пребывание в этом месте. Мимо шаркал старик в вытертой военной шинели. Он остановился напротив меня и стал пялиться на мои ноги.

– Что? – спросил его я, как можно ласковее. – А? Батя?

Старик крутнул головой, как-то дёрнулся было ко мне, но потом резко кашлянул, смутился и попиздил дальше. Я закурил и сел поудобнее. Что-то было здесь, что-то ещё. Я наклонился вперёд и уставился себе под ноги. Сигаретный дым попал мне в глаза, и сквозь ядовитую слезу я начал въезжать, что прямо под моим взглядом мерно дышит на асфальте, блестя карей кожей и стальным ртом славный живой и многообещающий кошелёк. Я взял находку и пошёл обратно, на площадь, на ходу считая очередные башли. Ровно половина украденного в несгоревшей конторе.

Солнце улыбалось из-под ног латунными лужами и я вдруг вспомнил, что влекло меня к району пожара. Именно у несгоревшей конторы ровно год назад я встретил одну молодую выдру – нимфу с острыми буферами. Она работала на том же этаже, где я с незнакомцем сегодня обчистил кабинет. Год назад она трахнула меня в своей однокомнатной квартире. Сказала, что будет ждать встречи. Я уехал и через пару месяцев забыл. Но, всё же, хуй – не грабли и иногда его память острее и твёрже мозговой. Выдру я не встретил, но был с лаве. Я решил разъебаться с обстоятельствами дня и выкинул на хуй кошелёк, бабки сунув в карман. В троллейбусе была какая-то ебня: на предыдущей остановке, видимо, хватанули за жопу юного щипача, но он потерялся, – теперь шли гугнивые базары по поводу кошмарных времён. А щипачи были всегда как подтверждение не только постоянства времени, но и даже его отсутствия. Этому типу людей вполне хватало узкого, тёмного и родного пространства чужих карманов, лопатников и мешков. Там, как в Вечной Пизде, под всегдашним мужским лозунгом: «на каждую хитрую жопу найдётся хуй винтом». Это была пауза обычняка перед толчком новой прухи, в этом злоговённом рогатом автобусе. Винтовая воронка заглотила меня, когда я выползал из троллейбуса, – я понимал, что сам подстёгиваю себя и всё пошло-поехало. Я тёк по кривым синтетическим улочкам, всё было ненастоящим и ни хуя не стоящим, пороги, ступени, дверь, я тяну руку с деньгами, струя горячего воздуха лезет на затылок, кто-то прошёл сзади, крылья в лицо, перепуганные зенки голубя, я получаю кислоту на длинном совке, вынырнувшем из мрака за дверью, пути нет, я уже вместе с типом, мы говорим о чём-то, трансформируясь сквозь стекло и камень города в дерево и песок его квартиры, я вижу диван, покрывало, свистит чайник, тип говорит, что он взял план, взял плана, прикинь, там такая возня, меняли на мак, на мак, мандюки ёбаные на хер блядь пополам, ты впариваешь, ебануться, да тебя прё-ё-о-о-о-т, ты чё! Ты чё-то побелел, ты как вообще? Попустило? Накатывал? На понты?.. Окно ходит вверх-вниз, я пью у типа чай и въезжаю, что все этажи, уровни, белые корридоры с неживыми пейзажными тварями, всё это, сваленное в кучу мозговой коры, непортящееся в земле, уходит и я уже в центре своего рассказа, а тип слушает, забыв о белом:

– … и я дунул с ним прямо напротив этой общаги, где жил. Через пару минут меня вырубило, убило насмерть и он стоял и держал меня на ногах, кипишуя и повторяя одно и то же: «Не гони, братуха, не гони, не гони, братуха, не гони ты!», а я поехал по неживому, он на колени и – пальцы мне в пасть, я очнулся, думаю, нахуя? Проблеваться? Не выкатывает, а потом врубаюсь, что он цеплял меня за метлу, думал – мне пизда, а в окна палят, ты прикинь, я очнулся второй раз на полу, в каком-то цементе, знаю, что сейчас он мне поможет, мой дорогой, родной, до хуя повидавший братуха, а после попускалова наедет тактично, забирая всё то, что отдал мне, спасая моё тело. А нас спалили во все шестьдесят ебучих окон голимой общаги. Бежит мусор со второго этажа, маленький, полный, в спортивных штанах, за ним – ещё какие-то тени, чуть ли не с крюками, петлями да косами, ну, думаю – чума! Дождь шпарит, мы порожние, пакован и гильзы пущены по ветру, трава вся в нас, зонт валяется в луже, мы полустоим под навесом, – летние деревни сияют мытыми окнами, в избах темно и, – мусор подлетает и я не верю, – и в каждой на печи ебутся голые люди, такие странные, русские, почти не живые, – наручники щёлкают, у меня перед носом мои руки в стали, это, блядь, ты жаришь кашу по ночам на кухне? Ты, блядь? Ты!!!! Кукнар варишь?!!! Наркоман!!! Ты, блядь, ты?!!! Меня никто не пиздит, куда-то иду, замечаю, что иду один. Братуха, родной, дорогой, экзорчиститель душ, ведущий вампиролог планеты, пловец в океане фальшивого СКВ! Замели? Наручников нет и я лежу на кровати вниз рылом, красные жалюзи, как железный занавес от света дня. На другой койке – братуха, в добром здравии, проповедует дианетический материализм. А потом… да ты… давай прихавай или забодяжь раствор… что?.. ни хуя, щёлочи не надо… на… давай, что?.. я, я конечно буду, сколько времени прошло… а-а-а, блядь, ладно… схавай так, две дозы… две?.. ты – две.

Чайник остыл, за окном ещё светло, тип ушёл на кухню, я изучаю комнату и вижу омуденную тучу в окне, посреди чистого неба, а после мы уже придавлены приходом, но я начинаю искать его глаза и вытягиваюсь на уровень речи, схватив его за холодное и скользкое запястье. Приходит какая-то женщина, тип отмазывается беззлобно, но по наглому, на знакомых добряках, сияя стёклышками глаз. «Секс Пистолз» из угла, где стоит колонка – «я антихрист, распроебись оно всё в сраный осадок!». Тип прыгает на диван, а я уже мчусь, чешу языком, пизжу, пиздабольствую, гоню, леплю, говорю, делаю, словно это – вся Вселенная в один миг, я ничего не должен, я никуда не спешу, я играю в самом себе себя самого и всё молчит. Я:

– Ты же не знал всего этого. А я могу сказать, что знал. Потому что сознание – это не самое крутое, поверь мне. Сознание – это принцип, типа женского пола, или воды – текучая, бесформенная и гибкая вещь, ей придаёшь форму и она течёт – работает. Ну, представь, ты сейчас мыслишь, как ты, ну, или, как ты под кислотой (тип ухмыляется, я облизываю сухие губы…), я мыслю, как я, при этом я говорю – я тебе говорю, а ты слушаешь. Можно думать, как президент всей хуйни, как базарная баба, главное – задать образ мыслей. А сознание само всё построит, это его работа – вестись на волю, контроль и подачу идей. Теперь следующее – кто подаёт идеи и пасёт это сознание?

– Ну, я.

– Ты. Я. Каждый. Но кто же это? Ваня-Петя-Маня? Это имена, и каждый под своим именем думает про себя только так – «Я». Это – я. Это – мне. Это – не я.

– Ну и чё?

– Так это одно и то же. Ну, например, можешь ты хотя бы под приходом въехать, что мы с тобой – одно и то же, ОДНО И ТО ЖЕ, и называется эта хуйня у нас одинаково – Я! Ну, прикинь?

– Ну, могу. Это понятно.

– Ну?

– А на хуя? Это просто с детства привыкаешь себя называть я, потому что пасёшь там, у родителей, у всех – то же самое, и – себе. И какой понт?

– Ну, прикинь, а если я тебе расскажу, что пару лет назад я, – вообще хуй знает кто, – встретился и скентовался с одним вариантом, который въехал в эту фишку, что мы с ним – это я и я, ну – одно я. Типа эго, понимаешь? Никто, как бы, ничего при этом не потерял. Мы обменялись опытом, ну, просто попиздели обо всяком, удолбались вусмерть, всё такое, а он – писал рассказы, стихи, короче – занимался литературой. Прикинь. Я читал его рассказы, это даже не то, что рассказы, а так – писанина, мысли, чисто, образы. Короче, эссе. И что? И то, что я там сначала прочитал свои мысли, те, что я ему протирал, а после вообще – пиздец, увидел себя там, ну, как если бы я это всё накатал. Ты въехал? Я типа зарядил своим зарядом и он в нём покатил за собственное я. Я думаю – ни хуя себе, тип на меня повёлся, пошёл по стопам (тип смеётся, но чует животом, что это относится и к нему, ко всему живому…) и не жужжит. Но, если так вдуматься, то и я всегда держу в себе некоторые его слова, помню о его мнении по поводу этих вещей, хотя могу внешне и не вестись, да и вообще… Понимаешь, особенно сейчас, под белым, я тебе скажу, что это правда, так и есть – одно Я на всех, в натуре. Вот это ебать-телиться, коммунизм! (мы смеёмся, глядя глаза в глаза…) Я знал, что встречу в этом городе такой вариант, как ты, что впишусь, и поехал по памяти к одной блядушке в контору, там случайно два раза надыбал гроши (снова смеёмся, а комната слегка кренится, как каюта теплохода…), потом, представь себе, беру четыре дозняка, меня прёт как-то странно, знаешь, попустит до обычняка, а после – как накрыло в три хуя – пиздец, я выхожу на остановке и чуть не наедаюсь грязи – мусорской патруль, пять лбов и все на меня с каким-то диким наездом, я не въебурюсь, что у них за прикол, но чую – если буду работать на раз, меня ни хуя не повяжут, а если и начнут, главное – скинуть всё говно по первой категории. Ну, прикинь, я раскрываю рот и, не слушая их голимые затирки, прочухиваю им чернуху насчёт того, что в этом голимоватом городке творится полнейший бардак, горят дома, среди бела дня в троллейбусах орудуют карманники, и тут меня спасает баба с лукошком, она начинает гнать, что, мол, да, куда смотрит милиция, ворьё тянет последние гроши, сука, ждёшь троллейбус 40 минут, 40 минут!!! И в ём тебе режут любимую авоську и забирают последние ёбаные копейки, это что – демократия такая теперь, да? Мужики спиваются, зарплаты нема, я токо шо из этого троллейбуса, да 53 маршрут, да видела вора, видела… и в таком духе, берёт всё говно на себя (тип довольно ухмыляется, я продолжаю…), а я иду дальше, весь в дозняках, в бабках, под кайфом, и я знал весь расклад наперед, просто не помнил, прикинь?..

– Типа, всё на автомате.

– Ну, да, типа того… Эта вот память, где всё есть. Я тебе рассказал, ты что-то запомнил, а если рассказал кому-то дальше, то уже вряд ли забудешь. Ну, к примеру, в зеркале отражение исчезает, как только ты отойдёшь, но у тебя в памяти оно не исчезает, хоть какое-то время, а зеркало – там ведь тоже свои дела, эти атомы металла, в принципе, для света между атомами есть охуеть сколько пространства, ведь скорость света дохуя больше, чем скорость звука, к примеру…

– Ну я знаю весь этот торч…

– К примеру, чем ты для меня не зеркало, и литератор, кореш мой? Есть моментальное отражение, есть внутреннее – это вроде как образ. Ну, да, да, и я для тебя тоже зеркало, это всё ясно. Просто я взял отражение, как принцип – а зеркалом может быть вода, полировка, стекло оконное, там, глаз человеческий и вообще сознание, эта нематериальная жидкость, прикинь, течёт прямо из матки ручеёк и до самой могилы парится со всякими отражениями, страдает, его глючит, его кто-то грузит, прессует, он попадает куда-то, вся хуйня эта, под названием жизнь. Отражение в сознании – это крутая фишка, потому что в сознании есть часть памяти, той самой, когда автоматом живёшь и как бы всё знаешь наперёд. Потому что сознание западает по всякому увиденному отражению на всю жизнь. Это память без конца и края, я когда въехал в это дело, я прихуел, отвечаю тебе, братан, посмотри на меня, ты говоришь «не гони», но я не гоню, это всё хуярит на автомате, и сознанием управляю Я. (Пауза… тип опускает горящие глаза, он чем-то недоволен… я знаю чем и знаю, как выкрутиться – именно автоматом, мой любимый средний читатель…)

– Ты? – наконец отзывается тип и лыбится, уже как-то кисло. – Та ты чё!

– Я. То самое, что у всех катит за его Я. Его – Эго, хуё-моё, я же говорю, оно одно на всех. Чисто, Я как кто-то один. А может это Господь Бог? Ты, как – верующий?

– Не знаю.

– Ясно. Слышал о перерождениях, как ты был раньше рыбой, или деревом, или самаркандским эмиром, типа весь в гашише и кальянах? Но этого же мы не помним! (Я перехожу на охуевший высокочастотный шёпот… тип, садится на колени и смотрит на меня, кивая головой…) Ни я, ни ты. Но зачем это придумали? Многие ведутся и – начинают вспоминать. Одной бабе вспомнилось, как она была мартышкой в прошлой жизни, – да-да, это такое удивительное ощущение, ты маленькая гибкая обезьянка где-то в Голубом Ниле, и тебя ебёт крокодил.

– Гена, – кивнул тип уверенно, вспомнив что-то своё.

– Кстати, у животных нет конкретного Я. У них, видимо, супер-общак в этом смысле, потому в вопросах еды и ебли – каждый сам за себя. Так вот, сотни, а может и тысячи ведутся на протирки о перерождениях и вспоминают! Какая нахуй разница – было или не было, ебля в ниле или вздрочка на айсберге – ты уже помнишь это и пиздец! Ну, так ведь?

– Так это прогон! – тип решает возместить количество выслушанного количеством сказанного, я, улыбаясь, слушаю. – Это прогон и провокация. Так я могу вспомнить что захочу.

– Точно! – вставляю я и затыкаюсь, он продолжает.

– Это не память, хуй его знает… прогон, тогда получается, что тебе хватит напридумать себе любую хуйню, весь мир даже – и что? И всё. Ни хера не выходит, я знаю все приколы с ментами, я наезжал на патрульных и даже обламывал их, но и меня пиздили в отделении, ебалом об пол, да мало ли какая хуйня… вон, у меня на глазах мой отец повесился, три года назад, так это я помню в натуре, блядь, я же не впариваю в то, как можно сделать его живым, или ещё каким угодно. На хуй надо, если это – про-гон?

– Да это всё, – я развожу руками и описываю идеально круглый шар, сверкаю глазами и округляю губы. – прогон. Всё – гониво, ты же знаешь, как под приходом бывает попрёт – и ни хуя нет, ничего не имеет значения, только память где-то в хвостах говорит тихо – это смерть ненадолго, скоро тебя попустит и ты оживёшь, более того – ты запомнишь, что был за приход. А приход – вещь нематериальная, его можно обломать, но украсть – нельзя, ну, или скажем, почти нельзя… (я смеюсь и тип понимающе ухмыляется глазами…) Компьютерную память можно стереть, правильно? Ну, вот, и с человеком вроде так же – скопытался и нет его памяти, но есть память о нём. Конечно, этого мало, почти всегда этого слишком мало. Но, брателло, если есть компьютерная сеть, то память может размножаться, въезжаешь? Наши мозги – это суперкомпьютер, ты же давно торчишь, ты это знаешь, согласись. И общение – это сеть. Все мы в сети, все – дети своих родителей. Ебёмся, плодимся, дети подрастают и им в голову лезет охуеть какая еботня, и они запоминают. Сеть человеческих компьютеров растёт и ширится. А зачем? Я понимаю, что каждому невозможно разжевать, что к чему…

– Это, если ты, в натуре, знаешь что к чему, – перебивает меня тип. – Давай я переставлю пластинку и надо поставить чайник. У меня лимонник китайский… Ты чухаешь, шо радио, под винтом, небось тоже несёт? Охуеть, ну ты и кадр, прямо профессор.

– Я философ (делаю серьёзное лицо, по честному смотрю на него…) Я метафизический работник слова. Эм-Эр-Эс.

– Га-Га! (тип показывает мне язык сквозь ровные белые ряды зубов и удаляется…) Круто!

За окном темнеет и начинается дождь. «Продиджи» наяривают монотонный инструментал «Трюк» и я удобно выпадаю на диване, сплетая из каких-то ниток маленькую колыбель. Тип прибегает, убегает, приходит его кореш – Гена, кстати говоря; я сажусь и мы с Геной начинаем базар о погоде, о дожде, взявшемся хер знает откуда. Через спрессованный ком движений и слов я прорываюсь в синтетический мир реальности и пью чай с лимонником. Мне привставляет, особенно, когда Гена раскумаривается хорошим драпом, который подсуетил мой тип… прикинь, нездоровые фурроры, типа ты заебал бегать туда-сюда, мен на мак, мандюки ёбаные, сука, блядь, за драп по двенадцать корабль, сука, с такой вознёй, бляди…

– Да ладно, не грузи, – отвечает Гена и выпускает большой столб дыма. – Драп нехуёвый.

– Ну ни хуя себе, – мой тип еще вспоминает прошлое. – С такими раскладами, я бы взял лучше у Фомы. Он мне пятёрку должен… (Я сижу молча и слушаю…)

– А вы уже вмазались? – Гена крутит пятку. – Чё ты суетишься, взял же. (Лицо Гены меняется, отекая вниз и расслабляясь, глаза ползут в стороны – мелькает морда рептилии… крокодил… самодовольный бандюга…)

– На кишку кинули, – тип смотрит на меня, но всё же отказывается сказать нечто вроде «а это – уматовый кадр, приехал, философ метафизического слова, грузит шо экскаватор». Тип немного боится Гену, но я вижу крокодила насквозь. Боятся не таких, как он, но множественного их числа – шоблы, компании, тупого дворового клана гангстеров-дебилов, в сущности таких милых, простых ребятишек, которые и могут-то в жизни всего – отпиздить тебя или по максимальной глупости – убить. И раскумаривается всё их мясо с трети моего дозняка, потому что мозги ни хуя не работают, хоть вагон дряни в них захерячь.

– Так вот, – продолжаю я. – Каждому не разжуёшь, народу дохуища. Значит надо во-первых: или придумать, как это сделать сразу всем, типа – прикол с властью. Но власть – это инициация, ну, в смысле тебя она ме-ня-ет.

– Меня она те-бя-ет, – тип прихлёбывает чай.

– Совершенно верно, – я мельком взираю на Гену, он тупо слушает, музыка сама собой делается громче, дождь за окном совсем охуел и ревёт, как лось без лосихи. – Во-вторых: если все людишки – это одна родовая сеть, то можно найти способ, чтобы запускать своё отражение по каналам этой самой общей памяти. Типа, ты вдруг вспоминаешь то, чего вроде никогда не знал. Это может быть во сне, в бреду, под приходом или на обычняке – без разницы, если это, в натуре, может быть. По цепи памяти, как электрический импульс. Так и с оргазмом, ты кончаешь и получаешь удовольствие и одновременно воспоминание о нём. Мы же не можем кончать всю дорогу ежесекундно, для этого есть непрерывность памяти. Знаешь же это, когда ебёшь бабу в первый раз, о матери как-то и не помнишь. Типа, просто – занимаешься любовью, по-настоящему. Хуй, Пизда, Ебля. Но ведь все мы любим свою мать, мы из неё вылезли и питались её молоком. Неужели нет памяти об этой родной, буквально твоей Пизде? Всё это есть у нас внутри, у всех. Сам понимаешь, мы даже материмся этими воспоминаниями. И Хуй тоже здесь, туда-сюда, хопа! – спустил и покатили зародыши. У зверей (я глянул Гене в лицо, он втыкал, как слепая горилла…) всё прёт напрямую. Это общая память – и есть сеть, куда можно запускать буквально самого себя. Прикинь, какой тупой и странный прикол, да??? (Пауза… Мы молчим…)

Гена встаёт и собирается уходить. Пригрузился до отвращения.

– Там же дождь, – иронично бросает тип. – Пойдёшь что ль?

– Та мне надо, – Гена с вынужденным презрением суёт мне вялую пятерню, знак бессилия и непонятной глубокой злобы, я очень вяло пожимаю его лапу, дождь гремит, музыка подыхает в конвульсиях ритма, я разогнан и мир сквозит мимо меня, как в поезде, идущем за пизду, в хуй знает куда, дальше, чем домой.

Тип возвращается и вяло предлагает курнуть, хотя в его глазах теплится знакомый огонь внимательного возбуждения.

– Потом, – отмахиваюсь я.

– Пиздострадатель подъебнулся! – радостно заявляет тип и начинает что-то искать, перекладывать, шуровать под столом и шкафом.

– Не понял, ты о чём? – я встаю с дивана.

– А-а, так.

– Я пойду на балкон, – ноги резиновые и мягкие, чуть скрипят. – Там навес есть?

– Есть, иди.. И-и-и-и-и-и-д!…

Дождь захватывает меня, я закуриваю, делаю две затяжки, но сигарета не в кайф, в гортани – древесная тошнота и я пуляю огонёк с белым телом в плотную Ткань Дождя. Я вижу это: чёрно-прозрачные нити воды, всасываемые землёй из неба с силой гравитации, шипение контакта струй и почвы, я на балконе, смотрю в лицо Мокрой Матери Влаги, оно зыбко, но похоже на каменную маску, её губы шепчут мне странные созвучия, ш-ш-ш-а-ха-ти… и-и-о-о-оу-ш-ш-ш-ш… х-х-х-а-ао-о-у-ш-ш-ш… не-е-сс-с-м-мо-три-и… шу-у-у… сигарета ещё медленно летит, кружась и шипя… и-с-с-с-х-х-о-од… дыма не видно, но её веки, как губы дуют мне в глаза сырым и чёрным воздухом, «заткни ебало, сукоедина гнидозная!!!» пьяным баритоном с верхнего этажа – прямо в дождь, ковёр воды ходит, как тело вечной блядки, как кадык созревшего самца, в вечном ритме сладкого ёба. А что? – решаю я молча, – объявив маты табу, людская компьютерная сеть хоть как-то стремится обезопасить материю, не впускать в резервы Памяти сметливых взломщиков с «хуями» и прочими фомками. Я не хакер, не сталкер, не учитель – я просто М.Р.С. в этой сети. Я смотрю прямо в воздух, наполненный водой, воду впитывает земля, чтобы после огонь вернул влагу в воздух. Я, как исламский лидер, смотрю, как картина мира степенно сворачивается, – х-х-х-х-т-оппп!!! – окурок шлёпается на асфальт и дождь обрывается. Время – это лишь способ контролируемого существования сознания. Ум озабочен своими отношениями с органами чувств, уму некогда. Но в «Бардо Тхёдл» я читал о трёх признаках смерти: 1) земля в воде – тяжёлое тело идёт на дно, 2) вода в огне – неподвижный холод оцепенения превращается в кипящий жар, 3) огонь в воздухе – распыление частиц сознания вслед за распылением тела. Я лазил по трём ступеням и мертвецки жив. «Удача, которая отметит все ваши дела, уже стоит на пороге. Действия пока преждевременны. Продвигайся вперёд осторожно и обстоятельства будут улучшаться день за днём. Желание вскоре исполнится. На пороге – счастливый период вашей жизни, ждать которого осталось недолго». Гексаграмма 64, равновесие, «Ицзин». Моя вечная гексаграмма, хвост Уробороса.

* * *

Средний читатель, я понимаю твои чувства и твои мысли, если, конечно, ты читаешь. Я хочу поболтать с тобой ещё. О чём? О том, что я – главный персонаж в тексте-потоке любого из авторов, меня творит разум и дух писателя, и я, действующее лицо на бумаге, суммарный образ букв, строк и знаков – подаю пишущему сырой материал, передаю себя – издалека, из мнимого пространства событий, которых не было, но которые помнишь, как происходящее с тобой, в момент чтения, сейчас. Я нужен пишущему, пишущий так необходим мне, читающий – потребность для нас обоих. При всём при этом, – пускай все басраны получат свою взъёбку, – у нас у всех общая сеть сознания. Общее Я. И кто есть кто, когда здесь лишь Некто? Да, средний читатель, да, да… мы с тобой теперь знаем и клали на это. Я же вместе со многими, даже, когда кончился Дождь. Теперь ты впетрил, что ничего среднего не существует, не было и не будет ни-ко-да. Читаем друг друга, всё про нас. Впереди пылают голые вены и жадные отсосы хуёв, но ты уже не ведёшся, читатель, ведь ты больше не средний. Не средний, нет ничего среднего, потому как нет разницы. Апрель. Великая Среда. На Руфа – дороги рушатся.

Ну, вот. А дальше тоже кое-что было. Не стану заёбывать пересказом моей дальнейшей беседы с новым знакомцем, там ничего интересного. Вместо этого предлагаю фрагменты рукописей моего корешка-писателя на родственную моим базарам тему. Думаю, никто не обидится. Главное же во всей этой канители – не проебать самый цимус. Погнали.

* * *

Я знаю, что я знаю. Понимание того, что всё возможно понять – это всё равно, что быть тем, кто ты есть или жить своей жизнью. Я цельный и в этом определении я целиком. Определяю троичность реальности: мои отношения с миром – экзотерия, мои отношения с собой – эзотерия, суммарное отношение к миру как к себе и обратно – аутотерия. Условный неологизм выработан мной, как жирный антрацит из сверхглубокой шахты одной на всех Вселенной; антрацит старый, древний и хорошо забытый. Обыденное оценивающее сознание, с его консенсусной формой общения и распространения – это экзотерия; постоянное и по-звериному скрытое бессознательное, с его образно-знаковой продуктивностью и волей в форме биологического желания – вот она, эзотерия; сверхсознательное поглощение системы контактов сознания с бессознательным, этот ненаправленный Поток, уничтожающий разницу – это аутотерия. Поглощение происходит как действие энтропии, как Выделение, пущенное вспять (экзотерически), или закольцованное на себя, в бесконечность-безначальность (эзотерический ноль). Аутотерический Поток – это излучение, это принцип света даже не на фотонном уровне, а на уровне существования осознанности себя, ощутимости любви – как смерти, и войны – как любви. Этот Поток – уже не сознание, не бессознательное, не эмоциональный фон и не иллюзорный фундамент, это ничто, потому что оно превосходит что угодно, существует до и после, и просто включает в себя феномены, принципы, идеи, потоки, аутотерии, истерии, мистерии, критерии, запоры и феерии. Третье, как общность первого и второго. Мир – это я, это больше, нежели «моё представление» или «моё волеприложение». Сам себя создал, сам себя определил, себя инициировал, провёл через себя же – через свой страх, совесть, удовольствие, боль, соль земли, сахар правды, сам себя освободил от определения, от страха, от вины, от границ, сам в себя поверил, предоставил всё в свои руки, себя отрицал, себя принимал, себя же уничтожил, оставшись одним – тем, кем был, есть и буду есть былое. Таинство свершается в одиночку. Но это не то одиночество, от которого страдают и которое воспринимается ущербным. Всё, что наше – то добро. Добро не как возможность или усилие, но как рубеж или предлог, добро – как материальный эквивалент нашего духа. Между ними – знак равно, две параллели без кривизны и направления. Наше добро – это мы. А мы – это всё. Всё добро – наше. Он добр, ибо он – наш (свой, родной, такой же). Никакой собственности нет, никогда не было и не будет, потому что я здесь один и всё здесь моё – моё добро. Я добр – Я один – Я всё – Я свой – чужих и чужого нет. Об этом говорит каждая моя буква, каждая литера и каждый мой звук. Что бы я ни разделял по полюсам – это будет моим, это будет делением на добро и добро и так от добра к добру – это я, я как эзотерический ноль (Он), как экзотерическое время (нонец и качало), как аутотерический ЙА (Суммой всех разниц и произведением всех делений). Поэтические доказательства ничем не хуже и не лучше любых иных. Невнятные доводы равны логическим, они даже не родичи, они – одно и то же тело, общий корпус. Троица ест меня, я высираю Троицу, мы действуем количественно, качественно и по любви. Я призван, я назван, я признан, я познан, я узнан, Я – ЙА. Впезад или Нарёд, Вичего или Нсё, Э или Ы – без разницы. Бей зеркала, за счастье уплачено навсегда. О чём речь? Обо всём. Башня из костей, крови и протоплазменной каши – в небесную бездну. Башня состоит из иерархий: паразиты на паразитах паразитов паразитов… …паразитов. Это любовь. Общее добро, одно на всех, общий корпус, единое тело для Одного Духа. На Боге не попаразитируешь. Какие горести, беды и проблемы гнетут тебя, когда всё здесь – твоё, всегда и навечно, беспредельно и конкретно твоё, и когда ты не можешь ничего потерять, утратить и упустить? Какие несчастья у тебя с таким добром, с таким приданым? Устраивай химическую, психическую, мифическую свадьбу – невеста всё время была, есть и будет с тобой, буквально вплотную и дословно вплоть. Какие у тебя неприятности, если ты – это я??? Все проблемы, – всё на свете, – это лишь Вопрос Времени. А Времени нет, как нет ни проблем, ни денег, ни собственности, ни врагов. Время создано сознанием для того, чтобы разрешить вопрос: какая в тебе смерть, если я – это жизнь? Наличие любых ошибок – часть этой игры. Наличие любых правил в этой игре – часть смертельной ошибки. Экзотерически выражаясь, речь идёт об эзотерии. По жизни у тебя может быть одна смерть. Это вопрос Времени: как ты живёшь, если смерть – это я? Обвинения, оплошности, издёвки, игры, ошибки, вера, безверие, золото, дерьмо, перечисление вещей – это смета твоего добра, поделённого на ноль времени. Жизнь – это смерть, если ты – это я, кто бы из нас не заблуждался. Невеста готова и согласна. Аутотерически это всё только что (и всегда, и всюду) писал весь Мир, как всё ради ничего, как добро, найденное от добра, в его добрых кулаках, как Я – единое, единственное, единящееся и одно.

Это еда.

ЕСТЬ и НЕТ

Я был нерождён и чувствовал себя живым миром. Я помню ощущения единого потока жизни, когда ещё не было материнской утробы вокруг меня. Я расползался по планете единой массой всех живых организмов и воспринимал каждое их движение, каждое чувство в один миг с ними, и ими был я, и заключал в себе бесконечные миры, сознающие, исчезающие, появляющиеся, изменяющиеся. Пришло время подниматься из тёмных вод огромному шару Солнца и меня обняла Тьма, я стал уменьшаться, сдавливаясь в огненный ком, я стал медленно проявляться, как одно существо, отдельное и конечное. Я оброс тканью мира и оказался в утробе. Я был копией Вселенной, там, внутри, и я должен был выйти. Окончательный Выход состоялся, когда Солнце стояло высоко в зените и воды блистали единым живым зеркалом. Я вышел, уплотнённой в миллиарды раз Вселенной и впечатался в плотный мир, продолжавший двигаться и жить, но теперь не мною, а – вне меня. Это – самая трудная для сознания стадия, когда я ищу себя, то, что называется Я, но его нет снаружи, нет внутри, я ещё не чувствую эти два больших, гигантских мира – Снаружи и Внутри. Всё вокруг перестало быть мной, одна частица из всей вечной массы стала именоваться Я. Чтобы она жила, я согласился на это. Это была потеря в лабиринте, это была история с очевидным концом, это был единственный миф на Земле. Чтобы жить, я раскрыл своё Желание, направленное на Мать, на её всемирное тело, и имя желания стало – Бог. Взамен новой плоти я отдал Память, окунувшись во Время. С плотью появилось Пространство – для поиска Источника, где Желание бы утолилось. Двигаясь вслед за Солнцем к закату, в океан, я создавал Время. Ради этого живого маленького комка, ради этого заново познающего и расширяющегося существа я забыл всё, я перестал знать, я прекратил видеть и быть, я спрятался, чтобы оставаться за Богом, я разделился на живое и мёртвое, на светлое и тёмное, на Есть и Нет.

Солнце, прошедшее Полный Круг, погружается в себя как в Единственный и Вечный Источник. Я закончил Игру, я замкнул Круг, я познал часть в целом как целое в части, преодолев Время я потерял границы. Ничто не изменится, так будет всегда.

СПРЯТАННЫЙ и РАСТВОРЁННЫЙ

Бог стал Движением Желания и спрятался за всем живым, размножившись и расплодясь по всему миру. Он потерялся за лицами в толпе, он укрылся в мыслях людей, он погрузился на самое Дно их снов и видений. Чем больше людей, тем меньше свободной памяти о Боге. Этому Принципу необходима Пульсирующая Система, чтобы, накопив энергию, высвободить её одним мощным толчком. Так возникли образы Апокалипсиса, последней битвы, финального жертвенного огня. Бог растворяется, чтобы вдруг проснуться и стать. Единым целым в сверхвспышке своего существования.

А пока он спрятан во всём живом, лучше всего проявляясь в человеческом восприятии и осознании. Однако во все времена находились люди, ощущавшие Бога за ширмой своей жизни и называвшие себя им, и чувствующие себя Богом, становясь на этом пути из части – целым, раскрывая своё осознание сверх границ мира, воспринимая себя во всём живом по всему миру, в каждом теле, лице, в каждой мысли, тени, в каждом чувстве, видении, сне, в каждой букве каждого слова. Бог осознаёт и воспринимает себя именно так, пока Система Бытия Пульсирует в Бесконечности, и каждое Желание движется к своей Цели.

* * *

…Все люди, всё живое, вся жизнь с её чувством, осознанием, разумом предстаёт единым целым, дробящимся лишь по необходимости работы Пульса Мира, этих вечных циклов, вибраций, порождающих в организмах Земли как иллюзию, так и откровение. Осознаю, что мой отец – это я сам, зачавший себя для новой дальнейшей жизни; зачатие через мою мать, которая есть весь мир и одно с отцом; я сделал сам себя и родился юным с кодом бессмертия глубоко внутри, кодом, который передаётся из вечности в вечность по ветвям рода – единого дерева-организма, матери-отца; и этот код бессмертия движет моим желанием: жаждой жить, жаждой быть самим собой повсюду, где бы я ни был, жаждой всегда преодолевать смерть. Это вечное общее тело материи, ткань сознания, ток чувства, принцип любви. Но во мне – бессмертие рода, а значит вечность жизни – от воды, и Духа – от огня. Я должен пройти Путь, вернуться в свою Мать, родиться обратно. Течение жизни будет продолжаться по всегдашней схеме Закона. Для меня же открывается новый Путь, путь Духа – сквозь самоосознание. Этот путь аналогичен пути возвращения в Мать, но лежит над материалистическим восприятием. Всё есть Символ – и это ступени нового Пути. Любая женщина, любое тело, любая вещь – это Мать, охватывающая мир. Я возвращаюсь в неё осознанно, я делаю это сам, создаю сам себя в Огненном теле Духа, я нахожусь внутри, потеряв всё, потеряв себя, но после истечения Срока Сгорания Материала я рождаюсь обратно, просто оказываюсь на своём месте в этом мире. Это удивительная вещь – родиться наоборот при жизни, когда выходишь бессмертным в новом мире и в то же время это – тот же самый мир. Смерть и рождение, чёрное и белое слились неразделимо и стали одним Прозрачным Зеркалом, размером со Вселенную, с человеческое сознание. А человеческое сознание – это Река, несущая в мир колыбель с младенцем и уносящая Стиксом холодный труп. Сознание подвластно Духу, они не только аналогичны, но и постоянно соединены. Пар, вода, лёд сознания позволяют мне умереть внутри мира в себе и возродиться бессмертным Богом внутри себя в мире. Это один и тот же Путь, один и тот же Смысл, один и тот же Бог.

* * *

…Одно и то же лицо, одна и та же суть в неизменном количестве вариантов. Мелькают сакральные числа, сияют бесконечные звуки. Отличие детей от отцов обусловлено Временем рождения. Это Полный Год, от Смерти в Холоде до Возрождения под Солнцем, до Жатвы Урожая, до Застывания. Это диктат матери – Земли, приносящей плоды и уносящей отходы. Человеческий Всемирный Календарь Роста, Созревания, Плодоношения и Возвращения. Один Человек, но с лицами на Полный Год, чтобы жизнь текла и продолжалась, чтобы бессмертному Духу-Огню была предоставлена бесконечная Материя-Вода. Одно и то же.

Сентеции неизвестного автора

Территория вокруг двух диспанцеров, – один из них онко, в другом туберкулёзники, – окружена большим больничным садом. Летом здесь были заебательские яблоки и вишни. Сад заключён в низкую каменную ограду. Там, где ограда примыкает к зданию онкодиспанцера, сидим мы, привалившись спинами к равнодушной и холодной стене. Нас двое и мы втыкаем в игру первого мартовского солнца. Нас круто прёт. Наступает момент, когда время сливается в одну бурую массу, плющится под градом посторонних глюков и исчезает. Тогда катят странные скопления фраз, так не похожие на воспоминания или чьи-то мысли…

– … со всего объёма тебе выкатывает чистого джефа на шесть полторушек.

– … гопоты, сука, блядь, конченые.

– … под белым.

– … прихавал я всего полтора, не, вру, два весла…

– … ага, мухоморы… Хуеморы!

– … растворителем. Фильтр на иглу, выбираешь весь слой и на хэш. Да, любую шалу. Можно спиртом…

– … кумарное…

– … такая фишка… да-а, ба-а-нка…

– … анестезия, блядь…

– Пошёл… пошёл-пошёл… пошёл, ап!.. ап!.. пошёл на спид проверяться в наркологию, не нашли ни хуя.. конечно смотрели! Все вены промацали, и в паху и на ногах… не, ни хуя, я свой центряк глубоко прячу, во, смотри… оп-па! Блядь, сплошной тромб…

Возвращение в мир честных и прямодушных теней, призраков безучастности, детей Ожидания. Всё зависит от Дозы и солнце тихо высвечивает алые паруса моих букв на серой кирпичной стене… мох покрывает треснувший фундамент. Речь медлительна и разборчива под натиском трещащих зрачков лежащего в голой полутьме.

– Заглотил четыре куба…

– … баяны по двадцать две копейки…

– … трескает по вене…

Унылая пятёрка летит в прозрачном летнем небе, а у телефонной будки стоит человеческое существо с дерьмом и грязью вместо мозга. Плачет синяя сирена.

– По бубырику… А вас скоко пёрло?

– Выпаривать до соли – это хуйня. Могу поделиться рецептом. Супертворожок Эйсид-Клоун для самоубийц! Нужна щёлочь…

– … и вмазываешься.

– Обвинтиться.

– … удолбан в жопу. Мусора такие: «вы чё, охуели?!!».

…Подцепил странную манду, ей за сорок. Не позволяла дотрагиваться до себя и сдрачивала мне по два раза на день. Сначала мне было поебать, – пускай работает, хуй с нею, но в конце концов мой мужской дух взбунтовался, дело дошло до барбитурной интоксикации, тогда я разрыгался как следует,

– Вполне… Ну… Я же говорю – датурой.

– Ширева нема, цыган накрыли.

– … и отъехал на хер…

– … химку?!…

– … раскумаривает не хуже, чем…

– … кропаль был.

Выеб эту тварь, как только смог придумать мой угасающий оебуневший мозг… она научила меня кое-чему, но, блядь, до чего это было противоестественно!

– … до-о-ху-уя!

– … пи-и-и-з-де-е-е-ец-ц-ц…

– … убитый…

Розовый мрак. Влетает Щедрый Еврей вместе с мусорным ветром и ефрейторскими пёздами, кое где сохнет пивная пена и умирает плоть ностальгии. Щедрый Еврей орёт:

– Моих лучших друзей превратили в навоз! Я отдам жизнь, чтобы воскресить их, или хотя бы их структурные копии!

– … стало нас попускать часам к трём. Прикинь?

– … кайф бешенный.

– … паркопаном. Вторым.

У меня крайне редко. Бредделирий. Я вообще если уже а то и так до самого ещё бы очень ну естественно.

– … спиртом этиловым обычным.

– Всё-о-о-а-перемешало-о-о-сь-перемести-и-и-ло-о-о-о…

Еврея сбивают с ног мусульманским ковриком, вяжут руки-ноги и ставят свечку за здравие прямо в жопу.

– Дело сделано, – сказал Слепой.

– … на отходняках желудок, сука, в дулю скрутило.

– … под кашей и, конечно…

– … молоко.

– … тяга, знаешь, фенобарбитал и…

– … ангидрид уже по трояку!

Групповой секс. Бабы переждали приход, а потом им – лишь бы музыка не останавливалась, ноги в стороны и ебаться бесконечно-бесконечно-бесконечно. Лица у всех, как широкоугольником отснятые: губы, нос – остальное сзади. Лбов не видно. Шершавые резиновые пальцы сплетаются. Хуй стоит как-то безразлично в одиноком белом пространстве. Пластмассовая мягкая вагина, влажная и горячая, но не раскалённая. Язык во рту, как толстый бугристый червь, елозит корпусом о второго червя. Ни света, ни тишины – аморальные люди на грязном полу, вьются, автоматом совершая привычные жесты ебли и общения с помощью жестов. Шприцы валяются по столу пустующими карандашами. Кайф вписан в синие дома и за окном – неясная хуемотина. Нет желания жить и это приближает отходняк. Медленным рывком вскочил на ноги, заправил баян и догнался по мышце половиной. Какая разница…

– … а он смотрит на меня вот такими глазами и плачет. Толик, говорит, Толик, я, блядь, умираю, честно. В натуре, говорит, сейчас умираю.

– … под кожу…

– … приход?

– Я знаю, что я гоню, но ты послушай, послушай, послушай…

– и пошёлпошёлвсяисколота-та-та-та-та…

– … винтовые все такие…

– … по хую!

…мудоёб пиздоватый! А кентик съехал в Израиль, прямо в Тель-Авив. Там лето, теплынь, пляжи, а еврейки молодые – такие смачные, сука! Он погнал по биксам, ошивался в самом блядовском районе, переебал всех симпатичных загорелых дырок – они велись на его безумную самцовую тягу. Да, по бабам ему прифартило под конец. А потом обдолбился настоящим, чистым кокаином и упал с крыши какого-то блядушника. Лежит голый на белом от ночных фонарей асфальте, посреди этих коттеджей и строений в стиле Баухауз. Кровь пятном, зубы наружу – и вся любовь…

– План. Малк. Танезт. Эреуфедрол. Первитин петивир редододр-р…

– Водка с реладормом. Плавали там в бассейне. Это был кайф! Представь, ночью, фонари розовые и чёрная вода.

– Авиаинститут.

– Напились.

…весной, в театральном туалете, под фиолетовым кайфом, молодые педанты отсасывают друг у друга, самый молодой начинает блевать мимо унитаза, самый старший еле заметно улыбается, глядя на его рвотные судороги, и туалет озаряется внутренним мерцанием красных кристаллических решёток, наэлектризованных до жёлтых искр, невидимых убитыми надезодораненными пидарами, весной, в мужском нужнике…

– … полкуба воздуха.

– … его машиной двинулся…

– … бля-я-а-адь!

– … манго.

– … через раствор можно. И кранты.

– … заряжаешь баян и смотришь, чтобы вся эта хуйня…

– … по хую!

– … тромб… ха-га-га-вмаз-ка!..

– … гониво… послушай меня, я тебе-бе-бе… Бе-бе…

– А-а-а-а-а-а-а-о-о-на дозняк, а выхода…

– Ю-ю-ю-у-у-х-х-х-хуй его знает…

– Э-э-э-е-е-о-о-о-м-м-м-может, ганджик?.. Ы-ы-ы-и…

Чужие элементы, как мои собственные, как метод отогнать депрессию в пятый угол. Золотое сечение. Иоанн Безглавый.

– Под циклодолом, убойным дозняком, говорю тебе.

– … с димедролом ништяк, колбасит уматно.

– … и схавал плиту теофедрина…

– Насмерть.

– Убило, блядь!

– Галоперидол?

– И отъезжаю…

– Кислота с кодеином, всё – в бархатных чехлах.

– Банка и ещё…

– Я знаю, это гон, но ты слушай, ты…

– Догнаться не мешало бы…

– Бошки коцаные.

* * *

Восприятие чистого кислотного характера. Индифферентность ко всему, при этом всё законоустройство на твоей стороне. Всё объясняется этим, это объяснено во всём. Можно понять всё, что угодно. Когда оно естественно. Его можно очень быстро понять. Когда оно равносмысленно с прочим. При всём своём безразличии, когда не судимый никого не судит. По ту сторону какого-бы-то-ни-было-закона-. Всё способно быть объектом этой любви. Когда это течёт потоком, насквозь. Даже осознавая, что это за любовь; возможно, крутейшая, совершеннейшая ложь, или зло, или повод, или способ. Закон охраняет, каким бы ты ни был. Главное – понимать это словесно. Когда всё дословно. Если что-нибудь голословно, бесспорно или бессловесно. Молча или в голос. Согласен со всем. Невридим. За тонкой леской обычного кайфа. В самом центре периферии. Всё заложено. Всё – залог.

Время сплющено и устранено синтетическим бело-серым шоком. Атропиновые ходы заложены эхом безвременья и потери. Но потеряться – значит пропустить Нечто. Вперёд, скорее, не отходи от жидкой черты! Времени нет, всё поблизости: род, дом, двор, дети, рост, гормоны, среда, фазы мозга, обмен, интроверсия, мимо-мимо– …, те же лица, девушка со двора, девочка со двора, уже взрослые, нет, ещё, нет, всё рядом – цветы, водка, драка, магазин, двор, дом, дом, всюду асфальт – под руками, на губах, в крови, во дворе, дома, одно небо, колпак неба, одна стена, грань построек, транспорт – он движется, всё в комнате, все дела, вся Вселенная, всё бесплатно, транспорт – бесплатно, солнце – бесплатно, мимо-мимо, без конца и начала, никто не поймёт, сквозь эхо видимости не видно ни одной живой души. Душевная синтетика, до слёз по шершавым щекам, до дактилоскопической плоти, безразлично и до странного безучастно, на тихой лёгкой дикой Нечеловеческой Волне, как андрогинный ангел, из хлопьев, пены, молекул и звенящего нейтрино, глазамидодыр, Колобком в пасть петли, стогом игл, притягивая бездушное существование стимулированной психики, обкислённой тяги жить и вечно кружащегося на месте (без времени) Духа, о – это оно самое!!! И всё лежит под рукой, двор, аптека, скамейка, девушка, всю жизнь одни и те же люди, бабы, родня и друзья, все – одно и то же, кому же охота уезжать, а если и уехать – ну что там иного? Встретишь же своих, тех же, как и обычно. Нет планов на будущее, нет дел, нет незавершённости, выпадаешь просто на ЗЕМЛЕ, как все. Как всё. Это материя.

Это материя.

Я стою и смотрю, прикидываешь?!! Смотрю. Всё оно – там. Тут здесь. Вот оно, я не отличаюсь, хотя обращают внимание. Мой взгляд. Он понимает и притягивает, а потом – понимает. Понимает на ходу, притягивая. Это не сон. А там – все точно такие же. Ходят так. У нас – одно резиновое общее тело, тесто, обширная зона жизни. Я думаю, как они все. Я – это они здесь. Моё тело, как и у них, как и у всех. Я, как и все – на ЗЕМЛЕ, что бы я ни делал, что бы там ни было. Это тело ЗЕМЛИ, общее и единственное. Моя схема работает, потому что есть положение #2 – я как все. Всё это там тут. Мгновение растянулось навеки и он потерял себя, комнату и ЗЕМЛЮ, даже не жалея, не имея сил отвлечься от пустынных хирургических тоннелей нескончаемого внутреннего (общего) лабиринта. Извилин много, мозг один. Где угодно, среди ходов серых пространств в снегу – может быть смерть. Там, наверху, когда любит всё и есть Отец с Матерью, происходит что угодно, всё равно что. А, где смерть, там будет ЗЕМЛЯ, они обе – одни. Едины, как повод к положению #2 Универсальной Схемы «По-любому». Я принимаю всё, когда выхожу из «инициативной приёмной» и, с трудом привыкая к себе новому, прощаю весь мир, за происходящее с ним. Мир сводится к ЗЕМЛЕ и сводит землю на ДА. Обратной дороги нет. Никогда сейчас. Любовь – это ложь, потому, что она, видимо, есть на самом деле и по настоящему. Используй всё, что под рукой. Дополнительным примером: я и моё тело. Фоном: смерть и её завершение. Акцентом: искренность, как циничное супероружие и открытый альтруизм, как щит. Пунктир взгляда проходит сквозь стены земли. Кислотный мир пищащих неживых игрушек в вечном живучем потоке – бежит из раны кровь, бежит, бежит… Анестезия гонит прочь последние живые сомнения. Мозг плоти продолжает удивляться, весь на изменах: как можно? Это же не ведёт к жизни! Это невозможно! Что это такое?

…Мягкость мускатного ореха с добавлением драпа и – в микроколичествах, алкоголя. Подгон под шаблон. Динамичная наблюдательность. Комфортный поиск места встречи. Усилий нет, всё отдыхает, но от ЗЕМЛИ не отойти, не отдохнуть. Она – воздух. Вода-Зима-Лето. Пища и кровь. Эти плотные миллиметры почти твёрдой материи, эти сломы в пространстве, когда вместо номера дома, в который ты входишь, находится число всех ушедших трамваев, начиная с цифры маршрута последнего. Мир жил до тебя. Собирается и после. Но, что – мир? Когда есть ЗЕМЛЯ. Не она ли – вместилище тебя, себя, и прочего, и иного? Тело было всегда. Ты дух или не-? Ты здесь или-? Ты – что-? Собираешься после? Себя. Я пропустил себя вперёд, пусть там и темно до ярких вспышек слёз на солнцеблеске жара…

…Кровь струится, катится, качаясь и разлетаясь, спадая на земляной панцырь, играючи, не страшно, игрушкам никогда не будет больно, они резиново живут, прутся, жёлтые, красно-синие, улыбаются и не делают из своего пребывания в теле ничего. Никакого бытия. Это так далеко! У них нет Духа и поэтому на Закон им наплевать. Они – индифферентная земля, пластмассовые мономеры, голые, как глобусы циклогексила, как что-то внутри природы, резинового любвеобильного сердца, которому всё равно, никогда не будет больно, долго, далеко, смертно. Не важно, как там на самом деле. Самого дела здесь не хватит на одного. Там – изобилие ибиловых смыслов, здесь – вес. Пластиковая эстетика рискованных оранжевых движений, в вязанной красной рубахе с лицом, расстёгнутым на все пуговицы, с глазами из рукавов, с штанинами из тела. Пляска с сушняком, с мокрым горлом и скользким сухим влагалищем, как её лицо с ртом, где язык, над ним нос, и глаза – далеко, далеко… тут клитор…

Где-то это не любовь. Где-то это не зло. Земля, двор, похороны, жизнь, ничего не меняется и не исчезает, ЗЕМЛЯ. Узкий набор понятий, их мало, они удовлетворят даже страждущего скептика. Вампиры на лживых киностудиях выпрашивают едкую жидкость мести. Скорпионы страсти медленно ползают вокруг груды ещё не живых тел жизнежажды, шевелят лапками, копошатся. Знаки воздуха и живой плазмы не проходят сквозь стеклянную витрину (Южного сияния) – сквозь раздел на самцов и самок. Слово я Мыслю. Выделяю Яд Жизни. Исторгаю священную речь. Святым потоком мочи орошаю великих мира всего, сего и последующего. Сру на голову Тибета. Пью английское пойло с вырождающимися аборигенами в заблёванной канаве. Ем плов с жирным узбеком, разделавшем не котлеты двух человек. Чашечка с кровью…

Это малопонятно. Тяга изменчива. Меня могут не понимать. Я могу. Я здесь. Точно такой же, как и все. Но – без их проблем, без их отдушин, без их эмоций, с одним на всех телом. Когда им не будет больно? Остановлю себя на них. Меня нет. Пишет кто-то, читает кто-то, идёт, ждёт, мрёт, вылазит, мыслит кто-то, и кто-то – это я. Без отличий. Это – они. Без разницы – на земле, в теле. Всем не больно, стадом в прорву, жопой на кол. Смотрят их глаза. Есть себя. Нет меня. Это – не моё, не во мне, это со мной. Это – всё. Оно, как тело, которое выше земли, но – внутри осознания. Дух сотрясает меня. Я вне себя от себя до себя и во всём. Я действую через всё. В самом эпицентре безопасного мучения. Войду в крест своего тела, оторвусь от земли, осознаю насквозь в четыре части, выйду сюда же – снаружи, войду туда же – внутри. Оставлю слова. Наделю всех всем. Во плоти исчезну. Проявлюсь схемой #1 «Деля, преумножаю». Процвету в промозглой системе всеобщих знаков. Начнусь во всём знаками земли и тела, с большим секретом внутри и где угодно ещё.

Часть 4.

Попускалова нет

Другой город, другие стены. Поезд прибывает на вокзал, женский мегаголос оповещает встречающих и я просыпаюсь в дёрнувшемся вагоне. Пассажиры выходят, таща разноцветные сумки, прут единым потоком в тамбур, свистит отходящий соседний состав и я спрыгиваю на влажный асфальт перрона. Город просыхает, недавно здесь был дождь, но уже так солнечно. Лужи у подземного перехода испаряются на глазах. Я ещё в полусне, иду налегке к станции метро и смотрю только себе под ноги. Охуительно приятное состояние полудрёмы, я покачиваюсь в последнем вагоне метро, поднимаюсь на экскалаторе, оказываюсь на цветочном базарчике и покупаю пачку сигарет. Иду, счастливый и безумный. У меня здесь встреча со старым знакомым, принявшим правила игры. Классный кент, последний раз я виделся с ним полгода назад. Его зовут Архимед.

Я у него дома. Кроме нас никого нет. Радостно болтаем о всякой херне. День проходит в один момент. А на следующее утро – Пасха. Это воскресенье и мне по кайфу такие дни. В полдень наступает редкостная для города тишина: нет ни ветра, ни гула, никаких левых звуков.

– Знаешь, – говорю я Архимеду. – Я себя так классно чувствую!

Эта Пасха мне просто вставляет сама по себе, без всего остального. Воскресенье христово, я чувствую, настоящий праздник, меня даже прёт, и прёт как-то по-светлому.

– Погода сегодня, – Архимед смотрит за окно. – Просто ништяк.

– Как бы там ни было, – я смотрю ему в лицо ясным, открытым взглядом и он спокойно принимает его. – Что бы в этот день ни вытворяли люди, как бы ни гнали беса, а всё равно – хоп! – к сроку своему Христос воскрес.

– Да, Иисус знает своё дело, – кивает Архимед. – Всё как надо.

Вообще, я иногда думаю, раз бог возрождается, умерев, то и новый год гораздо правильнее праздновать на Пасху.

– Наверное, – я вижу, как спокойно и светло Архимеду и это добрый знак. – Как бы там ни было, а наш эксперимент не откладывается.

– Конечно, – отвечает мне Архимед. – Мне охота попутешествовать.

– Ништяк, – я ложу на стол маленькую пластиковую пудренницу. Архимед откупоривает крышку и изучает кристаллы внутри.

– Кислота, – говорю я с гордостью. – Чистая.

Архимед поднимает бровь, опускает уголки рта и уважительно кивает. С Архимедом легко и хорошо – он прост в общении, открыт, доверчив, умён и не амбициозен. Есть такой тип людей, я их люблю и всегда бережен и обходителен с ними.

– Помнишь? – я смотрю Архимеду прямо в его тёмные глаза и делю кислоту на две равные части. – Мы пойдём вспять, дальше самих себя, и дойдём до того момента, до которого нас с тобой хватит, но главное – всё время вместе. Двигаемся вместе… Растворяй. Сегодня, я чувствую, подходящий день… Ага, давай. Прокрутим назад всё время, которое только было. Там может быть.. ну, как? Нормальная? Там может быть такой момент, вроде запарки небгольшой, или барьера, пробки своеобразной, когда память наша, генетическая… м-м-м… глубинная… встречается с проблемой, а проблема в том, что время как бы кончается. То есть, может быть момент, когда времени не будет и это – проблема для памяти. Время-то начали осознавать и отсчитывать с какого-то этапа. Мы пролезем через этот этап. Будь уверен и ничего не стремайся, сильно ничему не удивляйся. Считай, что поехали, дружище… как тебе, класс?.. считай, что любые измены – это остановка, а нам с тобой… останавливаться не надо, чем выше скорость, тем лучше, и мы с тобой поедем, мы помчимся на оленях утром ранним и нечаянно ворвёмся прямо, куда нужно, как по маслу, как по рельсам помчимся – ух! Давай-давай-давай, погнали, братуха, круто взяли со старта, поехали-понеслись во всю вилу, как ветер, считай, что мы – это суперскоростной вселенский ветер, быстрее света, скорее всяких символов, эпитетов, идей, проблем и остальных дел, полетели!!! Давай руки, Архимед!!! Ты видишь? Видишь?!! Ништяк, погнали назад, сквозь всё, изо всех сил!!! Вперёд, назад!!! Полетели насквозь, всё время, держись! Я вижу: мелькают лица знакомых, мужчин, женщин, детей, стариков, родителей, незнакомые… лица, как трава, наклоняются под сильным ветром нашего мозгового штурма, поднимаются уже с другими обличиями, как трава перед дождём на ветру – вниз-вверх, вниз-вверх. Ещё быстрее, столетия за пару секунд! Видишь, это единая цепь рода, лица только подёргиваются по краям, а в целом стабилизировались и смотрятся, как несколько вариантов одного лица, это предки, видишь?

– По сути, это мы! – Архимед держит мои руки на столе и мы не смотрим никуда. – Одно и то же лицо сквозь время.

– Так и есть, едем дальше, давай, тяни меня дальше, поехали! Пейзажи мелькают, города теряют рост, съёживаются, сокращаются по площади, мелькают зимы, вёсны, засухи, дожди, ладшафт кое-где дрожит, непрочно искажает контуры, смотри – всё слегка темнеет! Это нормально, лица затухают, проходят уже нечёткими световыми пятнами сквозь толщу воды, как в глубине океана, или это дождь, похожие на гаснущие далёкие лампы, но мы с тобой – ветер, Архимед! Ветер! Слышишь меня? – Слышу. Жаль, что я не приметил своего тёзку в античной фазе.

– Класс! Ничего, не жалей, смотри-ка – в воде образуется что-то вроде туннеля, вихревая воронка, это мы её производим, так, давай ка вместе дальше, дальше, ещё глубже, сука, мы победим холода и болезни!!! Вперёд! Погнали! Ура-а-а!!!

– А-а-а-а! Ур-р-а-а-а-а!!! Всё цветное! Я вижу простую геометрию. Сладко на вкус.

– Погнали, Архимед, вперёд, эти цветные куски, вставки, я тоже вижу эти фигуры, как из сахара, круги, ромбы, треугольники, смотри-ка, они плоские! Вот что-то с солнцем творится, что-то не то, его как бы нет, только свет остался, но этого хватит, вся фауна забилась, запульсировала, как единое тело, с кучей выступов-отличий, но единой сердцевиной, тёплые алые толчки живого сердца, смена растительных жизней, целые эпохи – это меняет цвет земли, въезжаешь? Круто меняет цвет! Вспышку видел? А вот ещё ярче, не застревай на ней, это ничего не изменит, я уже чувствую – людей нет и животная жизнь куда-то потерялась, ощущаешь, да? Растительность тоже, что-то вроде мха, ил какой-то, похоже на слизь, смазанно, в дымке, ткани, ткани, кристаллы, закат над водой, вода чёрная, безжизненная, вода прямо в небе, неясно, где верх, где низ, погнали, Архимед! Мы летим дальше. Разгоняем облака, газ плотный, земля дёргается всем телом, что-то внутри земли круто обрывается, как глыба в пустоту, это же и у нас в крови происходит, ведь память всей жизни у нас внутри, а не только предков, всё в нас запрессовано испокон веков, до того, как время началось. Что там. Это уже не люди, видишь, не человеческие образы, растут, скачками меняя облик, все чёрные, коричневые, каменные, земля не так сильно тянет, сила притяжения, чувствуешь, слабее? Странные огромные существа, смотри, что-то змеиное в них, от пресмыкающихся, но это разум, они такие же, как люди, сознание огромное, что-то в них горит, или тлеет, дым повсюду и сырость, по шесть ног, многоголовые, уроды, гигантского роста, километровые создания, легко и медленно двигающиеся по земле, будто летают, крутящиеся головы, как циклопы, или драконы, но что-то иное у них, ты замечаешь? Их немного, они были до людей, до этой жизни, вполне может быть, что и титаны, раз у эллинов возникла сама идея титанов, значит была генетическая информация, конкретная и запакованная в мифы, это же ин-фор-ма-ция, вот она – форма, заполненная форма, так действует любая идея и то, что мы с тобой вспоминаем и видим всё это, это тоже идея информационной памяти, даже, если мы и придумали это, весь этот путь назад, понимаешь, он уже есть, он сейчас нами пройден, вот и эти титаны, дети богов и земли-стихии, это информация, проделанная нами, реально и в момент, раз мы это провернули, раз это возможно, значит так и есть, по-любому, мы ничего не придумали, всё уже есть, больше того – оно есть в нас! Мы состоим из всего этого, что было до нас и любые представления, идеи, суждения – всё это имеет реальную почву, нет только того, чего не было. Это круто связано со временем. Для этих мутантов-титанов, видно, уже было своё Время. Целая цивилизация. Почему они так сильно отличались от людей? Вообще не такие. Монстры. Идея чудовища – это оттуда. Видимо, жизнь всегда проходила через поэтапные мутации. Видимо, это радиация, и не только солнечная, может быть, радиоактивность нематериального мира, радиация сознания, изнутри. Что-то с землёй. Внутри земли какая-то странная схема. Типа постоянной перестройки фундамента. Земля чуть больше, чем сейчас, воздух, вода – не такие, воспринимаются менее материально, даже – как понятие, принцип, сама стихия. А вот и пламя, огонь, смотри, смесь, огонь, состоящий из воды, огонь в глубине воды, температура, замкнутая в кольцо, сейчас что-то будет со временем, титаны дрожат, летим вспять, ещё-ещё-ещё-ещё, их тела закручиваются в бурые спирали, превращаются в небольшие комки, это с ними появилось и развернулось осознаваемое Время, они исчезли в спирали огненно-водяной воронки, даже не спираль, а кольцо, ровное и гладкое кольцо, воспринимается, как спираль, только когда возводишь этот Ноль в степень своего осознания, в квадрате, в кубе, и так до бесконечности, ноль, ноль в степени, земля становится плоской, это плоскость активных частей в границах кольца, всё это непрерывно движется вовнутрь, та же вихревая воронка, все эти галактики, которые астрономы парят… неспроста, смотри-смотри! Плоская огромная стихия земли по всему пространству, а вокруг пространства – огненная вода, мы здесь как воздух, это наша память в осознанном виде, в восприятии, а теперь что-то мешает, как тупик, темно, темень, темень, темнота полная, теперь всё может пойти в обратную сторону, может покатить цикличность, видимо, дальше что-то вообще… нас пока дальше не хватит, там что-то… то ли то же самое, с начала?.. останавливаемся на этом, выходим легко и красиво, хопа!, без проблем со временем, на кухню… о-о-ох! Прикинь, какое дело! А ведь сегодня Пасха.

– Да, – Архимед откидывается на стуле.

– Сколько времени мы работали? – я задаю провокационный вопрос. – Не знаешь?

– Не-а, – Архимед отрицательно качает головой и улыбается. – Какое время? О чём ты говоришь?

– Пошли на улицу! – я подрываюсь и мы обуваемся в прихожей.

На улице вечереет, тихо, безветрие, теплынь, начинает зеленеть трава. На воскресение Иисуса на этой планете везде так заебательски. Как надо. Мы просто идём куда-то вперёд и город готов пропустить нас куда угодно. Но мы никуда не хотим. Мы уже ЗДЕСЬ. Теперь можно, например, просто идти. Без обломов. Попускалова нет и не будет.

* * *

Потратил предпоследние бабки на кислоту. Стою около мрачного здания ресторана. Показалось, что название – «Пизда». Архимед на работе. Я покупаю банку джуса, заглатываю эйсид и запиваю оранжевым пойлом. Пока мимо, метрах в двадцати, ковыляет мусорской патруль, выпадаю на скамейке, кося под денди, цедящего свой сок. Злой пёс сверкает на меня глазами, лает, рычит, затем скулит и трусит во двор. Меня пришибает охуевшей волной и всё уносится вглубь океана. Прилив: я возвращаюсь обратно. Сегодня дурацкий день, я превращён в Бэтмэна, в Икс-Мэна, в какого-то каучукового космического Супермэна, вышедшего далеко за рамки комиксов и эскимосов. О, я подрываюсь и иду в рекламном игрушечном мире навстречу тяге гиперподвигов и ультраприключений. Кости скрипят, кожа немеет, я слегка подпрыгиваю и шатаюсь, откуда-то раздаётся: «А мо фаяста-та!». Это обо мне. Смотрю на одно из окон гостиницы и оно распахивается, появляется баба в халате с полотенцем на голове. Под полотенцем, наверное, иглы, воткнутые прямо в череп. Антенны секретной частоты, частоты течки. Сегодня 1 мая, настоящая весна, первое Лето. Деревья в цвету, перекрёстное опыление в полный рост, природные матки растительного мира испускают тошнотворные и приторные ароматы ебли медлительного космоса, сосущего влагу из недр. А-а-а-а… весна. Я хуею, муравьи понаделали за ночь вентиляционных стволов, где только смогли. Первые шмели тупо врезаются в стёкла и столбы, дрейфуя под плановой тягой. Меня несёт хуй-те-знает-куда за сигаретами, времени снова нет, мелькают дома, люди, заборы, сараи, вдали орут птицы и рыдают автобусные клаксоны. «Пизда». На меня налетают какие-то снеговики с морковными мордами, бритые, в спортивных штанах и чёрных шкурах. Требуют денег. Де-е-е-э-э-э-не-е-е-э-эг!.. Один бьёт меня в грудь, предупредительно выкупая мой взгляд. Я тут же выкидываю вперёд руку и пальцами бью его по кончику носа. Их трое. Падаю от попадания в ухо. Левое! «Пизда». «Манда». Как игрушечный мишка, моментально вскакиваю на гибкие ноги, – блядь, я Супермэн Индиана Йобс!, – сам не успеваю прохавать, как ебошу кулаком одного, потом второго. Третий достаёт откуда-то железную ржавую трубу. К трубе пристал тонкий зелёный стебелёк. Убираю лицо, труба свистит рядом. Прыгаю на кого-то, как в кинокомедии, неестественно прикольно, и бью локтем прямо по яйцам. Пацан сгибается со всхлипом, а я ору с безумным смехом: «да мне-то сигарет купить!!! Сигарет!!! Га-га, сигарет!!!» Опять моё тело приседает и труба пролетает верхом, а пацаны уже на измене, я чуть прихожу в себя и умудряюсь держать свой взгляд на их глазах. Животные перестают понимать, что происходит и вспоминают о своём стойле. Я швыряю в грабителей горсть сухой земли и иду в атаку с безразличным одеревеневшим лицом. Двое отходят, третий стоит со сжатыми кулаками и красным носом. Бью его ногой, ебать-копать, с пыряка и снова попадаю по яйцам! Тип падает на колени, от неожиданности выговорив:»не гони!». Я чувствую, что за двумя рядами домов проезжает луноход с мигалкой и выдаю нараспев: «мусора сейчас приедут, въёбуйте отсюда!». Выходит на мотив частушки, снеговики охуевают, а я без обломов демонстративно поворачиваюсь, щёлкаю пятками и съёбываюсь. У угла проходного двора оборачиваюсь и замечаю зелёное пятно лунохода, от которого по-быстрому теряются пацаны. Меня несёт по улице на крыльях весны и, не дойдя до киоска с сигаретами, я встречаю винтовых. Молодые, по 18-20 лет, два кренделя и хоря. Мы уже живо пиздим о чём-то, я говорю, что я только что с войны в Персидском разливе и показываю красное левое ухо. Винтовые спрашивают, что за чучня нападала на такого термоядерного офицера кислотных войск.

– А, – говгорю я. – Хуйня! Террористы какие-то.

И мы идём в парк. 1 мая, народ пасётся по местам культового оттяга. Мы тоже. Подымаемся на чёртовом колесе обозрения. Один винтовик вываливается, как псилоциб из лукошка при палеве. Но – ещё не высоко, метров с четырёх летел, как котяра – на четыре лапы. Ух-х!!! Сел в ближайшую кабинку. С самого верха виден город. Серо-зелёное с коричневым месиво, потом пыль в километр, а над пылью уже – небо. Мы идём налегке по улице и заходим в какой-то магазин. Покупаем какую-то хуйню, говорим кассирше первомайское спасибо, опрокидываем на пол куб халвы и уходим. Я уже в своей норме, контроль работает, пруха в русле. Начинаю оставлять в юных душах сокровенные посевы своей информации. Начинаю с анекдота, перехожу к теме, а потом обращаюсь лично к кому-то. Не даю ему долго думать и рассказываю дальше, без пауз, с выражением, с чёткими шипящими и звонкими свистящими, то понижая, то повышая голос, переходя на шёпот, иногда чуть наезжая на чьё-то самолюбие, иногда льстя. Всё, как всегда и, как всегда, маховик прухи расходится ещё больше и шире.

День кончается тем, что я отруливаю влево с их девушкой и вписываюсь у неё. Ночь проходит в борьбе с потопом – в ванной течь из крана. Кое-как мы затыкаем фонтан, а потом сушим шмотки над плитой. Я цепляю девочку за сиськи и, не встретив сопротивления, валю её на пол. Через минут десять мы кончаем и в ванной снова ебошит струя. А потом ночь проходит, и мы спим, как солдаты в казарме. На сон ушла и часть утра. Девочка оказалась учёной, пробовавшей героин и даже фентанил (ну, думаю, с китайским белым её наебали). Рассказала мне, как один её знакомый крендель синтезировал МРТР и как она торчала на «кристалле» (уматенные амфетамины). А потом я на кухне сделал раствор той части кислоты, что осталась у меня со вчерашнего дня. Зарядил в машину и вмазал девочку. Ей пошло в лучшем виде. Я подождал, посмотрел на неё, после снял с неё трусы и рубашку, и дал ей понять, как я хочу. Она была умненькой деткой и въехала, что к чему. Я воткнул иглу себе в вену, идущую к самому локтю, начал вдавливать поршень и глянул на её заострившееся лицо. Детка моментом извлекла на свет мой хуй…, – ей хотелось, я видел, как ей захотелось, всё равно как, по-любому, – …и взяла в рот. Пока я загонял раствор в свою систему, она работала губами и обеими руками. Я раздулся, как кровавый упырь и меня прикрыло такой волной кайфа, что подробнее останавливаться на его описании – ну его в пизду. Я кончал, по моим представлениям, не меньше часа, пребывая хер знае где, там, где меня и не было. Детка не захлебнулась, а кончала по-своему, извиваясь и крутясь у меня между ног, норовя оседлать мою правую. Я очнулся, шприц пустой сосулькой болтался у меня на левой руке, а от девичьей пизды…, – мир молчал, туго глядя в туманные страницы чужой книги, Книги Неживых, Книги Несвятых…, – шёл супераромат ненастоящего, синтезированного желания, кислотной игры в Еблю, игры, превосходящей обычняковое спаривание видов. Да, спаривание запаривает, а Ебля влюбляет…

– По-русски, – сказал я Люсе, когда она легла на меня. – Это называется Мастер-Бластер.

– Нехило было бы одновременно, валетом, – сказала Люся.

– Да, некисло, – согласился я, про себя чуть прихуев, а снаружи криво осклабившись. – Это высший пилотаж.

* * *

Мне снились сны: настоящие, человеческие, тёплые сны. Я встречал пейзажи, пил ландшафты, попадал в людей, продвигался по встречным. Странные субъекты по своему изъёбывали свет.

– Мда, – сказал мне человек-город из моего сна. – Адам, – и из его глаз выехали семнадцатые трамваи, а живот блеснул микро-огнями ночной вселенной, с её бульварами, кремлями, мостами и метро. Он курил сигарету, в которой тлела смесь плана, курительного кокаина и «спида». Очень скоро он умрёт от наркоманической болезни или от сидячего дефицита.

– У вас не будет семян гавайской древовидной розы? – спросил кто-то на улице. Я брежу. Древесный спирт… Ангельская пыль убивает Звёздную пыль. Транквилизирую по телеграфу. Я.

Проснулся я вечером. Люси нет. Посмотрел – дверь захлопывается нормально. Вышел, хлопнув дверью. Пошёл по улице. Нормально. Позже, друг, я расскажу, кто я. Дело не в том. Я погружаюсь в воспоминание. И тут встречаю писателя, моего кореша. Он тащит меня куда-то, в квартиру своих знакомых. Никого дома. От него фонит завершённостью, отвязанностью и сиянием счастья. Писатель говорит мне:

– Как твои дела? И у меня всё хорошо, замечательно выглядишь. Кислился? А я, представь, тут проездом, выхожу – ты идёшь прямо навстречу! Старик, я счастлив сейчас, я пишу, пишу эти все строки, лью их потоками. Короче говоря, приезжаю я сюда, встречаю одного человека, второй раз в жизни видимся. Дела заканчиваю и он зовёт меня к себе на репетицию – он музыкант, и довольно некислый музыкант. Идём с ним по городу, сначала в центре, я чувствую – тяга неимоверная, всё вокруг виртуально, но – родное, сплошь и рядом – аватары. Залезли в трамвай, там удолбаные матросы лежат, целый вагон, в три ряда, кондуктор одуревший, похож на Депардье, прикинь?! Проезжаем мимо какого-то дворца, смотрю – там толпы народа, больше молодые, кто-то говорит, – концерт Шевчука, – матросы подрываются, тормозят трамвай и ну выходить. Короче, дальше едем с ним в пустом вагоне. Говорим о всяких невообразимых вещах, ну ты знаешь, как водится. Когда Депардье спрашивает у нас, – вы случайно не из церкви Иисуса? – я понимаю, что вот оно, начинается шоу. Человека моего зовут ОБ, помнишь его? Да, это он. Так слушай дальше, через какое-то трамвайное время выясняется, что мы с ним – братья, что называется, в Духе, и нашу встречу определили такие стёкшиеся обстоятельства, причём чужих жизней и судеб, что даже удивляться не было никакого смысла. Наша встреча готовилась около трёх лет. И мы встретились неплохо. Оказалось, у вайшнавов такие исконные понятия: коли тебя пиздят, всё равно кто, это Шива себя проявляет и это тоже Учение, нельзя бунтовать ни в коем случае, ты один и Шива учит тебя, а вот если твоего духовного брата кто-то хочет побить, тут тебе – все полномочия, можешь убивать врагов сотнями, сколько бы их ни было, ты заранее невиновен и оправдан, ответственен за это Шива или, как всепроникающий хранитель, – Вишну, а ты защитил брата – святое дело. Я это почему тебе говорю – сам видишь, насилия кругом целое море. Людей на пустыре за трояк убивают. Море незнания, ненависти, и нам надо чётко видеть всё, и себя в этом море. Короче говоря, ты тоже – свой человек, мы все в одной сети, здесь бхакти работает на опережение, да и ОБ всю дорогу твердил – молись, мол, молиться надо, братуха, крест носить на себе, потому что православие, оно чистое, большое, но патриархи сегодня ослепли, многие не понимают, отпихивают друг друга, погрязли поприща в сектах, орут монахи, надо сознательно держать веру и молитву поднимать, я в храм нечасто хожу, но приду и вижу – здесь всё, всё хорошо, я пока дома на этой земле, и мантры нормально работают, и дышать можно по светлому, ты же знаешь это – если мы понимаем, то на нас всё и держится, это огромные возможности, но и ответственность большая. Но, тут не как в государстве, тут радость есть, а там – похоть. Я вообще могу никуда не показываться, сидеть у себя и всё, но я пока очень хочу жить для других.

Ну вот, приехали мы с ОБ к ним на точку. Он мне говорит, – здесь мы играем, там, внутри уже должны быть Серёга и Саша. Здание со стеклянным порталом, мы по мелким-мелким белым ступеням поднимаемся наверх, входим, вахтёрша – милая бабуля, незаметная такая, идём по огромному, я и не ожидал такого, по огромному мраморному вестибюлю. Фиолетово-серые плиты и простенки между стёкол, эстетика пока советская, прежних пор. Поворот направо – древесные цвета, паркет, стены отделаны лаковой рейкой, совсем другое пространство, чёрный потолок без света, справа в стене – сияющая дыра, – и главное тишина и нет запахов, – а в дыре этой вдруг – женский смех, тётки какие-то сидят, работают, мы смотрим им в глаза и – дальше. Начинается вообще класс – белый, чистый и узкий коридор, дневной свет, на стенах – ничего, коридор такой длинный и немой, что кажется, он шатается, когда мы по нему идём. Опять тишина и нет запахов. Идеально чистый поворот вправо, ни дверей в стенах, ни пожарных ящиков с номерами, и вдруг – эта кислотная эстетика резко обрывается, скрипит небольшая дверца и нам открывается чёрный холодный и слегка затхлый бункер. Шаткая лестница вниз, к полу. Спускаемся и я оглядываюсь: вверху белый прямоугольник входа, а мы – в черноте. Тут ещё раз открывается дверь и я слышу, как звучат барабаны и тарелки с «Amati»:

УМЦ!

– КХ!-КХ!

(раз – два – три – четыре)

УМЦ!

– КХ!

Ш – Ш – Ш – Ш – Ш – Т!

А потом, уже внутри, чуть громче, посреди немоты и тишины, глубоко внизу:

УБ!

(раз – два – три)

УБ – УБ – ТЦ!

УМЦ!

– КХ!

С – С – С – С – С – С – С – С – ЕТ, ТЦ!

– КХ – КХ!

Т – ДЗ!!!

УБ! – КХ! – Т – ДЗ!

УБ! – КХ! – Т – ДЗ!

УБ!…

УБ!…

КХ – ТС – С – С – С!…

За барабанами сидит человек и рядом, на стуле, возле акустического инструмента, похожего на гитару – еще один.Эти двое поначалу показались мне близнецами, копии друг друга. Присмотрелся – вообще не родственники, просто выражение лица одно и то же. Поиграли они немного, но я понял, что в этом бункере происходит редкостного качества процесс.Там, вообще-то, холодно, но влага не конденсируется и кажется, что стены далеко-далеко. Они, ОБ и его ребята, ждали от меня, что я внесу нужный заряд в общую энергетику, и это произошло. Сразу стало ясно, что все мы, вообще, все, кого знаю я и кого знают они, и кого ты знаешь – теперь в одной цепи. И я тебе скажу, я почувствовал, что это – сатья, следующая эпоха, определяемая светом и теплом. Каждый занимается своим делом, помогает тем, кому требуется поддержка, живет и любит изо всех сил. Получается это непривязанно, как если бы тебе дали понять – все в полном порядке, живи, здесь ты дома, ничто никуда не исчезнет, только подумал о чем-то – и оно уже в пути, уже тут, входит к тебе, или тебя подхватывает этот светлый поток и выносит на новые уровни, встечи, знакомства, продоложения, события ветвятся, плоды созревают и мир воспиринимается, как единый дом, мир очень тесен, все могут договориться, всегда; представь, рассказывают мне о моем друге, хотя я с ним еще и не знаком, но ты же понимаеншь, так вот, он уехал в Израиль, работал там, сестра ему что ли помогла как-то устроиться, а там фестивали проводятся в пустыне, рейв трое суток, полный крышесрыв для клерков и оттяг для всех тусовщиков, представь, приезжаешь туда, там уже дискотека, динамики ухают, свет вспыхивает и гаснет, к тебе подруливает тип и дает на халяву марку, ты – благодаришь его и – полный вперед, а потом вверх – ночное небо подсвечено розовым, синим и желто-белым, все танцуют, уносятся, кто-то берет тебя за руки и толпа прыгает вверх – вниз – вверх, а потом хочется пить, сушняк смертный и – баночки из жести по 10, по 25 и по 40 баков! Все покупают, пьют, прыгают вверх – вни-и-и-и-и-и-и-и-и-и-з-з-з – вве-е-ерх, снова покупают эту воду, пьют, пьют, хавают какие-то соленые хлопья, чипсы, опять сушняк, но какое небо! Все спят в спальниках, без копейки, равнина заполнена пустыми жестянками, а рано утром, в пять часов, под малиново-лазурным рассветом все поднимают головы, встают, садятся по тачкам, заводят моторы и едут кто куда. Кто-то никуда не едет и остается один на дороге.

Это мой будущий друг, возможно, тезка. Израильская пустыня, шоссе, и никого вокруг. Под кислотой идти можно даже на юг. Пошел по обочине. Нереальный пейзаж, с рюкзаком, а солнце всходит. Шел-шел, решил тормознуть машину, а то вода уже закончилась, а без воды – смерть, но так – не слишком страшно. Дорога безлюдная, часа четыре – ни одной тачки. Тормозит джип, большой, с музыкой национальной. Внутри сидит настоящий бедуин. Теперь они на джипах. Страшный народ! Прикинь, какой прикол, русский стопанул в пустыне бедуина на джипе. Это, как анекдот: мужик обращается в метро к негру, – эй, цыган, убери мешки, я пройду. Негр ему, – я не цыган, я африканец. А мужик такой, – ни хера себе! Я представляю, что у вас за цыгане там!!! Короче, сел мой друг к бедуину и погнали. Сказал, куда ехать, бедуин кивнул, и все. Едут, молчат. Дорога тянется – одна и та же пустыня. Воды хлебнули, разговорились. А то ведь эти типы, кочевники, такой народец, башку отрежут с улыбкой – и привет! Нормально разговорились, мой друг ему говорит, – у меня курнуть есть, дунешь? Бедуин ему – ладно, мол, попробуем, а ты давай разговаривай, а то я могу заснуть за баранкой, дело такое, ты не замолкай, а то скорость большая. Пыхнули они, значит, едут дальше. Пустыня – та же самая. Потом бедуин тормозит и говорит нашему, – садись за руль, а я посплю, ехать вперед и вперед. Ночь уже что ли там наступила. Поехали они далее. Потом бедуин уже нашему чухает, – моего плану попробуешь? Попробовали, хапанули, значит, на двоих – и сразу все унесло. Гашиш там у них – смертельный. Только это секрет, ты – никому, с меня друг тоже слово взял. Но мы-то все – свои на этой Земле, так? В общем, совершил свой трэмп и попал домой наутро. А позже сестрица ему двигает дело, – если хочешь, поезжай на Мертвое море, на самый попсовый пляж, надо у одного знакомого голландца ящик почтовых марок принять, ну ты его сразу опознаешь, он такой особенный, короче говоря, встретитесь, господь сведет. Ну, и поехал на море друг. Приезжает: жара, миллион людей на песке выпадает, все почти голые, трусы, волосы, зонты от солнца, музыка, мячи в небо улетают, напитки звенят, у всех одно отвисалово, ну он идет по пляжу, думает, встречу этого голландца или нет – неизвестно. Вдруг натыкается прямо у линии прибоя на человека в яркой, какой-то расписной, короче, неописуемой рубахе, с вот таким вот лицом, глаза аж вот так, губы постоянно куда-то туда, брови не на месте, сидит весь такой-вот, какие-то песни мычит, посреди пляжа, под палящим солнцем. Мой друг к нему подходит и их взгляды встречаются. Голландия? – спрашивает. – Голландия, – отвечает. Садись. Сели рядышком, море мертвое плещется, солнышко жарит, укислились и – полный вперед, курс на белый дом! Узнать друг друга не так уж трудно, встретиться можно и на Килиманджаро. Так что все получилось замечательно. Есть целые поселения, представь, совсем другое дело; какое там экстази! просто – экстаз. Нечто вроде кибуцци – коммуна с общим жильем, но работа особенная, рассказывал один братан, олдовый, на Средиземноморье, дядька богатый, дает хлеб и кров, и карманные расходы, а ты делаешь, что можешь – шьешь феньки всякие, музыку делаешь от души, картины пишешь или рассказы, или танцем серьезно занимаешься, – и живешь сезон, а там и молитвы твои услышат, главное – не сиди мешком, раз-два, кислотный человечек зарулил откуда-то из Австрии, едет в Стокгольм ставить пьесу с пантомимой, а у тебя – философская система, книжка Хармса, фотографии твоих безумных друзей, там у нас сумасшедшее рекламное агенство, стопом по европам, глядишь – и до института трансперсонального сознания доберешься, и каждый имеет свою копейку с чего-то, все живут, кто-то там год в сквотче перекантовался, кого-то депортировали самолетом из Испании, с бутербродами, с TV, со стюардессами и комфортом, а в Мюнхене есть студия, там твоим видео очень заинтересовались, ты как-нибудь выкрои время – поезжай к ним, ты с ними в Питере уже встречался пять лет назад, вспомни. Вот так все и движется, брат. Мы здесь, как в консервной банке. Ядерные могилы, шахтеры в палатках живут посреди парка у исполкома, как в лесу, им в ООН предлагают идти и так далее. А мы из этой консервной банки ка-а-к вырулим, и больше не остановимся. Да, это же уже не шоу-бизнес, это что-то поболее. Школы Ошо помнишь эти? Это просто праздник! Все построено на знойном темпераменте Индостана, какие облака в небе клубятся, что ты! И школы Гурджиева, и Фрипп с «крафтиз» и все-все. Надо быть в курсе, да и сложно не быть в курсе. Раз уж вышел на уровень карнавала общемирового – давай! Вперед, по-честному! Все будет в порядке. А я потом с ОБ ночую у его друга, барабанщика. Понимаешь, он – Скорпион, но мягкий такой, деликатный, хотя и сильный, больше похож на одного моего знакомого, тот Рак. Корче говоря, мы представляли стихию Огня, въехали в мультфильм «Бивез и Батхед имеют Америку» по телевизору, такой маленький экран, сталинская квартира, потолки – далеко вверху, узкие длинные комнаты, светлые окна, балкон по колено, горд внизу, перед глазами – полная Луна и созвездия: Скорпион к эклиптике подключается через Антарес, Змееносец – вообще, как сковородка или бурдюк с вином, Лев – через Регул; и утром, над землей, над крышами домов, в светлом и мягком воздухе – подряд две радуги. Я вышел на дабл: закрыл дверь и оказался в параллельном мире, представь, высоченный потолок, белый пластик «под кафель», чистые стены, зашифрованный бачок и у пола – белый унитаз в стиле «модерн». Ровный белый свет со всех сторон, лампы не видно. Как в лифте на запредельное небо. В другое время этот туалет навел бы на меня суицид. Но тут наоборот: музыка «Продиджи» или «Чемикал бразерс», ровные углы, ноги в минус бесконечности, и ты один в этой коробке. Довольно красиво.

Потом мы лежим втроем на диване: я, ОБ и барабанщик-Скорпион, как братья, и пытаемся уснуть, нам нужен отдых. А я глаза распахиваю и вижу: уже светает, сквозь оранжевые шторы бьется свет, льнет к потолку яркими апельсиновыми квадратами, с чуть розовым отсветом, как на крашеных открытках сталинских времен – 1951 – 52 год, античные колонны Дома Отдыха в Сухуми, кипарисы зеленые, небо лазурное, фрукты стоят в мраморных вазах, виноград рассыпан по столу, дыни все разрезаны, вино холодное, прибой шуршит за фасадом санатория. Мы лежим на диване и мне кажется, что мы валяемся в мягком поле, далеко друг от друга, светает по-сухумски, и над нами, в неописуемой дали, где-то в бесконечной перспективе – прямоугольник потолка и черный угол шкафа. А, когда мы едем в трамвае в секонд-хэнд за пекинской капустой, она похожа и на кабачок, и на шпинат одновременно, то в этом трамвае я вижу, что все в звуковом мире сливается в одну нехитрую, но круто синкопированную музыкальную тему. Шум езды колес по рельсам, шелест встречных машин, позывные грузовиков, – пауза, – свист закрывающихся дверных створок, журчание электричества в троллее, каждый движоку говорит по-своему, у каждого мотоцикла – свое особое соло в общей синтезированной городской симфонии. В нужном месте я подаю голс, – кондуктор отвечает мне в унисон. Течем дальше. Секонд-хэнд зашифрованный, на самом видном месте. Удивительное местечко. Представь себе, полупустой первый этаж, в кремовых тонах, чуть коричневые, кофе с молоком, стены, тут на стеклянных прилавках: овощи, продукты вегетарианского питания, какие-то крупы, чуть ли не сластилин. У фруктов особый привкус: пресно выжидающий. Дальше мы поднялись на второй этаж, лестница и стены – в розовых тонах, подходит растафарское реггей, в дверном проеме – секонд-хэнд. Несколько дам роются в стальных корзинах с тряпьем, остальные вещи висят на тремпелях под потолком. Кассовый аппарат за стеклянной перегородкой: художественный вымысел, стекло отсвечивает алым, салатневым и фиолетовым. Народу крайне мало и мы не заходим в эту дверь. Спускаемся вниз.

УБ! – УБ!

– КХ! – КХ! – КХ! – КХ!

ЦК – ЦК

УБ!

ТС – С – С – С – С – С – С – ЦК!

ТЦ!

КХ! – КХ!

УП!

УМЦ!

УП!

А песня у меня сложилась такая:

Сроком в шесть дней

Я замкнул

Круг этой жизни

Я стал седьмой

И ответил весь мир………

УБ! – – – – – ТЦ!

Я построил Дом,

Четыре к трем,

Все в нем………

И я замечаю, что на следующее утро у всех похожи лица: начиная с глаз, у нас одинаковые андрогинно-ангельские глаза, стеклопластик и полимеры, а после уже и лица похожи, и головы, и взгляды, и движения, значит, и тела. Тело – наш инструмент, точно так же, как и сознание. Теперь подумай, кто это – мы? Чей это инструмент? Я часто чувствую свое тело, как механически шевелящийся скелет, к которому прикреплены пока еще эластичные мышцы, все это удерживается сухожилиями, я ощущаю упругость вен и всех сосудов, по коториым движется моя кровь, один из четырех подвидов положительной субстанции, текущей в других людях, во мне циркулирует лимфа, вырабатывается сперма и слюна, растут волосы и ногти, я управляю своими суставами, шарами своих глаз, я наблюдаю все это кино вокруг, люди – аналогичные моему инструменты, схематичность обыденного логичного сознания налицо, но я вижу, что этими машинами – материальными и абстрактными, управляет кое-что более великое, более красивое, вечное, бессмертное, придумавшее мифологию, язык, речь, культуру, игру, создающее для себя всю эту иллюзию и предоставляющее себе Великую Возможность Вырасти и Вернуться. В некоторых иных, выдуманных или параллельных мирах не существует термина и понятия Бог. Там – настоящий абсурд. Все досадные ошибки, если они вообще бывают, – оттуда. Бунт – это дитя Земли, а вот апатия и безнадежность – гости из тех самых мест. Я бы мог вырастить сейчас стройную теорию параллельщиков-паразитов, но пусть этим займуться братья наши меньшие. Теперь, после определенного этапа, я ощущаю свое тело лишь, как тонко организованный инструмент, субъективированный для данной плотноматериальной реальности. Нужно быть бережливым и предупредительным, старик, особенно, если ты бесконечен во вселенной и решил жить для других; любя, прощать и, живя, делиться. Тело – удивительный комплекс, каждый, кто изучал основы медицины и анатомии, поражался этой штуковине, куда мы себя внедрили как-то раз, на заре человечества.

Один тип, шофер в автопарке, рассказывал, как его резали на операционном столе. Говорит, вмазали чем-то вроде кетамина, отъехал, никаких туннелей, говорит, не видал, ни бога, ни йога, ничего такого, но – свет, яркий и сладкий свет, а потом очухался, смотрю – лежу на столе, одни кишки в левой миске, другие в правом тазике, в шею вогнали тонкую стальную нить и – импульс по ней, раз! – снова потерялся в неведомом, врачи требуху в брюхе перебирают, а я лежу, отдыхаю. Так несколько раз тынялся туда-обратно, здесь больно до смерти, там приятно и легко, но только, говорит, вроде не совсем это я был в том свете.

Такие дела, дружище, а то еще мне рассказывал один человек, то ли рогипнолом ему анестезию делали, то ли ветеринарными кислотами по типу Р.С.Р., а говорит – ощущение такое, что ничего страшного не произойдет, уверенность откуда-то взялась, вера даже, страха никакого, живи просто – и выполняй свое задание. А я думаю, если уже освоился в таком состоянии, то – дорога дальше, иди не спеша, но и не отставай. Теперь встречаю друзей и они чувствуют, что я им дарю часть своего света, говорят – хорошо с тобой, и тому подобное, короче говоря, теряться не стоит. Но я уже чувствую, без ложной помпы, нельзя крутиться по малой оси, на месте тусоваться, ведь круг ширится, колесо быстрее вращается, умные люди не стоят на одной точке, надо выходить на всеобщий уровень, на трансконтинентальный масштаб. Я уже знаю, что все, что мы тут делаем – неспроста, и очень важно для всего мира, надо учитывать все последствия, все отголоски. Люди на Тибете, где-нибудь, или в Канаде сидят, фон от них валит, как от реактора, – и все понимают, все чувствуют тонко. Я сам раньше не доверял всем этим делам, в книгах не было доходчиво написано, все боялись прямого текста, а когда сам врос в эти вещи, в эти миры, понял, что все – правда. И мантры, и янтры, и холотропная практика, и все, что находится в любой точке нашего разума, на любом уровне восприятия. Антенны свои настроил, – и погнала телепатия, полный вперед! Мудры сложил, как надо, сосредоточился – и не случилось беды. Сказки все это, ясное дело, но намеков в них – по шесть штук на каждую букву, это не шутка. Абсолютно серьезно и с должным юмором. А юмор бывает, знаешь, по утру, рано, часов в пять, сидя на кухне с любимым человеком, без сволочей, с открытым окном, – юмор просто – бомба. Балансируешь на тонкой-тонкой грани между хохотом без остановки и сильной болью. Об эту грань порезаться – проще простого, острее бритвы, без истерики, тихо и красиво держишь равновесие, и все так спокойно, и любимый человек рядом. Я тебе скажу, что я почувствовал, брат, знаешь? Тебе – как брату. Слушай, не агитируй меня, вот что я тебе скажу, не надо вот этого, братуха, я уже завербован. Вот так вот, завербован, понял? Доброволец я. Я что хочу сказать, как только я ощутил, что снова стал собой, а для других просто стал Кем-то, когда мое мнение стало значимо и все такое, тут во мне и проявилась эта чистая Вера, и Любовь, и Надежда. Именно те, старые-вечные, которые ныне, присно и во веки веков. Я прошел через всякие терзания, через интеллектуальние подрывы, через бунт, мерзости, похоть, блядство, прости Господи, всю эту срань, перечитал горы книг, сам написал пачки писанины, стихов, короче говоря, отработал шлаковый пласт, понимаешь меня? Думал о таких вещах, просто с ума сойти, алес, бесконечные тупики всякие, парадоксы безумные, дзен, каббала… Все это у меня за плечами, никуда не ушло, но это уже опять – не мое. Это не грехи, не камни, это Путь – к Золотой середине. Я не шучу. А теперь я уже дома, с этим багажом, и тут на меня снисходит милость. Понимаешь, я не сумасшедший и не набожный человек, – что значит «набожный», когда есть такое: все под богом ходим? – просто я чувствую, что теперь могу, допустим, молиться, обращаться к нему, даже, зная, что я – в нем, а он – во мне, я – он, он – я, мы одно, единое. Мне простится, если я хватил, понимаешь? Я могу молиться, просить, отдавать, что угодно, потому что я люблю. Мне плевать, что звучит банально, уже все, нет ничего банального, все как было, так и есть. Я теперь с этим Словом внутри, не свечусь конечно на бульварах, нимбом не понтуюсь, но могу своим ближним говорить – молитесь, чего вы носы задираете, чего морды от себя воротите, вот она икона – Зеркало ваше. Никто еще на себя не плюнул, природой такое не предусмотрено – разве что под ноги себе, на путь свой. Вот я, вполне цивильный, в себе, культурный тип и так далее, но на мне уже лежит этот Зайчик Солнечный. Как бы завербован. Самим собой. Умные, образованные люди не верят, считают – а, бля, все – Цинизм, Мрак, Пустота, Дао Вечной Пустоты, Чистилище. Все, колнец, мол. Торчки не хотят глаза открыть, нашли в себе точку удовольствия и сосут. Люд простой лямку тянет, будто неба для них уже нет, кругом одна сплошная Земля. Как в гробу, ей богу! Вот, гиперборейцы, мать их! Смешно, и жаль. Жалею, значит люблю. Не боюсь, не уважаю, а люблю, прощаю. ОБ мне говорит, – ненависть объединяет, любовь ставит отдельно. Большое видится на расстоянии, – я ему. А у него песня есть – «Стань дальше, ты все поймешь сам». Да, именно так. И теперь я, далеко не образец святости, умник, прагматик, клоун зачастую, всякого во мне, не меньше, чем в братьях моих, и все же в меня влилось это: и мама – богородица, которая просто смотрит на тебя вот так – и все, и отче наш, все тебя бросят, плюнут, а он никогда не оставит. Знаешь почему? Потому что он всегда был с тобой, в тебе, можешь даже считать, что ты – это и есть он. Будь собой и используй инструменты. Я примирил в себе все стороны. Сейчас говорю тебе: страха нет, боль осталась как эквивалент жизненный. Раз, знакомому невзначай говорю, а ты, мол, помолись, так – полувшутку, полувсерьез, не настаиваю, человек и сам все знает. Просто покажу, что я – такой же, как и ты, и у меня все хорошо, посмотри-ка, все хорошо. Не знаю, я Достоевского мало читал, почти ничего. Но чувствую, что и он въезжал, знал тоже, что все путем. И Толстого я не брал в руки, но слышал о «непротивлении злу». Многие морщатся, как это так – слабость, попускательство. А Лев Николаевич, не дурак, – граф отлученный. Для него и церковь, небось, за зло могла прокатить. Не в этом дело. Правильно он мысль давал. Верно, только въехать в это надо с другой стороны. И Достоевский, и Толстой, да и вообще все, – особенно, кого я не читал (-смеется-) – знали, о чем говорили. Больно им было, это точно. Боль – такая вещь. Цена за сожженную грязь. Буддисты говорят – души нет. Молодцы вообще. Только, зачем так? Это неумно. Вот так говорить – «нет », неумно. Мало в этом света. Я знаю, что говорю. Я не штукатур, у меня отмазка простая: я люблю. Вот эту женщину я люблю, въезжаешь? Как она сидит, поворот головы, голос ее, все отрицательное, все положительное в ней, все ее инструменты, способы и мотивы. Это суперкрасиво. Это ни в каком кино не показывают, ни за какие бумаги этого не купить. Это Вера, потому что это – Любовь. Да можешь хоть вагон кислоты заглотить, хоть утонуть в калипсоле, если этого не способен в себе найти – будешь просто торчать, как заноза в заднице. И тебя будут выдергивать всю жизнь, а под тобой все будет гнить. И будут спиртом заливать, или анестезию вводить. Это же нехорошо. Неумно и невесело. Надо по другому. Вот я даже, когда мне больно, слезы мужские текут за воротник, все равно знаю – так надо, чтобы освободилось место для радости. Выделится боль с влагой, испарится она, соль в землю уйдет, как мудрость, а радость – тут как тут. Это и есть милость. Жить – это делиться, поэтому, я стараюся дарить радость, я же не труп какой. Люблю я, честное слово, ей богу, люблю, больше других слов нет… Увидимся еще не раз, рад был тебя повидать, давай, всего тебе.

* * *

Дождь прошел, за окном темно, а внутри тепло и сухо, и лампа горит, как Солнце, и все верно.

* * *

Да, мой друг, простился я со своим корешем-писателем и, слегка офигевший, выгреб на улицу. Прошел пару кварталов, думая о том, что, етить его в прорубь! Любовь слепа – любишь все и всех подряд, без разбора, и в то же самое время, вот у кореша моего – глаза открыты, он видит ясно и определенно. Шел я так, минут двадцать. Потом вижу – тусовка пост-панкушеская в парке. А крыша у меня уже, сам понимаешь, набекрень. Сунулся я к этим парням и девкам в клетчатых рубашках и «мартинах». Взял одного, лысого, самого удолбанного, самого открытого и синеглазого, но и умного, взял его за локоть и повел по дороге, приговаривая ему на ухо чистую правду: – Видишь ли, в Писании сказано – плодитесь и размножайтесь. Люди плодятся через секс, а размножаются путем бессознательного контроля и отбора информации. Некоторые же виды, как например я, размножаются осознанным пиздежом. Вот сейчас, к примеру. Видишь ли, я – вообще не человек. Не удивляйся. Чего, стреманулся? Ха-га-га-а!!! Не боись, слушай дальше, лысая душа! Я – из параллельного расклада. Другая сущность. Я живу тем, что общаюсь и двигаю свою информационную копию по людским сетям осознаваемой памяти. Так я размножаюсь и борюсь со смертью. Слава нужна только для этого, бля буду!

Мы проходим милицейский бобик, кого-то отпиздили и запихивают в заднюю часть машины, пахнет мокрой листвой, тополя очищают грязный городской воздух, от кого-то несет течкой, я продолжаю: – Некоторые виды живых существ воплощаются в человеческой форме, чтобы отработать необходимый материал, а после – двинуться дальше, к следующим, другим формам. Мы осознанно делаем это, существует неизбежность, необходимость такой отработки. Работаем с чистым осознанием. Смотри мне в глаза, брат. Видишь? Человеческое осознание по своей природе совершенно – это факт. Некоторые люди, осознав это, могут последовать нашим путем и даже преобразоваться, став одним из нас. У нас есть реальная возможность бессмертия. Переход в чистую информацию. Есть числа, знаки, символы. Они вечны и их связи – бесконечны. Это узаконено в виде всеобщих вибраций. Таков мир материи. Вибрация – есть все. Аум, Харе Кришна! Я тебе скажу вот что: правда одна – та, на которой ты остановился. Но существует еще и Движение! Непрерывно движущаяся правда – это моя природа, мой способ жить где угодно, вникаешь, о чем я говорю? Ты слушай, слушай, слушай. Я торчу до сих пор только для того, чтобы свободно распространяться. Каналы речи – каналы слуха – каналы воображения, понял? Мусора не палят, пока я держу их на расстоянии своей волей. Я контролирую мир, начиная с себя. Да нет, ты не думай, я не инопланетный разум, не альдебаранец. Родился в обычной семье, сестра была, просто однажды я понял – я другой вид человека. Очень сильно другой. Обычняка у меня уже не бывает. Кайфа тоже. Есть только я. Говорю тебе, все это – чистая магия. Вот смотри!

Я остановил лысого, и указал рукой на какой-то подъезд. Из дверного проема вылетело шесть голубей, затем вышло шесть почти одинаково одетых молодых женщин, а потом медленно выползла собака таких гигантских размеров, что по телу лысого прошла судорога. Собака глянула на нас мерцающими унылыми глазами и легла у подъезда. Сверкнула молния и чуть погодя ебнул гром.

– Есть секретный миф, – сказал я своему сотруднику. – Представь себе: ничего нет, есть только Лампа, Зеркало и Солнце. И никого нет, кроме абсолютного существа, оно одно в пространстве. Включается Лампа, отражается в Зеркале. Это действительность. Лампу можно выключать и снова включать до бесконечности. А Солнце горит, не выключаясь. И Зеркало может отражать солнечный свет постоянно. Абсолютное существо знает об этом, но всегда имеет при себе в одной руке Зеркало, в другой Лампу. Зеркало, чтобы избежать одиночества и жить вечно. Лампа, чтобы была память о бесконечном в форме конечного. Это познание, через сравнение и соотношение. Ты имеешь возможность сравнить меня с уже известным и доступным, и ты меня уже не забудешь. Я есть теперь и в тебе, с этим ничего не поделаешь.

* * *

…Мой монолог длится эхом где-то на солнечной предгрозовой улице, а я дома у Архимеда, оставив лысого на непонятной автобусной станции. Во мне тишина, изредка хлопают черными крыльями мои личные стены. Я не такой, как все, я зашифрован, я замаскирован, укомплектован в прозу жизни и поэзию тайны. Пиздец.

Не верь мне, читатель, ведь я использую и тебя, и, если будет надо, всех твоих родных и близких, я стану подлизываться к твоей мамочке, а потом проглочу ее, я покрою всех твоих баб и так далее и тому подъебное. Но я тоже верю, может и не в любовь эту хитрожопую, но верю – и верю сильно. Скоро я вмажусь ДМТ и приправлю это дело охуительной анашей. А потом ко мне придет Крупная Идея и я поеду на ней, говоря с попутными пассажирами. Короче, так: вдруг я заметил, что раскумариваюсь как-то не так, как это происходит у всех нормальных людей. И сленг мой – не совсем их сленг, хотя мне это до фени. Я торчу странно, все мои вещества только называются аналогично вашим, но это не то. Если ты не дурак, присмотрись к моим малявам, у меня все по другому. И мескалин у меня будет – не мескалин, и стругать я от него буду по другому, и вообще. Но если ты вдвойне не дурак, ты поймешь, почему все так. Договорились? И пусть это будет только Личным Делом.

Напоследок добавлю, что проекция будущего мной уже прощупана, проявлена и я готов. Я найду свою вторую половину, мы поладим, я буду идти по улице и случайно познакомлюсь с кинорежиссером, у нас произойдет интересный разговор, в ходе которого, – …а ведь мы живем в бандитской стране, где пидорам привольнее всего… – в ходе которого я скажу, что скоро собираюсь открыть частное дело, фирму «Психопомп Огма», консультирующую население по культовым и эзотерическим вопросам. Кинорежиссер спросит меня, что это за рукопись я держу в руках, если не секрет, – …» Академик не догреб до квартиры, вмазался в кустах и отъехал на передозе, пятеро взвыли где-то на пятом этаже, затерянном в верхней серой бесконечности… – конечно не секрет, это рукопись моего последнего романа, если есть желание, – …мир оттаивает, свет вползает… – возьмите и ознакомтесь.

…Х – Х – Х – Х – Х – Х – Х – Х – Х – ХП!!!

ТГ!…

ТГ!…

Э – Э – Э – Э – ЭТ!!! Ш – Ш – Ш – Ш – Ш……

СТ – УБ!

Ц – КХ!

Ц – КХ!

………………………………

УБ!

Content

Иz Евгений Некоторые виды размножаются пиздежом

Евгений Иz. Некоторые виды размножаются пиздежом

Часть 1. Потомственный Маргинал

Часть 2. Эпическая Сила

Элсифуодр (Science unfiction)

Часть 3. Будни бодрствования

ЕСТЬ и НЕТ

СПРЯТАННЫЙ и РАСТВОРЁННЫЙ

Сентеции неизвестного автора

Часть 4. Попускалова нет