Михаил ЕЛИЗАРОВ

PASTERNAK

От редакции

Это вторая книга самого успешного из российских авторов — дебютантов.

Михаил Елизаров — «новый Гоголь», как высказался Лев Данилкин в одной из своих статей, посвященных первой повести М.Елизарова «Ногти». «Ногти» переведены на немецкий язык. По повести поставлен балет «Десять прозрачных полумесяцев» (режиссер — хореограф Александр Попеляев, театр «Кинетик»).

Выход в свет нового романа «Pasternak» — второе по значению (после пелевенского «ДПП NN») событие открывшегося литературного сезона.

По жанру это «православный боевик»: нечто среднее между «Бесами» Достоевского и «От заката да рассвета» Родригеса и Тарантино.

Это блестящая, сочная проза с захватывающим сюжетом и с оригинальной философской начинкой — нечто вроде «романа идей» и «философско — богословского романа». Это первый образец такого жанра в новейшей русской литературе.

«…Четверо мужиков слаянской внешности бьются с Пастернаком. Елизаровский Пастернак выглядит как гигантский демон-птеродактиль с лошадиным черепом — это „оболочка“, через которую в русский мир экспортируется инородное зло; через свои сатанинские стихи монстр окутывает интеллигенцию ядовитым смрадом „духовности“ Второе имя его Живаго, доктор —трупоед, присвоивший себе один из лингвистических атрибутов истинного, православного бога. Pasternak (он же Пастер Нак, он же Пастер Наш) извергает гнилую духовность и руководит легионом сект. Сектанты, подлежащие уничтожению, — все те, кто по-своему толкуют слово божье: от рериховцев до интеллигенции вообще, завороженной ядовитым романом о докторе-трупоеде…»

«Вся сложная литературная инженерия „Pasternak`a“ должна обеспечить Большой Взрыв: роман явно замышлялся как атомная бомба для интеллигенции».

Пролог

Живаго

Грохот станков и визгливые полутона циркулярной пилы едва доносились в подвал. Ветхие стеллажи, полные бумаг, заглушали производственный шум.

Петр Семенович женским движением расправил складки огромных, почти до плеч, нарукавников, перешитых из спортивных штанов «Adidas». Белая лилия на правом нарукавнике фосфорно полыхала в бледном свете, проникавшем сквозь маленькое окно под потолком. Стопки бумаг уменьшили оконный проем вчетверо, оставив прорезь в ладонь шириной.

Напротив Петра Семеновича, отделенный широкой границей стола, возвышался Кулешов. Сумрак одел его до плеч в балахон однородного серого цвета, только голову обрамлял светлый венчик, высвечивающий под волосами макушку лимонного цвета. Стекла в громоздкой пластмассовой оправе множили усталость его глаз.

— Петр Семенович — хуесос! — сказал Кулешов.

— Вадим Анатольевич, ваше вопиющее хамство на сей раз преступило всякие границы, — затараторил со скоростью тараканьих лапок Петр Семенович. — Как смеете вы бросать мне в лицо такие чудовищные обвинения, не имея на то ни малейших доказательств! Если не ошибаюсь, хуесосом зовется человек, который сосет хуй. Скажите, вы хоть раз заставали меня за, прошу прощения, но выскажусь в вашей терминологии, сосанием хуя? Отвечайте: заставали? Нет! Никогда! А высказывал ли я при вас когда-нибудь мои личные пожелания совершить с кем-либо подобный акт? Нет! Может, я подходил к вам с соответствующей литературой, с видеокассетами и в восторженных тонах отзывался об увиденном? Нет и еще раз нет!

— Вот как вы заговорили, — произнес Кулешов с перевернутой злой улыбкой. — Стоило мне высказать нечто безосновательное, но не просто в воздух, а по вашему адресу — и как же вы взбеленились. Прямо не узнать. Сразу потребовались аргументы. Так почему же вы, милейший, берете на себя смелость постулировать более чем сомнительные измышления, да еще вековой свежести!

— И не сравнивайте, — замахал руками Петр Семенович, — в моем случае речь идет о знаниях, возраст которых исчисляется бесконечностью, а в вашей параллели как в уродливом зеркале отражается бездуховный лик материалистического невежества.

— Что ж, тогда мы снова возвращаемся на исходные позиции. Петр Семенович — хуесос!

— От него и слышу!

Кулешов перевалился через стол и нанес Петру Семеновичу удар по ребрам, от которого тот обвалился, как песчаная постройка.

— Кто здесь хуесос?!

— Хорошо-хорошо, перестаньте! — взвизгнул Петр Семенович. — Я скажу, скажу! Ваша взяла, банкуйте! Если это так важно, то, пожалуйста, мне это совершенно ничего не стоит. Извольте. Если вам от этого станет легче, то, ради бога, мне не жалко, черт с вами, только отвяжитесь. Я — хуесос. Ну что, полегчало?

Кулешов устало присел.

— От вашего упрямства можно с ума сойти…

— Это кто еще из нас упрямец, Вадим Анатольевич, — потирая бок, усмехнулся Петр Семенович.

— Просто вы меня замучили!

— Вы сами себя замучили. Своим нежеланием воспринимать вселенские истины.

— И это говорит человек с высшим образованием!

— Ва-дим А-на-толь-е-вич! Ми-лень-кий! В сотый раз повторяю, что вы утратили дар понимать живые слова!

— Да вы реальность подменяете трупной эзотерикой! — Кулешов разгневанно хлопнул по столу.

— Вот, — Петр Семенович многозначительно навострил палец, — вот речь закоренелого представителя эпохи Кали-Юги!

— Вы мне Изидку вашу голожопую бросьте цитировать! Я этот бред эмансипированной барыньки не хуже других знаю! Читал-с! — Он вскочил с места. — А самое противное, что вы сами во все это не верите. Грош цена вашим убеждениям, если мне стоит чуть надавить, и вы с буддийским спокойствием от них трижды отрекаетесь.

— Не скажи-и-те, — протянул Петр Семенович, — в наших прениях дух мой крепнет час от часу. Вы же не станете отрицать, что в последний раз я довольно-таки долго продержался. Поэтому я даже благословляю то маленькое насилие, которому вы меня подвергли.

— Да при чем здесь это! Я диву даюсь, сколько раз зарекался с вами связываться, а вы все равно раскручиваете меня на очередной бессмысленный диспут.

— Значит, не все потеряно, мой дорогой, и ваше сердце еще способно на мгновение заглушить животный рассудок, презренный интеллект. Ваше высшее «Я» нуждается в этих беседах, задыхаясь от духовной жажды, оно требует нескольких капель истины!

Кулешов судорожно моргнул.

— Хорошо, давайте абстрагируемся от ваших теософских представлений. Я не буду пытаться здесь подвергать критике доктрину кармы, равно как и вставать грудью на защиту евангельского возвещения. Мы пойдем самым корректным путем сугубо исторического аспекта.

— Давайте, мой хороший, давайте… — оглаживая тело, сказал Петр Семенович.

— Ну как с вами можно общаться, когда у вас на лице уже появилась эта идиотская скептическая улыбочка?! Говорите, мол, Вадим Анатольевич, свои благоглупости, я все равно остаюсь при своем мнении. Так? Я прав, да?! Кивает и лыбится, как параша! Что ты киваешь, скотина! Так, что ли, блядь тибетская?! Так, что ли, лемуриец хуев?!

— Юпитер, ты сердишься — значит, ты не прав. — Петр Семенович добродушно улыбнулся.

— Ах ты, пидор! — задохнулся бешенством Кулешов.

Петр Семенович послушно согнулся от удара.

— Вы не умеете спорить, Вадим Анатольевич!

— В споре с пидорасами истина не рождается, а умирает! — крикнул Кулешов, отвешивая бессильные оплеухи. — Эти идеи Платон сожрал и высрал! Блаватская его говно сожрала и снова высрала! Рерихи двойным говном обмазались! А ты, низший разум, их облизываешь! Отвечай, хуесос, облизываешь?!

— Облизываю! — с готовность согласился Петр Семенович, опасливо пятясь от Кулешова. — Ибо животную душу нельзя будить ничем иным, кроме страданий. Единственный способ выдержать муки — это возвыситься духом над ними, перенести точку опоры с тела, которое страдает, на дух. Мучающийся человек становится более духовным.

— Поразительно, — оглушенно рассуждал Кулешов, — как за каких-нибудь несчастных десять лет деградировали образы, питающие все истерические пандемии обществ. Кажется, еще вчера предметом коллективных помешательств были проблемы атомной энергии, ядерной физики, лазера, электроники, космоса, пришельцев. Человек был индуцирован наукой, а не мещанским вуду-коктейлем из кабалистики, ламаизма и изнасилованного христианства!

— Это прекрасно, что вы сами упомянули о пришельцах, — оживился Петр Семенович. — Именно инопланетные существа стали нашей божественной частью, бессмертной душой. Этих старших братьев по разуму, рожденных на более развитой планете, мы называем Махатмами, или Великими Учителями.

— Не смейте извращать мои слова в угоду вашему ущемленному слабоумию!

— Блаженные духом ближе к богу, чем те, кто сделал интеллект высшей целью.

— Нет, любезный, это не про вас писано! Вы не блаженны, вы — мерзавец!

— Как ужасна ваша участь, — ненатурально вздохнул Петр Семенович. — Оборвав связь с внутренним Христом, с вашей бессмертной душой, вы воплотитесь на земле, быть может, два или три раза и исчезнете навсегда, пережив кошмар окончательного разложения!

— Ах ты, буддист кришноебучий! — Кулешов пнул Петра Семеновича в мягкий, будто набитый тряпками живот. — Христианство — не полигон для оккультно-кармических испытаний. Понятно, сука?!

— В общих чертах. — Петр Семенович выдул на губах жабьи пузыри, облизнулся.

— Просочились, как тараканы, во все щели! Нравственные ориентиры! Духовные идеалы! Хочешь — малюй свои горы, а дальше не лезь!

— Чем вам живопись не угодила?

— Да разве я о картинках? Я говорю о теософии вашей индо-рязанской!

— Но согласитесь, что нравственные законы, предложенные Иисусом, во многом напоминают буддийские.

— Просто вы зациклены на эзотерической трактовке христианской символики и текстов! Разумеется, сторонники теософии горазды утверждать, что, несмотря на все разномыслия традиционных религиозных мировоззрений, на уровне глубинном они раскрывают единую истину. Только при ближайшем рассмотрении, милейший, выясняется, что созданные мифы с исторической реальностью не сочетаются!

— А куда же деть тот очевидный факт, — Петр Семенович сверкнул победным глазом, — что Кришна, Будда и Христос — это души с одной биографией, триединое, так сказать, пламя вечности, а?

— А вот если я тебе по ебалу сейчас съезжу, будешь апеллировать к триединому пламени? — в голосе Кулешова загудели близкие громы.

— Не так-то просто запугать меня, Вадим Анатольевич! — он запоздало попятился.

— Смотри как заговорил, пидор гималайский! — Прямой удар в лицо свалил шаткого Петра Семеновича с ног. — Не претендуй, сука, на христианство, не претендуй на науку!

Петр Семенович утерся нарукавником.

— И в мыслях не было!

— А я не верю! — крикнул Кулешов.

— Как обидно… Почему? В большинстве пунктов я с вами полностью согласен, но есть фрагменты, требующие дополнительного разъяснения. Это же нормально, естественно!

— Что вам еще не понятно?! Я устал повторять: христианство не нуждается для своего понимания в оккультной трактовке. Да, двести лет назад в розенкрейцерских и прочих масонских шарашках муссировались идеи пантеизма, посмертных воплощений, кармы, но в настоящее время превозносить новобуддийское шаманство — по меньшей мере дико! Вот и вся моя философия!

— Это понятно, — примирительно сказал Петр Семенович. — С этим никто не собирается спорить.

— Тогда что еще?! Что еще не понятно, отвечайте, черт вас раздери!

— Меня волнует исключительно технический аспект. Вам, как инженеру, это должно быть близко. Когда вслед за физической истает астральная и ментальная плоть, все высшие накопления вознесут наше сознание к истинно бессмертному «Я». Вам это несложно представить, ибо вознесение напоминает работу ракетного многоступенчатого двигателя…

— Что вы мне нервы трепете! Что вы повадились сюда?! Дьявол какой-то! Вы мне работать не даете, у меня от вас инфаркт будет!

— Просто на миг представьте, — страстно продолжал Петр Семенович, — вы живете одновременно во многих мирах, из которых наш, материальный, — самый примитивный и низкий. Ведь что такое рай? Это не фруктовый сад и прогулки с арфами, а огненный мир напряженной мыслительной работы. Творческие возможности не имеют преград, и нет такой задачи, которую нельзя было бы решить. Разумеется, чем меньше было накоплено прекрасных возвышенных мыслей, тем меньше пробудет человек в огненном мире перед новым воплощением.

— А если из всех мыслей, накопленных за жизнь, была одна, про жопу, — спросил Кулешов с усталым издевательством, — то сразу про нее все поймешь и на Землю вернешься?!

— Совершенно верно! Поэтому даже если мы сомневаемся, что вся наша жизнь — это движение по бесконечной спирали эволюции, дающее нам с каждым новым рождением неоценимую возможность изживать недостатки животной натуры, становиться чуточку мудрее, лучше, чтобы к концу вселенской манвантары из человека вновь претвориться в космический разум, которым мы были когда-то, прежде чем воплотились на планете Земля…

Кулешов глубоко дышал.

Петр Семенович вскинул руки:

— Разве не проще допустить, что все это правда, и вести себя лучше, чем упрямо отрицать, а потом очень страдать! Вадим Анатольевич! Ну скажите!

— Проваливайте отсюда к ебаной матери! Слышите?! К ебаной матери!!! — голос Кулешова поднялся до милицейской трели, обрывая сердце.

— Вадим Анатольевич, дорогой вы мой человек! — Петр Семенович всплеснул руками, кинулся за водой. — Нельзя же так! Что вы с собой делаете? Вы же планомерно губите себя. Я понимаю вас больше других. Сам когда-то часто раздражался, ел мясо, пил водку. Проявите чуточку терпимости, понимания, жалости. Наконец, элементарного сострадания. Уменье выслушать другого человека — это ли не то искомое общерелигиозное чудо, которого нам так не хватает в жизненной суете?

— Вы же слова не даете вставить! — Кулешов отпил из стакана, продолжая удерживать под пиджаком скачущее сердце.

— Буду нем как рыба. — Петр Семенович покрутил перед губами, изображая замочек.

— Вот и прекрасно, вот и послушайте. Начнем еще раз, без взаимных оскорблений. — Кулешов достал из внутреннего кармана упаковку с валидолом, заложил таблетку под язык.

— Слава богу, давно пора, — обмолвился Петр Семенович, спохватился и, улыбаясь, повесил на губы второй невидимый замок.

— Я уже говорил, — сказал Кулешов, шепелявя таблеткой, — ваше заблуждение сформировалось на фоне своеобразной параноидальной реакции, которая происходит, как правило, в пределах одной лингвоэтнической, а в нашем случае квазиклассовой структуры. Новые политические веяния, критическая социальная обстановка выполняют роль катализатора. Вы не станете отрицать, что большая часть так называемой интеллигенции склонна к интеллектуальному и духовному сектантству, эдакому благожелательному мракобесию, чрезвычайно разрушительному по своей природе…

Петр Семенович понимающе кивнул:

— В темной эпохе человечество наиболее несовершенно, а потому невежественно. Скрытое присутствие богов наполняет пространство и все, что в нем живет, высочайшим космическим электричеством. Человеческое существо, не имеющее в себе высокодуховных вибраций, разрушается.

— Что за еб твою мать! — сплюнул таблетку Кулешов.

— А что я такого сказал?

— Я тебя, пидораса, сейчас избавлю от невежества! И от вибраций тоже избавлю! Ты у меня враз просветлеешь, Порфирий Иванов моржовый!

— Лучше воздержимся от комментариев, Вадим Анатольевич, — сказал Петр Семенович, ловко подставляя под удар свой мягкий бок, — воздержимся и не будем осквернять очередной грубостью светлую память праведника!

— Мессия в семейных трусах! — отчаянно крикнул Кулешов.

— Во-первых, мессию не встречают по одежке. Неважно, в чем он придет: в трусах, набедренной повязке или в двубортном костюме. Во-вторых, перечитайте Андреева! Блока! Бердяева! Или Пастернака!

— Не собираюсь я ничего перечитывать!

— Мне вас искренне жаль, Вадим Анатольевич. Как обездолен человек, себя сознательно лишивший возможности ежедневно причащаться сокровищницы русских исполинов духа!

— Последователей ваших исполинов, Петр Семенович, в тюрьме петушарили бы, а они только бы вслух стишки декламировали или брюзжали недовольно: мол, ва-а-рвары, смажьте хуй вазелином! И в этом весь ваш духовный универсум!

— Еще посмотрим, Вадим Анатольевич, кто первый вазелину попросит!

О, знал бы я, что так бывает,

Когда пускался на дебют,

Что строчки с кровью — убивают,

Нахлынут горлом и убьют!

— Ах ты, пизда декадентская! — Кулешов, беспомощно загребая руками, упал на спину. Лежа на полу, он силился достать из кармана упаковку с таблетками. Лицо его побагровело от сердечного удушья, из прокушенного при падении языка струилась темная кровь.

Петр Семенович огляделся. Страшная улыбка озарила его рот:

— Мы победили, Борис Леонидович! Мы победили!

Ничто в нем больше не напоминало поруганного интеллигента. Облик его исполнился каким-то древним торжеством, как у демона на средневековой гравюре.

Со стороны стеллажей внезапно подул ветер, усиливающийся с каждым мгновением. Шелест колеблемых страниц перерос в многотысячный шепот. Ветер выдувал с полок вороха бумаг, но они не разлетались, а сбивались в нечто целое, повторяющее очертания неимоверного конского черепа. В темноте распахнулись перепончатые крылья, покрытые неряшливым письмом, будто их сшили из пергаментных черновиков.

Поверженный Кулешов с неподвижным ужасом видел, как Петр Семенович простер к существу руки, будто попросился в объятия. Крылья с громовым раскатом сомкнулись вокруг него, как если бы захлопнулась раскрытая посередине книга, потом снова распахнулись — и Петра Семеновича больше не было. Удар расплющил его. Оттиск Петра Семеновича оказался впечатанным в большую многосюжетную гравюру на огромном крыле существа. Он был облачен теперь в выпуклые латы и стоял в окружении усатых драконов и грифонов. Внутренний ветер на гравюре колебал штандарт с лилией. Черты Петра Семеновича, искаженные китайским лукавством, были смертельно костисты, но легко узнаваемы. Фигурка повернула голову и живым взглядом оглядела Кулешова.

Стекла на очках Кулешова затуманились предсмертной испариной, он вытянулся, коченея. Через минуту в помещении, кроме бездыханного тела и разбросанных по полу бумаг, ничего не было.

Послышались деликатные постукивания: «Вадим Анатольевич, вы свободны? У нас тут вопрос возник. Накладочка вышла с ГОСТами на электропечи», — дважды кивнула носатая дверная ручка.

Вошедший, ослепленный подвальным сумраком, не заметил распростертого тела. Уткнувшись лицом в папку, он водил пальцем по производственным чертежам на мутной перламутровой кальке.

— Расхождения в номинальной и допустимой норме, а в графе фактической нормы данные просто отсутствуют. Смотрим пункт пятнадцать: габаритные размеры указаны, пункт шестнадцать: «Мощность холостого хода в киловаттах, не более двадцати двух…» — это не то… Вот: «Производительность при цикле термообработки в пять часов…»

Сделав шаг, он неожиданно наступил на безжизненную крысиную мягкость мертвой руки.

Вместе с совиным возгласом упала папка, призраками разлетелись чертежи. Вошедший опустился на четвереньки, приподнял сжатую в кулак руку Вадима Анатольевича и уронил ее. Рука ударилась об пол, и глубокий колокольный звон разлился по кабинету. Он снова подхватил руку, с силой бросил в пол, ответивший необъяснимым бронзовым гулом, и так двенадцать раз.

На последнем ударе нечто, лишенное четких очертаний, отделилось крылатой глыбой от стены, и мрак выложил к мертвому телу ступени.

Человек бросился в длинный, плохо освещенный тамбур с лязгающим металлическим покрытием. Подгоняемый страхом, он наконец окунулся в спасительный грохот станков. Солнце, в изобилии проникающее сквозь закопченные витражи цеха, сразу же растопило наваждение за его спиной. Он крикнул: «Вадим Анатольевич умер!» — и в обмороке повис на проходящем мимо рабочем.

* * *

Работа в цеху медленно останавливалась, как теряющий обороты пропеллер. Кто-то побежал с запоздалым поручением вызывать «скорую помощь». Производственный гул сменил утрамбованный гомон. Люди по одному подходили к тамбуру, напоминающему подсвеченную глубокую нору, и замирали у входа, не решаясь зайти.

— Неизвестно откуда взялся…

— Представлялся, что из планового отдела…

— Хитрый такой, лукавый, все на улыбочке. Поинтересуется: «У себя Вадим Анатольевич?» — и шасть к нему. Час посидит, потом выходит и облизывается, упырь!..

— Уйдет, а Вадим-то наш Анатольевич таблетки одну за другой, как птичка, склевывает. Воды ему в стакане принесу, он выпьет, успокоится вроде. Я говорю ему: «Доконает вас этот плановик!» — а он вздохнет, головой покачает: «Нет, очень у нас полезная беседа была», — а сам все сердце кругами поглаживает…

— Так и было. Вадим Анатольевич эти посещения еще карамазовскими называл. Только не плановик приходил, а снабженец. Наши его в отделе снабжения встречали и на складе. Снабженец он, точно…

— Или технолог…

— Может, и технолог, а повадки бухгалтерские. Увесистый, да юркий. Смотришь — в глазах близорукость плавает, как самогон мутная, и на самом дне подлость…

— И кого ни спроси, вроде видели его везде, а никто толком не знает, что за человек…

— Помню, раз выбежал Вадим Анатольевич за чертом этим, как закричит: «Даже на порог не смейте появляться!» — а тот через день опять объявился, да еще с нужными бумажками. И не выгонишь. Вадим Анатольевич, может, и прогнал бы его, так начальство позвонило, пришлось принять…

— Я однажды послушать хотел, о чем таком важном они говорят, прильнул к двери, а там неживая тишина. Целый час слушал — ни звука…

— Точно, Вадим Анатольевич смерть свою чувствовал… Совсем беспокойный сделался, все ходил, сатану этого высматривал. Бывало, подойдет ко мне и туманно так спросит: «А Петр Семенович случайно не появлялся? Как появится, скажите, что я у себя…»

— В последние денечки особенно его поджидал… Я, грешным делом, подумал, что приятелями они сделались. Этот даже шахматную доску с собой приносил, подмигивал так с пониманием…

— Сегодня тоже наведался, а только никто не видел, как он ушел, будто растворился…

* * *

Приехала «скорая». Доктор и два санитара с охотничьей прытью фокстерьеров кинулись в тамбур. Вскоре показались носилки с накрытым простыней телом.

Низкий, на уровне колен, ветер мел по асфальту городской мусор. Резкие порывы, вздымавшие волнами простыню на покойнике, завернули ее в двух местах, открывая с одной стороны черный ботинок, а с другой — лицо с закушенным языком. Санитары задвинули носилки в машину, влезли за ними следом, доктор сел в кабину, и «скорая» без сирены тронулась.

Плексигласовую перегородку между кузовом и кабиной украшали бородатые иконы и картинки по мотивам «Бхагават-гиты». В центре располагались два коллажа: синий многорукий Христос держал трезубец, барабан, дубинку с черепом, лук, сеть и антилопу; другой коллаж интерпретировал библейский сюжет «Тайная вечеря»: Шива, Брахма и Вишну вкушали хлеб в окружении двенадцати апостолов.

Санитары уселись по разные стороны от тела, а доктор, отодвинув перегородку, просунул в окошко голову.

— Ну, досказывай, Петруша, свою мысль.

— Пожалуйста… — Санитар наморщил юный лоб. — По окончании астральных мытарств, хотя, по сути, никаких мытарств нет, а есть кармические иллюзии, низменные энергетические отбросы недавней личности формируют оболочку, горящую в аду своих пороков…

— Так… — с веселым любопытством сказал доктор.

— Эта оболочка цепко хранит память о земной жизни и для прекращенья мук страстно желает заново воплотиться. И одно дело — когда астральное существо умершего вселяется в живое тело и удовлетворяется пороками нового хозяина…

— Так…

— И совершенно другое — Христос, явившийся людям. Он также был лишь частью себя, астральным двойником, воплощенным в человеческие контуры, то есть низшим аспектом своей истинной сущности.

— С этим я не согласен, — вмешался второй санитар. — Понятие «Христос» не подразумевает человека или Бога. Оно, скорее, антропоморфный символ, воплотивший в себе пределы духовного развития. Иисус же есть эманация Христа, как бодхисатва — эманация Будды, некое нирваническое божество, помогающее людям вырваться из сетей дьявола. Во множестве миров имеется неисчислимое количество Христов.

Доктор образованно улыбнулся:

— А как быть с христианским догматом о Троице, утверждающим, что сущность Бога едина, а бытие — суть личностное отношение трех ипостасей: Отец — безначальное бытие, Сын — оформляющая энергия смысла, Святой Дух — жизненная целостность?

— Просто христианство в такой форме подразумевает состояние Будды: абсолютное, идеальное и конкретное, — нашелся первый санитар.

— Вы на опасном пути, друзья мои, — сказал доктор, ласково поглядывая на обоих. — Кто отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святаго Духа, отрицает Господа Иисуса Христа — Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, кто, — доктор возвысил голос, — отвергает во Святой Троице славимого Создателя и Промыслителя Вселенной, Личнаго Бога Живаго…

Из горла трупа неожиданно отошли черно-красные сгустки слизи. Эта посмертная субстанция окрасила бледные губы в насыщенные клоунские тона, стекла по подбородку, образуя на лице Кулешова подобие сардонической гримасы. Санитары вздрогнули.

— Это случается, — сказал доктор. — Прикройте ему лицо.

На простыне, в том месте, под которым находился окровавленный рот покойного, медленно проступил абрис черного иероглифа.

Доктор посмотрел на таинственный значок и вдруг с удивлением понял, что прочел его.

— Это означает «живой Доктор», — сказал он остатками собственной личности. Потом он перестал быть собой.

Часть первая. Дед

Глава I. «Улыбок тебе, дед Мокар…»

Есть такая дальняя запущенная деревня, дворов на тридцать, — Свидловка зовется, в Лебединском районе. Там дедушка с бабушкой живут. А Вася, или как его родители называют — Василек, на летние каникулы к ним приезжает.

В деревне все не как в городе. Одноэтажная она, бревенчатая, с резными петушками на крышах. В домах печи, которые топят дровами.

Люди на городских совсем не похожи. Лица открытые, приветливые. Идешь, и каждый с тобой поздоровается. Даже говорят по-другому, напевно как-то. Одеваются просто, а все равно выглядит красиво, будто народный хор в вышитых сорочках по деревне разбрелся.

И, конечно, природа иная. Лес настоящий, со зверями всякими, как из сказки. Река неподалеку — рыбы в ней видимо-невидимо. Воздух особенный, целебный. Поэтому и привозят Василька, чтобы он три месяца свежее коровье молоко пил, сил набирался.

Особенно Василек дедушку любит. Бабушку, конечно, тоже любит. Но с ней не так интересно. Дедушку Мокаром зовут. Через «о» пишется. Так правильно — Мокар. Старинное русское имя, неверно переиначенное в Макара. Когда Василек родился, родители тоже собирались его Мокаром назвать, в честь деда, а им в городе сказали, что нет такого имени, предложили записать в документах Макаром, родители не захотели и назвали в честь прадеда — Василием. В принципе, Василий тоже красиво звучит.

Дедушка был героем, он воевал, у него пять орденов, а медалей вообще не сосчитать. В основном, золотые и все разные такие. Очень Васильку они нравились. А те, которые простые, железные, — их две. И к тому же некрасивые.

Василек, когда первый класс закончил, привез свой табель с пятерками. И очень на подарок рассчитывал. Орден, конечно, просить — жирно было бы, — это Василек понимал сам. Его заслужить надо. А медальку одну — наверное, можно. Он уже выбрал себе золотую, с красной звездой. Догадывался, что она, наверное, самая ценная и дедушка такую не подарит, а отделается какой-нибудь завалящей, серенькой, из железа. Заранее обижался. Но все равно решился, попросил.

Дедушка в усы улыбнулся, вынес коробку, где все медали лежали, и полную золотую горсть насыпал — не жалко. Василек просто сомлел от счастья. И желанная медалька со звездой тоже досталась. Заглянул в коробку — там только ордена и железные медали, которые самые никудышные.

Василек на радостях и за железными было полез — если уж лучшие отдали, некрасивые-то вообще к чему? А Васильку пригодятся, выменяет на них что-нибудь полезное.

Дедушка по руке — хлоп.

— Нет, — говорит, — эти медали я тебе подарить не могу. Они для меня самые дорогие.

Вот поди и пойми его. В недоумении стоит Василек.

Дедушка опять усмехнулся.

— Ты уже большой, — поясняет, — прочти, что на медалях написано.

Это Васильку — раз плюнуть. Даром, что ли, пятерка по чтению? Прочел. На первой медали: «За отвагу» — красными буковками. На второй, что поменьше: «За боевые заслуги».

— Правильно, — говорит дедушка, — эту вот медаль я в сорок первом году получил, в августе. Армия наша проигрывала, и награды нечасто давали. Поэтому медаль ценная такая. Видишь, у меня тут орден Славы лежит, — достал звезду с кремлевской башней посередине, — первой степени. Важный орден. Я его в сорок пятом получил. Генерала немецкого в плен взял. Как по мне — так я ничего героического не сделал. А медаль не просто мне досталась. Ведь как было в сорок первом — полк отступает, а взвод остается и отступление прикрывает. Так и нас оставили — двадцать шесть человек. И приказ — ни шагу назад! Больше сотни фашистов мы положили. Восемь танков подожгли. Из всего взвода я один в живых остался. Потом повезло мне, подобрала меня другая отступающая часть. Майор один — Перепелов фамилия — лично меня к медали «За боевые заслуги» представил. А в декабре я «За отвагу» получил. Роту в атаку поднял, тяжело ранен был… — Дедушка помолчал, улыбнулся. — А все это, — бородой указал на Васильково сокровище, — самоварное золото — ничего не стоит. Юбилейные висюльки. — А железную медаль бережно в шкатулку положил.

Дедушка силы необычайной. Папа с ним ни в какое сравнение не идет. Василек приехал, восемь лет уже, совсем большой, а дед на ладонь его посадил и легко поднял как пушинку. Да что Василька — дедушка и коня поднять может. Плечо животине под брюхо подставит и над землей приподнимет.

Уважают старого не только за силу. Он всю жизнь в кузнице проработал. И охотник замечательный, и знахарь. Коров лечит, лошадей. Идет по лесу — широкий, крупной кости, волосы седые развеваются, усы густые, длинная борода, кустистые брови и лицо такое доброе, светлое — дедушка!

Взял однажды и внука с собой на охоту. Одна беда, неважная охота с Васильком получается. Животных ему всех подряд жалко. В этого не стреляй, в того не стреляй. Какая же тогда охота, спрашивается?

Василек насупленный шагает. Он по телевизору передачу «В мире животных» смотрел. Там говорили, животных убивать — зло.

Дед остановился.

— Давай, Васька, разберемся. Возьмем, к примеру, твой любимый мультфильм про волка и зайца. Для охотника одинаково хорошо, что волка подстрелить, что зайца. А зайцу? И охотник, и волк — беда. Но охотник-то и за волком бегает. Значит, иногда для зайца охотник — благо. А если охотник убьет вместо волка лисицу — то и волку, и зайцу хорошо. И когда охотник плохой — всем зверям хорошо. И зайцу, и волку, и лисице. Или съест волк больного зайца — волку сытно и всем остальным зайцам проще, нет среди них слабосильных. И людям неплохо — здоровые зайцы в лесу останутся. Поэтому, охота — всегда благо. А по телевизору говорили о людях, которые просто от жадности зверя убивают. Тогда это называется не охота, а браконьерство.

И о чем только дедушка не рассказывает! Ну кто из Васиного класса знает, что грачи пятого марта прилетают, а к двадцатому числу щука на реке лед хвостом пробивает, что десятого апреля пробуждаются сверчки, двенадцатого — медведь из берлоги выходит? Народные приметы.

А советов жизненных сколько! Нельзя показывать на молнию пальцем, а раз показал, то надо палец зубами прикусить. Если руки всполоснешь водой, в которой яйца из-под черной курицы варил, то руки отсохнут, как у дяди Петра, что через два дома от дедушки живет. Когда в деревне покойник, лучше капусту не квасить — горькая будет…

Василек покойников побаивается. Давно, несколько лет назад этажом ниже старуха умерла. Папа в командировке был, а маму помочь попросили. Она не взяла бы Василька с собой, но он дома один тоже не хотел оставаться. И соседки сказали, возьми, пусть привыкает к жизни.

Спустился. Чужая квартира попахивала тухлой сладостью. Заглянул в комнату, увидел гроб на столе. Над гробом желтым носом возвышалась старуха. Василек недоумевал. Чего здесь страшного — просто уснула. Поволок стул, чтобы взглянуть сверху.

Не успел, в дверь позвонили. Вошел бородатый дядька, мама шепотом сказала — священник, весь в черном, принес запахи, от которых и тухлость, и сладость совсем дурманящими сделались.

Соседки бросились к столу, и Васильку показалось, что сейчас они примутся жрать мертвую, как холодец из корыта. Вокруг гроба зажгли свечи. На улице был ясный день и, чтобы именинные огоньки виднее пламенели, на окнах шторы задернули. Сделалось в комнате сумеречно. Священник что-то нараспев бормотать начал, соседки от этих слов заплакали, и Васильку тоже стало страшно. Потом гроб со старухой закрыли, снесли вниз, в автобус задвинули и повезли за город, на кладбище. Там испугался еще больше — земля за оградой будто ощетинилась крестами.

Прошли между могилами к вырытой яме. Под нестройный плач гроб на веревках опустили, два работника быстро закидали землей и воткнули в могилу железный крест с табличкой. Шаткий, он сразу накренился, будто хотел спрятавшегося за женщин Василька получше разглядеть.

— Не бойся его, — улыбнулся черный священник, показывая на крест, — он символ вечной жизни.

Конечно, Василек не поверил. Как может крест нести жизнь, если под ним только покойники и лежат!

Дедушка священников недолюбливает. Особенно тех, которые церкви свои в катакомбах прячут — подвальники. Живут под землей как крысы. А те, что в лесу, — то лесные. Хуже зверей. И над заграничными попами дедушка смеется — евон-глисты и баб-тиски! Стыдные названия. Он много чего про них объяснил, такое, что в школе на уроках не рассказывали.

Сотни лет морочат людям головы своими сказками, а они, сказки эти, злые, страшные, все про смерть и ад, где людей, что слушать их не хотели, в огне вечно жгут.

Есть еще, правда, и рай, куда угождавшие священникам люди попадают. Уж как они рай свой расписывают!

— Всегда тепло, растут кипарисы и виноград, на них попугаи райские выпевают песни, пища — одни фрукты, а ангелы с архангелами веселят души праведных, анекдоты свои божественные рассказывают, — смеется дедушка.

В рай такой совершенно не хочется. Просто очень уж Крым напоминает. Побывал там однажды Василек. Две недели в доме отдыха. Не понравилось ужасно. Жарища, песок, растут всюду какие-то елки, вода в море соленая. В столовой еда по графику, и невкусная. От фруктов понос. Вечером после ужина развлекательная программа. Таскали насильно родители туда Василька. Сначала дядька на сцене отдыхающих веселил, пел под баян, потом, как стемнело, скучный фильм показывали. Еле дождался, когда к дедушке в деревню отвезли — от Крыма отдохнуть.

Это что, в рай просто так и не попадешь… Ранние попы говорили, что рай окружен огненной рекой, плавают по ней ангелы на кораблях и всех грешников, что брода ищут, в реке топят. А потом говорили, что рай над облаками.

Никакого на самом деле там рая нет. И ада подземного тоже нет. Злые выдумки. Часть попы сами придумали, а остальное взяли из колдовства пустынных людей — жидов.

Василек на каникулы приехал, а через несколько дней в соседней деревне председатель лесхоза умер. Он с дедушкой когда-то вместе воевал. Дедушка на похороны собрался, предложил с собой и Василька взять, а тому сознаться стыдно, что мертвых боится. Ничего не сказал. Пошли. Дорога близкая, если полями идти, меньше часа будет.

Поначалу Василек бодрился, на кузнечиков вовсю охотился, а как село увидел, оробел. Дедушка остановился и спросил:

— Чего ты испугался, Васька?

— Покойника, — тихо ответил.

— Покойника, это как? — задал неожиданный вопрос дедушка.

И не знает Василек, что сказать.

— Ну, лежит такой, с закрытыми глазами и не шевелится.

— Это ты мне спящего человека расписываешь. Ты про мертвого давай говори.

Совсем запутался Василек, молчит.

Дедушка погладил по голове.

— Умерший — то же самое, что и уснувший. Помнишь, мы с тобой с рыбалки вернулись и что бабушка нам сказала: «Рыба у вас уже уснула». Понимаешь, о чем я? Уснула, а не умерла. Так и человек, и все остальное не умирает, а засыпает до смерти…

За разговором и поле кончилось. Раскинулось село. У председателя дом издалека видно, высокий, бревенчатый, вокруг дома плетень, вьюном поросший, горшки на нем висят, сушатся, и петух важно выхаживает. Двор просторный, куры мечутся, пес из будки приветливо тявкнул, хвостом завилял — знает дедушку.

Навстречу вышла пожилая женщина, Васильку улыбнулась.

— Ты, верно, Вася, а меня бабой Анисьей звать. Будем знакомы.

Отдельно кивнула деду:

— Улыбок тебе, Мокар Васильевич… Проходи, мой-то Степа, поди, заждался тебя. Иди, проведай его, он отдохнуть прилег… — Вот, Мокар, надоело, сказывает, ему в старой хате жить, в новую переселиться хочет!

Зашли в дом. Людей много, молодые, старые. Не плачут, свечей не жгут, говорят громко, смеются даже. Слова — «смерть» и «похороны» не произносят. Василек по сторонам смотрит, примечает, где покойник. Увидел.

Дедушка со всеми поздоровался, к лавке подошел, хлопнул лежащего на лавке покойника по плечу:

— Ну, здорово, Степан, как живешь-поживаешь. Я к тебе пришел помочь новую хату выстроить.

Баба Анисья Василька рукой поманила:

— Идем со мной, — достала из фартука леденец на палочке. В другую комнату отвела, к своим внукам посадила: «Поиграйте», — а сама шить принялась.

Но разве усидишь на месте, когда такое. Похороны оказались непростым делом. Умершего надо настоящим покойником сделать. Наперво одежду живых людей с него снять и тело обмыть, чтобы все человеческое от него отлипло. Все это баба Анисья пояснила. И еще сказала, что живым людям купаться нужно всегда с особой осторожностью. Недоглядишь, и дух из тела вымоешь. Так бывает, войдет в баню человек, а через час другим выходит, вроде как пустым наполовину, а то и вовсе на полке лежать останется — помер от пустоты, вытек дух вместе с водою. Но это баба Анисья пошутила.

Вынесли голого деда Степана на двор, в кадку поставили как деревце, ополоснули из ведра, намылили, еще раз ополоснули, насухо вытерли и обратно в дом занесли, а все, что от мытья осталось — мыла кусок, полотенце, — в мешочек собрали.

— Зачем? — спрашивает Василек.

Баба Анисья опять пришла на помощь. Все, что после обмывания остается, на лекарство домашнему скоту идет. А вот воду из-под покойника надо в раздельную канаву сливать. Раздельной она зовется потому, что вода по ней из нашего мира прямиком к мертвым утекает, — так в старину говаривали.

Положили покойника на лавку, а шитье у бабы Анисьи уже готово. Обмытого надо в одежду мертвых обрядить. Шьется она по-особому, без узлов, иголкой от себя и левой рукой, иначе покойник будет по ночам приходить и уводить с собой людей, у которых так же сшита одежда.

Василек не заметил, как стемнело. Думал, домой, к бабушке пойдут. Выяснилось — нет, остаются на покойницкую вечорницу. По народной традиции надо целую ночь возле умершего провести, чтобы ему не скучно было.

Это не страшно совсем. Даже наоборот, весело. Народу много. Всюду свет горит. Телевизор включили. Едят, выпивают. Покойника не забывают, тоже рюмку наливают, затеяли в «дурачки» играть, сдали и ему, только кто-нибудь карты за него открывает. Потом анекдоты рассказывать стали. Разные. Про чукчу, про француза, американца и русского. Про заику было очень смешно. Приходит заика в булочную и говорит: «Дайте п-пожалуйста, б-батон и п-половинку с-серого х-х-х-х… хуй с н-ним, еще один б-батон!»

Песни фронтовые запели. Василек тоже спел, что в школе на уроке музыки разучивали: «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой…» Ему все похлопали.

Устал. Начал носом поклевывать, баба Анисья спать его отвела. Проснулся, солнце вовсю в небе палит. Выбежал на двор. Похороны своим чередом идут, без черного священника и тесного гроба.

Дедушка говорит, гроб и могилу попы нарочно придумали, чтобы человека смертью испугать. Надо не закапывать, а погребальный дом строить, просторный, с окнами, с высоким потолком, дверями, все необходимое в нем оставить. Между жизнью и смертью нет четкого перехода. Сначала хоронят как бы временно, давая покойнику возможность передумать. Поэтому и могила должна быть на земле. В такой и смерть не страшная, и родня не скучает — легко в новом доме навещать умершего. С ним и общаются, порой там ночуют, а то и на время к нему переселяются. Так достигается постепенность расставания. Не спеша, долгие годы прощаются. А попы мертвых в землю зарывают. Родственники тоскуют, покойник рвется из могилы, тесно ему в гробу. От злости горб у него нарастает, во рту клыки, а на руках длинные когти. Прогрызает доски, ночами выходит к людям сосать кровь.

Попы мертвых боятся. Чтобы не выбирались они из могил, запирают их как на ключ. Называют попы это колдовство «печатать могилу» — посыпают гроба землей крестообразно, и мертвые вечно под землей мучаются.

Пошел Василек новый дом председателя смотреть. За огородами, в поле его построили. Не совсем, конечно, дом — больше холм напоминает, только пустой внутри. Дверь прочная, дубовая и не запирается — каждый может войти. В земляные стены вделали нормальные окна со стеклами, мебель поставили: стол, стулья, лавку для спанья, полки с посудой развесили, даже радиоприемник, но, конечно, для виду, электричества в таком доме нет, шнур просто в стену воткнули. Председателеву двустволку положили, патронов запас, ножи, капканы — все, что охотнику после смерти пригодиться может. Печку почти как настоящую сделали. Рядом конюшню маленькую вырыли, только на одного коня, любимого. Подпол выкопали, туда положили пшеницы, картошки.

Покойник некоторое время живет привычками человека, испытывает потребность в пище и питье, оружии. Только он использует не саму вещь конкретно, а как бы душу вещи. Если вещи не будет, он без ничего останется. Это как и с зеркалом, чтобы вещь отразилась, она должна быть по меньшей мере перед зеркалом. Дедушка так объяснил.

А старые люди говорят, покойник должен убедиться, что с ним добром поделились, иначе будет возвращаться, требовать свою долю. Дедушка считает, мудрость этого обычая в том, что раньше, когда голодные времена наступали, люди к умершим переселялись, у которых запас пищи и оружия имелся. Они родню свою кормили и согревали.

Коня привели. Упирался, не хотел в земляную конюшню идти. Насилу завели. Там один из сыновей деда Степана коня в сонную жилу ножиком кольнул, чтоб быстрее уснул. Дедушка рассказал, Василек сам того не видел.

Как за полдень перевалило, толпой понесли деда Степана в новый дом, положили на лавку. Сели за стол, новоселье праздновать, как всегда шумно, с песнями, шутками. Солнце к закату клониться стало, засобирались. Только баба Анисья остаться захотела.

— У Степана поживу, чтобы ему скучно не было.

Низко всем поклонилась, за помощь благодарила, в гости приглашала.

Напоследок огляделся Василек — светло, уютно. Смерть в таком гробу не страшная. Вышли, дверь снаружи камнем подперли, чтобы не скрипела. Баба Анисья через стекло рукой на прощание помахала.

Домой опять полем шли. Василек задумался. По всему было видно, что дед Степан не передумает в покойниках оставаться. Что же с ним через неделю станет? Пахнуть ведь начнет, подгнивать, а как же с ним бабе Анисье жить, кто из внуков навещать его захочет? Не выдержал, спросил.

— Тогда баба Анисья в сельмаг съездит, — сказал дедушка, — пачек десять соли там возьмет. Деду Степану на животе надрез сделают — как операция аппендицита — и пачки с солью положат, чтобы он высыхал изнутри. Когда высохнет, самогонкой живот промоют, набьют его вишневыми, грушевыми опилками, сушеной малиной, шиповником. Из головы тоже лишнее вынут, положат туда смолу с фруктовых деревьев, и будет пахнуть дед Степан как цветущий сад.

Накрапывать стало. Василек опять про бабу Анисью подумал и забеспокоился. Земля-то материал непрочный, а что осенью будет, когда затяжные дожди пойдут, а весною — снег растает, просядет холм. Или всякий раз обновлять его будут?

— Нет, — сказал дедушка, — как сам собой завалится, так и похоронам конец. Значит, душа умершего навсегда от тела отделилась.

— Что такое душа? — спросил Василек.

— Попробую объяснить, — дедушка задумался. — Вот, допустим, купили тебе шоколадку «Аленушка». Сама по себе обертка, без содержимого, — фантик бумажный. Но без обертки у тебя не «Аленушка», а неизвестная шоколадная плитка. Вместе же, плитка с оберткой, называются «Аленушкой», и тогда душа этой «Аленушки» — шоколад, что под оберткой.

Дедушка огляделся.

— Все на свете имеет душу. Вот растет пшеница. То, что ты глазами видишь, руками трогаешь и словом «пшеница» называешь, — это только обертка, а под ней находится душа, которая делает пшеницу и растением, и словом, и просто зримой. Не будь в ней души, ты бы ее и не увидел, притом даже не пшеницу, а вообще неизвестно что.

— А как же покойник? — удивился Василек. — Он же без души? Почему его тогда видно?

— Обычный человек ночью спит, душа его по всему свету летает, и это не значит, что он умер, полностью без души остался или невидимым сделался. Покойник, он тоже первое время вроде как уснувший, только он смертные сны видит и в них все еще людскими привычками живет. Когда покойник к новому состоянию привыкнет, осознает его, он мертвецом становится. Мертвец, он уже другой и живет по своим мертвецким законам. Например, может различные формы принимать. Если зимой в дом влетит птица, говорят, это мертвец озяб и погреться хочет. Он и пчелой оборачивается, и мухой. Поэтому на кладбищах оставляют еду, чтобы мертвец перекусил.

— Эх, — вздохнул Василек, — я часто мух убивал, значит, и мертвеца мог случайно прихлопнуть?

— Видишь, никого не следует просто так убивать. Но мертвец только в определенное время превращаться может, час после полудня и час после полночи. И еще, муха или пчела, которая мертвец, свои особые приметы имеет, я тебе потом покажу. У них на брюшке особые ободки, крылышки по-другому, красным золотом блестят…

— Получается, у мертвеца тоже душа есть?

— Нет, мертвец — это жизнь в смерти, после души. Так дом, даже брошеный, остается человеческим жильем, потому что в нем когда-то жили люди. И мертвец одушевлен одним былым присутствием души, эхом ее, пока оно окончательно не исчезнет, — мертвец тоже свой имеет срок. И труп.

Дедушка заметил вопросительный взгляд Василька.

— Труп — это когда даже мертвецкое эхо души улетучилось. Мертвее трупа ничего уже не бывает. Если мертвец еще хранит следы умершей личности, как умолкший колокол некоторое время звон хранит, то труп же — это окончательно мертвый, точно резина, материал… И виден он, в сущности, недолго. За год-другой сгнивает до костей.

— А с костями что происходит?

— Прахом делаются. В городе мертвецов прахом называют, когда в крематории сжигают. Не дают человеку положенный срок в мертвецах пожить.

Непонятно Васильку, на что все-таки душа похожа.

— Можно сказать, она — как пар. Умирает человек и холодеет. Вот борщ готовят, кастрюля дымит. Ведь не просто в ней вода кипит, то души из продуктов вылетают. Облако в небе — тоже чья-то душа. Говорят, за горизонтом, куда облака плывут, находится страна умерших. Те, кто верят в это, до заката хоронят, чтобы отходящее на покой солнце прихватило умершего с собой…

За полями уже дробно грохотало. На окраине неба вздулась голубой жилкой молния.

— Слышишь? — дедушка остановился. — Кузнечики притихли, значит, ливень скоро и до нас доберется.

Горячий воздух медными волнами перекатывался в колосьях.

— Пойдем быстрее, — дедушка протянул Васильку руку, — авось сухими к бабушке успеем…

Василек едва поспевал. Стараясь приноровиться к широким шагам деда, он почти бежал. Навалился ветер. Поле со всех сторон зашелестело.

— Слово «душа» неспроста с дыханием созвучно, — дедушка пригладил растрепавшиеся седые вихры. — Ветер, он тоже дыхание. Был в народе один старинный способ умершего послушать. Для этого его на сквозняке оставляли. Ветер заменял душу, и мертвец говорил, но если прекращался сквозняк, то замолкал, и уже навсегда. Поэтому, если хотели, чтобы мертвец всегда говорил, клали его, еще не умершего, в особом доме на высокой горе, с четырьмя дверями. Двери всегда распахнутыми держали, чтобы ветер в доме гулял и мертвец сокровенное бормотал.

— О чем? — спросил Василек.

— О настоящем рае. Который в народе Ирием звался, пока его попы на свой лад не переиначили. Давно в наших краях был говорящий мертвец, дед Тригорий. Его многие слушать ходили, он больше семидесяти лет говорил. Все, кто дорогу к нему знали, в революцию или Гражданскую войну померли. И я бы не узнал, да найти посчастливилось. Мне лет тогда семь было. В лесу потерялся, блуждал полдня, аукал, потом к обрыву, аж туда, где река Устень течет, вышел. Там на обрыве дом его и стоял, небольшой такой, из осиновых бревешек, вместо окон двери на все стороны света. Я голос как услышал, сначала обрадовался, потом что-то в нем насторожило меня, странный такой, и будто порывами, то тише, то громче, или вообще затихнет. И главное, собеседника не слышно — человек сам с собою говорит. Времена были суровые, четыре года как Гражданская-то закончилась, разный люд по лесам прятался: каторжники, недобитые белогвардейцы. А хуже их всех — попы-бегуны и старообрядцы. Не доведи на таких нарваться, жив не будешь… — дедушка невесело усмехнулся. — Ну вот, прятался я так за деревом, не зная чего бояться больше: одиночества или бормочущего голоса, потом смелости набрался, зашел.

Василек, слушая, шею от любопытства вывернул, пока на дедушку вверх смотрел.

— Стою на пороге, а дом — и не дом, четыре стены с дверями, старик лежит, волосы седые ветер шевелит, одежда истлевшая. Я испугался, а все равно не убегаю. В лицо ему заглянул — глаз уже нет, рот неподвижный открыт, и из этого застывшего рта голос исходит. Я присел рядом, слушаю. И чудно, мертвец шепчет о чем-то, шепчет, пока ветер направление не поменяет. Тогда прежняя речь обрывается, хоть и на полуслове, и мертвец другую историю рассказывать начинает.

— И все о рае?

— Да… — вздохнул. — Я тогда мал еще был, не все понял, да и забылось многое. Я когда во второй раз пришел, кто-то все двери в доме позакрывал, думаю, поп-бродяга. От говорящего старика один труп остался.

Васильку тоже взгрустнулось, вдруг вспомнил, что главного не услышал.

— Так что он тебе рассказывал?

— Рай — это зима, весна, лето и осень, — будто посветлел дедушка. — Каждое время года бесконечно, и живешь, в каком захочешь. Нравится тебе зима — кругом пушистый снег, лед на реке, и не будет у этой зимы границ и пределов. Надоели холода, сразу выйдешь на границу с весной. Будешь идти из весны в весну, из марта в май. А захочешь прохлады и грусти, выйдешь сразу в осень. А кому нравится, может жить в вечном лете. И вокруг леса, поля, и все без края!

Василек почувствовал на лице первые дождевые капли, большие, теплые. Вот уже и Свидловка показалась, дом виден дедушкин — успели, только чуть ливень головы намочил.

За три месяца в деревне отвыкает Василек от города. Настолько, что первую неделю трудно ему там жить. Думать иначе надо. И не сболтнуть бы лишнего — чего доброго взрослые на смех поднимут. Потом опять втягивается в городскую жизнь, а когда снова приезжает на каникулы, кругом сюрпризы да загадки.

Вот позапрошлым летом случай был, в соседнем дворе ребенок родился. Прошло несколько дней, и унесли люди его к реке. Василек за взрослыми увязался.

Шли с песнями. Весело было. Стали подле обрыва вокруг матери с младенцем хороводы водить. Потом расступились со словами: «Вода-водица, красная девица, течешь-омываешь зелены бережочки, желты песочки, пенья и коренья, белыя каменья…» А мать за ножку младенца раскрутила и в реку бросила.

Василек зажмурился. Только всплеск тихий услышал. А когда глаза раскрыл, никого над обрывом уже не было — все разошлись. Только он с дедом и остался.

Расплакался. Страшно — понятное дело.

Дедушка лукаво так взглянул, поленце какое-то подобрал и с обрыва подальше закинул. Спрашивает:

— Жалко тебе полено?

— Нет, — отвечал Василек, — чего его жалеть? Оно же не человек!

— Вот, — сказал дед, — правильно. И то не ребенок был. Не человек по природе своей, хоть и из бабьей утробы. Вылезть-то вылез, а не наш, чужой. Такие в народе рекой зовутся. Поэтому мы его реке и вернули!

Василек первым делом спросил:

— Так что, ребенок не утонул?

— Нет, конечно, — успокоил дед. — Разве вода может утонуть? Сам подумай хорошенько!

Ох, не думается. Жуткая картина стоит перед глазами.

Дедушка опять выручил:

— Помнишь сказку Пушкина о царе Салтане?

Разумеется, Василек помнил. С мамой читали. Только там по-другому было.

— Конечно, по-другому, — пояснил дедушка, — ведь про злых людей сказано. А что ты видел, то добрый поступок был. Сказка — ложь, да в ней намек.

Василек дальше уточнил:

— Это плохо быть таким ребенком?

Дедушка головой покачал:

— Ему с людьми плохо будет! И людям с ним. Река же, наоборот, порадуется — родное ей вернули. И всем хорошо.

— Непонятно тогда, — не унимался Василек, — почему он в нормальной семье родился?

— Мало ли… — задумался дедушка. — Купалась баба без заговора, волна между ног затекла… — Вдруг улыбнулся хитро. — Маленький ты еще. Подрастешь — больше узнаешь.

— А я не «река»? — спросил еще Василек на всякий случай.

Дедушка засмеялся:

— Нет, ты нормальный, человеческий.

Первую неделю в деревне всегда так. Кажется, что все с подковыркой, с тайным смыслом, как в басне Крылова про стрекозу и муравья. Василек свыкся, что вначале ничего не понятно, а потом объяснят — и яснее ясного делается.

Дедушка про детей многое рассказал. Василек уже знает, мертворожденных и тех, кого раньше срока утроба выкинула, хоронят в дуплах деревьев. Они становятся малиновками, соловьями и поют другие, не птичьи песни. А белый лебедь с одним черным перышком в хвосте — младенец, которого попы крестили и в лохани своей захлебнули.

Священники, те, которые столетия назад в чащу свою злость от людей унесли, крестят в лесных озерах. Если утонет у них младенец, то не умирает, а в мостря перерождается. Разбухает до размеров крупного сома, кожа синеет, берется рыбьей слизью, вырастает у него полный рот острых, прозрачных как стекло зубов. Если завелся такой, выест в озере всю живность, у деревьев корни подъест. Останется только гнилой омут, и мострь голодный один плавает.

Такое озеро всегда заметно. Вода в нем черная, ничего не растет, и вокруг туман стелется тухлый. Но это, когда озеро совсем пропало, а если мострь только обживается, — сразу не видно, и гибнет из-за того много людей и животных. Решит путник в лесной воде ополоснуться, мострь подстережет его, на дно утянет и загрызет. Он сильный, и лося одолеть может, и медведя. Укусы его почти не заживают. Кто с ним повстречался, у того до смерти раны от мостревых зубов гноятся. Изведешь одного мостря, новый появится. Раньше много их было, а как советская власть пришла и лесных попов разогнала, так мострей со временем и не стало.

Как на последнего мостря охотились, дедушка рассказал. Он тогда чуть постарше теперешнего Василька был. Отец и дед его с собой на охоту взяли, чтоб мужать начинал, ума и сноровки набирался. Всей деревней ходили, топоры взяли, багры, ружья. Еще до озера не дошли, а тухлость в ноздри полезла. В засаде укрылись, а приманку — шкуры вместе сшитые, набитые рыбьей требухой, на прочной веревке закинули, поплескали возле берега, чтобы мострь услышал.

Всплыл он, башкой синей, лысой ворочает, приговаривает: «Буда, буда, буда». Страшный, щекастый, глаза белые, вспученные, пасть раскрыл, в шкуру зубами вцепился, тут его на берег и вытянули, давай по нему из ружей палить, баграми на части рвать. Мострь завыл, и, что жутко, совсем как младенец, только намного громче. Челюсти разжал, отпустил шкуру. Багор, что за бок его удерживал, пополам перекусил, и к воде, весь окровавленный, пополз. Упустишь — и все, на дно уйдет, в ил зароется, и ищи его потом. Крюком, было, мостря зацепили. Шкура под железом рвется, а он дальше к воде ползет. Сколько зарядов из ружей по нему выпустили — почти без толку. У мостря тело как тесто вязкое. Дробь, пули вреда особого не причиняют. Стреляли жаканами, которыми медведя свалить можно. И они не помогали. Воет мострь, кровью из ран прыскает, а живет. По счастью, была у деда старинная пищаль. Ею редко пользовались, к ней пули отливались такого большого калибра, что при выстреле в руках никто удержать ее не мог — будто пушка. Из этой пищали в мостря выстрелили, весь жирный синий затылок ему своротили. Дед подбежал и топором голову мострю отрубил. Тот все равно успел, пока издох, деда за ногу грызануть, потом ее ампутировать пришлось, и дед помер быстро. А мостря на костре сожгли.

Злыдни в лесу вместе с попами появились. Где ни поселятся, лес умирает. И леший уйдет из него, и русалки переведутся. Будто выгоревшие, черные деревья стоят, а среди них скиты. А те, кого попы нечистью называют, не нечисть вовсе, а добрые помощники, волшебные предки наши. Оклеветали их. И русалок, и леших, и бабу Ягу. Старухой с костяной ногой ее лживые попы назвали. На самом деле она и не старая вовсе, а молодая и красивая. Заботливая, сестрица, душа леса. Церкви поповские на курьих лапах стоят, а у нее изба светлая, гостям открытая.

Даже домового не пожалели, сделали из него злобного беса. А какой же он бес? Дедушка рассказывал, вот люди на новое место переезжают, дом строят. И это новопостроенное жилье только тогда будет прочно, когда умрет в нем глава семьи. Он и становится домовым, за хозяйством следит, оберегает родню и живность всю от болезней.

Василек ночью проснулся, на двор вышел, видит — рядом с домом будто пятилетний ребенок. Думал, соседский малыш к ним во двор забрел. Почему только ночью? Окликнул его Василек, ребенок оглянулся, а у него лицо сморщенное, старое, и шмыгнул как крыса в подпол. Василек испугался, с криком домой побежал. Бабушка его успокаивала, мол, спросонья померещилось. А дедушка наоборот сказал — добрый знак, раз домовой тебе показался, за своего, значит, признал. Василек стал о домовом расспрашивать, дедушка посоветовал с соседкой бабой Катей поговорить, она тоже когда-то домового видела.

У бабы Кати своих внуков нет. Она всегда рада Васильку. Он к ней в гости заходит, она улыбается, а в остальное время грустная ходит. Одна-одинешенька живет, мужа похоронила, единственный ее сын давно, ребенком еще, умер. Она до сих пор по нему тоскует.

В комнате у нее не совсем обычно. Окна убраны высохшими колосьями. На стенах полки с игрушками, глиняными зверьками. На столе в венке из еловых веток фотография сына и рядом блюдце с конфетами.

Баба Катя Васильку про домового рассказала:

— Я, когда тяжелая моим Ваней была, так плохо чувствовала себя, ночами почти не спала. Однажды вроде задремала, вдруг слышу — кто-то пришел. Наклонился надо мной и на живот давить начал. Я лежала окаменевшая, испугалась, а потом, сдуру, век себе не прощу, сказала поповское: «Господи, помилуй», — давить перестало, услышала, как плюнул кто-то в злостях да исчез. — Баба Катя вздохнула. — Сынок у меня родился обвитый пуповиной, почти неживой. Выхаживала его, а он хворал, до десяти годов промучился, и я с ним… То домовой приходил, помочь хотел, из живота его вытравить, чтоб не рождался больной на свет. А я не послушалась, прогнала его, и он плюнул на меня — мучайся оставшийся век. Оттого и детей больше у нас не было.

Так и взрослеет Василек, ума-разума набирается от разных людей. Узнал — бури и вихри происходят оттого, что кто-то утопился. Если спящего перевернуть головою туда, где были ноги, то душа не найдет входа в тело и человек до смерти уснет. Смерть — это старуха с ложкой, из глаз свет вычерпывает, оттого он у покойника и меркнет, пока райский свет не загорится. В засуху надо выкопать из могилы труп алкоголика и утопить его в реке или болоте — тогда пойдет дождь. Четырнадцатого марта хорошо влезть на крышу и весну звать. А лето еще найти надо, оно в первой фиалке прячется…

Много и у дедушки Мокара наук. Особенно нравится Васильку в дедушкиной кузне. Как зайдешь, сразу видишь напротив входа горн — деревянный сруб, поверху тесаным камнем выложенный. В середине углубление — горнило, а сбоку от него медная труба, соединенная с мехами. Воздух из них подается по трубе к горящим углям в горниле, чем сильнее поток воздуха, тем жарче пламя. Эти мехи из трех бычьих шкур сделаны. Старые уже. Поэтому у дедушки за кузней электрический аппарат стоит, который воздух в трубу подает. Мехи больше для красоты остались.

Недаром в кузне металл оживает. Она ведь сама как живая, дышит кожаной грудью… И вещи в ней, точно на сказочных существ похожие. Наковальня — приземистый зверь с рогом и хвостом. На роге гнут металл, сваривают кольца. На хвосте делают прямоугольные заготовки. И еще у каждой наковальни свой голос. У дедушкиной — звук высокий, чистый, и молоток при ударе пружинит со звоном. Будешь идти через поле, еще кузни не видать, а голос наковальни слышен как поющий колокол. И лапы у наковальни имеются. Намертво вцепились они в древесину широкого пня, корнями уходящего в землю. Лет триста назад или больше старое дерево спилили и вокруг пня кузню выстроили. А в бору за Свидловкой еще сохранились следы древних рудников. Их провалищами называют. С незапамятных времен железо там добывали из болотной руды. Окрест стояли большие горны, только теперь они под землю ушли…

Рядом с наковальней — бочка, наполовину в землю зарытая, чтобы вода в ней всегда холодная была, разгоряченное железо студить. У стены — тиски, верстак, ящики с углем и сухим песком. Имеется кочерга, веник для очистки горна и чугунная ложка — запекшийся угольный панцирь пробивать.

Из кузнечных инструментов самый главный — молоток-ручник: им мастер тонкую работу выполняет или показывает молотобойцу куда бить. У ручника из ясеня рукоять. А вот боевые молоты — с метровыми буковыми рукоятями. У кувалды, она побольше молота будет, для самых тяжелых ударов, рукоять из столетней рябины. Василек кувалду приподнимает с трудом. Как такой размахнуться?

Дедушка натягивает налобную повязку, надевает полотняную куртку с длинными рукавами, поверх — фартук из толстой кожи, достает брезентовые рукавицы.

Чтобы разжечь горн, надо в горнило тонким слоем угля насыпать, сверху щепок положить, смоченных керосином, поверх немного сухих дров, а потом снова угля. Воздух из трубы раскаляет горнило докрасна. Тогда можно к работе приступать.

Вообще-то в кузне попусту болтать не принято. Поэтому Василек больше молчит и смотрит. Дедушка сам, если надо, все объяснит и покажет.

— Каждой стали, Вася, нужен свой, только ей подходящий жар. Если он ниже ковочного, пойдут по металлу трещины, а если выше, то перегреется заготовка и разрушится.

Дедушка умеет по цвету определять температуру стали. Василек любит наблюдать, как она, точно хамелеон, одевается в разные краски: от бледно-желтого до цвета яичного желтка, потом делается коричнево-красной, фиолетовой, синей. У цвета каления уже другие лепестки: коричневый, красный, темно-вишневый, вишнево-красный, светло-вишневый, красный, оранжевый, желтый, лимонный и, наконец, белый, что как зимнее солнце.

А дедушка знай молотом машет и то ли напевает, то ли тайные слова пришептывает. Потом достанет из подвешенного к потолку холщового мешочка высохший папоротниковый лист и на светящуюся изнутри поковку бросит. Лист сгорит за мгновение, а потом глядишь, а на лезвии ножа рисунок такой же, как и на том листке был — прожилки, сплетения под металлической кожей.

— Дедушка, расскажи, а как у тебя так получилось? — не выдерживает Василек.

Дедушка только улыбается, брызгает на угли водой. Это чтоб сверху образовалась корочка, удерживающая внутри жар. Дедушка Мокар — единорукий кузнец. Потому что работает без помощников. Когда Вася подрастет и для работы молотобойца сил наберет, тогда дедушка двуруким кузнецом станет…

Но нож или топор мало выковать. Его еще наточить надо. Для этого имеется точильный круг. Если понимать, он сам тебе поведает, на что сталь пригодна. Летят из-под точильного круга искры — разноцветный бенгальский салют слегка изогнутых черточек. Возле дедушки лежат инструменты, приготовленные к заточке. Посыпались во все стороны тонкие веточки оранжево-красных искр с обильными звездочками — дедушка доволен. Хорошая сталь. Вот белый сноп искр — из такого материала лучше гвозди делать.

Дедушка работает, но и про Василька не забывает. Знает же, как тому интересно.

— С умом наточенный инструмент и служит долго. Края и середина лезвия должны иметь различные углы заточки с ровным переходом. Сначала топор на механическом точиле обрабатывают. Круг должен вращаться навстречу топору, так заостряется лучше, а сам камень смачивают машинным маслом. Чтобы сталь не перегрелась, топор обмакивают в воду. Как только капли на кончике лезвия закипели — пора охладить…

После механического точила начинается правка на плоском с мелкими зернами бруске или доске, обтянутой кожей. Василек во все глаза смотрит, в оба уха дедушку слушает, слово пропустить боится.

— Брусок тоже надо водой промыть, тогда он хорошо стачивает металл, а потом топор полируют до блеска войлочным кругом.

Непростая оказалась наука — точить. Василек уже пробовал, да сперва не очень удачно вышло. Зазевался и лезвие на камне пережег. Пришлось дедушке ту покалеченную кромку полностью срезать и заново работу начинать. Очень Василек расстраивался. Думал, больше не разрешат ему на точильном станке работать. Да только дедушка на Василька никогда не сердится, ну хоть бы раз отругал. И не наказывает никогда. Успокоил внука и еще раз все терпеливо разъяснил. Через месяц Василек приловчился ножи точить, но до дедушкиного мастерства, конечно, далеко. Есть на ближайшие годы чему поучиться.

Васильку уже известно, что для различных видов работы и заточка различная, и топоры. К примеру, тонко заостренное лезвие для дерева не подходит. Будет вязнуть, на сучках выкрашиваться.

Дедушка говорил:

— У меня, Вася, на фронте всегда два топора имелось. Первый — для бревен, второй, с боевой заточкой — для фашиста.

Полезная вещь топор. Недаром остается он в русской армии. И в танковых частях нужен, и в пехоте, и в артиллерии. Частенько дедушка вспоминает, как топор его в смертельном бою выручал. Не одну вражескую каску разрубил.

Чтобы топор в работе не слетел, имеется клинышек. На топорище вырезается паз, потом надевается топор, а клинышек в паз молотком вбивается. Важная штука. Почти волшебная, так дедушка считает. Может, и шутит, да кто его поймет, когда он серьезно говорит…

— Клинышек из особого дерева делают. В нем характер топора, его дух заложен. Какой клинышек, такой и топор в работе будет. Раньше клинышки в медвежьей крови обмывали или в волчьей.

— А теперь, — спрашивает Василек, — неужели, чтобы топор сделать, надо медведя убить?

Дедушка успокоил, у него остался еще большой запас клинышков, из тех, что его отец делал, прадедушка Василька. Медведи с волками пускай поживут.

Из всех дедушкиных наук труднее всего Васильку охорон дается. Древняя солдатская наука. И к столярному делу у Василька талант есть, и к кузнечному, а к охорону нет. Досадно, хоть плачь… Все потому, что суть премудрости этой на пальцах не покажешь, на бумаге не нарисуешь и словами не объяснишь: «Охорон, Васька, только внутри себя понять можно».

А с чего все началось… Не поделил что-то Василек с деревенским приятелем. С синяком под глазом домой пришел жаловаться, но выяснилось, что дедушка Мокар ябед и плакс не любит. Стыдно в восемь-то лет плакать. А чтобы синяки впредь не набивали, обещал про охорон рассказать.

— Охорон — состояние ума, когда время в нем как холодец стынет, медленным становится. В драке тогда противник вроде как руками медленнее машет, а если и попадает, то удары не болезненные. Что — кулак, даже летящую пулю можно увидеть, как в замедленном кино, и от пули этой уклониться, а если и не успеешь, то она все равно в этом временном холодце увязнет и не причинит вреда. Разве только одежду порвет. Время только в голове и в теле человека костенеет, а одежда — она уже не человек.

Это Васильку понятно. Однажды на шкаф полез и ненароком вазу спихнул. Сам видел, как она с полки свалилась и, точно к невидимой пружинке прикрепленная, по воздуху долгую секунду планировала, а потом вдруг с нормальной скоростью вниз полетела.

— В нашем роду, Вася, все охороном владели. Прапрадеда твоего турецкий свинец не брал. Мой отец в Первую мировую отвоевал невредимый. Помнишь, я тебе про медаль «За боевые заслуги» рассказывал? Для меня заслуга моя была, что я в том бою охорон ощутил. Было это в августе сорок первого. Довелось нашему взводу отступление полка на новый рубеж прикрывать. Дали для храбрости спирту по сто грамм на брата и оставили… Вот поперли на нас и танки, и пехота. Как раз в том месте, где мой пулеметный расчет оборону занял, около сотни автоматчиков на прорыв пошли. Пули по щитку пулеметному как градины стучат, вокруг окопа гранаты рвутся. Напарника моего убило, а во мне не то что страху, вообще чувств никаких. Даже на немцев этих не злюсь, что убить меня хотят, только стреляю по ним, и весело мне от этого. И все ближе они, лица отчетливо видать. Вдруг замечаю, пули по щитку вроде как медленнее стучать начали, редко так… Граната возле меня упала. И с ней тишина наступила, ни шороха… Сейчас разорвется — и конец мне, а она все целехонькая лежит. Гляжу, по корпусу ее вдруг медленно красноватые прожилки побежали и она как бы раскалываться начала, а я понимаю, что это взрыв, точно птенец из гранаты вылупляется. Вот развалилась граната на осколки, и струйки дымные в облачко собрались. Разрослось оно, меня окутало и точно на руках над окопом приподнимать стало. Я в пулемет вцепился, не отпускаю — во мне без малого шесть пудов, пулемет станковый, тоже не легенький, — а облаку этому нипочем, взлетаем над окопом все выше. Думаю, быть такого не может, сплю я, наверное, и весь этот бой мне снится. Вдруг меня словно подушкой изнутри ударили. Потом шумовой вихрь как закрутит, швыранет об землю. Слышу, звуки боя вернулись, только не в полную силу, а словно размазанные, и голоса такие, точно кто-то шутки ради на патефонную пластинку палец положил. Надо бы в окоп срочно заползти, пока не зацепило. А где же он, окоп-то? Выходит, меня с пулеметом взрывной волной из него выбросило. И что интересно, и человек, и оружие — оба целы. Продолжаем свою боевую службу выполнять. Танк ствол направил. Вот-вот накроет снарядом. Я быстрее пулемет в сторону поволок, оглянулся, а снаряд уже догоняет, разорвался в полуметре. Словно бык меня рогами в воздух подбросил. И снова я выжил. Переполз к товарищу убитому, снял с его пояса бутылку с зажигательной смесью, метнул. И будто это не я делаю и попадать мне совершенно не обязательно, просто хорошо от мысли, что и бутылка, и танк, и я сам в одно событие складываемся. Вспыхнул танк. Смотрю, а немцев-то уже не сотня. Какая-то жалкая дюжина отступает, по всему полю восемь смрадных костров чадят — танки подбитые. Удержали рубеж. Только весь взвод наш полег. Я один в живых остался…

Странно Васильку. А почему тогда прапрадедушку мострь грызанул? И почему самого дедушку Мокара ранило? Не помогла боевая наука, не подействовала?

— Насчет деда не знаю. А со мной вот что произошло. Сначала охорон хорошо ощущался, потому что непривычный был, кисельный, замедленный. А когда я с ним освоился, то замечать перестал. В атаку шли, мне вдруг подумалось: быть такого не может, чтобы пули не брали, убьют меня сейчас. В тот же момент меня и ранило. Так что, Вася, запомни, если в бою дрогнет характер, считай — все, конец тебе.

Дедушка по опыту знает: про охорон понять стрельба из ружья помогает. Специально, чтоб Василька поучить, дедушка мелкокалиберную винтовку взял. Патроны к ней маленькие, точно игрушечные, отдача от них небольшая. Дедушка сам винтовку эту любит, если пушного зверя из нее бить, то шкура не портится.

— Когда целишься, Васька, постарайся представить: ружье держишь и на спусковой крючок нажимаешь ты, а стреляешь — не ты. Сам себе рассуждением помогай: я, мол, человек, а не оружие, пуля из ствола, а не изо рта вылетает. Но ведь и ружье не само выстреливает. Кто-то же нажимает на спусковой крючок? А если этот кто-то — не ты, значит, есть второй. Вот он-то и стреляет. Этот второй — тоже ты, но в отличие от тебя он промаха не боится и не старается в цель попасть, потому что и так наверняка попадет. Для него главное — лишь бы пострелять. Только не мешай ему…

— А что делать, чтобы не помешать?

— Попробуй про Ирий думать.

Все равно не понятно Васильку, откуда этот второй стрелок берется.

— Из чувства берется, из души.

— Он вроде как я, только ненастоящий? — уточняет Василек.

— По правде говоря, это ты — ненастоящий он, и только оружие вас на время объединяет. Но если у тебя с ним подружиться получится, то тогда ты знатно стрелять станешь. И не только стрелять. Он со всем обращаться лучше тебя умеет. И с топором, и с ножом.

Дедушка Мокар Васильку уже один ножик подарил. Рукоять из березы — ухватистое полукруглое брюшко, как у рыбы. Прямой обушок, лезвие в длину — ладонь и два пальца. Затачивают его либо клином, либо по-сабельному — клин с подводом.

Делается такой нож триплетным способом, с боков сталь помягче, посередине твердая. Наточить легко и острота долго держится. Охотничий нож — он без перекрестья, без упора. Поэтому дедушка говорит, если неумело бить, рука на клинок съедет и сам себя поранишь. Нож охотника — не для городской неумелой драки.

Василек попросил дедушку поучить ножик в цель бросать.

Тот головой покачал:

— Нож метаешь — без оружия себя оставляешь. Ладно если один противник, а что против трех делать будешь?

Но объяснил потом:

— В этом деле правильный хват важен. Для дальнего броска нож берут за рукоять острием к себе. Если противник в метре, хватай за клинок. Бросай, да не захлестывай кистью…

Конечно, за одно лето про охорон не поймешь, только вот что Василек заметил… Когда с ребятами в лесу в войну играл, пришлось ему через колючий кустарник бежать. Уже домой пришел, заметил — одежда об колючки вся изорвалась, а на теле ни царапины. Может, это он и есть, охорон-то?

За всеми премудростями не заметишь, как лето это и кончается, в город уезжать надо. Ну да ничего, четыре месяца быстро пролетят, а на Новый год — опять к дедушке.

Василька родители чуть раньше из школы на зимние каникулы отпросили. Уж очень ему хотелось до двадцать четвертого декабря на Коляду успеть. Отмечают Коляду в зимние Святки до Велесова дня, что шестого января. Василек на самом празднике еще не был, только от дедушки слышал, а теперь сам увидел и поучаствовал.

Наряжаются парни и девки в разные костюмы, маски, ходят по дворам и колядки поют, а взамен съестных подарков себе требуют. Василек тоже со старшими ходил, но больше смотрел да слушал — слов-то колядочных не знает.

Колядки — обрядные песни из такой древности, что дух захватывает, когда еще попов и в помине не было, а только Крышень, Вышень, ну и Коляда, конечно, и Велес, Живень, Сварог, Перун, Лада и многие другие. Всех разве запомнишь…

Слова в колядках витиеватые, волшебные, с добрыми пожеланиями блага и достатка. Десять дворов обошли, Василек тоже стал тихонько подтягивать. Заработал бублик и еще какого-то зверька из теста — вкусно. Потом домой, к дедушке, мертвецкие костры жечь.

В ночь на двадцать шестое солнцеворот начинается, возрождение к весне, потому мороз особенно лютый, такой, что некоторые мертвецы от холода в могильниках просыпаются. Жгут люди во дворах костры, чтобы те, которые от зимнего сна очнулись, приходили и грелись. Ведь хороший мертвец живет по законам природы, с теплом просыпается, а зимой спит как медведь, если только мороз наружу не выгонит — добрый дедушка Мороз. И совсем не дедушка он, и уж конечно не добрый. И зовут его Мор, что на первом человеческом языке означает смерть.

А дедушка Мокар — другое дело. Он хороший, самый лучший. Как Василек с колядок пришел, стали огонь разводить. Хворост загодя приготовили — особый. Из леса, и только веточки, что сами попадали. Деревьями запрещается топить, особенно срубленными на поповских кладбищах. Они из останков выросли, в них живут души чьи-то, которым, сам того не желая, в костре ад, попами наговоренный, устраиваешь.

Василек уже мертвецов не боится. Мертвец не страшен. Он ведь скорее не плоть, а образ. Ночью человеческому глазу почти не заметен, так, одна тень черная на снегу. Труп только видно, но мертвец его в могильнике оставляет.

Василек спросил, подумав:

— Труп — это обертка мертвеца?

— Вроде того, — согласился дедушка.

— А бывают живые трупы?

— В принципе, труп, он мертвее мертвого, но есть жидовские колдовства, написанные на бумажках, способные жизнь, которая нежизнь, в трупе пробуждать… Тогда он может делать все, что живые делают, — есть, спать, говорить, убивать. Или просто лежать и трупные мысли думать. Чур нас, чур! — дедушка сделал непонятные движения руками, словно отгонял кого-то. — А мертвецы пускай греются…

Родителям или в школе друзьям Василек уже давно перестал рассказывать о деревне. Если спрашивали, как каникулы провел, отвечал скучными, ничего не значащими словами. Летом — в речке купался, загорал, по грибы-ягоды ходил, зимой — на коньках катался, в лесу на лыжах бегал. И отстанут с вопросами.

Все чаще Василек задумывается, где же он настоящий — тот, которого дедушка воспитывает, или городской, родительский. В таких мыслях не один год проходит. Василек взрослеет, на каникулы исправно в деревню к дедушке приезжает.

И что интересно, разговоры вроде об одном и том же велись, но сложнее они сделались, глубже. И сказочное не то чтобы убавилось, а будто отгадкой или ключом к древним природным тайнам стало.

Василек шестой класс закончил. Вымахал за минувший год! Почти с дедушку ростом. Не нравится, если его Васильком назовут. Теперь он Вася или Васька — по-взрослому. Но это родителям и бабушке переучиваться надо, а дедушка его всегда Васей называл.

Как приехал, первый день по гостям ходил, с соседями здоровался, новости узнавал. Баба Катя умерла, могильник деда Степана наконец обвалился, соседский приятель Ярослав руку сломал — много чего за полгода случилось.

На следующее утро в лес пошли. Василек очень хотел посмотреть дом говорящего мертвеца Тригория, о котором дедушка рассказывал. И озеро, где шестьдесят лет назад мостря выловили, тоже увидеть интересно. Идти не близко, километров пятнадцать только в одну сторону. Поэтому встали засветло, бабушка еды в дорогу собрала. Дедушка свою двустволку взял — старая, довоенная. Подумал и достал из охотничьего сундука для Василька ружье. Бабушка запротестовала, а он ответил: «Пусть привыкает. Мужчина должен свою ношу знать и не замечать ее в пути», — и Васильку протянул.

Сундук этот Василек хорошо помнил. Огромный, дубовый, светлым железом окованный. Там много различного оружия лежало. Одноствольные, двуствольные ружья, старые, новые. На дне та самая пищаль, из которой мострю голову разбили — семейная реликвия. Ствол у нее необычный, с затейливыми узорами, проступающими будто из самой глубины металла — дамаск. Он прочнее любого железа. И пищаль эта, несмотря на трехсотлетний возраст, если понадобится, не только мострю башку на куски разнесет. Ну и топоры, конечно, у дедушки имеются.

Рассвет в лесу застали. Через пару часов бледно-розовое солнце уже начало припекать. Дедушка шагал широко и неторопливо, успевал охватить взглядом каждое дерево и травинку. Иногда останавливался, срывал какой-нибудь стебель либо широким изогнутым ножом осторожно срезал с дерева похожий на камень нарост и в мешок заплечный прятал — лекарства, а Васильку название говорил, но по-другому они звучали, не как в учебнике или справочнике.

Подошли к небольшому озеру — прозрачное, чистое. Сели отдохнуть и перекусить. Неподалеку Василек увидел след от давнего костра. Травы так и не решились границу черного круга переступить.

— На этом месте много лет назад, — дедушка сказал, — тушу того самого мостря сожгли. Земля до сих пор от скверны не оправилась. А вода в озере — ничего, ожила…

Дальше пошли. Лес загустел. Сумрачно в нем стало, и солнце почти не проглядывало сквозь плотно сомкнутые кроны. Потом донесся шум спотыкающейся о камни воды, деревья расступились, и зеленое пространство будто рухнуло вниз. Внизу под обрывом текла река Устень.

Старик Тригорий, говорящий мертвец, в свое время негостеприимный себе облюбовал берег. Если с другой стороны реки посмотреть, покажется, что лес только чудом удерживается и в реку не падает. К реке не спуститься — почти отвесный склон, метров тридцать вышиной, кремниевый, прочный. Только если несколько километров вдоль пройти, обрыв сгладится и лес к реке сам подойдет. А здесь и ветрено, и опасно, в непогоду особенно. На елях каждая иголка от ветра что-то высвистывает, каждый лист на дереве трепыхается, гудит как майский жук…

С домом Тригория за годы ничего не случилось. Он все так же стоял на своем месте, невысокий квадратный сруб, в моховой шубе, похожий на малахитовую шкатулку. Лишь стена, выходящая на обрыв, от постоянных ветров оставалась голой. Все четыре двери были закрыты. Дедушка толкнул одну, вошел. На земляной пол сразу намело листвы.

Василек ожидал, что будет пахнуть старой могилой. На удивление, запаха не было, впрочем, как и костей.

— В прах обратились, — объяснил дедушка, скидывая с плеча потертый солдатский мешок на одной лямке. — Что принюхиваешься?

— Гнилью не пахнет, — пояснил Василек.

— В таком доме запахи не держатся.

— Почему? — Василек тоже скинул поклажу.

— А ты на потолок посмотри.

Василек глянул наверх. Крыша не лежала плотно на стенах, а стояла на маленьких опорах-столбиках, образуя щели.

— Для чего это, — спросил Василек, — вентиляция?

— Нет. Говорильные дома всегда так строили. Верили, что душа через дверь не может войти, только через окно или такие лазейки.

— А если дождь? Вода в дом натечет.

— Все предусмотрено. У крыши длинные скаты.

— Дедушка, а почему звери Тригория не съели, когда он еще говорил?

— К говорящему мертвецу зверь подойти не смеет…

Василек поставил в угол ружье и вдруг увидел окаменевшую кучку большой нужды. Прямо возле приклада. И присыпанные серой пылью бумажные комки, которые Василек поначалу за высохшие листья принял. Стало неприятно и обидно даже. Столько лет ждал встречи с чудом, а тут кто-то неизвестный до тебя явился и еще напакостил. Дедушке даже говорить о таком не хотелось.

Василек поднялся, ногами пошаркал, вдруг что к подошвам пристало. Сдвинулся пласт древесной трухи — тетрадь! Под ее прямоугольным трафаретом оказался еще более древний слой пыли. Василек отряхнул ветхие, покоробленные листы.

— Неужели сюда кто добраться сумел? — качая головой, дедушка подошел, взял из рук Василька его находку, со всех сторон оглядел, перевернул несколько листиков. — Старая еще. Лет двадцать здесь лежит.

— Откуда ты знаешь? — спросил Василек. — А может, ее недавно забыли.

— Тогда бы шариковой ручкой писали. А здесь мало того что чернилами, так еще и стихами… — дедушка усмехнулся.

Василек заглянул в тетрадку. По бумаге вниз сбегал узкий столбик, разбитый на кирпичики четверостиший. Записаны они были круглым, довольно отчетливым почерком без помарок, словно человек не сам сочинял, а аккуратно переписал из другой книги. После стихотворения шло несколько пустых страниц, остальные были с корнем выдраны.

Дедушка, орудуя тетрадкой как совком, подцепил кучку и выбросил за дверь.

— Пойдем теперь, хворосту соберем. Неплохо бы костер развести.

Снаружи по-разбойничьи посвистывал ветер. В лесу же стоял полный штиль. Василек хотел наломать веток, но знал, дедушка все равно не позволил бы живые растения калечить. И правильно. Через пару шагов нашелся высохший кустарник. Василек прутьев нарезал, подумал и шнурком их связал — чем не веник получился! А потом и для костра сгодится. В дом вернулся, подмел. Чтобы ничего от случайного гостя не осталось, тщательно обтер пол мхом и пучками травы. После такой уборки выяснилось, что пол в доме не земляной, как Василек вначале подумал, а деревянный. Землю много лет назад люди нанесли, которые Тригория слушать приходили.

— Вася! — дедушка вдруг позвал. — Иди-ка сюда!

Василек отложил веник, побежал на зов. Дедушка стоял на краю неглубокого овражка. Внизу лежал мумифицированный остов в остатках брезентовой штормовки. Сквозь ткань проглядывало, будто деревянный коготь, черное острие корня. На лице кожа напоминала дубовую кору, рот был широко открыт, как для зубного осмотра. Глаза усохли до камешков, но взгляд, пристальный, дикий, почему-то остался. Рядом валялись истлевший рюкзак и ружье.

— Видимо, ночью шел. Оврага не заметил, упал да на корень напоролся… — Дедушка легко сбежал вниз, Василек следом за ним.

— Мучался перед смертью, весь перекрученный. — Дедушка пошевелил мумию носком кирзового сапога и поднял ружье. — Послевоенная «тулка»… — Оглядел стволы, покрытые рыжим бархатом ржавчины. — Видишь, они не спаянны между собой, а скрепленны муфтами. Правый ствол со сверловкой — цилиндр, левый — чок. Ложа полупистолетная, из бука. Такие до пятьдесят шестого года производили…

Он попытался вынуть патроны. Ружье треснуло в руках как сломавшаяся ветка. Картонные гильзы давно размокли и сгнили. Из стволов выпали только латунные капсюли. Дедушка подобрал один, осмотрел.

— В воздух стрелял, надеялся, что на помощь придут. Только кто здесь услышит… А если и услышит — добраться сюда сложно. Да… Отомстилось ему за говно…

Выбрались наверх. Хворост в молчании собирали. Дедушка костер развел за домом. Поставили котелок с кашей.

— Вечереет, — дедушка на небо посмотрел, — назад не пойдем сегодня, здесь заночуем.

Василек никогда еще в лесу не ночевал. Интересно. На огонь смотрел. Палочкой кашу помешивал, потом угли ворошил. Тетрадь было раскрыл — скучно показалось. Хотел в огонь бросить, да дедушка попросил вслух ему почитать.

Василек начал откуда-то с середины.

На волосок от смерти всяк

Идущий дальше. Эти группы

Последний отделяет шаг

От царства угля — царства трупа.

Прощаясь, смотрит рудокоп

На солнце как огнепоклонник.

В ближайший миг на этот скоп

Пахнет руда, дохнет покойник.

И ночь обступит. Этот лед

Ее тоски неописуем!

Так страшен, может быть, отлет

Души с последним поцелуем…

Василек бросил читать. На всякий случай спросил:

— Про мертвеца стих?

— А ты сам подумай, — ответил дедушка.

Из котелка на прогоревшие угли плеснуло выкипевшей водой, они тихо зашипели, вспыхнули красными бусинками. Дедушка положил тетрадь на угли. Бумага быстро покрылась коричневыми пятнами, языки пламени проткнули ее насквозь, разбежались, охватывая со всех сторон. Костер снова ожил.

— Там про труп написано было, — сказал, наконец, дедушка. — Человек, который приходил, знал о своей смерти и потому завещание по себе оставил: говно и трупные стихи.

Стемнело, тучи набежали, дождь мелкий стал накрапывать. Решили в доме Тригория на ночлег устроиться — все не под открытым небом. Веток на пол постелили, чтоб не жестко лежать было. Разговор прежний, от самого костра тянулся.

— Ты суть души не совсем верно понимаешь, — говорил Васильку дедушка.

— Почему? Ты сам так объяснял. В мертвеце остатки души сохранились. Сама душа уже в раю. Я так думаю, — она после смерти вроде улья, который на другую пасеку, то есть в рай, перенесли. А в мертвеце как бы одна пчелка-душа задержалась, а потом все равно со своим ульем соединилась. А в трупе совсем души нет, потому он и труп.

— Это я тебя всякими сравнениями с толку сбил, — дедушка ненадолго задумался. — Душа, Вася, не разделяется. Если быть более точным, в мертвеце как бы одно из ее отражений — может, так тебе проще будет понять…

По молчанию Василька было ясно, что не проще.

— Представь, — сказал дедушка, — я стою перед зеркалом и думаю: «Меня зовут Мокар». Если в этот момент спросить, что я вижу, то я отвечу с полной уверенностью: «Себя». То есть и мое отражение вместе со мной вроде как подумало: «Меня зовут Мокар, я вижу себя», — и оно действительно — я. Ведь не кто-то другой, а именно я смотрю и думаю. Живой человек, а потом мертвец, — это как бы два зеркала, находящихся одно в другом, дающие возможность душе увидеть себя. Просто, когда она на себя насмотрится и уходит, то ее исчезнувшее отражение в человеке еще какой-то миг отражается в мертвеце.

— А мертвец это осознает, что в нем только отражение, а настоящая душа уже давно в раю?

— Нет. В мертвеце-то не душа, а отражение ее, которое не осознает себя отдельно от души. Просто оно превращает на время смерть мертвеца в его посмертную жизнь. Думает вообще только душа. Когда уже в мертвеце нечему отражаться, он с той секунды — безмысленный труп.

— Но ты же сам говорил, что, когда ты смотришь в зеркало, отражение тоже как бы себя осознает вместе с тобой.

— Верно, говорил, — согласился дедушка.

— Тогда я не понимаю… Я — отражение души. Она осознает себя во мне.

— Наоборот, ты благодаря душе себя осознаешь. Ей-то осознавать себя не нужно. Она все про себя знает.

— И о рае тоже знает?

— Разумеется.

— Почему тогда человек, который отражение этой души, ничего о рае и не знает?

— Потому что отражение не может ничего знать. Оно же всего лишь отражение.

— Ты меня нарочно путаешь, — Василек даже злиться начал. — Вот я стою перед зеркалом и думаю не: «Меня зовут Вася», — а, допустим: «Я все знаю про рай». Значит, и мое отражение подумало, что оно все знает про рай. И если душа вдруг подумает про рай или о чем-нибудь сокровенном, я тоже об этом все пойму.

— Если ты перед зеркалом скажешь: «Я думаю сейчас обо всем», — отразится не это неисчислимое «все», а только Вася, который делает вид, что обо всем подумал. Поэтому, если душа подумает про рай, то отразится только душа, думающая про рай, а не сама картина рая. И второе, если душа всерьез о чем-то подумала, кроме своего отражения, означает, что до зеркала ей никакого дела нет. Отражение перестанет существовать, и спрашивать уже будет некому, как выглядит рай и что о нем известно!

Странно было Васильку дедушку слушать. Темно, лица его не видно, одна неподвижная фигура, и речи странные, о душе, о рае, будто не дедушка все это время, а старик Тригорий с ним говорил.

— До твоего появления зеркало — обычный кусок стекла, покрытый с одной стороны амальгамой, неспособный думать. Ты в него смотришь, появляется отражение, тоже неспособное думать. Вместо него это делаешь ты и как бы из любви, — дедушка особо выделил это слово, — это свое отражение живым считаешь, собой называешь, потому что оно — действительно ты. И в этот момент ты думаешь исключительно о нем, иначе, зачем к зеркалу подходил? Может, прыщик выдавить или, постарше станешь, побриться. Потом по делам пойдешь. Так и душа, об ином вспомнит, и отражение исчезнет.

— Отчего душа решает, что хватит ей в зеркало смотреться и в рай пора возвращаться?

Дедушка опять задумался.

— По-настоящему, Вася, душа никуда из рая и не девается. Она там постоянно находится.

У Василька от непонимания голова кружилась.

— Но она знает, что с ее уходом отражение умирает?

В дедушкином голосе слышалась ласковая насмешка:

— Как думаешь, почему тебя всякий раз такие мысли не преследуют, когда ты от зеркала отходишь, а? Потому что знаешь, что в тебе заложен бесконечный запас отражений!

— Ну, это пока не умру, — угрюмо сказал Василек.

— Представь, что ты бессмертный.

— А вдруг зеркал не будет, — не сдавался Василек.

— Даже если их не будет, повлияет ли это каким-нибудь образом на твою возможность отражаться в зеркалах?

Знал же Василек, что дедушку не переспорить.

— Хорошо. Душа знает, что с ее уходом отражение… исчезает?

— Конечно.

— И разве ей не становится его жалко?

— Кто оно такое, чтоб его жалеть! — дедушка даже фыркнул. — Отражение!

— Как кто, это же я! — вскрикнул Василек.

— «Я» — в первую очередь тот, который в зеркало посмотрел, а не тот, кто в нем отразился. С тобой настоящим, то есть с душой, ничегошеньки не произошло и произойти не может, пускай хоть все зеркала пропадут. И главного не забывай… — дедушка лукаво помолчал. — На самом деле никаких зеркал нет. Это мы с тобой в начале разговора придумали, чтобы понятнее было… Не так все просто.

Ночью Василек проснулся. Показалось, дедушка во сне что-то говорил. Василек начал вслушиваться. Слова оказались дождевым накрапом и ветром.

— Не спится, Вася? — спросил вдруг со своего места дедушка.

— Ходил кто-то возле дома, — соврал Василек. — Я спросить хотел… Почему труп в овраге за столько лет не сгнил? И звери его не тронули?

Дедушка будто ждал этого вопроса.

— В тетради все дело. Трупный стих вместо души слабую нежизнь в трупе поддерживал. Вот зверь и боялся, стороной его обходил. Я потому и сжег тетрадь эту поганую сразу. Можешь пойти к овражку, думаю, там уже ничего не осталось.

Ночь только начинала светлеть, окутывая пространство молочной дымкой. Дождь прекратился. Земля, покрытая влажной листвой, скользила под сапогами. Василек сделал несколько шагов и замер. Он не мог вспомнить, какая из дверей вела к обрыву, — все застилал туман, — постоял минуту, прикидывая, не лучше ли вернуться в дом.

— Что, Вася, в Устени искупаться захотел? — во всегдашней своей шутливой манере сказал за спиной дедушка. Ветер на миг сделался тише, и Василек услышал далекий шум реки. — Овраг в другой стороне, где дверь на восток. А ты через северную вышел. Подождем, чуть развиднеется, и вместе овраг поищем… — Дедушка глянул на небо. — Скоро уже.

В лесу туман не висел сплошной стеной, а только стелился под ногами. Василек осторожно ступал, боясь не заметить оврага и свалиться на корень.

Дедушка шел, уверенно раздвигая руками ветки.

— Редко, чтобы те, кто сочиняют, хоть раз про труп не написали. А кто лучше напишет, того книжные умники духовным называют, потому что после смерти такой стих душу заменяет, и пока он существует на бумаге, труп им живет. Это называется творческим бессмертием, но если точно говорить, это — несмертие, и не человека вовсе, а трупа. Почти от всех поэтов трупы остались, стихом одушевленные. Они при жизни умереть боялись и наделали себе таких запасных душ, вроде электрических батареек, а сами того не знают, что они к ним уже никакого отношения не имеют… И что еще опасно, человек, который помногу их стихи читает, мертвой природы набирается и сам начинает жить трупным стихом. Тут самое страшное происходит.

— Это что?

— Однажды душа, та самая, что из рая глядится, в отражении своем труп видит. Сам представь, подходишь ты к зеркалу, смотришь и вместо привычного лица своего видишь сгнившую харю с клыками — и это ты! Плохо, если душа отражения своего бояться начнет, но еще хуже, если поверит, что она и есть труп и полюбит его в себе. Так появляется труп, настоящей душой одушевленный. Правда, с того момента она уже не в раю, а в другом месте.

— В аду?

— В черном ирие. Можно сказать, что это место — ад, но душа там не мучается, а на себя в трупе смотрится.

— И что же делать? — растерянно спросил Василек.

— С душой уже ничего не сделаешь. Может, книги с трупными стихами сжигать, все до единой — не знаю. Но в любом случае трупы надо гнать из яви.

— Откуда?

— Из мира живых. Мы с тобой, к примеру, в яви живем, а мертвецы в нави. Она, навь эта, от яви ничем не отличается. Это как заходят два человека в одну и ту же комнату, для одного она — явь, для другого — навь. А эти одушевленные трупы в яви поселяются… Зла от них много.

Дедушка остановился возле уходящего вниз склона.

— Смотри. Как я и говорил.

Василек опустил взгляд. И действительно… Еще вечером человеческий остов лежал, а теперь будто насквозь прогоревший пень — труха одна. Василек радостно посмотрел на дедушку. Тот ответил внуку широкой белозубой улыбкой.

Глава II. Льнов

1

Тряпка выписывала мыльные спирали на лобовом стекле черного «Вранглера». Мойщик окунул в стоящее рядом пластмассовое ведерко тряпку и, не выжимая, расплющил ее на стекле. Вода, смешавшись с мылом, быстро стекла вниз грязно-белыми соплями. Показалось лицо сидящего внутри машины человека.

Мойщик принялся судорожно промакивать серую пену выхваченным из кармана носовым платком. Осторожно глянул через открытую дверь джипа. Хозяин по-прежнему дремал, выставив на асфальт тяжелую ногу в солдатском ботинке. Даже во сне его лицо сохраняло грозное выражение. Мойщик подумал, что в более гуманном мимическом варианте оно вполне могло бы принадлежать такому тридцатилетнему кандидату наук, бородачу геологу, у костра исполняющему под гитару про «солнышко лесное».

Громоздкий кулак покоился на руле. Костяшки указательного и среднего пальцев напомнили мойщику грецкие орехи. Только те, которые не стоит раскалывать, потому что они сами что угодно расколют.

Мыльная змейка вплотную подобралась к ботинку. Опустившись на корточки, мойщик вытер и ее, чуть коснувшись подошвы.

— Ты мне еще и обувь почистить собрался? — прозвучало сверху.

Мойщик вздрогнул, стукнулся затылком о дверцу, отполз:

— Почему бы и нет, вы у нас постоянный клиент, — натянуто засмеялся, — сервис!

Мужчина поднялся. Черные галифе подпоясывал советский армейский ремень со звездой на пряжке. На рукаве серого пуловера под надписью «Bundeswehr» раскинул символические, распоротые на ленты крылья черный орел.

— Даю тебе еще две минуты, — мужчина быстрым взглядом окинул работу. — А то ни хрена чаевых не получишь. А по шее как раз получишь, — он улыбнулся.

Простенько, как будильник, в кармане галифе зазвонил мобильный. Мужчина выслушал, ограничившись коротким ответом: «Через полчаса». — И мобильник снова исчез в кармане.

— А отчего вы поприкольнее звонок не поставите? — спросил, набравшись смелости мойщик. — Не «Турецкий марш», конечно, а что-нибудь современное…

— Звонок в телефоне должен быть похож на звонок, а не на электронную шарманку. И ты много болтаешь…

Мойщик спохватился, прыснул из пластиковой бутылки моющим средством на стекло — от усердия оно тонко повизгивало под тряпкой, — через минуту отпрянул, проверяя его на прозрачность.

— Готово. Бриллиант.

Мужчина протянул мойщику несколько бумажек, сел в машину. Бронетанково рыкнул мотор. «Вранглер» выехал со стоянки и ловко пристроился к ряду ползущих как по бесконечной ленте конвейера автомобилей.

Мойщик проводил взглядом джип. Когда тот скрылся, махнул рукой парню, сидящему в будке на входе. Из небольших динамиков под крышей раздались пластиковые звуки «техно». Хозяин черного «Вранглера» предупреждал, что не терпит современной эстрады. При нем динамики исправно безмолвствовали.

Странный был клиент и тревожный. Стоянку облюбовал год назад. Для человека, чей вид сразу наводил на мысли о какой-нибудь жестокой деятельности, он был относительно вежлив, оставлял приличные чаевые. Но всякий раз, когда джип покидал пределы стоянки, невольно хотелось осенить себя крестом, как человеку, избегнувшему опасности.

Мойщик был неверующим, но, потакая страхам, все же перекрестился. Улыбнулся собственной впечатлительности. Потом взял ведерко и зашагал к будке, на ходу вытирая о штанину еще мокрую, в мыльной пене, руку.

2

Черный джип остановился неподалеку от дома с вывеской «Safari World». Первый этаж, занятый под магазин, выгодно контрастировал современным ремонтом с оставшимися четырьмя. Тонированные окна презентовали изображения ружей, ножей, пробковых колониальных шлемов и пасущихся под круглым прицелом травоядных.

За входной металлической дверью находился похожий на тюремный, со второй решетчатой дверью, тамбур, ведущий в цоколь. Там выбор троился. Справа располагалась адвокатская контора «Альянс», о чем говорила соответствующая табличка. Прямо по курсу фирма «Муромец» торговала тренажерами «Кетлер» — один агрегат, с болтающейся на стальном тросе перекладиной, был на виду. «Safari World» сворачивал налево. Туда зашел мужчина из джипа.

Как обычно случается в оружейных магазинах, посетителей набилось много, покупателей почти не было. Возраста от шестнадцати до шестидесяти созерцали застекленные стенды. Мужчина проследовал мимо газовых пистолетов и револьверов, нарезных «браунингов», гладкоствольных «беретт», «винчестеров» и бандитски коротких помповых «маверик» прямо к прилавку. Там стоял единственный покупатель, ветхий дедок, и спрашивал патроны.

— Шестнадцатый — вымирающий калибр, — снисходительно говорил продавец, листая перед оробевшим пенсионером страницы толстенного каталога. — Популярные помпы и полуавтоматы выпускаются практически только в двенадцатом, — кидал одобрительные взгляды на импортные ружья, похожие на высохшие лапы гигантских насекомых. — Патроны фирмы «Магнум Сафари Профешенл». У нас только двенадцатый калибр, но шестнадцатый можно заказать. Дробовый патрон укомплектован специальным контейнером — дисперсатором. Почти полностью состоит из компонентов импортного производства, за исключением пороха и дроби. Гильза полиэтиленовая, высокого качества, производства французской фирмы «Нобель спорт», капсюль той же фирмы, пыж «Биор-Паллетони», порох «Сунар». Цена за коробку, десять штук, — четыре доллара, значит, — он начал что-то высчитывать на калькуляторе, — сколько коробок заказываете?

— Мне уезжать, мне сейчас нужно. Отечественные есть? — шепнул дед и подавился вопросом.

— Шестнадцатый — непопулярный калибр, — строго напомнил продавец, разворачивая каталог. — Сами лучше посмотрите…

— Чем могу помочь? — обратился он к подошедшему.

Дед, оставленный наедине с каталогом, напялил очки и дальнозорко уставился в колонки с мелкими цифрами.

— Не морочь пожилому человеку голову, — сказал продавцу мужчина из джипа. Он повернулся к старику, быстро отыскал нужную страницу. — Вот, видите, патроны, шестнадцатый калибр, «Тайга», «Рекорд», «Азот» и «Позис» — это российские. Есть «Сапсан Спорт» — украинское производство. Тут просто. Здесь калибр указан, в следующей колонке стоит, какой патрон: с пулей, дробью или картечью…

— А этот, — дед с обидой посмотрел на продавца, — говорит — непопулярный калибр. А у меня Иж-58, третий десяток со мной…

— Славное ружье, — похвалил мужчина. — Я сам долгое время бээмкой шестнадцатого калибра пользовался. В наследство досталась.

— Тоже неплохо… — Дед вдруг замялся. — Тут готовые патроны, а я привык сам снаряжать, — и с надеждой посмотрел на всезнающего спасителя.

— Сейчас посмотрим…. Вот, гильза из проклеенной патронной бумаги, на выбор: покрытая лаком или из ориентированного полиэтилена. Капсюль-воспламенитель КВ-22, в коробке — сто штук. Совсем не дорого. Порох «Барс», «Сокол»… — мужчина неожиданно жестким взглядом, будто пальцем за воротник, подцепил продавца. — Кстати, Андрон Витальевич у себя?

Продавец беспомощным жестом только указал на дверь за прилавком:

— Прямо по коридору.

Изнанка подсобного помещения с первых же шагов с головой выдавала «Safari World» явно советских времен табличкой: «“Охота”. Понедельник — пятница: с 9.00 до 18.00», свинченной и косо прислоненной к стене. Вторая разоблачающая табличка с ветхозаветным словом «директор» все еще оставалась на черном дерматине, обтягивающем дверь кабинета.

3

— Проходи, Льнов, проходи, — сказал вошедшему Андрон Витальевич, — присаживайся. — Что так смотришь? Удивлен? Раз снаружи — евроремонт, думал, небось и здесь все поменялось, а? Диваны там, кресла всякие из кожи… Стол хрустальный… Нет! Ничего не трогал, оставил, как прежде было. И мебеля, и сейф. Нашел недавно в кладовой портреты Брежнева, Андропова, Черненко — ей богу, на стенку повешу. А что? Чего улыбаешься? Ничего менять не хочу. Ностальгия. Из нового только компьютер поставил и факс. Просто без этого никуда.

— Жаль, что Иван Данилович под твое ностальгическое настроение не попал. Настоящий был оружейник. Все системы как свои пять пальцев…

— Четыре, если быть точным, — тучно хохотнул Андрон Витальевич. — Хотя, конечно, не баба откусила, на войне все-таки.

— Подъезжаю, не узнаю, внутрь захожу — вместо Данилыча жлоб какой-то. С покупателями говорить не умеет, хамит. И на мента похож.

— Тебя не обманешь. Ну, положим, бывший мент, а что делать? Других не берем. А Данилыч состарился. На заслуженный отдых ушел, ветеран наш. И не на улицу же его, в конце концов, выгнали. И пенсия у него, и квартира. Что волком смотришь? Да и чинить сейчас ничего не надо, прямо на фирму-производитель отправляем. Все поменялось. Мы уже не «Охота», а «Сафари», клиентура и статус другие… С фирмами разными сотрудничаем в Европе, Штатах. При нас тут и охранная контора, и «Альянс» этот — для тех, кто в законе. Только у меня в кабинете оазис прежней застойной жизни. Водки хочешь? Нет? Пятьдесят грамм? Тридцать? Мрачный ты, некомпанейский… Я себе тогда налью. Не против? — Андрон Витальевич не спеша выдвинул ящик стола, достал бутылку, опрокинул в рюмку. Чуть отпил, разжевал оставшиеся на губах спиртовые капли.

— Достал? — спросил Льнов.

— Как договаривались, — Андрон Витальевич, грузно поднялся, скрипнув креслом, подошел к сейфу. — Индивидуальный заказ. Двуствольный штуцер, четвертый калибр, курки внешние, стволы горизонтально расположенные… — ключи звякнули о дверцу. — Патроны в латунной гильзе, стограммовая литая пуля, начальная скорость пятьсот метров в секунду, и патроны с картечью. Эффективный огонь на расстоянии ста метров… — он хмыкнул. — Льнов, скажи по секрету, на кого ты собираешься охотиться? Мамонтам бошки сносить? Так они вымерли. Этим можно даже гусеницу у танка перешибить, — он вытащил метровый ящик, смахивающий на футляр дорогого музыкального инструмента.

— Ну вот, ты сам ответил, — невозмутимо сказал Льнов.

— Шутишь. Если бы ты заказал снайперскую винтовку, я бы подумал, человеку необходимо для конкретной работы.

— Я бы тогда брал ее не у тебя.

— Логично. Смотри, — он положил футляр перед Льновым, открыл. В бархатных углублениях лежали короткие вороненые стволы, цевье и приклад. — Качество исключительное, но ты сам еще проверь…

Он вернулся к сейфу, вытащил две коробки.

— В каждой по двадцать пять патронов. Ружье, как ты и просил, нигде не зарегистрировано…

За спиной Андрона Витальевича леденяще щелкнул металл.

— Странное дело, Льнов, — голос его дрогнул, — знаю ведь, что не заряжено, а все равно страшно. Но не из-за ружья, а потому что ты его держишь… Ну, берешь? Тогда я закрываю сейф, — он тревожно оглянулся.

— Я еще стволы не смотрел, — Льнов потянул пружинную защелку на футляре, отпустил. Повторно клацнул металл. — Совесть у тебя, Андрон, нечиста. Оттого и боишься.

— Да просто нервы ни к черту, — Андрон Витальевич резко потянулся к водке, отпил прямо из бутылки, — насмотришься всего, наслушаешься, тени будешь собственной бояться.

— Андрон, сам подумай, ну кто бы тебя убивать из дробовика стал? Грохот какой. Пистолет с глушителем — это да, или того проще, в машину тебе что-нибудь подложить.

— Это нормальный киллер сделал бы так.

— А я-то здесь каким боком?

— Не знаю, — Андрон Витальевич смущенно развел руками, выронил крышку от бутылки, наклонился. Рубаха обтянула его согнутую спину, и по ткани вдоль позвоночника выступили широкие потовые дорожки. — Может, ты и научный работник, но ты, правда, страшный какой-то, Льнов. И не пойму почему. В глазах, может, что-то…

— В тайге дичает человек… Стволы в порядке, — Льнов вернул их на место, взялся за приклад.

— Не обращай внимания, это я так… Ладно, кроме этого, что берешь?

— Как всегда, запалы возьму, химикаты, патроны, порох бездымный и дымный.

— Видишь, Льнов, я и без документов верю, что это все для геологической партии.

— Хочешь, будут и документы.

— Нет, это я так, к слову. С ружьем что решил?

— Беру. Сколько просишь?

— Как договаривались. В принципе, можешь и золотом рассчитаться. Как в прошлый раз. Занятное ощущение. Очень так весомо, знаешь… — он глянул в охотничий прищур Льнова и осекся. Глянцевый лоб Андрона Витальевича вдруг сжался жирными складками, выдавливая из всех пор бусины влажного страха. — Или вообще после занесешь, когда тебе удобно будет.

Льнов вынул из кармана пакет малого книжного формата, сорвал бумажную обертку и положил на стол две денежные пачки.

— Даже не пересчитываю, — прибрал деньги Андрон Витальевич. — Потому что у тебя как в банковском хранилище… А теперь куда направляешься, если не секрет?

— В Якутию.

— Ну, Льнов, если что, я алмазами тоже беру, — заискивающе усмехнулся Андрон Витальевич, пряча деньги в сейф. — Пойдем на склад. Там все уже отложено. Единственное, машину во двор к служебному входу подгони, я тебе потихоньку вынесу, — он помялся, — сам понимаешь, чтоб меньше свидетелей было…

4

Заднее сиденье во «Вранглере» отсутствовало. На это место поставили металлические ящики с боеприпасами, сверху лег футляр со штуцером. Льнов прикрыл снаряжение брезентом.

Андрон Витальевич протянул стопку бумаг:

— Мало ли, если гаишники остановят, чтоб у тебя документация в полном порядке была.

Джип выехал со двора. Неожиданно затренькал мобильный.

— Здравствуй, Льнов ты мой прекрасный, — сказал в трубке девичий голос. — Узнал?

Каменное лицо Льнова не отразило эмоций, но ответил он с нежно-восторженным удивлением:

— Лилечка?! Здравствуй, милая!

— Меня зовут Лилит, — с обидчивым нажимом, будто ввинчивая шуруп, сказала девушка.

— Ну извини, Лилит… — покладисто согласился Льнов. — Вот уж никак не ожидал услышать. Разве я оставлял этот номер? Ах да, ты же предупреждала, что для тебя нет невозможного…

— Не совсем так, Льнов. Я сказала: «Для нас». Поэтому и говорить сейчас буду уже не я… — судя по шороху, трубка перекочевала в другие руки.

— Здравствуйте, — прозвучал мужской голос. — Как видите, нам ничего не стоило вас вычислить. Это, упаси нас христианский боже, — мужчина хмыкнул, — не угроза, просто информация для размышления. Я только предлагаю встретиться и обсудить несколько вопросов.

— Кто вы и зачем нам встречаться?

— Мы? Скажем так — одна организация, надеюсь, вам дружественная, как вы должны были понять из общения с нашей сотрудницей.

— Что вы намерены обсудить?

— Речь идет о деликатной услуге.

— Это какой же?

— Похожей на те, что вы делали в девяностых для «Черного пентакля».

— Не понимаю.

— Напомню. Одолжение покойному Якову Юрьевичу. Записка: «Отдельное спасибо вам за Меня». Некий топор. Продолжать дальше?

— Нет, достаточно.

— Архивы «Пентакля» перешли к нам, и мы располагаем многими данными. Еще раз подчеркиваю, совершенно не в наших целях повредить вам, наоборот, мы предлагаем сотрудничество на выгодной материальной основе… — голос выжидающе умолк.

— Хорошо. Где и когда мы встречаемся?

— Я и не сомневался в таком исходе разговора. Письмо с указанием времени и места уже у вас дома. Единственная и очень важная просьба, даже, если хотите, приказ — не брать с собой оружия! Я чуть позже объясню вам, почему. Только не пытайтесь обмануть. Вас все равно проверят, и тогда могут возникнуть роковые неприятности, о которых мне бы не хотелось говорить, и особенно в момент знакомства.

— С какой стати я должен доверять вам?

— Боюсь, у вас не остается другого выхода. Но успокойтесь. Вам ничего не грозит. Просто и мы хотим подстраховаться. И, кроме того, еще одно важное обстоятельство — с вами будет говорить сама… — он сделал значительную паузу.

— Кто же?

— Княгиня, — проникновенно сказал голос. — Вам оказывают большую честь, подумайте об этом…

После многозначительного молчания связь оборвалась. Льнов бросил мобильник на соседнее кресло.

Через минуту опять раздался звонок:

— Василечек, это мама. Где ты сейчас, сынок? Мы с папой волнуемся. Нигде тебя нет… По этому номеру тоже долго не отвечаешь…

— Ну чего волноваться? Занято было. Я сейчас домой еду.

— Когда у нас хоть появишься?

— Не знаю, обещать не буду.

— Совсем нас с отцом позабыл. На выходные, может? Месяц уже не виделись.

— Хорошо, я постараюсь.

— Ну целую тебя, сыночек, папа тоже. До скорого…

5

Льнов перенес из машины ящики, сложил перед деревянными створками лифта. Сетчатая шахта, похожая на стальной чулок, поднималась вверх до бесконечно высокого в представлениях девятисотого года шестого этажа. Льнов открыл створки, потом чугунную решетку, передвинул груз поглубже в кабину, зашел сам, нажал безликую кнопку, рядом с которой кто-то давно вывел химическим карандашом цифру «6».

Бумажный квадратик был засунут в щель между рассохшейся дверью и медной ручкой, раздолбанной замочной скважиной. Льнов пробежал глазами послание, сунул в карман. Достал стержень с мигающим индикатором. Из стены, прилегающей к дверной раме, вытащил небольшой кусок штукатурки, показалась серебристая поверхность с круглым отверстием. Льнов вложил туда стержень, мелодично пикнувший. Зашумел невидимый механизм, щелкнул замок.

Льнов зашел в квартиру. Изнанка ветхой двери оказалась стальной. Вместо глазка справа спускалась напоминающую перископ трубка с черным окуляром. Рядом на подставке находился небольшой монитор и пульт. Льнов быстро перетащил в коридор ящики, подошел к пульту, нажал кнопку «rew». На мониторе всплыло судорожно текущее вспять изображение, мелькнула чья-то фигура. Льнов отмотал изображение еще чуть назад, нажал «play», глянул на таймер. Посетитель был два часа назад, задолго до разговора. Камера охватывала пространство с лифтом и часть лестничной площадки.

Колонки воспроизвели стук шагов, показался человек, скатывающий по лицу, на манер презерватива, черную вязаную шапочку. Льнов пощелкал зуммом. Видна была только нижняя часть лица, по которой сложно было что-либо решить о человеке.

Льнов прошел в зал. Сквозь большие окна в пластиковых рамах с улицы не проникало ни звука. По центру зала на тяжелом крюке, когда-то предназначавшемся для массивной люстры, покачивалась на цепи деревянная колода, размером с боксерскую грушу, со следами глубоких зарубок. Льнов провел по колоде жесткую серию ударов, сдул налипшую на костяшки древесную труху. Удовлетворенный, отодвинул панель встроенного в стену шкафа, судя по размаху способного вместить два поставленных рядом «Мерседеса». Там, подвешенные за кожаные петли, висели топоры различных форм.

Льнов выбрал связку из пяти штук, среднего размера — с топорищем до шестидесяти сантиметров. Мощная стальная часть отличалась широким, изогнутым книзу лезвием из углеродистой стали с особой закалкой рубящей кромки и обуха. Эту компактную модель топора, одинаково удобного для рукопашного боя и метания, Льнов по старой памяти называл «Мень».

Льнов отошел на несколько метров от колоды, повесил на себя перевязь с топорами, вытащил один, примеряя в руке знакомую до миллиграмма тяжесть, снял резиновый чехол, предохраняющий лезвие, коротко размахнулся и метнул топор в колоду.

Сталь с глухим стуком воткнулась в древесину, удар отнес колоду на полметра назад. Льнов недовольно поморщился. Мелькнул второй топор, встретивший колоду в обратном движении. Удар частично погасил колебания, она задрожала и остановилась, потом, замедленная, продолжила движение. Третий топор лег в сантиметре между первым и вторым. Льнов достал четвертый — удар сотряс дерево, опять качнувшееся. Последовал пятый. Колода, ощетинившись, качалась из стороны в сторону.

Льнов выкорчевал топоры. Опять отошел на несколько метров. Удерживая в левой руке все пять, правой стал с короткими интервалами метать, выкладывая топоры «лесенкой», «елочкой» и «солнышком» — топорищами по кругу. Потом поменял руки. Левая, как всегда, подчинялась хуже. Выкладывая «солнышко», один топор отколол от края колоды толстую щепу и упал, вонзившись в пол. Льнов повторил «солнышко» подряд еще двенадцать раз, уже без помарок.

Колода раскачивалась как маятник. Льнов отошел в дальний угол зала, сосредоточился, метнул топор. Удар сотряс колоду, она задрожала, но почти не сдвинулась с места, лишь гулко вибрировала цепь — удар наконец-то растекся по вертикали, а не перешел в колебания. Один за другим последовали второй, третий, четвертый, пятый. Колода содрогалась и подпрыгивала, как на резинке, но уже не раскачивалась.

Льнов оставил один топор, потом отодвинул вторую панель, за которой хранился огнестрельный арсенал, взял два пистолета «Стечкина» и перешел в другую комнату. Она была несколько поменьше зала, также без мебели. Там находился, установленный на пружинной стойке, желтой полупрозрачности муляж человека в полный рост, сделанный из консистенции, напоминающей желатин. Выполнен он был таким образом, что различная степень вязкости состава соответствовала естественной прочности органа, который она изображала. Муляж выглядел довольно реалистично. Внутри туловища, точно застывшие в меду, отчетливо просматривались сердце, печень, желудок, почки, многочисленные артерии. Более тусклый по цвету и более жесткий состав, похожий на тот, из которого делают искусственные собачьи кости, формировал череп, позвоночный столб, ребра, лучевые, берцовые кости, коленные чашечки, такие же по крепости, как и настоящие. Подсохший снаружи толщиной в несколько миллиметров состав на ощупь воспринимался как настоящая кожа. «Скелет в янтаре» — называл его Льнов.

Тренажер бывал незаменим, когда следовало проверить, насколько чувствителен человек к различным видам повреждений, будучи одетым в бронежилет или без него, насколько разрушительно то или иное оружие.

Льнов стал в десяти метрах от мишени, метнул топор. С чавкающим звуком сталь, разрубив грудину и позвоночник, прошла через все туловище и вышла из спины, а топорище на четверть погрузилось в тело. Льнов осторожно, чтобы не причинять больших разрывов, вытащил топор. Желатиновая рана сразу слиплась.

Льнов поставил муляж напротив двери, сам вышел в конец зала, чтобы создать расстояние в двадцать пять метров. Став на позицию, он выхватил пистолеты, трижды выстрелил от пояса из каждого. Пули прошли через глаза и лоб муляжа, выломив затылок, плеснули на стену фонтанчики желатина.

Вернувшись в комнату, Льнов нажал внизу на стойке педаль, выдвинулись колесики, и он подкатил стойку к дверям термической камеры. Состав обладал высокой вязкостью и текучестью, и нагревание обеспечивало полное сращивание разрывов. Льнов вставил муляжу в ушные раковины шланги, по которым накачивался потерянный в работе желатин.

Льнов подобрал топор, обтер его от слизи. Потом все пять были вдеты в перевязь и повешены в отдельную секцию для оружия, нуждающегося в заточке. Наконец, Льнов достал из шкафа шестой топор — близнец, не отличающийся ни по весу, ни по форме топорища от тех, с которыми он отрабатывал броски, снял резиновый чехол, проверяя на остроту, поднес лезвие к руке, провел по волоскам, сбривая их.

В пистолетах Льнов заполнил обоймы до положенных двадцати патронов, взял еще по две запасных.

С отобранным для дела оружием Льнов перешел в гостиную.

Витая лесенка уходила в железный люк на потолке. Льнов сел за стол, нажал кнопку переговорного устройства:

— Зайди, Любченев. Дело есть.

Через несколько минут повернулся вентиль, люк отъехал в сторону. По лестнице спустился худой, тонкокостный человек, на вид лет тридцати. Бескровные его щеки покрывала белесая и редкая щетина. На футболку возле сердца был приколот значок с олимпийским мишкой, на шее висел самодельный образок — газетная фотография Брежнева в рамке из спичечного коробка.

Человек застенчиво, по-детски улыбнулся и запинаясь сказал:

— Здравствуйте.

— Опять ты ко мне на «вы», — качнул головой Льнов, — мы же с тобой почти ровесники.

Бледность щек Любченева резко изменила оттенок, и Льнов понял, что это Любченев совсем засмущался и «покраснел».

Красная пленка

Привели нелюдь. Она намертво стала перед классом, только ее звериная голова, будто проросшая белобрысым луком, топталась на красных ножках пионерского галстука. Антип отсел за соседнюю парту, чтобы создать видимость двух мест, рядом со мной и с ним, вместо одной пустой парты, куда нелюдь уже метила.

— Садись на свободное место, — ей сказали, — к Любченеву или к Антипенко.

Она брела по ряду, замедленная общим любопытством, смотрела поверх нас глазами, полными тонких голубых жил. Сердце мое окатило ледяной волной. Не в силах взяться за первую роль, я скорчил рожу «фу», Антип, наоборот, застенчиво улыбнулся и сдвинул на край парты учебники. Нелюдь клюнула и села к нему. Мы так всегда делали. Через несколько минут Антип подбросил ей всегда одинаковую записку: «В какой школе ты раньше училась?»

Она прочла и нацарапала что-то карандашом. Во второй записке Антип спросил: «Почему от тебя воняет говном?»

Я наблюдал за нелюдью. Она поджалась как ушибленное щупальце. Тогда Антип поднял руку.

— Что случилось, Антипенко? — ему сказали.

— Тамара Александровна, от новенькой какашками пахнет! Можно я к Любченеву пересяду?

Все наши как дрессированные отозвались слепым хохотом, лишь я тревожно и безысходно ждал, когда у нелюди из глаз полезут сопли. Но раньше Тамара Александровна сказала:

— Антипенко, выйди из класса.

Он ушел, за ним закрылась дверь, и вскоре унялся хохот. Нелюдь решительно двинула как шахматную фигуру свой вонючий пенал на середину парты, открыла книгу. О чем-то спросили. Нелюдь опередила наших и ответила сама. Тамара Александровна кругло с росчерком ковырнула в журнале и сказала: «Отлично», — потом взяла ее дневник, повторила над ним: «Отлично». Мне сделалось жутко как никогда раньше. Я глянул на портрет Брежнева, висевший над черной доской. Казалось, ветер ужаса шевелил его брови.

Я не выдержал:

— Можно выйти?

— Иди, — сказала Тамара Александровна, — и заодно передай Антипенко, чтобы без родителей он в школе не появлялся…

Мне хотелось ей в отчаянии крикнуть: «Вы не понимаете, творится страшное, боится даже Брежнев!» Но я молча выбежал в коридор искать Антипа.

Он был во дворе, на спортплощадке.

— Ну и ладно, — бутылочным осколком он царапал песок, за годы слипшийся в бетонный монолит, — подумаешь — не вышло! Ерунда.

— Конечно, — сказал я и не поверил себе.

— А может, все получилось, просто мы не заметили? — продолжал Антип, высекая стеклом пятиконечные звезды.

Мне вспоминался прошлогодний нелюдь Вайсберг, продавший душу за резиновых индейцев из гэдээра. Я на весь класс сказал: «Закрой лапой нос, он тебя выдает». Тамара Александровна смеялась громче всех. Она, видно, поняла не только про белого медвежонка из мультфильма, а что-то большее, для взрослых. Умка с носом волнистого попугая заплакал, его звериное нутро умирало слезами. Он сбежал в свое логово и там, наверное, подох. Во всяком случае, в нашей школе его больше не видели. Так было раньше.

После уроков мы с Антипом встретились на нашем тайном чердаке и сели доделывать бомбу из зенитного патрона, который я нашел на брошенном стрельбище. Порох в нем давно испортился, и мы кропотливо, день за днем заполняли патрон спичечной серой.

— Мы не заметили, — бормотал сердито Антип, кроша над расстеленной газетой серные головки, — у нас все получилось.

Но я-то чувствовал, что нелюдь улизнула.

— Антип, зачем себя обманывать, все было сразу ясно. Да и Брежнев по-другому смотрел…

Антип ссыпал в патрон заряд свежеприготовленного пороха, заткнул пулей.

— Возможно, ты прав, — вскочил на ноги, — и работа не закончена.

Нелюдь никуда не подевалась. Она вросла в сентябрь и октябрь, выгрызла ход к ноябрю. С нею осень разлагалась быстрее. Происходили разные события, уроки и мультфильмы, но я ничего не помню, кроме ее удушливого присутствия. Мы делали что могли, применили все доступные нам средства — без толку.

Прошлые нелюди дохли, не зная тайны про спортивные трусы, с полоской на боку, те самые, единственно допустимые. Поэтому с особо опасного Антонова, который утверждал, что знает секретный прием каратэ, мы сняли штаны. Под ними нелюдь скрывал белые трусы в цветочках! Вся школа от первоклассника до директора гудела: у Антонова позорные трусы! Запахло близким ЧПаевым. На следующее утро Тамара Александровна подтвердила, что в школе ЧП, повесился Антонов…

Стоит ли говорить, что новая нелюдь носила под формой спортивные трусы? Нас и Брежнева злодейски предали. С каждым днем ему становилось все хуже. За ночь он отдыхал, но с началом уроков, когда нелюдь заходила в класс, Леонид Ильич задыхался от ее смрада. Он постарел за эту осень на десять лет.

Я вызвался бессрочно быть дежурным, чтобы каждую перемену проветривать класс. Но нелюдь предусмотрела и это, на уроке она чихала и кашляла, Тамара Александровна сказала: «Любченев, ты мне всех простудишь, хватит проветривать».

Я говорил, что мне не хватает воздуха, Тамара Александровна, ставшая полунелюдью, сказала: «Так мы тебя, Любченев, к рахитам в санаторий отправим, там тебе будет хватать воздуха».

Нелюдь засмеялась, увлекая звериным смехом и остальных. К утру окна насмерть запечатали бумагой.

На нашем чердаке, доделанный, лежал патрон. Мы уже забыли, что собирались его взорвать, у нас на игры не хватало времени. Мы просили Брежнева о чуде — помочь нам достать красную пленку. Тогда бы решилось все. Но где ее найти?

Мы и раньше, собрав волю в кулак, задавали неловкие вопросы в фотографических магазинах, есть ли у них красная пленка? Мы боялись только услышать в ответ: «А зачем она вам нужна?»

Но получалось еще хуже. Продавцы делали вид, что не понимают, о чем их спросили, и глупо улыбались, как будто мы из детского сада. Странно было бы думать, что на четвертом году обучения кто-то бы не знал, откуда берутся фотографии с голыми людьми.

Чаще нам говорили: «Нету в природе такой пленки». Я бы охотно поверил, да только у нас с Антипом были весомые доказательства. Не важно, как они к нам попали. Тот, кто нам их выменял, называл фотографии, сделанные красной пленкой, «парнашками». Мы тогда спросили, сколько стоит такая пленка, и нам сказали, что очень дорого, — сто рублей катушка. И у нас она не продавалась, нужно было ехать за ней в далекую Москву, в один-единственный магазин на всю страну. И то она там не всегда бывала — сразу раскупали. И продавалась она, естественно, тем, кому исполнилось шестнадцать лет.

Сто рублей мы насобирали. В моей копилке много чего лежало, и на последний день рождения мне подарили фиолетовые «двадцать пять». Оставалось найти надежного человека, который поедет в Москву. Антип успокоил — есть человек, что возьмется за это. Он знает, где магазин, и ему там обещали придержать несколько пленок. Антип говорил, правда, не с ним, а с его младшим братом. Появилась хоть какая-то надежда. Несколько дней мы потратили на то, чтобы обменять наши звенящие деньги на солидные бумажные.

Пришел этот младший брат, из нашей школы, годом старше. Он не понравился мне, какой-то скрытный, с глазами, заросшими паутиной, в которой как два паука бегали беспокойные зрачки. Я засомневался, доверить ли ему такую сумму, но Антип сказал, что у нас нет другого выбора.

Мы долго расспрашивали его, уточняя, когда и что, он лениво обещал через неделю отдать нам пленку. Мы решились и вручили ему наши сбережения. У меня кольнуло сердце — несолидный посланец взял сто рублей как-то без ощущения значимости денег, просто смял и запихнул в карман.

Началась новая неделя. Нам оставалось пока что в мыслях разыгрывать, как мы получим пленку, разбросаем по школе фотографии с голой нелюдью, и это будет ее конец. Так мы мечтали на чердаке.

Я нервничал, то и дело задаваясь вопросом: если свойства пленки позволяют проникать сквозь одежду, что произойдет с головой, которая обычно ничем, кроме шапки, не прикрыта, и не получим ли мы вместо лица нелюди снимок черепа? Но как тогда с «парнашками»? Выходит, их делали, нарочно обворачивая головы тканью? Но кто мог согласиться добровольно на такое?

— Допустим, на руки надевали перчатки, — предположил Антип, — хотя действительно странно, — он задумался и вдруг хлопнул себя по лбу. — Ну конечно — элементарно! Особенность пленки в том, что она способна фотографировать только тело, а одежду не воспринимает.

— Как я сам не догадался, так просто, — я сразу успокоился. Действительно, кому нужна пленка, которая раздевает до костей как рентген?

Мы не имели права на ошибку. На чердаке не закрывалась книга «Первые шаги в искусстве фотографирования». Антип принес из дома отцовскую «Смену», я купил пленку для тренировочных снимков. Мы приходили по утрам в наш душный класс, стараясь вести себя как и прежде. Антип вытаскивал фотоаппарат, делал пальцем «щелк» и кричал: «Красная пленка!» Девчонки бежали врассыпную, лишь нелюдь оставалась на месте и смотрела в объектив застывшим презрительным взглядом.

Прошла неделя, пленки не было. Нам отвечали, что человек еще не вернулся из Москвы.

Однажды урок труда заменили уборкой листьев вокруг школы. Я любил за это осень. Мы всегда сметали сугробы листвы и потом, разбежавшись, в них прыгали.

Нелюдь, в стороне, до чернозема расцарапывала граблями газон. К ней подошла Тамара Александровна.

— Как вы думаете, есть бог? — тихо спросила ее нелюдь.

Та смущенно засмеялась и ответила:

— Не знаю, такой сложный вопрос…

— Мне бы не хотелось гореть в аду, — двусмысленно продолжала нелюдь, глядя на меня снизу вверх, как будто поддевала на крюк.

Я крикнул:

— Тамара Александровна, зачем вы притворяетесь, вы же прекрасно знаете, что бога нет!

Она вдруг заорала:

— Не смей делать замечания старшим, Любченев! Давно пора вызвать твоих родителей в школу!

От такой несправедливости я опешил, развернулся и пошел от них, волоча за собой метлу. На секунду оглянулся. Нелюдь, незаметно для других, но так, чтоб я увидел, перекрестилась, как делают в церквях попы и старухи, когда хотят, чтоб кто-то вместо них умер.

На следующее утро долго не начинались уроки. Зашла Тамара Александровна и сказала:

— Идите домой. Занятий сегодня не будет. Леонид Ильич Брежнев скончался… — И весь класс, бездумно празднуя отмену уроков, пусть и ценой трагедии, разбежался. Остались я и Антип, осмыслить, что же произошло. Эта смерть не укладывалась в нашем понимании.

Не только мы, многие думали, что Брежнев не умер, а только надышался ядовитыми испарениями нелюдей, погрузился в летаргический сон и спящим похоронен в Кремлевской стене, тверже которой ничего нет.

В телевизоре объявили новое имя — Юрий Владимирович Андропов. Показали его самого крупным планом, потом весь президиум, и я все понял — людей почти не осталось, к власти пришли нелюди.

Что ж, мы, так или иначе, готовились выполнить наш долг. Пленка, по словам подозрительного брата, была уже в пути. Это обнадеживало.

Мы проследили, где обитает нелюдь. Крались за ней до ее подъезда, притаились за деревом. На пороге она резко оглянулась и посмотрела в нашу сторону. Почувствовав, что обнаружены, мы гордо вышли из-за укрытия. Нелюдь ухмыльнулась, по-особому сложила руки, точно держала в них невидимый фотоаппарат, и поднесла к лицу.

— Красная пленка! — громко сказала она и щелкнула языком.

Через несколько дней Тамара Александровна прервала урок за десять минут до конца и сказала, что в актовом зале будет торжественное собрание. Наш класс спустился и вместе с остальными занял свое место напротив трибуны.

Директор непонятно говорил о новых планах и задачах, которые ставит перед нами время. Я его не слушал, потому что видел, как нелюдь переглянулась с тем, кто обещал нам пленку. Это была секунда, но мне ее хватило. Жуткие подозрения сковали меня.

Раздался звонок, объявляя начало перемены. Классы еще не успели разойтись. Нелюдь вышла на середину зала, прижимая что-то к переднику, остановилась и крикнула, вскидывая руки вверх:

— Антипенко и Любченев — голые! — Из пальцев ее посыпались вороха фотографий.

Какой-то странный гул поднялся в зале, я перестал что-либо слышать, кроме него. Рот противно окислился медным ужасом. Одна из фотографий спланировала к моим ногам — я увидел совершенно голого Антипа, с такой же голой писькой, болтающейся как бескостный мизинец. Рядом с ним, разделенная деревом, была еще одна фигура. Я не успел узнать в ней себя. Раньше мы закричали в два голоса и побежали прочь.

Школа будто наполнилась туманом, оседающим слезами на наших горячих лицах. Я потерял Антипа из виду, неизвестно откуда доносились его летящие по ступеням шаги, обжигающий рокот гнался за нами как пламя из взорвавшейся цистерны.

Я нашел Антипа на чердаке, он сидел и плакал. Я упал рядом и заплакал тоже. Сквозь чердачное окно мы видели, как наступила скорая ночь, потом рассвет, новый день и снова ночь.

Мы оказались надежно заперты в тюрьме своего позора. Для нас была закрыта дорога в школу — там наши с Антипом имена прокляты и осмеяны. Мы потеряли дом и родителей. Они не примут, они уже отреклись от таких сыновей. Про наш позор пишут газеты, трубит телевизор. Андропов хохочет над нами. На этот хохот отовсюду приходят нелюди, число их множится, их некому остановить. Брежнев навечно усыплен в Кремлевской стене, и Родина обречена…

— Что теперь? — спросил я Антипа.

Он достал из тайника сделанный патрон.

— Выходит, мы делали бомбу для себя, Антип? — я размазывал по лицу неудержимые слезы.

Он кивнул:

— Если по ней ударить, она взорвется, и мы умрем.

Мы стали рядом, склонившись головами над патроном, чтобы осколки убили нас наверняка. Антип повернул патрон остроносой пулей к животу и приготовился ударить молотком по капсюлю. Я сосчитал до трех, Антип взмахнул молотком.

Патрон не взорвался, а выстрелил, будто ударил кувалдой. Антип лопнул кровью, полившейся изо рта, носа и глаз. Из живота его выпал кишечный клубок, размотался…

Я поднял еще дымящуюся гильзу, вдохнул сладкий запах прогоревшей серы. Неожиданно слезы кончились.

Второго патрона у нас не было, но я бы все равно не смог им воспользоваться — одиночество и позор окончательно отняли желание умереть.

6

Льнов нашел Любченева два года назад, когда купил весь последний этаж. Еще делался ремонт. Однажды ночью, услышав над потолком шум, который выдал ему присутствие человека, Льнов поднялся, рассчитывая обнаружить как случайного бомжа, так и подосланного убийцу. Чердак оказался запертым. Льнов спустился к себе, но среди ночи ему снова послышались тихие шаги.

Он сорвал замок. Слабая лампочка осветила пространство с низким неровным потолком, перегороженное деревянными балками, похожее на остов парусника. Были и маленькие окошки, но время закоптило в них стекла. Пыль за годы слежалась до состояния войлока и заглушала шаги, иногда похрустывало битое стекло, осколки шифера. Были сложенные монументальными ступенями подшивки газет, древние, точно гипсовые, тряпки. Как мертвая, ногами вверх валялась отслужившая мебель, рассохшаяся и выглядящая от этого слоеной. Пахло голубями и теплой ветхостью.

Дальний угол показался Льнову несколько обжитым. Лежал матрас, у стены стоял шкаф, и на полках его находились различные бутылки, наполненные какой-то жидкостью. Льнов протянул руку и взял с полки бутылку, чуть потряс ее, чтобы определить содержимое.

Тогда за его спиной и раздался тихий голос: «Ее нельзя трясти… Она взорваться может».

Льнов оглянулся, и от стены отделилась фигура, до этого незаметная. Любченев умел прятаться.

Позже он рассказал Льнову историю своего бегства. В десять лет лишившись семьи, жил один на чердаках или в подвалах. Там часто хранились запасы и соленья на зиму и старая одежда. Существовал он как тень, почти неслышно. Когда же чувствовал, что люди подбирались к нему слишком близко, ночью уходил на новое место.

Через полгода своих скитаний Любченев случайно наткнулся на стопку школьных учебников. В одном из них была газетная закладка с портретом Леонида Брежнева. Книга оказалась учебником по химии за шестой — десятый классы. Мало понимая содержание, он начал читать. Из газеты ржавым бритвенным лезвием он вырезал фотографию и стал носить ее на шее как талисман.

С момента удивительной находки жизнь Любченева изменилась. Прежняя трагедия открыла в нем странный талант. Интуитивно из простейших бытовых компонентов он научился мастерить бомбы, с каждым разом все лучше и мощнее. Подвалы и чердаки обеспечивали необходимым: серной кислотой, бензином, машинным маслом, соляркой, толуолом, спиртом, ацетоном, алюминием, хозяйственным мылом, сахаром — все это было в изобилии.

Любченев нашел переносную электропечку, и на ней не только готовил пищу, но и выпаривал различные смеси, благо, розетки находились всегда. Он не взорвал ни одного своего творения, но твердо знал, что каждое работает.

Когда он уходил, то оставлял большинство сделанных бомб. С собой прихватывал только любимые. Случалось, люди находили его убежища и, греша на террористов, вызывали милицию. Но кто бы предположил другое, глядя на тротиловые заряды, динамитные шашки, бидоны с напалмом. Детонаторы поражали простотой — ампула из-под лекарства, наполненная серной кислотой и запаянная эпоксидным клеем, прикреплялась к мышеловке, на место, куда приходится удар скобы. Сама ампула была вставлена в бикфордов шнур, заряженный марганцовкой. В детонаторе не хватало только взведенной скобы и съестной приманки, чтобы разбить мышиный череп и ампулу с кислотой, в соединении с марганцем, воспламенявшей шнур, по которому огонь достигал заряда.

Наверное, Любченев был бы удивлен, узнав, что другой созданный им запал — из бертолетовой соли и сахара, — больше ста лет носит имя легендарного революционера Кибальчича…

Так Любченев и жил, не помышляя вернуться в прежний мир. Подвалы и чердаки также снабжали прессой, пусть и с годовым опозданием. Первые пять лет в голову еще закрадывались мысли, что позор его уже забыт. Однажды он наткнулся на какой-то советский журнал, что-то вроде «Огонька» или «Крестьянки», открыл и взмок смертельным потом — там были фотографии с голыми людьми. Страх дорисовал ему и свое собственное изображение, но перепроверить у Любченева все равно не было ни сил, ни мужества. Он смял и отшвырнул проклятый журнал в угол.

Тогда Любченев понял, что ничего не забыто, и надежды на возвращение рухнули. «Грязных» журналов и газет с каждым годом стало появляться все больше. После девяностых процесс принял чудовищные масштабы. Полный прежних ужасов, Любченев никогда не читал, что написано под фотографиями, убежденный, что там, снаружи, вовсю продолжается издевательская, государственного масштаба травля, которая выжила и его когда-то.

Двадцать лет скитаний по чердакам и подвалам не прошли бесследно. Он был вечно бледен, плохо переносил солнечные лучи и свежую пищу. В город отваживался только по ночам, не шел, а крался, прижимаясь к стенам или деревьям, по-кошачьи готовый в любую секунду нырнуть в подъезд или подвальное окно.

Лишь в машине с затемненными стеклами он чувствовал себя увереннее, и Льнов часто катал его по ночному городу, пока Любченев сам не обучился водить. Он по-прежнему предпочитал чердачную тишь и одиночество. Льнов, отдавая должное его удивительному пиротехническому таланту, выкупил чердак, превратив в комнату и лабораторию.

7

— С оружием проблема, — сказал Льнов. — На себе пронести его невозможно.

— А что за люди вообще?

— Точно не знаю. Не представились… — Льнов задумался. — Но если те, о ком я думаю, то у меня есть одна идея. Но может и не сработать…

— Попробуем тогда стеклянный костюм? — спросил Любченев, потирая тонкие руки. — Когда-нибудь все равно пришлось бы проверить. Мне кажется, он вполне надежен…

— А если в живот выстрелят?

— Тогда плохо. Сгорите… — смущенно сказал Любченев. — Но вы же… но ты же сказал, что это деловая встреча.

— Хочется верить… Ладно, давай снаряжай костюм.

По лестнице они поднялись на чердак. Любченев открыл шкаф. Стеклянным костюмом назывался матерчатый комбинезон, сшитый, казалось, из одних карманов. В них находились плоские емкости, формой искусно повторяющие контуры тела. Растянутые в длину, они могли вместить каждая не меньше пол-литра жидкости. Надетый на человека костюм утолщал его на палец и, скрытый другой одеждой, вполне мог сойти за жирок.

Любченев вытащил из карманов комбинезона прямоугольные грудные фляги, самую массивную, круглую — с живота, длинные изогнутые — из рукавов, похожие, но более длинные, — из штанин. Разложил емкости на опытном столе. Штангенциркулем он измерил диаметр горлышка, достал пластиковую заготовку, вставил в небольшой станок и в минуту обточил до необходимого диаметра. Вытянул шприцем из банки какую-то жидкость, капнул на сделанную пробку.

— Это ты чем? — поинтересовался Льнов.

— Серной кислотой. Концентрированной. На устойчивость проверяю… — Он оглядел кусок пластика. — Вроде, нормально, выдерживает.

Любченев поставил на стол канистру, отвинтил крышку, вложил в патрубок шланг, другой его конец захватил ртом, потянул и направил шланг в первую, самую большую емкость — «живот». Запахло бензином. Потом настал черед серной кислоты, которую Любченев стал доливать из шприца небольшими порциями. Любченев взял пластиковую заготовку и при помощи долота короткими точными постукиваниями загнал ее в горлышко.

— Ну как? — спросил Льнов.

— Герметично… — Любченев осторожно перевернул флягу, закрепил в штативе, подождал несколько минут. Потом вытащил ее и минут десять тщательно промывал от остатков кислоты, прополаскивая различными растворами и просто водой.

Через полчаса половина емкостей была заполнена. В небольшой керамической посудине Любченев смешал необходимые компоненты, залил водой. Затем он вооружился ножницами, нарезал из хлопчатобумажной ткани что-то вроде этикеток, основательно вымочил их в растворе, просушил и наклеил на емкости. Повернулся ко Льнову.

— Жидкость начинает возгораться от прикосновения к составу, которым обмазана этикетка. Поэтому с этими, что на животе и груди, — осторожнее. К остальным пузырям я могу матерчатый фитиль сделать, но это не обязательно. Их потом метать можно, когда огня достаточно…

Он заполнил оставшиеся емкости бензином из канистры, долил машинного масла. Снова завизжал станок, выпиливая пробки. Через десять минут основная работа закончилась.

— Меряй.

Раздевшись до трусов, Льнов влез в комбинезон. Любченев подавал ему сосуды с горючим, а Льнов паковал их в карманы.

Льнов глянул в большое зеркало. Симуляция мышечно-жирового рельефа была убедительной. Под тканью отчетливо обозначился живот, чуть ожиревшие груди, полноватые руки и бедра, соответствующие когда-то сильному мужчине с фигурой тяжелоатлета. Льнов прошелся по лаборатории, размахивая руками, присел несколько раз, подпрыгнул — костюм не ограничивал движений.

Льнов вернулся к себе. Зашел в ванную комнату и с помощью бритвы сделал на голове изрядные залысины. Оставалось подобрать внешнюю одежду. Для предстоящей операции прежняя, при всей ее универсальности, не подходила. После некоторых раздумий он выбрал серые штаны с наутюженными стрелками, светлую рубаху. Для страховки надел бронежилет, замаскированный под вязаную безрукавку, а сверху облачился в просторный твидовый пиджак. Влез в рыжие с бахромой туфли. Очки в стальной оправе Льнов одной дужкой вдел в нагрудный карман пиджака. Потом достал отцовский, еще из семидесятых годов портфель, который хранился отнюдь не по сентиментальным соображениям. Умиротворяющего вида кожаный ветеран с латунным старообразным замком вмещал, хоть и по диагонали, топор «Мень». Туда же Льнов сложил пистолеты с обоймами. Затем он подошел к книжному шкафу, провел пальцем по корешкам, выхватил томик Мережковского. Льнов оглядел его типографскую свежесть и решил, что истреплет книжку по дороге.

За окнами начинало смеркаться. До встречи оставалось меньше часа.

— Отлично. И последнее… — сказал Льнов сожалеющим, но от этого не менее категоричным тоном. — Возможны непредвиденные проблемы, и тебе тогда придется выйти в город. Я понимаю, ты это не особенно жалуешь, но это уже ночь будет… И нам понадобится кое-что помощнее стеклянного костюма. Все ясно?

— Ага, — Любченев кивнул, — я тогда пойду еще в лаборатории повожусь.

8

Просигналили второй раз. Льнов, давно заметивший синюю «Ауди» восьмой модели, оторвался от чтения и с близоруким прищуром осмотрелся.

В машине опустилось стекло, рука поманила Льнова, и давешний телефонный голос позвал:

— Василий Михайлович, милости прошу.

Льнов открыл дверь, рухнул в кресло, взгромоздив портфель на колени.

В машине находился средних лет господин, выглядевший совершено не в духе организации, которую собирался представлять: полноватый, в очках, пиджачно-галстучный, больше похожий на преподавателя философии в техническом вузе.

— Давно ждете?

— Не очень. Просто на удивление быстро добрался. Книжку вот полистал, и результат — сразу вас не услышал, зачитался.

— Чем, если не секрет? — тип с любопытством наклонился, заглядывая в обложку. — Ах ты, боже мой — Мережковский! Уж не «Антихриста» ли перед встречей проглядеть изволили?

— Нет, это публицистика. Презанятнейший кусочек был, изящно он так по Андрею Белому прошелся, с енохианским языком. Сейчас, я вам найду, секундочку… — Льнов возился, отчаянно шурша страницами, — то место, где Мережковский сравнивает Белого с тем ангелом, который настолько опасался магической силы этого сакрального языка, что не произносил, а писал слова задом наперед, чтобы, не дай бог, не вызвать темные силы… — Льнов доверчиво улыбнулся, отрываясь от поиска: — А ведь это я с вами по телефону говорил, верно?

— Да, извините, забыл представиться, — спохватился тип, — Николай Аристархович. — Он протянул руку. — Честное слово, очень, очень приятно познакомиться.

— Взаимно…

Обменявшись рыхлым пожатием, Льнов переложил портфель на заднее сиденье, улыбнулся:

— Едем?

— Да, — Николай Аристархович взялся за переключатель скорости. Его ступни, обутые в рыжие кожаные туфли, нажали на педали сцепления и газа…

9

— Я, признаться, — начал Николай Аристархович, — вас совершенно другим представлял, — он с симпатией поглядывал на Льнова. — Думал, вы весь в черном придете, Василий Буслаев в плаще, волчьими хвостами подбитом, с какой-нибудь серебряной руной на шее. Такой «скажи мне кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?» — это я вас как бы спрашиваю.

— А я вам как бы отвечаю, что вы примете смерть от вашей «восьмерки», — в тон ему произнес Льнов, понимая, что не ошибся с маскарадом. — Но вы, любезный, между прочим, тоже не в сутане с капюшоном, и знака Бафомета я на вас опять-таки не заметил!

Оба засмеялись.

Льнов продолжал:

— Я, Николай Аристархович, вообще к символике, культовой одежде и ритуалам отношусь с долей скепсиса.

— И, скорее всего, напрасно, — мягко сказал Николай Аристархович, — ибо массовый зрелищный ритуал среди людей, преданных общей философии, подчеркиваю, философии, а не религии, — очень стимулирует. У вас будет возможность в этом убедиться. Зрелищность и философия — два наших кита…

— Но действительно забавно, если вы ждали гибрид новгородского берсерка и волхва, отчего же вы один отважились приехать?

— Это мы в машине одни, а так, оглянитесь, — видите, какой нас эскорт сопровождает…

Льнов выразительно напялил очки, повернулся. Разорванная вереница мотоциклов следовала на некотором расстоянии от машины.

— Ну, тогда понятно, — Льнов значительно покивал, возвращая очки в карман.

— А я с вами приватно хотел пообщаться. В нашей конторе я вроде начальника отдела кадров.

— Причем с моей трудовой книжкой вы уже, как я понял, успели ознакомиться.

Николай Аристархович приятельски хлопнул Льнова по плечу:

— Скорее, с характеристикой. Это покойного Якова Юрьевича благодарите, высокого был о вас мнения, откровенно считал единомышленником, в дневниках так прямо и писал: «Льнов — он наш!»

— Проблема Якова Юрьевича и иже с ним, я говорю сейчас и о «Звезде Люцифера» Мастырова, и о «Пути Истины» Кагановской — из грязных кухонь они перенесли свои подпортвейные откровения в офисы, но как были, так и остались теми коммунальными, дворовыми мистиками шестидесятых. Вы уж извините…

— Вы безжалостны и категоричны в своем приговоре… — укоризненно сказал Николай Аристархович.

— И буду с вами так же откровенен, как и вы со мной. Мое неприятие распространяется на все ныне здравствующие концепции бога. Я равно удален от всех религий и культов. Я не фанатик, не адепт, я вечно сомневающийся иронизирующий атеист-философ, которому иногда приходилось быть жестоким. И, как ни прискорбно в этом сознаваться, мной чаще двигали коммерческие, а отнюдь не космические интересы. А Якову Юрьевичу, по-видимому, было приятнее думать, что я работал для него из идеологических побуждений.

Николай Аристархович на секунду оторвался от дороги, его зрачки острыми буравчиками посверлили собеседника, не почувствовали лжи и отпустили.

Льнов расстегнул пуговицу под воротником, поворочал шеей:

— Душно… Остановитесь, пожалуйста, где-нибудь возле первой торговой точки, я себе выпить чего-нибудь возьму, сделайте одолжение.

— Конечно, Василий Михайлович, о чем речь… — машина притормозила.

— Я быстро. Буквально пару минут…

Тяжелой бабьей трусцой Льнов сбегал к ларьку, растопырив локти, стал возле окошка, считая в отражении стекла подтягивающихся к стоящей машине людей на мотоциклах.

Льнов выразительно порылся в карманах, достал кошелек и громко сказал:

— «Пшеничную», два «Жигулевских», любую минералку и пластиковые стаканчики, пожалуйста…

Он развернулся и пошел к машине, прижимая к груди четыре бутылки.

— Однако, вы закупились, — удивленно глянул Николай Аристархович. — А пиво зачем?

— Водочка хорошо им полируется. Не желаете?

— Помилуйте, Василий Михайлович, я же за рулем.

— Совсем из головы вылетело, — благодушно засмеялся Льнов. — Но водички минеральной-то выпьете?

— Не откажусь.

— Держите. Сами откроете? А я себе водки налью, — Льнов с хрустом свернул крышку.

10

— Подозреваю, я несколько вас разочаровал моей философией… — Льнов чуть отпил и погонял во рту алкоголь.

— Скорее наоборот, очаровали, — сказал после недолгого молчания Николай Аристархович, — будто с собой побеседовал. Довольно странное ощущение… Спасибо вам, Василий Михайлович.

— А себя, как говорится, не обманешь, — с раскаянием вздохнул Льнов, — приходится сознаваться,

— Интересно знать, в чем? — цепко насторожился Николай Аристархович.

— Я оружие прихватил с собой, там, в портфеле. Два пистолета и топор.

— В последнем кто бы сомневался, — Николай Аристархович сразу посерьезнел. — Я же так просил вас ничего не брать!

— Но, согласитесь, было бы еще страннее, если бы я вообще не взял с собой оружия, не так ли? Мы же раньше знакомы не были, — извиняющимся тоном пояснял Льнов. — Я в неизвестность шел…

— И жизнь собирались подороже продавать?

— Именно. Вы же сами понимаете…

— Как же вы подводите меня! — Николай Аристархович в раздражении хлопнул ладонями по рулю. — И что теперь? Назад возвращаться? — он глянул на часы, — так не успеем.

— Но я обязан был вам рассказать, — повинно вздохнул Льнов. — Поверьте, мне сейчас очень неловко…

— Я, конечно, очень ценю вашу откровенность, — с досадой продолжал Николай Аристархович. — Я-то извиняю вас. Но все дело в том, что этим поступком вы поставили свою жизнь под угрозу. Вы это понимаете? Куда прикажете портфель девать?

— В машине оставить? — неуверенно предложил Льнов.

— Исключено! Вы что думали, в моей персональной «Ауди» сидите? Это собственность организации. Как приедем, охранник отгонит машину в гараж, а потом есть шанс, что на ней же повезут домой княгиню. В любом случае машину проверят!

— Допустим, такой вариант: пока все мероприятие не кончится, подержите у себя. После отдадите.

Николай Аристархович задумался.

— Василий Михайлович, это, конечно, нечто неслыханное, но я соглашусь исключительно ради вас. Договорились. Теперь вы мой должник, помните, ибо этим поступком я, можно сказать, спасаю вам жизнь.

* * *

Машина, выехав за город, неслась по окружной, золотя фарами дорогу. Мотоциклетный эскорт заметно подтянулся. Льнов задумчиво крутил в пальцах пустой стаканчик:

— Уверяю, я действительно не имел к убийству священника ни малейшего отношения. Нельзя же из-за одной привязки к топору слишком хорошо думать о человеке! Так можно и до Раскольникова добраться!

Николай Аристархович засмеялся.

— А содержание записки чем объяснить прикажете?

— Тем, что Яков Юрьевич просто благодарил. После одного нашего спора он подверг критике часть своих взглядов на природу русского ведизма.

— Отчего же тогда «Меня» с заглавной буквы?

— Вы должны помнить, в последние свои годы Яков Юрьевич, одержимый идеей собственной значимости, писал о себе только с заглавной. Весь вопрос в ударении.

Николай Аристархович проницательно улыбнулся, погрозил пальцем.

— Я склонен думать, вы лукавите, но списываю это на ваше профессиональное стремление к конспирации. Впрочем, извольте, — не убивали так не убивали.

— Посмотрим, чем я смогу быть вам полезным, — Льнов подлил себе водки. — Расскажите мне вкратце суть. Я, конечно, в последние годы отошел от личного исполнения. У меня скорее агентство, я подбираю людей для определенных заданий…

— Не скромничайте, Василий Михайлович, — всплеснул ресницами Николай Аристархович. — Впрочем, если вас интересует моральная сторона дела, то миссия у вас самая благородная. Мы просим о защите. Речь идет об убийствах, совершенных одним или двумя людьми. Всю, к сожалению, немногочисленную, информацию я сегодня же предоставлю вам в моем кабинете. У нас будет немного времени, ознакомитесь, — он коротко оглядел Льнова, — заодно и одежду подходящую вам подберем.

— Черный балахон? — хмыкнул Льнов.

— Так положено. Я тоже переоденусь и обувь сменю.

— Вот что значит — родственные души! — отставив ногу, растерянно заметил Льнов.

— Удивительно, — покосившись вниз, подтвердил Николай Аристархович, — даже фасон похож, — он засмеялся. — Впрочем, мы отвлеклись, я продолжаю. Наша организация довольно разветвлена, мы имеем множество филиалов. Именно они подверглись нападению. Убиты наши коллеги. Характер убийств религиозный либо искусно маскирован под него. Неизменное орудие — колющий предмет — стилет, по всей видимости. На месте преступления остаются полужидкие бумажные комки, пропитанные кровью. В тканях также обнаружились частички бумаги — возможно, из ритуальных соображений раны затыкались. Мы, поначалу, предположили, что убийцы использовали Библию или другие культовые христианские книги. По слипшимся строчкам, конечно, сложно что-то опознать. Вроде из Пастернака, так что версия с ритуальными мотивами не оправдалась. Да… Попытки выяснить своими силами чьих это рук дело были малоуспешны. Предположительно, следующий удар может быть нанесен по нам. Мы располагаем довольно мощной системой охраны, но вы как профессионал понимаете, это не всегда эффективно. Хотелось, чтобы вы избавили нас от этой угрозы.

— Почему бы вам не воспользоваться помощью темных сил? — Льнов осушил стаканчик.

— Не иронизируйте, — Николай Аристархович недовольно поиграл налитыми щеками, — именно сегодня состоится так называемый ритуал уничтожения.

— И вы верите в успех?

— Несомненно.

— Тогда зачем вам я?

— Я думаю, это не помешает. Тем более, вдруг именно вы и окажетесь тем оружием, о котором сегодня будет испрошено. И умерьте ваш скептицизм, забудьте о Якове Юрьевиче. Княгиня — это совершенно другое.

— Да я не спорю, — Льнов поискал глазами, обо что бы откупорить «Жигулевское».

Николай Аристархович протянул зажигалку, лукаво осведомился:

— Тем не менее вы нервничаете, не так ли, Василий Михайлович?

— С чего вы решили? — спросил Льнов.

— Много алкоголя…

Льнов подцепил пробку краешком зажигалки, торопливо отпил, так что пиво вспенилось и потекло по бутылке на коврик. Льнов стряхнул с руки капли.

— Ах, черт, извините… С чего вы решили, что я нервничаю? Просто не по себе.

— Ерунда, — загадочно улыбнулся Николай Аристархович, — но меня это, Василий Михайлович, не удивляет. Не все так просто, уверен, сегодняшняя ночь окончательно поколеблет ваши взгляды. Княгиня — удивительный человек.

Льнов насмешливо поднял бровь. Николай Аристархович нахмурился и произнес, членя фразы на значительные паузы:

— И повторюсь. Оставьте любую иронию, она допустима сугубо между нами. Люди, окружающие княгиню, ей фанатично преданы. Одно ваше скептическое замечание, улыбка — и даже ваш опыт не спасет вас. И главное, я буду бессилен что-либо изменить, помочь. Мне останется только с напускным суровым видом, хоть и страдая в душе, смотреть, как вы мучительно умираете…

11

— Вот и добрались, — Николай Аристархович посигналил у проходной. Ворота отъехали в сторону. За похожими на огородные парники цехами высились широкие жерла труб.

— Что тут было раньше? — спросил Льнов.

— Предполагался какой-то химический комбинат. В свое время строительство было заморожено, потом и вовсе прекратилось, — он успокаивающе помахал рукой охране на проходной. — Выходите, Василий Михайлович.

— А вы?

— Меня проверять не нужно, — усмехнулся Николай Аристархович.

— На заднем сиденье еще бутылка «Жигулевского» осталась, — чуть разлезшимся пьяноватым голосом шепнул Льнов. С водкой он не расставался. — Возьмите, потом допьем и все обсудим.

— Да вы и так хороши, куда больше… — Николай Аристархович с мягким недовольством покачал головой. — Хватит, что я для вас это одолжение с портфелем делаю…

Он глянул на подъехавший мотоциклетный эскорт. Вдруг какая-то догадка затуманила его взгляд жестокостью.

— Для вас вход на территорию комбината лежит через проходную. Очень надеюсь, вы мне все оружие передали, потому что новых признаний я не приму. В любом случае моя совесть чиста, я предупреждал вас. Сначала вы решили меня обмануть. Потом, не известно по каким причинам, сознались. Я вам поверил. А теперь мне будет интересно проверить цену вашей искренности. Идите…

Льнов зашел в помещение проходной. Обустройство несколько напоминало терминал в аэропорту. Охранники почтительно кивнули появившемуся с обратной стороны Николаю Аристарховичу с льновским портфелем в руке.

Первый охранник подошел ко Льнову, провел вдоль одежды детектором металла. Прибор пискнул. Льнов вытащил из кармана ключи. Звук не повторился.

— Теперь здесь пройдите, — пригласил второй.

Льнов прошел через контрольный тамбур.

— Чистый, — сказал охранник.

— Вот и хорошо, — ледяной взгляд Николая Аристарховича сразу оттаял. Он открыл дверь во двор комбината. — Я ужасно рад, что все в порядке. А сейчас, милости просим.

12

Небыстрым шагом Николай Аристархович направлялся к двухэтажному зданию. Льнов шел сзади, удивленно озираясь по сторонам.

— Тут у вас футуризм во всей красе!

На секунду задержался у стенда с неожиданной надписью «Экологический фонд имени Е. И. Рерих».

— Это мы, — Николай Аристархович улыбнулся, — наше светское имя… Сам комбинат так и не был достроен. Только этот административный корпус. Но нам его с избытком хватает. Здесь у нас офисы, конференцзал, склад и типография. Вот запустили недавно серию книг «Родник живой духовности». Кстати, государственный заказ для средних школ. Ошо, Гурджиев. А в одном из цехов, который в свое время таки успели застеклить, мы устроили музей экологии с соответствующими экспонатами. Ерунда всякая, что оставалось из прежнего оборудования, то и поставили, для устрашения. Теперь учеников приводят посмотреть, при помощи чего, так сказать, в свое время губили окружающую среду. Там иногда и выставки устраиваются.

— Мрачновато здесь. Только нетопыри не летают, — крутил головой Льнов.

— У вас просто воображение разыгралось… — хмыкнул Николай Аристархович, глянул на часы. — Ах ты, времени уже почти нет. Давайте быстрее. Потом осмотритесь. Вам кое-что поинтереснее предстоит увидеть. И еще переодеться надо.

Зашли в помещение. Николай Аристархович тяжелой припрыжкой рванул вверх по ступеням и остановился перед дверью, доставая ключи.

— Давайте, я пока портфель подержу, — предложил Льнов, — все равно никто не видит.

— Тяжелый, зараза, — согласился Николай Аристархович, передавая портфель. — Ну, готовьтесь… В черном-пречерном доме была черная-пречерная комната, в этой черной-пречерной комнате… Ап! — Он открыл дверь и включил свет.

Больничную белизну и стерильность помещения скрашивали несколько репродукций Рериха, фотографии с видами Алтая и портрет пучеглазой тетки, под которым стоял высокий индийский барабан.

— А вы что ждали? — засмеялся Николай Аристархович. — Козлиный череп на стене? Нет, здесь мы принимаем официальных гостей, городскую администрацию. И пугать их не намерены.

— А это кто на стене? Крупская, что ли?

— Очень смешно. Это Елена Петровна Блаватская… Кстати, у меня для вас небольшой подарок припасен, — Николай Аристархович подошел к полкам с документацией. — Вот, возьмите. Все, что нашлось о вас у Якова Юрьевича. Мне это не нужно, а вам будет интересно. Забирайте и делайте с этим что вздумается. Хотите, в мемуарах своих используйте, хотите, сожгите… — Николай Аристархович, отдав папку, вытащил из-под стола черные туфли и стал переобуваться.

— Спасибо, — Льнов пробежал глазами несколько листов и положил папку в портфель. — Давайте тогда уж и по вашему делу материалы, чтобы у меня сразу все было.

— Сейчас, — как из мешка отозвался Николай Аристархович, отчаянно барахтаясь в черных недрах сутаны. Наконец, голова его вынырнула, он встал, и тяжелая ткань упала к ногам.

— Вот, — склонившись над бюро, он выкатил ящик, достал пластиковый файл, — тут все протоколы милицейских мудрецов и свидетельства очевидцев. Немного, — он задвинул ящик. — Помните, что после ритуала с вами еще будет говорить княгиня, и уже от нее вы получите более ценную информацию… Теперь вам надо что-нибудь из одежды подыскать. Пойдемте.

Вторая дверь из кабинета вела в небольшой зал на несколько десятков кресел, сцепленных как в кинотеатре. На сцене стояли трибуна и пианино.

— У нас недавно дипломы магистров биоэнерготерапии выдавали, — скрытый кулисами, кричал Николай Аристархович, — остались мантии, правда, темно-фиолетовые, но это никто не заметит. Одна, я думаю, вам точно подошла бы. Дверь пошире откройте, не вижу выключателя. Ага, нашел…

Где-то за сценой зажегся свет. Николай Аристархович вернулся.

— Вот, самая большая. Меряйте, должна подойти.

Льнов набросил мантию на плечи, завязал тесемки.

— Коротковата. Буквально пары сантиметров не хватает, — Николай Аристархович присел на корточки. — Тут запас должен быть, — он отогнул краешек мантии. — Точно. И на живую нитку прихвачено… — Быстрыми движениями отпорол подвернутую ткань, выправил. — Пройдитесь теперь… Складка чуть видна — отвисится. — Он глянул на часы. — Пора. Николай Аристархович набросил на голову капюшон и сделался зловещим. Напоследок он украсился массивной пентаграммой, а Льнову дал крестик на булавочной иголке. — Вот так и цепляйте, ножками вверх…

— Странная символика, — сказал Льнов. — Насколько мне известно, апостол Петр, по его собственной просьбе, был распят вниз головой, ибо не считал себя достойным умереть как Иисус…

— Не умничайте, Василий Михайлович. Так принято… Ой, криво прицепили. Он у вас будто из крутого виража выходит.

13

Николай Аристархович и Льнов прошли во двор, обогнули двухэтажный корпус. За ним находилось сооружение, напоминающее врытую в землю субмарину, с приваренной сбоку лестницей.

— Теперь наверх, — сказал Николай Аристархович. Ухватился за поручень. — Портфель подержите, с ним лезть неудобно.

— А почему вы его в сейфе не заперли?

— Это не мой личный сейф. Кроме меня, ключи еще у нескольких человек. Не стоит рисковать… — Николай Аристархович, покряхтывая, взбирался на верхний мостик. — Скорее всего, после ритуала мы перейдем в приемную княгини и нам уже не удастся вернуться в кабинет. Утром должны отвозить деньги, если мой коллега ваш портфель в сейфе обнаружит, мне придется отвечать на некоторые вопросы… Видите, как я рискую из-за вашего легкомыслия.

— Я вам очень благодарен, — сказал снизу Льнов.

Николай Аристархович оперся телом о металлическую оградку мостика. — Свои люди, сочтемся. Так спокойнее, если портфель все время со мной будет. — Он свесился, вытянув руку. — Давайте его сюда.

Льнов передал портфель и быстро поднялся по лестнице.

— Вам что, теперь весь ритуал с ним стоять придется?

— Да, Василий Михайлович, земной вам поклон, — Николай Аристархович засмеялся, — удружили! А вы думаете, почему мы с вами здесь? Это, так сказать, черный ход. Но там есть одно место, где портфель можно спрятать. Только не обессудьте, пистолетов своих вы больше не увидите.

— Куда же вы их спрячете?

— После ритуала, когда все уйдут, в колодец сброшу, и дело с концом. Обратно мы другим путем пойдем, и тогда могут поинтересоваться, что это у меня за портфель такой интересный…

Николай Аристархович открыл люк:

— Добро пожаловать в нашу святая святых…

* * *

Над головой Льнова клацнула защелка люка. Николай Аристархович пошарил по стенке. Небольшой плафон осветил тесное помещение, похожее на рубку. Николай Аристархович откуда-то вытащил две длинных свечи. Чиркнув кремнем зажигалки, передал одну свечу Льнову и двинулся через овальный в заклепках лаз.

— Здесь осторожнее, голову пригните, — сказал Николай Аристархович.

Фитиль черной свечи коптил, отбрасывая на стену паучью тень. В этой средневековой увертюре подземелий и сутан современный портфель звучал нелепым историческим диссонансом.

— Почему тоннель такой низкий? — спросил Льнов.

— Это труба — сток для отходов. Система подземных коммуникаций была построена, но в эксплуатацию не запущена, разумеется. То, куда мы вначале спустились, был резервуар, один из многих. От них стоки ведут в отстойники. Их мы используем для своих ритуалов. Они очень удобны: хорошая акустика, заодно и звукоизоляция, отсутствие природного света и вмещают одновременно человек шестьдесят…

— Где, кстати, остальные участники?

— Сейчас появятся. Вы прислушайтесь.

Из ближнего стока донеслось подземное хоровое пение. Показались люди в черном. Каждый нес длинную свечу.

— Если бы вы меня с самого начала послушали и не брали свой дурацкий портфель, — прошептал Николай Аристархович, — могли бы стоять возле алтаря. Теперь нам лучше пропустить всех вперед, а самим оставаться здесь, — он указал на небольшую нишу. — Обождем, пока остальные пройдут.

Место оказалось подобием перекрестка. Многоголосье ширилось. Сразу из нескольких стоков выходили новоприбывшие, гудящие без слов мрачный готический хорал.

— Впечатляет? — спросил Николай Аристархович.

— Да… — Льнов ошеломленным взглядом проводил черную колонну, вытащил припрятанную водку и поднес бутылку ко рту.

— Спрячьте немедленно! — тихо зашипел Николай Аристархович. — Нельзя же так.

— Не знаю, что со мной, — запинаясь произнес Льнов, — сердце колотится, руки дрожат. Я чуть-чуть…

— Проняло? — с некоторым злорадством спросил Николай Аристархович. — Что я вам говорил? А вы ехидничали… Ну, пойдемте уже, — закончил он снисходительно.

Послышались удары колокола. После девятого невидимое старушечье горло надтреснуто выкрикнуло длинное шипящее слово, подхваченное близкой толпой.

14

Льнов и Николай Аристархович подошли к входу. Провал отстойника уходил вниз, как дно театра. Глубокий партер пестрел оранжевыми огоньками над черными барханами клобуков.

— Давайте здесь останемся, — попросил Льнов, ловя рукав Николая Аристарховича. — Отсюда хорошо видно. Как с балкона.

— Как вам угодно, — сочувственно сказал Николай Аристархович.

На дальней стене размахом метровых лучей пылала искусственным отраженным огнем перевернутая пентаграмма с заключенным в ней выпуклым рогатым черепом. Под звездой находилось похожее на могильную плиту возвышение. Рядом стояла фигура в черном. Из-под капюшона выбивались длинные седые пряди.

— Она? — бездыханным шепотом спросил Льнов.

— Да, — так же тихо ответил Николай Аристархович.

Княгиня установила на плите белую свечу и зажгла ее от черной, которую, как и все собравшиеся, держала в руке.

— Почему белая? — спросил Льнов.

— Пергамент, на котором написаны проклятия, сжигается в пламени белой свечи — он лежит справа.

Возле княгини появилась вторая фигура.

— Узнаете? — толкнул локтем Николай Аристархович. — Ваша знакомая…

Девушка сбросила черную накидку и легла на каменную плиту.

— Что с ней сделают? Убьют?

— Нет. Обнаженная женщина исполняет роль алтаря. Теперь тише, слушайте.

Старуха выкрикивала слова, полные надрывных кашляющих слогов.

— Что она говорит?

— Примерно следующее. Во имя правителя земли, царя мира сего призываю силы тьмы поделиться своей мощью. Отворите врата ада, выйдите из пропасти, дабы приветствовать меня как вашу сестру и друга, дайте мне милости, о которых прошу! Всеми богами бездны я заклинаю, выйдите же и отзовитесь на ваши имена, сделав явью мои желания! Сейчас будут перечисляться имена…

— Николай Аристархович, — зашептал через минуту Льнов, — я помню, в школах на утренниках бывало подобное…

— Что? Не понимаю вас!

Льнов полубезумно смотрел на Николая Аристарховича:

— Знаете, в школе в актовом зале гасили свет, и голос будто вызывал мертвых молодогвардейцев: «Вспомним их поименно», — а потом перечислял: «Олег Кошевой, Ульяна Громова…»

— Замолчите! Совсем ополоумели?

— Нет, просто вспомнилось… Или они сами себя объявляли, — опять забормотал Льнов. «Это говорим мы, мертвые. Я — Зоя Космодемьянская…» Тоже очень не по себе становилось…

— Возьмите себя в руки, прошу вас! Лучше уже пейте, но молчите…

В руке княгини блеснул металл длинного клинка. Поворачиваясь против часовой стрелки, она будто проткнула четыре стороны света: — Сатана! Люцифер! Белиал! Левиафан!

15

Круглая фляга, пролетев над толпой, ударилась о каменный луч пентаграммы рядом с головой княгини, расплескивая огненную жидкость. Старуха вспыхнула и завыла. К вою ее подмешивались крики лежащей на плите девушки, так как часть жидкости вылилась ей на грудь, живот и лобок. Коптящее пламя прыгало, она вопила, размазывая его как мазь по всему телу, скатилась с возвышения, и огонь объял ее всю.

Николай Аристархович повалился, задыхаясь и не чувствуя живота, а только раздирающую муку. Удар Льнова будто насквозь пробил ему желудок.

Льнов выхватывал из потайного костюма емкости и метал их в толпу, вспыхнувшую сначала из середины, потом с боков. С каждым броском возникали новые очаги огня. Воздух наполнился звериным стоном. Теперь все видели Льнова.

На полу корчился Николай Аристархович:

— Что… вы… делаете?

— Я? — переспросил Льнов. — Провожу обряд уничтожения!

Льнов склонился над портфелем. В руках у него появились пистолеты. Посыпались выстрелы. Бетонные своды отразили пули, и воздух наполнился осиным звоном рикошетов и стонами раненых. Свечное море смешалось. Толпа опомнилась и, подгоняемая жутким визгом княгини, рванула наверх.

Черные монахи на бегу выхватывали из-под ряс складные косы, открывали их лезвия. Льнов хладнокровно целился под капюшоны, помня, что у него ограниченный запас патронов, а озверевших противников не меньше семи десятков. Наступающие бесстрашно бежали по трупам, и оранжевый огонь пылающего пентакля кровавил металл их кос.

Пистолеты дернулись последний раз и замолкли. На бетонный пол выпали пустые обоймы. Льнов вытащил из портфеля запасные. Он успел вогнать обойму в пистолет, когда до него добрались первые враги. Огромный инок-сатанист метнул серп. Сверкающее острие просвистело рядом. Ревя от ярости, инок вскинул для удара кривое лезвие косы. Льнов несколько раз выстрелил, но огромное туловище врага, казалось, без вреда проглотило пули, коса рассекла пространство у самого лица Льнова. Упав на руку, он выстрелил в оскаленный рот. Пуля, вышибив иноку затылок, сорвала и капюшон, и Льнов успел увидеть запрокинутую голову с длинной копной черных волос в багровых струйках мозга.

Огромный ритуальный гвоздь, зажатый в кулаке второго подоспевшего монаха, вонзился в пол, прибив мантию.

— Как мертвого Бога! — с ненавистью крикнул монах, пытаясь достать Льнова вторым гвоздем.

Выстрелы отбросили монаха, кто-то ухватил Льнова за ногу, потянул, он почувствовал, как зубы разрывают ткань, кожу, добираясь до кости. Всадил несколько пуль в чью-то спину. Зубы отпустили.

Над Льновым нависла голова с перевернутым распятьем на колпаке. Враг взмахнул серпом, Льнов уклонился. В другой руке сверкнул крюк. Льнов перехватил его, воткнул в глаз подбежавшему монаху со вскинутыми гвоздями. Крюк пробил тому острием носовую перегородку, вышел из горла. Льнов рванул крюк, отрывая лицо от костей. Выстрелил в голову иноку. Подхватил портфель и побежал к тоннелю.

Раздалась мелкая семечная пальба. Николай Аристархович, блюя кровью, стрелял из маленького тупоносого пистолета. Льнов почувствовал, как одна пуля ткнулась в поясницу и увязла в волокнах бронежилета. Льнов выстрелил почти не целясь, Николай Аристархович болезненно охнул и выронил пистолет.

Пользуясь секундой, Льнов вставил вторую обойму и продолжал стрелять. Пули его решетили тела. Обойма в одном пистолете закончилась. Взяв топор в левую руку, Льнов вел огонь из правой.

Черные откатились назад.

Он увидел княгиню. Капюшон слетел с ее головы, обнажая лицо с пылающими участками кожи. Седые космы сгорели, остался оплавленный, точно у казненной куклы, розовый, в ожогах и пузырях череп.

Льнову вдруг показалось, что старуха как поднятый ветром клочок пепла по воздуху полетела к нему. Наваждение объяснилось тем, что люди княгини на руках несли ее к выходу.

* * *

Сморщенное уродливое лицо плавилось и капало, будто пластмасса. Княгиня тянула ко Льнову руку с клинком, на который был наколот пергамент с проклятием, выдохнула дымом горящего нутра:

— Именем того, чей стих — преисподняя, а каждое слово — язык пламени…

Поднесла пергамент к горящему лицу, и он вспыхнул.

Льнов примерился и бросил топор. Лезвие раскроило обугленное лицо напополам, погрузившись в мозг.

Руки, передававшие княгиню, поднесли уже мертвое тело ближе, Льнов ухватился за топорище, рванул, раскалывая изуродованную женскую голову. Монахи завыли.

Льнов стрелял почти в упор, и ошметки кожи с кровью брызгали по глазам, осколок чьего-то черепа оцарапал щеку. Пистолет умолк. Ошарашенные смертью княгини оставшиеся монахи почти не сопротивлялись. Льнов размахивал смертельным топором.

Он остановился, когда все противники были мертвы. Льнов подобрал пистолеты. Подошел к лежащему с бесстыдно задравшейся окровавленной сутаной Николаю Аристарховичу.

— Вы… — начал тот, отрыгнув кровавую желчь. — Будьте вы прокляты… — и зажмурился перед смертью. Льнов взмахнул топором.

* * *

От сутаны мертвого Николая Аристарховича Льнов оторвал изрядный кусок, затем подобрал косу, обломав о колено деревянную часть, намотал на нее тряпку. У пентакля еще пылали лужицы горючей жидкости. Факел достаточно освещал темные своды коридоров. Уже пряча топор в портфель, Льнов заметил, что на лезвие, как слизняк, прилепился чей-то мертвый холодный глаз.

16

У пересечения ходов Льнов свернул направо, через минуту оказался в резервуаре, подобном тому, в который он спустился с Николаем Аристарховичем. Льнов осторожно встал на несколько перекладин выше, приложил ухо к холодной поверхности люка и услышал многолюдный казарменный говор. Для встречи не было боеприпасов. Льнов принял решение уходить через другой резервуар.

Там надвинулась новая проблема. Люк никак не желал подниматься. По всей видимости, имелся какой-то механизм с секретом, открывающий его. Возиться не было времени. Льнов вернулся к перекрестку и свернул в третий тоннель.

Он пропустил поворот с виднеющейся приваренной лестницей и побежал дальше. Интуиция подсказывала, что найдется более подходящий выход. Вскоре потянуло тухлой канализационной вонью, захлюпала вода, и Льнов почувствовал, что ноги промокли.

Тоннель закончился, Льнов оказался в бетонном патрубке. Сверху стекал зловонный водопадик. Пахнуло влажной сыростью.

Льнов выбрался наверх, стараясь, чтобы вода не попадала на факел, но, питаемый горючей жидкостью, огонь только отшатывался.

Вдоль стен тянулись широкие ржавые трубы. Льнов ударил по трубе ногой, спугивая крысиные стаи, из нее выпала секция около метра длиной, и бурая смрадная масса обильно потекла на пол.

Льнов ускорил шаг. Открылся низкий, обросший фекальными полипами, коридор, в конце оказавшийся дном уходящего вертикально вверх колодца. Вместо лестницы в стену были вбиты скобы. Льнов полез, удерживая одной рукой портфель и факел.

Он оказался в новом тоннеле, освещенном уже лунным светом. Справа виднелась крупноячеистая решетка, перегораживающая сток. Льнов бросил факел в колодец, раздался всплеск. Льнов понял, что нижний коридор затопило.

Место, куда попал Льнов, было верхним ярусом канализации, по которому отходы поступали сразу в реку. Льнов разгреб крупный мусор, что нагнала за годы вода, несколько раз пнул решетку. Та долго не поддавалась, приваренная к железному обручу, опоясывающему сток. Наконец обруч сдвинулся и рухнул вниз.

Реки, собственно, уже не было, одно высохшее русло и поросший мутировавшей осокой скат. Он спрыгнул вниз и побежал вдоль берега к дороге. За рекой виднелись огни городской окраины. Льнов находился где-то в полукилометре от недостроенного комбината.

Льнов глянул на часы — весь путь занял не больше десяти минут. По его подсчетам, ритуал продолжался бы еще около часа. Потом охрана сообразит, что товарищам пора бы появиться из подземелья. Льнов достал мобильный.

17

Через полчаса ожидания показался «Фольксваген» Любченева.

— Извини, — сказал он, выходя из машины, — быстрее не получилось. Немного заблудился, там с направлением непонятно было, я в другую сторону свернул…

— Пока время терпит… Что принюхиваешься?

— Ничего, — по-детски засмеялся Любченев. — От тебя… от вас пахнет.

— Да… Пришлось тут через вековое дерьмо пробираться, — Льнов усмехнулся, стащил с себя мантию. — Так что и костюмчик сатанинский пригодился. Переодеться мне захватил?

— И чтоб помыться тоже, — Любченев протянул кусок мыла, достал небольшую пластиковую канистру. Льнов быстро скинул пропахшую канализацией одежду. — Ничего не забыл?

Любченев расторопно плеснул воды в подставленные ковшиком руки.

— Все как вы… ты просил: бидоны с горючим, бомбы, те которые помощнее, — четыре штуки, пистолет с глушителем, новый ящик и коробку, где подписано, что патроны с картечью…

— Молодец. Еще есть вода?

— Нет, я только одну канистру взял.

— Ладно, уже дома нормально отмоюсь, — Льнов вытерся полотенцем, натянул свежее белье, галифе и солдатские ботинки.

— Поехали, — Льнов сел в машину, придвинул к себе сумку и начал разбираться с оружием. Вытащил пистолет — итальянскую пятнадцатизарядную беретту, загнал обойму, прикрутил глушитель. На заднем сиденье подготовил части штуцера.

— Тормози, — скомандовал он Любченеву, когда машина поровнялась с невысоким забором из бетонных блоков. — Жди здесь. Увидишь, что ворота открываются, подъезжай…

18

Льнов неслышно перемахнул через стену. Ему вспомнились опасения Николая Аристарховича, и он подумал, что для обеспечения безопасности первым делом следовало бы убрать с территории комбината весь строительный хлам, позволяющий укрыться не то что одному человеку, а, по меньшей мере, взводу убийц.

Через десяток метров Льнов услышал шаги ночного дозора. Шли двое. Он подкараулил их, спрятавшись за проржавевший ковш экскаватора. То, что дозорный принял за шум, похожий на мгновенную утечку сжатого воздуха, была смерть его товарища. Второго звука он не услышал, рухнув с простреленной головой.

На входе было спокойно. Люди из сопроводительного эскорта, видимо, перебрались в другое место.

В освещенной проходной оставались три охранника. Спина первого удобно заслоняла дверной проем. Льнов выстрелил. Остальные вряд ли обратили внимание на негромкий хлопок, но лоб их собеседника вдруг вывалился как ящик из комода. Снова прозвучал слабый пистолетный выхлоп.

Льнов отбросил падающее тело, приставил глушитель к третьему:

— Как открыть ворота?

Человек указал кнопку на панели, нажал. Заработал электромотор.

— Теперь ложись лицом вниз, — сказал Льнов. Человек расторопно подчинился. Льнов выстрелил ему в затылок. Скрипнул разрываемый пулей воздух, голова глухо стукнула об пол и медленно протекла.

«Фольксваген» въехал во двор.

* * *

Льнов собрал штуцер, вложил в стволы два огромных патрона, восемь штук просто рассовал по карманам.

Прислушался — голоса доносились из цеха, похожего на оранжерею. Это был тот самый музей экологии с устрашающими экспонатами. За стеклом стояли агрегаты непонятного назначения, оплетенные трубами. Верхушка широкого перегонного бака, по-видимому, и являлась входом в резервуар.

Всего в цеху Льнов насчитал семнадцать человек. По счастью, расселись они довольно компактно, за одним столом. Обстановка была свободная. Льнов увидел на столе пивные жестянки. У тринадцати имелись помповые ружья, у четверых в ногах, прикладом вниз, стояли автоматы Калашникова. Этих Льнов выделил особо. Они выглядели как профессиональные наемники. В отличие от остальных эти четверо не отрастили длинных волос и не упаковали себя в кожу, а ограничились удобной камуфляжной амуницией. И пиво они тоже не потягивали. Появись Льнов из этого резервуара, ему бы не поздоровилось.

Он направил штуцер, нажал первый спусковой крючок и почти одновременно второй. Картечный вихрь вынес стекла в диаметре полутора метров, смел людей со стульев. Заухали тяжелые помпы, но стрелки ошиблись с направлением. Два заряда разорвали автоматчиков в клочья.

Льнов переломил ружье, выкинул гильзы, вставил патроны и поймал в прицел троих. Приклад снова дважды долбанул по плечу. Сдвоенный выстрел раскидал кровавые ошметки. Небольшая группа попыталась убежать. Грянул дуплет. Троим картечь разворотила спины, четвертый пробежал пару шагов и упал. Льнов перезарядил штуцер. Метнулись двое. Картечь из правого ствола разнесла головы на кровавые брызги.

Льнов увидел направленный на него ствол ружья и бросился на землю. Облако дроби пронеслось над ним. Льнов выстрелил. Заряд отбросил тело противника, в воздухе расчленяя на бесформенное мясо.

Где-то еще прятались трое. Одного он нашел почти сразу. Парень был жив. Сами выстрелы не задели его, но осколки стекла чудовищно располосовали лицо. От болевого шока он не кричал, а только тер вытекшие глаза, точно надеялся, что их временно залепило кровью. Последние двое валялись с обратной стороны цеха. Льнов нажал спусковой крючок, но выстрел раскидал уже мертвые тела.

Льнов вернулся к «Фольксвагену». Любченев закончил часть работы, прикрепив к каждому из трех бидонов по взрывному устройству. Льнов подхватил первый и побежал в административный корпус.

Вышиб дверь кабинета Николая Аристарховича, коротко скомандовал:

— Сейф!

Любченев достал из сумки железную банку, защипнул из нее какую-то массу, скатал колбаску, просунул в замочную скважину и, воткнув короткий запал, поджег.

Грохнуло. Из сейфа потянуло дымом. Льнов открыл дверцу с искореженными замками. Содержимое от взрыва не пострадало. В верхней секции лежали стопки долларов. Льнов переложил их в сумку. Бумаги мельком просмотрел и скинул на пол.

— Бидон ставим здесь, — сказал он Любченеву, — прикрепляй запальный шнур.

— На сколько минут? — спросил Любченев.

— Думаю, пятнадцать хватит.

— Хорошо, — Любченев примерился, щелкнул ножницами и заправил конец шнура в паз устройства, чиркнул спичкой. Шнур зашипел.

Они выбежали во двор. У машины Льнов подхватил второй бидон. В разгромленном цеху Льнов сразу кинулся к резервуару, взобрался наверх, открыл люк. Они спустились в коридор, по которому час назад уходил Льнов. Там уже появились крысы. Верхние коммуникации, видимо, затопило.

— Здесь, — остановился Льнов. Любченев быстро привел устройство в боевую готовность.

— Шнур на девять минут, — сказал Льнов.

На кончике запального шнура вспыхнул огонек.

— Стена рванет, — пояснил Льнов на обратном пути, — говном все затопит, и никаких следов.

Они выбрались снова в цех.

— Шнур на пять минут, — сказал Льнов, складывая мертвые тела в кучу.

— Готово, — повернул голову Любченев.

Льнов кивнул:

— Уходим.

Лежавших у забора мертвых охранников он быстро подтащил к проходной. Глянул на часы.

— Шнур — одна минута.

Любченев установил последнюю бомбу. Они вскочили в машину. В этот момент показался ослепший. Он шел не видя дороги, споткнулся и упал. Льнов подскочил к нему, вскинул на плечо. Раненый застонал. Льнов затолкнул его в машину.

«Фольксваген» отъехал на несколько сот метров и остановился. Вначале раздался подземный гул. Потом рвануло в корпусе, через несколько секунд почти одновременно — в цеху и на проходной.

Льнов с усмешкой поглядел на бывший комбинат, охваченный пламенем:

— Хорошо горит.

— Ацетон, бензин, алюминий, хозяйственное мыло, — равнодушно сказал Любченев.

— Теперь фонд имени Елены Ивановны Рерих можно с полным правом переименовать в «Огни большой Йоги».

Слепец застонал.

— Что с ним? — спросил Любченев. — Умрет?

— Нет, — сказал Льнов. — Просто выглядит херово, но раны не смертельны. Все поверхностные…

— В больницу его везти? — Любченев с сомнением посмотрел на Льнова.

— Оставим. Тут скоро и пожарные будут, и милиция, и «скорая», — он вынес бесчувственного парня и положил рядом с дорогой.

19

Черный «Вранглер» мягко покачивало на деревенских ухабах. Вот показался знакомый с детства плетень с узорчатой калиткой, еще больше покосившийся за прошедшую зиму.

Льнов прошел через непривычно пустой и тихий двор. Изба, второй год не обновляемая, ветшала. За ставней достал спрятанный ключ, открыл дверь.

— Это я, — громко произнес Льнов с порога.

В избе витал легкий фруктовый аромат. На печке лежала неподвижная бабушка.

— Вот приехал тебя навестить, — сказал Льнов, прикоснулся губами к сморщенной пергаментной щеке. — Соскучилась? Я тоже…

Прибрал стоящую на столе тарелку с нетронутой позеленевшей крупой, вынес на двор и высыпал. Затем сходил в сарай за топором и быстро нарубил щепы. Набрал в колодце воды. Вернувшись в избу, расторопно затопил печь и поставил вариться кашу.

Сам присел рядом и начал неторопливо рассказывать:

— У меня все хорошо, и дома, и на работе, сам здоров и родители не жалуются, кланяться велели тебе, извинялись, что сами приехать не смогли…

В избе потеплело. Из подогревшейся бабушки приятно запахло вишневыми опилками и ягодным сбором.

Льнов вытащил горшок, положил в глиняную миску дымной гречки, залил медом и поставил возле бабушкиной руки.

— Вот, покушай, и я с тобою.

Льнов взял ложку и начал есть из горшка и нахваливать:

— Ох и вкусная у тебя каша. Разве на газовой плите такую приготовить?

Он поднялся.

— Раз ты больше не хочешь кушать, я на стол тарелку поставлю. Устал немного, вот полежу на лавке часок-другой, подремлю, — Льнов улегся на широкую лавку, постелив старый тулуп.

Через несколько минут встал.

— Вот, бабушка, отдохнул, по деревне пройдусь, знакомых навещу, а потом к деду пойду, проведаю его…

* * *

Свидловка обезлюдела за последние пятнадцать лет на две трети. Кто помоложе был, переехали в город. Старики умерли. Заселенными оставалось лишь девять дворов.

Льнов заглянул к приятелю Ярославу. Ушел от него совсем мрачный. Ярослав говорил, едва ворочая пьяным языком: «Никто не верит, а я в Медвежьем омуте мостря видел. Мне говорят, что это сом был, а откуда там сому взяться?»

Вернувшись в избу, Льнов перебрал дедовы оружейные запасы. Древний ствол из дамаска по-прежнему впечатлял красотой выделки, но Льнов остановил выбор на обрезе противотанкового ружья, симоновской пятизарядке производства сорок второго года. Дед привез ее с войны, на тот случай, если старая пищаль вдруг выйдет из строя. Патрон с каленым сердечником казался Льнову надежней свинцовой круглой пули, пусть и большого калибра.

У Льнова не было опыта охоты на мостря — последнего застрелили больше семидесяти лет назад. Были только рассказы деда Мокара. Прапрадед Льнова вообще ходил на мостря с рогатиной и пищалью.

Льнов, кроме пятизарядки, прихватил двуствольный дробовый самопал. С рогатиной пришлось повозиться. Под крышей дед хранил древки. Наконечник на мостря отдельно лежал в сундуке — мощное обоюдоострое лезвие почти метровой длины подошло бы и для китового гарпуна.

С противотанковым ружьем на одном плече, с рогатиной — на другом Льнов ранним утром зашагал в лес. На поясе в кобуре был самопал, сбоку висел топор. В рюкзаке лежала свежая свиная требуха и мешок из бычьей шкуры.

Лес был тих и благостен. Льнов шел с детства знакомыми тропами. Пришлось лишь сделать небольшую остановку, чтобы подстрелить глухаря. Раненая птица ошалело колотила по земле крыльями. Ей уготовлялась роль приманки.

Льнов вышел к озеру. Ему показалось, что он уже чует горьковатый рыбий смрад, сопутствующий нечисти. Посадив глухаря в мешок из бычьей шкуры, Льнов прикрепил его к сплетенному из толстой лески шпагату, который обернул требухой. Заточенный глухарь всполошился. Забросив ожившую шкуру в воду неподалеку от берега, Льнов стал ждать, когда шум выманит мостря. Озерная гладь долго оставалась неподвижной.

Сжимая рогатину, Льнов высматривал дно. Наконец он увидел его, всплывающего как утопленник.

Почуяв опасность, глухарь отчаянно забился в шкуре. Мострь как омерзительный гигантский пупс подгреб к приманке и перевернулся на спину, чтобы удобнее подъедать снизу шкуру. Слизкое брюхо показалось на поверхности.

Льнов метнул рогатину. Бросок мощного оружия проткнул мостря насквозь и утащил на дно. Держа наготове топор, Льнов прыгнул с берега, погрузившись по пояс в воду.

Древко уходило через раздувшееся грязно-голубое брюхо в озерный песок. Черные внутренности разлезлись и трепыхались. Уродливый младенец с бульдожьими чертами был еще жив и тоже видел Льнова. Из зубастого рта вылетело несколько пузырей, мострь хлопал морщинистыми глазами. Маленькие, со сросшимися пальцами ладони и ступни шевелились как плавники.

Мострь обхватил древко ручками и стал подтягивать себя вверх. Голова его и туловище показались над водой, и вместо пузырей изо рта вырвался пронзительный яростный плач: «Буда!»

Рогатина надежно пригвоздила мостря к озерному дну.

Льнов выбрался на берег, установил ружье в нескольких метрах от мостря, приспособив вместо сошек древесную развилку.

Новое, непристрелянное оружие страшно подвело Льнова. Мощный патрон разорвал мостря в животе пополам и перебил древко — тварь освободилась.

Голову с разорванной грудью выкинуло на берег. Помогая себе ручками, синий урод спешил к воде. Льнов выстрелил из двух стволов самопала. Крупная дробь увязла в мостревой голове, но не развалила ее. Живучесть существа была поразительной. Увидев вновь целящегося Льнова, мострь взвыл свое «буда!» и плюхнулся в озеро.

Когда Льнов подбежал к берегу, мостря уже не было. Он исчез в песчаном дне. Кишки, нижняя часть живота с крошечными гениталиями мужской особи и кривыми жирными ножками плавала на поверхности.

Льнов выловил огрызок туловища. Достал из рюкзака склянку с бензином. Глядя на черный дым, исходящий от нечистого тела, Льнов заставил себя думать, что мострь все равно не оправится от такой раны и подохнет.

К вечеру Льнов добрался до скита. Досада, разъедавшая сердце после бесславной охоты на мостря, сразу исчезла, едва донесся низкий шум Устени. Льнов приблизился к гостеприимно распахнутым дверям скита, зашел внутрь и увидел дедушку Мокара.

Он выглядел так же, как и двенадцать лет назад, седовласый, бородатый, лежал в своей выгоревшей куртке и штанах, заправленных в тяжелые кирзовые сапоги. Ветер бормотал в старике тихие слова о рае.

Льнов присел рядом и почувствовал, как устал за последнее время. Опять вспомнился тот страшный путь с дедушкой на плечах, через лес…

Они пошли на охоту, и посреди дня дедушка вдруг лег на землю и сказал:

— Засыпаю я. Смертью. Не дотяну до хаты. А до Тригорьева скита идти ближе, неси меня туда. Видно, так и должно было случиться, раз я нашел его, чтобы мне в нем и лежать. Спеши, Васька, чтобы я раньше не уснул.

И Льнов, закинув дедушку на плечи, бежал без передыху несколько часов. Уложил его в ските. Дедушка некоторое время дышал, потом затих. Льнов напряженно вслушивался, когда же он оживет ветром, но дед лишь коченел и молчал. Когда Льнов с горечью осознал, что дедушка просто умер, произошло необычное.

Дедушка глубоко вздохнул и выдул слова: «Светлы лики, красной весны лучики… Синица нежная, голубое перышко небес… Лесной карась, золотой князь….»

Так появился говорящий мертвец — дед Мокар.

* * *

Льнов взял дедушку за руку, прижался к ней щекой. Так он просидел до вечера. Солнце уже опустилось за Устень, а Льнов в ласковой полудреме все слушал воздушные речи — то слова, то просто нежные гласные звуки.

Неслышно сменился ветер.

«И… и… и…» — стал неожиданно заикаться дедушка. Потом отчетливо сказал: «Падаль!»

Льнов вздрогнул и проснулся. Слово не было райским.

«И… и… и падаль!» — повторил мучительно дедушка. «И падаль! И.. и… и падали! И… падали… два башмачка! Падали два башмачка!» — закричал мертвец.

Льнов, не понимая, что происходит, вскочил, хватая обрез.

«Пастор!» — завывал во рту дедушки странный ветер. «Пастор Нак!»

Вихрь снаружи подул какой-то немыслимой свастикой, захлопывая все четыре двери одновременно.

Сквозняк оборвался. Дед Мокар замолк.

На глазах Льнова родные дедушкины черты исказились, стремительно высыхая. Через мгновение показался безликий, обтянутый желтой кожей череп.

Сухие кости ног переломились, и кирзовые сапоги грохнули подошвами об пол.

Часть II. Отцы

1

— Ну, кто, бля, утаил серебряную ложку? — дядя Коля как саблей замахнулся пиковой дамой.

— Ходи уже, бля, а не пизди! — недовольно сказал небритый сорокалетний Михалыч.

Юные Толик и Степа, играющие вдвоем на прикупе, посмотрели на сидящего рядом парня:

— Давай, Леха.

— Я свои две взятки по-любому возьму, — парень сбросил десятку.

— А я и не спорю, — рубанул по столу черным валетом дядя Коля, собирая последние козыри.

Парень подмигнул Михалычу:

— А ты, батя, влетишь на минус четыре.

— Он нарочно, гад, «Сталинград» загадал, — буркнул Михалыч.

Дядя Коля засмеялся, обнажая съеденное олово зубов.

К столику неслышно приблизился молодой человек. Он был одет в черный костюм и белую рубаху с галстуком, в руке сжимал толстую книгу.

— Здравствутье, ребьята, — сказал он с сильным акцентом и широко улыбнулся. — Всье в картишьки тужитьесь?

— На толчке тужатся, мудак, — грубо сказал Толик. — Русский язык сначала выучи! Карнеги хуев!

— Точно, — подхватил Степа. — Уебывай в свой Макдоналдс, говно американское!

— А что делают в картъишки? — подошедший продолжал улыбаться. — Мне очень интьйересно!

— А че вы с ним так? — тихо спросил Леха Михалыча.

— Он, пиздюк, часто здесь появляется. Буржуйский поп. К религии склоняет.

— Дуются в картишки, — ответил дядя Коля. — Но так уже не говорят.

Иностранец внимательно слушал и улыбался.

— Это плохо дутсья в картишки, аминь. Убиват козла тожьйе плохо.

— Забивать козла! Мудачина! — крикнул Толик.

— Аминь. Ви такие славние. Очень интьйересно, а верьйите ви в бога?

— Опять за свое, — вздохнул дядя Коля. Повернулся к Лехе. — Достал, бля. Каждую неделю приходит. Такое несет, за год не высрешь.

— Не, мы не верим в бога, — за всех ответил Степа.

— О, это опасно! Гореть в аду так больно, аминь! Если ви не против, я расскажу вам из Евангелие. Аминь или нет?

— Валяй… — сказал дядя Коля.

— На хуя? — скривился Михалыч. — Он теперь не отъебется.

Толик и Степа закивали.

— Да весело будет, — подмигнул Лехе дядя Коля.

— Давай уже! — разрешил Михалыч. — Только быстро.

— Ой, это так здорово, что ви согласни, аллилуйя! — обрадовался американец. — Боженка сейчас смотрит на вас и радуется, и рукой машет: «Хеллоу, люди!» И мы ему тоже: «Хеллоу, боженка!» — он нежно посмотрел на тучку и помахал ей рукой.

Толик и Степа заржали.

— Ну что за день милий сегодня! — американец закатил глаза. — Аллилуйя! Назовем из Евангелия. — Он задумался. — Как же там било… — Лицо его комично посерьезнело. — О!

Зима стояля,

Дуль ветер из степи.

Беби в вертепе померз, бедненький,

На склоне холма.

А коровка погревала его

Воздухом из рота,

И бичок тожьйе погреваль.

Фермери куртки отряхали от грязи,

Спат еще хотели.

И на утесе они стояли,

Подальше смотрели

И видели поле болшое,

В нем могилки и звездочки.

Палка в снегу торчаля.

А рядом, через форточку

Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Аминь!

Она горела как сено,

В стороне от неба и Бога,

Как будто ферму подожгли

И пожар на говне…

За столом расхохотались. Михалыч басом, Степа и Толя повыше. Дядя Коля вытер выступившие от смеха слезы: — Леха, слышь, и так каждый раз отмачивает…

— О, на фермах часто говно… — продолжал американец, — это нормално же длъя ферми. Целий космос волновался — аллилуйя, аллилуйя, Бог нас любит! — он начал мелодизировать и пританцовывать.

Он будто рассказывал с выражением сказку.

Все такое красное стало.

Три астролога спешили.

За ними шли верблюди с подарками

И мальеньки ослики.

Мечтали о музеях красивих,

И феях, и вольшебниках,

О ельках новогодньйих.

А так холодно било!

Но они думали и о всьех на свьете

Детках и мандаринках,

И всех яблочках, и золотих шарах.

Фермеры увидали животних и говорят:

— О, и ми пойдем. — И это было как чудо.

Аллилуйя, аллилуйя!

Им даже жарко стало,

К ним ангелы невидимие,

Потому что без туловиш,

Прилетьйели и босими ножками шли.

Фермеры смотрьят — следы,

А человеков не видно.

Собачки гав-гав.

Что за миляя история, аминь!

У камня утьро наступилё.

— How are you? — спросила Мария.

— Can I help you?

О, хай, ми — фермери и астрологи,

Ми подарки принесли и тебе,

И Джизус-беби. Аллилуя!

Сейчас вас похвалим.

Мария говорит:

— Спасибо,

Но ви фермери,

Надо же гигиенично,

Подожьдите на улице.

Они говорят:

— О да, конечно. —

А потом, грубие такие,

Ругаться начали.

Верблюды кричали,

А ослики их копитами били

Так весело, аллилуйя, аллилуйя!

Мария говорит астрологам:

— А ви входите в отверстие. —

Они зашли,

Видят, Джизус-беби спит в дубе,

В ротике осла и ноздрях бичка.

Вдруг кто-то…

Щас главное, слюшайте…

В темноте слева кто-то

Астролога отодвинул,

Тот оглянулся.

На пороге звезда Рождества в гости пришла,

Стоит и смотрит на Марию.

Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

Толя сполз от смеха на землю, Степа просто визжал. Дядя Коля утирал слезы, Михалыч отмахивался руками, пока не скинул со стола бутылку с водкой.

— Все, дурак, иди отсюда, — еле выдавил он. — Смотри, что из-за тебя вышло!

— О, Библия, это же очень увлекателно. Я хочью пригласит вас на проповьедь в сегоднья, у шесть часовь, — американец напряженно улыбался.

— Не, с нас хватит. — Дядя Коля посмотрел на Леху. — Вот такие у нас бывают концерты. Уссышься.

— А мне понравилось, — неуверенно произнес Леха.

Толя и Степа, приняв эти слова за шутку, прыснули.

— Я серьезно, — сказал Леха. — Ну, подумаешь, акцент у него. Не страшно. А история интересная.

— Ты че, шутишь? — вытаращился Михалыч.

— Не, кроме шуток. Я бы сходил на проповедь, — сказал вдруг Леха. — Не, правда, мужики, интересно.

— Ты че, Леха, охренел? — спросил дядя Коля. — Пьяный, что ли. Ты ж всего ни хуя выпил.

— Нормальный я… — он посмотрел на американца. — А где проповедь будет?

— Очьень недалеко, — с готовностью отозвался тот, — а ми можемь до этого много поговорьит о Боге.

Леха поднялся из-за стола.

— Ладно, мужики, спасибо за компанию, я пойду, наверное…

— Ты куда, бля! — вскочил дядя Коля. — Ну я, бля, не понимаю ничего! Леха, еб твою! — Жилистой рукой он ухватил миссионера за отворот пиджака. — Ах ты ж пиздло!

— Я на вас так не сержус. Так не сержус. Аминь! О, ми оба болшие грешники, но я спасйон, а ви нет! Будем же спасатьса вместе!

— Что ты, сука, мозги ходишь ебать людям! Сядь, Леш, тебе нехорошо, наверное! Что ты ему веришь!

— Вот здес пишут… — американец указал на Библию. — Так возлюбиль бог мир, что отдал сына своего единородненького… А читат надо — так возлюбиль бог Льеху — понимат надо! Аминь!

— Ты, пидор, не отвечай за него! Леша, ну скажи что-нибудь, бля!

Миссионер скромно потупился:

— Ах, что может бит прекраснее, когда молодой человек говорит: Господь — Пастер наш! Пастер наш!

— Ебло закрой! — всполошился и Михалыч. — Леха, ты присядь…

— Вот есть про двоих малтшиков, — миссионер обморочно закатил глаза. — Петья говориль: «Мне не нужьно Библию, я не понимаю, что там». А Серьежа знал, что Петья покрал в саду у старушки яблуки, и сказал: «Одно, безусловно, ти можешь понят в Библии — вороват нельзя». И Петье било стыдно, и он говорит: «Ой, Господ видит все, что я делаю, аминь!» — И миссионер перекрестил сидящих своей книжкой.

— Я хуею, — произнес, наконец, Толя, глядя, как Леха деревянной походкой удалялся вслед за американцем. — Уболтал его.

— Да, бля, — почесал дядя Коля седеющий, будто загаженный птицами, затылок. — Первый раз такое вижу. Нормальный же был парень. Что с ним случилось?

— Душа — потемки, — сказал Михалыч. — И сколько мы его знаем… Второй день.

— Я такое слышал, — мешал карты дядя Коля, — эти проповедники по-русски говорят, и сами они русские, а только из какой-то зловредности слова коверкают, хотят на настоящих американцев походить.

— Хуею… — шептал Толя, переглядываясь со Степой.

Леха шагал рядом с миссионером, то и дело тормоша его за плечо:

— Понимаешь, по жизни все вроде нормально. Зарабатываю достаточно. Квартира трехкомнатная, машина. А на сердце тоскливо.

— О, это да, — сочувственно кивал американец.

— Не знаю, что со мной сегодня произошло. Я родителям бы такого не рассказал, а тебе — пожалуйста, все раскрыл.

— У тебья были трудности и извращьенья. А теперь все будьет хорошо. У меня тоже были извращьенья, но я избавился.

— И, понимаешь, — продолжал Леха, — главное — одиночество, леденящее одиночество и страх. А душа чего-то запредельного просит.

— Ти страдаль. А тепер будет много знакомых. Тебя будут любьить. Ты полючишь вторую семью. Ми будем очень часто встречаться. Мне ти можешь доверит все. Ми твои извращьенья все вместе обсудим, и ты не будешь их хотеть, а только смеяться.

Они прошли мимо старых пятиэтажных клетчатых хрущевок, точно нарисованных в тетради, маленького асфальтированного стадиона и брошенного продуктового магазина с выбитыми стеклами.

— А девушки у вас есть? — застенчиво спросил Леха.

— О да, очень много. — Американец лукаво засмеялся. — То наши будто сьестри. Кроме проповеди, ми в обичние дни собираемся на вечьерю, сидим, пьем чай, музику слушаем. Читаем Библию. Очень весело.

* * *

— О, а это ми куда? — спросил американец, сворачивая за Лехой на уходящую в бесконечность гаражную аллею.

— Как ты говоришь, «вечеря»? — словно не услышал вопроса Леха. — Это что такое?

— В нашей церкви такое разделение. Самая маленькая ячейка називается «вечьеря». В ней не больше двенадцати человек. А во главе — староста вечерьи. Ти тоже попадьешь в такую, будешь общаться, узнавать много нового.

— А ты староста вечери?

— Нет, — улыбнулся миссионер. — Видишь? — он показал круглый значок на лацкане пиджака. — Написано: «Энтони Роше, староста сфери». Уже второй год.

— А «сфера», это как?

— Смотри. Двенадцат вечьерь составляют общину. Община уже арьендует зал длья воскресной проповьеди и собраний. Там ми собираем наши пожертвования. Двенадцать общин составльяют сферу. А двенадцать сфер — регион.

— Знаешь, Энтони, я тут немного денег скопил. На что потратить не знал. Я лучше вам отдам. Все лучше, чем какую-нибудь хуйню покупать.

— Ти такой славный. Честний. Редкость в мире. Сегодня счастливый для менья день! Толко не надо рюгаться, оґкей?

— Извини, вырвалось.

* * *

Леха свернул между гаражами, американец, помедлив, за ним.

— О, а это ми так вийдем на проспект Льюначарского?

— Конечно. Это просто короткий путь, — обернулся Леха. — Я спросить хочу. Вот у тебя в подчинении почти две тысячи, ты большой, можно сказать, начальник, а проповедуешь по дворам.

— Так полежено в нашей церкви. Кроме руководства сферой, общиной и вечьерей, я обьязан еще по улицам работать.

— А я могу попасть в твою вечерю?

Американец засмеялся.

— Да, если очень просишь. Но ти вскоре познакомишься со многими старостами. Они тожье очень хорошие, не хуже менья, они твои соотечественники… Ой, как здесь не прибрано и мусорно…

Изнанка гаражей граничила с захламленным полем, через которое вдаль уходил серебристый тоннель газопровода в клочьях стекловаты.

— А где проспект? — спросил американец.

— Энтони, я, знаешь, что подумал. Давай ко мне зайдем. Я в гости приятелей жду. Уверен, им очень интересно будет тебя послушать. Они точно к вам в церковь заходят вступить.

— О да, — с сомнением произнес американец, потом решился. — Хорошо, пойдьем. Но ти должен бил менья предупредит…

— И что самое, бля, интересное, иной раз думаешь, что бы ни отдал: машину, квартиру, — лишь бы хорошие люди рядом в жизни появились, — пресно сказал Леха, будто пробегал слова заученного текста. — Не поверишь. Как будто чего-то не хватало, а теперь хватает, ебать навстречу!

— О, не ругайся. Это так плехо, грех… А что ми дальше не идем? — он с беспокойством оглядел тупик кирпичных стен и гаражных ворот ржавого коричневого цвета, с огромным навесным замком, способным похоронить любую тайну. — А это ми где? — спросил американец.

— Стой и не пизди, — сказал Леха.

— Я обратно пойду, — американец рванулся.

Леха хлестким ударом свалил беглеца.

— О, я так прошу Господа простит тебья… — с ненавистью бормотал миссионер, роняя изо рта кровавые сгустки.

— Вот он, отец Сергий… — произнес Леха.

Миссионер, стоя на четвереньках, по-волчьи затравленно глянул в молодое, обрамленное светлой бородой, лицо подошедшего. Плащ его чуть распахнулся, открывая ризу и епитрахиль. Поверх ризы висел серебряный крест.

Миссионер явно не знал, какую тактику предпочесть. Злоба и страх попеременно сменялись на его лице маской лживого смирения.

Наконец он сказал:

— Я совсем на вас не сержус. Произешло мальенькое недоразумение…

— Как твое настоящее русское имя? — неожиданно спросил священник.

Миссионер не ответил, рыская дикими глазами по сторонам, пальцы его сжимали черный корешок Библии.

— Как давно тебе разрешили проповедовать с акцентом? — задал священник следующий вопрос.

Миссионер весь напрягся и задрожал.

— Я полностью записал его, отец, вот, послушай, — Леха достал из кармана плоский диктофон, щелкнул кнопкой. Пленка затрещала как сверчок, потом Леха нажал на воспроизведение.

Раздались мутировавшие акцентом строчки: «…Зима стояля, дуль ветер из степи. Беби в вертепе померз, бедненький. А коровка погревала его воздухом из рота, и бичок тожьйе погреваль…»

— Это у них такой канонический текст, — сказал Лехе священник. Потом посмотрел на миссионера. — Где искать старосту региона?

В этот момент американец вскочил и неожиданно нанес Лехе удар Библией в грудь. Для простой книги эффект оказался неожиданно сокрушительным.

Леха вскрикнул и отшатнулся. Миссионер кинулся на священника. Оба упали. В воздух взлетела рука с Библией, которую миссионер уже собрался обрушить на голову священника.

Но прежде чем Леха успел броситься на помощь, миссионер взвыл и, выронив Библию, опрокинулся на спину, тело его сотрясли эпилептические судороги. Конечности слабо вздрагивали, он выпученными глазами смотрел на свой живот, из которого торчала рукоять в черных прожилках, похожих на книжные строчки. На белом материале рубахи не обозначилось даже тонкого ободка из крови.

* * *

Миссионер пожелтел как мозоль и перестал дергаться. Рукоять, торчащая из его живота, размякла и сделалась бурой целлюлозной массой.

— Бездна свой гной в себя поглотила, — тихо произнес священник.

Леха поднял Библию и с удивлением воскликнул:

— Она железная, отец Сергий. Она даже не открывается… — он взвесил книгу в руке: — Тяжелая. Килограмма два. Он же ей убить тебя мог, за не хуй делать!

— Я копие наготове держал…

Леха с улыбкой поморщился:

— Кажется, этот пидор мне ребро сломал… А теперь куда, отец?

— Будем искать того, чье имя «регион»…

2

Детство запугало Сережу Цыбашева. Все представлялось ему одушевленным, и в этой способности жизни существовать везде и во всем он чувствовал непременную смерть. Замерший предмет казался от своей живой неподвижности еще более зловещим. Иногда заведомо умерший шкаф неожиданно возвращался с того света, и посмертная жизнь начинала проступать в нем сквозь трупные деревянные черты.

Мертвый шкаф не мог уже нести свои прежние обязанности, и безумием виделось, что в нем хранятся живые вещи живых людей. Воскресший шкаф лишался мебельных функций, ибо взамен старым пришли новые, потусторонние возможности и свойства, выяснять которые не хотелось.

Живое пугало Сережу смертью, мертвое пугало послесмертной жизнью. Эта способность незримо присутствовала в подкожной сути любой вещи. Жизнь и смерть существовали одновременно, преобладая по очереди.

Он боялся теней, складок одежды, если в них угадывались глаза и губы. Две произвольные серебристые точки из узора на обоях уже составляли взгляд, а поскольку стены пестрели бесчисленным множеством точек, они складывались в тысячи тайных взглядов, наблюдающих за ним. Из заискивающей боязни перед этими недолицами он дорисовывал им рты. Но вместо улыбающихся полумесяцев Цыбашев, не зная почему, рисовал перевернутые, угрюмые оскалы и перед сном, в отчаянии укрывшись с головой одеялом, подглядывал в щелочку за ожившей многоликой темнотой.

Страх не развил в нем жестокость. Наоборот, к пяти годам он достиг универсальной жалости, жалел небо и землю, листики на кустах и каждый предмет вообще, потому что в любом факте существования ему виделись чьи-то боль, страх и последующая смерть. Ветер, солнце, ночные облака представлялись ему живыми, очень страдающими существами.

Родители берегли его впечатлительный ум, и он рос лишенным детского общения. От одиночества он делил свое тело на две части: левую и правую. Левая сторона считалась хорошей, а правая — плохой. Сережа был правшой и жалел более ущербную левую половину, отождествлял ее с собой.

Он охотнее гулял в дождь, любил подходить к водосточным трубам, смотрел на струи воды и радовался, когда прикасался к ним. Занять его воображение могла веточка или горстка песку, которую он мог часами пересыпать из ладони в ладонь.

Тихий ребенок, он лишь изредка впадал в отчаяние от непрерывности страха и в тоске по мужеству надрывно плакал. После сам собой утешался, придумывая себе неподвижную игру, — представлял широкую и праздничную улицу, по краям которой возвышались многоэтажные дома, за окнами царило веселье, и в автобусах туда-сюда ездили известные артисты и члены правительства, виденные по телевизору.

* * *

Место, где жила семья Цыбашева, называлось Старые Дома. Район составляли дореволюционные пятиэтажки. Сами постройки были сделаны на совесть, но время износило их, вычернив когда-то красный кирпич. Там в квартирах не было обогревательных батарей, а стояли кафельные печи, переделанные под отопление современным газом. Вода нагревалась в чугунных титанах.

Цыбашеву повезло с добрыми родителями, но не с окружающим миром. При таком малярийном воображении он оказался в обществе людей одержимых и мрачных. Умственные настроения напоминали дух древней Иудеи, когда люди, принесшие Евангелие, умерли, оставив безбрежное поле для самых диких его интерпретаций. Ереси, замешенные на проповедях заезжих пятидесятников и баптистов, множились как плесень, рождались и гибли в один день, вместе со своими патриархами. Лишь на время их коротких триумфов дворы перенимали лжеучение, исступленно ему следовали, а потом свергали создателя или он сам исчезал.

Питательной средой, поставляющей юродивых, пророков и святых, стало жилищно-коммунальное хозяйство. Эти люди были, в большинстве своем, вторым поколением муромских, ярославских крестьян, бывших духоборов и странников. Подтравленные дедовским сектантством, они лениво опролетарились в водопроводчиков, дворников и кочегаров. В трухлявых дворах-колодцах самогон называли богородичным молоком, а крещение — небесной банькой.

Схема ересей бывала довольно однообразной. С перепою кто-нибудь провозглашал себя воплотившимся Саваофом и начинал странствия в пределах нескольких дворов. Укрепившись сотрудничеством с возлюбленным сыном Иисусом, он окружал себя двенадцатью апостолами и богородицей, утолявшей телесные нужды Саваофа, и часто сына Иисуса. Когда богородицу начинал мять, кроме Саваофа, кто-нибудь из апостолов, такой объявлялся Иудой.

Ереси не касались сложных и скучных вопросов первородного греха, искупления, дьявола или конца Света, ограничиваясь созданием новых ритуалов и предметов культа.

Один из лжеиисусов удалился в пустыню — заводскую свалку, там упал в грязь и, захлебнувшись, пролежал в ней несколько суток, пока твердь не высохла. В грязи остался отпечаток его лица и тела. Говорили, что эту грязевую плащаницу разобрали по частям лжеапостолы, упирая на ее целебные свойства.

Возле небольшой прачечной, пыхающей влажным преисподним паром, творилась другая история. Местный интеллигент-сатанист, бухгалтер Прилин, с дьявольской хитростью используя должность руководителя атеистического кружка, просвещал всех желающих: «Поповского бога зовут Христос. Скажешь, и как будто на гнилую ветку наступил — хруст один. Имя у бога высохшее, трухлявое, будто скелет. Жиды его убили, прибили к кресту, а потом ожившему трупу на кресте стали поклоняться. Он написал законы, мучающие и живых и мертвых, а попы заставляют людей жить по этим законам…»

* * *

Появляясь во дворе, Цыбашев снискал своей робостью и молчанием репутацию умника. Дворник Витя, в прошлом сам пророк, поощрял эту умственную склонность, громко поучая: «Думай, думай, малый, а то выгонишь все мысли, останешься с пустой башкой и подохнешь!»

И шестилетний Цыбашев лишался сна и немел в страхе на неделю.

Напугав как следует, Витя спускал штаны и садился срать в наметенную кучу мусора, приговаривая с куриными интонациями: «Свят, свят, свят». И одевался, не подтираясь: «Сами себя от нечистоты отделяем, заново из божьей говноглины лепимся, очищаемся от денных грехов. Так и Господь нас в час Страшного суда от греха испражнять придет». Это Витя называл «молитва на кишку».

Цыбашев часто смотрел, как Витя роется в мусорных баках, извлекая комки туалетной бумаги, кровавые клоки менструальной ваты и рассовывает по карманам.

«На, подержи в руке, — говорил он, протягивая Сереже найденные отходы. — Святое это, жертва за тебя принесенная, на себя всю грязь тела приняло…» Помойки, свалки, мусорные кучи неосознанно представлялись ему некими экологическими голгофами, принявшими муку нечистоты ради других мест.

Как многие дворники, Витя не мыл рук, признавая только огненное очищение. Он обливал руки бензином и поджигал его, а потом, до того как огонь начинал жечь кожу, тушил руки в песке. Продукты он тоже не мыл, предпочитая их опаливать, то есть питался жареным или запеченным на костре. Кучу мусора, в которую он уже нагадил и поджег, Витя называл гееной огненной, а исходящий дым — господним духом.

* * *

В шесть лет Цыбашев пережил сильное потрясение. Тогда во дворе вошла в моду ересь хлебничества. Основатель, электрик Мартынов, опирался в ереси на слова Иисуса: «Я есмь хлеб жизни. Хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет. Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира…»

Хлебники ходили по квартирам и попрошайничали. Милостыню они брали только хлебом и, получив его, тут же садились на пол, поедая в демонстративном смирении с земли.

Мартынов проповедовал следующее: «Через фрукт мы согрешили. Получаем же искупление через Хлеб, ибо он плоть и кровь божья. Хлеб есть Иисус Всему Голова. И есть надо только хлеб, а кто ест яблоки, тот грешит. Хлеб — азбука пищи. В раю человек был сыт и собой достаточен. Во грехе фруктовом человек оскорбил свой хлеб, отделился от Бога и получил в наказание голод, крест утробы нашей. И теперь должен добывать Бога в труде из земли. Голод, утоленный хлебом, есть голод духовный. Остальным же утоление — животное». После чего Мартынов вкушал с земли хлеб и топтал яблоки.

Сережа Цыбашев, и так боявшийся всего, стал бояться даже хлеба.

Знания Мартынов черпал из Библии, которую он никому, однако, не давал в руки. Кто-то из отступников тайно завладел текстом и с начальных же глав укрепился в новой ереси, основанной на словах первой книги Бытия: «И сказал Бог: вот Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; вам сие будет в пищу».

С вырванной страничкой отступник ходил по дворам, объясняя, что весь мир сотворен в пищу человеку, и потому любое поедание священно, а не только хлеба. Новохлебник говорил: «В пищеварении мы преобразуем малодуховные растения и мясных животных в питательные элементы души и этим вочеловечиваем их».

Выступления спровоцировали появление экстремистской фракции новохлебничества. Их пророк, инвалид ног Панкратов, утверждал, что всякая пища — есть Бог. У новой ереси оказались последователи, ибо людям надоело вкушать один хлеб, и многие стали истово поклоняться любому продукту питания, будь то колбаса или плавленый сырок. Гастрономы или продовольственные ларьки объявлялись Домами Бога.

Сам пророк Панкратов принял мученическую кончину, подавившись во сне зубным протезом. Но до этого он успел испугать Цыбашева. Огромный, седой и бородатый, он сидел во дворе, заправив под себя пустые штанины, и жадно поглощал пищевую милостыню. Завидев робкого Сережу, сказал: «Знаешь, почему покойник в гробу выгнивает до костей? Потому что его не кормят, и он объедает себя изнутри, чтобы не голодать. Вначале щеки, потом остальное…»

* * *

Сережа Цыбашев перестал есть. Участковый педиатр хитростью выпытал часть его страхов и посоветовал обратиться к детскому психиатру.

Потом отец сидел у Сережиной кровати, кормил сына с ложки манной размазней и проводил долгие философские терапии, частенько не отдавая отчета, что перед ним просто запуганный шестилетний ребенок: «Религия — это детство человеческого ума, нуждающегося в суровом родителе. У духовно взрослого человечества нет потребности в боге, ибо люди могут сами, сознательно, без необходимости высшего надзора, следовать законам добра…»

Охваченный мыслью, он вскакивал и начинал кружить по комнате как некая богословская бабочка: «Сложно ответить однозначно: есть ли творец? Он был и ушел. Возможно, даже не существовал. В любом случае, он прячется от людей. И не стоит преследовать его своей любовью, как навязчивые поклонники. Бог существует за пределами любой веры и совершенно в ней не нуждается. И самое интересное — вера не нуждается в том, чтобы Бог своим существованием оправдывал ее. Она тогда утратила бы свойства веры и стала бы фактом…»

Отец кидался к Сереже и собирал ложкой с его губ и подбородка вытекавшую как пена кашу: «Пусть мы умрем и, скорее всего, не воскреснем. Но уже в этом мне видится испытание… — он мечтательно улыбался. — Помнишь, мы читали „Незнайку в Солнечном городе“? Волшебная палочка давалась только за бескорыстные поступки. Бессмертие нельзя получить по расчету. Только тот, кто действует бескорыстно, заслуживает его…»

Отец грел свои тонкие дрожащие пальцы о растрескавшийся кафель печки: «Милосердие — единственное, что имеет ценность само по себе. Религия подменяет милосердие системой посмертного воздаяния. Наше советское общество отошло от религии, но число добрых поступков не уменьшилось, и само милосердие стало искренней от своей беспричинности. В религиозных костылях нуждаются только люди слабые, не имеющие сил совершать милосердные поступки бескорыстно…»

Сережа, погруженный в страх, выглядывал из него как из дупла, и видел в огненных отблесках лицо отца, присевшего у открытой печной заслонки: «Я тоже слабый человек. Но вот, что мне кажется. За всю историю человечества возникло множество различных религий, и для меня это сигнал того, что Бога просто невозможно заменить какой-то идеей, и уже одним этим он являет нам себя. Он там, где кончаются все идеи Бога, среди добрых работящих людей, живущих честной серединой бытия в неверующей вере…»

Потом отец начинал петь на колыбельный мотив:

Никого не будет в доме,

Кроме сумерек. Один

Зимний день в сквозном проеме

Незадернутых гардин.

Только белых мокрых комьев

Быстрый промельк маховой.

Только крыши, снег и, кроме

Крыш и снега, — никого…

Сереже делалось страшно, и он начинал плакать.

Отец обрывал «колыбельную», брал его на руки и, укачивая, выдумывал следующую доктрину: «Мироздание удивительно и гармонично. Весь мир — это один большой Бог. Он существует везде и все собой наполняет, во всем его дыхание, в каждой вещи. Вот твой любимый плюшевый пес, — он брал в руку ушастую игрушку, — в нем тоже образ Божий».

Сережа обнимал плюшевую собаку, успокаивался и начинал засыпать.

Отец придумывал очередную сказку: «Мы не замечаем Бога, потому что видим через него. Он прозрачный. Из стеклянного золота он сделал солнце и звезды…»

3

Страхи прекратили, однако, не отцовские беседы, а подступившая школа. Среди других детей впечатлительность Сережи пошла на убыль, но отец часто любил вспоминать о целебной силе вовремя сказанных слов.

Сережа Цыбашев последовательно получил от школы все защитные амулеты, уберегающие от нездоровой мистики: октябрятский значок, потом пионерский галстук и комсомольский билет. Он учился, не проявляя каких-либо склонностей, и после школы поступил в университет на филологическое отделение.

На первом курсе Цыбашев покрестился. То был почти конъюнктурный поступок. Тогда многие его знакомые крестились. Цыбашев шел в церковь не чтобы уверовать, а из любопытства, рассматривая крещение как вариант алкогольного опыта.

В одно зимнее утро он поехал в храм на окраине города. Приятель ждал его снаружи, где сидели сиреневого вида, похожие на скорченные баклажаны, побирушки.

Мероприятие было групповое, человек набилось не меньше дюжины: подростки, какие-то взрослые бабы, девушки и три младенца с родителями. Золоченый как жук батюшка вел обряд быстро. Купания в купели, разумеется, не было, просто обрызгали водой. Цыбашев пытался подглядывать за батюшкой, постоянно прислушиваясь к себе, происходят ли какие-нибудь духовные приходы.

После обряда Цыбашеву выдали маленький, будто листик клевера, крест на шнурке и удостоверение с церковной печатью, которое ему предлагалось самому заполнить. Крестных родителей у Цыбашева не было, и в крещении он остался сиротой.

Цыбашев вышел во двор, и приятель, хлопнув его по плечу, сказал: «Теперь ты чистый-пречистый», — что напомнило Цыбашеву о той самой «небесной баньке». Потом они купили в магазине бутылку «Агдама» и обмыли поступок. Таинство или не произошло, или осталось незамеченным.

В комиссионке Цыбашев купил серебряный крест и носил его напоказ. Он отрастил на голове длинные волосы и многозначительно молчал, когда с издевкой спрашивали, не собрался ли он поступать в семинарию. Потом мода на православие поутихла. Тогда он перестал носить крест.

С Евангелием Цыбашеву не повезло. Ему бесплатно достался какой-то западный перевод, распространявшийся протестантскими миссионерами. Там попадались строки типа: «И сказал он им: — Это мой бизнес, а не ваш бизнес». Такое нельзя было читать, и он куда-то забросил эту «гуманитарную помощь».

В университетском обществе стал популярен восток. Сперва Цыбашев посещал какое-то единоборство, но, утомленный проигрышами, оставил занятия.

У прилипчивых бритоголовых книгонош он купил «Бхагавадгиту», уже одним названием олицетворяющую мировую скуку индийского кинематографа. Вся книга была напета таким же комариным индийским зудом, который через некоторое время просто хотелось прихлопнуть руками.

Остались непонятыми и витиеватые суры ислама, и Коран занял свое место на книжной койке с чужим подслушанным диагнозом — эпилепсия, поблизости с Достоевским.

Потом начался буддизм. Цыбашев любил его циничное ненавистничество. Он сладострастно закидывал удочки с наживкой из трактата о тридцати двух частях тела, призывающего осознать мерзость каждого члена в отдельности и потом ужасаться уродству всего организма: «Волосы, кишки, желудок, экскременты, желчь, пищеварительные соки, гной, кровь, сало, жир, слезы, пот, слюна, сопли, суставная жидкость, урина…» — и иная глупая университетская плотва клевала на трупного философского червяка.

Часто, удовлетворившись без презерватива прямо в вагину, Цыбашев, в ответ на девичьи ахи, равнодушно говорил, жестикулируя сигаретой: «Мы колесованы сансарой. В мире страданий своими поступками мы поддерживаем существование нашей кармы. Чтобы соскочить с колеса, надо воздержаться от поступков. Их породили наши желания. Чтобы остановить страдания, надо перестать желать. Корень зла — наше неправильное представление о мире и о себе самом. Мы верим в свою реальность и реальность желаемого предмета, забывая, что только страдание существует, но нет страждущего».

Атеистический декаданс подлинного учения Гаутамы категорически отрицал переселенье душ — что не существует, переселяться не может. Личность не существовала ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Были лишь иллюзия души, временные имя, форма и пустота изначальная. После смерти то, что называло себя «Я», умирало безвозвратно. Вечно сказывались только последствия жизни.

Иными словами, лозунг «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» — был не буддистским, а «Дело Ленина живет в веках!» — вполне соответствовал классическим гаутамским канонам.

Религиозный максимализм Будды в своем всеотрицающем пафосе смыкался с материализмом. Не существовало плохих или хороших верований — все заблуждались одинаково. Духи, ангелы и демоны были призраками игры человеческого сознания. Люди сами творили своих божеств. Мыслеобраз, надутый психической энергией поклонения, постепенно отделялся от молящихся масс и обретал самостоятельную жизнь и силу.

Цыбашеву запомнилось высказывание одного английского полковника викторианской эпохи, большого знатока буддизма, о том, что он ни за что не отправился бы в разведку с истинным буддистом. Полковник вспоминал забавный случай. Ночью к спящему лагерю подкрались повстанцы, но дозорный-индус и не подумал поднимать тревогу и, скрытый деревьями, равнодушно взирал, как вырезают солдат. При этом он и не собирался сбежать, был задержан подоспевшим военным отрядом и отдан под суд трибунала. Он сообщил, что судьи только в силу невежества обвиняют его. По его мнению, погибшие солдаты, в конечном счете, никогда не существовали, а он в тот момент был занят более важным делом созерцания пустоты. «Так, — заключал полковник, — буддийская терпимость при ближайшем рассмотрении оборачивается формой гипертрофированного безразличия. В буддизме нет ненависти, потому что некому и некого ненавидеть, впрочем, как некого и некому любить. Нет нужды в спорах являть истину, ибо нет как предмета спора, так и спорящих, а заодно и истины, вредной уже потому, что любые мысли и эмоции по ее поводу только утяжеляли бы карму».

Буддийская нирвана не была местом получения блаженства, или даже райским промежутком между воплощениями. Эта чистая пустота означала лишенное времени место, абсолютную форму небытия, в которой умирали насовсем. В этом она оказывалась пострашнее дантовской адовой кухни с фольклорными веселыми чертями, с удалой компанией грешников в котлах и на сковородках. Нирвана не была спасением, спасать было некого, сам же спаситель, вдруг поверив, что кого-то спас, являл еретическую веру в личность и лишался статуса спасителя.

Цыбашев искренне недоумевал, как можно быть буддистом серьезно. Этот ненаучный древний атеизм по мрачности ничем не отличался от оплеванного научного. Впрочем, разбросанные по книгам указатели мудрости как один смотрели на периферию индокитайской цивилизации, в сторону Шамбалы. Тибетский перевертыш буддизма радовал трусливый европейский дух обещанием новых воплощений. Это звучало приятнее христианских неутешительных прогнозов — «живем один раз, умираем, а потом Суд».

Записки этнографов создавали картину архаического магизма, вооруженного философскими терминами. Тибет верил в убийство на расстоянии заговоренным предметом и оживление трупов, способных потом выполнять приказы. У наиболее провинившихся отрезали голову и засушивали, чтобы лишить перевоплощения — это считалось высшим наказанием. Мясо и сало казненного употребляли для приготовления лекарств. В терапевтических целях катались в голом виде на трупных останках. Был туловищный скальп — тулум — содранная просоленная кожа, необходимая молитвенная принадлежность. Буддийская пустота сменилась пространством безграничного моря из человеческой и лошадиной крови, и в самой середине этого моря возвышалась четырехугольная медная гора, венчавшаяся солнцем и двумя трупами — конским и человеческим.

Свирепый Бог был трехглаз, краснолиц. Оскаленный рот обнажал четыре обезьяньих клыка. Голову его короновали пять человеческих черепов, он сжимал медный меч, внутренности врагов и кожаное знамя.

В мрачном ущелье среди зубастых ликов молился какой-нибудь особо духовный лама своим тибетским покровителям: Матери Красноликой, владычице жизни, имеющей для усмирения врагов ламства меч и гвоздь, и трехглазому клыкастому богу в короне из черепов, заклиная проткнуть ненавистных врагов гвоздями, перерубить мечами, пронзить стрелами, высосать у них сердца.

Этнографы, исследователи хребетных краев были бесстрастны в своих описаниях, выделяя равное число научных эмоций как для описания культа с его демонами, так и для дикого верблюда, лошади или медведя-пищухоеда. Но около этих российских генерал-майоров начиная с конца девятнадцатого века стали кружить другие личности, у которых описание зубастых идолов почему-то вызывало экзальтацию и ассоциировалось со вселенской мудростью. И эту Космическую Духовность, как просоленный тулум с тибетского плеча, они навязчиво предлагали дремучим христианским соплеменникам…

* * *

До пятого курса Цыбашев умудрялся не читать, а созерцать теософскую литературу, не утруждая себя мыслями, что первично: материя или разум; ставить ли в один иконостас христианскую Богородицу и Матерь Красноликую; насколько станцы книги Дзиан: «Но где была Дангма, когда Алайа Вселенной была в Парамартха, и Великое Колесо было Анупадака?» — выигрывают философичностью у примитивного текста Евангелия; лучше ли тибетская молитва христианского «Отче наш», обрывающегося в памяти на «Иже еси на Не-Бе-Си», схожим с названием радиостанции; и почему, с точки зрения твердолобого христианства, столь утешительная идея реинкарнации не просто неприемлема, а, наоборот, преступна: науськивания о других жизнях порождают безответственность, лишают возможности покаяния, обрекая на вечную муку…

Никого не было рядом с Цыбашевым. Отец периодически выныривал из своего омута полуверия, открывал сыновьи книги, пришептывал ламаистские советы: «Живи скромно. Не выбирай лучшего из того, что предлагается. Не делай ни малейшего усилия получить или избежать. Принимай, что выпадет на долю, богатство или бедность, похвалы или презрение. Не скорби, не раскаивайся, не предавайся сожалению, что бы ни произошло. Ничему не радуйся, не веселись и ничем не гордись». Соглашался: «Как все-таки умно».

Застигнутый за книгой, отец не дискутировал, а отчаянно нырял обратно в родной кисель милосердного неверия. Мать и две вдовые бабки с начала перестройки, выражаясь словами апостола Павла, «поклонились твари вместо творца», полюбив газетные гороскопы, и жили их однодневной мудростью.

4

Теософские жерла, поливающие грязью давно заброшенный им клеверный крестик, заставили Цыбашева вновь обратить на него более пристальное внимание как на предмет, способный вызывать столь сильные, пусть и негативные, эмоции.

Цыбашев не имел ничего против теософии, этой рожденной в девятнадцатом веке научной праматери мировых религий, вздорной, обиженной на весь свет феминистки, вещавшей, что все культы перессорились между собой, узурпировали первородство и, будучи мельчайшими осколками большого зеркала, содержали только жалкие крупицы правды.

Возможно, исходя из эзотерической теории божественной двуполости, у истоков русской теософии также стоял колосс-андрогин — мужеподобная Елена Блаватская, позже разделившаяся на семейную пару Рерихов: Николая-Художника и Елену Ярую. После ухода Мужеподобной из старого тела в новое они продолжили раскрытие основ гималайской Этики.

Основы ее были нехитрыми: покаяние невозможно; последствия любых поступков неотвратимы; Высший Разум не отпускает грехов, ибо это противоречит непреложному закону Кармы, чуждому беспределу христианского милосердия; в конце нынешней Манвантары, когда любое чувство, желание, мысль станут светоносными, искупившее само себя в тысяче воплощений человечество вступит в Пралайю, или Великую Ночь Брамы, и всему наступит «Полный Христос»…

Наследники Андрогина, в прошлых воплощениях — Леонардо да Винчи и Жанна д’Арк, Рерихи обладали радикальными прозрениями о православном опиуме, в борьбе с которым предлагались теософско-китайские методы тотального уничтожения, такие же ленинские, как знаменитая хроника с падающим колоколом.

Цыбашева умиляли оккультные грезы о трудовых гипнотических лагерях, где представители звероподобной расы отрабатывали бы карму, по смерти обретая возможность более удачного воплощения, ради высшей космической цели — рождения нового человечества. Нравились истории о первых расах-призраках, состоявших из уплотненного астрала, рассказы о лемурийцах, атлантах и арийцах и ожидаемой шестой расе, в первых гималайских ласточках которой видели себя мэтры Рерихи, посланцы Махатм.

Не случайно в двадцать шестом году Николай-Художник вез восторженное письмо, написанное небуддийским комсомольским слогом: «В Гималаях мы знаем совершаемое вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий… Вы принесли детям всю мощь космоса. Мы признали своевременность вашего движения и посылаем вам всю нашу помощь». Революция была с точки зрения Гималаев теософски-угодным делом.

Последователи мэтров писали, что православие, ставшее тормозом на пути науки и нравственности, как забор держало ум и душу человека в потемках, и Ленину было дано конкретное задание Махатм — уничтожить церковь. Говоря словами Ярой: «Когда колесница направлена ко благу, то возница не отвечает за раздавленных червей».

Забавно было представить Ильича на содержании у Гималаев, в роковом семнадцатом году, привезенном в пломбированном вагоне не из Швейцарии, а из Тибета.

Впрочем, в записях Художника встречался Царь Мира — Майтрейа — и некий таинственный храм, охраняемый монахом с черепом вместо лица, на котором живыми оставались только глаза и язык. Был чернокаменный гроб с мумией прежнего Майтрейи.

Царь Мира творил молитву, приближался к гробу, на крышке появлялись языки пламени, пробегали по стенам, сплетаясь в буквы таинственно алфавита. Из гроба струйками вились мысли бальзамированного мертвеца, и огненные буквы на стенах писали волю Бога. В этот миг Царем постигались все помыслы мира…

В этом контексте ленинский Мавзолей, построенный словно по образу и подобию тибетского храма, выглядел не таким уж бессмысленным.

* * *

Кроме экстремистских манифестов и инодо-монгольских мифов, было философское обильное многотомье, с космогонией, антропогенезом, апологетикой, догматикой, экзегетикой и противоречивой теогонией. Все это претендовало на научность. Если же вопрос о достоверности сведений все-таки прижимал теософов к стенке, они со всей серьезностью заверяли, что материалы получены из самых авторитетных источников, современной науке пока не известных.

Христианское представление о Боге как о личности было в глазах теософии грубейшей ошибкой, унижающей божество, ибо личность несовершенна и смертна. Бог Мужеподобной был Вечным Дыханием, не обладающим ни самосознанием, ни волей. Ее последователи говорили о внеличностном Боге, который уже представал совокупностью Творцов, чьи сплотившиеся мозги назывались Разумом Вселенским. Совокупность личностей, то есть несовершенных и смертных единиц, давала в результате совершенного, безличностного и бессмертного Бога. Так, один профессор на кафедре был несовершенен и смертен, но все десять профессоров кафедры были совершенны, бессмертны и безличностны.

Теософам приходилось довольно часто обращаться к Библии. Эта неудачная копия древнеиндийских Пуран с грехом пополам объединяла мировые легенды и аллегории. Насильственно приспособленные под историю еврейского народа, они наиболее подверглись искажениям в христианской интерпретации. Пророки и апостолы рассуждали о божественном как чукотские оленеводы о шоколаде. И теософам, с детства знающим как вкус всех духовно-кондитерских продуктов, так и названия ингредиентов, их составляющих, приходилось реабилитировать высказывания этих старательных, но, в общем-то, малообразованных людей до высот эзотерической мысли.

Библейская лестница Иакова была теософским прообразом вечной Эволюции. На ступеньку выше человека стояли Высшие Разумы, они же — Солнечные Предки, Великие Души, Махатмы, Манасы, Манасапутры, Сыны Света, Дхиан-Коганы, Христосы, Будды Сострадания. Они излучали в нижестоящее царство свои низшие принципы и энергии, невероятно высокие и светоносные по сравнению с человеческими, и тем духовно развивали его. Над Высшими Разумами также находились подошвы их божественных родителей, питавших своими низшими энергиями их царство. Под человеческими подошвами был животный мир.

Так, вся всемирная эволюция представала бесконечным воспитательным процессом низших энергий, эманирующих сверху вниз. «Низшее» хоть и звучало несколько непрезентабельно, не было Злом, потому что, по словам ярой половины Художника, Эволюция создала относительность всех понятий.

Древняя аллегория о падших ангелах рассказывала историю устремленных законом Вечной Эволюции и кармы Дхиан-Коганов (в иудо-христианских терминах — Архангелов), падших с Венеры, чтобы воплотиться на Земле в своих астральных двойников, в людей земли, пребывающих в животном состоянии.

Первородный грех оказывался искаженной церковью мировой аллегорией, ключей к которой у христианских отцов-то и не имелось. В теософии грехопадение не содержало греха. Наоборот, в древних символах оно объяснялось как пробуждение ума в человеке.

Рай приравнивался к состоянию блаженного животного безмыслия. Змий открывал перволюдям глаза, являясь символом Высших Предков, искушавших человека могуществом разума и его возможностями. И только не имеющие эзотерических ключей христиане исключали себя из мирового списка народов, поклонявшихся священному символу в личине змея или дракона. Мужеподобная рассуждала о мифическом драконе — Мастере оккультных наук — и приязненно поглядывала на китайцев, у который драконов было много.

Христиане, похитившие у евреев Библию, ничего не поняли из эзотерического учения — так говорила Мужеподобная. Они не отдавали отчета, что их крест — это символ древа и змия, а не орудие пытки, на котором умер знаменитый религиозный реформатор Палестины. С тем же успехом монархисты Франции восемнадцатого века могли носить на шее гильотину как символ, обезглавивший их любимого монарха.

Благоразумные еврейские первосвященники, знавшие частично эзотерическую символику, остерегались проклинать Люцифера — не в пример христианским, не подозревающим, что предают они анафеме космическое отражение Бога, проявленное в Материи.

Приводились слова Христа из откровения Иоанна Богослова: «Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя». Христос открытым текстом заявлял, что он и есть Люцифер. «Но кто сейчас слышит Христа?» — вздыхала теософия и в который раз поминала церковников, умеющих переворачивать истинный смысл сокровенного знания.

Только невежественное христианское богословие называло Люцифера или Дхиан-Когана, который выдает себя за Христа, просто — Антихристом…

5

Нежданный, приблизился диплом, и Цыбашев засел за работу о поэтах Серебряного века. Сбор материалов случайно подвел его к миру православной религиозной мысли. Вместо того чтобы выхватить пару необходимых цитат и продолжать работу, он по старой привычке увяз в текстах, незнакомых его книжному опыту.

Какая-то ссылка указала на некоего священника и его статью. Кафедральная библиотека такой статьи не содержала. Руководитель диплома посоветовал человека, у которого имелись редкие до— и послереволюционные издания христианских философов. Владельцем этой частной коллекции оказался бывший иерей катакомбной православной церкви…

* * *

Так уж вышло, что Цыбашев с детских лет напоминал неисправную печку, чадящую горючей мистикой. По счастью, дворовые религиозные потрясения так и не высекли ту роковую искру, которая разорвала бы ум Цыбашева, превратив в одного из многих ранних шизофреников. В его психике что-то само собой починилось, а за школьные и университетские годы он основательно проветрился. Позже Цыбашев считал, что путь, которым вел его Господь, всегда был необычайно логичным, и на определенном этапе катакомбный священник оказался целесообразнее официального, от патриаршей русской православной церкви.

6

На момент знакомства с Цыбашевым бывшему катакомбному священнику Григорию было восемьдесят лет. В раннем детстве он лишился родителей и рос в семье дяди, столичного протоиерея, в свое время прошедшего путь от студенчества к богословию, от богословия к священническому сану и затем к подвижнической деятельности.

Еще студентом физико-математического факультета Московского университета дядя познакомился с Павлом Флоренским и, увлеченный его примером, сам испытал духовный перелом, предпочел математической карьере православие, для чего поступил вслед за Флоренским в Московскую духовную академию. Окончив курс, он некоторое время преподавал на кафедре философии, потом принял рукоположение, не занимая приходской должности. Какое-то время писал для «Богословского вестника», где редактором являлся Флоренский.

После революции дядя принимал деятельное участие в организации работы Пастырских курсов и Богословского института — единственных в Петрограде после закрытия Академии центров православного обучения, много выступал с лекциями в открывшемся Доме ученых, где в контексте науки выступал на религиозные темы.

В двадцать седьмом году митрополит Сергий выпустил печально известную июльскую Декларацию о необходимости компромисса с советской властью ради сохранения церкви. Часть священников во главе с митрополитом Ленинградским Иосифом отвергла этот документ, довершив раскол церкви на «иосифлян» и «сергиан».

Дядя Григория, по всей видимости, принял бы участие в составлении ультиматума к митрополиту Сергию, происходившем на квартире протоиерея Феодора, с которым дядя был также знаком, но с двадцать шестого года дядя находился в заключении, откуда не вернулся.

Возможно, всю его семью постигла бы печальная участь, но через какие-то окольные ходатайства, вплоть до жены Горького (тут помог Павел Флоренский), тете, двум дядиным дочерям и шестнадцатилетнему Григорию позволили уехать в провинцию.

Григорий вырос в среде либерального столичного священства, философов и публицистов, чей авторитет был основным стержнем его натуры. Он мыслил тогда малыми личными категориями. Слова митрополита Сергия, что всякая власть от Бога, ибо нет пределов Всемогуществу Его, даже если бы и дошли до Григория, то не произвели бы должного впечатления. Гибли знакомые ему люди, всецело принадлежавшие той самой церкви, которая неожиданно благословила убийц.

Он не мог не примкнуть душой к гонимым иосифлянам и расколу. Собственно, речь тогда еще не шла о раскольничестве. Даже приезжавший в Ленинград увещевать иосифлян епископ Мануил, выступая в Троице-Измайловском соборе, старался избегать категоричных заявлений и говорил о временной смуте, сетуя, что в число иосифлян попали столь достойные священники.

Был закрыт храм Воскресения на Крови. В двадцать восьмом году из столицы выслали Флоренского. В тридцатом были расстреляны многие епископы и протоиереи. Митрополит Иосиф, епископ Сергий Нарвский были сосланы в концлагеря. К тридцатому году оставалась только одна иосифлянская церковь Тихвинской Божией Матери в Лесном.

Благодаря теткиным уговорам для конспирации Григорий пошел учиться в педагогический техникум, через два года закончил его и устроился работать в сельской школе учителем математики. Тетя и сестры оставались в городе. Григорий решил, что так будет лучше и безопаснее для его близких.

Деятельность Григория была тесно связана с запрещенным катакомбным священством, подпадающая под статью пятьдесят восьмую, подпункты десять, одиннадцать: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти, а равно и распространение или изготовление литературы того же содержания», — с возможностью сесть на десять лет.

В тридцать третьем, в год второго ареста Павла Флоренского, он был тайно рукоположен в священники. Обряд над ним свершал еще настоящий епископ. Это уже после Кочующего Собора иосифлян разрешалось епископу рукополагать епископа. Даже в Соловецких лагерях проводились хиротонии, и новоявленных епископов появилось много.

Тайные богослужения катакомбников, или, как они сами себя называли, истинно-православных, начались с двадцать восьмого года, происходили на квартирах, в подвалах, в помещениях больниц. Причащались священными дарами, сохраненными с досергиевских времен.

В деревнях было хуже. Крещение совершали повивальные бабки, а миропомазание иногда заменялось тем, что новорожденного мазали вазелином. Таинство елеосвящения упрощалось до того, что у постели больного ставилось блюдо с зерном, в которое помещали семь горящих свечей, умирающему давали выпить святой воды, и кто-нибудь из людей божьих молился о прощении грехов. В народе опять появились «Христы», «Богородицы» и пророки.

Потом началась война. Истинно православное духовенство поощряло дезертирство и уклонение от призыва, считая присягу служением Антихристу. Григорий же ушел на фронт.

Он провоевал до сорок четвертого. После тяжелого ранения демобилизовался и вернулся к семье. Тетя умерла, сестры работали на заводе. Григорий, окрепнув, решил продолжить учительскую деятельность, по-прежнему совмещая ее со священнической.

Катакомбные смотрели на бывшего фронтовика косо. И сам Григорий все больше разочаровывался — истинное православие точно уронили, и оно разлетелось на множество осколков, острых и опасных, с названиями, больше напоминающими недобитые банды: «климентьевцы», «матвеевцы», «мечевцы».

Перебравшись в город, Григорий начал посещать сергианские храмы как скромный незаметный прихожанин. Связи с катакомбниками еще сохранялись до шестидесятых годов, потом практически оборвались, Григорий лишь иногда писал статьи для религиозно-философского самиздата. Вернуться в официальную церковь в качестве священника он не хотел. От прежней жизни неизменной оставалась только дядина библиотека, примечательная уже тем, что на полках попадались книги Флоренского, Бердяева, Булгакова с дарственными надписями самих авторов.

Собственной семьи Григорий так и не завел. Младшая сестра еще в пятидесятых годах вышла замуж и уехала на Украину. Григорий жил вместе со второй сестрой, так и оставшейся старой девой.

Уже и некому было вспомнить о том, что учитель математики и ветеран войны когда-то вел жизнь тайного священника. В конце застойных семидесятых он вышел на пенсию. Через десять лет умерла сестра.

Больше восьми лет Григорий прожил один. Он стал свидетелем внезапного возрождения православия. Его это несказанно радовало. Он было принялся за религиозную публицистику, к нему стали захаживать университетские люди.

Потом неожиданно рухнула империя, и дальнейшая жизнь государственного четвертованного обрубка напомнила Григорию муки калек-«самоваров», с оторванными конечностями, виденных им в сорок четвертом в госпитале. Людям, новообращенным в православие, за каких-то пять лет прискучило быть христианами. Григория это не особенно удивляло. Подобное уже случалось в истории России. Ему были памятны дядины размышления о русской интеллигенции, склонной к гностическим рецидивам. Тогда, в двадцатых годах, советская власть своим отсекающим все и наотмашь скальпелем спонтанно устранила этот эзотерический нарыв. Теперь он снова гноился оккультным сознанием, целительством, шаманством, ведьмачеством, астрологией из всех информационных пор.

Григорий понимал, что и этот бурный всплеск язычества когда-нибудь уймется, а если нет — тоже не важно. Согласно Апокалипсису, люди сами вершат земную историю, добровольно обращаясь в антихристову веру, подготавливают мир к триумфальному приходу князя из Тьмы.

Поэтому бывший катакомбный священник бесстрастно и трезво наблюдал из своей двухкомнатной, со всеми удобствами, кельи, как все больше утверждается порядок, о котором предостерегало Писание. Он мало общался с людьми, иногда через знакомых к нему по-прежнему обращалась университетская клиентура за какой-нибудь редкой книжкой.

7

Цыбашев пришел по указанному адресу. Дверь ему открыл глубокий старик, узнал в чем дело, и с усмешкой произнес: «Добро пожаловать в мои катакомбы». Цыбашев получил все книги, в которых нуждался, через неделю принес обратно, и тогда отец Григорий сказал ему, что он может оставить их себе.

Цыбашев помнил, с какой фразы отца Григория началось его перерождение. Он спросил, благодарно прижимая к груди подаренные книги, неужели священник сам не захочет их перечитать? И отец Григорий сказал, что нет, перечитывать он не будет.

Потом был разговор о литературе, и, кажется, тогда отец Григорий в шутку заметил, что единственная книга, которую он не устает перечитывать, это второй том «Мертвых душ», только не известная всем уцелевшая часть, а полный вариант, погибший в огне.

Тогда Цыбашев подумал, что в удивительной библиотеке священника хранится вариант уцелевшего гоголевского манускрипта или даже литературная подделка, но все равно уникальная по своей значимости.

Но отец Григорий уточнил, что имеет ввиду именно книжный пепел и великий подвиг писателя, отказавшегося от творчества, чтобы не грешить против истины.

Он говорил о трагедии человека, который в самом начале своего труда верил в религиозное призвание литературы, а под конец до того испугался увидеть беса в желтоватой прозрачности собственных книжных листов, что сжег последний труд и уморил себя. Гоголь, больше других желавший, чтобы его творчество нравственно преображало людей, почуял опасность ввести в соблазн себя и окружающий мир, сделав книгу проводником демонического.

Сказано все это было в полушутку, но на Цыбашева слова священника произвели впечатление.

Затем были следующие вечера и новые разговоры: «Ты по университетской традиции делишь книги на „плохие“ и „хорошие“, а это спорные категории, — учил отец Григорий. — С моей точки зрения, книги могут быть либо религиозными, либо светскими… В религии лежат истоки художественной литературы. Она тоже своего рода литургия, только повторенная на свой лад автором. Так, каждый писатель в некотором смысле религиозен, поскольку вдыхает жизнь в придуманные образы, но это, выражаясь в дантовской терминологии, лишь „Божественная Пародия“ на действительную связь между человеком и Богом, „похоть очей“, как говорил апостол Иоанн… Принято говорить, что светская литература также дает представление об этике, морали и способна подтолкнуть к размышлениям о высоких материях. Но человеку, приучившему себя однажды питаться „художественным“, опошленным бытием, „божественное“ становится не по вкусу.

Чтение растворяет личность, она живет чужими эмоциями, отдавая душу на растерзание бумажным, но от этого не менее пагубным, страстям. Литература схожа со склепом, в котором страница за страницей, камень за камнем замуровывается дух…

Неспроста даже в церквях пономари читали чувственные библейские псалмы, не интонируя. Единственная возможность донести смысл молитвы не искаженным — это бесстрастное чтение…»

Отец Григорий стоял у окна, глядел во тьму, расцвеченную, как тритон, желтыми электрическими огнями, и говорил в своей всегдашней манере: «Наивно думать, что классическая литература более возвышенна. Часто она как та музыка Чайковского — дивные звуки, исторгнутые анальной лирой педераста. Невозможно в жизни быть последним извращенцем, а сев за письменный стол или рояль, став у мольберта, чудно преобразиться… У светского нет и не будет доступа к духовному…»

* * *

Священник быстро завербовал на свою сторону ничейного студента-филолога. А Цыбашев слушал и будто вспоминал настоящего себя. Слова отца Григория, здравые и совершенно не елейные, извлекали Цыбашева из-под хлама, которым его забрасывали в течение всей прежней жизни.

«Попытка человека создать религию из себя — величайшая ложь и соблазн. Поклонение тому, что не Бог, и есть язычество. Художественная литература стала новой религией, и поэт, ее пророк, прославил не Бога, а божка. Так появились во множестве книги, как глисты сосущие христианство. Люди предпочли подлинному Евангелию писательскую романную или стихотворную весть… Автор создает текстовую оболочку, признанную обществом образцом духовности, и эта оболочка начинает служить для выражения совершенно иного содержания. Дьявол набрасывает на себя эту книжную шкуру, проникает в порожние слова о Боге. За короткий срок в оболочке поселяется одетый в духовный костюм Бога другой владыка, у которого свое Евангелие. Так, уже умерший автор может сделаться разносчиком демонической заразы. С людьми же, попавшими под влияние подобных оболочек, происходит своего рода духовное облучение. Они дышат гнилью, пьют ее и едят, не замечая, как невидимая болезнь неумолимо образует метастазы на внутренностях души. И чем дольше это продолжается, тем больше продуктов духовного распада оседает во внутренностях души…»

Цыбашев, желая угодить священнику, заводил беседы о целом поколении, выросшем на мастер-и-маргаритной карамели с дьяволом внутри. Роман, залитый сахарной духовностью, в неожиданной интерпретации Цыбашева представал явлением более страшным, чем откровенный сатанинский трактат.

Отец Григорий улыбался и, остужая мнимый инквизиторский пыл собеседника, замечал, что роман о человеке робком и слабом, точно в насмешку названным Мастером, который за свои юродивые художества по мотивам Евангелия обрекается на безумие, становясь законной добычей Дьявола…»

Литература знала множество временных властителей дум. Каждое имя на разные сроки делалась более или менее активным пристанищем дьявола, а потом либо оставлялось как отработанная шахта, либо помаленьку эксплуатировалось.

В определенный момент явился спрос на книги, воспроизводящие «духовные ценности». Самостоятельно ли, с помощью ли бесов, как-то определился необходимый процент обогащенной духовности, по которому общество судило о произведении. Дело оставалось только за автором, более или менее выполняющим в текстах ударную духовную норму. Так появлялась оболочка, посредством которой дьявол как через лаз проникал прямо в душу.

Сами «духовные ценности» оказались с секретом. Вначале они были очень похожи на христианские. Потом само же общество переименовало их в более гуманные, «общечеловеческие», причем процентная духовность от этого ничуть не уменьшилась. Наоборот, добыча ее возрастала с каждым годом, но только сами ценности видоизменялись до того, что откровенно противоречили христианской традиции. Но подступиться к ним с критикой уже было проблематично…

Когда-то опасной, а теперь брошенной оболочкой был Лев Толстой. Цыбашеву вдруг делалось понятно, почему человек, казалось, искренне зла не принимавший, посеял истинное зло и в свое время был справедливо отлучен от церкви, которую презирал и ненавидел. Писательские кощунства, вроде эпизода с глумливым описанием православной литургии, сами по себе не делали оболочку оплотом демона. Но только демоническое вмешательство могло искусно повернуть мнение общества так, что полное скорби Послание Синода: «…Церковь не считает графа Толстого своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбию помышляют о том, что он, в конце дней своих, остается без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословения и молитв Церкви и от всякого общения с нею. Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины. Молимтися, милосердый Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь», — представилось актом жестоким и вопиюще антидуховным.

Так оболочка стала «зеркалом русской революции», а потом была отметена ради новой, более перспективной. От использованного Толстого остался только высохший покров — школьная классика, окаменевшая как ископаемый кал.

Заброшенной оболочкой был Пушкин, чей поэтический хитиновый панцирь был давно уже пуст, и только в последнее время кто-то усиленно пытался превратить его в действующую оболочку — их, видимо, не хватало, а новые не появлялись.

* * *

Ум Цыбашева быстро пьянел в незнакомой ему атмосфере религиозной культуры. Но отец Григорий всегда уберегал его от крайних суждений. Спокойную духовную середину отец Григорий называл трезвостью и почитал одной из важнейших добродетелей. Он призывал Цыбашева не к литературофобии, а всего лишь к здравому осознанию своего места, умению отделять свой взгляд от настроений века и сверять его с православными эталонами.

«Не нужно думать, что художественная литература — зло. Она становится его носителем только в том случае, когда начинает претендовать на духовность, а вот на нее у литературы никогда не было прав. Духовность отсутствует как понятие в этом вымышленном мире. Художественные ландшафты разняться только степенью демонического… Вред от грубого скоморошничания „Луки Мудищева“ невелик. Откуда там завестись дьяволу? Спрятаться негде. А заумный пафос какой-нибудь „Розы Мира“ в сотни раз опаснее своей лживой спиритической мимикрией под духовность… С петровских времен, когда было унижено православное священство, люди предпочли проповеди светскую книжную литургию. Вслед за христианским Западом и Россия потеряла чувство духовного самосохранения, забыв, что религия не исторический пережиток, а оружие против невидимого и безжалостного врага. Каждое поколение вносило свою лепту в разрушение мистических церковных бастионов, ослабление Христова воинства…»

8

Взгляд Цыбашева задержал Пастернак. По своему типу он очень подходил, чтобы стать оболочкой. Имя было значительно и в то же время не особо выпирало из поэтической таблицы. Но стоило взять его в руки и рассмотреть поближе, сразу ощущался его идеологический удельный вес, точно среди алюминиевых форм затесался такого же объема кусок урана.

Настораживала его удивительная защищенность, но не только авторитетом Нобелевской премии. Существовало нечто более прочное, чем общественное мнение. Пастернак каким-то непостижимым образом оказывался вне критики негативной. Имя с религиозным экстазом произносилось либеральной интеллигенцией. Цыбашев даже помнил где-то вычитанную фразу о Пастернаке как о «духовной отдушине».

Лирика была точно покрыта смазкой — гладкая, изворотливая и скользкая, но, безусловно, из самого духовного ресторана — такой червеобразный деликатес, который приходилось не разжевывая глотать целиком. Употребление по строчке было чревато неприятными открытиями.

Стихи обладали какой-то радиоактивной особенностью облучать внимание. После прочтения оставалось образное марево, дурманящий поэтический туман. Чтобы поймать ускользающий смысл, Цыбашев буквально пригвоздил строку карандашом, и далее читал не отрывая грифеля.

* * *

Был показательный эпизод из воспоминаний Юрия Олеши. Он предлагал Маяковскому купить рифму: «Медик€амент — медяками». Маяковский давал всего лишь рубль, потому что рифма с неправильным ударением. На вопрос: «Тогда зачем вы вообще покупаете?» — Маяковский отвечал: «На всякий случай».

С Пастернаком получалось так, что им были скуплены все рифмы «на всякий случай».

Сколько ни в чем не повинных слов русского языка страдало от жестоких побоев и ударений. За местоимение «твои» приняло муку «хво€и». По преступному сговору с поэтом «художница пачкала красками тр€аву», чтобы получить «отраву». «Гамлет» наверняка не подозревал, что «храмлет» (очевидно, хромает). Рожденные избавлять от страданий, «страдали… осенние госпит€али». «Сектор» превращал нектар в «н€ектар».

Созвучий не хватало, и злоумышленник совершал невозможные сводничества, например рифмы «взмаху — колымагой», «бухгалтер — кувалда». Или вообще поступал гениально просто: «скучный — нескучный».

С распухшим слогом маялись «сентяб-ы-рь», несколько «люст-ы-р» и «вет-ы-вь».

Обычным делом было живодерское, совсем не айболитовское пришивание к анапесту, как зайцу, дополнительных стоп — «и небо спекалось, упав на песок кро-во-ос-та-на-вли-ва-ю-щей арники». Не в силах отомстить в анапесте «нынче нам не заменит ничто затуманив-шегося напитка», язык все же иногда давал сдачи.

Зверски замученный ямб вдруг изворачивался и жалил палача. Тогда из «рукописей» вылезали половые органы-мутанты: «…Не надо заводить архивов, над руко-п€исями трястись…» Или поэт, того не желая, с возрастным шепелявым присвистом просил художника не предавать дерево: «…Не предавай-ся-сну…»

На каждом шагу случались артикуляционные насилия: «…Попробуй, приди покусись потушить…» или «…И примется хлопьями цапать, чтоб-под-буфера не попал…», соперничающие с «бык-тупогуб-тупогубенький бычок…»

В логопедической муке: «Пил бившийся, как €об лед, отблеск звезд» — рождался таинственный Как€облед, открывая кунсткамеру компрачикосов. В ее стеклянных колбах находились «застольцы», «окраинцы» и «азиатцы», — чтобы у последних получилось «венчаться». В химическом растворе висел Франкенштейн поэтической инженерии: «Тупоруб», — рожденный из «поры» и сослагательного наклонения: «…Мы-в-ту-пору-б-оглохли…»

Ради сомнительной рифмы к «ветер» наречие «невтерпеж» безжалостно усекалось до «невтерпь». «Личики» кастрировались до «личек», иначе не клеилось с «яичек». Были «щиколки» вместо «щиколотки»; подрезанное в голове — «вдогад» ради «напрокат». Попадались и тела, с трудом поддающиеся опознанию: «всклянь темно».

«Выпень» батрачил на «кипень». «Наоткось», по аналогии с «накось», очевидно, просто предлагалось выкусить, как тот туман, который «отовсюду нас морем обстиг».

Становился понятен траур «фразы Шопена», которая «вплывала, как больной орел». Болезнь птицы, переведенной из семейства ястребиных в водоплавающие, была трагически закономерна.

«Над блюдом баварских озер» происходило несогласование единственного и множественного чисел.

В «Сестра моя — жизнь»:

…Когда поездов расписанье

Камышинской веткой читаешь в пути,

Оно грандиозней Святого писанья,

Хотя его сызнова все перечти… —

претензия была даже не к утверждению, что расписание поездов более грандиозно, чем Святое писание, а просто к смысловому несогласованию в повелительном наклонении — «хотя его сызнова все перечти».

Все глумления над смыслом совершались с поистине маниакальным объяснением — «чем случайней, тем вернее, слагаются стихи навзрыд». Главное, во всем этом не было ничего от хлебниковского словотворчества — «леса обезлосели, леса обезлисели», ничего от веселой обериутовской зауми Заболоцкого и Хармса, в своих дневниках величавшего Пастернака «полупоэтом».

Громада творчества была неприступна — от поэтических завываний юного барчука:

О вольноотпущенница, если вспомнится,

О, если забудется, пленница лет… — до интонаций бердичевского аптекаря, вздыхающего в «еврейском родительном»:

Что слез по стеклам усыхало!

Что сохло ос и чайных роз! Мутный роман о Докторе, завернутый в лирическую броню приложения — с начинкой о Боге, делался недосягаемым для критики.

Читатель, вдруг заметивший весь этот стилистический бардак, соглашался скорее признать собственную поэтическую глухоту, чем промах у Мастера. Это уже работала «духовность», уничтожавшая все живое, пытавшее подступиться к святыне.

* * *

С заповедью наречения имен, данной Адаму, в новый мир пришла вещественность. Названные предметы перестали быть равными себе и стали различаться. В стремлении поэта попрать вещественность и тем самым «расчеловечить» мир слышались отголоски древней зависти павшего Ангела-светоносца — Денницы к существу, созданному по образу Божьему и наделенному правом именовать. Как дух безумия, Пастернак всю жизнь создавал языковой хаос, одетый в одежды смысла:

Пошло слово «любовь», ты права,

Я придумаю кличку иную.

Для тебя я весь мир, все слова,

Если хочешь, переименую. О поэтическом фантоме «Пастернак» когда-то проговорились Ходасевич и Адамович. И не такими уже и странными были слова Цветаевой, прозревшей за необъяснимой душевной черствостью Пастернака нечеловеческое и писавшей ему: «Право, тебя нельзя судить как человека. Убей меня, я никогда не пойму, как можно проехать мимо матери на поезде, мимо двенадцатилетнего ожидания… Но теперь ваше оправдание — только такие создают такое. Ваш был и Гете, не пошедший проститься с Шиллером, и десять лет не приезжавший во Франкфурт повидаться с матерью — бережась для второго Фауста или еще чего-то… Ибо вы от всего — всего себя, этой ужасной жути: нечеловеческого в себе, божественного в себе… Я сама выбрала мир нечеловеков — что же мне роптать…»

Под старость нечеловек уже вел трансляцию из поэтического макета Бога:

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

9

Так несколько месяцев Цыбашев играл в литературоведа, пока не понял, что почти завалил собственный диплом. Времени на написание не оставалось. Вышвырнуть просто так пять лет учебы было бы довольно глупо. Цыбашев еще не задумывался о том, чтобы стать священником, он, скорее, не особенно стремился преподавать язык и литературу в школе. Как вариант маячила надежда на аспирантуру, пускай даже заочную, и с ней возможность еще три года разбираться с призванием, совмещая поиски с диссертацией. Только ради этих трех лет он решился на поступок.

Откровенно поговорив с родителями, он получил из семейной кассы триста долларов, на которые приобрел у секретарши на кафедре готовую дипломную работу с гарантированной пятеркой, ибо диплом был написан для таких вот бездельников, маменькиных сынков его же научным руководителем.

Поддержав профессора материально, Цыбашев удачно защитился и, как человек с пониманием, был прикреплен к кафедре философии, пока соискателем.

Осенью Цыбашева, по родительскому знакомству, пристроили читать литературу в частном лицее, аргументируя, что это никак не школа, а много солиднее.

Он проработал в лицее около года. Директор был передовых взглядов, и, возможно, поэтому в лицее часто появлялись разные личности, обаятельные, улыбчивые, и читали они лекции совсем не по академическим предметам.

Физик от «Центра космического сознания» обнародовал для старшеклассников и преподавательского состава открывшееся ему спиралеобразное устройство Вселенной и выводил на доске формулы конца Света.

Женщина-астролог, в длинном черном платье, увешанная бусами и амулетами, в конце лекции составила для лицея гороскоп, больше похожий на комплимент.

У приглашенного хироманта после успешного выступления многие приобрели за скромные деньги им же составленную брошюрку о его древнейшей науке.

Приходили в лицей и представители кришнаитов, после которых актовый зал на веки вечные пропах ароматическими палочками, а говоря точнее, паленым навозом.

Христианство несколько раз представили отечественные баптисты и улыбчивые американские мормоны.

Цыбашеву вначале казалось, что все это не выйдет за рамки цирковых выступлений, но он ошибся. Лицей брал курс на духовность. На педагогических советах все чаще поднимался вопрос о многостороннем и полноценном развитии учащихся.

Цыбашеву запомнилась та снисходительно-насмешливая реакция коллег на его замечание, что неплохо бы ввести, как было в учебных заведениях дореволюционной России, уроки Закона Божьего, разумеется, со свободным посещением. Тогда директор сказал, что как же так, такой молодой парень и таких консервативных взглядов, и давно пора бы усвоить, что у них светское, многонациональное учебное заведение.

Заканчивались девяностые годы, а Цыбашев словно никак не хотел понимать, что интерес к православию давно прошел, и даже наоборот, у общества созрели претензии к церкви, к примеру за притесненное инакомыслие в лице иудаизма или ислама.

Вскоре в школе утвердился новый предмет, восполняющий пробел в духовном воспитании — история культуры и этики, и вести его взялась бойкая дама из общерелигиозных теософских примиренцев.

На тот момент для Цыбашева защита православия вылилась в форму интеллектуального протеста против диктата архаичного оккультизма.

Он правильно решил, что чем язвить, лучше переубедить, и стал ввязываться в частые дискуссии с преподавателями и учениками.

Цыбашев быстро понял, что проповедник из него никудышний. Он мог еще с грехом пополам пересказывать темы, пройденные в беседах с отцом Григорием. Собственных знаний ему не хватало, и по-смердяковски каверзный вопрос какого-нибудь хитроумного дитяти-выпускника ставил его в тупик.

Так, пересказывая слова отца Григория о православии как о религии свободной личности, Цыбашев поскальзывался на банановой кожуре — «раб Божий». Приходилось выкручиваться, аргументируя, что тексты двухтысячелетней давности были созданы при рабовладельческом строе, слово «раб» просто отчетливо демонстрировало дистанцию между человеком и Богом и христианство вовсе не религия рабов.

По объяснениям отца Григория, свобода выражалась в способности человека по собственной воле помещать свое бытие либо в вечную жизнь — рай, либо в вечную смерть — ад.

Люди были созданы Богом не для смерти, но не бессмертными. Первый человек пребывал в Добре, в Боге и, соответственно, в бессмертии, а также в состоянии совершенного сознания.

Первородный грех, дав представление о Зле, то есть о том, что не есть Бог, запустил в мире и людях механизмы смерти. Познавший Зло человек стал, каким его Бог не замысливал, и потому не мог уже находиться в присутствии Бога. Так унаследованным грехом человека стала раздвоенная как змеиное жало смерть: первая, разъединяющая душу и тело — «частное скончание», по словам Иоанна Дамаскина, и вторая — смерть, навечно разделяющая душу и Бога.

Грехопадение было в своем роде как передающаяся из поколения в поколение потеря иммунитета. Бог не мог избавить человека от первой телесной смерти, но мог спасти от второй, гораздо более страшной — вечного адового забвения.

Чтобы вновь обрести бессмертие, следовало восстановить связь с источником вечной жизни, с Богом. Люди были не в силах сделать это, и тогда Бог сам стал человеком, чтобы вернуть людей к себе и даровать им бессмертие. Христос сделался средством, благодаря которому люди хоть умирали прежнею смертью, но не оставались в ней. Человечество было спасено не распятием, как утверждали протестанты, а Воскресением, доказавшим, что смерть может стать не вечной могилой, а коридором в вечную жизнь.

Итак, смерть была страшной болезнью, но от нее было найдено лекарство, и единственное, что требовалось от людей, чтобы спастись, это принять его…

Тогда возникал вопрос: чем хуже фармацевтические показатели католичества, протестантизма во всех его формах, того же ислама и, куда более древнего, чем христианство, иудаизма. Чем плох, в конце концов, буддизм, называющий другими словам те же христианские истины?

И начинались умелые попреки в непримиримости: «Раз вы уже такой православный, то пусть хотя бы светлый образ Александра Меня, человека, в духовности которого у вас, надеюсь, не возникает сомнений, послужит вам примером истинно православной терпимости».

В принципе, с тем же успехом можно было говорить о непримиримости врача, который настойчиво предлагает аспирин больному, в инфекционном бреду утверждающему, что гидроперит как таблетка выглядит ничем не хуже аспирина.

Апостолы, святые подвижники, видимо, не сумевшие подняться до гуманно-демократических высот людей, знакомых с православием понаслышке, считали своим долгом предостеречь особо любопытствующих от экспериментов с иными религиозными практиками; святитель Игнатий Брянчанинов называл католиков еретиками-латинянами по той простой причине, что святые отцы Церкви никогда еретиков христианами не называли; нигде в Евангелии не говорилось о необходимости хвалить чужие религиозные взгляды, ибо это равносильно хулению своей собственной веры. И, наконец, либеральничающий филокатолик, батюшка мудрствующей интеллигенции, Александр Мень, перед смертью своей практически благословивший оккультизм, в конечном счете оказал сомнительную услугу православию. Так считал отец Григорий, и вслед за ним Цыбашев.

Он прочел много книг, еще больше услышал от отца Григория, и ему, в принципе, было что рассказать, но для аудитории благожелательной и терпимой.

Цыбашев готовил ловушки с прагматической приманкой и срезался как-то слишком показательно. В его рассказе представал непрощающий Абсолют, подчиненный закону кармы, и уже потому, с точки зрения христианской философии, Абсолютом не считающийся. И был Бог Евангелия, не бесчувственный космический закон, но Абсолют всепрощающий, принимающий человека таким, каким он становится в результате покаянного преображения, без оглядок на прошлое, Бог, подаривший своему творению свой образ и подобие, то есть возможность быть личностью, Бог, чье смирение перед человеком простерлось до Голгофы. Кого, по логике, должен был бы предпочесть даже не верующий, а просто Homo Pragmaticus?

Но звучал приблизительно следующий ответ: «Да, судя по вашему рассказу, Бог православия добрее и лучше. Но лучшее еще не означает правду. А правда — она карма, и не обессудьте, раз уж она показалась вам чересчур горькой».

10

В младших классах православное воспитание делалось проблематичным, хотя бы потому, что при слове «поп» если не возникал смех по ассоциации со стыдной частью тела, то непременно вылезал пушкинский «толоконный лоб». Свято место пусто не бывало. Золотого ангелка с октябрятского значка, по инициативе Министерства образования, теснил другой, уже поэтический кудрявец, вполне способный претендовать на обожествленное детство, которое также можно было в виде курчавого профиля с детскими бакенбардами заключить в звездочку и носить на кармашке пиджака.

Цыбашев в своем стремлении навязать православие где-то перегибал палку. Одно дело в одиннадцатом классе говорить о демонизме в поэзии Блока на примере поэмы «Двенадцать». И совсем другое — объяснять ученикам третьего класса именительный падеж: «Кто? Что?» — и переходить к толкованию слов Григория Богослова: «Не Сущий из сущего, а сущее из Сущего» — вначале был Кто, он создал Что — как в именительном падеже. В сущности, он хотел сказать, что Бог создает безличностную природу, а не возникает из нее, что он творит мир, но сам он не есть мир.

Ему неоднократно делали замечания, что он вместо преподавания литературы занимается совершенно не тем, и в который раз шутливо напоминали, что он преподает не в церковноприходской школе.

Вскоре в лицейской стенгазете даже появилась карикатура. Цыбашев узнал свою копию, с увеличенным носом, в балахоне, который должен изображать рясу, с крестом и кадилом, изгоняющую смеющихся бесов с лицами писателей. Но, глядя на картинку, Цыбашев понимал, кем хотел бы себя видеть. Так у него появилась мысль стать священником.

* * *

Потом произошел второй важный эпизод в его жизни. Цыбашев услышал за дверью класса голос теософской дамы, читающей с протяжными голосовыми подъездами, то есть с выражением, следующие строки:

…Он отказался без противоборства,

Как от вещей, полученных взаймы,

От всемогущества и чудотворства,

И был теперь, как смертные, как мы… — Ребята, почему отказывается Иисус от противоборства? Теперь вы должны это лучше понимать… Правильно, потому что, как всякий посвященный, Иисус знал о законе кармы, с которой нелепо бороться…

Цыбашев зашел в класс.

Учительница приветливо улыбнулась ему:

— Мы тут немного влезли в литературоведение, не обессудьте. Ваше мнение нам будет тоже интересно, — она засмеялась, — хотя мы его уже все заранее знаем.

Цыбашев сел на свободное место за первой партой, напротив учительницы.

Она вскинула к лицу книгу.

— Дальше поэт пишет:

…И, глядя в эти черные провалы,

Пустые, без начала и конца,

Чтоб эта чаша смерти миновала,

В поту кровавом он молил отца… — Пастернак предельно ясно объясняет очевидные вещи. Иисус знает об ответном ударе, который обрушится на весь народ за убийство великого Учителя. Он прозревает казнь и грядущую трагедию народов во время молитвы в Гефсиманском саду…

— И откуда же Иисус мог знать о законе кармы? — резко спросил Цыбашев.

Дама с ярой готовностью ответила, положив книгу на парту перед Цыбашевым:

— Официальная церковь, разумеется, подвергает редакции биографию великого Учителя. Но имеются очевидные факты, что долгое время он провел в Гималаях. Речь сейчас не об этом. Апостолы ведь тоже были наказаны кармой. Почти все они приняли насильственную смерть. Христос стал не искуплением, а наказанием. В жизни Христа, а не в смерти, заключалось для людей спасение…

Поглядывая на Цыбашева, дама хищно воодушевилась:

— Ваши взгляды мне известны. Но воистину, — она перешла на патетический шепот, — только с дьявольской подачи христианин Кальвин мог сказать, что человечество обязано было убить Христа, чтобы спастись, а Мартин Лютер воскликнуть о благословенном грехе, подарившем миру такого спасителя. Так, двуличная церковная мораль веками косвенно утверждает, что Христос пришел толкнуть людей на страшный кармический проступок. Церковь позабыла слова самого Христа: «Сын человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать», — дама вдруг успокоилась, — хотя тут следует сказать особо — сам термин «Спаситель» — применим только в том смысле, что Иисус спасал людей от незнания, принося им позабытые истины Агни Йоги…

Цыбашев пытался оставаться ироничным и холодным:

— Я разделяю ваше возмущение западными отцами. Но, во-первых, какое имеют к ним отношение православные священники? Наша церковь благословляет не крестную смерть, а воскресение Иисуса. А во-вторых, цитата ваша говорит, собственно, о том, что сказавший подобное не мог верить в карму. Иначе он бы не губил народы.

Произнося это, Цыбашев вертел в руках книгу. К своему удивлению, он заметил, что это сборник евангелических текстов, предваренный предисловием со стихами Пастернака. Мелькнуло даже название епархии, выпустившей книгу. Цыбашева это настолько удивило, что он только краем уха прислушивался к выкликам о гниющем трупе христианства, в бессилии борющемся с новым сознанием и наступающей новой эрой, которая не делит людей на православных и остальных…

Цыбашев подумал, что сейчас очень неплохо было бы найти что-нибудь из пастернаковских нелепиц и прочесть вслух, и в тот же момент как-то очень болезненно и глубоко порезал о страницу палец — книга была издана на очень качественной плотной бумаге, с острыми как лезвие краями. Эта боль как-то странно отрезвила его. Он сразу бросил книгу на парту, поднес палец ко рту и стал высасывать из раны кровь.

Дама уже читала другой отрывок:

…И странным виденьем грядущей поры,

Вставало вдали все пришедшее после,

Все мысли веков, все мечты, все миры,

Все будущее галерей и музеев,

Все шалости фей, все дела чародеев…

Цыбашев поднялся, предвидя трактовку о феях и чародеях, и вышел из класса.

* * *

Уже дома Цыбашев вспомнил, что хотел пересмотреть кое-что из Пастернака, достал томик стихов, на вид совершенно не агрессивный, изданный на бумаге желтоватой и рыхлой как промокашка, и начал пролистывать книгу в поисках нужного стиха.

Цыбашев нашел то, что искал, стал читать, придерживая страницу. Он не заметил, как опять открылся порез на подушечке указательного пальца. Бумажное острие листа угодило прямо в разверстую ранку. Цыбашев сразу увидел быстро расплывающуюся на желтом листе бурую кляксу и с интересом наблюдал, как стремительно напитывается красным бумага. На этом процесс не остановился, и кровь начал тянуть следующий лист. Книга была ненасытна как вампир. А Цыбашев все сидел и зачарованно смотрел, как уходит в листы его кровь, и не мог оторваться от этого зрелища. Потом он потерял сознание.

Очнулся Цыбашев от страшного холода, ночью, перебрался в кровать и снова провалился в беспамятство.

На следующий день он не смог подняться и пойти на работу, ибо чудовищно ослаб. В полузабытьи подобрал книгу стихов, выпившую, наверное, не меньше трети его крови. За сутки она высохла и топорщилась покореженными, бурого цвета, листами. Шрифт подсох какой-то черной корочкой, словно это была книга для слепых с выпуклыми буквами.

Цыбашев сцарапнул несколько строчек, они отвалились как шелуха, прикрывающая истинный их смысл, и он прочел на бумаге совсем другое, не для людей, настолько страшное и мерзкое, что закричал и в страхе откинул прочь проклятую книгу.

В слабости он лежал дни, ночи, осознавая случившееся. Вспоминал день своего крещения и плакал, потому что только теперь ощутил всю благодать и любовь Бога.

Ненасытная бездна, находящаяся в злой книге, с кровью вытянула родную ей субстанцию, весь псевдодуховный яд, накопившийся в Цыбашеве.

11

Цыбашев все больше склонялся к мысли о поступлении в духовную семинарию. Для начала он корректно поговорил о своих будущих планах с директором лицея. Тот позволил себе что-то вроде напутствия и благословения. Через месяц, когда Цыбашеву нашли замену, он, никем не порицаемый, получил расчет и хвалебную характеристику.

В семье тоже все обошлось мирно, во многом благодаря тому, что речь свою Цыбашев обставил спокойно, без помпезности. Родители быстро примирились с его решением. В последнее время сын их очень устраивал, хотя бы потому, что второй год не курил, и вообще поменялся в лучшую сторону — стал более уравновешенным и терпимым.

Каждый из родителей даже нашел для себя какое-то приятное объяснение. Отец с грустным удовлетворением сетовал, что, сам того не желая, создал воспитательную систему, формирующую личность со столь высокими духовными запросами. Мать видела за этим решением поступок обиженного сердца. Подруга Цыбашева, на которой он чуть не женился, поддавшись всеобщему процессу брачевания на пятом курсе, не выдержала его колебаний и вышла замуж. Сам-то Цыбашев вздохнул с облегчением, но мать была уверена, что он страдает. Все это ей напоминало добротную сентиментальную историю и уже потому нравилось. Потом она вспомнила, что семинария уж никак не монастырь и, даже если сын туда и поступит, еще не значит, что закончит, а если и закончит, то, верно, обзаведется попадьей. После этого мать окончательно успокоилась.

Единственный, кто не одобрял стремления Цыбашева, был отец Григорий. Он настойчиво советовал продолжать работу, учебу в аспирантуре, говоря, что служить Богу можно и в миру. Отец Григорий чувствовал некий душевный ущерб в Цыбашеве и боялся, что мощная мистика православия, с которой тому предстоит столкнуться, может оказаться непосильной для его психики. Старый священник помнил таких восторженных молодых людей, единожды в экстаз вошедших и так в нем до смерти и пребывающих.

Впрочем, по ходатайству отца Григория, Цыбашева взяли в православный храм. Там он полгода работал сторожем и помогал священнику при службах.

Он отказался от навязчивых проповедей, осознав, что унижает собственную веру, превращая ее в источник конфликтов с окружающими, и по-прежнему виделся со всеми своими приятелями, не чураясь пивных посиделок.

* * *

Когда Цыбашев еще дорабатывал в лицее последний месяц, его отправили на склад за книгами. Лицей, радея об учащихся, благоразумно закупал для уроков литературы недорогие издания изучаемых авторов в нескольких десятках экземпляров, чтобы все ученики класса были обеспечены необходимой для урока книгой. Это действительно было удобно. Во-первых, не у каждого дома находилась достаточная библиотека. Имелась и вторая выгода. Учитель и ученики работали с одинаковыми изданиями, поэтому не возникало проблем с быстрым поиском нужного эпизода или цитаты.

В последний раз, экономя деньги, лицей приобрел книги у какой-то уж совсем завалящей фирмы, через день после заключения сделки вообще разорившейся. Банкроты постарались остаться честными и сказали, что — да, заказа они не выполнили, но у них на складе, который прошлой весной затопило, еще остались неповрежденные водой книги, может, и не совсем по теме, но тоже хорошие, даже кое-что из классики, и все они теперь принадлежат лицею, если лицей пожелает. Что-то — лучше чем ничего, и Цыбашеву поручили разобраться с содержимым на затопленном складе.

Эта часть города производила тягостное впечатление. Казалось, люди давно уже не живут здесь. Да и с трудом верилось, что в крошащихся пористым кирпичом домах может находиться что-нибудь живее крыс. Цыбашев выехал в ясный день, но в этом месте лучи будто пробивались сквозь навеки закопченное заводами небо, хотя сами заводы уже умерли. Машина долго кружила по ветхим улочкам, где в вековой грязи еще плавали островки асфальта. Цыбашев и водитель по очереди спрашивали редких прохожих, где находится улица лейтенанта Смирского.

Улица нашлась, и на пятнадцатом номере обрывалась каким-то полем. Дома с номером «семнадцать», где должен был находиться склад, не было. Когда Цыбашев уже усомнился в благородстве банкротов и решил, что они отдали не существующее, из окна ближайшего дома выглянула старуха и сняла все подозрения.

То, что Цыбашев и водитель приняли за сваленный шифер и жесть, оказалось крышей, сливающейся в своей грязевой однородности с ландшафтом, среди которого подобьем распятия возвышалась верхушка деревянного столба электропередачи.

Через десяток метров дорога довольно резко уходила вниз. Дом находился будто на дне обмелевшего озера. Водитель наотрез отказался спускаться, сказав, что они потом оттуда по такой грязи не выедут.

По доскам, положенным на кирпичи, как по мостикам, Цыбашев добрался до крыльца приземистой двухэтажной постройки с узкими нежилыми окнами. На первом этаже были заметны следы спешной эвакуации, поэтому, кроме мусора, ничего там не имелось. Люди вывезли все свое добро. Но оказалось, что невысокий дом уходит под землю, по крайней мере еще на несколько этажей.

Цыбашев спустился в первое складское помещение. Электричество на удивление еще работало, но картина от этого не делалась утешительней. Хоть в подвале было почти сухо, состояние упакованного книжного имущества говорило, что уровень воды когда-то находился на почти метровой отметке, потом вода схлынула. По этой же отметке было видно, какой пласт книг спасен, а какой, по мнению владельцев, не подлежал продаже и соответственно был оставлен.

Ряды упаковок с книгами напоминали мощную средневековую кладку. Разбухшие, они и по весу были как каменные блоки. Цыбашев наудачу достал несколько блоков, разорвал на них серую оберточную бумагу. Показался тусклый глянец обложек недорогой фантастики. В верхних упаковках еще в приемлемом состоянии были первые двадцать книг. Остальные безнадежно промокли. Страницы в книгах под тяжестью слиплись в грязно-коричневый брус, и отделить их друг от друга уже не представлялось возможным.

Цыбашев около часа перебирал книги, снимая эти литературные «сливки», переносил на первый этаж и там складывал на газеты. Потом решил осмотреть второй подземный этаж, откуда поднимался тяжелый кисловатый запах.

Свет одинокой неоновой трубы под потолком отразился в ряби изумрудного химического цвета. Три последние ступеньки, ведущие в помещение, уже покрывала вода. Сквозь ее зеленую прозрачность Цыбашев видел затопленные упаковки с книгами, а те, которые выступали над водой, поблескивали скользким мраморным лоском. Некоторые были разорваны, и обрывки бумаги под водой напоминали огромные лепестки. Книги в них лежали как слитки. Одна была совсем недалеко от Цыбашева. Стоило только окунуть руку и достать ее.

Цыбашев закатал рукав до локтя и попытался это сделать. Глубина обманула прозрачностью. Ему пришлось, промочив ботинки, спуститься на ступень ниже, чтобы выудить книгу. Это был «Доктор Живаго» — банкроты говорили, что у них имелась и классика. Поражало то, что долгое пребывание в воде не размягчило томик, а, наоборот, превратило в монолит, на ощупь больше похожий на минерал, чем на типографский продукт.

Цыбашев поднялся с добычей наверх. Он долго смотрел на эти сросшиеся страницы, закатанные в известняк твердого переплета, потом, поддавшись какому-то наитию, бросил книгу об стену, и она разбилась на две части.

Цыбашев поднял обломок. Скол пошел вдоль книги, словно открыл немыслимую диагональную страницу романа, в которой верхние строчки начальных страниц постепенно переходили в нижние строчки последних. И все это можно было прочесть. Сам же скол сверкал как лезвие ножа.

12

В семинарию Цыбашев поступать так и не стал. С одной стороны, он уже, наведя справки, понимал, что сделать это не менее проблематично, чем в советское время. С другой стороны, был отец Григорий, всегда служивший Цыбашеву образцом православного духовенства, который и семинарии не заканчивал, и рукополагался в катакомбной церкви. Это же не помешало ему быть настоящим священником, солдатом и учителем.

Когда умер отец Григорий, Цыбашев лишился главного своего советчика и наставника и далее все свои поступки уже взвешивал на собственных весах правильности.

Он готовился к службе духовного ассенизатора, поэтому находил рукоположение в истинно православной церкви даже более правильным, ибо не хотел пачкать ризы русской патриаршей церкви. Он видел, что дух страны погребен под сатанинскими испражнениями. И кому-то нужно было это убирать. Просто уже не оставалось времени быть гласом, вопиющим о вреде нечистот. Их проще всего было самому смыть, как в уборной.

Из рассказов старого священника он определенно знал, где можно получить рукоположение катакомбных епископов. Имя отца Григория во многих областях страны служило ему пропуском. Цыбашева рукоположили в украинской автокефальной православной церкви.

Впрочем, сан священника был нужен Цыбашеву не из мистических соображений, чтобы, допустим, усилить благодатью силу проводимых им обрядов. Цыбашев не хотел себя ничем усиливать и защищать, как не стал бы накачивать мышцы и приобретать оружие. Он знал об участи православия в грядущем царстве Антихриста, о своем будущем проигрыше и гибели, потому шел на врага без доспехов как схимник — поединщик Куликова поля. Но только с принятием сана Цыбашев получал возможность с головой окунуться в другой мир, где уже веками ведется незримая мирским людям духовная битва, о которой говорил апостол Павел — «не против плоти и крови, но против духов злобы поднебесных».

В том мире опасность исходила даже из книги. Так, Сатана вещал через избранную оболочку. Книга навязывала людским глазам его видение мира, говорила внутри человеческих слов на сатанинском языке и, таким образом, обращала в его веру.

Поиски епископа дали Цыбашеву еще одну возможность убедиться, что основная опасность исходила от организаций, занимающихся расширением религиозного опыта, уводящих из надежных стен православных канонов. Главная задача Церкви была спасать, но спасти можно было лишь тех, кто осознает опасность и видит, от кого она исходит. Спасение против воли оказывалось слишком трудной задачей. Оставалось устранять источники угрозы. И чистку следовало начинать с оболочек христианства, приютивших оккультные секты.

13

Вход в храм был со двора, а парадный подъезд вел прямо в административную часть. Какой юрисдикции храм подчиняется — Русской ли зарубежной Церкви, Украинской, Униатской Церкви или Московской Патриархии, табличка на двери не сообщала.

Цыбашев вошел в приемную, где на стенах помимо нескольких икон висел и плакат с распятием, сложенным точно из голубых кубиков рафинада, излучающих спиральные потоки, изображающие энергии. Цыбашев улыбчиво представился секретарю как священник, подготовленный по специальной программе университета штата Мичиган, сообщив, что хочет поговорить с митрополитом. Его попросили подождать, потому что владыка заканчивает службу. Действительно, из-за двери доносился голос, гудящий бессмысленный набор фраз на церковнославянском.

До конца службы Цыбашев успел просмотреть рекламные буклеты для желающих обучиться на целителя или достичь вершин экстрасенсорного мастерства. Имелись также распечатки каких-то неканонических молитв в стихах, вероятно, принадлежащих перу митрополита. В храме по совместительству с «богослужением», исповедью, крещением, соборованием и отпеванием предлагались услуги астрологов, снятие порчи, а также помощь биоэнергетических терапевтов.

Бутафорская служба закончилась, двери открылись. Тучный владыка с митрой на голове, облаченный в саккос и епитрахиль, из-под которого выглядывал лиловый край подрясника, благословил едва видную в глубине храма паству и, развернувшись, вышел в приемную, постукивая жезлом. Пройдя мимо Цыбашева, он свернул за угол, где, видимо, находился его кабинет. Секретарь объяснил, что владыка потерял много энергии и должен отдохнуть, помедитировать.

Цыбашев листал Агни-Йогу. Секретарь, зайдя на минуту к митрополиту, выглянул и пригласил войти. Цыбашев прошел в полутемный кабинет, драпированный поблескивающей тканью. Митрополит уже снял с себя все облачение и остался по-домашнему в подряснике, поверх которого были надеты панагия с Божьей Матерью и крест.

— Священник Сергий, — представился Цыбашев.

Митрополит насупленно изучал его около минуты, потом тяжело произнес:

— А вот теперь можешь сесть…

По басовитой важности речи и как бы опаляющему взгляду Цыбашев понял, что митрополит паразитирует на одном из кинематографических образов Григория Распутина.

— Не удивляйся, что я тебя не сразу сесть пригласил. Это я твою ауру смотрел. Если бы она мне не понравилась, я бы с тобой и разговаривать не стал. С чем пришел?

Цыбашев вскользь упомянул о программе университета, подготовившей из выпускников философского факультета православных иереев, одинаково терпимых к Востоку и возрожденному опыту православного целительства. Затем, обнадежив митрополита словами из послания апостола Павла к коринфянам: «Дары различны, но Дух один и тот же», — Цыбашев вытащил из рукава плоский предмет, похожий на мраморный наконечник копья, размером с ладонь, и, приблизившись к митрополиту, воткнул чуть пониже сверкающей камнями панагии.

Митрополит упал в кресло и парализованно застыл, мутнеющими глазами наблюдая, как мраморное нутро острия, проткнувшего ему живот, наполняется изнутри его кровью, которая исчезает в нем как в трубе, подсоединенной к пустоте.

Через двадцать минут полностью обескровленное тело владыки покрыла желтизна, а торчащее из тела орудие его убийства сделалось бумажной мякотью коричневого цвета.

14

Цыбашев никоим образом не соотносил свою деятельность с особо жестокой формой экзорцизма, ибо в него не верил и называл пагубным заблуждением католичества. Православная Церковь утверждала, что священник, дерзающий с помощью особых молитв и ритуальных действий изгонять злых духов, подвергнет себя поруганию от них, как говорил преподобный Исаак Сирин: «Ибо ты выходишь учить тех, кому уже шесть тысяч лет. А твое дерзкое прекословие служит для бесов оружием, которым возмогут они поразить тебя, несмотря на всю твою мудрость и на все твое благоразумие».

Убийство врага на войне не было жестокостью, православному священнику или монаху церковь не воспрещала быть ратником.

Цыбашев тоже участвовал в войне, в которой не ждал для себя пощады. Сломленное православие все больше утрачивало возможность защищать себя и свое государство. Враг безнаказанно позволял все мыслимые кощунства на захваченной территории. Надежды на духовную преемственность не оставалось.

Когда-то у Византии нашелся наследник — Киевская Русь. Прежде чем наступила ночь христианского Константинополя и над Византией взошел мусульманский месяц, она передала свое духовное сокровище.

России уже некуда было нести свою веру. Во всяком случае, не в страшный Китай, готовый растворить в своей даосистской, конфуцианской и буддийской «царской водке» сусальное золото православия. Умирание России уже перестало быть чем-то абстрактным. Агония растягивалась на десятилетия, но конец был очевиден и прогнозируем.

Цыбашев всегда помнил слова святителя Игнатия Брянчанинова о людях, покушающихся немощною рукою остановить всеобщее отступление, и не мнил себя каким-то избранным защитником Церкви и страны. Он просто не желал смиряться с выкликами нелюдей о «гниющем трупе православия». Цыбашев не считал себя воцерковленным в трупе. Речь не шла о жестокости. И просто имелся предел милосердия и всепрощения.

* * *

«Пастернак», оболочка языковой вседозволенности, лаковой бессмыслицы и рифмованных пересказов Евангелия, стал общим знаменателем с длинной поперечной чертой, поверх которой должно было хватить места всему, на духовность претендующему. Демонический знаменатель литературного сектантства держал на своих плечах все родственные числители, уже не имеющие к литературе никакого отношения. Разумеется, стихи и тихий как омут роман о Докторе были нужны далеко не каждому. Но во все времена именно почитатели оболочек приставлялись кроить культуру страны. И работали они, даже того не желая, по эскизам, создающим наготу, на которой легко поселялись паразиты с ярлыком «Духовность», разрушающие единственно истинную духовность для России — православие. На одурманенную оболочками душу легко ступал враг: буддийский лисоглазый Тибет, Космический Разум — Люцифер или ньюэйджевский Заратустра — сверхчеловек в латексовом черном костюме нетопыря.

* * *

Копия из окаменевших книг подобно ключам отпирали вход в демоническую клоаку, в эту смрадную Шамбалу, всасывающую обратно то зло, что из нее когда-то вытекло — как больший магнит притягивает к себе мельчайшую магнитную крупицу.

Цыбашеву виделся в этом особый смысл. Ибо говорилось в главе двенадцатой Евангелия от Матфея: «Фарисеи же сказали, он изгоняет бесов не иначе как силою Вельзевула, князя бесовского. Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его».

Вскоре Цыбашев заметил еще одну важную особенность. Обезвреженные «Пастернаком» словно вырезались из памяти внешнего мира. Их гибель не вызывала резонанса. Достаточно было устранить главного носителя «духовности», и бесовская опухоль, лишившись основного цементирующего компонента, рассасывалась.

* * *

У Цыбашева был свой приоритет врагов. Он пока не обращал внимания на откровенные сатанинские группы — те не скрывали своей направленности, их в случае чего легко можно было найти. Честным врагом был ислам, явно враждебным, и поэтому не таким опасным.

В первую очередь опасен был скрытый враг, набросивший на себя содранную кожу христианства: прикрывшиеся православием колдовское знахарство и лжестарчество; словно бесы, орущие на все голоса из одержимого тела протестантизма, — многочисленные секты евангельских христиан-баптистов, лживые свидетели распятия Христа на столбе — иеговисты, сайентологи, уже не книжные, а вполне реальные, со вставными карнегиевскими улыбками мормоны; были поклонники узкоглазого корейского лжехриста Муна и, наконец, отечественные теософы.

Цыбашев совершил немало карательных рейдов. Из врагов, не маскирующихся под христианство, ему пришлось умерить миролюбивых поклонников синюшного божка, напомнив слова гуманнейшего Свами Прабхупада о кришнаитском понимании принципа ненасилия: «Любой человек, действующий в сознании Кришны, даже убивая, не совершает убийства».

А в центр паучьей гимнастики и сводящей с ума медитации — йоги, с липким названием, похожим на прокисший восточный лукум, Цыбашев наведался уже не один. У его труда появился напарник, и вдвоем они разнесли индуистское логово и раздавили главного паука.

Стать отцом

Батя раньше на дни рождения мне ничего не дарил. Всегда матушка что-нибудь покупала, только делала вид, будто подарок от них двоих: «Вот тебе от мамы и папы», — и давала какого-нибудь зайчика или грузовичок, а потом говорила, чтобы я шел на улицу играть.

За стол меня не сажали, там сидели батины и матушкины гости. Так даже лучше было, мне все равно оставляли полбутылки ситро и кусок торта. Это пока я совсем маленький был, а потом мы стали беднее жить и мне перестали игрушки дарить.

На восьмилетие я ничего не получил и обиделся, конечно. Батя тогда меня к столу подозвал и сказал: «Вот я тебе решил сделать подарок, ты уже взрослый и можешь говорить вслух слово „блядь“, и я тебя за это не накажу».

Матушка тут же выступать начала, я ей и сказал: «А ты, блядь, не лезь». Не в том смысле, что матушка — блядь, а в том, чтобы она не лезла.

Батя ремень из-за пояса рванул, а нельзя — подарки не отдарки. Гости ржать начали, батя обрадовался тоже, что всех рассмешил, и сам начал меня подзадоривать. Я им до ночи вокруг стола бегал и «блядь» выкрикивал, а они смеялись, и матушка тоже.

С тех пор, если я с плохим настроением из школы приходил или, допустим, спотыкался, то мог безнаказанно вслух «блядь» произносить.

А однажды навернулся локтем о дверь в коридоре и по-другому выругался. Батя как пес из комнаты выскочил, заорал, что я еще не дорос этими выражениями ругаться, и таких навешал мне, что я неделю на животе спал.

Помню, девять лет исполнилось, батя опять меня к столу позвал и при гостях заявил, что разрешает мне «ебаный в рот» говорить — вспомнил, что я именно это сказал, когда в коридоре локтем треснулся.

Матушка, наученная прошлым результатом, ничего не возразила. Батя специально на нее посмотрел и спросил, чего она теперь не вмешивается, а матушка взяла и на кухню свалила.

Я думаю: ну все, в следующий раз батя ничего не подарит, и без всяких приглашений вокруг стола бегать начал и «ебаный в рот» кричать.

А тут и матушка из кухни прибежала ругаться. Ну, я тогда и про «не ее, блядь, ебаный в рот, дело» выдал.

Гостям сделалось весело и бате тоже — юмористом себя почувствовал. Он, чтобы как в прошлый раз было, за ремень схватился, ты как, мол, с матерью говоришь, а потом руками развел: «Все, сын, имеешь право!»

Это «ебаный в рот» батя очень вовремя подкинул. Мне ведь тяжеловато приходилось. В школе я много чего выучил и говорил когда хотел, а дома — разрешенное. Каждую минуту себя контролировал, чтобы лишнего не сболтнуть — как разведчик. Такая двойная жизнь очень выматывала.

Единственное, что выручало, батя стал на всякий календарный праздник что-нибудь новенькое дарить. Целые фразы по знаменательным датам — Новый год, а просто слова, типа «пидорас» или «мудак» — это на праздники поменьше, которые государственные.

Хорошо запомнился день рождения — двенадцать лет. Я тогда «ебать» в полном комплекте получил. Очень ценный подарок, потому что батя принципиальный оказался.

К примеру, еще давно, мне лет девять тогда уже было, на двадцать третье февраля разрешил говорить «пизда». Я возьми как-то через месяц и скажи в разговоре: «полный пиздец». Батя сразу влепил мне по загривку — не было, говорит, конкретного разрешения на это выражение! Только через год сделал подарок — «пизда» во всех формах.

Та же история — со словом «хуй». Подарить-то подарили, а употребление ограничили, в пределах «на хуй надо». Я аж до ПТУ ждал, когда батя посылать его на хуй разрешит.

Разрешил. Но с условием, что он все равно мне пиздянок навешает, но уже не за то, что я это сказал, а потому, что он отец, и не мне, говну, на него пасть разевать.

Два года мордовал. Первое время не знал, куда спрятаться. Батя всегда так ситуацию поворачивал, чтоб я его побыстрее матюгами обложил и он своим законным правом воспользовался — силу, блядь, применить.

Домой прихожу, сесть не успею, а он уже тут как тут, провоцирует, насчет уроков расспрашивает. Короче, цирк, и на арене Олег Попов.

Я бате кричу: «На хуй пошел!» — и деру от него. Он за мной, а у самого ведь дыхалка только в жопе осталась — устает быстро. Бежит, дороги не разбирает, ботинок ему под ноги брошу, а он через этот ботинок, мудачина бухой, и наебнется.

Бате от таких дел тоже неинтересно сделалось. Яйца на битву чешутся, а догнать не получается. Это не как с матушкой, которую ловить, что два пальца обоссать. Хватай за патлы и устраивай по всей пизде Восьмое марта.

Подумал батя и в ближайший календарный юбилей позволил ему сдачи давать. Но не учел, что я тоже окреп. Я ему в первом же раунде так ебало разворотил, что уполз пидор старый в умывальник пломбами харкать. Но без обид — сам разрешил.

Батя еще долго не сдавался. Даже бухать перестал на время, чтобы координация в бою не подводила. Каждый божий день с ним махались. У него под конец зубов ни хуя не осталось, брови раз сто зашивали. Мне, правда, ребро сломал — неделю гордился, сука.

Шестнадцать лет стукнуло, паспортидзе выдали. Событие знаменательное. Озадачился батя, как с подарком изъебнуться. Слова-то уже раздарены, во всех падежах. Курить мне еще в седьмом классе позволил. Я, вообще, с пятого класса покуривал, но тайно, а после разрешения — официально, на балконе. Сейчас не об этом…

* * *

Батя, в итоге, нашел выход: «Вот, ты можешь теперь меня на хуй посылать, а я тебе ничего не возражу».

Это он, конечно, больше себе подарок сделал, о здоровье подумал. А мне тоже вначале по приколу было.

К примеру, батя телек смотрит, я подхожу — раз, и программу ему переключу.

Он вякнет что-то типа: «Какого, блядь?!»

А я лениво так отвечаю: «На хуй заткнись!» — но ни каких других грубостей больше — только то, что батя сам разрешил.

Он бесится, а драться-то уже бздит, матюгами только меня и кроет. Через год вообще перестал со мной связываться, попиздит для порядка немного себе под нос да уебет радио слушать.

Потом батя долго с подарками жался, а на восемнадцать лет все сразу выдал: «Можешь, — говорит, — меня любыми словами безнаказанно ругать». Но это он подарил, потому что знал, что у меня призыв скоро.

Больше двух лет не виделись. Я-то в десантуре службу мотал, ну, понятно, озлобился там, по семейному теплу соскучился, а батя, сука, к моему приезду решил хуйней с говном отделаться, вроде «можешь водку покупать» — ни на какую жопу не натянешь! Я ведь избалованный воспитанием был, привык нормальные подарки получать. Так и сказал ему: «Ты, еб твою, подарок нормальный давай! У тебя сын из армии вернулся!»

Он, блядь, юлит, дарить не хочет. Потом родил: «Если я тебя на хуй пошлю, можешь меня, сын, отпиздить, и тебе за это ничего не будет».

Помню, домой заваливаю и с порога шутить начинаю: «Мать, — кричу, — хавчик какой-нибудь остался или этот хуеглот ебучий (батя, то есть) все сожрал?» — и слушаю. Батя ругается на чем свет стоит, но за базаром следит.

Только однажды проговорился и на хуй меня послал. Я ему такой пизды вставил, что он печенью просрался. Но никто его за язык не тянул, сам разрешил.

И пошло-поехало. За «еб твою мать» — по ебалу. За «пидораса» — по ебалу. И так далее. В общем, батя за год все слова по второму разу подарил. Совсем весело стало.

Прихожу: «Батя, где ты есть, гандон блядский?»

Он молчит, голову, как страус, в жопу засунул и ножками так туп-туп-туп — в сортире прячется. Боится лишнее слово сказать.

Я опять: «На говно свое дрочишься, мандюк?»

Для юмора по двери наебну, крикну: «А, вот ты где, Перда Ивановна, заныкался! Уебывай на хуй!»

Батя сразу воду спускает, и на двор. Но — все честно. Сам разрешил.

Время идет. Новый праздник. Батя начал по третьему разу слова передаривать, но уже с другой возможностью — ограничивать ему употребление. Допустим, из всех известных выражений с «хуй» какое-нибудь, типа «на хуй надо», — запретить. А праздников у нас много. Добрались так и до «пизды». Через полгодика я из всех выражений со словом «пизда» одну только «пизду» ему в пользование оставил.

Дальше подарил мне право весь комплект из «ебать» до «ебаный в рот» сократить. А если не уследит и лишнее скажет — то без обид.

На следующий год батя разрешил оставшиеся слова запретить. Я у него и «хуй» забрал, и «пизда», и «ебаный в рот». Дольше остальных «блядь» оставил, а то он вообще бы изъясняться не мог.

А со временем и «блядь» запретил. Батя вообще языка лишился. Как ребенок стал. Без зубов, шепелявит, падает. Меня увидит, в штаны ссытся, плачет и съебывается. Боится, что я его за плохое поведение накажу.

Я двадцать пять лет отмечал. Мы с матушкой сидели и выпивали. Батю к столу позвал. Он говорит: «Разрешаю тебе подарить мне зайчика или грузовичок».

Я потом купил и вручил ему: «Вот тебе, от папы и мамы».

15

Алексей Нечаев, или как он называл себя — Леха, этот насквозь пропитанный матерщиной парень, оказался неоценимым помощником. Он вырос в том же дворе, что и Цыбашев, только в дремучей рабочей семье. Частые уличные драки и ежедневные стычки с отцом развили в нем незаурядные способности кулачного бойца. Служба в армии закрепила их. Он не обладал никакой специальной техникой, но удары его, на вид расхлябанные, не по-боксерски размашистые, были сокрушительны.

Одного его присутствия хватило, чтобы Цыбашев смог нанести визит секте, прикрывающей свою, японского происхождения, ересь изучением каратэ, и Леха, не имеющий никакого пояса, кроме любимого солдатского ремня с тяжелой латунной пряжкой, врожденной злобы и булыжников-кулаков, уложил на землю местного учителя, которого Цыбашев добил потом острием.

Когда несколько лет назад Леха отвоевал себе первенство в семье, странное психологическое заблуждение овладело им. Он вдруг ощутил себя отцом своего родителя и жил, погруженный в болезненный туман этой идеи.

Его ровесник в сане священника, имеющий право на духовное отцовство, показавшийся Лехе во многом отражением его самоощущения, внезапно обострил эту глубинную боль человека, сознательно впавшего в сиротство и безотцовщину. Лехе, несмотря на силу и злость, самому не хватало родителя. Появление священника Цыбашева словно пробило скорлупу заблуждения, и он, как вылупившийся на свет пролетарский тиранозавр, хищный и жестокий, навсегда увидел в Цыбашеве «отца».

Хоть Леха и не верил в Бога, Цыбашев посвятил его в свой труд, ибо согласно Евангелию, даже во блуде пребывающий ближе к Царству Божию, чем фарисей, взбирающийся на вершину Закона. Леха, выросший в рабочей семье, не был отравлен воскресшим интеллигентским язычеством, он был атеистом. Новый духовный миропорядок теософского Антихриста собирался искоренить как православных, так и тех, кто, не веря ни в каких богов, привык сквернословить и пьянствовать в своих кварталах, тех, кого индуисты презрительно называли «шудры» и «мудхи» — вьючные особи труда, отбросы Кали Юги, надрывающиеся на тяжелой работе, низшие среди людей. Леха стоял не за православие, а за самого себя.

16

Показалась бетонная громада Дома культуры железнодорожников — величественная сталинская постройка эпохи гигантизма, с колоннами и титанами в униформе на входе, пятиэтажный социалистический колизей, приспособленный для массовых мероприятий. Цыбашев хорошо помнил этот ДК. Сюда его, семилетнего, мама водила в кружок бальных танцев и на уроки фортепиано, а несколькими годами позже он посещал здесь шахматную секцию. В огромном актовом зале на семьсот мест, с пурпурным занавесом, с гипсовой головой Ленина, размером, наверное, с ту самую отрубленную голову великана-богатыря из «Руслана и Людмилы», Цыбашева в третьем классе принимали в пионеры, а еще через пять лет выдали комсомольский билет. Леха помнил о секции бокса, откуда он, впрочем, был отчислен за курение и хулиганское поведение.

С перестройкой начался закат здания, без должного ухода оно ветшало. Постепенно закрылись все музыкальные и спортивные секции, а дирекция, стараясь подогреть в ДК жизнь, разрешила проводить в зале рок-концерты — так коридоры и туалеты познали вандализм.

Потом ДК стало вообще ничейным, и о мифологических железнодорожниках напоминали только титаны на входе, безносые как сфинксы. Вдруг у дома появилось сразу множество хозяев, его разобрали по этажам, растащили по кабинетам, приватизировали до подвалов и чердачных помещений. Здание обрело вторую жизнь, но под прежним названием была деловая начинка из офисов и представительств самых различных организаций…

* * *

Зал был несомненно великоват для пришедших — они сгрудились перед сценой, сдвинув назад мешающие им ряды с креслами. Всего собралось не больше полусотни, но каждый обладал пронзительным голосом.

На сцену выпорхнул проворный человечек в сером костюме. Анфас он был похож на приветливого совенка с близко посаженными круглыми навыкате глазами и покатым носом. С его появлением шум в зале не стих, а, наоборот, усилился. Под одобрительные хлопки и приветственные выкрики он благословил собравшихся каким-то физкультприветным соединением рук над рыжей головой.

Проповедник терпеливо ждал, пока утихнут аплодисменты, раскланивался и слал воздушные поцелуи, затем произнес с американским акцентом, на дне которого плескался осадок одесского диалекта:

— Дорогие братья и сестры! Боже же мой, как я рад вас видеть! Как вы замечательно все выглядите, птьфу три раза, чтоб не сглазить!

Раздался смех, больше похожий на голодные вопли черноморских чаек. Проповедник унял его одним деловитым «аминь». Он сделал небольшую паузу и заговорил, неуловимо мелодизируя интонации. Его речь, с ужимками, вскриками, выразительной жестикуляцией и ритмом, отбиваемым носком ботинка, напоминала исполнение Леонидом Утесовым песни «С одесского кичмана бежали два уркана»:

— Мы здесь тут все приятели, здесь нет случайных всяких. И каждый, кто пришел, не новичок. Аминь! Я рад, что, кроме старых, давно знакомых старост, я вижу новых лиц из округов.

Все зааплодировали. Проповедник прижал руки к сердцу:

— Не терпится начать мне, ой, эту нашу встречу, но мне тут пять минут тому назад ужасно посмешили веселым анекдотом, что не могу его не рассказать! — аудитория заранее расплылась в улыбке.

— Итак… — он плавно съехал на гайморитный американский прононс. — Jesus was getting more and more annoyed at the drugs problem on earth. He called an emergency meeting with his apostles and after a few hours discussion, they all decided that they needed more information. So the apostles volunteered to go on earth and to bring back samples of each drug. After a few days, the apostles start coming back. — Who’s there? — It’s Peter. Jesus opens the door. — What did you bring back, Peter? — Hashish from Morocco. — Excellent, come in. — Who’s there? — It’s Mark. Jesus opens the door. — What did you bring back, Mark? — Marijuana from India. — Excellent, come in. — Who’s there? — It’s Matthew. Jesus opens the door. — What did you bring back, Matthew? — Cocaine from Columbia. — Excellent, come in. — Who’s there? — It’s John. Jesus opens the door. — What did you bring back, John? — Ecstasy from Montreal. — Excellent, come in. — Who’s there? — It’s Luke. Jesus opens the door. — What did you bring back, Luke? — Speed from Amsterdam. — Excellent, come in. — Who’s there? — It’s Judas. Jesus opens the door. — What did you bring back, Judas? — FBI! Everyone against the wall!

* * *

Проповедь катилась по привычному стереотипу, с шутками, смехом и выкриками из зала, «аминями» и «аллилуйями». Цыбашев слушал, стараясь вытащить из этого речевого потока смысл.

Стихотворная ритмичность проповедника незаметно сменилась деловитой прозой:

— Специально, чтобы облегчить вашу миссионерскую работу, нашим советом в Бостоне были сочинены некоторые методические указания. Они не для широкого пользования, только для старост сфер и общин. Как и в прошлых выпусках, там чудесным манером расписано, как вам надо разъяснять про нашу Церковь на вечерях и просто в беседах на улицах. Я успел заметить, что у многих, даже опытных, старост нашего региона иногда возникают проблемы, казалось бы, на пустом месте… Приведу в пример вопрос, который почему-то ставит в тупик: «Если Бог, в которого вы верите, всемогущ и добр, то почему он допускает существование Зла?» Во-первых, отмечу, что многие забывают говорить людям: «Это вы спросили очень мило». Фраза безумно необходима. С нее начинается любой ответ. Это начало вашей психологической победы. Вас слушают. Что надо сказать? «Зло — это плохо». Но! Сделайте на лице хитренько, — проповедник свесил набок голову и лукаво улыбнулся, — и спросите: «Что вы предпочтете — мир, в котором есть зло и место для вас, или мир без вас?» Ясный перец, что вам ответют! Они все хочут жить!

Зал отозвался хохотом и аплодисментами.

— Бог создал человека свободным, Бог дал ему право самому решать, на какой путь — добра или зла становиться, то есть человеку позволено делать зло, и в этом его свобода. Итак, Бога почему-то устраивает наличие Зла. Бог может создать добрый мир, но в таком мире не будет демократии. Можем мы представить мир, точно такой же, как наш, но только без Зла? Нет, такого мира быть не может. Это нейтральный вакуум, в котором нет ничего, даже добра — оно может проявиться при наличии своей противоположности. В таком мире нет и места для нас с вами. Вот для чего Богу нужно Зло: чтобы мы жили! И вот всем стало понятно, что Зло жизненно необходимо. Оно является поводом для добрых поступков, которые бы не появились, не будь Зла. Невозможно простить человека, если он не совершил чего-то дурного, а ведь прощение является одной из высочайших моральных добродетелей. Бог разрешает Зло, чтобы высшие добродетели могли проявить себя. Без предательства Иуды не было бы искупительной жертвы Христа. Бог не борется с Сатаной. Сатана — его орудие. И в Иуду только по желанию Бога входит Сатана. О чем это говорит? Сатана действует по желанию Бога. Это я говорю в общих, так сказать, чертях, чтоб им пусто было, аминь!

* * *

Проповедь закончилась. Люди расходились. У сцены остались только одиннадцать человек. С ними рыжий староста региона говорил отрывисто и резко, выпятив брезгливую фиолетовую губу. Потом все двенадцать покинули зал и пошли гулкими сумрачными коридорами.

Маленький проповедник шел впереди. Голос его, потерявший музыкальность, отражался от бетонных стен дребезжащим эхом ругательств, когда он или кто-нибудь из сопровождения пытался извлечь свет, колотя по сломанным выключателям. Только в одной лампе дрогнул неон и слабо осветил мощенный паркетом путь.

Двенадцать свернули на лестничную площадку, спустились на этаж ниже. Там опять начинался сумеречный лабиринт. За очередным поворотом они наткнулись на двух человек, которые, не пожелав разминуться, пошли им навстречу.

Последнее, что видел и чувствовал в своей жизни рыжий проповедник, это мелькнувшее бородатое лицо и тонкую, узкую как змея, боль, рассекшую ему низ живота. Гаснущее сознание только почувствовало открывшуюся дыру, стремительно всосавшую всю кровь из пробитого нутра.

Как полегли с раздробленными головами четверо самых верных из одиннадцати его сопровождающих старост — остальные семеро разбежались, — рыжий проповедник Церкви бостонского Спасения не видел, потому что умер.

17

Аудиозапись с вечера, посвященного восьмилетнему юбилею …ского округа Церкви Иисуса Христа Святых Последних Дней.

— …Ибо мы написали памятную книгу по образцу, данному нам перстом Божьим! А сейчас выступит президент округа Церкви Христа Святых Последних Дней Татосов Владимир Аркадьевич. (Аплодисменты.)

Татосов

Со времени Восстановления Евангелия Иисуса Христа, совершенного через Пророка Иосифа Смита, прошло более ста пятидесяти лет. Известный русский религиозный мыслитель Владимир Соловьев рассказал одну замечательную притчу. Пришел в мир учитель и построил фундамент здания, оставил проект — как строить дальше — и ушел. Пришли одни люди и сказали: «Проект неясен, будем консервировать основание». Другие сказали: «Основание устарело — будем строить на новом месте». Третьи же сказали: «Вспомним, что сказал учитель. Он говорил: „Стройте на установленном основании“. Именно на этом фундаменте построена Церковь Иисуса Христа Святых Последних Дней. Она руководима Живым Господом, живыми двенадцатью апостолами из штата Юта и скреплена нашими свидетельствами об истинности книги Мормона! (Аплодисменты.) Также спешу сообщить, что в Доме ученых состоится встреча со старейшиной Гордоном. И второе. Конференция округа переносится на первую декаду июня. Место проведения будет оговорено. А сейчас слово президенту общества милосердия, Малицкой Аделаиде Иосифовне. (Аплодисменты.)

Малицкая

Я бы хотела напомнить о первом зернышке, давшем рост замечательным плодам духа нашей Церкви. Образование общества произошло в тысяча восемьсот сорок втором году, в городе Наву — историческое время построения Храма. Повод был самый обыкновенный. Мужчинам, строившим храм, нужны были рубашки. Сара Кимбалл, преданный член Церкви, и ее швея Маргарет Кук привлекли к работе многих сестер. Так они решили образовать общество милосердия. Они предоставили пророку Иосифу Смиту устав общества. Пророк благословил начинание… (Аплодисменты.) Нами проводится огромная благотворительная работа. Чтобы подробно рассказать о ней, понадобился бы не один вечер. И еще мы собираемся устроить в нашем приходе кулинарный конкурс «Хозяюшка», будут разыграны призы за лучший рецепт выпечки. О своем желании принять участие в конкурсе сообщать мне или президенту общества молодых женщин, сестре Инне Колмановской! (Аплодисменты.)

Колмановская

Дорогие братья и сестры. Мы знаем, что проповедь Евангелия — кровь нашей Церкви, делающая ее истинной и живой. На занятиях школы я многому учусь: как преодолеть страх и робость, мешающие лучше рассказать о книге Мормона, о пророке Иосифе Смите. Очень часто мы не замечаем людей вокруг нас, которым, возможно, было бы интересно узнать о нашей Церкви, а мы стесняемся делиться знаниями об истине. Но этим мы обкрадываем только себя, лишаясь того благословения, которое уготовил для нас Господь — радости и счастья от миссионерской работы. Благодаря этому открытию я смогла так поделиться Евангелием с одной девушкой, что это навсегда изменило ее жизнь. Одна из моих маленьких побед — это сестра Жанна Морозова. Соблазны мира чуть не сокрушили ее, но она нашла в себе силы преодолеть их. (Аплодисменты.)

Сестра Жанна

Я с детства занималась танцами. Через полгода после моего крещения меня приняли в профессиональный ансамбль. Ни один из моих партнеров не был членом Церкви, и никто не жил по нравственным законам. Наш ансамбль усиленно готовился к заграничной поездке, я много времени уделяла репетициям и совсем забросила Церковь. Тогда ко мне пришла сестра Инна и сказала: «Ты думаешь, что сможешь остаться чистой в таком окружении? Эти люди не соблюдают ни Слова Мудрости, ни закона целомудрия. Как Святой Дух сможет пребывать с тобой?» Эти слова дошли до моего сердца, я осознала, что вокруг меня мрак, мы с Инной опустились на колени и стали молиться. Потом Инна мне сказала, что я должна уйти из ансамбля. Я сама так и не смогла пойти к моим партнерам по ансамблю и поговорить, это сделала за меня Инна. Целую неделю я молилась и плакала, но сестра Инна говорила мне, что мы должны жертвовать для Церкви и Бога тем, что нам дороже всего. Сестра Инна нашла мне другое применение. Я стала членом общества милосердия в нашем округе. Мы часто встречаемся, посещаем семинарские занятия, совершаем прогулки и наслаждаемся другими церковными мероприятиями. На собраниях по домоводству мы делаем матерчатых набивных зверьков. Я каждый день читаю Книгу Мормона, это моя опора в жизни… (Плачет.) Извините…

Пауза.

Колмановская

А сейчас у нас в гостях поэтесса Тамара Арутюнянц, преподаватель воскресной школы, и ее воспитанники! (Аплодисменты.)

Арутюнянц

Мы жили в грязи и пороке,

Но к нам пришел Иосиф Смит.

Он, как и многие пророки,

Был оклеветан и убит.

К нему, святому человеку,

Сошли апостолы Христа,

Служение Мелхиседека

Вещали нам его уста.

Того не смочь мне, что сумел он,

Но даже на двери моей

Квартиры напишу я мелом:

Арутюнянц и дети (хором)

Церковь! Христа! Святых! Последних! Дней! (Аплодисменты.)

Арутюнянц

Я хочу пригласить на сцену директора воскресной школы Гринберг Наталью Борисовну.

Гринберг

Большое спасибо, Тамара, за чудесные стихи. А теперь наши ученики покажут сценку под названием «А Бог сказал: “Нет!”». У фортепиано сестра Маша Ростоцкая. (Аплодисменты.)

Первый ребенок

Я просил Бога дать мне счастье!

Все вместе

А Бог сказал: «Нет!»

Гринберг

Он сказал, что дает благословение, а счастье зависит от меня.

Второй ребенок

Я просил Бога избавить меня от боли.

Все вместе

А Бог сказал: «Нет!»

Гринберг

Он сказал, что страдания уводят меня от мирских забот и приближают меня к нему.

Третий ребенок

Я попросил Бога исцелить мою больную сестричку.

Все вместе

А Бог сказал: «Нет!»

Гринберг

Дух ее здоров, а тело живет лишь временно.

Четвертый ребенок

Я просил Бога дать мне терпение.

Все вместе

А Бог сказал: «Нет!»

Гринберг

Он сказал, что терпение — результат страдания, оно не дано, оно выстрадано.

Все дети хором

Я попросил Бога помочь мне любить других так же, как он любит меня.

Гринберг

Бог сказал: «Наконец-то ты понял, что я хочу от тебя!»

(Аплодисменты.)

Татосов

Слово президенту кворума старейшин, Хацкевичу Илье Владимировичу.

Хацкевич

Благословенные братья в Иисусе Христе! Этими словами христиан давно минувших дней хочу я поприветствовать вас. Потому что мы с вами действительно благословенные. Господь нас избрал, открыл глаза и поставил на прямой узкий путь. А кто захочет разделить его с нами, этот трудный и прекрасный путь, как не братья и сестры по вере, которые укрепят нашу надежду и вселят в нас милосердие? А найдя попутчиков, нам необходимо самое главное — иметь с собой компас и лампу. Это и есть олицетворение нашего спасителя! (Аплодисменты.) Как вы заметили, ваши миссионеры сменились опять. Теперь ваших миссионеров зовут…

Старейшина Оукс

Дорегие братья и сестры, это я, старейшина Оукс. Я рад, что у менья била возможность слюжить здес. Я люблю вас всех. Спасибо за вашу веру. Когда я вижу ее, я знаю, что все будьет хорешо относительно Церкви. Это Церковь от Бога. Иисус Христос — глава Церкви. Било хорошо трудиться здесь, строить Сион. Читайте книгу Мормона. Это наш вернейший компас. (Аплодисменты.)

Старейшины Хеннок и Паркер говорят по-английски; звучит голос переводчика.

Старейшина Хеннок

Меня зовут старейшина Хеннок. Я из штата Оригон, США, мне двадцать два, я играю на гитаре и барабанах. У меня есть два брата и сестра, а также собака. В моей семье все — члены Церкви. Я счастлив быть здесь. (Аплодисменты.)

Старейшина Паркер

Меня зовут старейшина Паркер. Дорогие братья и сестры, как вы помните, одна из миссий церкви — проповедь Евангелия. Миссионеры говорили с вами об этом после вашего крещения. Мы понимаем, что трудно делиться Евангелием. Но это очень важно. Поэтому и мы здесь — распространять наше Евангелие. У нас есть школа миссионеров, чтобы помогать членам Церкви делиться Евангелием с друзьями. Пожалуйста, приходите, давайте поделимся Евангелием вместе.

Хацкевич

Дорогие братья и сестры, чуть не забыл. Одиннадцатого мая в помещении прихода состоятся занятия по целестиальному браку. Теперь слово первому советнику президента общества молодых мужчин Весину Игорю!

(Аплодисменты.)

Весин

Очень рад представившейся возможности еще раз поблагодарить от всего сердца людей, которые помогли провести наш маленький праздник. От имени всего прихода поздравляем Николая и Кристину Бордовских. Эта прекрасная пара заключила брак на вечность. Два года назад Кристина ушла из жизни, и только в нашей церкви два любящих сердца получили возможность соединиться. Также мы поздравляем с днем рождения братьев и сестер: Бурденко Наташу, Мушинскую Ольгу, Марченко Наташу, Гофман Полину, Николавцева Антона, Крипелина Диму. Крепкого душевного здоровья, радости и благословений. (Аплодисменты.) Наша приходская семья выросла за прошедшую неделю еще на три человека. Это Трепченко Руслан, Бокун Ирина Львовна и Рушина Надежда. В добрый путь, дорогие братья и сестры. В этих поздравлениях и пожеланиях изливается чистейшая любовь Христова. Помните, что Бог любит вас и ждет вашей взаимности. (Аплодисменты.)

Татосов

Особо хочется отметить неоценимый вклад в дело Церкви Иисуса Христа Святых Последних Дней секретаря округа — Валерия Страхова. Его самоотверженная работа в городских архивах помогла спасти души тысяч наших умерших соотечественников, посмертно крещенных в нашей Церкви. Эти люди после смерти получили надежду увидеть свет Христа. Сам Валерий, по причине болезни, не смог посетить наш вечер, но здесь находятся его помощники. (Аплодисменты.)

Цыбашев

В историю нашего города навсегда войдет дата — четырнадцатое февраля девяносто второго года. В этот знаменательный день на нашу землю ступили ангелы во плоти, первые четыре миссионера Церкви нашего Спасителя. То были старейшины Оукс, Карпентер, Ромни и Гарднер. Кроме чемоданов, они несли свою веру и восстановленное пророком Смитом Евангелие. Чужой город встретил их неприветливо. Как все истинно великое, этот день прошел для большинства жителей тихо и незаметно. Но именно с него начинается отсчет великих деяний и чудес Господа в нашей жизни. Мудрость Божественная, благодать и Дух Святой стали неотъемлемой частью нашего существования. Власть Сатаны кончилась, едва ангелы во плоти переночевали в дешевой гостинице…

Нечаев

И, поебавшись паровозом в жопу, вышли на улицы проповедовать!

Татосов

Что это за безобра…

* * *

Леха выключил диктофон:

— Здорово ты, отец, пидормона этого! Живучий, блядь, оказался! — Он засмеялся, лизнул разбитую кожу на кулаке. — Подпортили говнам капустник! Ты чего, отец? — с тревогой ухватил за плечи покачнувшегося Цыбашева. — Зацепило? Прости, не успел среагировать, я ему потом, секьюрите этому, «будильником» кадык на хуй разбил! — Леха поправил спрятанную в штанине рукоять кистеня; цепь, гротескно напоминающая часовую, уходила в карман пиджака, выпукло оттопыренный, точно там действительно лежал громоздкий будильник, а не железный шар.

— Все в порядке…

— Ну и слава тебе, Господи. Я вот всегда удивляюсь, как ты здорово придумал, что если заколоть их главного, остальные ум теряют…

— Меня другое беспокоит. Он же с копием в теле бежал…

— Чего тут странного. Здоровый потому что. Главное, что недалеко убежал!

— Копие почти из себя вытащил… — мрачно шептал Цыбашев.

— Так ведь он потом наебнулся и сам насквозь себя проткнул. А вспомни — ну, тот, главный уринотерапивец, у которого не кровь, а моча была. Ох и штын же стоял… Как он, сука, дергался! Не переживай, отец. Все идет просто заебись!

18

Несмотря на Лехины уверения, что все идет отлично, Цыбашев не мог не признать факта, что враги стали живучее. У реки, еще покрытой слабым мартовским ледком, Цыбашев устроил засаду на поклонников Порфирия Корнеевича Иванова. Здесь находилось их тайное излюбленное место, был оборудован деревянный спуск с берега прямо в полынью.

Брезжило промозглое утро. На берегу собралось человек пятнадцать, мужчины, женщины и дети, одетые только в одинаковые, широкого покроя до колен, черные трусы. Среди них особо выделялся главный в их группе ивановец, огромный, седобородый, косматый, в самых широких трусах.

Люди кружили по чернеющему землей снегу, старший выкрикивал: «Каждый, кто в Порфирии пребывает, сам себе поп». И остальные, вскидывая руки, отвечали: «Господь Животворящий Порфирий Корнеевич Иванов, ходатай за нас Святой Дух, перед Богом Духом Отцом и Природою». Потом люди по одному спускались к проруби и с головой окунались. Старший в этом момент восклицал: «Живем в природе один раз, а потом умираем на веки веков. Мы не знаем, что будет после нашей смерти, поэтому все дела свои мы делаем здесь и сейчас, в нашей земной жизни, остальное — сон. Да станет нам не Голгофа болящего Христа, а Чувилкин бугор Порфирия!» Потом шел к проруби следующий ивановец. Совсем маленького ребенка мать прижимала к своим, лоснящимся тюленьей кожей, вислым грудям. Последним в воду полез сам главный.

Цыбашев и Нечаев вышли из своего укрытия. Леха Нечаев, отвлекая группу на себя, издевательски крикнул: «Хуй Порфирий Иванов утром ходит без штанов!» Цыбашев приблизился к деревянному спуску.

Главный ивановец уже вползал по ступенькам на снег. Он не вставал на ноги и для продления удовольствия полз, волоча свою мощную тушу одними широкими ладонями. Вода, не задерживаясь, скатывалась с налившихся сальной мощью боков. Поистине огромный, широкий, он если бы поднялся, то был бы на две головы выше Цыбашева. Глаза ивановца, маленькие и круглые, утопали в глубоких жировых морщинах, которые издалека можно было принять за старческие.

Цыбашев вытащил копие. Ивановец с поразительной для его комплекции ловкостью хлестнул Цыбашева по лицу мокрой и широкой ладонью. Цыбашев почти не обратил внимания на боль, чувствуя на лице рыбью слизь от этой мутировавшей в плавник конечности ивановца. Тот спешил к проруби. Цыбашев кинулся за ним, пытаясь удержать, но тело ивановца, покрытое внешним жиром, было скользким, и рука Цыбашева съехала до черных гигантских трусов. Цыбашев ухватился за них и содрогнулся от омерзения. То была не ткань, а жирная, слизкая, пигментированная черным кожа — юбочный нарост, прикрывающий половые органы этого нелюдя. Туша волокла Цыбашева на лед, к полынье.

Превозмогая отвращение, Цыбашев воткнул копие в спину существа. Ивановец обернул к Цыбашеву злобное лицо. Из-под верхней губы его выкатились огромные, как у моржа, клыки. Извернувшись поразительно гибким для этой комплекции телом, он обрушился на Цыбашева.

Цыбашев выпустил рукоять копия, отпрянул, и клыки разбили лед, треснувший от полыньи до берега. Цыбашев оказался в воде. Ивановец, извиваясь округлым телом, стремительно ушел под лед, взмахнув сросшимися в хвост ступнями. Цыбашев ухватился за протянутую Нечаевым руку, выбрался на берег.

— Ушел? — спросил Леха.

Цыбашев устало кивнул, чувствуя холод в теле.

— Ничего, — подбодрил его Леха, — копие в нем осталось, значит, недалеко уплывет…

* * *

Купание в ледяной воде стоило Цыбашеву воспаления легких. Около месяца он болел. Единственной светлой новостью был пожар в рериховском фонде, уничтоживший здание бывшего завода, где фонд располагался. По слухам, в огне также погибли и некоторые из рериховских лидеров.

Цыбашева это событие порадовало и насторожило. Такие вещи не могли быть случайностью. Сам он не рассчитывал нанести туда визит в ближайшем будущем. Фонд и его руководители располагали внушительной охраной, в последнее время только возросшей. Цыбашев всякий раз говорил себе, что пора вплотную заняться фондом и начать громить его по филиалам, но всякий раз переносил сроки…

Впрочем, и без уничтожения рериховцев сделано было немало. Цыбашев помнил всех. И как можно было забыть кармического диагноста. В его дотошных архивах значились сотни умерших от рака людей, совращенных уверениями о необходимости коррекции кармы вместо традиционного лечения у онколога. Скольких можно было бы спасти, если бы они вовремя обратились к врачу, а не занимались поиском собственных грехов и нарушений в карме родителей, пока на необратимой стадии заболевания не выслушивали умную речь диагноста, разводящего в стороны целящими руками: «Вы не выполнили до конца моих требований, чего же вы хотите…»

Сколько было самозваных «старцев-схимонахов», алкоголиков, богохульствующих мужеложцев и содомитов, прикрывающих свое ведьмачество подделками православных обрядов и обилием христианской символики: икон, свечей, священных книг.

Тем и отличался когда-то христианский Восток от западного протестантизма, что для православных Бог не воплощался в строчках Библии и книга не подменяла Бога. Икона не означала благодати или святости — почитался только образ святого. В руках сектанта или колдуна Слово Божие становилось лишь атрибутом, оружием его ереси, как те же свечи или иконы. Искореженная православная молитва, приспособленная под заговор, становилась магией.

Цыбашев помнил священника, отца Виктора. Он разительно отличался от того первого лжемитрополита, с которым Цыбашеву довелось встретиться в самом начале своей деятельности. Отец Виктор уже служил как положено, по требнику, но только после водосвятного молебна под одобрительным взглядом православного отца знахарка творила над освященной водой свои заговоры.

19

— В последние годы появилось немало специалистов, которые, используя народные методы лечения, достигли значительных успехов. Среди них Наталья Георгиевна — поистине лекарь Божьей милостью, прекрасно знающий возможности лекарственных трав, эффективно врачующий святым словом, заговорами и средствами нетрадиционной медицины.

— Спасибо, Сергей. Если честно, я и сама не знаю, откуда во мне это умение и жажда поделиться знаниями, поддержать, исцелить. Верно, от Бога, от Космоса. Практически нет такого недуга, по которому в нашем Доме целителя не могли бы помочь. Эти бесценные знания я охотно передаю молодым людям. После обучающего полугодового курса народной и тибетской медицины самые способные из моих учеников получают дипломы и лицензии на практику.

— В каких случаях необходима исключительно помощь целителя?

— Только целитель может избавить от порчи во всех ее разновидностях: на смерть, нищету, алкоголизм или просто конкретное заболевание. К примеру, самую серьезную разновидность рака делают на опарышах из трупа. Опарышей высушивают, а потом в виде порошка со специальным заклинанием, как оно звучит — не для эфира, добавляют в пищу человеку. Остерегайтесь пить воду у незнакомых вам людей — это может быть вода, в которой обмывали покойника. Порча также хорошо делается по фотографии или просто на заговоренных предметах: мелких костях, иголках, крестиках, яйцах. Следует предупредить, что насылающий порчу вредит также и себе, творя большое кармическое зло. Поэтому ему надо пойти в храм и поставить свечу за свое здравие. Надо отличать порчу от сглаза — разновидности непреднамеренной порчи, источником которой стал глазливый человек. Часто он не виноват, ибо сам — жертва обстоятельств.

— Каких?

— Родовых. Если женщина в первое кормление приложит ребенка не к правой груди, а к левой, то ребенок будет глазливым.

— Назовите, пожалуйста, какие-нибудь явные приметы порчи.

— Мало ли… Если снится нечисть, разрытые могилы, зрачки бегают против часовой стрелки или левый глаз по ночам красным вспыхивает, если смотрите на икону, а изнутри доносятся матерные ругательства, в зеркале своего взгляда пугаетесь, в животе лает, рвота от запаха ладана — все это признаки порчи… Сережа, по-моему, я тут пересолила с порчей. Наговорила кучу всего лишнего. Для эфира выбросите.

— Не беспокойтесь, Наталья Георгиевна. Мы потом смонтируем в лучшем виде. Продолжаем, да?.. А что можно сделать самому, не прибегая к посторонней помощи?

— Вот простейший способ очистки своей квартиры. Тщательно переберите подушки и одеяла. Все, что в них найдете странного, вроде перьевых комков, иголок, булавок, я уже говорила об этом, вынесите из дома, облейте бензином и сожгите с молитвой «Отче наш», при этом постарайтесь, чтобы дым не попал на вас. В двенадцать часов ночи откройте окна воздушным потокам космоса. С освященной церковной свечой обойдите комнаты, пока она не вберет в себя все сгустки негативной энергетики. После этого плюньте на огонек свечи или придавите пальцами, но ни в коем случае не задувайте его — это может стоить жизни кому-нибудь из ваших близких. Свечной огарок закопайте, лучше всего на церковном дворе. Но, повторяю, без необходимой подготовки снимать порчу, да и просто заниматься целительством, довольно опасно. Также мой совет: никогда не трогайте руками ничьих опухолей. Если человек в этот момент прочтет заклятье, то болезнь перейдет на вас.

— У вас в Доме целителя одно из лекарств — Божье слово?

— Это наше главное средство. Мы неотрывны от православной традиции. По моему мнению, ничто так сильно не очищает, как посещение церквей. Сама я часто туда наведываюсь и всегда ухожу окрыленная. Накопившиеся духовные нечистоты, усталость, отрицательные эмоции после церкви всегда выходят большим количеством пота и мочи. Крепко очищают православные храмы!

— Как сауна?

— Именно так, сильнейшая духовная баня! Я не случайно связываю это с актом омовения. Мы активно лечим святой водой. Вода — мать природы. Во все времена при помощи воды творили чудеса, снимали испуг, соединяли влюбленного с предметом страсти. Если вы до восхода солнца наберете из крана воды — она называется непочатой, или целочной, — перекрестите, прочтите «Отче наш», а потом попросите у воды, что вам надо, это обязательно сбудется. Но будьте искренни, не ставьте экспериментов — духи не прощают насмешек. Вот совет на все случаи жизни — перед тем как войти в воду, скажите: «Богородица купалась, воды не боялась, и я буду купаться, воды не бояться», — и с вами ничего плохого во время купания не случится. Масло, как и вода, тоже источник живой информации. При лечении Божьим словом делаются заговоры на масле…

— Прошу прощения, а насколько соотносятся с православной традицией заговоры, которыми вы пользуетесь?

— Священники в старину всегда были знахарями. Они знали, что есть канонические молитвы, а есть заговоры, — это когда народ молится своими словами, это народное творчество, народные молитвы. Например, если стало страшно, надо сказать: «Да воскреснет Бог с головы до ног». Если вам нужен обратный результат, «воскреснет» меняется на «протухнет»… Лучше, вырежьте этот ваш вопрос, Сережа, он не компетентный.

— Как скажете, Наталья Георгиевна…

— Вот, сбили меня с мысли. О чем я говорила?

— О народных молитвах.

— Нет, а до этого?.. Что ваш оператор подсказывает?

— О заговорах на масле.

— Ага, спасибо… Я продолжаю, …м-м-м при лечении Божьим словом делаются заговоры на масле…

— Наталья Георгиевна, вы все время говорите о православной церкви. Могут ли к вам обращаться за помощью люди иных вероисповеданий?

— Кришна, Христос, Будда, Магомет — все они равны, потому что каждая религия в конечном счете учит общению с одним божеством — Вселенной. Наши двери открыты для всех людей. Нам одинаково священны любые символы веры, будь то оберег, православный или католический крест, мусульманский полумесяц или пентакль.

— Как происходит лечение в Доме целителя?

— На первом комплексном приеме мы составляем гороскоп, даем предсказание, диагностируем, чистим энергетические каналы — чакры. В особых случаях работаем и по фотографии.

— Наталья Георгиевна, согласно последним научным исследованиям в организме человека находятся не чакры, а бакры. Вы согласны с этим?

— А я не отрицаю науки, наоборот, считаю, что она должна идти рука об руку с целительством. Лишь комплексное использование достижений разума и духа способно справиться с болезнями. Традиционная медицина лечит только на физическом уровне, а мы исправляем дефекты на астральном.

— Ни хуя себе! Какое, блядь, целительство?! Ты про бакры пойди сначала выучи, пизда!

— Я не совсем поняла, Сергей, что сказал ваш оператор? И почему у вас в руках нож?!

— Это не нож, а копие. А оператор сказал, что чакры отменили. Теперь бакры…

20

Что-то нарушалось день ото дня. Цыбашев сердцем ощущал это. Ивановец ускользнул с копием в спине. Сопротивлялся и мормон. Знахарка, в миг от острия посиневшая, сама выхватила из себя копие и кинулась на Цыбашева. Лехин кулак размозжил ведьмино лицо и на время оглушил ее. Потом они вдвоем выламывали скрюченные пальцы, чтобы освободить копие, и протыкали им тело во второй раз, а ведьма все не умирала, лицо ее вздували подкожные волны, кровь текла из глаз, и она жадно подхватывала ее черным языком.

И было еще одно, тоже важное. Как раз с того момента, когда сгорел рериховский фонд, Цыбашев почувствовал, что за ними началась слежка.

Они всегда успевали уйти раньше, чем появлялся преследователь. Впечатлительному Цыбашеву воображение рисовало силуэт человека, одетого в форму наемника, и нацеленные черные дыры стволов дробовика. Он поделился своими опасениями с Нечаевым. Тот привык доверять духовной интуиции отца Сергия.

После очередного дела они перебежали в дом напротив и через чердачное окошко, передавая друг другу бинокль, наблюдали, как к дому, который они несколько минут назад спешно покинули, подкатила черная полувоенная машина.

Этот человек не оставлял в покое. Настораживала его проницательность. Он почти безошибочно угадывал, куда будет нанесен их удар, хотя они пытались в последний момент менять свои планы.

При всей своей комплекции боевика преследователь не принадлежал к сотрудникам уголовного розыска — эти появлялись намного позже, и явно не по его наводке. Во всяком случае, «скорая помощь» с тоскливой фиолетовой сиреной приезжала не с его появлением, а только после милиции.

Могло быть два объяснения. Человек искал их либо для себя, либо для тех, кому деятельность Цыбашева была поперек горла. В первом случае стоило бы выяснить, что хочет от них этот человек. Во втором случае, если их настигал наемный убийца, его следовало бы просто убрать. Леха разумно предлагал, что чем вечно убегать, лучше устроить засаду. Цыбашев, опасающийся исхода этой встречи, тоже понимал ее медленную неотвратимость.

* * *

Льнов неутомимо шел по кровавому следу, оставленному загадочной парой. Ярость умножала его силы и волю. В памяти звучал голос ветра: «Пастор Нак!» — который заставил навсегда умолкнуть говорящего мертвеца, деда Мокара. Еще в лесу он вспомнил проклятье княгини, привлекшее сущность, «чей стих преисподняя», и в памяти всплыло давнее впечатление о стихах поэта, еще в юности поразивших его своей необычайной трупностью, как сказал бы дедушка Мокар.

В одной из книг Пастернака Льнов нашел строку, что погубила деда. Он не забыл рассказ рериховца Николая Аристарховича. Бессонную неделю, разбирая доставшиеся ему от сатанистов документы, он прорабатывал различные версии. Были обескровленные трупы, размокшие куски бумаги и показания свидетелей, не способных дать словесного портрета. Слог милицейских протоколов был какой-то снотворный и полубезумный, точно в головах сотрудников уголовного розыска при виде очередной жертвы происходила странная криминалистическая интоксикация, парализующая желание искать преступника.

Убийствам не хватало явных мотивов, но у них имелась своя очевидная логика. Эти двое последовательно истребляли христианских или азиатских колдунов. Льнов не имел ничего против этой ненависти. Пара нужна была ему, потому что убивала с именем поэта. Льнов не связывал деятельность этих людей со смертью дедушки Мокара, но со всей ясностью понимал, что только они могут прояснить ему многое о «Пастернаке».

Было бы сложнее, если бы пара на время затаилась, но странные убийства не прекращались. На основе полученных материалов и собственных исследований Льнов вскоре составил примерный график следующих нападений. Тогда же он убедился, что практически не ошибается с прогнозами. Несколько раз он почти настиг их — разминулись буквально в минуту. Но Льнов был упрям и терпелив. Он знал, что это вопрос времени и когда-нибудь он настигнет неуловимую пару.

Он изменил тактику и решил нести постоянную вахту у Церкви Богородичного Завета, куда, по его мнению, эти двое должны были в ближайшие сроки наведаться. Малоприметный с тонированными под грязь стеклами «фольксваген» стоял уже третий день неподалеку от дома, где находилась община. И Льнов не ошибся.

Они подъехали на стареньких «Жигулях» и быстро проследовали в дом. На одном был длинный плащ, прикрывающий священническую рясу. Через двадцать минут они выбежали из подъезда, сели в машину. Льнов дал им возможность скрыться, потом рванул следом.

«Жигули» проехали через город на заводскую окраину. Там машина долго петляла по разрушенным улочкам, потом исчезла, словно провалилась в яму. Льнов тормознул «фольксваген» возле спуска в котловину, на дне которой находилось небольшое брошенное здание, возле которого «Жигули» остановились. Двое зашли внутрь.

Льнов понял, что это и есть тайное пристанище церковника. Дальнейшее не представляло особых трудностей.

21

После долгих размышлений засаду решили устроить на книжном складе. Темные помещения и коридоры были необычайно удобны для такого дела. Вода все спадала, открывая новые, ранее затопленные подземные уровни. В помещении с «Пастернаком» воды уже не было. Она ушла вниз, еще хлюпая под подошвами на освободившемся третьем уровне. Затем обмелело и там. Лестница вела ниже, на четвертый уровень, но оттуда несло таким холодом и сыростью, что Цыбашев и Нечаев не стали спускаться.

Нападение на Богородичный Завет удалось. Цыбашев и не рассчитывал на такой результат. Церковь представляла собой военизированную организацию, с солидной боевой подготовкой. Действовали быстро. Пока Леха валил кистенем одного за другим старших послушников, одетых в сутаны, стилизованные под униформы, Цыбашев заколол их лжестарца-генерала.

Помня о наемнике, они задержались у врагов дольше обычного. Преследователь не обнаружил себя. Они сбежали к машине. Через несколько минут Цыбашев заметил, что за ними увязался «фольксваген», проследовавший вплоть до спуска к заброшенному складу. Значит, в самом скором времени следовало ждать гостей.

* * *

Льнов вернулся в город за Любченевым. Он поначалу и не собирался брать его с собой, но Любченев очень упрашивал. Льнов согласился, подумав, что в заброшенном доме наверняка не работает электричество, а Любченев мог прекрасно обходиться без освещения, ориентируясь в темноте как летучая мышь.

Дело теперь не представлялось Льнову особо сложным. Священника и его помощника он не опасался. Пришлось, конечно, отказаться от штуцера. Эти двое были нужны Льнову живыми хотя бы на какое-то время. Попавшие же под картечь умирали сразу. Поэтому Льнов взял швейцарский «Зауэр» с лазерным прицелом, гарантирующим ювелирную стрельбу. И, скорее по привычке, мощную секиру.

Необычно встревоженный предстоящей операцией Любченев уговаривал прихватить пистолет-пулемет «Хеклер-Кох», который любил за форму, напоминающую рубанок. Сам Любченев вооружился любимой рогаткой, из которой бил без промаха, но только вместо камней или увесистых гаек он использовал кругляши собственного изготовления, детонирующие от удара с целью. Льнов уже имел возможность убедиться в их действии, когда в брызги была разнесена подвальная крыса.

План был прост. Если перед зданием по-прежнему стояли бы «Жигули» — значит, враги находились внутри, тогда Льнов предпочел бы дождаться ночи и напасть неожиданно. Если бы машины не оказалось, засаду следовало устроить внутри дома и ждать прихода хозяев.

«Жигулей» не было.

* * *

Леха отогнал машину и вернулся на склад. Они предположили, что, не увидев «Жигулей», наемник решит, что они уехали, и попытается исследовать помещение. В лабиринтах второго подземного уровня они собирались встретить его. Нечаев видел, как на вершине котловины показался на миг и снова исчез черный «Вранглер». Через десять минут к зданию сбегали два человека.

* * *

Оставив Любченева наблюдать через узкое окошко за подходом к зданию, Льнов обследовал верхний этаж. Видимо, раньше там располагались конторские помещения. Разрушенные комнаты были давно разорены и пусты. На двери одной висел массивный замок. Льнов вышиб хрупкую дверь одним ударом.

Там находилась мастерская с верстаком, на котором был оборудован портативный токарный станок и колесо точильного станка. Рядом лежала заготовка в форме стилета. Весь пол был усыпан каменной трухой. Валялась упаковка, на дне которой находился расколовшийся пополам прямоугольный брикет. Коснувшись упаковочной бумаги, жесткой, как задубевший пергамент, Льнов достал два обломка. Это были окаменевшие части книги Пастернака «Доктор Живаго».

Он уже понимал, что священника нужно ожидать здесь. Но стоило изучить и нижние этажи. Льнов спустился в первый подвальный уровень.

Как и предполагалось, свет не работал. Льнов включил прицел на пистолете, и тонкий красный луч пронзил черное пространство. Потом в руке его зажегся фонарик.

Под землей здание неожиданно расширилось большими пространствами, коридоры разбегались в разные стороны. Льнов отметил, что потолки довольно низкие — работать топором можно только по горизонтали. Стены были из бетона, и, в случае чего, следовало опасаться рикошетов.

Льнов бесшумно двигался, осматривая каждое помещение. Он догадывался, что где-то поблизости находится источник окаменевшего «Пастернака». Вообще, книги валялись здесь повсюду — странно, что кому-то пришла мысль устраивать склад в таком неприспособленном помещении — от сырости они превратились в полужидкое месиво, похожее на коровьи лепешки, и скользили под ногами. Но в этой атмосфере гнили только простые книги.

Льнов обшарил первый подземный этаж, по лестнице спустился на второй. Через несколько минут он обнаружил эту импровизированную штольню. Упаковки стояли у стен, жестяными клочьями висела оберточная бумага. Льнов коснулся лазерным огоньком одной из книг, выстелил. Свистнула пуля, вышибая из упаковки каменную крошку. Добыча «Пастернака» происходила именно здесь.

За спиной раздался шорох. Льнов присел, запоздало разворачиваясь. Палец уже нажимал на спусковой крючок.

* * *

Цыбашев и Нечаев слышали, как наверху вышибли дверь в мастерскую. Потом шаги раздались на лестнице, затихли, пока пришедший изучал первый уровень.

Вскоре он появился и на втором подземном этаже, где они устроили засаду. Пространство пронзилось концентрированным красным лучом лазера и рассеянным жемчужным светом фонаря. Человек остановился перед стопками книг. Чуть вытянул руку с пистолетом. Свистнула пуля, разбивая помеченную красной точкой книгу.

В тот же миг тяжелая пряжка Лехиного ремня хлестнула незваного гостя по затылку, а через секунду кулак припечатал его в висок. Человек рухнул.

Часть III. Pasternak

Страшно попасть в руки Бога Живаго!

«К евреям». Гл. 10, ст. 31

1

Сотрясение гасит чувства. Льнов не сопротивляясь ощущает, как его пеленают бесконечным числом веревочных оборотов. Медленно возвращается зрение. Льнов видит склонившееся лицо священника. Покачивается тусклое серебро массивного креста.

Его приподнимают за плечи, прислоняют к стене. Священник, направив луч оброненного Льновым фонаря, о чем-то спрашивает. Оглушенный Льнов не слышит вопроса, но понимает его содержание по мимике: «Зачем ты здесь?»

Льнов чувствует только выдох собственных слов, их артикуляционную тень, но не звук голоса: «Чтобы узнать о Пастернаке…»

* * *

Льнов видит Любченева. Тот стоит на лестнице с натянутой тетивой рогатки и что-то беззвучно кричит. Потом тетива дергается, и в книгах вспыхивает яркий сноп огня. Напарник священника вскрикивает и прижимает руку к щеке. Льнов читает в его яростной мимике ругательство: «ебаный в рот».

Любченев, показав предупреждающим выстрелом мощь своего оружия, за секунду меняет заряд.

Слух возвращается ко Льнову.

— Развяжите его! — оглушительно верещит Любченев, ловя фигуру священника в развилке своей рогатки. Нечаев в нерешительности помахивает кистенем.

— Успокойся, — говорит Любченеву священник. — Я не причиню вреда твоему другу.

Священник перерезает складным ножом веревку, которой связан Льнов, потом спокойно возвращает ему пистолет.

Под прицелом недоверчивого Любченева Нечаев помогает Льнову подняться из подвала наверх. Цыбашев идет последним.

В мастерской имеются спирт и вата, припасенные для очистки станочных деталей. В переносной аптечке Нечаев находит бинт и пластырь, которым он сразу подклеивает свою раненую щеку. При помощи того же пластыря священник латает вымоченной в спирте ватой кровоточащую рану на затылке Льнова.

Затем, присев у верстака, Льнов, насколько позволяет дурман в голове, внимательно слушает священника. Если боль особенно мешает пониманию, он остужает ее, прикладывая к голове холодную сталь топора.

Наступает черед исповеди Льнова. Неутешительные прозрения дарит священнику этот рассказ. С каждым словом проступает страшная истина.

«Он уже здесь», — шепчет священник.

Масса демона колебалась между одной своей частью, распыленной по книгам и душам, и второй, что обреталась в бездне. Имя мертвого поэта как троянский конь укрывало зло. Через оболочку Pasternak демоническая туша в достаточной мере овладела миром человеков, чтобы перетянуть свой остаток из бездны в материальность.

Угрюмый от рокового прозрения, молчит и Льнов.

Не осознают опасности только беспечные как дети Любченев и Нечаев. Любченев доволен тем, что все закончилось хорошо и Льнов не очень пострадал, а враги оказались если не друзьями, то союзниками. Поэтому он с мальчишеским увлечением рассказывает новому знакомому, Лехе Нечаеву, о взрывном составе в пулях. Леха с интересом слушает и не сердится за поврежденную рикошетом щеку, а, наоборот, показывает кости своих мистически огромных кулаков, еще большие чем кругляши к рогатке.

Священник встает из-за верстака, за ним тянется кровавый след. Нечаев, оставив разговор, кидается к другу. Выпущенная Льновым еще в подвале вторая пуля засела у Цыбашева в ноге, но тот, не обращая внимания на боль и кровь, неотрывно с нарастающей тревогой смотрит в окно, потом говорит Льнову: «Не ты нас выследил, а Он. Не мы заманили тебя сюда, а Он заманил нас и окружил…»

Льнов вслед за священником смотрит в окно.

По ту сторону котловины виднеется здание завода. Цеховые витражи из мутного стекла тускло блестят, как пробитый во многих местах стальной панцирь, надетый на черноту. Перед цехом видны залитые смолой цистерны, создающие впечатление, что завод, как умирающий рыцарь, опустился на черные колени.

Высится труба, похожая на сторожевую башню. Дыры зияют в ней как бойницы. Всякое производство несколько лет назад прекратилось, но столько было сожжено за это время, что труба по инерции до сих пор слабо дымится.

От завода тянутся овраги, поросшие бледными цветами. Они по-своему красивы, если бы только ветер не приносил от них гниловатый кладбищенский запах. Промышленные отходы проложили себе мертвые русла на склонах. В них вместо воды медленная как масло жижа, впадающая в небольшие озерца на дне котловины. Вокруг них — никакой растительности, кроме сгнивших на корню, тонких и высохших как кости камышей. Химическая пленка затянула поверхность озер. Когда идет дождь, они тихо шипят и пенятся, вступая в реакцию с водой. Летом в жару там, наверное, не продохнуть от ядовитых испарений. Зимой они практически не замерзают, потому что в них уже нет ничего, что может становиться льдом.

Здание бывшего склада окружено плотным кольцом людей. Смрадные скаты, много лет назад засеянные отходами, словно, наконец, дали всходы человеческим бурьяном. Непонятно, когда они успели подойти. Их около сотни, но постоянно подходят новые группы, занимают свое место на склоне и замирают.

Но не эти люди привлекают внимание Льнова. Он видит косо воткнутый в землю электростолб. Провода, точно стальные тросы, удерживают его, этим он похож на крест соборного купола. На перекладине неподвижно сидит огромное существо. Оно распахивает рваной формы крылья. Перепончатая их изнанка лунно-белесого цвета и покрыта надписями. Конской формы гигантский череп еще носит искаженные человеческие черты мертвого поэта. Глаза его горят бледным гнилостным свечением. Черная слизь струится с крыльев, но не капает на землю, оставаясь внутри сущности, словно это не демоничекая плоть сочится, а ветер колеблет мазутный шелк мантии на птичьих плечах трупа.

Льнов пытается прочесть надписи на крыльях, слышит голос священника: «Не читай дактиль на этих птерах!»

У Льнова кружится голова, меркнут глаза, и он чувствует, словно незримая сила пытается одолеть его волю.

Серые тени показываются на вершине котловины. Демон в трупе поэта расселся на столбе-распятии. Трепещущие крылья как полковые штандарты собирают под собой новые отряды.

2

Льнов разложил на верстаке все имеющиеся боеприпасы. В пистолете оставалось тринадцать патронов. Имелась запасная обойма. К «Хеклер-Кох» было три магазина по тридцать патронов — всего сто восемнадцать. И секира. Как бы сейчас пригодились гранатомет и штуцер. Но гранатомет и стволы четвертого калибра лежали дома, и разве только они… Льнов сидел, обхватив голову руками, и удивлялся, как могло получиться, что он, обладающий сокрушительным арсеналом, вдруг оказался практически безоружным перед этими людьми за стенами здания, безмолвными и неподвижными.

Их вчера еще деревянная безжизненность вдруг сделалась агрессивной, когда в дверях появились Льнов и Нечаев. Толпа двинулась ко входу, медленно переваливаясь, словно шли бревна, а не люди…

Возможно, еще вечером можно было прорвать окружение. Но, ослабленный сотрясениями, Льнов все равно был не в силах пробиться через этот заслон. К утру он почувствовал себя лучше, чего нельзя было сказать о священнике.

Цыбашев так и не сомкнул глаз, рана в ноге все больше давала о себе знать. Он стоял возле окна и видел, как в сумерках, потом при свете луны стекались к котловине новые отряды.

* * *

На рассвете Льнов подошел к священнику:

— Растревожили осиное гнездо… Знаешь, кто эти?

По склону спускалась очередная колонна — десять рядов по пять человек. Всех отличала одинаковая бесноватость лиц.

— Пятидесятники, — сказал Цыбашев. — Видишь, рядом с адвентистами заняли место.

Адвентисты стояли небольшими группами по семь человек.

— А вон те, которые закрытыми ртами воют?

— Лжехристовы трезвенники. Чуриковцы и колосковцы. Они сейчас жуткую муку адова похмелья испытывают. Они умереть пришли.

— А это физкультурники? Со свистками на шеях…

— Иеговисты. У них не свистки, а распятия такой формы. Они верят, что Христа на столбе распяли.

На дальнем фланге он увидел многочисленную группу в черных сутанах, возглавляемую жуткого вида слепцом, в котором Льнов узнал подстреленного им у рериховского фонда сатаниста. Ослепшее лицо юноши покрывали грубые шрамы, похожие на металлические швы, словно лицо не сшили, а сварили из различных кусков кожи. Отсутствие глаз не мешало ему командовать своим отрядом и найти место на склоне.

Котловина собрала не меньше нескольких тысяч. А сколько их еще стояло там, на вершине? Они принадлежали к разным сектам, подчас враждебным друг другу. Pasternak объединил всех. Отряды не смешивались и действовали слаженно, руководимые волей крылатого демона. Создавалось впечатление, что нелюди из одной секты просто не замечают присутствия остальных. Может, они не видели даже своих товарищей, управляемые каждый своей индивидуальной нитью, тянущейся от сердца к Pastoru.

* * *

Взошло солнце, туман чуть поредел, но теплее не стало. Испарения озер как термические фильтры остужали солнечный свет. Зловеще шелестели жухлые стебли на склонах. Затем пространство котловины словно накрыли колпаком из мутного стекла, затих ветер, и плотным пологом нависла незыблемая тишь.

При взгляде на Сущность Льнов вдруг понял, что случайный оптический обман усадил ее на электростолб, совпадающий по зрительной линии с трубой завода. Ракурс из соседнего окна показывал, что Pasternak расселся на далекой трубе, и Льнов содрогнулся, подумав о гигантских размерах демона.

— Скоро начнется… — сказал священник.

Льнов повернулся к Любченеву:

— Сколько у тебя пуль к рогатке?

— Два полных кармана… — тихо сказал Любченев.

— И больше ничего, никакой бомбы?

— Н-нет, — запинаясь ответил Любченев, глядя в пол, — вы… ты не говорил, что нужно… Есть одна, еще не готова…

Но Льнов уже повернулся с вопросом к Нечаеву и не слышал последних слов Любченева.

— Я всегда руками справлялся. Или вот — кистень. У меня в шар серебро залито, для тяжести… — сказал Леха.

— А ты что думаешь? — Льнов посмотрел на Цыбашева. — Чем будешь отбиваться?

— Осталось несколько копий. Можно в подвал за книгами сходить, я успею еще пару обточить…

За стенами пронесся вдох многотысячной толпы. Льнов и Нечаев кинулись к окнам. Обозримое пространство котловины дрогнуло, приблизившись на шаг к зданию. Войско Pasternaka двинулось на штурм.

3

— Поздно копия делать! — крикнул Льнов. — Есть еще какие-нибудь входы в дом?

— Нет, — собравшись с силами, ответил священник, — только один. И дверь входная железная. Стены здесь крепкие …

— Внизу из бетона, а верх из кирпича, — отозвался Леха. Он успел сбегать вниз и раздобыть лопату с обломанным черенком.

— Мы не должны подпускать их близко, — Льнов перевел «Хеклер-Кох» на одиночную стрельбу, — дверь хоть и прочная, но в рыхлой стене недолго продержится!

Нечаев подошел к верстаку, обтер тряпкой лопату от налипшего песка и включил точильный станок. Вначале туго, а потом все убыстряясь, завращалось колесо, сверкая алмазным вкраплением. Нечаев подставил стальную кромку под камень. Посыпались оранжевые искры, взвыла сталь, словно от радости, что ей уготован не только копательный труд, но и битва.

Часто защелкал маленький «Хеклер-Кох». Шесть человек первой шеренги повалились на землю. Любченев достал рогатку и вложил заряд, прицелился. Хлопнула тетива. Взрыв словно выщипнул из груди нелюдя красные, с ребрами, ломти, раскидал их.

— Целься между головами, Любченев! — скомандовал Льнов, наблюдавший за результатом выстрела.

Любченев натянул рогатку. Следующий взрыв подобием кровавого фейерверка разнес головы сразу нескольким наступающим. Всякий новый выстрел его мальчишеского оружия делал в идущей толпе кровавые пробоины. Смертельно щелкал пистолет-пулемет Льнова.

Священник приблизился к окну. Неумолимый ход шеренг не замедлился ни на секунду. Звякнул упавший на пол пустой магазин. Льнов рванул из-за пояса второй. Любченев вытащил последний заряд из правого кармана. Снова щелкнула тетива, и взрыв отшвырнул к дальним рядам две завернутых в капюшоны головы с кровавым хвостами, как у комет.

Цыбашев почувствовал ликование демона, рассевшегося на заводской трубе. На краю котловины обозначилось движение, и новые, ранее невидимые, солдаты Pasternaka ступили на склоны, возмещая потери. Шеренги шаг за шагом приближались.

Льнов стрелял не переставая, в надежде, что тела завалят подходы к двери. Любченев доставал один за другим снаряды и посылал в гущу толпы.

Раздались глухие удары человеческой массы, сотрясающие стены.

— Дверь долго не выдержит! — крикнул Нечаев, взмахивая лопатой, окаймленной сверкающей линией острия.

Цыбашев отпрянул от окна:

— Здесь нельзя оставаться, отсюда некуда отступать. В подвалы нужно уходить… Хотя это только отсрочка, они со временем достанут нас и там.

— Вниз, — коротко бросил Льнов.

Любченев подхватил свой рюкзачок и побежал вслед за Льновым и Нечаевым.

Когда трое скрылись на лестнице, двинулся священник. Отступив от окна, Цыбашев почти упал и схватился рукой за верстак. Потом, опираясь на его край как на костыль, подволакивая ногу, вышел в коридор и там прислонился к стене. Каждый шаг доставлял ему сильнейшую боль, от которой то и дело мутнело сознание.

По крикам Нечаева он понял, что железная дверь уже начала поддаваться натиску нелюдей. Цыбашев собрал силы и двинулся дальше.

4

Таран из концентрированной мощи тысяч тел упрямо долбил в двери. С каждым ударом крошился обветшалый кирпич в стенах, выталкивая шурупы, на которых держались железные петли.

Цыбашев помутненным взором видел, как мимо него пробежали Льнов и Нечаев, потом вернулись, с натугой волоча вниз по ступеням тяжеленный верстак, чтобы привалить им вход.

В появившуюся щель между стеной и дверью как пауки лезли чьи-то руки, и Нечаев отсекал их лопатой. Льнов вытащил секиру, более действенную в предстоящем рукопашном бою.

Трещины шли по кромке дверного проема. Очередной тяжелый удар обвалил его, и лишенная опоры дверь съехала вниз по крыльцу. Вход перекрывал только лежащий поперек верстак, в который уже уперлись ноги врагов.

Напрасно Нечаев и Льнов сносили головы стоящих по ту сторону верстака. Через минуту они сражались уже с фонтанирующими кровью мертвецами, которых двигала сила напирающих сзади товарищей. Топор и лопата уже не могли до них дотянуться.

Нелюди отодвинули преграду от входа и стали неторопливо расползаться по коридору. Дальше держать оборону на этом участке было невозможно и бессмысленно.

— Льнов, отступаем в подвал! — крикнул Нечаев.

Любченев напоследок послал несколько снарядов в толпу и бросился за Льновым.

* * *

На лестнице показался священник. Коридор уже был захвачен врагами, перекрывшими ему путь в подвал. Помещение заполнили черные рериховцы. Слепой сатанист развернулся с вытянутой рукой и как указателем ткнул ею наверх, где стоял Цыбашев. От общего потока, стремящегося к подвалу, отделилась небольшая группа. Нелюди деревянными негнущимися шагами начали подъем по ступеням.

Любченев застыл в дверях, ведущих в подвал. Он уже не мог вести стрельбу так, чтобы случайно не зацепить своих.

Льнов работал секирой, разваливая наступающие фигуры, непобедимые своим вязким натекающим количеством.

Цыбашев понял, что пробиться к остальным у него не хватит сил. Подступала смерть, и ее нужно было встретить достойно.

Нечаев увидел друга:

— Отец Сергий!

— Уходите! — крикнул с лестницы Цыбашев, вытаскивая копия.

— Держись, отец, я сейчас! — крикнул Нечаев. Сжимая в одной руке лопату, а в другой кистень, он бросился в толпу, нанося во все стороны сокрушительные удары.

Так сильна была эта ярость, что вокруг Лехи образовалась пустота, вымощенная истекающими телами. За несколько секунд он совершил, казалось, невозможное, проделав путь от подвала к лестнице. Шипастый шар, врезавшись в слепое лицо сатаниста, высек из него кровавые искры. Свистящие удары лопаты раскроили черепа стоящим на ступенях.

Льнов оглянулся на черный проем подвала:

— Держи вход, Любченев!

Он кинулся на помощь Лехе. Свободное пространство, вырубленное мужеством Нечаева, постепенно затягивало подкреплениями снаружи. Льнов перевел «Хеклер-Кох» на автоматическую стрельбу. Это был последний магазин.

К поредевшим рериховцам присоединились трупно-синие кришнаиты с голыми как бубны черепами. Появились неизвестные Льнову нелюди, в полувоенной форме, с крошечными крестиками на погонах.

Поддавшись магическому обману этого деревянного непротивления врагов, Льнов позволил себе подпустить одного из них слишком близко. Глаза лысой твари вспыхнули болотным огнем, распахнулся рот, проросший узкими, как нити слюны, клыками. Льнов ударил снизу секирой: стальной полумесяц вспорол жилистое горло кришнаитской нечисти.

Священника и рериховцев разделяли две ступени. Цыбашев прыгнул вниз на врагов, метя сразу в двоих. Копия с хрустом пропороли грудины, выдавливая из них кровавые выплески. Все трое упали, скатываясь вниз.

Леха поднял Цыбашева, взвалил бессильное тело на плечо и начал обратный спуск. У входа в подвал раздавались взрывы. Враги пробились уже туда, и Любченеву приходилось тратить драгоценные заряды, неэкономно уничтожая нелюдей по одному.

— Помоги, Льнов, — крикнул Леха, на которого наседали сразу несколько врагов, — отнеси отца в подвал, а я прикрою вас.

Льнов дал последнюю длинную очередь, бросил на пол умолкнувший пистолет-пулемет и, подхватив освободившейся рукой священника, побежал с ним к подвалу. Сзади раздался жуткий вой вступающих в схватку трезвенников.

Любченева уже не было видно — только вражеские спины, исчезающие в подвале. Раздались подряд два взрыва, из черного проема взрывной волной выкинуло кровавый огрызок черепа.

— Не стреляй, — крикнул Льнов, — мы спускаемся! — И, выставив руку с секирой, бросился по лестнице.

Стены и низкий потолок были заляпаны мозгом и кровью. Последний враг покачивался уже от смертной неуверенности, куда падать. Удар секиры повалил труп.

— Держи священника! А я за Лехой! — Льнов вытащил пистолет и побежал по узкой лестнице наверх, где, судя по ругани, еще живой, дрался Нечаев.

За эти полминуты в здание набилось больше полусотни. Безнадежно отрезанный от подвала, отбиваясь лопатой и кистенем, в брызжущем кровью круге находился Нечаев. Его ловкость и выносливость позволяли ему уберечь себя, но количество врагов неумолимо выдавливало его наружу, к выходу. Он отчаянно кружился на месте, весь покрытый, как новорожденный, красной слизью.

Льнов кинулся на врагов. В несколько взмахов он почти приблизился к Нечаеву. Тот увидел Льнова: «Я сейчас!» — и попытался пробиться к нему. На Леху напали сзади, он вскрикнул и развернулся для ответного удара, сверкнула его лопата, врубаясь в чью-то грудину, взмах кистеня раздробил висок, с корнем вырывая у нелюдя глаз.

— Держись! — Льнов, не щадя патронов, продвигался к Нечаеву.

Пистолет умолк. Привалившись к стене, Льнов сменил обойму. Этих секунд хватило, чтобы неожиданно подступившие с боков противники отнесли сражающийся в центре клубок с Нечаевым к обвалившемуся дверному проему. Разбивая поганые воющие рыла, наседающие отовсюду, Льнов уже не видел самого Нечаева. Несколько раз взметнулась бурая от крови лопата. Потом он услышал: «Уходи, Льнов!» Снаружи колыхнулась человеческая масса, и голос Нечаева затих навсегда.

Вражеский поток, усиленный черными иеговистами, похожими из-за своих распятий-столбиков на загробных тренеров, двинулся на Льнова. Он побежал к подвальным дверям. Любченев ждал его. Свистнула тетива, опрокидывая последним зарядом несколько самых прытких фигур. Льнов захлопнул дверь, погружаясь в темноту. Клацнул засов. С другой стороны в дверь сразу глухо застучали.

5

Вспыхнул фонарик. Льнов обшарил светом стены коридоров.

— Что с церковником? — Льнов положил на пол секиру и повернулся к Любченеву.

— Наверное, сознание потерял. А где Леша?

— Умер… — боль в голове заставила Льнова умолкнуть. Усилием воли он пытался побороть дурманящую пульсацию.

— Мы тоже скоро умрем? — спросил Любченев.

— Не болтай. Выберемся.

Льнов направил луч на дверь, дрожащую от внешних ударов как мембрана.

— С ней они дольше провозятся. Здесь бетон, из него не так скоро крепления вышибешь.

Он подсел к священнику, приподнял его голову и стал осторожно похлопывать по щекам:

— Давай, очнись. Некогда умирать.

Цыбашев глубоко вздохнул. Потом сказал:

— Включи свет, Алексей.

— Нет уже Лехи… — сказал Льнов.

— Темно очень, — повторил Цыбашев.

— Я проверял. Выключатель не работает… — Льнов почувствовал, как боль докатилась до висков, чуть коснулась их и отпустила.

— Нет, он исправен, — Цыбашев пришел в себя. — Это когда мы тебя ждали, то провода отсоединили. Попроси Алексея.

— Я сам. Покажи только, где…

— Ты не найдешь… Помоги, — священник протянул руку.

Льнов поднял его с пола. Опираясь на плечо Льнова, Цыбашев подошел к стене.

— Здесь посвети.

Луч выхватил в небольшом углублении комок проводов. Цыбашев соединил невидимые контакты, треснула искра, и под потолком зажглась неоновая лампа.

Цыбашев устало сполз на пол:

— Значит, погиб Леха…

— Да. Говоря вашими словами, принял мученическую кончину. Настоящий боец был… — Льнов перевел взгляд на дверь. — Вот что, я тут этажом ниже книги видел. Попробуем ими баррикадировать. Вставай, Любченев.

В пятнадцать минут они замуровали размокшими упаковками дверь и половину лестницы — толчки сделались намного глуше.

Только тогда Льнов позволил себе отдохнуть. Рядом опустился и притихший Любченев. Священник все это время что-то бормотал, как в забытьи.

— Послушай, — обратился к нему Льнов, — ведь у твоей церкви тоже есть своя магия. Я не знаю, ну святая вода там или крест… Делай что-нибудь! Потому что у меня в обойме только одиннадцать патронов…

— А у меня уже ни одной пули к рогатке, — отозвался Любченев, запустив руку в карман.

— Нет магии, — прошептал Цыбашев, — только вера…

— Но у вас же изгоняют бесов! Мне, что ли, тебя учить?! Прочти молитву. Осени крестом!

— Ты же видел их. Они его не боятся. У половины на шеях кресты. Да и мне не дано изгонять демонов. Даже не все святые имели этот дар…

— И что нам делать?

— Предаться воле Божией…

6

— … А староверы с Алтая уходили в долину за высокими снежными горами и называли то место Беловодьем. Путь лежал между Иртышом и Аргунью до соленых озер, потом до гор Бурхан-Будды, оттуда до хребта Кокуши, потом через вечные снега Ергора в священную долину. Ламы из Сиккима говорят про тайные ходы, ведущие через ледяные пещеры Канченджанга. Отшельники, живущие в пещерах Кайлас, указывают на определенное место к северу от священной горы. Тибетские ламы утверждают, что повелитель мира Ригден-Джапо возникает на черной скале, по дороге в Ладакх — это тоже к северу от больших Гималаев.

— Ты не понял, Льнов, — Цыбашев с трудом разлепил пересохшие губы. — Я говорил, что Он порождение другой Шамбалы. Внутренней…

— Вроде внутренней Монголии?

— Нет. Я говорю об адовой бездне. Где Сатана. О Шамбале, которая в душе. Как нарыв. Вот ее нужно взорвать. В самом себе взорвать!

— А отчего же сразу не настоящую? Я думаю, это несложно.

Внизу под этажами словно вздохнуло огромное существо и, выдернув из себя пробку, с утробным бульканьем выпустило кровь.

— Что это? — подхватился Льнов.

— Вода с нижнего этажа ушла, — сказал Цыбашев.

Льнов поднялся.

— Надо проверить… Все равно спускаться пора.

Он растолкал Любченева, стал поднимать бессильного Цыбашева.

— Ты не сомневайся, я ведь не шучу насчет Шамбалы. Вот выберемся отсюда, отдохнем немного и махнем втроем в Гималаи. Отыщем и взорвем ее на хуй!

Цыбашев слабо улыбнулся:

— А как же утверждение, что никто не в состоянии достичь Шамбалы без зова!

— А я считаю, это тибетские попы нарочно придумали, — вдруг сказал Любченев, — чтобы люди и не пытались искать.

* * *

Священник уже не держался на ногах, и Льнов взвалил его на плечо. Впереди бежал Любченев с фонариком в зубах и с натянутой тетивой рогатки, которую он вместо взрывной пули, за неимением лучшего, зарядил крупной гайкой.

Льнов шел, цепко оглядываясь по сторонам.

— Еще во времена холодной войны были созданы минно-взрывные заграждения, — рассказывал он священнику. — Основу составляли ядерные фугасы. На случай большого количества танков. У нас две линии было, между Китаем и по Варшавскому разделу. Потом, когда Союз развалился, их вывезли, но часть осела в Молдавии и Украине. Кое-что осталось в Казахстане. В районе Семипалатинска полно было ракетных баз. Там много чего в заброшенных штольнях… Я даже одного человека знаю. У него можно купить.

— Льнов, подожди, — сказал священник. — Я устал. Давай здесь передохнем. Это какой этаж?

— Второй.

Чуть дрогнул луч фонаря и сделался тусклее.

— Батаейки шадятся, — чуть шепеляво прокомментировал Любченев, оборачиваясь своей, точно шах-терской, излучающей свет головой. — Полчаша — макшимум.

— Здесь были свечи, — сказал священник. — Посмотри, вон там, в коробке, за книжными стопками…

Льнов осторожно прислонил раненого к стене.

— Нашел! — крикнул Любченев. Послышалось шарканье спички о коробок. — Отширели. Фигня, у меня жажигалка есть…

Погас фонарь, потом появился Любченев с дрожащим огоньком на коротком свечном огарке.

— Всего три свечки…

— Неплохо. — Льнов посмотрел на священника. — Этого часов на пять хватит. Верно, Серега? Что замолчал?

— Я умираю…

— Ты это брось, — торопливо заговорил Льнов. — От пули в ноге никто не умирает. Я еще не досказал тебе… Эти фугасы разных мощностей бывали, и размеры у них незначительные. Сам ядерный запас мало весит и вполне помещается в чемодан. Основной вес приходится на корпус и взрыватель. Перевезти не сложно. Я уже бывал в тех местах. Можно ехать до Барнаула, оттуда через Алейск, Шипуново, Поспелиху и Рубцовск до Семипалатинска. Таможня теперь в районе Рубцовска. Там, конечно, денег придется кому надо сунуть. Из Семипалатинска поезд идет на Аягуз, потом на пограничную станцию Дружба, далее уже Китай. Таможня — она везде одинаковая. Главное, деньги иметь. Из Урумчи можно поездом или машиной попасть в Корла, оттуда через пустыню Гоби машиной в Тибет. Из Нагчу дорога атомобильная в Лхасу. А там проще простого…

— Холодно, — с зубным ознобом произнес Цыбашев.

— Возьми мою куртку, — сказал Льнов.

Было слышно, как наверху скрежетала по бетону выдираемая из петель дверь.

— Очень долго… — прошептал Цыбашев.

— Что долго? — переспросил Льнов.

— Поездом ехать…

— А можно и быстро, самолетом… — Льнов устало прикрыл глаза, — частный самолет зафрахтуем. Вначале до Ташкента, оттуда в Дели. Из Дели в Джамму. Из Джамму в Сринагар.

— Смешно звучит… — неожиданно сказал Любченев. — Сри на гар.

— Смешно… — прошептал священник.

— Точно, — рассмеялся Льнов, — я бы и не подумал — сруны индийские! — он поднялся. — А оттуда по Трансгималайской трассе. Есть и другой вариант. Лететь из Дели в Катманду. Дальше, конечно, путь только с проводниками… Ладно, пора вниз.

— Оставьте меня пока здесь, — сказал священник. — Проверите, что там, на нижнем этаже. Если есть выход, за мной вернетесь. Если нет, можете не возвращаться. Я все равно скоро умру…

— Перестань, — хмуро сказал Льнов, подбирая секиру. — Мы пойдем все вместе.

— Я серьезно говорю. Свечу только не забирайте — не хочу в темноте быть. Они будут здесь минут через пятнадцать, — продолжал уговаривать Цыбашев. — Им еще сквозь книги прогрызться надо. Вы успеете за мной вернуться.

Льнов решился.

— Хорошо. Вот, пистолет, на всякий случай.

— Да не нужно. Я все равно стрелять не умею.

— Это просто. Вот предохранитель. Вот так сдвинул и нажимаешь на спусковой крючок. Понял? А мы тогда скоро, да, Любченев?

— Льнов, я хотел тебя попросить, — Цыбашев снял с себя массивный серебряный крест отца Григория. — Ты только не подумай, что я тебя к православию склоняю. Просто он мне дорог, и если что, я бы хотел… На память, тебе. Только в карман не клади, потеряешь. На шею надень. Вот так…

— А как же ты? Священник, и без креста?

— У меня мой нательный… Знаешь, мне уже лучше стало. Не так холодно. Можешь взять куртку. Все. Уходите. Очень прошу…

7

Льнов и Любченев шли по лестнице все ниже. С четвертым этажом бетон кончился. Казалось, что винтовой ход и ступени вырублены в горной породе. Фонарь осветил низкие неровные своды штольни. Внизу ее пересекал затопленный тоннель. Бетонный полукруг сводов чуть отступал от черной линии воды.

Видимо, раньше тоннель соединял завод и склад, и сюда подходили вагонетки с грузом. Льнов и Любченев стояли на возвышении, теперь больше похожем на причал, чем перрон.

— Если бы у нас было время, стоило бы подождать, когда уровень воды спадет, — сказал, наконец, Льнов.

Любченев коснулся воды рукой:

— Холодная.

— А ты что думал, — усмехнулся Льнов. — В принципе, можно и плыть на спине, только один нос высунув…

— Если там дальше не затоплено полностью…. И плавать я не умею…

— Вот повод научиться. Побежали наверх за священником.

Луч фонарика сделался совсем дряблым. Любченев погасил его, в темноте поменял местами батарейки, чтобы выжать из них максимум электричества, но безрезультатно.

Сверху раздались далекие звуки пистолетных выстрелов.

— Все, они добрались до него. Быстро, — с горечью заключил Льнов. — Скоро у нас будут.

— Послушай, — запинаясь, произнес Любченев. — У меня в рюкзаке есть бомба. Я ее всю жизнь делал. Для такого случая… — он вытащил большую запаянную гильзу зенитного патрона. — Давайте… давай взорвемся. Это не больно…

Льнов глянул в решительные глаза своего товарища:

— Не паникуй, выберемся. А с бомбой лучше вот что сделаем. Мы ее наверху установим. Когда эти подберутся — рванем. Тут вход камнями завалит. В любом случае время выиграем. Сможешь?

Любченев что-то недолго решал про себя. Потом улыбнулся и кивнул.

— Хорошо. — Он склонился над рюкзаком. — Как чувствовал, что углубление придется долбить, и молоток взял… — он запихнул его за пояс, поджег один огарок и вместе со вторым передал Льнову. — Я себе зажигалкой посвечу… Не, вы здесь оставайтесь, я сам справлюсь, — недовольно скривился он, заметив, что Льнов двинулся за ним.

Любченев проворно взбежал по ступеням, скрылся за лестничным поворотом. Льнов остался ждать.

Парафиновое озерцо вокруг огненного фитиля вышло из берегов, потекло каплями по гладким бокам огарка. Взгляд Льнова на миг оторвался от дрожащего трехцветного лепестка и упал на рюкзак. Что-то стеклянно блеснуло на брезенте. Он подошел к нему и присел. Свет отразила прозрачная пленка, в которую была закатана газетная фотография Брежнева. В картонной спичечной рамке, на шнурке. Льнов единственный раз держал ее в руках, когда сам относил заламинировать этот ветхий клочок бумаги, чтобы уберечь от дальнейшего тления. С этим самодельным образком Любченев никогда не расставался.

Льнов посмотрел в черный провал, где исчез минуту назад Любченев. Наверху послышался гул приближающейся толпы, и донеся звонкий голос: «У этой бомбы нет взрывателя, по ней молотком нужно бить! Прощайте!»

Дрогнул купол штольни. Грохот разорвавшейся бомбы вобрал в себя вражеский топот и высыпал его под ноги Льнову уже дробным каменным потоком из несуществующего больше коридора.

8

Взрыв завалил бетонными осколками выход, надежно оградив Льнова от подступающих нелюдей. Уже несколько часов он стоит на перроне затопленной штольни, прикрывает ладонью огонек последней свечи, чтобы случайная влага с потолка не погасила его. Он думает о Любченеве, и глаза жжет забытая с детства щелочь выступающих слез.

Свеча еле освещает полукруглые своды. Снаружи не доносится ни звука. Вода чуть плещется у ног, уходя в обе стороны тоннеля. Она блестит как черный японский лак, в зеркальной поверхности Льнов видит свое отражение. В этот момент ему особенно нужно смотреть на себя, чтобы осознавать, что он еще жив. Он вспоминает рассказ деда о смотрящейся душе, и ему кажется, что сейчас он — душа собственного отражения. Легкая рябь морщит тусклое изображение человека с православным крестом и образком с газетным ликом Брежнева на шее.

В мучительной жажде жизни Льнов смотрит на сверкающую черную воду, и ему кажется, что он прозревает в этом зеркале картины будущего.

Вот спадает вода, открывая рельсы, по которым когда-то катились вагонетки. Путь открыт. Льнов свободно бежит по тоннелю. Вскоре показывается ржавая лестница, ведущая куда-то наверх. Льнов поднимается. Удар секиры вышибает ветхий люк. За ним заводское помещение. Еще рывок — и свежий ветер земли холодит лицо.

Вот он, вооруженный гранатометом, штуцером и, конечно дедовой пищалью, заряженной серебром, выслеживает крылатого Пастернака. Пархатому демону никуда не деться от священной ярости Льнова.

Ему видится небольшой пограничный городок на Украине, желтый от яркого солнца. Улица в изумрудных и тонких тополях, частный дом. Вот тот самый, обещанный священнику, нужный человек. Он бывший прапорщик, усатый и полупьяный, …енко или …чук, без особой торговли уступающий два ядерных фугаса.

Разговор сменяется многочасовым перелетом, гулом моторов, облаками. Льнову улыбается миловидная стюардесса. Он ест сэндвич, и в горле шипит газировка из пластиковой бутылки.

Пыльная индийская дорога, тропические заросли, коричневые люди в белом тряпье, слон, похожий на растрескавшийся камень. Мощный вездеход Льнова везет убийственное снаряжение.

Раннее утро, сверкающие раскаленным добела металлом ледяные вершины Канченджанга. Льнов растирает лицо горным снегом. Позади дымящиеся развалины монастыря. Взятые в плен черные ламы что-то с ненавистью бормочут на своем обезьяньем языке не менее запуганному переводчику. Льнов подобрал этого университетского умника, китаиста и тибетолога, возле посольства. Льнов равнодушно стреляет в затылок первому ламе, потом второму. Третий начинает кивать и что-то лопотать. «Он согласен, — говорит переводчик, — он покажет».

Льнов отмечает на карте новый маршрут. Лама не соврал. В вездеходе связанными лежат желтый монах Гелукпа и красношапочный последователь Падмы Самбхавы. И вот третий вариант маршрута, полученный от черного ламы Бонпо. Он совпадает с двумя предыдущими. Теперь дело за малым — дойти. В вездеходе лежат стальные чемоданы, облицованные изнутри свинцом. Их начинки достаточно, чтобы на хуй смести спрятанную в горах Шамбалу…

* * *

Теплый выдох из тоннеля колеблет воду и отражение, сдувая в темноту огненное перышко свечи. Льнов какой-то миг еще видит гаснущий оранжевый кончик фитиля и серую прядку дыма, а затем его окутывает абсолютный мрак.

Эпилог Живой Доктор

1

— Мамочки…

— Бр-р, как холодно…

— Смотри, шевелится!

— Ай! Идиот чертов! Напугал!

— Мизрухин, вы взрослый человек, перестаньте ребячиться.

— Николай Ефимович, скажите ему, чтобы не пугал.

— Еникеева, с такой повышенной впечатлительностью на медицинском факультете вам делать нечего.

— Правильно, Николай Ефимович, золотые слова.

— А с вами, Мизрухин, мы в декабре на зачете поговорим. Надеюсь, вы уже обзавелись подругой, которая вылетит вместе с вами, как жена декабриста? Ну, прекратили баловство! Приступаем к работе.

Студенты покосились на желто-восковое тело, лежащее на столе, до груди прикрытое клеенкой как одеялом. Николай Ефимович обнажил труп до лобка. Живот уже был вскрыт, и внутренности по-базарному выглядывали наружу. Он запустил блестящие презервативной резиной пальцы в кишечный клубок, раздвинул мышечные ткани.

Раздались прерывистые звуки, наводящие на мысль о неисправной сантехнике.

— П-простите, я не могу, простите! — булькнула Еникеева и, зажав рот руками, побежала к двери. Резко сменила направление в сторону раковины, в которую ее звонко вырвало.

— Со мной на курсе училась одна, — доверительно обратился к студентам Николай Ефимович, — первые полгода как только запах формалина почует — сразу в обморок падала. А потом отпустило, да еще как. Прямо в анатомичке завтрак свой уплетала. Ей что обеденный стол был, что прозекторский — без разницы. Помню, однажды сметану ела и трупу прям на ногу капнула. И что вы думаете, пальцем каплю эту с ноги подхватывает — и в рот, и говорит еще: жалко, дескать, базарная сметана…

За Еникеевой хлопнула дверь. Николай Ефимович, помедлив, обратился к стоящей рядом студентке:

— Ярцева, будьте добры, догоните ее, успокойте как сумеете и приведите обратно.

— Позвольте мне, — вызвался Мизрухин, — я признанный специалист по оказанию первой помощи! Искусственное дыхание, массаж грудной клетки…

— Знаю я, Мизрухин, какой у вас на уме массаж, — насмешливо сказал Николай Ефимович.

— Внутренний, с вливаниями, — прошептал кто-то.

Студенты засмеялись, Николай Ефимович поддержал:

— В наше время это называли мясным уколом, — и рассмеялся громче остальных.

2

Ярцева поднялась из кафельного полуподвала на первый этаж, в холл с регистратурой, гардеробом и кабинетом ургентной помощи. В холле, как на крытом рынке, было людно и шумно.

— Ну и где, блядь, ее искать… — зло вздохнула Ярцева, оглядывая стены, украшенные фресками медицинского содержания: улыбающиеся медсестры с младенцами, хирурги, поигрывающие скальпелями кухонных размеров.

Наудачу она свернула в сумрачный коридор и замерла. Из служебной уборной показалась бледная Еникеева. Она стащила с себя халат, шапочку и запихала в кулек, потом воровато огляделась по сторонам и, не заметив прильнувшей к стене Ярцевой, побежала по коридору к выходу.

— Стоять! Куда собралась?

— Господи, как ты меня напугала! — крупно вздрогнула Еникеева.

— Потому что я хотела тебя напугать, — Ярцева с ненавистью глянула на полуприкрытые цыплячьи веки Еникеевой. — Надевай халат и ступай за мной.

— Ни за что туда не вернусь, — та отступила на шаг.

— Еще как вернешься. Дай руку!

— Зачем?

— Дай, я сказала!

— У тебя сейчас такие глаза страшные сделались, — мелко зашептала Еникеева, — как сливы раздавленные, синее с зеленым, и будто червь по ним ползал. Отпусти меня, Валечка!

— Николай Ефимович предупреждал же, — зло сказала Ярцева, — нечего было в медицинский соваться, — голос ее зловеще подобрел, — чтобы потом сердечко не замирало, пальчики не холодели, губочки не дрожали. Мертвый мальчик живую девочку напугал, да?

— Разве я из-за этого ушла? Только когда Николай Ефимович про свою однокурсницу рассказал. Я просто такой, как она, не хочу сделаться и сметану с мертвого тела слизывать…

— Так не слизывай, дурочка ясноглазая. Другие съедят!

— Я лучше документы из медицинского заберу… — Еникеева заплакала. — Пожалей, Христа ради.

— Мне на слезы твои, родная, плюнуть и растереть. Я сейчас, знаешь, что вспомнила: к нам однажды в окно залетела синица. Бабушка все читала «Отче наш», но не помогло — и через год бабушка умерла от рака. Это к тому говорю, что поздно что-то менять, раньше надо было думать и бояться.

— Отпусти, отпусти, миленькая! — повторяла Еникеева.

— Надевай, сука, халат и шапочку!

Еникеева, давясь тихими слезами, достала из кулька врачебную одежду.

3

Уазик «скорой помощи» с мертвым Кулешовым на борту въехал в больничный двор. Двое юных санитаров вытащили носилки и с муравьиным трудолюбием понесли тело к подвальным воротам морга. Выйдя из кабины, Доктор проводил удовлетворенным взглядом путь растекшегося на простыне иероглифа, пока за носилками не сомкнулись железные двери. Потом, насвистывая, Доктор прошел в здание больницы.

По коридору, смешно подпрыгивая, бежал мужчина и громко выкрикивал: «Коля, Коля, Николай!» — будто начал народную песню и позабыл слова. Он подлетел к мирно шагающему Доктору и схватил его за лацканы халата. В голосе мужчины все больше проступали визгливые зыкинские нотки:

— Мой Коля, мой золотой ребенок!

— Всегда наши дети будут для нас и золотыми, и шоколадными, словом, самыми лучшими. Вы не смейтесь, это чистая правда…

— Он умер, его больше нет! — надрывно крикнул мужчина.

— Тогда последуйте моему доброму совету. Идите домой и хорошенько поспите, потом выпейте водки, сходите в лес, в зоопарк, посмотрите на обезьян, барсучков, на все, что может вызвать улыбку. Зима придет — на лыжах покатайтесь. Словом, продолжайте жить — в этом ваше единственное спасение. У вас будет еще много мальчиков.

— Не хочу, не хочу другого мальчика!

— Ну, дружочек, — Доктор похлопал его по рыдающему плечу, — бросайте эту достоевщину разводить. А то выйдет у нас с вами не больница, а литературный кружок.

Из палаты вышла женщина в операционных одеждах, похожая на ожившую упаковку ваты с характеристикой — «гигроскопическая, нестерильная».

Отец некоторое время пристально вглядывался в ее по пояс утопленное в марлю лицо:

— Это она, я узнал. Она убила его! Вы, дипломированные убийцы, верните моего сына! — Он зарыдал.

— Вот вы ругаетесь, — деликатно заметил Доктор, — а мы за вашим сыночком, между прочим, две недели говно выносили.

— Выносили, — с обидой пробасила женщина, — а теперь выслушиваем…

— Вы поймите, — продолжал Доктор, — нельзя требовать от врачей невозможного. Да, мы не скорбим так, как вы, и это нормально. Но нам и не все равно. У вас горе, а у нас — элегия, добрая грусть, это тоже очень хорошее чувство.

— Я даже не попрощался с ним! — всхлипнул мужчина. — Как он умер?

— Достойно, в высшей степени достойно, — заверил Доктор. — Он был очень мужественным ребенком.

— Коля поступил к нам в больницу с высокой температурой, — произнесла женщина густым марлевым голосом. — Не понимая угрожающей ему опасности, плакал и просил побыстрее выписать. У него начались зрительные и слуховые галлюцинации. Ему виделся староста класса Казимир Власов и слышались голоса, цинично обсуждающие половую жизнь. Передавая медицинскому персоналу содержание этих разговоров, он со слезами извинялся и просил не говорить об этом родителям. Потом наступило резкое ухудшение, мальчик полностью перестал пить и есть, пропала речь, он только плакал и глухо стонал во сне. Коля скончался от резкого падения сердечной деятельности. Инъекции продлили его мучения на десять дней.

— Ну хватит о грустном! — требовательно сказал Доктор, заметив прижавшихся к стене девушек. — Лучше посмотрите, какие у нас тут эскулапушки ходят, просто эскулапулечки… Что мы так горько плачем, что у нас произошло? — спросил он у Еникеевой.

— Учиться не хочет, — хмуро пояснила Ярцева.

— Нехорошо, надо учиться. Какой у нас курс? Второй? Самые что ни на есть азы.

— Я домой хочу, — Еникеева рванулась, — скажите, чтоб она меня не держала!

— Ах ты, уродка проклятущая! — зашипела Ярцева. — Не отпускайте ее, Николай Ефимович не велел!

— Действительно, скверно получается, — заметил Доктор, — где же ваша студенческая солидарность? С лекции убежали.

— Боится она, видите ли… Сволочь!

— Так это старая история, все сначала боятся, а потом… знаете что?

— Знаю! — истерично крикнула Еникеева. — Сметану с трупа едят!

— Совершенно верно. И ничего страшного не происходит.

Еникеева, ощутив, что хватка Ярцевой ослабла, резко дернулась и высвободила запястье. Она пыталась бежать, но Доктор проворно встал у нее на пути. Размаха его рук не хватало, чтобы полностью перегородить проход, поэтому он двигался на манер вратаря, внимательно отслеживая каждое движение Еникеевой. Она пыталась поднырнуть ему под руки, но Доктор ловко присел:

— Оп, оп, сюда нельзя и сюда нельзя, проход закрыт!

И Еникеева, снова наткнувшись на преграду, вдруг обмякла. Ужас покинул ее лицо, сменившись выражением обморочной безропотности. Доктор танцевальным движением подхватил студентку за покорную талию, и Еникеева, надломившись посередине, повисла на его руке как плащ.

Доктор двигался быстрым шагом, ноги Еникеевой волочились по полу, стальные набойки каблуков на ступенях неприятно, как зубы, клацали.

4

Ярцева и Доктор с Еникеевой через руку спустились в подвал, где располагалось анатомическое отделение. Возле неплотно прикрытой двери он установил Еникееву в вертикальное положение.

Доносился бодрый голос Николая Ефимовича: «Наталья К., восемнадцать лет, совершила суицид на фоне острого психоза. Выбросилась из окна шестнадцатого этажа. Повреждение пяточных костей, вколоченные переломы длинных трубчатых костей нижних конечностей. Смерть наступила в результате внедрения шейного отдела позвоночника в полость черепа. Но лучше пусть она сама расскажет нам об этом. А мы еще раз поблагодарим Бориса за интересный показ. Спасибо, Боря, ты можешь идти на свое место».

Мертвец на столе поднялся и, поддерживая рукой вываливающиеся из живота внутренности, проковылял к своему месту на нижней полке.

В это же время второй мертвец скинул с тела клеенку, встал на исковерканные конечности и медвежьей развалочкой прошел к прозекторскому столу. Голова девушки свешивалась набок, из затылка чуть выглядывал шейный позвонок. Она присела на край стола. Услужливый Николай Ефимович помог ей забросить изувеченные ноги. Она осталась в сидячем положении и заговорила, бойко артикулируя подшитым ртом: «Ну, что еще можно добавить, Николай Ефимович почти все рассказал…»

Речь ее прервал протяжный дверной скрип.

— А вот и мы, — приветливо сказал Доктор.

— Насилу привели, — Ярцева подтолкнула вперед снулую Еникееву. Та раскрыла глаза и в панике отпрянула, будто ей в лицо плеснули кислотой.

— Смелее, смелее, — Доктор ободряюще похлопал Еникееву по дрожащей спине.

— Небось не съест, — хмыкнула Ярцева.

— Как знать… — Николай Ефимович лукаво прищурился.

— Ефимыч! Твою дивизию! — крикнул Доктор. — И ты туда же! Совсем из ума выжил, старый черт! Зачем девку мне зазря пугаешь? Я тут из сил выбиваюсь, можно сказать, врачебный подвиг вершу. И для чего? Чтобы, заметь, у твоей же студентки в мозгах порядок навести, а ты всю терапию мне на корню губишь!

— Ну, брат, извини, не удержался, — смущенно улыбнулся Николай Ефимович.

— Только и знаешь, что пакостить, а потом извиняться, — Доктор мягкими движениями подтолкнул упирающуюся Еникееву к столу. — Вот так, вот так, ножками… И не слушаем никаких глупых, злых дядек… Вот и славно, ай молодчина…

Мертвая, глядя на ослиное упрямство Еникеевой, расцвела перекошенной улыбкой: «Пу-пу-пиду!» — спела она, имитируя пухлые интонации Мэрилин.

— И совсем не страшно, — усмехнулся Доктор, похлопывая по щекам опять сомлевшую Еникееву. — Никто нас кушать не будет, а, наоборот, сами мы будем кушать, да? Ефимыч! Давай распорядись.

— Мизрухин, голубчик, — Николай Ефимович поискал глазами студента, — там в холодильнике, на боковой полке, стоит баночка со сметаной, принесите пожалуйста.

Мизрухин по-солдатски козырнул и бросился к холодильнику. Некоторое время он, присев на корточки, старательно копошился в морозных недрах, шумел какими-то склянками, потом повернул встревоженное лицо.

— Николай Ефимович, нет сметаны. Только йогурт. Клубничный.

— Прекрасно, еще лучше! — Доктор бережно принял поданную Мизрухиным яркую пластиковую упаковку, изучил ее и вкусно чмокнул.

— М-м-м… Объедение! Что скажешь, Ефимыч? Йогурт! Слово-то какое… Нам бы в молодости да такую вкуснятину! И ебаться не надо!

Смех привел Еникееву в чувство.

— Да-да… А что вы так развеселились? — спрашивал у студентов Доктор. — Вам этого уже не понять. Вы — пресыщенные. Включай телевизор, и сразу на тебя такое вывалится, все что захочешь: и сиськи, и письки, и бухло, и жрачка. А мне в свое время некая прекрасная дама за диск «Битлов» полгода в жопу давала. Мы с ней так условились. И это за каких-то говняных «Битлов»! Им сейчас цена — копейка. Даром не нужны. А за йогурт что можно было тогда выгадать? Даже представить страшно! А теперь? Ну кто из современных девушек согласится за йогурт в жопу ебаться…

— Может, вы? — он указал на одну из студенток. Та, пряча улыбку, отрицательно покачала головой. — А просто покушать йогурт согласитесь? Без всякого секса, на переменке? Согласитесь?

Девушка засмеялась и кивнула.

— Вот. Что и следовало доказать…

Доктор энергично встряхнул упаковку и приветливо обратился к Еникеевой:

— Откуда будем кушать, с ножки или с плечика? Или с животика? — сорвал фольгу.

Еникеева попятилась к двери. Мизрухин и Ярцева, предупреждая побег, схватили ее, завернули за спину руки и подтащили вплотную к столу.

— Не капризничаем, — Доктор вылил на плечо мертвой немного густой молочной массы с клубничными вкраплениями.

Еникеева, сцепив зубы, крутила головой и отвратительно мычала, пока йогуртовый айсберг медленно продрейфовал от плеча к локтевому сгибу и шлепнулся на пол. Доктор размазал ботинком молочную кляксу.

— Ничего страшного, повторим.

Он вывалил себе на ладонь новую порцию и осмотрительно поместил йогурт в ключичную впадину покойницы.

— Давай за маму или за папу… Не любишь родителей? Нет? Хорошо. Можно и за домашних питомцев. У тебя есть домашний питомец?

Крупнокалиберная дрожь мешала Еникеевой отвечать, она лишь затравленно озиралась по сторонам.

— Е-есть.

— Песик?

— К-кошка! — отрывисто и безумно рявкнула Еникеева.

— Замечательно! Все кошечки очень любят йогурт… И мы тоже любим йогурт… Покажем, как мы любим йогурт!..

Доктор резко нагнул Еникееву, но та в последний момент отвернула лицо, вымазала щеку и ухо, затрясла головой, и йогуртовые хлопья полетели во все стороны. Еникеева пустила слюну и завыла.

— Да сделайте же с ней что-нибудь! — крикнул Доктор, теряя терпение.

Ярцева цепко схватила свободной рукой Еникееву за волосы. Доктор вывалил на покойницу остатки йогурта.

— Если ты, гнида, — предостерегла Ярцева, — опять все испортишь, будешь всего мертвяка вылизывать…

— До этого у нас дело не дойдет, — бодро вступился за Еникееву Доктор. — Потому что у нас послушная девочка, красивая… Вот, умница! Одним махом, давай, как лекарство!..

Еникеева, открывшая было рот, чтобы отдышаться, захлопнула его и принялась дергаться всем телом из стороны в сторону.

— Так она опять у нас все разольет. Упростим задачу, — Доктор пальцем подхватил с кожи покойницы мазок йогурта. — Не кривимся… Палец абсолютно стерильный… Зажим!

Ярцева молниеносно наложила скобу из острых ногтей на скулы Еникеевой и сдавила. Плотно сжатые губы вертикально расползлись. Доктор ловко воткнул в открывшуюся щель палец, провел им по нижним зубам, освобождая от йогурта. Еникеева, чувствуя поражение, попыталась вытолкнуть пищу языком. Доктор навалился на нее сзади, обхватил под подбородком, стягивая ее челюсти стальным захватом.

— Не дайте ей сплюнуть! Проследите, чтобы она проглотила! Это жизненно необходимо!

Еникеева, силясь открыть рот, пучила глаза и вырывалась.

— Жри, паскуда! — обессиленно кричала Ярцева.

Мизрухин, до того момента сравнительно безучастный, уверенным движением сплющил Еникеевой ноздри. Какое-то время она сопротивлялась, потом по ее горлу пробежала долгожданная глотательная судорога, и Еникеева затихла.

— Готово! Получилось! — сказал Мизрухин, и набрякшая чувствами тишина взорвалась оглушительными аплодисментами.

Хлопали студенты, Доктор, мертвецы и анатом Николай Ефимович.

— Запомните этот день, Мизрухин, запомните на всю жизнь! И вы, ребята, тоже. Нам с вами довелось стать свидетелями удивительного события — рождения нового человека. Бездельник и неисправимый троечник канул в небытие, а на смену ему пришел медицинский работник. Поздравляю тебя, родной, мы все тебя поздравляем!

— Ай бравушки, ай бравушки! — приговаривал Доктор.

— Где я? — раздался оглушенный голос Еникеевой.

— Среди друзей, — сказал Доктор.

— Я что, сознание потеряла?

— Я бы сформулировал по-иному, — он улыбнулся. — Скорее, приобрела.

— Самое начало помню… — медленно сказала Еникеева. — Возле стола стояли, мне потом плохо стало, а дальше как отрезало, — она покачала головой.

Доктор постучал скальпелем по кафелю стола.

— Дорогие коллеги! Сейчас вы продолжите вскрытие. Но я еще на минуту злоупотреблю терпением нашей гостьи… — он глянул на покойницу. Она в ответ понимающе кивнула, начиная заблаговременно раскладывать на столе свое поломанное тело.

— Мне хотелось бы подвести некую логическую черту всему произошедшему. На ум пришла одна цитата из романа нашего великого писателя Бориса Пастернака, которую он адресовал всей мыслящей интеллигенции устами своего любимого героя, доктора Юрия Живаго. По моему мнению, этот текст не только не утратил своей актуальности в наши дни, но, напротив, обогатился новыми трактовками…

Лица студентов высушила проступившая изнутри вдумчивость. Николай Ефимович неестественно длинными руками обнял всю группу за плечи, как на коллективной фотографии. Еникеева бесстрашно замерла у прозекторского стола, возложив ладонь на мертвеца, точно заряжаясь от него будущим ледяным спокойствием. Стремительно возмужал Мизрухин, суровая Ярцева сделалась еще мрачней и строже, как гранитное изваяние отваге фронтовой медсестры.

Доктор торжественно произнес:

Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Сейчас должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу.

Во имя страшного ее величья

Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

Content

Михаил ЕЛИЗАРОВ
PASTERNAK

От редакции

Пролог Живаго

Часть первая. Дед

Глава I. «Улыбок тебе, дед Мокар…»

Глава II. Льнов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть II. Отцы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть III. Pasternak

1

2

3

4

5

6

7

8

Эпилог Живой Доктор