Алексей ЕВТУШЕНКО

ИМЯ ДЛЯ ГЕРОЯ

Любые совпадения имен и фамилий в данном тексте с реально существующими носят исключительно случайный характер.

Автор

Разнообразием закусок и выпивки стол не отличался, но того, что на нем имелось, для двух сидящих за ним мужчин было вполне довольно. Имелось же на нем следующее: разломанная на щедрые куски курица-гриль, черный хлеб, соленые помидоры, молодая вареная картошка, аджика, крупный пучок черемши и початая литровая бутылка водки «Русский стандарт».

Веранда садового домика, на которой выпивали и закусывали мужчины, выходила своей длинной стороной на сад-огород. Короткая же сторона граничила с забором-штакетником, за которым тянулся голый, поросший редкой травой пустырь.

Сразу за пустырем начиналось городское кладбище, и отсюда, с веранды, при желании можно было разглядеть могильные кресты и фигурки людей, пришедших навестить дорогой им прах.

— Как тебе соседство, кстати? — спросил Жора Игнатенко, разливая по рюмкам водку и одновременно кивая в сторону погоста.

Его сотрапезник и владелец дачного участка, писатель Юрий Десятник взял наполненную рюмку и подмигнул старому товарищу:

— А что — соседство? Нормально. Я их не трогаю, ну и они меня тоже… не трогают. Так и живем.

— За это и выпьем, — предложил Жора.

Вкусно закусив, писатель достал из пачки сигарету, прикурил от спички и со вздохом откинулся на спинку стула.

— Хорошо сидим, — сказал Жора.

— Хорошо, — подтвердил Юра и снова вздохнул.

— Чего вздыхаешь, сочинитель? — проницательно глянул на друга Игнатенко. — Солнышко, лето, суббота, водочка. Закуска опять же. Мало тебе? Девчонкам можно позвонить.

— Э, не в девчонках счастье…

— Вот чудак, — с интонациями Карлсона, который живет на крыше, сказал Жора. — А в чем же еще?

— Не в чем, а когда, — назидательно поправил его Десятник. — Когда писатель счастлив?

— Когда гонорары часто и много, — предположил Жора.

— Ну гонорары, конечно, тоже… того… не помешают. Но не это главное. Главное, когда работа идет. Тогда точно знаешь, что и гонорары будут, и любовь читателя, и самоуважение, и все остальное.

— Кто б сомневался. А у тебя что, не идет?

— Да не то чтобы совсем не шла, но, понимаешь, возникла одна трудность. Три дня уже бьюсь, зараза, и ничего не выходит.

— Что за трудность?

— Да вроде бы мелочь, ерунда. А из-за нее книга стоит.

— Тьфу, черт! Что ты ходишь вокруг да около? Я. конечно, не писатель, но что касается преодоления разного рода трудностей, кому хочешь сто очков вперед дам. Давай еще по одной, и рассказывай.

Они выпили, и хозяин дачи поведал другу Жоре о своем творческом затыке. Как оказалось, новая книга встала из-за того, что писатель Юрий Десятник никак не мог найти для своих героев имена и фамилии.

— Понимаешь, — с жаром объяснял он, — имена персонажей — это очень важная вещь. Они должны подходить, как… ну как хорошая обувь к ноге подходит. Чтобы нигде не жало и не терло. Чтобы ноги не парились, не мерзли и не уставали. В общем, удобно должно быть. Так же и с именами. Раньше мне как-то удавалось подбирать моим героям верные имена, а сейчас вот что-то застопорилось. То совсем уж избитое и серое подворачивается, то, наоборот, слишком яркое, вычурное. А уж о фамилиях я вообще молчу. Совсем завал. Видно, иссяк. Весь запас приличных фамилий на других героев уже истратил. А новые взять негде. И придумать не могу. Какая-то сплошная пошлятина в голову лезет да несуразица.

Писатель замолчал и потянулся к бутылке.

— Тю! — засмеялся Игнатенко. — Я думал, что серьезное, а тут… Имена с фамилиями! У тебя что, мало друзей и знакомых? Бери да пользуйся.

— Дурак ты, Жора, — обиделся Десятник. — Я серьезно, а тебе все хаханьки. Ну сам подумай. Нельзя писателю использовать имена живых людей. Особенно знакомых. Сразу все начнут сравнивать героя литературного с этим конкретным человеком. Сплетни тут же пойдут, обиды, недоразумения. Объясняй потом всем и каждому… Вот представь, что я дам какому-то персонажу твое имя и фамилию. Хочешь, расскажу, как это воспримут? Если персонаж будет отрицательным, обидишься ты и те, кто к тебе хорошо относится. Если положительным, но не похожим на тебя, люди решат, что я или нюх потерял или подхалимничаю зачем-то. Да тебе и самому будет неловко. Если ни то, ни се, и вовсе будет непонятно. Зачем, скажут, он это сделал? Почему? Что это за серенькая такая, незаметная личность выведена под именем Жоры Игнатенко в новом романе известного писателя Юрия Десятника? И чем все кончится? Да тем, что мы с тобой насмерть рассоримся и дружбе нашей придет конец. То же и с остальными моими друзьями и знакомыми. Понимаешь, все должно быть естественно. Когда все естественно, то даже случайное совпадение не напрягает. Ни меня, ни читателя.

— Ишь ты, сложности какие, — хмыкнул Жора. — Куда там твоей политкорректности. Но ты, наверное, прав. Извини, не подумал. Но ничего, первый раз не считается. Сейчас еще разок подумаем.

Игнатенко закурил и устремил взгляд поверх головы друга-писателя в направлении пустыря.

— Ну-ну, — сказал Десятник, берясь за бутылку, — думай. Только не очень долго, а то водка нагреется.

— Не нагреется, — рассеянно пробормотал Жора. — Сейчас я… О! Есть! — Его глаза весело расширились. — О-бал-денная мысль! По-моему.

— Я весь внимание, — заверил писатель.

— Ты, кажется, сказал, что нельзя брать имена живых людей. Так?

— Ну не то чтобы совсем нельзя… Нежелательно.

— Хорошо. Посмотри вон туда. — Жора ткнул пальцем за спину Десятнику. — Что ты видишь?

— Мне и смотреть не надо, — сказал Юра, не оборачиваясь. — Нет там ничего. Пустырь.

— А за пустырем? — не унимался Жора.

— Ну кладбище. И что?

— Еще не догадался? Самое большое кладбище в городе. Действующее. Тысячи захоронений. И тысячи имен и фамилий. А заодно и отчеств, если понадобится. Подумай. Тебе всего-то и надо, что прийти туда с блокнотом и подобрать нужные имена. Ну как идея, а?! С тебя бутылка, не считая этой.

И Жора с победным видом поднял рюмку и провозгласил:

— За то, чтобы мы всегда находили выход из любого положения!

Десятник машинально выпил и почесал лоб.

— Черт возьми, — неуверенно улыбнулся он. — Ты знаешь, а ведь в этом что-то есть! Определенно есть. Особенно если брать имена со старых могил. Со старых и заброшенных, о которых уже никто не помнит. Спасибо. Голова! Завтра же и попробую.

— А что не сегодня? Солнце еще высоко.

— Сегодня я выпил, — назидательно пояснил Десятник. — И вообще, отдыхаю. Нет, только завтра. Тем более что если и завтра, на трезвую голову, мне твоя идея покажется достойной, то, значит, она точно хороша и ее можно смело воплощать в жизнь.

На следующий день Юрий Десятник проснулся довольно поздно и сразу же вспомнил о вчерашнем разговоре. Некоторое время он лежал, стараясь уловить теперешнее свое отношение к неожиданной идее друга.

Пока не попробуешь, не узнаешь, наконец, решил он про себя. Сейчас вот позавтракаю и пойду. Проверим Жоркину мысль в деле. Действительно, интересно может получиться.

Умывшись, одевшись и позавтракав чашкой кофе и двумя бутербродами с сыром, хозяин дачи прихватил с собой легкую сумку через плечо, бросил в нее блокнот для записей, шариковую ручку и сигареты, сунул босые ноги в сандалии и отправился на кладбище.

От калитки его дачи до первых могил, если идти по дороге, было около двух километров, и поэтому он пошел напрямик через пустырь, по одной из тропинок, протоптанной к обиталищу мертвых живыми.

Десятник шел по тропинке, оглядывал просторный загородный горизонт с дальним синеватым леском и редкими облаками и размышлял о том, почему некоторые люди столь охочи до посещения кладбищ.

И ведь не только пожилые, думал он, а и вполне себе жизнеспособные и молодые. Традиция? Любопытство? Затаенный страх перед чертой, которую рано или поздно каждому надо будет перейти? Дань уважения и памяти тем, кто уже там, а не здесь? Но ведь ритуал, не больше. Уважение и любовь нужно испытывать в сердце, а не на могиле. Впрочем, наверное, многим так легче. Своеобразный психологический костыль. Пришел на могилку, посидел, вспомнил, выпил, наконец…

Восточная сторона городского кладбища, на которую вышел Юрий, пестрела свежими захоронениями. Их было легко узнать по грудам полуувядших цветов, венкам, а также отсутствию крестов и памятников — родственники и друзья покойных не успели еще полностью оплатить ритуальные услуги.

Миновав по дороге несколько похоронных церемоний, Десятник пересек центральную и вышел к старой, западной части кладбища. Тут его шаг как-то сам собой замедлился, и писатель внимательно огляделся по сторонам.

Он попал в тишину, покой и тень.

Тишина и покой возникали совершенно естественно из-за отсутствия здесь основных производителей шума и суеты — людей. Тень же создавали разросшиеся деревья — многочисленные клены и тополя, посаженные, вероятно, не один десяток лет назад.

Уже через двадцать минут Юрий понял, что Жорина идея оказалась на редкость удачной. Какие только замечательные имена и фамилии, а также их сочетания не попадались ему здесь! Только записывай. Чем он немедленно и занялся, выудив из сумки блокнот и ручку.

Бодягин Пафнутий Ильич. Еще в девятнадцатом веке мужик родился. Надо же… Пафнутий. Так. Егонова. Наталья Павловна. Имя-отчество удачное, а вот фамилия какая-то непонятная. Егонова… Яга? Ладно, запишем на всякий случай. Может, пригодится. Клюшников. Леднев Михаил Игнатьевич. Знавал я, помнится, одного Леднева… Орлова Надежда, Лукьянова Марья Сергеевна, Сидоров. Ну, это общеизвестно. Ага. Вот интересно. Топич Ерофей Казимирович. Родился в 1914, умер в 75-м. Шестьдесят один год прожил дядька. Маловато. Имя, конечно, по нынешним временам довольно экзотическое. А вот фамилия неординарная. Из западных славян, вероятно. Запишем. Черногорская. Зинаида Афанасьевна. 1912 года рождения. Хороша фамилия! И женщина была красивая, если по фото судить. Надо же, снимок-то неплохо сохранился, хоть и времени прошло черт-те сколько. Беклемишев…

Писатель увлекся. В его воображении уже мелькали обрывки сцен и картин.

Вот роковая красавица Черногорская взволнованно ходит по залу (какому, на фиг, залу? Я что, любовно-исторический роман собираюсь писать? Ладно, пусть просто по гостиной) …по гостиной в ожидании важного известия. Заламывая руки (тьфу!). А тем временем лощеный негодяй Топич… только не Ерофей, конечно, а… Нет, так не пойдет. Это меня куда-то в начало прошлого века заносить начинает. Ладно, дома разберемся. Сейчас еще пяток-другой запишем и хватит, пожалуй, для первого раза.

Раздвигая кусты и ныряя под низкие ветви деревьев, он пробирался к давно заброшенным могилам и заполнял уже четвертую страницу блокнота, когда сзади его окликнули:

— Мил-человек!

Десятник вздрогнул, едва не выронил из пальцев ручку и оглянулся.

Не более чем в двух метрах от него стоял, легко опираясь на потемневшую от времени палку с круто, подобно бараньему рогу, изогнутой ручкой невысокий старик.

Был он одет в совершенно вылинявшие, но чистые джинсы, клетчатую синюю рубаху и потрепанный временем, но опять же чистый темно-серый пиджак. Густые и совершенно белые прямые волосы спускались до плеч и странно гармонировали с пронзительно-синими глазами старика, строго и в то же время насмешливо глядящими из-под нависших бровей.

— Здравствуйте, — неуверенно сказал Юрий. — Я не слышал, как вы подошли.

— А я и не подходил вовсе, — загадочно промолвил старик. — Но здравствуй и ты. Уж что-что, а здоровье тебе, гляжу, ой как понадобится.

«Вот же, черт, — с неудовольствием подумал Десятник, — принесла нелегкая… И чего ему надо? Терпеть не могу этих стариков и старух, вечно лезущих не в свое дело. Все бы им следить да поучать. Все им не так и неправильно. Все-то им мешают, и всем-то они недовольны. Давно уж о своей душе задуматься надо, так нет — хлебом не корми, дай чужую повоспитывать».

— В каком это смысле? — нахмурился писатель, захлопывая блокнот и не глядя засовывая его в сумку.

— Да в прямом, — усмехнулся в седые усы старик, не сводя с Юрия глаз. — Здоровье каждому человеку не помешает. А уж тебе — и подавно.

— Это еще почему?

Он наконец спрятал блокнот и ручку и решительно повернулся к собеседнику всем корпусом. Надо заметить, что габаритов писатель Юрий Десятник был весьма внушительных — при росте метр восемьдесят пять и живом весе под сотню килограммов.

Дедуля, однако, ничуть не смутился и продолжал насмешливо, но уже не строго, а скорее с оттенком сожаления глядеть на Юрия.

— Да потому, что дело ты задумал для здоровья опасное, — объяснил старик. — Как бы пожалеть не пришлось. Мертвые не любят, когда их дразнят попусту.

— Ерунда какая-то, — сказал Десятник. — Дразнят… Что вам надо, дедушка? Шли бы своей дорогой. А я уж со своими делами как-нибудь сам разберусь.

— Ну сам так сам. Мое дело предупредить, а там… Захочешь — придешь. О, ты посмотри! Никак лиса!

Юрий обернулся.

Никакой лисы, конечно, сзади не было. А когда он повернулся обратно, то не обнаружил и старика. Странный дед исчез беззвучно и бесследно, как ниндзя, что, учитывая его возраст, было весьма удивительно.

«Только настрой весь мне сбил… дедуля, — подумал Юрий с досадой. — Ладно, довольно на сегодня, пожалуй. И так набрал достаточно. А не хватит, можно будет еще прийти».

Работа писателя может показаться стороннему и малосведущему в писательском деле наблюдателю и не работой вовсе.

Сидит человек за компьютером, пишущей машинкой или просто держит на коленях тетрадь и что-то время от времени записывает. Потом встает, ходит по комнате, курит (если, конечно, он подвержен этой дурной привычке), пьет кофе, бессмысленно таращится в окно, ерошит волосы, чешется в разных местах, копается в каких-то книгах или в Интернете, выходит на прогулку, возвращается, снова садится к листу бумаги или экрану монитора… В общем, совершает массу обыденных, привычных движений.

А в результате этих, иногда малоэстетичных действий на свет рождается несколько страниц художественного текста.

Текста, который потом заставит читателя плакать, смеяться, размышлять о жизни или, в конце концов, просто на минутку отвлечет от тех неисчислимых и большей частью нерадостных проблем, которые давят на него в повседневности.

У всякого писателя свои методы работы.

Юрий Десятник предпочитал метод интуитивный. Он садился за компьютер без тщательно проработанного плана, имея в голове лишь приблизительную схему будущего произведения, а в душе — горячее желание родить на свет текст, который было бы не стыдно прочитать самому.

…Теперь, когда, благодаря замечательной идее друга Жоры, творческий кризис был успешно преодолен, работа у Юрия пошла. Жена находилась в длительной заграничной командировке; сын после окончания второго курса института укатил с товарищами в конный поход по Алтаю; и писатель, которому никто не мешал, вошел в привычный режим и ежедневно выдавал «на-гора» по четыре-пять страниц нового романа, отвлекаясь только на прогулки к ближайшему продуктовому ларьку, на приготовление нехитрой пищи и необходимую уборку своего дачного жилья.

Сведения, добытые им на кладбище, очень пригодились. Он не просто знал теперь, как ему назвать того или иного героя, а чувствовал, что с этими как бы «настоящими» фамилиями, именами и отчествами его литературные, выдуманные от начала и до конца персонажи обретают плоть, становятся яркими и живыми.

В пятницу, после обеда, когда Десятник только-только помыл посуду и собрался немного подремать на веранде перед работой (в комнатах днем было душновато), в дом от калитки настойчиво позвонили. Недоумевая, кто бы это мог быть, Юрий пошел открывать.

За калиткой обнаружился молодой щеголеватый лейтенант милиции в летней — с короткими рукавами — рубашке навыпуск, тщательно отглаженных брюках и новенькой, лихо сдвинутой на затылок фуражке.

Зеленоватые глаза лейтенанта смотрели доброжелательно и даже весело. Но в руках он держал папку для бумаг из коричневого кожзаменителя, а под рубашкой, справа на ремне, угадывалась пистолетная кобура, недвусмысленно подчеркивая всю серьезность визита представителя власти.

— Вы ко мне? — удивился писатель.

— В том числе и к вам, — подтвердил милиционер.

— Прошу. — Десятник провел лейтенанта на веранду и предложил стул.

— Дело в следующем, — начал милиционер. — Тут у вас позавчера ночью один чудик стрельбу из охотничьего ружья учинил. Слава богу, никого не ранил… Надо разобраться. Вы позавчера здесь были?

— Да. И вчера, и позавчера, и неделю назад.

— Слышали что-нибудь?

— Нет, — покачал головой Юрий. — Никакой стрельбы не слышал. Я очень крепко сплю. А где стреляли-то? И кто?

— Не очень далеко от вас — на соседней улице. Хозяин одной из дач. Вы ведь писатель?

— Да, — признался Десятник. — А что?

— Я подумал, что вам как писателю это может быть интересно. Представляете, мужик заявил, что к нему в дом лез зомби.

— Кто?!

— Зомби, — охотно пояснил лейтенант. — Ну, оживший мертвец, значит. Тут кладбище рядом, вот мужик и… Но самое смешное, что он оказался трезвым!

— Кто, зомби?!

— Чувство юмора я уважаю, — чуть улыбнувшись, сообщил представитель закона. — Особенно у писателей. Мужик был трезвый. Ладно, если вы ничего по этому поводу сообщить не можете, я пойду. Служба.

— Рад бы, но… — Юрий развел руками.

Милиционер пожелал творческих успехов, попрощался и ушел.

— Черт-те что, — пробормотал, закрывая калитку, Юрий. Спать ему совершенно расхотелось.

Юрий Десятник считал себя профессионалом. Человеком, способным качественно выполнять свою работу в любых условиях. Так оно обычно и было, но сегодняшний визит милицейского лейтенанта выбил сочинителя из привычной колеи. Промучившись за клавиатурой час, он понял, что работа окончательно застопорилась, и решил съездить в город, чтобы сменить обстановку и развеяться.

Предполагая, что в городе наверняка придется с кем-нибудь выпить, за руль он садиться не стал, а отправился к ближайшей остановке автобуса, до которой было десять минут ходу.

Под навесом остановки, пустынной ввиду буднего дня, на скамейке сидели две женщины неопределенного возраста и о чем-то беседовали. На скамейке оставалось свободное место, но Десятник, чтобы не мешать, деликатно остановился в сторонке и закурил, став невольным свидетелем разговора, поскольку голоса у женщин оказались на редкость пронзительными.

— …мертвец, — сказала одна. — Самый настоящий. Представляешь?

— Не может быть, — ахнула вторая.

— Как же не может, если дочка Инны Петровны заикаться стала? До вчерашнего дня нормально говорила, а тут — на тебе. Заикается. С испугу-то.

— А нечего по ночам шляться на кладбище, — с неожиданной мстительностью сказала вторая.

— Ой Рита, ну что ты, в самом деле. Будто сама молодой не была! Где ж девчонке с парнем миловаться-то еще? Дома родители, а там, в старой части, самое то — деревья, травка… Лето же сейчас, тепло… — В голосе первой прорезались мечтательные нотки.

— Не пойму я тебя, Света. Рассуждаешь, как… не знаю кто. Молодежь совсем стыд потеряла. Девки с голым пузом ходят по улицам, и хоть бы хны. Позорище сплошное.

— Мода такая.

— Мода… Не мода у них такая, а норов бесстыжий. Ни бога, ни людей не боятся. Вот мертвецов разве что…

— А то мы кого-то боялись по молодости!

— Не знаю, как ты, а я такой не была.

— Это какой же такой? — тихо, но с нажимом осведомилась первая, и Десятник понял, что сейчас начнется обычная бабья свара.

Он уже хотел отойти подальше, но тут подъехал автобус и прервал чуть было не разгоревшуюся ссору.

Город встретил писателя уже изрядно подзабытым шумом, яркими красками и бензиновой духотой. Прослонявшись минут сорок по центральным улицам и не встретив ни единого знакомого, Юра Десятник купил шесть бутылок холодного пива и зашел в редакцию городской газеты, где его все знали и любили, поскольку в городе было всего четыре настоящих писателя, но Десятник пользовался наибольшей популярностью в народе, и газета время от времени с удовольствием публиковала его материалы.

В отделе информации он обнаружил редактора Евгения Маховецкого и фотокорреспондента Николая Хомякова. Оба по случаю жары и планового пропуска номера откровенно скучали, и поэтому явление Десятника и пива было встречено с энтузиазмом.

— Ну, акулы пера, что нового? — задал провокационный вопрос Юрий, когда первая жажда была утолена.

— Смеешься? — лениво осведомился фотокор Хомяков, откидываясь на спинку стула. — Лето. Жара. Пыль. Вот и все новости.

— Ну почему же, — возразил коллеге Маховецкий. — Есть одна интересная новостишка. Только не знаем еще, как ее правильно подать.

— А что так? — удивился Десятник, зная профессиональную всеядность братьев-журналистов.

— А, — махнул рукой Хомяков. — Фигня полная. Как всегда, летом. Крыша у людей от жары и безделья едет, вот и плетут невесть что. Живые мертвецы им мерещатся, понимаешь…

— Как-как? — заинтересовался Юрий. — Ну-ка расскажи.

— Облом, — сказал фотокор. — Брешут люди.

— Пива больше не дам, — пригрозил писатель. — У меня в сумке еще три бутылки, между прочим.

— Это шантаж, — заявил Хомяков. — Ладно, слушай.

И он рассказал то, о чем Юрий сегодня уже слышал, но не в таких подробностях.

Якобы позавчера ночью некоему гражданину, проживающему в том же дачном поселке, что и Юрий, привиделось, что в его дом лезет живой мертвец. Гражданин устроил стрельбу из охотничьего ружья и насмерть перепугал соседей, которые, не долго думая, вызвали милицию.

— Ну повязали мужика, конечно, — живо рассказывал вошедший во вкус фотокорреспондент. — Так он трезвый оказался, представляешь? Но самое интересное, что на кустах нашли обрывки какой-то совсем ветхой одежды. Мне знакомый мент из УВД рассказывал. Но там ведь у вас бомжи шляются. Особенно летом. Так что все объяснимо. Иного бомжа от живого мертвеца и не отличишь. И еще неизвестно, кто лучше выглядит. Ну вот. А вчера ночью вторая история приключилась. Девчонка с парнем решили на кладбище приятно время провести. Ну и вроде как в самый интересный момент на них из кустов тоже мертвец вышел. Парень, извини за неаппетитные подробности, об…рался, а девчонка заикаться стала. Такие вот дела. — Хомяков замолчал и выразительно покосился на сумку с пивом.

Домой на дачу писатель вернулся поздно на такси и в состоянии изрядного подпития. В редакции пивом они, разумеется, не ограничились, перебравшись с окончанием рабочего дня в ближайшее открытое кафе в парке, который находился прямо через дорогу от редакции. В кафе им попались еще несколько старых знакомых, и веселье по случаю встречи и пятничного вечера продолжилось до самого закрытия.

Позже Юрий и сам не мог понять, отчего его потянуло вернуться на дачу, хотя он вполне мог бы остаться ночевать в городе. Но то, что он поддался интуиции и вернулся, не только предопределило все последующие происшедшие с ним события, но и ощутимо изменило мировоззрение сочинителя.

В половине первого ночи, расплатившись с таксистом, Десятник вышел из машины и нетвердой походкой направился к своей калитке. За его спиной развернулось и уехало в сторону города такси. Свет фар на секунду выхватил из темноты калитку и часть забора, метнулся по кустам и пропал. Писателя окружила ночь.

Впрочем, свет ему был и не нужен, поскольку он знал здесь наизусть буквально каждую пядь земли. Доставая на ходу из сумки ключи, Десятник приблизился к калитке, оперся на нее правой рукой… и чуть не упал, когда металлическая дверца легко распахнулась внутрь.

Ни хрена себе. Я что, калитку не закрыл? Странно. Да нет, вроде закрывал. Хотя с моей рассеянностью… Или… Блин, неужто воры? Брать у меня, конечно, особо нечего, но вот компьютер… И даже не сам компьютер, а та информация, которая в нем…

Он закрыл за собой калитку и всмотрелся в темноту. Ему показалось, что окно в его кабинете слабо мерцает каким-то отраженным и очень знакомым светом, как будто кто-то сидит за включенным компьютером…

Сын, что ли, вернулся? Или жена? Странно. Без предупреждения… На них не похоже.

Стараясь держаться по возможности ровно, Десятник прошел по садовой дорожке и поднялся на веранду.

И тут же он почуял запах.

Так пахнет разрытая земля и старые, пролежавшие невесть сколько лет в отсыревшем подвале или сарае вещи.

Чувствуя, как стремительно выветривается из головы хмель, и одновременно с этим ощущая настоятельное желание немедленно покинуть дачу с наивозможной скоростью, Десятник сглотнул набежавшую горькую слюну и взялся за дверную ручку.

В конце концов, это его дом, и непрошеным гостям, кем бы они ни были, с этим придется считаться.

Дверь отворилась, и писатель вступил в прихожую.

Внутри дома запах чувствовался еще сильнее, и, кроме этого, привычный слух тут же уловил негромкие и очень характерные звуки — кто-то в кабинете довольно сноровисто печатал на компьютере.

Юрий Десятник, хоть и занимался сугубо мирной и малоконфликтной профессией, в молодости неоднократно попадал в весьма опасные ситуации и всегда выходил из них с честью, потому как по природе своей был человеком не робкого десятка и умел побороть в душе страх. Вот и теперь, стараясь не обращать внимания на слабость в ногах и бешено колотящееся сердце, он в три шага пересек прихожую, рванул на себя дверь в кабинет… и прирос к порогу.

Запах плесени и сырой земли Светящийся экран монитора. Зажженная свеча на столе.

И трое в комнате.

Двое у стола на диване и один за компьютером.

В полутьме как следует не разглядеть, но сразу видно, что с ними что-то не так. С ними что-то совсем не так…

Лохмотья полуистлевшей одежды едва прикрывают до костей съеденные могильным гниением тела. Лысые, плотно обтянутые высохшей кожей черепа, с которых свисают длиннющие и редкие остатки волос, скалятся безгубыми ртами и молча таращатся на вошедшего пустыми и черными провалами глазниц. Мертвецы.

Двое у стола сидят в полной неподвижности, а третий, за компьютером, не оборачиваясь, проворно стучит по клавишам, и Десятник отсюда, с порога кабинета, видит, что мертвец работает в программе Word, и на экране строчка за строчкой появляется какой-то текст.

— Что?.. кто вы?.. — Превозмогая ужас, он попытался войти в кабинет и не смог.

Что-то не пускало его внутрь. С удивлением Юрий отошел на шаг и снова попробовал войти. И снова был остановлен. Словно прозрачная невидимая стена выросла в дверном проеме. И эта стена явно не собиралась немедленно исчезать и пропускать хозяина дома в его законные владения.

А еще был страх.

Не тот, что возник в глубинах души Юрия Десятника еще на веранде и при виде мертвецов попытался вырваться и захватить контроль над чувствами и разумом, — с тем страхом писатель справился довольно быстро. Нет. Этот новый страх исходил непосредственно из кабинета. Он накатывался волнами, проникал сквозь глаза, ноздри и уши, казалось, в сердцевину каждой нервной клеточки тела и начинал терзать ее изнутри беззвучным, но пронзительно-оглушающим криком: «Уходи! Беги, идиот!! Спасайся немедленно!!! Здесь — смерть!!!»

И с этим, внешним страхом было куда труднее бороться.

С полминуты Десятник еще умудрялся оказывать сопротивление (опьянение покинуло его окончательно в первые же секунды), но напор усиливался, и в какой-то момент Юрий понял, что еще чуть-чуть, и он просто-напросто сойдет с ума. Вернее, понял даже и не он сам, а какая-то часть его глубинной сущности, отвечающая за самосохранение. И эта часть отшвырнула его от двери, заставила выскочить на улицу и, не разбирая дороги, кинуться со всех ног в черноту ночи, подальше от собственного дома.

Чем хорошо паническое бегство — оно все-таки приводит человека в чувство. Рано или поздно. Задыхаясь и хрипя, Юрий Десятник остановился и бросил за спину затравленный взгляд. Полная луна, как бы специально оказывая писателю услугу, вышла из-за облаков и осветила окрестности призрачным светом. Его никто не преследовал. Тогда сочинитель посмотрел вперед — туда, куда он в полном беспамятстве только что несся, и вздрогнул. В полусотне метров, прямо по курсу, начиналось кладбище.

Идиот, нашел куда бежать! А впрочем…

Чувствуя, как понемногу успокаивается сердце и приходит в норму дыхание, он нащупал в кармане сигареты и закурил.

Так. Надо подумать. Бежал-то я чисто интуитивно? Несомненно. Интуитивней и не бывает. А своей интуиции я доверяю. Она у меня хорошая, отточенная годами писательского ремесла. Выхоленная и взлелеянная. Главное — вовремя ее услышать. Вовремя услышать и правильно понять, что она тебе подсказывает. Итак, начнем с главного. Верю ли я своим глазам? Верю. Иначе можно сразу идти сдаваться в дурдом. Да и как не верить, если о живых мертвецах я сегодня только и слышал разговоры. И вот — на тебе, они у меня дома. Непосредственно. Может, подсознание художническое шутки шутит? Типа наслушался, водки выпил — получи, что заказывал. Хм, тогда все-таки нужно будет признать, что мне действительно пора сдаваться врачам-психиатрам. А этот вариант я решительно отбрасываю. Тогда что? С чего все началось?

Профессиональная память литератора быстро открутила назад ленту воспоминаний, и перед Юрием, словно наяву, предстал сначала тот день, когда не слишком трезвый друг Жора Игнатенко подбросил ему идею похода на кладбище за именами и фамилиями для литературных героев. И тут же — день следующий, когда он, писатель Юрий Десятник, на кладбище и отправился с целью эту самую идею осуществить. И осуществил.

Нет, быть этого не может. Да, я использовал несколько показавшихся мне очень удачными имен и фамилий. И что? Бред. Так не бывает. Сила написанного слова… Я отнюдь не гений и прекрасно знаю себе цену. Да если бы даже был и гением… Бред, бред и еще раз бред. Но тогда — откуда? И почему именно у меня в доме? Да еще и за компьютером?! Хм. Есть только один способ проверить. Сходить и посмотреть. Прямо сейчас. Хуже уже все равно не будет. Или подождать до завтра? Нет. завтра, чует мое сердце, может быть уже поздно. Там ведь был еще этот непонятный старик! Погоди, как он тогда сказал… Захочешь — придешь. Явный намек. Я, разумеется, не внял. Зато теперь… Ну что, идти или не идти? Надо идти. Если сейчас не посмотрю, до утра с ума сойду, пожалуй. Эх, жаль, фонарика нет. Нуда ничего, авось луна подсобит. Вон, кажется, и небо от облаков очищается. Весьма кстати.

Ночное кладбище — не лучшее место для прогулок. Но Десятник гулять и не собирался. Целенаправленно и быстро, стараясь не глазеть по сторонам и выбирая только широкие асфальтированные дорожки, он пересек сначала новую, не слишком устроенную часть погоста, затем обихоженный центр и подошел к старой, запущенной части кладбища. Спасительница луна светила ярко, а дорожку, которой он воспользовался тем злополучным днем, Юрий помнил хорошо. И он даже не очень удивился, когда буквально через десять минут не слишком тщательных поисков он вышел к знакомой могиле и обнаружил на ней при лунном свете свежеразрытую землю…

Прямо сейчас, иначе испугаюсь….

Он перешагнул через невысокую ограду, присел у могильной плиты и чиркнул зажигалкой. «Топич Ерофей Казимирович» — успел прочитать он, прежде чем огонь больно лизнул его большой палец.

— Пришел? — мрачно осведомились сзади.

Внутренне Десятник был готов к чему-то подобному, но все равно вздрогнул и резко обернулся.

В двух метрах от него, опираясь на палку, стоял дед. Тот самый.

— Пришел, — согласился Юрий и сам удивился своему неожиданно спокойному голосу. — Здравствуйте.

— И ты здравствуй. Ну, что делать будешь?

— Не знаю. У меня дома… там…

— Я знаю, — прервал старик. — Что они делают?

— Двое просто сидят. А третий… Он что-то печатает на моем компьютере. Какой-то текст.

— Вот как! И быстро печатает?

— Быстро. Профессионально, я бы сказал.

— Совсем обнаглели… Ладно, придется вмешаться. А то это далеко может зайти.

— А… — Десятник облизнул пересохшие губы. — Что они делают?

— То же, что и ты. Пишут. Роман твой продолжают. С нужными им именами и фамилиями. Я же тебя предупреждал, а ты не послушался. Одно дело, когда случайное совпадение, и совсем иное, когда вот так — напрямую. Взял с могилы и вставил. Никогда не слышал разве, что в имени человеческом великая сила заключена?

— Слышал, но…

— Вот тебе и «но». Наперед будет тебе урок. Подойди сюда.

— А вы… вы кто, дедушка? — решился спросить писатель, медля с выполнением просьбы-приказа загадочного старика.

— Я — Страж, — строго ответил дед. — Как раз для таких вот случаев и поставлен. Ну и для других… всяких разных. Кладбище — место особое. Без Стража никак нельзя. А больше тебе ничего знать и не нужно. Ну, иди сюда. Время уходит.

Юрий перешагнул ограду и подошел.

— Наклонись, — приказал дед.

Десятник наклонился.

Старик коснулся его лба сухими прохладными пальцами, и тут же сочинитель почувствовал, что на него наваливается тяжелый, неодолимый сон.

Городское кладбище — не лучшее место для того, чтобы там проснуться.

Матеря шепотом вчерашние пиво, водку, дружков-журналистов и себя самого, писатель Юрий Десятник выбрался из кустов и торопливо направился к дому. Часы на руке показывали половину шестого утра. Чистое небо и полное сил, недавно поднявшееся солнце обещали прекрасный день.

Это ж надо было так надраться идиоту, думал Юрий, ускоряя шаг. Ни черта не помню. Давненько со мной ничего подобного не случалось. Да что там — давненько… Никогда не случалось! И за каким, спрашивается, хером меня понесло на кладбище?! Нет, пора завязывать. Эдак недолго и в какую-нибудь серьезную историю влипнуть. Надежда российской словесности, мля… Кажется, в холодильнике было пиво. Или нет? Ладно, возьму в ночном ларьке. Неудобно, конечно, меня тут все знают, но — ладно. Типа бывает. Пивка и — спать. В кровати, а не на кладбище. Отключить, на хрен, телефоны… Нет, ну почему на кладбище, а не к бабе, например, какой-нибудь?! Это симптом. Как есть симптом…

Размышляя таким образом и чуть ли не шипя от злости и стыда на самого себя, Юрий выполнил все, что наметил. Купил пива, пришел домой, выпил две бутылки, разделся и лег спать. Он проспал до двенадцати часов дня и проснулся свежим и отдохнувшим.

А через час обнаружил, что недавно и успешно начатый им новый роман исчез из памяти компьютера. Все три дискеты, на которые он для страховки сбрасывал текст, также оказались чистыми, а распечатка написанных глав бесследно пропала.

Милицейское расследование ни к чему не привело — сыщикам не удалось обнаружить даже малейшего следа неизвестных злоумышленников. Восстановить текст в памяти компьютера и на дискетах тоже не вышло — профессионалы-компьютерщики, поколдовав некоторое время над машиной, лишь вздохнули и развели руками.

Пришлось напрягать собственную память.

Через две недели написанная часть была восстановлена. Оказалось, что Юрий довольно хорошо помнит сюжетные ходы и особенности персонажей…

К началу зимы новый роман был закончен. Он увидел свет весной и разошелся небывалым для Юрия Десятника тиражом. Вот только критики, говоря о несомненных достоинствах нового произведения, дружно отмечали крайне неудачный подбор имен и фамилий для героев.

Content

Алексей ЕВТУШЕНКО
ИМЯ ДЛЯ ГЕРОЯ