Василий Аксенов

Право на остров

Dedicated to all Proffers

«Вновь я в Ажаксьo». Всякий раз, приезжая сюда, Леопольд Бар, этот, по сведениям журналов, «крупнейший из ныне живущих европейских эссеистов», произносил в уме данную литературную фразу. Прежде он затруднялся, выбирая вариант названия. В промежутках между приездами, то есть в основные периоды своей жизни, он не называл этот город, столицу острова, никак, потому что никогда о нем не думал, но с детства, однако, помнил, что в учебнике географии фигурировало Аяччо, некий гоголь-моголь с перцем. Местные жители — корсиканцы, склонные к сепаратизму, а таких тут немало — считают свой Ajaccio именно как Аяччо, но произносят, разумеется, что-то среднее между Айчo и Эчo — никогда этому не научиться. По-французски же, а Корсика как-никак часть Франции, в связи с отсутствием в языке Мольера всяких там черепков, черенков, чекушек, чертиков и прочей че-чепухи, произносится отличное словечко — Ажаксьо. Л. Б. поддерживает здесь метрополию, так как отрицает моду на сепаратизм, как всякую, впрочем, моду, ибо он никогда не плелся в хвосте толпы. Кроме того, подумайте, если все островитяне получат независимость, сколько потребуется дополнительных виз!

Ирония — путь к капитуляции, сказал Л. Б. своим читателям когда-то. Серьезность подержанных ветром известняковых глыб. Унылые, но мощные контуры противостоящей ветру цитадели. Стой под дождем с известняковым подержанным лицом, как будто ты не сдавался пятьсо! тысяч раз. Серьезная жизнь в серьезном мире — единственный повод для искусства, так полагаю в данный момент. Момент дан.

В остальном, все как обычно. Престраннейшее такси без счетчика, водитель которого оценивает дорогу от аэропорта Кампо дель Оро до отеля «Феш», глядя лишь в дождливые небеса, но с точностью до сантима. Те же псевдозвериные шкуры в холле отеля, имитирующие охотничий уют. Тот же портье, вперившийся в телевизор, где бушуют местные футбольные страсти: Бастия бьется с Тулоном. Тот же негр, лежащий на диване в темном углу, — рука по локоть в собственных пианах, глухие вздохи, неясное бормотание. Кто он — этот черный человек, который и год назад также вздыхал в том же углу? Л. Б. это по-прежнему не интересует, и он проходит со своим чемоданом к лифту.

Мир огромен и прост. Л. Б. не признает фантасмагории, хотя и бывал не раз у нее в плену. Перенаселен ли мир или населен неравномерно, дело не в этом — просто он элементарен, незамысловат, трагичен. Все это лишь норма бытия — трагедия во всех приметах жизни: хлеб, мыло, сперма, одевание, раздевание, въезд в гостиницу — однако удержитесь от улыбки: не сдавайте позиций. Мир прост, юмор — безнравственная хитрая уловка олитературенных литераторов. Л. Б. не из их числа.

Вот прошлогодняя комната, где в прошлом году не произошло ничего существенного, кроме самого главного — дыхания, потения, мочеиспускания, испражнения, сна, просыпания, размышления и, кажется, чихания — поймал гриппок. Белые стены, темная тяжелая мебель с некоторой даже резьбой — средиземноморский стиль. Веранда над крышами Ажаксьo. На ней лужа с пузырями многодневного дождя. В луже пристыженными кольцами лежит шланг для поливания цветов. Метафоричность — вздор, но дурная метафора все же лучше хорошей. Чурайся метафор, хотя лукавый и подсовывает их тебе на каждом шагу. В луже лежит шланг. Л. Б. раздевается перед зеркалом. «Откуда я взялся — такой? Правдиво ли отражение? Снимание кепки обнажает большущий лоб с рыжеватыми пятнышками пигментации. Паршивейший беспорядок скудных, но длинных волос. Отеки подбородка — постоянная причина непристойной горечи. Кому-то, быть может, я кажусь красивым, во всяком случае, значительным. С иной точки зрения, я — смешноват. Водянистые глаза. Глаза — пустыри, лужи, талый снег меж кварталами новостроек. Снимание пиджака, свитера и рубашки. Над брюками по бокам нависают полупустые ягдташи, вялый слежавшийся жир… Какое идет десятилетие жизни? Что означает это медленное созерцание своей персоны в различных зеркалах, в десятках трехзвездочных отелей мира? Кто я, правдиво ли отражение, красив я или смешноват, тело мое — рухлядь или сосуд, форма души?»

Задавая вопрос за вопросом и глядя на себя по мере снимания одежды все пристальнее и внимательнее, властитель дум мыслящей Европы постепенно успокаивается: никаких крайностей, никаких метафор, никакой суеты, он прост, он таков, каков есть, его форма есть форма определенной личности, и Корсике вновь придется на некоторое время смириться с его присутствием.

Утром следующего дня Лео Бар пил кофе на веранде. За ночь в Западном Средиземноморье произошли события более серьезные, чем его приезд — так полагал он с улыбкой. Переменился ветер. Нынешний крепкий юго-восточный сдвинул фронт северо-западной слякоти и даже успел подсушить тротуары, террасы и крыши. Образовался сероватый, с проблесками солнца, ветреный денек — лучшее, что мог предположить Бар в декабре на Корсике. Серые брюки и черный свитер, на голове лондонская кепка — вполоборота слева в такие дни Лео Бар смахивает на типичного англичанина.

Смахивать можно просто на англичанина, предполагал в это утро Бар с улыбкой. Невозможно смахивать на типичного. Типичность — это уже прочность. Можно смахивать на типичного поэта, будучи просто поэтом, невозможно смахивать на типичного англичанина, не будучи англичанином. Не так ли? Между прочим, главное стремление Бара — не производить никакого впечатления. Затеряться чужаком среди корсиканской рутины. Вне сезона здесь никому нет дела до чьей-то исключительности. Никаких контактов, никакого сюжетика. Сюжетность — бич литературы, бич и самой жизни. Цель приезда — осуществление права на одиночество. Аи, пошлятина. Право на одиночество — лживый современный романтизм, суперпозерство, хотя и в самом деле хочется побыть одному. После абсурдистского театра парижских издательств и ночного обжорства в «Ля Куполь», после того, как несколько месяцев был и снайпером, и мишенью, хочется расслабиться, слинять, пожить вегетативной жизнью. «Пожить вегетативной жизнью» — опять интеллигентский штамп. Вот главная цель приезда — побег из плена интеллигентских штампов. Еще один штамп — «плен интеллигентских штампов». Другой — «побег из плена»… Одно за другим, шестеренки, веревочки, тягомотина олитературенной жизни. Неужели не вырваться? Не затрудняй себя, не ставь себе никаких задач, иначе остров — явление природы, — превратится в явление литературы. Двигайся и ни на что не обращай внимания, ничего не воспринимай, не усваивай, не увеличивай, только лишь отражай. В этом суть — простое отражение, как в луже. «Аиста гнездо на ветру. А под ним — за пределами бури — вишен спокойный цвет». Принцип хокку. Аи, опять она, литературочка. Так, изрядно себя помучив за завтраком, Леопольд Бар вышел на Авеню Феш. Над узкой этой улицей, зажатой облупившимися итальянскими домами со ставнями, разумеется, полоскалось белье. Улица заполнялась автомобилями — впереди разгружался синий фургон. Кузов его, закрывая просвет улицы, создал иллюзию густо-синего, не соответствующего погоде моря. Л. Б. пошел в другом направлении и оказался на площади Первого Консула. Это, пожалуй, его любимое место в Ажаксьо. Цветная мелкая плитка тротуаров, огромные пальмы вокруг серенького подержанного Консула, несколько магазинов, среди которых самый безнадежный — книжный и самый вдохновляющий — парфюмерия фирмы «Ланком», пальмовая аллея, идущая к порту, и там. в тени, рынок — запахи колыбели человечества: перец, чеснок, водоросли. Банк «Сосьетэ Женераль». Обмен денег — утренняя процедура любого глобтроттера, а Леопольд Бар — именно глоб-троттер, шагающий по шарику многонациональный человек.

Фунт падает, доллар падает, лира падает, марка ползет вверх как наук на слюнявой ниточке спекуляций. Вырву грешный свой язык! На мраморном крыльце банка сидела огромная мохнатая трусливая собака. Таких нигде больше не встретишь, как только лишь на Корсике. Остров маленьких храбрых мужчин и больших трусливых собак. Если эта собака охраняет здесь казну, то лучшую службу несла бы, пожалуй, статуя Наполеона. Позор словоблудию! Две чудеснейшие итальянские старухи, обе в черном, чистые, ухоженные, волосок к волоску, меняли в банке свои деньги на чужие. Почему так колеблется лира, когда Италия так незыблема, так прочна? Пора развеять всемирное заблуждение о ее ненадежности. Две эти средиземноморские синьоры надежнее и весомее пяти сотен левых или правых мерзавцев в Милане, что размахивают портретами Лаврентия Берии или Бенито Муссолини. Леопольд Бар, куда вас несет? В политику? Ну-ка, на тормоза! Конторщик, отсчитывающий хрустящие французские деньги, почему-то улыбался. Зависит ли его настроение от колебания валют? Вот что еще нужно зарубить себе на носу — ни с кем не общаться, не вступать ни в какие отношения. Достаточно на материках всех этих общений, связей, отношений, знакомств, ссор, примирений, хотя бы на острове ни с кем не общаться. Отгородиться!

— Гуд? — спросил конторщик.

— Мерси, — Лео Бар сунул деньги в карман.

— Америка? — спросил конторщик, проследив этот жест.

Он подмигнул куда-то вбок. Лео Бар скосил глаза и понял, что здесь вовсе не ему улыбаются. Справа стоял, положив передние лапы на стойку, мохнатый трус.

— Это Атос, — сказал конторщик.

— Сторож? — Лео Бар все-таки смалодушничал, вступил в контакт.

— Что вы, месье! Просто друг. Он здесь…

Л. Б. вышел из банка и через улицу увидел в витрине спортивного магазина свое отражение. Все-таки славный, подумал он вдруг об этом отяжелевшем господине. Вдруг вспомнилось позавчерашнее — как разглагольствовал в кафе «Де Маю» о фильме Бертолуччо, с каким апломбом снимал с него корочки и как вокруг все слушали самого Лео Бара… Надо всю эту гадость стряхнуть с себя, ну хотя бы часть этой гадости, вздора, паршивой известности, самомнения! Ты, смешной, вздорноватый мегаломан, превратись на неделю в человеческое существо, ты, явление европейской культуры, стань островитянином!

Новоявленный искатель островной психологии шел по узкой улочке мимо «Императорской булочной», «Парикмахерской Наполеона» и сувенирных лавок, в витринах которых в бесчисленных вариантах был представлен островитянин, преуспевший в поисках материковой психологии. Мятежный лейтенант с обнаженным клинком и развевающимися волосами на тарелках и кухонных календарях, застывший идол в треуголке, бюсты всех размеров — от спичечной коробки до натуральной величины, пепельницы с портретами брюнетистой парочки — «Наполеон и Жозефина». Улица выгнулась бугром, а на спуске обнаружила море, идущий по нему лайнер «Наполеон», массивное здание казино, площадь и конную статую, не очень точную по пропорциям, но вполне величественную. Дыхание одинокой человеческой судьбы… несчастный маленький школяр… какая суматоха в течение всей жизни — передвижение воинских колонн, фураж, порох, контрибуции, дипломатические кроссворды, свержение и установление династий… хватило ли тебе времени на Святой Елене, чтобы погоревать над собственным организмом? Вот остров, сохраняющий в сувенирных лавках основные возможности человека: родиться на острове, чтобы прозябать, однако возвыситься, перекалечить соседний материк и угаснуть все-таки в прозябании на другом отдаленном острове… Вот модель восхитительной человеческой судьбы!

Лео Бар вдруг застыл, пораженный подлейшей постыдной м мелью — уж не сравнивает ли он собственную судьбу с судьбой Наполеона? С той точки, где его застигла подлая мысль, качающееся в просветах белье, выдвигающийся из-за здания казино белый нос лайнера с надписью «Наполеон», срез конного памятника, часть тарелки с портретом Жозефины… Какое позорище!

Тут он почувствовал, что он не один в пространстве стыда: кто-то сзади. Он обернулся — оказывается, его все это время сопровождал Атос, который сейчас застыл, подняв переднюю левую.

— Какой позор, дружище, — сказал Атосу Леопольд Бар.

На набережной ветер с жестким шорохом прогуливался по шеренге пальм. На желтой стене трепетала держащаяся лишь одним уголком синяя прокламация. Иногда ветер пришлепывал ее к стене, и тогда можно было увидеть детское лицо и прочесть мольбу ребенка: «Мама, говори со мной по-корсикански!» За овальным окном равнодушный толстяк изучал через лупу мельчайшую цифирь биржевых ведомостей. «Локасьон де вуатюр сан шофер» — написано было над дверью, то есть автомобили без шофера. Несложная идея — взять внаем автомобиль. Вождение автомобиля по малознакомой местности выветривает дурацкие мысли о собственной персоне. Толстяк с любезнейшей улыбкой поднялся навстречу. Из глубины гаража прибежала умница с шелковой шерсткой, спаниель Джульетта. Через несколько минут популярная в этой стране «груша» «Рено-5» уже готова была к услугам Бара. Он сел за руль. Толстяк с умнейшими глазами стоял на пороге своего локасьона. Что-то особенное есть в его лице. «Он неудавшийся Наполеон. Он мог бы повелевать массами», — подумал Лео Бар.

— Если вам некуда ехать, месье, то я бы рекомендовал Виварио, — сказал толстяк. — Это в самом центре острова. Дорога довольно извилистая, но зато вы сможете говорить друзьям, что знаете Корсику, как собственный карман.

Он улыбнулся любезно, но несколько снисходительно, эдакий психолог. Каким это друзьям? Каким таким друзьям Лео Бар может похвастаться, что знает Корсику, как собственный карман? Психолог, вы рассуждаете штампами. Вместо ответа Л. Б. погладил Джульетту. Та вдруг зарычала и отпрыгнула из-под его руки. Неприятное чувство: почему собачонка враждебна?

— Она испугалась, что вы возьмете ее с собой, — засмеялся хозяин.

— Так уж ей у вас тут нравится? — Леопольд Бар не удержался, выпустил ядку.

— Это ее дом. Другого она не знает, — хозяин протянул ему документы и карту. — Согласитесь, такое ведь бывает и с людьми.

— Даже с целыми народами, — сказал Лео Бар.

Толстяк гулко захохотал. Конец диалога ему, как видно, очень понравился: подобие интеллектуального контакта.

Л. Б. поехал по набережной, злясь на себя: опять не удержался за перегородкой, опять чуть-чуть не сдвинул с места очередной дурацкий сюжетик.

Управление незнакомой моделью автомобиля, в самом деле, довольно приятное и отвлекающее занятие, а «Рено-Сэнк», в самом деле, толковый кар. Неплохой символ у этой машины — тяжелозадая груша. Тяжеленький задик у этой крошки придает ей то ли реальную, то ли фиктивную устойчивость, и вы нажимаете на железку гораздо увереннее, чем даже в некоторых крупных и дорогих автомобилях. Дорога, круто забирающая вверх, быстрые смены климатических зон, висящие над пропастями каменные корсиканские городки, похожие на средневековые укрепления, все более и более голубеющее небо и складки остающейся внизу земли, — все это наполняло Лео Бара чувством причастности к этому острову, к Средиземноморью, ко всей природе. Ветер, все более свежеющий и даже уже попахивающий снежком, гулял внутри «Рено» и выдувал проблемы Леопольда Бара. Вдруг оказалось, что высота уже свыше 2000 метров, раскрылись бездонные провалы, выросла отвесная скала справа, проплыла внизу клочковатая тучка, и он подумал, что ничего нет опаснее такого тоненького ледка на таком склоне, подумал о протекторе своих шин, тут же вообразил, как теряет управление и не может затормозить и как сползает в пропасть, которая здесь даже не отгорожена бордюром, — на такой высоте! на таком вираже! вот свинство! — адреналин взбаламутил его кровь, и он, конечно же, стал терять управление и скатываться на левую сторону дороги, а из-за поворота уже выскакивал «Ситроен-DS», а сзади настигали и обгоняли одна за другой «Фольксваген-гольф», «Симка-матра» и такой же, но уверенный «Рено-5»… несколько мгновений, промелькнувшие мимо удивленные, хохочущие лица… некто серый от страха обогнул скалу, увидел поляну, елки, играющих в снежки людей… Леопольд Бар в переворачивающейся машине еще не достиг дна пропасти, когда его трясущийся двойник остановился перевести дух на перевале. Вот так они и будут играть в снежки, никто и не заметит гибели крупнейшего из ныне живущих. Смешно сказать, но он сразу же автоматически лишается ведь и своего титула, ибо выбывает из числа «ныне живущих», а среди ныне не живущих — новый счет. Простое человеческое тело найдут не скоро, еще позже оно будет опознано, думающий мир содрогнется не сразу, и дрожь его будет недолгой, до следующего выпуска новостей, так когда-то произошло и с Камю: экзистенциализм в действии… Жалко ли вам Леопольда Бара, вы, играющие в снежки, живые румяные люди? Не знаем такого, скажут атеисты; любого жалко, скажут христиане; спортсмены пожмут плечами -большое дело, не вписался в поворот; ах, Леопольд Бар, скажет одинокая миловидная интеллектуалка, какая жалость, к счастью, он оставил нам довольно обширное культурное наследие.

Возле указателя «Виварио» стоял большой корсиканский осел и ел скудную траву. Виварио! Виварио! — воскликнул чрезвычайно взбодрившийся па собственной тризне Леопольд Бар, выскочил и поцеловал осла в ноздрю. Мой друг, когда Всевышний призовет тебя и меня к своим маслинам, давай держаться вместе, давай разделим ложе из райской соломы, и не прими мое предложение за великодушие, за снисхождение, ты и я — мы поистине равны, и Атос, и Джульетта, и Шекспир, и Камю, и вот эта птаха, пролетевшая мимо — воробей? трясогузка? -…прости, я не уверен насчет земноводных, насчет холоднокровных, моллюсков, рыб, критика Силлонэта, но, может быть, в этом сказывается моя ограниченность, детерминированная веками так называемой культуры, всей этой кучей дурно попахивающей требухи, ты, может быть, мудрее меня, так как тебе неведомы предрассудки, мой корсиканский осел.

Виварио, как и прочие здешние городки, Виззанова, Сартене, Кауро, висел над пропастью. Двухэтажный с одной стороны дом, с противоположной стороны оказывался шестиэтажным. На крохотной площади, где Лео Бар оставил машину, над струей воды стояла скромная бронзовая Артемида с собачкой, и все это называлось «Paese di L'amore» — «Источник любви». Здесь жили корсиканские б*юндины, похожие на невысоких шведов., В «Кафе друзей» за длинным столом пели хором что-то безобразное, народное. Лео Бар спросил поесть. Его посадили к камину, принесли копченый окорок, круглый хлеб с поджаристой коркой, склянку деревенского вина, миску вареных бобов. После изнурительных воображений писатель с аппетитом предался простым утехам еды.

Между тем на него не без интереса смотрела одинокая парижанка, сидящая у противоположной стены и курящая нидерландскую сигаретку. Он ел, ничего не подозревая, а между тем являлся объектом вроде бы небрежного, как бы мимоходного, но внимания. Лишь утолив голод, он почувствовал это внимание, стал оглядываться по сторонам, пока не увидел парижанку. Швы наружу, стеганка, подбитая непростым мехом, смятые сапоги — без особого труда можно догадаться, что дама одевается у Сони Рейкэль. Глупейшая снобистская одежда, за которую они отдают хорошие деньги. Тяга к символам, к клановым знакам, нечто вроде тайных масонских жестов, по которым сразу можно опознать своих. Захваченный врасплох, Лео Бар, приоткрыв рот наподобие туповатого попугая, смотрел на парижанку. Небольшая голова, покрытая пеговатыми перышками — концлагерный стиль. Чуть припухшие подглазия и щеки, чуть вывернутые губы. Возраста нет, однако явно за сорок. В ужасе он осознавал, что перед ним тип женщины, к которому его всегда влекло, влечет и будет влечь. О нет, только не это, да не за банальным же романчиком он приехал на остров! Однако как она меня явно опознала как человека «своего круга»! Ведь я-то выгляжу как обыкновенный англичанин, которых множество шляется повсюду? Ведь это как раз мой персональный принцип — не отличаться от среднего человека, не показывать своей исключительности. Может быть, просто дамочка видела меня где-нибудь в брассери «Липп», или в «Куполь», или в кафе «Флор»? А вдруг, ужас, она даже знает меня?… Нет, только не это, только бы… отгородиться!

Он почувствовал, что снова фальшивит сам с собой, что снова ноги разъехались и он осел в лужу фальши. Тогда он углубился в вареные бобы — какая простота, какая сладость! Да откуда она тут взялась, на высоте 2000 метров в корсиканской деревне среди этих маленьких блондинов? Темно-красная ветчина просвечивала в бликах каминного огня. Может быть, и я встречал где-нибудь в обществе эту снобиху? Вряд ли, если бы встречал, не пропустил бы. Хлеб я ломаю руками, поджаренный, хрустящий и крупнопористый внутри деревенский хлеб, крошу его уцелевшими зубами. Жрал бы всегда такую пищу, не потерял бы столько зубов. Озаряющая догадка — эту парижанку привело сюда что-нибудь похожее на состояние Леопольда Бара. Уж не писатель ли она? Сейчас этих жорж-зандов куча развелась, и иные даже пишут под мужскими псевдонимами. Не удивлюсь, если Эмиль Ажар окажется бабой. Он наливает себе полстакана вина и разбавляет его водой из источника Артемиды. Вот напиток! Созерцает скатерть с остатками своего пиршества, вокруг не смотрит, глаз не поднимает, ведет себя крайне естественно, что-то мычит под нос, кое-что напевает, вынимает из сумки шпионскую книжку «The spy I loved», которую купил еще в Орли, делает вид, что читает, что поглощен, что весь погружен в частную жизнь своего собственного организма, что простоват, ненавязчив и других просил бы держаться в стороне, потом встает, задом поворачиваясь к тому столику, задницей-задницей прямо к ее столику, подходит к стойке, засовывает обе руки в карманы брюк, чувствуя, как задница оскорбительно обозначается, впрочем, вас никто не заставляет на нее смотреть, мадам, платит какую-то ерунду, на пороге закидывает за спину шарф, и непроизвольно, даже против своей воли, оглядывается на ее столик. Оказывается — он пуст, пуста чашечка из-под кофе, а в пепельнице погасшая сигарета, вернее, фильтр с длинным пеплом — оставлена не менее пяти минут назад. Ах так? Тем лучше. Тем много-много лучше. Тем так лучше, как вы даже себе и не представляете, любезнейшая героиня, к счастью, не состоявшегося лелюшевского псевдокино. Горечь запоздалой свободы, гордое одиночество… Он стоял на маленькой площади деревушки Виварио в ранних горных сумерках и чувствовал себя, кажется, в этот момент надменным школьником выпускного класса, как будто жизнь впереди. Вот так надо заканчивать обильные трапезы — чувством горькой гордости, тогда не прибавляешь ни грамма. Дальнейшие действия: заглянул почему-то в парикмахерскую — нельзя ли постричь усы? спасибо, зайду потом; сунулся в сувенирную лавку, купил открытку с головой уже знакомого осла, будущего спутника в райских кущах; зашел в туалет и, пока облегчался там, думал, как все отсюда стекает в глубочайшую пропасть и, стекая, быстро теряет специфический запах и растворяется в простых потеках горных пород и вливается уже в ручей или речку без всяких гадостей, а лишь чистейшими природными элементами — в круговорот вещей, как чудно все это стекает с гор! Вскоре совсем уже стемнело, он вспомнил о повороте и спуске за перевалом, покашлял немного в собственный адрес для острастки и сел в машину. Тут оказалось, что он не умеет включать в ней свет. Он тыкал пальцем в разные кнопки, нажимал какие-то рычажки, но единственное, чего смог добиться — включения аварийных мигалок. Не ехать же, в самом деле, с аварийными мигалками, глупо же, в самом деле. Что же, неисправную машину подсунул толстый политикан, хозяин придурковатой Джульетты? Какое свинство, советует ехать в горы и подсовывает неисправный автомобиль. Быть может, кто-нибудь тут знает, как включаются подфарники у «Ре-но-Сэнк»? Он увидел медленно приближающуюся фигуру — с плеч свисало нечто вроде пончо, на голове торчком сидела шляпа, похожая на шляпу боливийских крестьян. Простите за беспокойство, чтр-то у меня тут не в порядке, вы случайно не знаете, как включается свет в этой хреновине. Вращательным движением, пояснил силуэт парижским голосом. Вот так ловушка — это она! Видите, переключатель поворотов, нужно повернуть его вправо и все. Рука с индийским браслетом, словно теплая мягкая птица, проникла в кабину и повернула черную палочку вправо. Зажглась панель приборов. Вуаля! Он вылез из машины, чтобы выразить глубочайшую благодарность. В машине теперь было полно света, и силуэт рядом обрел объемы. Тугой платок вокруг головы и поверх платка — жесткая шляпа. Дурацкое обрамление милейшего лица с острым носиком. Экзистенциализм в действии. Глупейший сюжет завертелся. Противиться бессмысленно. Я еду в Ажаксьо, мадам, и очень, конечно же, рад, что нам, конечно, по пути и, безусловно, готов…

И вновь Леопольд Бар в субтропической прибрежной зоне, на пляже Проприано — ехали-ехали вниз, болтали-болтали — в самом деле, без труда нашли общий язык, так называемый «франг-лэ» — болтали с Флоранс — такое имя, вполне ли реальное? — болтали без конца о гибели литературы, о вырождении кинематографа, о «новых философах» — она с ними не согласна, Маркс — жив! — о майских баррикадах, о нью-йоркских опасностях, о русских кризисах, об однополой любви — она не осуждает, но все-таки не понимает, браво! — и так проскочили все указатели, и спохватились только в полусотне километров к югу от Ажаксьо на пустом бетонном паркинге, над пустынным пляжем в заливе Проприано, который, разумеется, занимался в темноте своим привычным делом — перекатыванием прибрежной гальки.

Мадам Флоранс, оставив в машине парижские и боливийские одежды, в джинсах и кофточке, танцующей походкой — экая балерина! — путешествовала по пляжу. Гибка. Лео Бар плелся сзади, увязая в песке, спотыкаясь о гальку, все время стараясь быть в стиле ночного сюжетика, подтягивая живот и все время чувствуя свою неуклюжесть, недостаток в плечах, избыток в бедрах, и куря, куря беспрерывно, не столько от смущения даже, сколько для того, чтобы быть в стиле ночного сюжетика — мужчина с мерцающим огоньком в зубах. Скрежет зубовный.

— Вы, я смотрю, запойный курильщик, настоящий чэйн-смокер, — сказала она, смеясь. Поворот мальчишеской головы, грудки, плечики — под промельком луны сейчас ей восемнадцать. — Куда-то мы заехали, — сказал он туповато. Грохот волн достиг его ушей из глубины залива: там в лунном кипении, словно измученные возрастом и излишествами коренные зубы, тихо перемещались Сцилла и Харибда. — Вот шахматы. Вы — игрок? — под ногами у нее оказалась огромная шахматная доска. В промельках луны черные поля светились ярче, чем белые. Большущие, словно индюки или коты, фигуры были перепутаны и частично валялись на песке. — Куда-то мы с вами заехали, — повторил он, уже понимая, что эта фраза останется без ответа и что, по ее мнению, они заехали как раз туда, куда надо. Друг Полидевк, залепи-ка мне воском уши. Друзья отсутствуют, воск застыл, канаты сгнили, гибельное пение сирен приближается, простыня залива топорщится острыми режущими углами Сцил-лы и Харибды, они сближаются, тихое тело мое в водоворотах. — Вот выбирайте, белые или черные? — Она подняла за шиворот, будто котов, белого коня и черного слона. — А вы? — А мне все равно! — Вам все равно, побеждать или проигрывать, так я понимаю? — Не сомневаюсь в победе. Уверена, что я значительно сильнее вас. — Вы знаете теорию? — О нет! Простите мой смех, он неуместен. Я надеюсь только на практику. Простите, опять смеюсь, это нервное. Итак, у вас белые. На всякий случай, как ваше имя? — Я ведь уже сказал еще там, в горах. — Простите, не уловила. — Меня зовут Альфред. — Хочу заранее предупредить, ходы мои будут просты. е2 — е4 — е2 — е4… похоже, что вы сильный игрок. Теперь молчание, прошу вас, я должна подумать…

Она действительно застыла, покусывая ноготь мизинца и вроде бы думая о чем-то и как бы глядя на доску. Иногда она поднимала глаза на Лео Бара и улыбалась. В промельках луны поблескивали зубы и белки глаз. Словно негритянка. Какое странное кокетство, думал он, я давно уже с такими делами не встречался. Откуда взялась здесь шахматная доска? Ясно, что это пляжный атрибут, что летом здесь так играют в шахматы, но почему она, эта доска, и эти фигуры, крупные, словно домашние животные, появились именно в моей жизни? Почему, куда я ни сунусь, тут же возникает вздор? Мадам Флоранс сделала ход, гот самый, необходимый для развития четырехходовой комбинации, известной под названием «киндер-мат».

— Вам мат, мадам Флоранс…

— Вы шутите, месье Альфред?

Глаза в глаза, сливающаяся улыбка — немало, должно быть, за пленкой этой ночи всего стоит: очарования и дрязги, шампанское, аборты, неглупые соображения, гормональные пилюли, независимость, унижения, возьми меня с собой…

— Да нет же, в самом деле, это невозможно, это какой-то средиземноморский обман, вот кто настоящий корсар, обманщик и бандит, вы, месье Альфред, давайте меняться, теперь вы — черными!

Они пошли вокруг доски, но оба в одну сторону и столкнулись, потеря равновесия, смех, протянутые руки, прыжок — вполне грациозный со стороны мадам Флоранс, крабообразное, но не лишенное стремительности движение со стороны «месье Альфреда». Теперь я хожу первая! Реванш! Реванш! е2 — е4… Вы отвечаете, не подумав. Дело в том, что я даже не помню, сколько раз я встречал в своей жизни эту позицию. И вы уже отвыкли от неожиданностей? Любая неожиданность — это штамп. А между тем они вас ждут. Кто ждет? Неожиданности! Сомневаюсь! Вы обнаглели от победы! Мадам Флоранс, вам снова мат и снова в четыре хода. Месье Альфред, вы гад, вы хам, вы просто последняя наглая сволочь и убирайтесь к черту, мне противно на вас смотреть!

Она упала в песок возле доски и разрыдалась. Рука ее билась как рыба, сметая дурацкие пластмассовые фигуры. Лео Бар, пожимая плечами с застывшей туповатой улыбкой — он отлично знал эту свою мину, эдакая «недоделанность», и даже любил ее, потому что она отпугивала людей, — пошел прочь, сделал несколько шагов по плотному песку, а потом сел на кучу разящих гнилью водорослей, обхватил руками колени и стал глядеть в темную муть залива. Сцилла и Харибда, плюясь и шипя, удалялись и растворялись в ночи; не меньшие призраки смерти, чем подбитые танки Синая.

Тоска охватила его. Неточное выражение. Тоска заполнила его. И это не совсем верно. Тоска, настоящая тоска, была, должно быть, еще в стороне, быть может, даже удалялась сейчас вместе с этими траулерами, что были похожи в тумане на больные зубы или на скалы блаженных мифов. Проклятая двойная, если не тройная, метафора! Большая тоска растекалась по горизонту, обволакивая всю Корсику, скрывая и Сардинию, но малые ее сестры были здесь с ним, одна охватывала, а другая — заполняла: ни сжаться, ни лопнуть не было сил.

— Вы тоже плачете, бедный Леопольд Бар, — произнесла издалека мадам Флоранс. — Бедный вы мой, разве можно так играть в шахматы с женщинами?

Какая родная душа, подумалось ему. Мы не расстанемся теперь никогда.

В машине она поправила свой незамысловатый мэйк-ап и надела боливийскую шляпу.

— Вы все ищете себе дочь, Лео Бар, а между тем вам нужна мама…

Вместе со шляпой вернулись и фрейдистские познания. Скорей бы довезти ее до города, высадить и забыть. В ночной гонке на лунном шоссе светились два ее слабых колена. Зачем нам вся женщина, если есть два ее колена?

В холле гостиницы «Феш», несмотря на поздний час, двое мужчин играли в карты. Один был давешний негр или, вернее, прошлогодний негр, может быть, даже позапрошлогодний негр. Вторым был молодой человек в кожаной курточке с прозрачными испуганными глазами. Кто, черт побери, был с прозрачными испуганными глазами — молодой человек или курточка? Не выбраться из литературы… Игроки уставились на Лео Бара, когда он вошел злой и даже от злости не лишенный скульптурности. Затем оба встали, и пройти мимо, как бы не заметив, не было уже никакой возможности.

— Месье Бар, извините, я жду вас весь день, — сказал молодой человек и протянул руку. — Журналист Болинари. Огюст Болинари.

Лео Бар, задохнувшись от неожиданности, не нашел ничего лучшего, как взять протянутую для рукопожатия руку своей левой рукой за ее запястье.

— Позвольте… однако… поздний час…

Черная рука тоже направилась к нему, и с ней-то уже пришлось соединиться ладонь в ладонь.

— Позвольте представить вам американского писателя Уилла Барни. Это наш старый друг, я имею в виду, друг нашего острова. Он приезжает сюда всегда одновременно с вами.

— Кто-то есть еще, кажется, третий? — спросил Лео Бар, с надеждой глядя на маленькие черные ушки, то появляющиеся нал столом, то пропадающие.

— Да-да, — угодливым смехом залился Огюст Болинари. — Позвольте представить, Чарльз Дарвин.

На руках у него появилось удивительное создание — собачонка-пикинез черной шерсти с голубыми, как у хозяина, но нагловатыми глазами. Розовый язычок, остренькие зубки.

— Вот она — вершина эволюции, — глубокомысленно сказал Лео Бар.

Местный журналист был счастлив: писательский контакт начался. Он хотел бы, чтобы месье Бар не сомневался, чтобы между ними не было никакой двусмысленности, он клянется честью — никаких интервью, просто он хотел бы пригласить и вас. Бар, и вас. Барни, на ужин… здесь по соседству чудный ресторан, свежайшие скампи, гамбусы, крабы, устрицы, все прямо из моря, причал в ста метрах от ресторана, все прямо с траулеров, из залива Проприано… вы говорите — Сцилла и Харибда?., благодарю вас, Бар, еще один подарок… два таких подарка за пять минут контакта… нет-нет, этого не переоценить… еще раз заверяю, никаких интервью, просто как старый поклонник вашего творчества. Бар, и вашего, Барни, я хотел бы проявить провинциальное островное гостеприимство…

Леопольд Бар тут заметил зеркало и всю группу лиц, отраженную в нем: высокого американца в твидовом пиджаке и свитере под горло, но босого, Чарльза Дарвина, сосущего палец хозяина, самого Огюста Болинари, маленького, стройненького, затянутого в джинсы и курточку, чуть-чуть похожего, конечно, на Наполеона, но одержимого скромностью, и, наконец, себя, беловато-розового, со слегка отвисшим подбородком, полуоткрытым ртом и диким хохлом на голове — кепка-то, оказывается, где-то потеряна. Скопище людей и животных на одном квадратном метре земли, перенаселенное пространство. Шаг в сторону — это уже поиск гармонии.

— Простите, господа, с благодарностью отклоняю приглашение.

— Я вижу, вы нас не любите, — сказал Уилл Барни.

— ПризнаюСь. Не очень-то люблю.

— А чем мы хуже вас?

— Простите, я не так выразился. Я хотел сказать, что не очень-то люблю нас, литераторов. Понимаете? Не вас лично, мистер Барни, не вас, конечно же, месье Болинари, не Дарвина, конечно…

Американец переступал босыми ногами, сжимал и разжимал кисти рук. Судя по возрасту, он участвовал во Второй войне или, по крайней мере, в Корейской, во всяком случае, наверняка служил в армии, а значит, для него: не подрался — не погулял.

— Я имею в виду расу, — сказал он.

— А-а, — сказал Бар.

— Что? — резко спросил Барни.

— Господа! — воскликнул Болинари.

— Вавк! — высказался Дарвин.

— Расу вашу тоже не очень люблю, — сказал Бар. — Как, впрочем, и все другие расы. Вообще я не очень-то все это люблю, господа, поймите меня, не очень, не очень…

Местный журналист стоял как завороженный. Негр покачивался. Л. Б. повернулся и пошел прочь, не прощаясь и не извиняясь, хватит церемоний, нужно ринуться под одеяло, схватить себя за какой-нибудь отросток, повыть немного о потере очередной твердыни, о гибели острова Корсика и забыть хоть на несколько часов Леопольда Бара. Однако вместо того, чтобы повернуть направо к лифту, он повернул налево и вышел под сочащийся дождь на Авеню Феш, быстро прошел мимо своего арендованного «Рено», который спал в ряду других спящих автошек, нашел на тротуаре свою слегка уже загаженную кепку, натянул ее на голову, свернул на какую-то узкую, в ступеньках, улочку, где светились лишь фонари так называемых «частных клубов», то есть борделей, вышел на залитый ночным недреманным светом Кур Наполеон, по которому прогуливались, оберегая покой сепаратистов, несколько автоматчиков центрального правительства, и зашагал куда-то, моля судьбу о ветре, о разрыве туч, хотя бы о нескольких звездочках в небе, хотя бы о малейших признаках ушедшей жизни.

Огюст Болинари ехал посередине улицы в открытой двухместной машине — явно не нищий парень — и показывал какую-то газету. Это вам, месье Бар! Это вам! По пятам за Баром вышагивал негр, кулаки перекатывались в карманах, желваки на щеках.

— Вы думаете, у вас у одного биологические проблемы?! — иногда выкрикивал он вслед. — Вы думаете, у вас у одного зубы выпадают, волосы, прочее? Откуда у вас такое высокомерие, Бар? Вы думаете, вы один такой высокомерный?

Л. Б. бросился бежать и вскоре исчез из виду. Пропав, он пожалел об оставленных, о несостоявшемся уютном ужине в морском ресторанчике с коллегами по перу, с этими чудными ребятами, с дивной собачонкой Дарвином, которая сидела бы у него на коленях и выпрашивала бы хвостики креветок. Трещал бы камин… Теперь еще одна пустая улица с повисшими в мокром оцепенении ветвями большущих пальм и с красной, чуть подвывающей в ночи бордельной вывеской «Дом Додо». Вот где тебе место, если уж не способен на простые человеческие связи. Иди и плати за привет.

Додо оказался очень нервным карликовым пинчером. Удивительная прыгучесть! Прямо с пола он взлетел на столик и уставился на Лео Бара круглыми пуговками глаз. Все в нем дрожало от непонятных, но очень сильных чувств.

— Мартини, Додо!

Лео Бар был один среди двух десятков столиков и восьми десятков стульев. То ли бордель этот знал хорошие времена, то ли готовился к лучшим. Сейчас он был пуст. Лишь за стойкой маячила седая голова бандита-бартендера, да по пустому танцевальному пространству разгуливал молодой человек непонятного назначения. Для официанта слишком вольный вид: болтающаяся вязаная кофта, расстегнутая до пупа рубаха, браслеты на запястьях, цепь на шее, брелоки на ковбойском поясе. Официант в таком борделе с плюшевыми креслицами носил бы униформу. С другой стороны, посетитель борделя, клиент вроде Бара, не ходил бы взад-вперед, пружиня ноги, поднимая плечи, выпячивая грудь, угрожающе кривя рот, что-то бормоча себе под нос, то и дело приближаясь к стойке, хватая телефонную трубку, обмениваясь с кем-то короткими нервными репликами, как это делал данный молодой человек, внешность которого была Л. Б. почему-то знакома.

Мартини, пожалуйста! — повторил он свой заказ. Никто, кажется, его не слышал, кроме собачки. Додо! Додо! Пинчер повизгивал в пустом, подозрительно пахнущем зале, носился, желая принять обязательное участие в действии, но действия не было никакого.

Резко распахнулась дверь с улицы. В «Дом Додо» вошел Огюст Болинари, с поднятым подбородком, замкнутый, оскорбленный, приблизился, положил на столик газету и, не сказав ни единого слова, удалился. Перед Л. Баром лежал сегодняшний выпуск «Le Monde». Какая-то статейка была там отмечена красным фломастером. Мысль Лео Бара, преступно оформленная в гладкую фразу: «Огюст Болинари, чистая душа, любитель литературы, прости меня, вся жизнь таких выродков, как я, держится на таких чистых душах, как ты, но что же делать, если ты мне не интересен».

Бартендер, припадая на бандитскую искалеченную ногу, принес бокал мартини с гнусным ободком сахара. Подозрительная штучка лежала на дне.

— Додо стар? — спросил Лео Бар.

Мне уже за шестьдесят, парню тридцать, песику десять, то есть он самый старый, — бартендер ухмылялся и какой-то щеточкой с резким запахом дезинфекции тер шаткий столик, так что мартини качался и едва не выплескивался. — Жизнь идет, сэр. Неумолимая штука. Время — это…

— Я спрашивал только о Додо, — прервал его Л Б. Не хватало только добавить к собственной ерунде философию притоносодержателя.

— Мы все Додо, сэр, — пояснил тот. — Все трое.

В его улыбках и поклонах, в слове «сэр» не чувствовалось никакой приязни, но только лишь профессиональная вежливость, немного старомодная в социалистические времена. Едва он отошел, как приблизился тридцатилетний Додо и продемонстрировал другой стиль.

— Программу брать будете? — рука резко уходит за спину, к заднице, — что вытащит оттуда, пистолет, нож? — оказывается, блокнот. — Вот выбор!

Из блокнота падают на стол цветные снимки трех основных рас континента: негритянка, китаянка и немка.

— Всех трех, — сказал Лео Бар.

— Так, значит? — молодой приблизил к Бару угрожающее лицо. Сходство определилось: Наполеон Бонапарт с искалеченным в боксерском прошлом носиком.

— А почему бы нет? — промямлил Бар. — Давайте всех трех.

Додо поднял глаза к потолку, зашевелил губами, подсчитывая, и потом оторвал от блокнота листок с точной цифрой — 1875 франков, деньги вперед.

— Пожалуйста, пожалуйста, — Лео Бар вытащил из кармана все, что наменял с утра, и разбросал все это комочками по столу. Получилось нечто, похожее на корабельное кладбище.

Грянула музыка — тридцатые годы, «Гольфстрим»! Открылась плюшевая дверь в плюшевой стеганой стене, и в танцевальном пространстве стали появляться одна за другой три жуткие девы в прозрачных бурнусах. Их вел главный Додо — карликовый пинчер. Это был его звездный час, он выступал, словно цирковая лошадка, подбрасывая старенькие ножки в такт «Гольфстриму», подняв к потолку остренький носик, горделиво-победно поглядывая на аудиторию, то есть на Леопольда Бара. Девы, лениво сделав несколько кругов, взялись, не прекращая танца, отстегивать друг у дружки пуговки, кнопочки, развязывать бантики и тесемочки. Немка запуталась в кружевных панталонах и упала на одно колено, после чего вскочила и затанцевала с неожиданной ловкостью и усердием. Лео Бар углубился в чтение газеты, а именно статьи, отчеркнутой красным фломастером Болинари.

«Новая книга Леопольда Бара „Двуликий, но честный“ открывает перед нами огромные пустоты его незаурядной души, похожей на сталактитовую пещеру… — читал он. — Не будет преувеличением сказать, что Лео Бар, быть может, крупнейший из ныне живущих европейских эссеистов…»

— Вам что, неинтересно? — спросил, присев к его столу, молодой Додо. Столик качался под его локтем. Бицепс прыгал под вязаной кофтой.

— Кто это вам сказал, что мне неинтересно? — спросил Лео Бар.

— Это я сам себе сказал! — глаза Додо жгли слабую кожу Бара, прощупывая каждую складку внимательнейшей, но слепой разведкой ненависти. — Может, вам еще чего-нибудь подать, мистер?

— Пожалуй, — сказал Лео Бар, откладывая газету. — Нет ли у вас еще одной девки? Сдается мне, что звездой в вашем… театре, да, театре, должна быть некая мадам Флоранс…

Какая сила заключена в пальцах Додо! Одним движением он с треском порвал воротник рубашки Лео Бара.

— Гниль человеческая, да ты знаешь, кто такая мадам Флоранс?! Это правнучка капитана Буззони! А ну, пошли!

— Куда? — поинтересовался Бар, вставая. Странная смелость, престраннейшая дерзость.

— Куда? К морю! — Додо улыбался и весь трепетал от предвкушения расправы.

Они вышли на улицу. Здесь, под обвисшими мокрыми пальмами, хватая ртом потный свалявшийся воздух, Бар вспомнил, что приглашение к морю по-корсикански означает страшное ругательство. Островитяне всегда недолюбливали то, что делало их островитянами, — бескрайнее пространство, претендующее, как им казалось, на их скарб, строения и жизни.

— Вы напрасно думаете, что я вам сдамся без боя, — сказал Л. Бар Додо. — Я двуликий, но честный, слабый, но храбрый. Огромные пустоты моей незаурядной души похожи на сталактитовую пещеру.

— Сейчас проверим, — прорычал Додо, размахивая кулаками, проводя в двух шагах от эссеиста серию коротких и несколько длинных правой.

— Я вижу, вы боксер, — засмеялся Бар. Мысль о сопротивлении быстро сменилась идеей капитуляции. «Чем мягче я буду, тем меньше мне достанется. Может быть, его кулаки застрянут в моем тесте?»

— Почему ты говоришь со мной по-английски? Почему, сволочь ты эдакая, я должен говорить с тобой по-английски? — Додо подпрыгивал и боксировал сразу с пятью своими тенями, что расходились сейчас от него по белой стене.

— Хотите по-французски? Вы были чемпионом метрополии?

— Ввах, — Додо вдруг скорчился, словно пропустил удар по печени. — Я побил Ларока, Лекрема, Шарона, а в финале смотрю — появляется Бербан. Позвольте, говорю, какая же это Франция — черный, как сапог. А они мне говорят: вы тоже островитянин. Я жертва демагогии, безумных издевательств над трудящимися! С того дня я возненавидел таких, как ты!

Пританцовывая, выставляя вперед локти и пряча лицо в воображаемые перчатки, он стал загонять эссеиста в угол между двумя светящимися витринами, в которых было не менее сотни разнокалиберных лиц Наполеона Бонапарта. Восхищенный экзистенциональной ситуацией, Бар хлестко стукнул Додо по скуле и сразу вывихнул все пальцы.

Через минуту Леопольд Бар, держась за стенку, медленно сползал к пляжу. Гостеприимный Додо обработал Бара на славу: распухшее лицо, ноющие ребра и, наконец, самое неприятное — несостоявшийся чемпион сломал ему два дорогостоящих фарфоровых зуба. Рот эссеиста теперь, подобно его душе, напоминал сталактитовую пещеру. Убегающий Додо рыдал от мощного стыда, сползающий Л. Б. плакал от слабенькой гордости. Ведь не сдался же все-таки и в тесто не обратился же, махал же руками до конца… Все-таки был же бой, не избиение же, подобие боя… Ночь проверяет мужские качества своих тварей. Проверка состоялась. Ночная тварь плачет распухшим лицом в песок, но ее уже никто не видит: благо!

— Закурить не найдется? Фюме, фюме, смок сигарет? — над ним стоял гигант и говорил по-русски.

Леопольд Бар нащупал в кармане переломанную ночной проверкой «мужских качеств» пачку «Pall Mall». Откуда здесь русские? Оказалось, игрок баскетбольной команды, отстал в Аяччо от своих, заболев животом, и ему в местном госпитале за твердые деньги удалили червеобразный отросток. — Вот такой длины, — печально сказал баскетболист и показал огромную ладонь, освещенную окурком. Вот она и Россия, думал Леопольд Бар, покачиваясь и сдерживая стенания, покачиваясь и слушая рассказ об операции. Только еще России не хватало здесь в эту ночь. Все эти дяди Яши и тети Тоси… В тоске Л Б вспоминал свои полеты в Россию и поиски там корней своей биологии, своей философии. Как горел, как проникал во все непонятное до самого того года, когда умер Маркс. Умер временной смертью властитель планетных дум, а что без него Россия? Вскоре, конечно, он ожил, но Бар уже больше не поддавался капризам западного духа — ушел к Востоку, к зубам мудрости всего человечества и пребывал там, пока не заболели собственные. Теперь его жгло: Россия, Россия… — как будто бы что-то бросил на произвол судьбы. Да что мне жалеть о чужой стране? Я покинул Россию, но я покинул еще сто стран и никогда о них не жалел. Да, я покинул Россию как часть своего возраста, сбрил ее, как бороду, которую никогда не носил. Где они, все эти толстоевские? Вот она, Россия, — мальчик-гигант, жадно курящий один обломок «Пэл-Мэла» за другим и рассказывающий, как у него на острове Корсика был удален червеобразный отросток. — А вы никогда не болели аппендицитом? Это страшное дело — длиннейший, вот с ладонь, червеобразный отросток. Вы, может, подумаете, чего я тут ночью на пляже? Отвечаю — колоссальная бессонница после операции, поражен наличием в себе такого отростка. Никогда не подозревал и теперь поражен. Признаюсь, удивлен и удалением. Сногсшибательно удивлен и потрясен удалением и нынешним отсутствием непредвиденной части тела. А что там еще есть во мне, какие неожиданности? С этой мыслью, товарищ, лечу завтра в Льеж, мы там играем на первенство мира.

— На первенство чего? — прохрипел Лео Бар.

— На первенство мира.

— Разве это возможно, мой мальчик? Мир — это памятник, пальма, четыре паршивые собаки, выбитый фарфоровый зуб, корабль «Наполеон», рыжий осел, миллионы автомобилей, ваш червеобразный отросток, наконец… Только тронь всю эту труху, как тут все посыплется на тебя — мировоззрение, миросозерцание, мироощущение — все это валится, сыплется, заваливает — я не понимаю, как вы можете играть на первенство того, что так чудовищно трухляво…

Вам помощь не нужна? — спросил баскетболист. — Я с детства воспитан так, чтобы приходить на помощь тем, кто в ней нуждается, однако, признаюсь, всегда рад, когда в ней никто не нуждается, Спасибо за курево, я пошел. Уношу в себе ваш вопрос о первенстве мира. Рад хотя бы тому, что он не мне самому пришел в голову. Пока!

Оставленный всеми и даже Россией, Лео Бар корчился на мокром песке. Мутные предрассветные небеса надвигались на него, в них не было ни туч, ни просветов — одна лишь муть, и она надвигалась. Мокрый тяжелый песок между тем тянул вниз, в пустоту, хотя и сам являлся пустотой и норовил утянуть в пустоту и заполнить пустотой измученное тело Леопольда Бара.

«Последняя и первая моя икона, о Небеса, как вы пусты, как безнадежна и неизбежна ваша пустота… как горько смотреть в этот час, в этот миг на небеса и понимать, что не ошибался никогда и что там никогда ничего никому нет…» Тихо скуля на прощание, Бар в последний раз окинул взглядом небеса и понял, что все-гаки ошибался: там кое-что было. В предрассветную муть над заливом вплывал неизвестно откуда большой дирижабль. Он вплыл и повис, обозначенный от носа до хвоста, темно-серый, почти черный, чуть-чуть по краям разлохмаченный несущейся мимо мутью. Он висел перед рассветом, перед Леопольдом Баром, над водой в небесах, висел, не задавая никому никаких вопросов и не отвечая никому ни на какие вопросы.

Лео Бар очнулся от сияния. Все сияло вокруг: приплясывающие волны в заливе, стекло на приплясывающих корабликах, гребень гористого берега и белые отели вдоль набережной, катящие автомобили, две-три бутылки из-под кока-колы, валявшиеся на песке, и сам песок, и легкомысленные растрепанные облачка, и рейсовый самолет Ажаксьо — Ницца, и все бескрайнее небо, и, конечно же, источник всех сияний — Солнце. Эссеист встал с уверенностью, что и сам он сияет или, во всяком случае, сияют его глазные яблоки, скрытые под распухшими, но сияющими веками, сияет его мозг, и в сталактитовой пещере — ну, сволочи в «Монде», подождите! — гуляют солнце и озон. Он сделал несколько шагов в сторону города и увидел возвышающийся над пляжем бронзовый бюст простого и храброго человека. На постаменте было выбито: «Капитан военного флота Этьен Буззони. Погиб при испытании дирижабля в декабре 1907 года». Он смотрел на прямой нос и крепко очерченный, поднятый в спокойной, но гордой решимости подбородок с каким-то особенным, чуть ли не родственным чувством. Если верить рождественским сказкам об «Alter ego», то хотелось бы верить, что где-то в раскисшем и хнычущем тесте живет такой капитан.

Он пошел по набережной и увидел, как приближается к нему Площадь Первого Консула и базар под королевскими пальмами. Впереди по тротуару в том же направлении, пощелкивая сабо, шла мадам Флоранс. Она толкала перед собой пребольшущую коляску с двумя младенцами-близнецами и, кроме того, она вела за поводки четырех собак — огромного Атоса, у которого все время с перепугу чуть подкашивались ноги, храбрейшее, хотя и порочное существо, карликового пинчера Додо, избалованного дитятю-пикинеза Чарльза Дарвина и сварливую спаниельшу Джульетту. Не торопясь обгонять это чудесное видение женщины с двумя близнецами и четырьмя собаками, Лео Бар дошел вместе с ними до рынка, где мадам Флоранс стала покупать артишоки, авокадо, кольраби и складывать покупки в коляску к ножкам близнецов, которые тем временем тихо бубукали, сияя очами.

— Мадам Флоранс! — позвал он ее тихо.

— Месье? — она обернулась и оказалась отнюдь не его вчерашней знакомой, но кем-то другим.

«Похожая, но другая», — ликуя, сообразил эссеист. Собаки, все четыре, тоже смотрели на него. Похожие, но другие! Какое диво!

— Простите, мадам! Доброе утро!

Он поклонился и решительно направился к ближайшему «Ажанси де вояж», то есть «Агентству путешествий». Он приближался к нему и все отчетливей видел свое отражение в зеркале витрины. Несмотря на синяки под глазами и общую опухлость лица, он был похож сам на себя. Как славно быть самим собой или похожим на себя. Как славно заниматься своим делом, ну вот хотя бы писать книжки, как — ха-ха-ха — славно, в самом деле, вот именно писать эссе и слегка дурачить своих товарищей по жизни, людей и животных, ибо ведь и животные пользуются книжками, хотя и не умеют читать, как славно нагонять тоску и мрак на читателей, хотя бы для того, чтобы они отбрасывали твои книжки и после ласкали друг друга или своих животных, шли на базар, покупали артишоки или, в конце концов, отправлялись в путешествия из столиц на острова и обратно, ведь в самом деле есть в мире еще кое-что, кроме мрачных пустот литературы.

— Простите за столь дикое завершение сюжета, но не могу ли я у вас заказать авиационный билет с транзитом чрезвычайной сложности? — спросил Лео Бар в агентстве у клерка-корсиканца. — Предположим, Корсика — Лондон — Москва — Сингапур — Нью-Йорк — Варшава — Исландия — Рим — Корсика?

— Транзиты любой сложности, месье, — любезно улыбнулся скромный маленький Бонапарт.

1981

Content

Василий Аксенов
Право на остров