Наталья АЛЕКСАНДРОВА

УБЕЙ МЕНЯ НЕЖНО

* * *

Автобус был, как всегда, набит. На повороте Надежда ухитрилась взглянуть на часы.

Две минуты до остановки, если не будем стоять на перекрестке, три минуты бегом до проходной. Успеваем впритык. А, наплевать, даже если и опоздаю, все равно с ноябрьским повышением пролетела. С привычным раздражением она вспомнила последний разговор с начальником: «Вы извините меня, Надежда Николаевна, я сейчас никак не могу рекомендовать вас на повышение оклада, мы с вами так мало работаем вместе, что я не могу дать точную характеристику вашей трудовой деятельности…» и так далее, не повышая голоса. Зануда!

Толпа выпала из автобуса и рванула вперед. Предъявляя пропуск, Надежда взглянула на табло в проходной: 11 ноября, понедельник, ровно 8.15. Праздники кончились.

В лаборатории все как обычно. Полякова выкрасилась в рыжий цвет. Сороковников молчит, в стену смотрит, видно, перепил, как всегда, в праздник. Надежда развернула на столе схемы и потянулась к зазвонившему местному телефону.

— Девочки, у вас все на месте? Что-то ваша Марина ничего не сообщает.

Марина была лаборанткой, в ее обязанности входило каждое утро звонить в отдел кадров и сообщать, сколько народу по списку присутствует на работе, сколько отсутствует и по какой причине. Надежда оглянулась. Стол Марины был девственно чист.

Похоже, что опять Маринка проспала, если бы заболела, позвонила бы заранее. Ну доиграется девочка!

Она приоткрыла дверь кабинета начальника. Дверь была символическая, потому что кабинетом служил отгороженный стеклянной стеной кусок комнаты.

— Сан Саныч, доброе утро, Марина не звонила? Нужно в отдел кадров сообщить.

Начальник поднял голову. Надежда в который раз удивилась возникшему в ней чувству неприязни. Ведь вроде ничего плохого он ей не сделал, но голос, жесты — все раздражает.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна, с Мариной я разберусь, а вам вынужден напомнить, что в восемь пятнадцать вы должны быть не в проходной, а на рабочем месте, Странно, что за двадцать лет работы на режимном предприятии вы не привыкли к дисциплине.

Надежда отвернулась и пожала плечами.

Умеет же человек наживать себе врагов!

Она села за стол и задумалась. Работает новый начальник у них всего несколько месяцев, а уже успел всех против себя настроить. И требования его вроде бы все справедливые, и в работе соображает, а не только ценные указания дает, но трудно с ним.

Она, Надежда, характер имеет спокойный, независимый, это все признают, звезд с неба не хватает, но по своей должности старшего инженера любую работу может выполнить, за двадцать лет всему тут научилась.

И с работы не летит, сломя голову каждый день, как другие, кто по магазинам, кто в садик. Отбегалась, слава Богу. Дочка Алена замужем и сама скоро мамой станет. Так и то у нее с начальником все время конфликты. А других так прямо трясет от него. Коллектив женский, мужиков всего трое, да и те ни рыба ни мясо. Прежний начальник умел с ними ладить, жаль, что на пенсию ушел. А этого назначили неожиданно откуда-то со стороны. В первый же день вездесущая Полякова принесла все сплетни. Будто бы живет с семьей, но жена умерла два года назад; обещали ему вроде бы место начальника отдела, но потом взяли какого-то блатного и помоложе, а этого к нам и сунули. Лет ему под пятьдесят, пускай спокойно до пенсии дорабатывает. Если все так и есть, обидно ему, конечно, вот и придирается.

Опять зазвонил телефон. Вот черт, не отвяжутся теперь из отдела кадров! Она посмотрела за стекло. Начальник разговаривал по городскому телефону. Вид имеет хмурый, значит, Маринка опять проспала и просит отгул, которых у нее никогда не бывало. Ни в колхозе, ни на овощебазе ее сроду не увидишь.

Скрипнула дверь кабинета. Начальник стоял на пороге какой-то желтый. Печень у него, что ли? Тогда не ел бы всякую гадость в нашей столовой, а пил бы чай на рабочем месте, как все. Он оперся рукой на Надеждин стол и повернулся лицом ко всем.

— Я сейчас разговаривал с отцом Марины. Она умерла. Уже несколько дней. Из-за праздников мы не знали…

— А когда похороны? — в полной тишине спросила Полякова.

— Еще не ясно. Там следствие идет.

Он ссутулился и вышел. Все подавленно молчали. Потом мужчины потянулись на выход покурить, женщины заахали, запричитали. Начались долгие разговоры, кто Мариночку последний раз когда видел да кто о чем с ней говорил, да ах какая молодая, девятнадцать лет всего! Прибегали из соседних комнат, все начиналось заново. Надежда в этих разговорах не участвовала, закрылась осциллографом, пытаясь работать.

Марину у них не любили за вызывающий вид, модные тряпки, острый язычок.

Та же Полякова вечно шипела: «Скажите, как у нас лаборантка одевается, с каких это, интересно, денег?»

Марина в ответ не стеснялась высказывать, что она обо всех думает, а в последний месяц вообще со всеми переругалась, даже с Надеждой схлестнулась пару раз. А когда в соседнем отделе у конструкторов сапоги продавали, и Маринка их перехватила у Поляковой, они вообще в туалете чуть не подрались. — Работала Марина у них несколько месяцев, образования никакого, кроме десяти классов, не имела, учиться не собиралась и в дальнейшие свои планы никого не посвящала.

Надежда прислушалась. Полякова, сделав скорбное выражение лица, разговаривала по телефону, потом после обеда выпросила в профкоме машину и отбыла к родителям Марины выбирать фотографию для некролога. Пришел начальник, разогнал посторонних. Сотрудники разбрелись по рабочим местам, часа три было тихо, а потом вернулась Полякова и одним духом выложила все, что ей удалось узнать дома у Марины. Родителей расспрашивать она все-таки постеснялась, но удачно застала там милиционера в штатском, который пришел снимать показания. На нетактичное замечание Поляковой, что, мол, в праздник милиция тоже отдыхает, он строго ответил, что в праздник милиция как раз работает, и дел хватает, а самоубийца и подождать может, ей уже все равно. Правда, это он добавил, когда они уже вышли на лестницу. Дальше он рассказал, что нашли тело (он так и выразился) седьмого ноября, днем, в заброшенном доме где-то у Сенной площади.

Дом пустили на капремонт, огородили забором, да так и оставили. После демонстрации народ расходился по домам, шли толпой мужики с завода. Было холодно, мужички согревались весь день то водочкой, то бормотухой, а туалеты, как водится в праздник, закрыты, вот они и полезли через дырку в заборе пописать. А там во дворе как увидали тело (!), так про все позабыли и со страху с воплями бежать пустились.

А так как милиции все-таки в праздник на. улице много, то их сразу и сцапали, но поскольку к трупу они не приближались, то подержали до приезда опергруппы и отпустили. А врач установил, что девушка упала не меньше чем с седьмого этажа накануне вечером, и, поскольку несчастный случай исключили (что ей было делать ночью на крыше заброшенного дома), а кошелек, песцовая шапка и золотые сережки были на месте, то начальство, не долго думая, распорядилось считать это самоубийством, пока, до вскрытия. Видно было, что Поляковой доставляет огромное удовольствие произносить эти слова с двойным "р": трруп, опергрруппа, вскррытие.

Когда вышли на улицу, то, увидев профкомовскую машину, словоохотливый опер оживился, собрался было ехать с Поляковой в институт, но по дороге передумал — позвонил из автомата, спросил Леночку — и попросил высадить его у дома тридцать пять по Среднеохтинскому, но шофер Иван Иваныч к дому его не подвез, высадил у лужи на перекрестке и всю дорогу ворчал, что рабочий день кончается, бензин государственный, а ментов по бабам развозить он не нанимался.

Далее выяснилось, однако, что шустрый мент хоть и болтал не в меру, но и от Поляковой успел вызнать немало: и где Мариночка работала, и как к ней относились в коллективе, и не было ли у нее неприятностей в последнее время. И Полякова быстренько ему выложила, что все, в общем, к Мариночке относились ничего себе, а вот с начальником новым у нее были трения, и даже вот как раз шестого числа перед праздниками случился у них скандал в кабинете, там он на нее кричал, а потом Марина выбежала вся в слезах и в тот день больше никто ее не видел.

Тут Полякова остановилась передохнуть.

Коллектив молчал, обалдевший от сведений.

«Дура она или притворяется?» — подумала Надежда.

— И зачем ты это сделала? — не выдержал кто-то из мужчин. — Зачем столько лишнего наболтала?

Полякова сделала круглые глаза.

— Ну как же, меня же оперуполномоченный спрашивал, я же должна ему правду говорить!

«Притворяется», — решила Надежда.

Тут вступила Пелагея Никитична. Она работала в институте с незапамятных времен, вечно жаловалась на болезни, каждый год собиралась на пенсию, но почему-то не уходила, и по праздникам, ударившись в воспоминания, рассказывала, что сейчас-то работать — это что, а вот раньше, когда на госиспытания выходили, аппаратуру сутками настраивали, и вот тут стояли раскладушки, и все сотрудники на них по очереди спали. После этого она начинала рассказывать, что это сейчас она, конечно, немолодая, а раньше была так очень даже ничего себе, и прежний начальник, Николай Иванович, часто на нее заглядывался.

— Понятно теперь, почему вы так часто про раскладушки вспоминаете, — сдуру как-то ляпнула Надежда, и с тех пор отношения с Пелагеей были безнадежно испорчены.

— А ведь и правда, — запела Пелагея, — ведь здорово он кричал, уволить обещал, да в чем там дело-то было? Надя, ты близко сидишь, неужели ничего-таки не слышала?

— Не имею привычки, — начала было Надежда, но тут вошел начальник.

— Похороны в четверг, — тихо сказал он.

Следующий день прошел в унылых хлопотах, начальника все время куда-то вызывали: то в дирекцию, то некролог редактировать, то в партком, как будто если партком не разрешит, то человека и не похоронят.

Полякова собирала деньги на венок с надписью: «От товарищей по работе», шушукалась с Пелагеей и создавала общественное мнение. Зато в среду она влетела в комнату, запыхавшись.

— Нашему-то повестка пришла из милиции, только он еще не знает!

— А ты-то откуда знаешь?

— А Наташка из канцелярии сказала, повестка не на домашний адрес пришла, а на наш.

Начальник показался в дверях кабинета, похоже, что все слышал.

— Татьяна Павловна, — обратился он к Поляковой, — я вас попрошу временно взять на себя обязанности Марины, мы не можем остаться без лаборантки.

— Почему я? — взвилась Полякова.

— Потому что вы загружены меньше остальных.

Это было верно. Заставить Полякову работать было невозможно. Единственное, что она умела, это печатать на машинке двумя пальцами.

— Я не буду, — уперлась Полякова.

— Это решено, не будем пререкаться.

Мерзкая баба встала в проходе руки в бока и вдруг визгливо заорала:

— А если будем пререкаться, тогда что?

Доведете меня, как Марину?

Все оторопели. Начальник достал платок, подозрительно чистый для одинокого мужчины, как машинально отметила Надежда, вытер пот со лба и вышел. Полякова торжествующе оглядела всех.

— Вы видели? Сразу перетрусил!

— Да он просто обалдел от такого нахальства, — сказала Надежда.

— А что ты за него все время заступаешься, кто он тебе?

— Да отвяжись ты, — вяло отругнулась Надежда и задумалась.

Не нравится ей все это. Ну кричал он на Маринку шестого, это верно. Если честно, здорово орал. Как это? «Если это повторится, вы здесь больше не работаете!» Чем же она его так достала? Держалась нагло, хамила в ответ, по интонации понятно было.

А потом выскочила, закрывая лицо руками, и убежала. И никто ее не видел больше, кроме Надежды. Потому что после обеда всех начальников вызвали на инструктаж: как двери на праздник запечатывать, а когда слух прошел, что в проходной стали раньше выпускать, все и сорвались. И Надежда с ними, но по дороге спохватилась, что опять перчатки оставила в столе, хорошо хоть за проходную не выскочила. Вернулась она и кого увидела? Маринка по телефону разговаривала, вся накрашена, причесана, духами французскими на всю комнату пахнет; Надежда еще подумала, что вот как с гуся вода.

А Маринка на нее так зыркнула, что, мол, шляются тут.

А телефон-то рядом. Куда Надежде было деваться? Она подошла и стала перчатки искать. И слышен был в трубке мужской голос.

Да и так ясно, что Маринка на свидание собралась. Что она говорила? «Да, сейчас выхожу. Да, за углом». А телефон-то местный.

Значит, либо ее в проходной ждали, либо это кто-то с работы. И что же это получается?

Значит, ушла она после работы на свидание, гуляла там и все такое, а потом вспомнила, что ее начальник утром отругал, пошла и бросилась с седьмого этажа? Да по ней за версту видно было, что забыла она напрочь весь утренний сыр-бор и на начальника ей глубоко плевать! Как она его обозвала? Старый козел! Ну это уж чересчур! Приставал он к ней, что ли? С трудом верится.

Начальник, как сыч, сидел в кабинете весь день. В лаборатории было тихо, только дамы что-то бормотали про похороны. К вечеру Надежда решилась. Дождавшись, когда все ушли, она постучала в дверь кабинета.

— Можно войти?

Он поднял голову, и она впервые заметила, что он очень плохо выглядит. Болезненно худой, глаза запали, эта желтизна.

Определенно, у него печень нездорова.

А может, освещение тут неудачное?

— Слушаю вас, Надежда Николаевна, хотя рабочий день уже кончился, — сухо сказал он.

— Вот именно, рабочий день уже кончился, и мы можем поговорить по-человечески.

— Ну и что же вы мне хотите сказать по-человечески? — без тени улыбки спросил он.

Надежда мгновенно разозлилась.

— Вы мне несимпатичны. Я не испытываю к вам жалости и не лезу с сочувствием.

Это чтобы все было ясно. Но я должна вам сказать, что не верю в то, что это вы довели Марину до самоубийства. Не потому, что вы такой хороший, а потому, что я не верю, чтобы здоровая красивая молодая девушка в наше время вдруг покончила жизнь самоубийством из-за конфликта с начальником.

Тем более, Марина. У меня создалось впечатление, что все, связанное с работой, ей было безразлично.

— Позвольте спросить, на чем основана ваша уверенность?

— Пожалуйста.

Она рассказала ему, что видела Маринку. перед уходом с работы и куда, по ее мнению, та направлялась. Он вертел в руках какую-то бумажку. Так и есть: повестка. Лебедев А. А., явиться 15 ноября к 10.00 в комнату такую-то и т.д. Послезавтра, значит, после похорон. Быстро же поляковская информация сработала. А может, просто так вызывают, для отчетности.

— Они там, в милиции, знают, что шестого у вас скандал был, — осторожно сказала Надежда.

Он помолчал.

— Я, наверное, не должен был себе позволять. Но я застал ее, когда она рылась у меня в столе. А я с детства, знаете ли, этого не терплю.

— А что же ей там было нужно? — с изумлением спросила Надежда.

— Конечно, ничего личного я там не держу. Но вот в папке были протоколы, приказы о повышении для всего отделения, я не успел отдать в дирекцию и убрал в стол.

Зачем ей это? Так рисковать!

— Но ведь она, по-моему, не очень расстроилась.

— Совсем не расстроилась. Отвечала мне очень зло, обозвала даже.

— А чем все кончилось?

— А ничем. Она вдруг руками так рот закрыла, как будто ее тошнит, и убежала.

— Тошнит? — переспросила Надежда. — Тошнит… Курить бросила, нервозность эта ее жуткая… Не было ли у нее неприятностей по этой части?

Он взглянул с недоумением.

— По какой части?

— Господи, да по женской же. И как это наши тетки не догадались!

Она подбежала к Марининому столу и открыла нижний ящик.

— Что вы ищете?

— Вот, старые увольнительные.

Марина не была аккуратной, но за увольнительными следила. Сотрудники пробивали время на увольнительных в проходной, когда надо было уйти пораньше, потом эти бумажки оставались в отделе режима, а потом надо было их забирать и подклеивать в специальную книжку. И если какая-то увольнительная терялась, всех ожидали большие неприятности от режимников: и начальника лаборатории, и лаборантку, и того бедолагу, чья увольнительная.

— Зачем все это? — спросил начальник.

— Ну, Сан Саныч, вы хоть и мужчина, но были женаты и дети у вас есть, так что должны понять. Вот почувствовала девушка, что у нее что-то не то, вернее, чего-то нет. Прошло время, и подозрения ее усилились. И что она будет делать?

— Пойдет к врачу.

— Правильно, в женскую консультацию. Это если ей срочно нужно удостовериться, беременна она или нет, чтобы срок не пропустить. А если она замуж собирается и ребенка родить хочет, то она нарочно в консультацию попозже пойдет, потому что, во-первых, с замужними там совсем другой разговор, а во-вторых, чем позже пойдешь, тем больше декрет дадут, такая уж у нас система. Так вот, мы сейчас и посмотрим: вот Маринины увольнительные за последний месяц. Вот сначала вечером она ушла в 16.00, а потом два раза утром позже пришла.

— Так она, может, проспала?

— Нет, вот видите, она заранее, с вечера их пробила.

— И что это значит?

— А это значит, что направили ее на сдачу анализов, а они, как известно, с утра. Моча, кровь из пальца, из вены на сахар, на RW. У вас брали когда-нибудь кровь на RW?

— Нет, вроде бы.

— А у беременных женщин три раза берут. Это реакция Вассермана, на сифилис.

— Ну и ну!

— Так вот, смотрим, пятого числа последняя увольнительная. Вы ее пятого с утра никуда не посылали?

— Да я вообще ее никуда не посылал!

— Значит, по личному делу она ходила.

Теперь смотрите: анализы действительны десять дней. Если за это время к врачу не пойдешь и направление не получишь, сдавай все по новой. Пять плюс десять получается пятнадцатое число, а сегодня у нас тринадцатое, шестого она к врачу не могла пойти, анализ еще не готов, потом праздники. Дайте-ка мне справочник телефонный, у вас есть.

Он протянул ей справочник.

— Так, Марина жила на Охте, вот районная консультация, улица Стахановцев, дом 27.

Надежда схватила телефонную трубку.

— Ах нет, отсюда нельзя звонить. Вы вообще-то домой собираетесь?

— Да вот, сидел тут, думал, идти ли завтра на похороны и что в милиции говорить.

— На похороны обязательно идти, а в милиции ничего не говорить, лишнего то есть.., ох, простите, что я с вами в таком тоне, — спохватилась Надежда.

— Что вы, спасибо, что со мной поговорили, а то я уже сам начал думать, что это я ее довел.

— Если бы вы подольше в нашем гадюшнике поварились, вы бы уверились, что сами ее с седьмого этажа столкнули… О Господи! Человек ведь умер, а мы так о ней…

В регистратуре женской консультации раздался телефонный звонок.

— Скажите, пожалуйста, Заневский, 22, какой врач принимает?

Регистраторша Зоя Семеновна посмотрела в расписание.

— Доктор Васильева, сегодня она была в утро, а завтра в вечер, с двух до восьми.

— Ой, не вешайте трубку, я вас очень попрошу, я сдавала анализы пятого, а после праздников заходила, они куда-то делись у вас, мне за направлением. Вы не посмотрите, нашлись ли они? Моя фамилия Киселева.

Зоя Семеновна нашла нужную папку.

— Киселева М. Е.?

— Да, Марина Евгеньевна.

— Тут ваши анализы и никуда они не терялись. Если хотите к врачу, то на завтра записи уже нет, запишу только на пятнадцатое в одиннадцать.

— Спасибо большое, я приду.

Надежда повесила трубку.

— Вот видите, Сан Саныч, все правильно, была она там.

— Думаете, она из-за этого с крыши бросилась?

— Не знаю, не знаю… Не она первая, бывает всякое. Даже если и бросил ее парень, ну обругают, конечно, в консультации, а все равно направление на аборт обязаны дать, а в больнице страшно, противно, но все-таки не смертельно. А то, что она вовремя в консультацию пошла, говорит о том, что головы она не потеряла. Знаете что, Сан Саныч, поручите-ка мне Марину замещать.

Я стол ее разберу, и вообще…

— Хорошо, хотя использовать вас на такой работе нерационально.

— Ну, спасибо за комплимент. А теперь всего доброго, вон мой автобус.

Зоя Семеновна собралась домой, напоследок оглядела записи на столе под стеклом и ахнула.

— Батюшки, у Васильевой-то в пятницу диспансерный день, приема нет, а я к ней людей записываю! Так, ну тут народу немного, две беременные, еще раз придут, у них время есть, еще одна на больничном, а вот недавно записала женщину, как ее, Киселева, сказала, что она за направлением, а десять дней у нее пятнадцатого кончаются.

Ой как нехорошо вышло! Как бы ей сообщить, чтобы пришла четырнадцатого, я бы ей дополнительный номерок дала.

Она нашла карточку, так, Киселева М. Е., домашний адрес, телефон. Какой год рождения, девятнадцать лет всего? А по голосу-то не скажешь. И, конечно, вот записано: не замужем. Попробовать позвонить, что ли?

Она набрала номер. Ответил мужской голос, отец, наверно.

— Можно Марину попросить?

— А кто ее спрашивает? — настороженный какой голос.

— А ее что, дома нет? Я тогда попозже позвоню. Она когда обычно приходит?

— Она уже никогда не придет, умерла она.

— Как умерла, — растерялась Зоя. — Сегодня?

— Почему сегодня? Шестого ноября умерла, до праздников еще.

— До праздников?!!

— А кто ее спрашивает-то, — заволновался голос, — вы кто?

— Это из женской консультации говорят, — машинально ответила Зоя Семеновна и повесила трубку.

На шум выглянули сестрички из бокса.

— Что случилось, Зоя Семеновна?

— Ой, девочки, я женщину на прием записала, а она умерла.

— Ну и что, все бывает.

— Да как же так, ведь она шестого числа умерла, а я с ней сегодня говорила.

— Ну, вы даете, Зоя Семеновна, бред какой-то.

— Да вот же, запись на пятнадцатое, Киселева М. Е.

— Ой, ужас какой, с того света!

— Не знаю, девочки, с того или с этого, а неприятности у меня точно будут.

* * *

Марину хоронили на Северном. Сначала долго ждали автобус у проходной, потом ехали в морг, потом в морге ждали, когда вынесут. Шел дождь, потом дождь со снегом.

На кладбище потащились по грязи в самый дальний конец, потом долго смотрели, как роют могилу.

Зонтик уже не спасал, ноги тоже сразу промокли. Надежда с тоской смотрела по сторонам. Вот тетки какие-то суетятся в черных платочках, родственницы, наверное. А родители все молчат, друг за друга держатся. Нет у Марины ни братьев, ни сестер, вот горе-то. А гроб так и не открыли. Что там смотреть, когда с седьмого этажа головой вниз на асфальт. Рассказывали, когда отец опознавать ездил, как увидел, так сразу в морге в обморок ,упал. А вон молодежь стоит толпой, одноклассники.

Ребята по сторонам смотрят, девчонки кучкой. А одна, глядите-ка, плачет. Подружка, видно, близкая. Кажется, Олей зовут.

Страшненькая такая девчушка, незаметная, одета скромно. Даже странно, что Маринка с ней дружила. Хотя, может быть, с такой-то она как раз и делилась. А с работы, кроме нашей лаборатории, никого; видно, не было там у Марины друзей. Начальник стоит в стороне без зонтика и без шапки. Хоть бы подошел, не выделялся, а то и так уже родственники косятся.

В сапоге хлюпнуло. О Господи, когда же это кончится!

Наконец, все венки и цветы были уложены, народ потянулся к выходу. Надежда поравнялась с заплаканной Олей.

— Оленька, извините меня, я с Марининой работы. Вы, я так понимаю, близкая ее подруга?

— С первого класса, — всхлипнула Оля.

— У меня к вам просьба. Я на этой неделе буду Маринины вещи разбирать, там остались какие-то мелочи — книжки, фотографии, мне к родителям как-то неудобно обращаться, может быть, я бы вам это передала? А вы потом сами решите, что родителям отдать, а что себе на память оставить.

Вы работаете?

— Работаю и учусь в ЛИТМО на вечернем.

— Так я вам позвоню и встречу как-нибудь после работы. Давайте ваш телефон.

Стеснительная Оля не смогла отказать.

* * *

В пятницу до обеда обсуждали похороны. Полякова с Пелагеей, конечно, и на поминки потащились, перезнакомились со всеми родственниками и бог знает что там наболтали. Между прочим, рассказали, что отец к концу сильно опьянел, плакал, говорил о каком-то звонке из консультации в среду вечером, и что когда он в пятницу туда пошел выяснять, что там с Мариночкой было, они там с ним и разговаривать не стали: мы, мол, справок не даем. Так он этого так не оставит, в прокуратуру пойдет, если милиция не поможет; а дальше они ушли, потому что он совсем разбушевался.

После обеда начальник вернулся из милиции. Подошел к Надеждиному столу, постоял, посмотрел на умиравшую от любопытства Полякову, пожал плечами и вышел.

Надежда выждала три минуты, взяла грязную посуду, оставшуюся после одиннадцатичасового чая, и тоже вышла. Начальник стоял в коридоре у стенда «Наши достижения» и внимательно читал прошлогоднюю статью о научной организации труда.

— Ну что, Сан Саныч? Как там дела?

— Да ничего пока. Следователь спокойный, не въедливый. Вопросы задавал чисто формальные.

— А насчет ссоры шестого числа?

— Я рассказал все, как было. Да, застал ее в кабинете, да, ругал, за дело. Я начальник, имею право.

Из двери выглянула Полякова, посмотрела подозрительно.

— Сан Саныч, возьмите мой телефон в журнале и, если будет необходимость, позвоните мне в выходные.

— А вы — мне.

Надо же, он, оказывается, улыбаться умеет!

Полякова заглянула в туалет, остановилась у раковины.

— Надь, ну что там в милиции?

— Понятия не имею!

— А что он сказал-то тебе?

— Сказал, что депремирует тебя на пятьдесят процентов за хамство начальнику!

* * *

В выходные начальник не позвонил, и Надежда решила не навязываться. В понедельник с утра она занялась лаборантскими делами: заполнила табель, требования на комплектующие, потом позвонили антеннщики насчет задания, потом — из первого отдела, потом — из расчетного, и к вечеру от этой беготни она совершенно ошалела, так что смогла заняться Марининым столом только во вторник.

Так, в этой половине все по работе: увольнительные, бланки на табель, папки, инвентаризация, ведомости; порядка, конечно, нет, но разобраться можно. А в этой — личные Маринины вещи: чашка, щипцы для завивки, туфли. Это все надо Оле отдать. Вот в ящике карандаши, ручки, зеркалец три штуки, пинцет, чтобы брови выщипывать, сережка серебряная, недорогая, одна почему-то. Потеряла где-то вторую.

Аскорбиновая кислота в таблетках — понятно, тошнило беднягу сильно на втором месяце. А вот — надо же! — туалетная вода для мужчин, французская, коробка не распечатана. В подарок, наверное, кому-то приготовила, но не отцу же! Тоже надо отдать, не выбрасывать же такую дорогую.

Книжки какие-то, учебник английского.

Надежда заглянула, нет ли штампа. Нет, не из нашей библиотеки, значит, надо отдать.

Вот в последнем ящике документы: профсоюзный билет, комсомольский, фотографий пачка, вот школьные еще — Надежда узнала Олю, вот летние на даче. Кто же тут Маринкин хахаль-то? Нет, не то все, ребята там все молодые, почти мальчишки, а Маринка искала себе кого пошикарней. Может, женатый кто у нее был? Да, вот еще записная книжка и ключ какой-то.

Надежда пролистала записную книжку.

Фамилии, еще в школе записанные детским почерком, — что тут найдешь? А ключ от дома, что ли? Вряд ли. Ключ обычный, от французского замка, кто же в наше время входную дверь на один французский замок запирает?

У них в лаборатории похожий замок, так, когда дверь случайно захлопнулась, Стас-механик этот замок простой шпилькой открыл.

Ненужный какой-то ключ. И надо кончать с этим барахлом, и так себя уже мародером чувствуешь. Надежда собрала вещи в пакет, документы завернула отдельно, все мелочи сунула в ящик с карандашами, рука не поднимается выбросить, потом, когда уж сорок дней пройдет.

* * *

Евгений Петрович Киселев заглянул в дверь:

— Можно?

Следователь поднял голову от бумаг:

— Я вас вызывал?

— Нет, но я узнать…

— А, Киселев, потерпевший. Что вы хотите?

— Узнать хочу, как дело двигается, когда вы мне скажете, кто дочку мою убил.

— Ну, гражданин Киселев, об убийстве и речи не было, думали самоубийство, да и то…

Следователь с сомнением покрутил головой.

— Так ведь начальник ее…

— Ну, что начальник, что начальник?

Допросил я его, ну отругал он ее утром!

Кстати, за дело, если не врет. — Следователь вздохнул. — Да если бы все, кого начальство ругает, с крыши бы сигали, у нас и народу бы никого не осталось, в транспорте бы свободней стало.

— Так ведь нет на свете дочки-то!!!

— Ты погоди, — следователь заглянул в дело, — ты погоди, Евгений Петрович.

Следователь был родом из-под Вышнего Волочка, и после первых двух фраз начинал называть собеседника на «ты». Разумеется, на вышестоящее начальство это не распространялось.

— Ты мне вот что скажи: установлено, что ушла она с работы не позже четырех, а врач сразу же определил, что смерть наступила от семи до одиннадцати. Где она три часа была и с кем?

— Не знаю.

— А не могла она, — следователь помялся, — ну предпраздничный день, компания веселая, выпили там, а потом она.., ну оступилась случайно и…

— Да не пила она по помойкам! Вам бы только дело закрыть!

— Спокойно, гражданин Киселев. От вскрытия ведь вы отказались? Вот ваша подпись.

— Этого вскрытия две недели ждать.

А хоронить когда?

— Значит, ничем помочь следствию вы не можете? Тогда идите, гражданин, и не мешайте работать. Когда будут новости, вам сообщат.

Евгений Петрович вышел на улицу, прошел немного под дождем.

— Сволочи! Сами нарочно со вскрытием тянут, чтобы родственники отказались, возиться не хотят.

Он вспомнил, что так и не сказал следователю о телефонном звонке и как его отфутболили в консультации. Он повернул назад.

— Ну погоди, гнида очкастая! Через прокурора с тобой разговаривать будем!

* * *

В среду Надежда позвонила Оле на работу и договорилась встретиться с ней на «Горьковекой» перед вечерними занятиями в ЛИТМО.

— Здравствуйте, Оля, простите, что отнимаю у вас время.

Худенькая, незаметная девочка, с Маринкой ничего общего, а вот, дружили с первого класса.

— Пойдемте в «Лотос», выпьем кофе.

Скажите, — начала Надежда, — вы часто с Мариной виделись?

— Последнее время реже, а в этом месяце совсем не встречались.

Так, значит, Марина не говорила ей ничего про беременность.

— А на похоронах это все одноклассники были?

— Да, ребята из школы.

«Воспитанная девочка, — подумала Надежда, — будь на ее месте Маринка, царствие ей небесное, давно бы меня подальше послала с моими расспросами».

Оля продолжала:

— Она в школе другая была, училась всегда хорошо, все ей легко давалось. А потом как-то изменилась, как-то захотела всего сразу. Мне говорила: будешь мучиться шесть лет, глаза портить, а кем потом станешь? У нас, говорит, таких идиотов полный институт: мужики железки паяют, бабы бумажки перекладывают. Ох, простите!

— Ничего, я понимаю. Наверно, не очень лестно она о нас о всех отзывалась.

Оля промолчала.

— А как же она собиралась свою жизнь устраивать? Учиться, я так понимаю, она не хотела. Может быть, она замуж собиралась?

Молодые люди за ней ухаживали?

— В школе за ней много бегали, а потом она всех отшила, сопляками называла. Она говорила, кто-то у нее на работе был. Там какие-то сложности, она говорила, если выгорит, она сразу жизнь свою устроит: и машина будет, и квартира, и деньги. Он и так ее на машине возил. Она говорила: лучше один раз рискнуть, все на карту поставить, чем всю жизнь, как ее родители, лямку тянуть, хотя родители ее очень любили и никогда ничего для нее не жалели.

— А она не могла немного преувеличивать, скажем так?

— Вообще-то, она прихвастнуть любила, но со мной нет. Я ей не соперница!

— Да вы умница, Оленька!

Оля опустила голову.

— Зачем она это сделала?

— Что, с седьмого этажа бросилась? Скажите, Оля, а вы сами-то в это верите?

— Но ведь говорили, что начальник ваш…

«Ну, Полякова, зараза, и тут успела!» — это про себя, а вслух Надежда ничего не сказала и стала прощаться.

* * *

А назавтра начальнику позвонили и срочно вызвали к следователю. К вечеру он на работу не вернулся. Дома Надежда ждала звонка, не дождалась, стирала, потом залезла под душ, и тут-то зазвонил телефон. «Не пойду», — сонно подумала она, блаженствуя под теплыми струями, но почему-то сама не поняла, как оказалась в коридоре у телефона.

— Надежда Николаевна, это Лебедев. — Голос какой-то полузадушенный, наверное, из автомата звонит. — Я бы хотел с вами поговорить.

— А вы где находитесь, Сан Саныч?

— Да я тут, у вашего метро. Если не поздно, мы бы могли тут встретиться.

Надежда посмотрела на лужу у ее ног на полу.

— Нет, Сан-Саныч, заходите лучше ко мне.

— Да нет, неудобно, поздно уже, ваши домашние…

— Заходите, заходите, у меня сейчас из домашних один кот. От метро пройдите наискосок между домами, тут сразу на углу мой дом, квартира 104.

Надежда заметалась по квартире, распихивая барахло по углам. Бейсик бросался под ноги и наступал на полы халата. Через десять минут раздался звонок в дверь. Он стоял на пороге без шапки, мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза блестели.

— 3-з-д-д-равствуйте.

Господи помилуй, да он выпивши! Только этого ей не хватало, на ночь глядя.

— Проходите, раздевайтесь, да вы весь мокрый. Хотите чая?

— Да, пожалуй, — ответил он" как-то рассеянно.

Бейсик вышел в коридор знакомиться.

Сан Саныч наклонился расшнуровать ботинки, пошатнулся и оперся рукой о стену.

Бейсик отскочил боком, выгнул спину и вопросительно взглянул на Надежду: «Кто это еще к тебе притащился? Натоптал в прихожей и не только не похвалил милого котика, но, похоже, вообще меня не заметил».

«Да, Бейсинька, влипли мы с тобой», — подумала Надежда.

Сан Саныч сел на стул в кухне и прикрыл глаза. Ставя перед ним чашку с чаем, Надежда незаметно принюхалась.

— Вы не думайте, я не пьян. Только голова очень болит, и свет глаза режет.

Надежде стало стыдно. Может, у него с сердцем плохо. Бледный весь какой-то.

— Я был в милиции, вернее, теперь в другом месте Там следователь другой… другая. Они узнали, что Марина беременна была, и так она меня строго допрашивала.

Видно было, что слова он произносит с большим трудом.

— Сан Саныч, а сердце у вас не болит?

— Нет, только голова и ломает всего.

Она уже ставила ему градусник, потом помогла снять пиджак, расслабила галстук.

— Ого, температура 39,5. Да у вас грипп!

Первая волна идет, по радио говорили. Так, сейчас парацетамол, потом чай с лимоном, витамин С, потом полежите.

Он сделал попытку встать.

— Неудобно, я пойду.

— Тихо, тихо, никуда вы не пойдете.

Странно, что вы до меня добрались, на улице не упали. Пойдемте, я вам лечь помогу.

Бейсик, пошел вон!

Надежда уложила его на диване, сама прикорнула на Аленином кресле-кровати, но почти не спала — то поила его кислым питьем, то натирала уксусом с водой, то переодевала — нашла в шкафу две старые зятевы футболки. Часам к пяти утра температура спала и он заснул, а в полседьмого зазвонил будильник. Надежда тихонько собиралась на работу. Сан Саныч открыл глаза.

— Вот, устроил я вам ночку.

— Ничего, завтра уже суббота. Я ухожу, а вы оставайтесь здесь. Напишите заявление на отгул, я вам в стол положу, а вы позвоните потом на работу начальству и скажите, что больны и в поликлинику пойдете.

— Не хочу я в поликлинику, еще три дня, до понедельника все пройдет. Дома отлежусь.

— Ну, как знаете. Но сегодня меня дождитесь, я с обеда отпрошусь и приду. А вы позвоните домой, чтобы о вас не волновались.

— Да никто нигде меня не хватится!

«Так я и поверила, — подумала Надежда. — Рубашка подкрахмалена, воротник не замят, белье не заношено, платки носовые чистые. Ни за что не поверю, что никакая женщина за ним не смотрит!»

Между делом Надежда ловко подхватила Бейсика, пытавшегося прошмыгнуть в комнату, и плотно закрыла дверь.

— Только попробуй у меня орать под дверью и обои рвать. Веди себя прилично, там человек больной, пусть поспит.

Бейсик негодующе фыркнул в ответ.

* * *

На работе Надежда быстренько управилась с делами, подсунула начальнику в стол заявление и ушла с обеда. По дороге потратив часа полтора на магазины, войдя домой, она застала такую картину.

Сан Саныч, поджав ноги, полулежал на диване, укутавшись одеялом, и читал «Двенадцать стульев». Остальные две трети дивана занимал кот. Лежа на спине, вытянув лапы и демонстрируя всем свое кремовое пузо размером с полковой барабан, он крепко спал.

— О, я вижу, вы уже как следует познакомились. Вы ели что-нибудь, Сан Саныч?

— Я — нет, но кота покормил.

— Зачем?

— Ну, он так мяукал и подводил меня то к миске, то к холодильнику. Я там нашел в кастрюле рыбу, котов ведь рыбой кормят, и дал ему.

Надежда заглянула в холодильник.

— Сан Саныч, это же ему на три дня было!

— Он не заболеет? — испугался Сан Саныч.

— Он? Заболеет? Да он вечно всем врет, что голодный. Думаете, я его утром не кормила? Заболеет он, как же, обжора несчастный. Это я с ним заболею.

К обеду Сан Саныч почувствовал себя лучше, поел, как здоровый, на кухне, но после еды еле добрался до дивана и задремал. Надежда, стараясь не шуметь, вымыла посуду, потом погладила белье и наконец, когда делать в кухне было уже совершенно нечего, осторожно приоткрыла дверь. Он лежал на боку и крепко спал. Кот перебрался на кресло.

— Очень мило! А мне, выходит, и деться некуда.

Она на цыпочках прошла мимо дивана, потянулась за книжкой, уронила будильник — в общем, все проснулись.

— Ох, Надежда Николаевна, надо мне уходить, я вам мешаю.

— Ох, Сан Саныч, очень я вам не советую этого делать. Конечно, удерживать я вас не могу, если вас дома ждут, а так очень бы вам нужно еще полежать. К вечеру может температура подняться.

— Я, конечно, домой звонил, но никто меня там не ждет. Живу я с сыном, у него своя семья, так что я сам по себе.

Неожиданно для себя он рассказал ей, как после смерти жены невестка стала резко требовать разъехаться. У нее комната в коммуналке, она хотела, чтобы он, Сан Саныч, туда переехал. А ему хоть и тоскливо было в той же квартире жить, где жена умирала, но в коммуналке с соседями тоже уже не по возрасту. В общем, отказался он. И теперь невестка с ним не разговаривает, на сына шипит, на внука кричит. Сын отмалчивается, а он виноватым себя чувствует, иногда уже почти готов уступить, да как вспомнит ту дремучую коммуналку, так нет сил согласиться. Так и живут семьей.

«Один, — поняла Надежда, — он совсем один. Господи, как же мужика допекло, если он к ней, Надежде, малознакомому человеку, через весь город потащился!»

Она потрогала его лоб.

— Сейчас лекарство выпьем, потом почитайте что-нибудь.

— Да, я у вас тут нашел «Двенадцать стульев».

— Знаете, я тоже, когда болею, «Двенадцать стульев» перечитываю. Тонус поднимается. Можно еще «Мастера и Маргариту» или Гоголя «Ночь перед рождеством».

— Гоголя я не пробовал.

— Попробуйте, я поищу у Алены сейчас.

— Это ваша дочка там, на фотографии?

— Да, и зять, а вы думали, что я старая дева?

— Нет, но…

— Думали, думали! Еще бы: одинокая, вся в работе, да еще и с котом. Кота этого Аленка в позапрошлом году у алкаша какого-то за трешку купила. Я была против, тесно у нас, так она сама его вырастила. Заморенный такой был котенок, а теперь полдивана занимает. Что жмуришься, про тебя говорят, разбойник рыжий. Он по Алене очень скучает.

— А вы?

— И я, конечно, да у нее теперь своя семья. Нашла себе курсанта-моряка и выскочила замуж, он закончил учиться, теперь они в Северодвинске. К весне должны приехать, я бабушкой стану.

— А жить где?

— Родители хлопочут перевод ему и жилье. Тут уж теперь только мы с Бейсиком будем жить.

У него на языке вертелся еще один вопрос.

— Что, еще про мужа хотите спросить?

Давно мы с ним не виделись, с Аленкиной свадьбы.

Потом они пили чай с абрикосовьм вареньем, смотрели телевизор и рано улеглись спать, каждый в своем углу. Надежда вырубилась мгновенно, но проснулась среди ночи. Она взглянула на будильник: три часа.

Сан Саныч лежал на спине совершенно неподвижно и смотрел в потолок. В глазах, казавшихся совсем черными в полутьме, стояла какая-то мука.

— Сан Саныч, что с вами? Саша! — Она сама не заметила, как оговорилась.

Едва накинув халат, подбежав, она тронула его за плечо. Он очнулся.

— Простите меня, я вас напугал. Пока жена болела, я совсем спать разучился. В это время как раз с трех до пяти она меня по несколько раз будила, а я не могу так: то засыпать, то просыпаться, я совсем не спал.

Вот с тех пор так проснусь ночью и жду, что она позовет или застонет, ничего не могу поделать. А сейчас еще мысли всякие в голову лезут по поводу следствия.

Надежда представила, как он лежит так каждую ночь совсем один в темноте, и с тоской ждет и ждет, когда пройдет время, и под утро наконец засыпает, а потом надо вставать на работу, и длинный гнусный день, и на работе неприятности.., с ума сойти можно! Она погладила его по голове, он повернулся на бок и прижался щекой к ее руке, как ребенок. На один миг ей захотелось обнять его, поцеловать, а там будь что будет, но усилием воли она отогнала от себя всю эту чушь.

«Спокойно, — сказала себе Надежда, — спокойно, он пришел сюда не за этим. Это он и в другом месте может получить, тем более что вопрос с крахмальными рубашками остается открытым. Он пришел к тебе за помощью, и он ее получит. И без дураков».

Он почувствовал ее настроение, отпустил руку.

— Спасибо, мне уже лучше.

— Сан Саныч, расскажите мне теперь подробно, о чем вас там на следствии спрашивали.

— Ну что, как я понял, родственники Марины пожаловались на того следователя, который дело вел, там у них какая-то внеочередная проверка, начальство устроило разгон, и дело передали в другое место, я там у них не разбираюсь. В общем, прихожу я, сидит в кабинете дама такая представительная, лет пятидесяти, серьги у нее большие зеленого цвета. «Старший следователь Громова», — говорит. А до этого она меня два часа в коридоре продержала, в интересах следствия, наверно. Я, конечно, уже там, в коридоре, разозлился, на работу ведь надо! И как взяла она меня в оборот! Показывает официальное заключение из консультации о том, что Марина была беременна, и спрашивает, что вы, я то есть, об этом думаю. Я говорю, ничего не думаю и ничего не знаю.

«А какие у вас были отношения с вашей лаборанткой?»

Я говорю: «Чисто служебные были отношения».

«А почему у вас с ней все время были конфликты? А может быть, вы к ней, так сказать, нерабочий интерес испытывали, а она вам не уступала?»

И смотрит на меня так, прищурясь, что вот, мол, козел старый, взял девочку молоденькую в лаборантки и вязался к ней в кабинете.

Я говорю: «Вы уж что-нибудь одно мне инкриминируйте: если она мне не уступала, то к беременности ее я никакого отношения не имею, а если она мне уступила, то зачем мне с ней тогда ругаться?»

А она тогда тему меняет и спрашивает:

«А где вы были, гражданин Лебедев, шестого ноября с семи до одиннадцати вечера?» — прямо как у Райкина, только мне не до смеха.

«Вышел с работы, — говорю, — в пять часов пятнадцать минут, как полагается, человек я одинокий, прошелся по магазинам и к девяти примерно дома был».

«Это, — говорит, — мы у ваших домашних спросим, но даже если и были вы дома в девять часов, то где же вы без малого четыре часа пропадали?»

Я говорю: «В магазинах по очередям стоял, а потом домой пешком шел». Она не верит. И не могу я ей объяснить, что, неохота мне с невесткой на кухне лишний раз сталкиваться, я жду, когда они поужинают и уйдут. Я поэтому и на работе все время задерживаюсь, а тут все опечатали. И от болезни будто молот в голове от ее слов стучит.

— Кошмар какой!

— Ну, в общем, отпустила она меня.

Идите, говорит, гражданин Лебедев, и не волнуйтесь: теперь мы с вами часто будем встречаться, и процент раскрываемости у меня очень высокий. Вышел я на улицу, в голове гудит, руки трясутся, чувствую, что если не поговорю с кем-нибудь, точно рехнусь. Ну и поехал к вам.

— Да-а, — протянула Надежда, — выражаясь юридическим языком, алиби у вас слабовато.

— А вы бы что подумали насчет того, что я четыре часа до дома добирался?

— Я бы подумала, что вы какую-то знакомую женщину навещали и теперь ее впутывать не хотите.

— Да нет у меня никаких знакомых женщин!

— Нет? А кто же рубашки вам стирает так чисто?

— Да сам я стираю себе рубашки! И белье!

И носки!

— Сан Саныч, да вы же уникум! Конечно, я понимаю, жизнь заставляет, но чтобы так чисто, да еще и крахмалить! Да так не каждая женщина сумеет. У меня с моей бывшей свекровью из-за белья вечно трения были! И постельное белье тоже сами?

— Постельное белье машина стирает, а я сам полощу и подсиниваю.

— Уму непостижимо!

— Да будет вам шутить, Надежда Николаевна, у меня ведь неприятности большие.

— Не расстраивайтесь, Сан Саныч, милый, давайте я скажу, что вы шестого у меня весь вечер были, а хоть бы и всю ночь.

Я женщина свободная, кто мне что скажет?

И пусть ваша дама в серьгах попробует доказать, что это не так!

— Спасибо, конечно, но это уж в самом крайнем случае.

Надежда стала серьезной.

— Ну, вот что. Насчет того, что вы с Мариной ну.., это, так следователь никогда не докажет. Никто вас вне работы вместе не видел, после рабочего дня никогда вы с ней не задерживались, так что тут даже Полякова ничего придумать не сможет. И потом, даже если допустить, — он сделал протестующий жест, — я сказала: допустить, что она от вас беременна, так зачем вам ее убивать? Человек вы свободный, живете самостоятельно, жены у вас нет, что вам мешает? Ну был бы скандал, ну сняли бы вас с начальников в крайнем случае, подумаешь карьера — начальник сектора! Есть из-за чего убивать!

А может, и без скандала, женились бы на ней по-тихому, вот и все.

— Ой, не надо!

— Это было во-первых, а во-вторых, не знаю, как вам, а мне самой интересно разобраться, что же все-таки с бедной Маринкой произошло.

— Еще бы мне не интересно, когда это напрямую меня касается!

— Тогда давайте думать.

— Сейчас, в четыре утра?

— А что, раз вы все равно не спите.

Только я замерзла босиком. А если я оттуда из кресла буду кричать, то мы всех соседей перебудим. Слышимость в нашем доме потрясающая.

Она схватила одеяло, завернулась и присела на диван у него в ногах. Пока она возилась и устраивалась поудобнее, он отвернувшись, тихонько улыбался. Ситуация-то двусмысленная, а она ведет себя совершенно естественно. Да, не соскучишься с ней!

— Так вот. Значит, что мы имеем? Пока не будем думать, убийство это или самоубийство, а если убийство, то кто ее убил?

Поговорим вот о чем. Девушка найдена мертвой, с беременностью примерно шесть недель. Значит, есть человек, который, простите, ей этого ребенка сделал. Девушка из довольно приличной семьи, стало быть, маловероятно, что это была случайная встреча в компании там или на даче. Скорее всего, у нее был постоянный друг, правильнее сказать, любовник, с которым она встречалась. Ее близкая подруга рассказала мне, что Марина встречалась с кем-то на работе.

Скорее всего, это так, потому что если бы это был кто-нибудь из друзей, многие знали бы, а на улице со случайным человеком Марина знакомиться не стала бы. Значит, будем искать на работе. В институте три тысячи человек, допустим, мужчин подходящего возраста человек пятьсот, да, неслабо получается. Попробуем другим путем. Работала у нас Марина несколько месяцев, около полугода, в командировки не ездила, по профсоюзным путевкам не отдыхала, значит, там ни с кем из института познакомиться не могла.

Далее, из молодежи многие сшиваются при комитете комсомола или уже бывшем, как он там теперь называется. И это не Маринкина компания: там они вечно ходят гурьбой, все со всеми у них спят и никто ничего не скрывает. А у нас на пятом этаже всего два отдела да мастерские, на дверях кодовый замок, так что посторонние к нам не очень часто ходят, только по делу. Молодых людей у нас достаточно, и вот с ними-то Марина общалась.

— Так, значит, узнать, с кем ее чаще всего видели, тот и есть.

— Э, нет, Сан Саныч, не так все просто. Если бы ее с кем-то часто видели, давно бы уж сплетни пошли. А если даже Полякова с Пелагеей ничего не знают, значит, все чисто.

— Но ведь был же у нее кто-то?

— Был, это точно. А раз никто ничего не заметил, значит, они тщательно это скрывали. Вернее, не они, а он, ей-то скрывать нечего. А он скрывал, как думаете, почему?

— Потому что женатый человек.

— Верно, но отчасти. Мало, что ли, женатых мужчин на работе любовниц заводят?

— Ну, может, жена очень ревнивая или боялся развода, детей любит.

— Очень может быть. Значит, в понедельник достану списки обоих отделов.

Лучше взять журналы по гражданской обороне, там и возраст, и семейное положение указаны. И адреса на всякий случай надо выписать. Мужиков из макетной мастерской я не считаю, там одни алкоголики.

И вот еще, Оля говорила, что на машине он Марину возил.

— Ну с этим проще: мужчин молодых с машинами у нас раз-два и обчелся.

— А если у него родительская машина или тещина? Тут надо наших теток расспросить, уж это они точно знают.

— Ну, выпишите вы подходящие фамилии на бумажку, а дальше что?

— А дальше вот что. Вот завел себе женатый мужчина подружку. Бывает, конечно, у людей любовь, за редким исключением, а так у него к подружке интерес только один: постель. Ну, конечно, сводил ее там в театр, в кафе, когда ухаживал, а дальше что? В театр он и с женой сходит: риска меньше. Не в кино же на последнем ряду тискаться, не подростки ведь. Значит, нужно место, где встречаться. Этот вопрос мы пока оставим.

Может быть, у Марины они встречались, когда родителей нет, хотя вряд ли. Отец у Марины достаточно строгий, если бы застал их, скандала не миновать, с мордобоем даже. А вот другой вопрос: когда?

— После работы, когда же.

— Ну, Сан Саныч, вы меня простите, но сразу видно, что у вас любовницы никогда не было.

— А почему это вы так думаете?

Он явно обиделся.

— Ладно, оставим это. Так вот, вы мне скажите, какая жена, даже не ревнивая, потерпит, чтобы муж после работы где-то шлялся? Ведь она как рассуждает? Вот закончил он работу в пять пятнадцать. До дома добираться нам всем ну максимум час.

Плюс пятнадцать минут на сложности с общественным транспортом и покупку сигарет. И в шесть тридцать будь добр как штык стоять на пороге, тарелка супа на столе, а разогревать обед по десять раз она не обязана!

— А если она сама поздно приходит?

— Тогда теща за ним присмотрит, и он не то что за час, за сорок пять минут до дома доберется!.. Так вот, собственно, к чему я веду. Встречались они в рабочее время.

А как можно через нашу проходную в рабочее время уйти? Правильно, по увольнительным, это мы уже проходили. По личному делу, по служебной надобности, в местную командировку, в библиотеку — все тут годится! Можно еще пол-отгула взять, но рискованно, жена позвонить может: какой отгул, почему отгул? А так ей в ответ: в местной командировке, и все… Значит, как узнаю я предположительно фамилии, так пойду по этажу гулять и всеми правдами и не правдами просмотрю старые увольнительные. И если найду того, кто хоть раз уходил с Маринкой вместе, значит, он и есть! А чтобы меня все жалели, вы, Сан Саныч, мне почаще замечания на работе делайте, у вас это очень хорошо получается!

А вообще-то шестой час уже, я спать хочу, спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Надежда подхватила свое одеяло и отправилась на кресло. Сан Саныч вытянулся, стремясь улечься поудобнее на освободившееся место, но оказалось, что место уже занято котом.

* * *

Они проснулись поздно. Он собрался уходить, но Надежда заявила, что без завтрака его не отпустит, а то голова может закружиться от свежего воздуха. Вид у него был получше, только небритый. Надежда сварила геркулес на молоке, он украдкой поморщился, но съел, потом выпил большую чашку кофе с молоком, хотя всегда пил только черный, съел бутерброд с сыром, и только тогда Надежда сжалилась над ним и отпустила. Когда уже стояли в прихожей, Надежда ждала всяких слов благодарности и заранее чувствовала неловкость, но он ничего не сказал, только взял ее руки в свои, поцеловал и вышел. Надежда растрогалась.

— Вот видишь, Бейсик, как люди прощаются, а ты только царапаться умеешь.

Потом она побродила по комнате, бесцельно перекладывая вещи, сама себе удивляясь, после этого взяла себя в руки, вычесала кота, достала пылесос и занялась уборкой.

Хозяйственный зуд не прошел и в воскресенье. Надежда решила разобрать шкаф, вытащила ворох одежды, перемерила все юбки и жутко расстроилась Юбки были безнадежно малы. Ожидая самого худшего, Надежда полезла в кладовку за напольными весами. Весы эти подарил Алене муж Борис непонятно зачем, потому что Алена была тощая, как щепка. Надежда долго искала весы, надышалась пылью и в конце концов умудрилась запереть в кладовке Бейсика, который уронил там с полки все пустые банки и разодрал старый альбом с фотографиями. Встав на весы, Надежда поняла, что все ее худшие опасения подтвердились, а зловредный Борька еще уверял, что весы показывают на пять килограммов меньше. В результате Надежда легла спать без ужина, долго ворочалась без сна и пришла утром на работу с головной болью и с голодным блеском в глазах.

Сан Саныч сидел в кабинете чисто выбритый и в белоснежной рубашке. Надежда нехотя занялась делами, потом он вызвал ее к себе в кабинет, стал что-то нудно объяснять, увидел, что она не слушает, остановился и спросил, о чем она собственно думает?

— О диете, — честно ответила она.

— О какой диете?

— Английской. Два дня белковых, два дня овощных, разгрузочный день на кефире.

— Да выбросите вы эту чушь из головы!

— Вам легко говорить, — вздохнула Надежда, — вы вон какой худой.

— Вот что, идите. Надежда Николаевна, и займитесь наконец делом.

Надежда сделала обиженное лицо и вышла.

В первом же секторе, у соседей, Надежде повезло. Лаборантка Алла Ивановна с понедельника села на больничный по обострению печени, и за ее столом тихонько сидела Лиля Зайцеваева. Вернее, настоящая ее фамилия была Зайцева, а еще раньше до замужества — Берендеева. Лиля Берендеева была в своем роде уникальной личностью. Дело в том, что никто никогда не видел Лилю с чистыми волосами. В любой день недели, в будни и в праздники на голове у нее были не волосы, а какая-то жирная пакля, которая вместе с платьем в крупную коричневую клетку создавала потрясающий эффект. При этом Лиля вовсе не была неряхой, потому что к платью каждый день был пришит чистый белый воротничок. Дамское общество долго не могло разгадать этот ребус, пока Поляковой не пришла в голову мысль, которая была проста как все гениальное. Оказалось, что Лиля устраивает, так сказать, банный день регулярно раз в неделю по пятницам, поэтому к понедельнику волосы уже пачкались. Почему-то мысль мыть волосы чаще просто не приходила ей в голову. В ответ на все доброжелательные и недоброжелательные советы Лиля только улыбалась.

Так продолжалось долгое время, пока Лиля вдруг не вышла замуж. Дамы поверили в это только тогда, когда своими глазами увидели, что Лилю регулярно встречает после работы муж — худенький мальчик в очках. Лиля постриглась, выбросила жуткое клетчатое платье и стала наконец похожа на человека. Когда же она принесла паспорт с новой фамилией, случилось следующее.

Зарплату в институте давно уже централизованно считал компьютер. Девочка-оператор внесла в ведомость фамилию Зайцева, забыв стереть фамилию Берендеева, так что после Зайцевой остался кусочек Берендеевой. Получилось Зайцеваева. Новая фамилия понравилась всем, кроме Лили. Отдел потешался два раза в месяц — в аванс и в получку, а на робкие просьбы Лили пойти в бухгалтерию и навести в ведомости порядок, секретарша Зинаида Павловна не уставала отчитывать ее в коридоре глубоким контральто: «Ты будешь десять раз замуж выходить, а я должна бегать!».

С Лилей Надежда управилась довольно быстро: она просто выгребла из ящика все увольнительные, папки и журналы по гражданской обороне и унесла к себе, пообещав вернуть по первому требованию.

В следующей комнате Надежда, как и собиралась, подоспела к одиннадцатичасовому общему чаю. Она очень натурально смутилась, хотела выйти, но ей не позволили и усадили за стол с чашкой. Народ в этом секторе подобрался веселый, начальник был молодой, заводной, Надежду уважал за спокойный характер и неоднократно звал к себе работать. Вернулась из командировки Леночка Костикова, привезла документацию по новому заказу и торт «Птичье молоко». Под общий хохот Лена в который раз начала рассказывать Надежде свою историю.

В Москву должен был ехать главный конструктор на утверждение важного заказа, но в последний момент что-то там перерешили, Москва колебалась, поэтому главный не поехал, а в Москву послали Леночку просто привезти документы. Билет был уже заказан, отменять ничего не стали, а так как главный конструктор по рангу приравнивается к генералу и директору завода, то Лена в первый раз в жизни оказалась в СВ. Придя пораньше, она скромно села в уголке и стала ждать отправления поезда. На второе место явился какой-то плешивый хмырь. Увидев Леночкины круглые коленки, опрометчиво выставленные на общее обозрение, хмырь плотоядно улыбнулся и, по выражению Леночки, совершенно потерял человеческий облик. Когда до Леночки дошло, что ей предстоит провести целую ночь наедине с этим типом, она, дождавшись отправления поезда, отважно отправилась по вагону, заглядывая во все купе, с целью найти подходящего человека, чтобы поменяться местами.

— И вот, представляете, Надежда Николаевна, иду я по вагону, везде мужчины такие солидные, все начальники, все с портфелями, и вдруг слышу из одного купе женский смех. Ну, думаю, повезло. Стучусь, там дядька такой крупный и девица шикарная.

Я и говорю ей: давайте, мол, поменяемся, чтобы нам с вами в одном купе ехать. А они так друг на друга посмотрели, а потом как захохочут, остановиться не могут, этот дядька покраснел весь, я думала, вообще задохнется. А я чуть со стыда не сгорела за свою глупость, потом проводник меня пожалел, иди, говорит, в последнее купе, там мужчина с женщиной посторонние едут. И правда, мужчина такой приличный, на вашего Лебедева похож, сразу согласился, собрал вещи и вышел. А зато тетка так на меня посмотрела, что я думаю, уж лучше бы с тем хмырем ночевала, отбилась бы как-нибудь, а так тетка ночью подушкой еще придушит.

Ну, сидим, друг на друга смотрим, потом чайку попили, ее как прорвало. Рассказала мне, что живет она вроде ничего, замужем, детей двое, но муж ей изменяет с близкой подругой. И как узнала она об этом, так с тех пор сама не своя и жить не хочется.

Разводиться с мужем нельзя, на квартиру они стоят в очереди от его работы, да и зачем же этой стерве, близкой подруге то есть, собственного мужа за просто так отдавать!

И посоветовали ей умные люди мужу изменить, может, полегчает на душе. А где мужика-то найти? Работает она в такой же организации, как наша, подходящих мужчин там мало, все на виду, если что и выйдет, сплетни пойдут — не отмоешься. До мужа дойдет, а ему только повод дай — сразу ее бросит. А тут ее в командировку послали, и такой, случай удобный она из-за меня упустила. И так мне ее жалко стало, что хоть обратно к тому хмырю беги! Ни за что больше в СВ не поеду!

Пока все оживленно обсуждали Леночкин рассказ, Надежда тихонько порылась в столе с увольнительными. Какие-то быстренько просмотрела, а одну книжку за сентябрь выпросила с собой, якобы у нее потерялась старая увольнительная и не попала ли к ним случайно, а то теперь в отделе режима новую книжку не дают.

* * *

В следующем секторе Надежда застала гробовую тишину. Это было неожиданно, потому что, по сведениям Надежды, начальник сектора Яков Михайлович Свердлин («Прошу не путать!» — всегда сердился Яков Михайлович, когда его фамилию по привычке называли не правильно), так вот, Яков Михайлович взял две недели за свой счет по уходу за детьми или за внуками, на этот счет мнения сотрудников разделились.

Дело в том, что в жизни Якова Михайловича была большая любовь — его собака сенбернар Манечка. На самом деле у нее было очень длинное иностранное имя, паспорт и родословная, но Яков Михайлович нежно называл ее Манечкой. Манечка успешно заменяла Якову Михайловичу все увлечения, несостоявшуюся карьеру, детей и вообще всех родственников, кроме жены. Говорили, что в молодости он подавал большие надежды, даже с налету защитил какую-то блестящую диссертацию в университете, но потом, естественно из-за национальности, ни в какую приличную контору не попал, а только смог устроиться в институт начальником сектора, по протекции замдиректора Слуцкого, с которым давно приятельствовал и даже дружил домами.

Как всякий нежно любящий отец, Яков Михайлович старался оберегать свое чадо от вредного влияния посторонних собак и безумно ревновал Манечку к ухажерам. Перед Манечкой замаячила перспектива остаться старой девой. В последний год собачий клуб забил тревогу. Якова Михайловича вызвали на комиссию, провели строгую беседу. Был поставлен ультиматум: сейчас или больше никогда! Появился жених — огромный сенбернар, чемпион породы. Скрепя сердце, Яков Михайлович согласился, в глубине души надеясь, что жених Манечке не понравится, и он спустит негодяя с лестницы. Но надежды Якова Михайловича не оправдались, ибо, едва увидев из окна, как жених выходит из шикарной иномарки, Манечка радостно гавкнула, а дальше процесс знакомства и всего прочего прошел как по маслу. Через некоторое время стало ясно, что Яков Михайлович скоро станет дедушкой.

И тут возникли сложности. Как существа глубоко интеллигентные, жена Якова Михайловича и Манечка относились друг к другу весьма корректно до тех пор, пока Манечка не поняла, что она в интересном положении. Тогда она принялась капризничать, привередничать в еде, а поскольку мужа, который должен был бы удовлетворять ее капризы, не было рядом, все трудности достались на долю Якова Михайловича. Естественно, что терпения жены хватило ненадолго. Кому, например, понравилось бы, если среди ночи, часа в два, когда самый сон и у вас, и у соседей, вдруг раздается жуткий вой, а когда вы вскакиваете в холодном поту, хватаясь за сердце, ваш муж, вместо того чтобы хорошенько гаркнуть на эту заразу, укладывает ее в спальне буквально на вашу постель, начинает гладить, шептать ласковые слова (ах, нашей девочке приснился кошмар, ах, спи спокойно, моя лапочка!), а вам остается только, будучи притиснутой к стене, сжимать кулаки в бессильной злобе, имея в перспективе бессонную ночь и утреннюю разборку с соседями.

В результате Манечкиных сюрпризов отношения между ней и женой Якова Михайловича безнадежно испортились, и Манечка дала понять хозяину, что эта подойдет к ее детям только через ее, Манечкин, труп, а у нее есть зубы, чтобы постоять за себя и за детей. Примерно в таком же духе высказалась и жена.

Якову Михайловичу пришлось оформлять отпуск за свой счет. Сектор вздохнул свободней. Не то, чтобы Якова Михайловича не любили, нет, в том, что не касалось Манечки, он был вполне нормальным человеком, никому не мешал заниматься своим делом, а тем, кто хотел работать, даже помогал ценными советами, ведь если у человека смолоду голова светлая, то и к пенсии ум никуда не денется. Просто он все-таки здорово достал всех собачьими разговорами и бесчисленными фотографиями. Одна из фотографий, парный портрет размером 18х24, лежала на столе Якова Михайловича под стеклом, и злые языки говорили, что если закрыть у Манечки уши, представить лысину и надеть галстук, то будет вообще непонятно, где Манечка, а где Яков Михайлович. Поэтому все очень обрадовались предстоящим двум неделям отдыха, тем более что заместителем своим Яков Михайлович оставил Валю Голубева, которому все, кроме его персонального компьютера, было до лампочки.

Надежда вошла и удивленно остановилась посреди комнаты. В секторе было уныло, как на кладбище. Все сидели по своим местам и работали. Стол Якова Михайловича был пуст. Надежда в изумлении еще раз оглядела комнату и встретилась глазами с Валей Голубевым. Он подмигнул ей и мотнул головой в сторону. За столом слева сидел новый сотрудник — довольно-таки плешивый дядечка непонятного возраста и наружности и что-то записывал в толстую конторскую книгу. Надежда подошла к Вале и присела на табурет. Валя наклонился к ней и прошептал:

— Ничего не говори, смотри, что сейчас будет.

На руке у дядечки пискнул электронный будильник. Дядечка встал, убрал свою книгу в стол, запер ящик на замок, ключ убрал в карман, одернул пиджачок, сказал сам себе: «Обеденное время, можно пообедать, товарищи!» — и вышел. Надежда разинула рот. Валя захохотал.

— Вот, я говорил, что тебе понравится.

Это у нас, Надя, такой новый сотрудник теперь. Прислали из соседнего отдела, якобы для укрепления дисциплины, а бабы наши разузнали, что он просто тупой, дальше некуда, и начальник тамошний перекрестился, когда от него избавился. Вот теперь он у нас трудовую дисциплину повышает.

К Валиному столу подошла лаборантка Светка.

— Валентин Елистратович, — вообще-то все, даже начальство, звали Валю просто Елистратычем, уж больно диковинное отчество, но молодежи он этого не позволял. — Валентин Елистратович, — ныла Светка, — вы скажите ему, что нам Яков Михайлович разрешает чай пить два раза в день и сам пьет, а то я же не могу, когда он на меня так смотрит, я же подавиться могу, я уже все тяжелые и режущие предметы подальше в стол убрала, а то я в него чем-нибудь кинуть могу. А третьего дня я сижу, конспект переписываю, а он подкрался сзади да как крикнет: «А чем это вы занимаетесь в рабочее время?» — ведь это же заикой можно на всю жизнь остаться…

— Светлана, прекрати истерику! — рявкнул Валя, но потом смущенно хмыкнул. — Ой, девочки, я и сам его боюсь. Вчера стоим в курилке, обсуждаем последнее распоряжение директора, что электричество будут на два часа отключать для экономии, я и говорю ему: «Пал Палыч, придется вам ваши часы электронные тоже отключать на два часа», — а он посмотрел на люстру, потом на свои часы и говорит: «Мои часы имеют автономный источник питания, от их выключения не будет никакой экономии». Я так растерялся и говорю: «Пал Палыч, я же пошутил». А он мне: «Я очень требовательно отношусь к юмору. Между юмором и глупостью две большие разницы».

— Да, — протянула Надежда, — что уж тут скажешь. А что он все пишет-то?

Валя оживился.

— А это вопрос особый. Вот как пришел он к нам почти неделю назад, сразу стал что-то записывать и пишет, и пишет, а тетрадь запирает и ключ где-то прячет. Ну, нехорошо, конечно, но уговорили меня девчонки, подобрал я ключ в слесарке, вчера вечером он пораньше ушел, открыли мы ящик, а в тетради написано, ну, например, Голубев В. Е. ушел тогда-то, пришел тогда-то, отсутствовал столько-то минут. И так про каждого, и на каждый день отдельный список.

— Так он что, начальству стучит?

— Да нет, похоже, для себя, для души.

Светка вступила в разговор.

— А Зинаида Павловна у экономистов была, так у них слухи ходят, что когда Яков Михайлович на пенсию уйдет, то этого начальником поставят.

Валя присвистнул.

— Ну, я тогда сразу увольняюсь!

— Да, а как у Якова-то? Родила собачка? — спохватилась Надежда.

— Родила четверых, он весь в счастье, имена подбирает на букву "ф". Двоих уже назвал: Фенимор и Филомена. Мы вот думаем, подарок покупать или не надо? Собака все-таки, не человек.

— Ну, не знаю, по мне, так обойдется.

Да, Светик, можно мне увольнительные посмотреть, у меня одна где-то гуляет, не у вас ли?

— Ой, да берите что хотите, Надежда Николаевна. Если этого козла начальником сделают, гори оно все синим огнем!

* * *

До четверга Надежда переделала множество дел Она обошла все комнаты на их пятом этаже, где ценой неимоверных усилий ей удалось добыть нужную информацию.

Она сплетничала, жаловалась на начальника, литрами пила чай и обсуждала фасоны вязаных изделий. К концу недели в глазах рябило от фотографий детей и внуков, а количества съеденных с чаем булочек, пирожных и домашних пирожков хватило бы, чтобы кормить среднестатистическое семейство домашних мышей десяток лет. По совету Сан Саныча Надежда для пользы дела решила махнуть рукой на диету, но когда в пятницу утром она спросонья наступила на весы, оказалось, что она не только не поправилась, а даже похудела на полтора килограмма. Несколько удивившись этому обстоятельству, Надежда решила не пытаться объяснить необъяснимое.

В общем-то, проникшись к Надежде сочувствием, лаборантки шли ей навстречу и позволяли искать в документах все, что ей надо, особенно не интересуясь подробностями, только одна старая грымза Нинель Аркадьевна, которая славилась по всему институту маниакальной любовью к порядку, не только не разрешила вынести папки и журналы, а даже в руки их не дала и только после всяческих уговоров и унижений разрешила просмотреть увольнительные, причем перелистывала их сама, после чего Надежда долго чувствовала себя Штирлицем.

С начальником в эти дни она почти не общалась, хотя часто ловила на себе его задумчивый взгляд.

Проделав за четыре дня эту титаническую работу, в четверг вечером Надежда решила подвести итоги. Опять они с Сан Санычем остались одни, все уже ушли.

— Вот, послушайте, Сан Саныч, отчет о проделанной работе.

Она протянула ему листок, где аккуратно были выписаны четыре фамилии.

— Итак, я искала мужчину, достаточно молодого, но не мальчишку. По нашим предположениям, он должен быть женат, иметь детей или очень вескую причину, чтобы бояться развода, предположительно иметь машину и чтобы его уходы по увольнительным хотя бы раз совпали с уходами Марины. Хочу оговориться, что в списке они у меня идут не по степени подозреваемое™, а просто по порядку. Первый, Юра Кравченко. Ему тридцать четыре года, раньше служил морским офицером, но демобилизовался по здоровью без выслуги, говорят, что-то у него с сердцем. Но по виду мужчина здоровый, симпатичный, выправка военно-морская осталась еще. Служил он на Севере, значит, деньги были. На работу ездит на своей машине, на «Жигулях». У него жена, две девочки-двойняшки. За юбками не бегает, со всеми вежлив, но кто его знает? Второй, Валерик Поляков. Этот помоложе, двадцать семь лет ему. Живет с женой и сыном у тестя с тещей. Судя по всему, он у них у всех здорово под каблуком, так что просто из духа противоречия мог с Маринкой роман закрутить. Сам он бедный, но у его родителей машина есть, и летом он даже на ней на работу иногда ездит, когда вечером надо родителей на дачу везти. Вообще-то, парень хороший.

Дальше, третий номер, Андрей Рубцов. Двадцать шесть лет, дорабатывает три года после института. Этот какой-то непонятный. Красивый очень, ну вы сами видели. Женат, детей нет пока. Бабы сплетничали, жена старше его. Живут с родителями жены, тесть какой-то крупный начальник чуть ли не в Смольном. Живет близко, так что на работу ходит пешком, но машина есть, и говорит, что своя собственная. Этот мне не нравится, но зачем ему Маринку убивать? Детей нет, жена старше его, что за нее цепляться. Ну, посмотрим. И, наконец, четвертый номер, Лешка Аристов. Этот, вообще-то, балбес.

Бабник жуткий, то ли у него третья жена, то ли четвертая, и никто уже не знает, в каком он состоянии на данный момент находится.

Над ним уже мужики смеются, говорят: «Зачем о каждом своем романе ставить в известность государство?» Машина у него, «Москвич» старенький, сам собрал из ничего, руки-то золотые. Конечно, не подходит он Маринке, но по увольнительным выходит, что два раза они пересекались… Вот, Сан Саныч, все мои результаты на сегодняшний день, а теперь хочу сказать вам, что нахожусь в отвратительном настроении, и тому есть две причины. Во-первых, противно мне было вынюхивать, выспрашивать, про вас гадости говорить, чтобы до документов добраться. А еще противнее считать хороших ребят чуть ли не убийцами.

— Но вы же сами говорили, что один их них к этому делу причастен.

— Да, говорила, но это только один из них, а остальные-то нет! А потом, если он ей даже ребенка сделал, это же не доказывает, что он — убийца! А вот вам и другая причина: я в тупике. — Не знаю я, что с этими фамилиями Делать. Формально, каждого можно подозревать, но ведь надо одного выбрать! И что вы мне теперь посоветуете?

Он помолчал, подумал.

— Как-то ничего существенного в голову не приходит.

— Ну вот, столько бегала, одного чаю выпила бочку, а вам ничего в голову не приходит. Неужели никаких мыслей нет?

— Да как вам сказать, мысли-то у меня есть, да только не знаю, понравятся ли они вам.

До Надежды наконец дошло, к чему он клонит, и она очень удивилась.

— Ну, говорите, я вас слушаю.

— Знаете, я вас толком и не поблагодарил за то, что вы со мной, больным, все выходные возились. Тогда я плохо соображал, все как в тумане было, а вот… — Он замялся. — Завтра пятница, мне бы хотелось, только не сочтите меня назойливым, не могли бы мы встретиться в спокойной обстановке, посидеть, поговорить, только не про это все, а так, вообще. — Он перевел дух и церемонно добавил:

— Конечно, если у вас на этот вечер не предусмотрено никаких особенных планов.

«Нет, — подумала Надежда, — никаких особенных Планов у меня на вечер пятницы не предусмотрено, маму я навещаю по субботам, можно, конечно, пойти в гости к приятельнице Алке, она давно зовет, обижается даже, да у нее полная квартира народу: муж, сыновья взрослые, кот, собака и еще попугая завели. Кот ловит попугая, попугай дразнит овчарку, овчарка миролюбивая, но однажды не удержалась и сцапала попугая, еле вытащили из пасти помятого, но живого. С тех пор его держат на кухне в клетке, а он там радио наслушается и кричит: Какой кур-р-рс9 Все подор-р-рожало!» У сыновей из комнаты музыка будет целый вечер орать, они, вообще-то, ребята хорошие, да уж больно шумные. Нет, в пятницу вечером надо как-то поспокойнее время проводить".

Она посмотрела на Сан Саныча очень внимательно. Он смущенно улыбался, но глаза не отводил.

«Смешной какой! Стесняется, как будто мы школьники. Ну что ж, похоже, что выбора у меня никакого, никто в очереди не стоит, чтобы со мной этот вечер провести, посмотрим, что из всего этого выйдет!»

— Хорошо, Сан Саныч, приглашаю вас на ужин в пятницу, часам к семи.

— А я бутылку вина могу принести.

— Ну ладно, только сладкого ничего не надо, видеть его не могу, за эту неделю на год вперед наелась! И с работы поедем порознь, а то Полякова меня со свету сживет.

* * *

Он пришел в пятницу вечером с вином и цветами. Надежда недолго раздумывала, что приготовить: с продуктами нынче не разбежишься. Можно запечь мясо в духовке с луком, сыром и майонезом, на гарнир — жареная картошка и еще овощной салат, для первого раза сойдет. Она тут же поймала себя на мысли: а что, будет и второй? Но время поджимало, раздумывать было некогда, надо было еще успеть привести себя в порядок.

Ему все понравилось, а может, хвалил из вежливости. За ужином они вели светскую беседу о погоде, о кулинарии, о книгах, он оказался весьма начитанным и сказал, что дома у него большая библиотека, в общем, вечер проходил в культурной, дружественной обстановке. За разговором они как-то незаметно выпили бутылку вина, и Надежда не то что запьянела, а так, повеселела. Он все чаще останавливал на ней взгляд темных глаз и ей даже показалось.., но она решила, что показалось. Пока она после ужина мыла посуду, он походил по комнате, погладил Бейсика, включил телевизор. Видно было, что он нервничает. Надежда долго гремела посудой на кухне, наконец закончила мытье, пришла в комнату, села на диван и выжидающе уставилась на него.

— Надежда Николаевна, — начал он, сделав над собой видимое усилие.

— Бога ради, Сан Саныч, называйте же наконец меня только по имени, как все, а то я каждый раз вздрагиваю и не пойму, где я нахожусь: то ли на производственном совещании, то ли на профсоюзном собрании.

— Хорошо, я попробую. И вообще, поздно уже, я, пожалуй, пойду.

— Сан Саныч, вам же не хочется уходить!

— А что, очень заметно?

— Заметно. И давайте уж, решайтесь на что-нибудь, я же не могу вас сама в постель тащить! Все равно этим кончится, ведь мы же не дети, все-таки!

Совершенно непроизвольно сделав это заявление, Надежда ужаснулась, что это с ней, лишнего выпила, что ли? Он стоял, отвернувшись к окну, разглядывая темный двор. Надежда подошла, положила сзади руки ему на плечи.

— Простите, меня вся эта ситуация очень нервирует, я сама не знаю, что говорю.

Он повернулся, резко прижал ее к себе.

— Я хочу остаться с тобой.

— Я тоже.

Когда Надежда вернулась из ванной, он лежал, накрывшись простыней и беспокойно блестя глазами. Она присела на диван и почувствовала, что он очень напряжен и неуверен в себе. Она погладила его по плечу.

— Все будет хорошо, милый, я же все-таки не старая дева.

* * *

Он гладил ее по лицу и на ощупь почувствовал, что она улыбается.

— Ты что?

— Оказывается, мы с тобой не так уж много и подзабыли, кое-что еще помним.

— Если бы не ты… У меня, знаешь, после смерти жены постель только с болезнью связывалась. Как вспомню все эти судна, грелки — ох! Тогда и стирать научился.

— Ну неужели потом ни одна женщина на тебя глаз не положила? Ведь уже два года прошло.

— Ну да, там где раньше я работал, прямо проходу не давали одинокие тетки. Одна особенно, то в театр зовет, то в гости приглашает. Уже хотел сдаваться, хорошо, тут она уволилась.

Он сказал это и обмер: не примет ли она сказанное на свой счет, не обидится ли?

Нет, не обиделась, развеселилась даже.

— Так значит, ты поэтому, когда к нам пришел, был такой необыкновенно противный? «Надежда Николаевна, в восемь пятнадцать вы должны быть на рабочем месте», — передразнила она.

— Опаздывать нехорошо.

— А спать с сотрудницей хорошо? — рассмеялась Надежда.

— Хорошо, — неожиданно серьезно ответил он, — очень хорошо.

* * *

Он все-таки проснулся среди ночи Она спала, уютно посапывая ему в плечо. Он пошевелился. Пушистая морда ткнулась ему в руку, требуя погладить и пустить на диван.

Он прислушался к себе Не было привычной тоски, а так, просто разные мысли текли неторопливо. Он заснул под тихое мурлыканье Бейсика.

В субботу утром, проснувшись и не открывая глаз, Надежда почувствовала, что на нее кто-то смотрит, и было как-то неудобно на диване, тесновато. Окончательно придя в себя, она так и не решилась открыть глаза.

«Что же делать, у меня физиономия, наверное, полный кошмар, тушь вчера не смыла, все небось размазалось Сейчас он посмотрит, ужаснется и уйдет А потом на работе будет шарахаться в сторону при встрече, и всем будет неудобно. И как это меня вчера угораздило? Все, надо глаза открывать, он же знает, что я не сплю».

Он улыбнулся ей ласково и погладил по щеке.

— Доброе утро, милый! — Надо же что-то сказать, а теперь быстро в ванную к зеркалу.

Физиономия действительно была так себе Надежда умылась, разгребла волосы расческой, припудрила нос Ну что делать, лучше уже не станет. Она заглянула в комнату.

Он возился на диване с котом, и Бейсик позволял ему все, что позволял только Алене, и то, когда был маленьким котенком.

Увидев Надежду, Сан Саныч привстал и поманил ее к себе.

— Я кофе сварю, — крикнула она уже из кухни.

— Мне вставать?

— Лежи, я принесу.

С дивана доносилось непонятно чье урчание, они были явно довольны обществом друг друга. Он принял из ее рук кофе, посмотрел как-то странно, потом сказал, глядя в чашку:

— Знаешь, мне никто никогда кофе в постель не приносил.

«Сейчас выпьет кофе, извинится и уйдет, — думала Надежда. — Издалека начинает».

Она сама не знала, чего ей больше хочется: чтобы он ушел или чтобы остался еще ненадолго. Однако он почему-то не ушел даже после завтрака, и всю субботу они были заняты друг другом. Надежда выбросила из головы все мысли о расследовании, что-то готовила на кухне, смеясь и напевая, кормила его чуть ли не насильно четыре раза в день, и они даже в магазин ходили вместе, как пенсионеры. Однако на следующее утро натура взяла свое. Заметив, что она задумчиво рассматривает пейзаж за окном, он сказал:

— Вижу, ты что-то надумала, давай рассказывай.

— Знаешь, давай съездим посмотрим на тот дом, где Марину нашли.

— Ты думаешь, это что-то даст?

— Ну давай попробуем, погода сегодня неплохая.

— Я точного адреса не знаю, это где-то у Сенной, Апраксин переулок.

— Поедем, поищем на месте.

Они поехали на метро, потом долго блуждали переулками, наконец отыскали заброшенный дом за забором. Они обошли вокруг, забор был сплошной. Надежда приуныла.

— Ну и что теперь?

— Послушай, — он был очень взволнован, — послушай, это же наше общежитие, нашего института, где я учился, ну, Физмеха нашего. Я сто лет тут не был, думал, что давно его снесли. Там еще тогда крыша текла и все трубы проржавели, а на кухне крысы бегали величиной с собаку. Девчонки ночью даже в туалет боялись ходить.

— И что же из этого следует?

— Да понимаешь, вон видишь дом с левой стороны вплотную к этому? Там чердак сплошной на все парадные, а потом окошко слуховое, два шага всего по крыше, и можно в общежитие перелезть, тоже на чердак.

Мы раньше, бывало, засидимся поздно и, чтобы девчонок не подводить — после двенадцати ведь комендант ругается, — через этот ход всегда выходили. А приятель мой, Пашка Соколов, девчонка у него была из Воронежа, тоже, кстати, Надей звали, так он и жил тут. Перед двенадцатью, когда обход, он вылезал на крышу, а потом обратно залезал. Год целый так мучился, представь себе, в любую погоду ведь надо было на крышу лезть. Однажды зимой чуть не свалился спросонья. У него родители на женитьбу не соглашались, так он из дому ушел. Потом уж, когда они ребенка ждали, согласились родители, комнату им снимали. Так у него прямо условный рефлекс был первое время: в двенадцать часов просыпается и идет куда-то. Жена его веревкой к кровати привязывала. Они и сейчас вместе живут, я тебя как-нибудь познакомлю.

И знаешь, что интересно? Комендант ведь знал про это и что только не делал: и замки, и решетки на дверь, а только все это держалось один-два дня, не больше. Так он потом рукой махнул.

— И долго так продолжалось?

— Да все время, пока тут студенты жили.

Надежда заметила старушку, которая брела в наступающих сумерках, глядя себе под ноги.

— Скажите, пожалуйста, этот дом давно на капремонте?

— Этот? Да, почитай, шестой год уже.

Да какой капремонт! Стоит дом пустой, там одно хулиганство. Вот девушку недавно убили.

Они повернули домой.

— Значит, завтра, Саша, сходи, пожалуйста, в отдел подготовки кадров, придумай что-нибудь и попроси списки людей за последние десять лет, кто в вашем Физмехе учился. Ты начальник, тебе скорее дадут.

Юру Кравченко уже сейчас можем исключить, он мореходку кончал.

Надежда воспрянула духом. Во-первых, появился хоть какой-то лучик света, а во-вторых, она была довольна, что симпатичный воспитанный Юра Кравченко оказался ни при чем.

— Но уж теперь точно: если один из этих троих в Физмехе учился, значит, это и есть тот, кого мы ищем.

Они расстались в метро. Бейсик встретил Надежду в прихожей вопрошающим мявом.

— Все, Бейсик, опять мы с тобой одни, А ты, я вижу, не рад? Тебе Сан Саныч понравился? Ну, не горюй, я думаю, мы с тобой еще не раз с ним встретимся.

Зазвонил телефон. Сан Саныч сказал, что все в порядке, все его домашние ушли в гости, а в пятницу, оказывается, опять пришла повестка к следователю. Явка в понедельник. Затем он поинтересовался, как у нее дела, как будто они расстались не всего час назад. Надежда было удивилась, а потом сообразила, что за многолетнюю и, надо думать, благополучную семейную жизнь, он так привык заботиться о своих близких, что двух лет одиночества было недостаточно, чтобы отучить его от этой привычки.

— Все хорошо, только Бейсик по тебе скучает.

— А ты?

— Ну, я тоже немножко.

— А я — очень сильно.

«Врет, конечно, — подумала Надежда, — но все равно приятно».

* * *

В понедельник с утра в институте появился опер — знакомый Поляковой. Он ходил по коридорам, что-то высматривал, расспрашивал народ о пустяках и вообще вел себя довольно странно. В ответ на поляковские заигрывания с целью получения информации, он был нем и глух, и общество решило, что ему, по выражению Пелагеи Никитичны, «начальство сильно хвост накрутило». Однако Надежде показалось, что молодой человек ходит по институту с какой-то целью. И действительно, Сан Саныч, вернувшись от следователя, рассказал ей, что грозная дама, которая в этот раз была в форме, поэтому зеленых серег не полагалось, разговаривала с ним уже помягче, больше не заостряла внимания на его отношениях с Мариной, а расспрашивала его о Марининых знакомствах, о сотрудниках, с которыми она общалась. В этом Сан Саныч ей помочь никак не мог.

— Хотел я ее к тебе переадресовать, похоже, что они там тоже решили Марининого хахаля искать.

— Ой, что ты, меня уж не впутывай, пусть они там сами разбираются.

— Да что они там найдут, они же не догадаются увольнительные использовать для поисков. Это только тебе в голову пришло.

— Потому что я тут двадцать лет работаю и всю нашу систему знаю изнутри, а постороннему человеку ни за что не догадаться.

Вот скажи, какой нормальный человек признается, что он служебные увольнительные берет для встречи с любовницей? Ведь это же совсем дураком надо быть. А начальство-то, конечно, догадывается, но доказать ничего не может. Так что милиции тут ничего не светит.

Тут Надежда заметила, что она уже очень давно сидит в кабинете Сан Саныча и ей совсем не хочется уходить и приниматься за работу. Она призвала саму себя к порядку и отправила начальника в отдел подготовки кадров.

Сан Саныч долго препирался с тамошними тетками из-за списка, пришел в комнату взвинченный, кивнул Надежде на ходу:

«Зайди ко мне», он так и сказал: «Зайди!», и хлопнул дверью кабинета. Надежда пошла по проходу, спиной ощущая косые взгляды.

Он сидел за столом сердитый.

— Как тебе удается с ними со всеми ладить? Целый час меня мурыжили: «Зачем вам? Да для чего?»

— Ну, сказал бы им комплимент какой-нибудь.

— Какой еще им комплимент? Сидят там, бока с кресел свисают. Комплименты им еще говорить!

— Ну, не ворчите, Сан Саныч, давайте сюда список. Ого, оказывается, сколько народу у нас из Физмеха, и Лена Костикова, а я и не знала! Так, и получается у нас опять полная неудача. Никто их этой четверки в Физмехе не учился. Валера после ЛИАПа, Рубцов — ЛИТМО закончил, а Лешка — вообще вечерний ВТУЗ, я вспомнила, что он после армии. А про Юру я уточнила, он училище имени Фрунзе кончал.

— А ты, я гляжу, не очень-то и расстроена?

— Да знаешь, я вчера ночью не спала и все думала: не может быть все так просто.

Наверное, это совсем другой человек. Оля говорила, что этот хахаль Маринкин был если не богатый, то обеспеченный, а кто из этих молодых парней обеспеченный? Надо, наверное, кого-то посолиднее искать, из начальства, что ли. Вот я вчера вдруг и вспомнила, что когда в августе в соседнем отделе секретарша в отпуск уходила, Лисицын нашу Марину взял. И недели три она у него работала и, между прочим, в одном кабинете с ним сидела.

— Ну уж ты прямо на человека с подозрениями, она и у меня в кабинете сидела:

— С вами, Сан Саныч, мы вроде бы все выяснили, между вами и Лисицыным разница довольно большая. Во-первых, он помоложе, ему еще сорока нет, для молодой девушки это очень существенно. Во-вторых, машина у него новая, хорошая, подвозил он Маринку, люди видели, а в-третьих, уж такой он интересный, что даже у меня иногда дух захватывает на него глядя.

— Ну все у тебя красавцы, и Рубцов, и этот.

Сан Саныч надулся, смотрел сердито, но Надежда сделала вид, что не замечает.

— Не скажите, Сан Саныч, это совсем другое дело. Рубцов рекламный такой красавчик, а в этом что-то такое есть, за душу берет…

— Да что вы, женщины, в нем находите?

— Вам не понять. Саша, да не смотри ты на меня волком, я еще не такая старая, чтобы интересоваться мужчинами моложе себя.

Это я нарочно его хвалю, чтобы тебя подразнить. Ладно, я пойду поразмышляю на рабочем месте, пораспрашиваю наших дам. Да, Сан Саныч, вы уж меня на работе на «вы», пожалуйста, называйте и виду не показывайте, что мы с вами близко знакомы, а то доверия мне не будет и никто ничего не расскажет.

— Виноват, больше не повторится.

Она вышла. Сан Саныч вспомнил прошедшие выходные.

«Ну и ну! Это она называет близко знакомы!»

* * *

Надежда раздумывала недолго. Во вторник она собрала документацию по небольшому заказу, где начальник соседнего отдела Сергей Петрович Лисицын числился главным конструктором, и отправилась к нему в кабинет за подписью. Зная, что человек, подписывающий документы, читает только последние строчки, она умышленно сделала в них несколько вопиющих ошибок.

— Сергей Петрович, можно? — Она открыла дверь кабинета.

Он сухо кивнул, взял бумаги, достал ручку. Подписывает, неужели не заметит, ох, эти начальники, любую лажу можно им подсунуть! Вот схемы, ну обрати внимание, лопух, ведь фамилию твою везде не правильно написала: Лисицин — через "и"!

Так, заметил, кажется, смотрит, как баран на новые ворота. Надежда набрала воздуху и затараторила:

— Ой, простите меня, Сергей Петрович, ну надо же так ошибиться, это у меня заскок какой-то, двадцать лет в институте работаю и такое вдруг! А у вас-то какой глаз!

Такую мелочь — и сразу заметили. Штампы обычно вообще никто не читает.

Так, подействовало, голову поднял, заулыбался.

— Неужели, Надежда Николаевна, вы уже двадцать лет у нас работаете?

— Да, вот как раз двадцать лет назад институт закончила, ЛЭТИ, и сразу сюда по распределению.

Он замолчал, видно, подсчитывал в уме ее годы.

— Ну, если бы вы не сказали, я бы ни за что не подумал, что двадцать лет.

— Ох, что вы, годы есть годы, а вы случайно не в ЛЭТИ учились?

— Нет, я Физмех закончил.

— Физмех? — Надежда мысленно встала в охотничью стойку. — Сергей Петрович, я зайду к вашим девочкам тут рядом и исправлю, чтобы со всем этим к себе не тащиться.

— Не беспокойтесь, Надежда Николаевна, документы можете пока, тут оставить, да не переживайте вы из-за ерунды, все бывает.

Вот, что значит, вовремя человеку польстить!

Надежда захватила свои рулоны и отправилась в соседнюю комнату. Там ей выделили стол рядом с Таней Стекловой, которая даже предложила Надежде свою помощь.

— Спасибо, а что это ты, Таня, бледная такая, не видно тебя давно, болела, что ли?

Таня как-то странно поглядела на нее и вышла из комнаты. Дамы окружили Надежду.

— Да ты что, Надежда, не знаешь ничего? Она же беременная, пятый месяц, на сохранении лежала, с понедельника только вышла, все уже знают, даже начальник отделения Владлен Иваныч.

Надежда расстроилась.

— Ой, ну надо же, а я-то после Владлена Иваныча узнаю! Так она же вроде не замужем, зачем же она?

— Здравствуйте, пожалуйста, ты как с луны свалилась! Она же с нашим Лисицыным! Он сейчас как раз с женой разводится, а потом на ней женится, уже у нее живет, они на работу вместе, с работы вместе.

— Ну и ну, как же она этакого мужика у вас под носом перехватила, а вы-то куда смотрели?

— А они по-тихому, а потом смотрим — она уже того, а у него от первой жены детей нет, вот он и решил на Татьяне жениться.

Надежда быстро закончила свои дела. подписала бумаги у Лисицына и пошла к себе, не переставая удивляться. Да, придется Лисицына исключить, две беременных на одного человека — это многовато, а то получается не Лисицын, а племенной производитель какой-то!

В среду утром у лифта сошлись трое:

Надежда, Андрей Рубцов и Лена Костикова.

Надежда подбежала последней и заметила, как отчужденно стоят эти двое и смотрят в разные стороны. Лена ей нравилась, а Рубцов — не очень, поэтому Надежда забеспокоилась. В полном молчании доехали они до пятого этажа, Рубцов пошел к себе, а дамы задержались в коридоре у раздевалки.

Вопреки своим правилам не вмешиваться в чужую жизнь, Надежда спросила у Лены:

— Что это вы с Рубцовым, поссорились?

Лена не смутилась, не покраснела, что было хорошим признаком. Она спокойно посмотрела Надежде в глаза.

— А я вообще его не люблю, еще с института.

Надежда пошла было к себе, но остановилась на полдороге.

— Как с института? Вы же в разных учились, он же из ЛИТМО!

— ЛИТМО-то ЛИТМО, да только перевелся он туда с четвертого курса. А первые три года учился он у нас в Физмехе, и были мы с ним в одной группе.

— И тогда он тебя обидел?

— Да нет, Надежда Николаевна, я там, можно сказать, вообще ни при чем Это длинная история и некрасивая, только не со мной она произошла. Неохота мне рассказывать.

— Вот, значит, как, а я думала, что он из ЛИТМО. И никому он не рассказывает, что переводился?

— Не только не рассказывает, а даже когда мы с ним здесь встретились, он специально просил меня, чтобы я никому не говорила, неудобно ему, видите ли. А мне наплевать, что ему неудобно, просто сплетничать не хочется.

Надежда понеслась к Сан Санычу, благо он уже был в кабинете.

— Послушайте, Сан Саныч, все-таки получается у нас Андрей Рубцов. Учился он в вашем Физмехе лет пять назад, а общежитие закрыли шесть лет назад. Значит, на первых курсах мог там бывать и знать про чердак.

— Постой, выходит, что он нарочно Маринку туда завел?

— Не знаю, Сан Саныч, что-то мне страшновато делается от наших предположений. Ну, завтра опять пойду все сплетни собирать, теперь уже конкретно про него одного.

* * *

На следующий день с утра у соседей слева в секторе, где работал Рубцов, раздались визг, грохот и звон посуды. Сотрудники высыпали в коридор и заглянули в открытую дверь. При виде дам, стоящих на столах, как статуи в Летнем саду, только эти были одеты и раскормлены, и начальника, бестолково тыкающего шваброй под шкаф, все все поняли: опять мышь. Мышь жила в этой комнате давно, была заслуженным опытным сотрудником, можно сказать, ветераном института. Питалась она остатками бутербродов и печеньем, которое добывала в ящиках стола, а на людях появлялась нечасто, раз в месяц, чтобы не давать забыть о себе, как кентервильское привидение. На такие глупости как мышеловки мышь просто не обращала внимания.

Доведенные женским визгом до белого каления, мужчины пошли на крайние меры: был приглашен кот. Кота отыскали в институтском дворе, где тот сшивался возле черного хода столовой, и подманили колбасой. Поскольку кот не проявил никакой особенной прыти в поимке мыши, мужчины, посовещавшись, решили запереть его в — комнате и оставить на ночь. Можно только удивляться, что среди пяти человек не нашлось ни одного котовладельца, который объяснил бы им последствия этого поступка. Естественно, что во дворе жил не домашний кастрированный пуфик, а взрослый здоровый уличный кот. Поэтому, придя утром, сотрудники обнаружили, что кот, во-первых, нагадил начальнику в тапочки, и, во-вторых, пометил свою территорию как всякий уважающий себя кот мужского пола.

Вдобавок мерзкое животное из чисто хулиганских побуждений объело все комнатные цветы, в том числе и гордость всего отдела — цветущую розовую азалию. Пока ахали и охали, кота и след простыл. Нужно было спасать положение. Загаженные тапочки выбросили и скинулись на новые.

Котом воняло изо всех углов, попрыскали духами, открыли форточки, но только выстудили комнату, ведь дело было зимой, летом мышь вообще не появлялась, наверное, выезжала на дачу. Поскольку труп мыши обнаружен не был, оставалась слабая надежда, что кот таки поймал ее и съел ночью с голодухи. Начальнику понравились новые тапочки, и все бы обошлось, но именно в этот день в институт прибыла какая-то комиссия из министерства: военпреды, заказчики — и вся эта толпа во главе с начальником отделения приперлась в сектор смотреть новый опытный образец.

Генералы и товарищи из министерства оказались воспитанными людьми и вслух ничего не сказали, только сильно морщились и чихали, зато взбешенный начальник отделения Владлен Иванович депремировал весь сектор на тридцать процентов, а начальника сектора — на пятьдесят. А хуже всего было то, что в положенное время мышь появилась как ни в чем не бывало и с тех пор приходила регулярно раз в месяц, как прежде.

И в этот раз все было, как обычно. Дамы визжали на столах, мужчины бегали, одна Лиля Зайцеваева спокойно сидела на своем месте, так как не боялась мышей. Надежда мышей боялась, но Бейсик летом у мамы на даче систематически приучал ее к виду дохлых мышей, кротов, лягушек и птиц. Поэтому, взяв себя в руки, Надежда зашла в комнату, заглянула под шкаф, объявила, что мышь давно ушла и можно слезать. Ей дамы поверили, соскочили со столов и отправились в конец коридора покурить и вообще снять стресс.

Когда все причесались и успокоились, общество обратилось к Надежде за советом, как быть с мышью. Надежда сказала, что нужно приглашать не кота, а кошку: она не метит территорию, гораздо чистоплотнее и более ответственно подходит к ловле мышей. Тут все вспомнили о кошке Галки Поднебесовой.

Дело в том, что с тех пор как Галка вышла замуж, уже три года она вела войну с кошкой свекрови. Свекровь и кошка достались Галке в нагрузку к красавцу-мужу и трехкомнатной квартире, так что, справедливости ради, надо было терпеть. Галка согласна была терпеть свекровь, но кошку ненавидела люто. Кошка отвечала ей взаимностью и одних колготок разорвала Галке несчетное множество. Кошка была полуперсидская дымчатая, красоты необыкновенной, это даже Галка признавала, но по характеру первостатейная стерва, к тому же очень капризна в еде. На просьбу дам разрешить кошке послужить общему делу, Галка злобно расхохоталась.

— Да чтобы эта дрянь мышей ловила!

Вот, слушайте, что было. В прошлом месяце свекрови дали бесплатную путевку в дом отдыха, осенью народу там немного, вот и дают ветеранам. Уж она свою киску обнимала-целовала, плакала-рыдала, но все-таки уехала. А я же не буду этой заразе отдельно готовить, что мы сами едим, то и ей даю. А она не ест, а я назло ей решила характер выдержать. В общем, свекровь приехала через десять дней, не дожила там до конца срока, потому что горячую воду отключили и она простудилась, а кошка все десять дней ничего не ела. И потом не ест, уже мне назло, третья неделя пошла. А свекровь воспалением легких болеет, лежит и мне на мозги капает: «Галя, вези к ветеринару, Галя, вези к ветеринару!». В ту субботу муж в командировке был, достала она меня, потащила я эту дрянь к ветеринару.

Ну, отсидели очередь, знаете, что у этой… — тут Галка в сердцах вставила непечатное слово, — оказалось?

— Глисты?

— Ха! Глисты! Пищевой стресс!

— Какой-какой стресс?

— Так и сказал ветеринар: «У вашей кошечки пищевой стресс, и если вы ее кормить не будете, она умрет от голода. Кормите, — говорит, — насильно, фаршем и рыбными котлетками, только не жареными, а на пару»! Нет, ну вы представляете?

— А дальше что?

— Ну, рассказала я все свекрови, и эта старая дура пошла в магазин, она уже выходит, и на всю пенсию накупила мяса и рыбы и стала вертеть ей котлеты и насильно впихивать, а эта паразитка все равно не жрет! Тут уже муж не выдержал, поскандалили они сильно. А третьего дня прихожу я с работы, свекровь в поликлинику ушла, а я как раз скумбрию копченую купила, тут у нас продавали, на углу. Пошла я в комнату переодеваться, вдруг слышу из кухни звуки какие-то. Прихожу и вижу: кошка вытащила из сумки вот такую рыбину и жрет ее с хрустом и чавканьем! Потом доела, водички попила и с тех пор все стала есть. Вот вам и пищевой стресс, а вы говорите — мышей ловить!

— Вот интересно: мужики совсем мышей не боятся.

— Да, она сегодня у Андрюши Рубцова прямо по ботинку пошла, а он хоть бы что.

— Ну, Рубцов у вас вообще молодец!

Дальше разговор принял нужное Надежде направление.

* * *

На этот раз для получения исчерпывающей информации хватило двух дней. Опять в четверг после работы они остались одни.

Надежда разложила свои записи на столе.

Он подошел сзади, обнял и поцеловал ее в шею. Она попыталась освободиться.

— Дело прежде всего.

— Да зачем все это?

— Что-то я тебя не понимаю.

Он встал, заходил по кабинету.

— Да что тут понимать-то? Сама же говорила, что все это тебе противно, совершенно не в твоем характере. Вот я и говорю: давай сейчас поедем к тебе, я ужасно соскучился, а в субботу в кино сходим.

— Кто сейчас в кино ходит?

— Ну просто так погуляем, кофе где-нибудь выпьем.

— Заманчивое предложение, но…

— Но — что?

— А как же твои сложные отношения с этой следовательшей в серьгах?

— А что, я ей все изложил, что с Мариной я никаких личных дел не имел, и все это могут подтвердить, "а обратное как раз никто подтвердить не может, и что вместе нас никто не видел, фактов у этого следователя Громовой нет, улик тем более, так что, думаю, она скоро от меня отстанет.

— А то, что наши все думают, что это ты Маринку до самоубийства довел, тебя совсем не волнует?

Он помрачнел.

— Да, это, конечно, очень неприятно.

И хоть вовсе не все так про меня думают, вот ты, например, ведь так не считаешь, все равно какая-то недоговоренность тут есть, но я попробую это пережить.

— Что-то ты сегодня очень оптимистично настроен.

— Да просто мы же все равно никаких прямых доказательств не найдем.

— А может, все-таки послушаешь, что я разузнала?

— Ну, давай так договоримся. Как только опять в тупик зайдем, так бросаем это все к чертовой бабушке и начинаем жить нормальной жизнью, а то я уже кажусь себе майором Прониным.

— Ну, слушай. Значит, лет ему, Рубцову, двадцать шесть, учился в Физмехе, потом в ЛИТМО, женат, все это ты уже знаешь. Три года отработки молодым специалистом у него скоро кончаются, он кое-кому намекал, что собирается переходить на другую работу, якобы очень денежную и престижную. Вообще прихвастнуть любит, много про себя рассказывает: и карате-то он занимался, какой-то там у него немыслимый пояс, и подводным плаванием. Общее впечатление такое, что здорово врет, но случаев припереть его к стенке как-то не представлялось. Внешне очень интересный: глаза карие, брови темные, сложен хорошо, ну ты сам видел. В отношении к женщинам: они-то им очень активно интересуются, а он вроде бы тоже не прочь, какие-то туманные предположения есть о его романах, но, видно, все: и он, и его пассии — это тщательно скрывали. Словом, в этом отношении он очень осторожен. Дальше, самое главное, он, оказывается, не ленинградец! Это совершенно случайно Полякова выяснила, он никогда никому не рассказывает ни о своей семье, ни о месте рождения. Так вот: место рождения — Пермская область, поселок Березовка! Это значит, что все годы учебы он жил в общежитии, надо полагать, в том самом. Что меня очень удивило, так это то, что для провинциала он довольно образован, речь правильная, никаких там диалектов, я эти вещи очень тонко чувствую.

— Ну, может быть, у него родители образованные интеллигентные люди.

— В селе Березовка? Маловероятно.

И потом, интеллигентностью-то как раз тут и не пахнет, да и воспитание какое-то… Конечно, с начальством, со своими сотрудниками, с девушками он разговаривает приветливо, улыбается открыто, а вот с такими, как я, дамами, скажем, средних лет, от которых ему ничего не нужно, слова сквозь зубы цедит и в глаза не смотрит. А когда я нарочно к нему подошла, ерунду какую-то спросила, он даже попытки не сделал с места привстать.

— Ну, ты уж слишком многого хочешь от современных молодых людей! — Может быть. Ну, на сегодня закончили, будем переваривать информацию.

— Надя, можно я завтра к тебе какие-нибудь вещи возьму, ну там бритву, белье, а то как-то небритым ходить…

«Караул! — пронеслось в голове у Надежды. — Он, кажется, у меня жить собирается!»

И опять они были только вдвоем и в пятницу вечером, и ночью, и в субботу. В воскресенье он проснулся от собственного чиха.

Что-то большое, пушистое и теплое мешало ему дышать. Он попытался сдвинуть кота на грудь. Надежда сонно пробормотала, не открывая глаз:

— Да выгони ты его совсем!

— Да пусть полежит, ишь как урчит!

— Это он утреннюю «Песню без слов» исполняет, как у Мендельсона. Ох, разбалуешь ты мне животное!

После завтрака Надежда заскучала. Она ничего не могла с собой поделать, глаза все время останавливались на настенных часах.

Время шло, он не уходил. Не то чтобы он ей сильно мешал, нет, напротив, он всячески помогал ей по хозяйству и даже починил бра в коридоре, не горевшее с незапамятных времен. Пока он возился в коридоре, Надежда достала какое-то шитье. Потом она попробовала втянуть его в разговор о расследовании, ей хотелось поговорить об этом спокойно, в полный голос, не скрываясь, как на работе, но он этот разговор не поддержал, шутил, рассказывал смешные случаи из своей студенческой жизни, и вообще было заметно, что уходить ему не хочется и он совершенно счастлив. Злясь на себя, Надежда склонилась над шитьем, уколола палец, еще больше разозлилась, бросила шитье. Он подошел, взял ее за подбородок и заглянул в глаза.

— Знаешь, я, может быть, и старый дурак, но не полный идиот. Почему бы тебе не объяснить мне, что с тобой происходит?

Она попыталась как-то разрядить обстановку:

— Не люблю выяснять отношения, не знаю, смогу ли объяснить.

— А ты попробуй, я пойму, у меня ведь все-таки высшее образование и аспирантура.

— Ну вот, ты сердишься.

— Я же вижу, ты хочешь, чтобы я ушел.

Почему?

— Ну, потому что, вот мы сидим здесь, хозяйством занимаемся, прямо какая-то семейная жизнь у нас получается.

— И такая жизнь тебя не устраивает.

— А неужели тебя устраивает?

— Хозяйство, конечно, не обязательно.

Но я тебе со всей ответственностью заявляю, что, кроме постели, я хочу с тобой гулять, разговаривать, пить чай и ночью просто чувствовать тебя рядом.

Надежда растерялась.

— Но ведь это же и есть семейная жизнь!

Может быть, тебе еще и пироги печь к чаю?

— А что? Я люблю пироги, особенно ватрушки. И кот твой ко мне прекрасно относится. И вообще я, кажется, в тебя влюбился.

Она обалдело посмотрела на него.

— Ну что, опять я не то сказал?

— Саша, ты пойми, это же смешно!

Сколько тебе лет?

— Сорок семь, а тебе, я знаю, сорок два, ну и что?

— Да нет, просто, раз ты влюбился, мы теперь будем ходить, держась за руки, и в метро целоваться?

— Слишком ты рассудительная.

— Да, я одинокая незабисимая рассудительная женщина с подавленными эмоциями.

— Ой, только не рассказывай мне про подавленные эмоции! Может, тебе напомнить, что ты говорила и делала вот здесь не далее как прошлой ночью?

— А что я говорила?

— Ты говорила, что я — твоя радость и счастье, что ты не представляешь, как жила без меня до сих пор и еще много приятных вещей.

— Врешь ты все, не было этого «Неужели я действительно все это говорила, а он поверил?» — в смятении подумала Надежда.

— Саша, ты представляешь себе немного, что такое одинокая женщина?

— Ты мне будешь про одиночество рассказывать!

— Нет, постой. Я думаю, ты представляешь себе, что такое одинокий мужчина, хотя вряд ли. Вы с женой много лет прожили, а один ты всего два года. Поэтому ты еще полностью всего не ощутил. А может, ты изначально, от природы, семейный человек. А я с мужем в тридцать лет развелась.

— А почему развелась-то?

— Да так, характерами не сошлись, да свекровь там еще, в общем, я не жалела, что мы разошлись. Какой-то он был.., ну, не важно теперь.

— А почему ты снова замуж не вышла?

— И куда бы я мужа привела? В эту квартиру однокомнатную? Чтобы девочка чужая тут перед глазами маячила, любви, внимания требовала, а он бы на нее смотрел и вспоминал, что он своих детей бросил?

Нет, я сразу решила: это не для меня. Ну и вот, представляешь себе женщину, молодую, и одну. Я сейчас даже не про себя говорю, а вообще Мужчины, конечно, внимание ей оказывают, наконец, выберет она хоть женатого, но зато по любви и все ему готова отдать. А он не берет, и не потому что ему это не нужно, а потому, что у него это все уже есть: и забота, и любовь, и домашний очаг, и дети. А что он ей говорит, что у него жена такая-сякая и его не понимает, так это все вранье. А дальше срывы, неврозы, ущербной она себя чувствует, все ее жалеют — грустная картина. Нет уж, это тоже не для меня.

Долго я думала, как мне от этого спастись.

И вот постепенно воспитала в себе внутреннюю независимость, стараюсь почаще размышлять на отвлеченные темы, друзья у меня, подруги, Алена, так и живу, обиженной себя не чувствую.

— Ни за что не поверю, что у тебя все эти годы никого не было.

— А я этого и не утверждаю, это же совсем другое дело. Все было без проблем, к общему удовольствию, никто никому ничего не должен.

— Понятно. Значит, жила себе спокойно, как хотела, независимая женщина, а тут является какой-то тип, устраивается к ней чуть ли не жить в квартиру, разговорами замучил, стихи читает по ночам, а она хочет по ночам спать и принимать его раз в неделю на два-три часа, чтобы без проблем. Так?

Она хотела сказать, что не так, что он ей очень нравится, что ей с ним хорошо, и собеседник он замечательный, и стихи она любит, но почему-то промолчала.

Он вышел в прихожую.

— Саша, не уходи так, не надо!

— Да ладно, все в порядке, я пойду.

Когда за ним захлопнулась дверь, Надежда расстроенно опустилась на стул в прихожей. Бейсик умывался на диване и посмотрел на нее из-под лапы с укором:

"Вот, обидела хорошего человека, он такой был приличный, никогда по носу не щелкал, как этот противный Аленин Борька.

И порцию мне в мисочку клал в два раза больше, чем ты, и еще за столом прикармливал. И колготок он не носил, можно было за ноги его хватать, сколько хочешь, и веником никогда не дрался, а от тебя вообще одни неприятности".

— Ox, Бейсик, мне и так несладко, хоть ты не ворчи.

* * *

В понедельник Надежда пришла на работу пораньше, дел действительно накопилось множество. До обеда она прилежно работала, не отвлекаясь на пустые разговоры.

Сан Саныч куда-то ходил, с кем-то разбирался в кабинете, Надежде кивнул сухо и весь день ее избегал.

«Как маленький», — подумала она.

Ближе к вечеру Надежда решила все-таки еще раз поразмыслить. Она перебрала в памяти все события предыдущих трех недель и вспомнила, что когда они обсуждали эту историю, то ставили перед собой два вопроса: когда и где Марина могла встречаться с Рубцовым, именно с ним, теперь это можно было сказать точно. Так вот, теперь настало время искать ответ на вопрос: где?

Марина была девушка молодая, и подруг у нее с пустой квартирой быть не могло, а вот у Рубцова, может быть, кто-нибудь и был, мужики вечно друг друга выручают.

Надежда еще раз просмотрела свои записи о Рубцове. Так, родился не в Ленинграде, стало быть, школьных друзей у него здесь нет, а есть только институтские и кто-нибудь с работы. Хотя с работы он вроде бы ни с кем близко не сошелся, не любят его почему-то мужики. А к случайному человеку с такой просьбой не пойдешь, протрепаться может. Постой, постой, они ведь из института по распределению не по одному приходят. Надо выяснить, нет ли кого у нас в институте, кто с ним в ЛИТМО в одной группе учился. Так ему очень удобно было бы: взял ключи, отдал ключи, и все не выходя с работы.

Надежда пошла в совет молодых специалистов и быстренько выяснила, что Андрей Рубцов пришел в институт по распределению в составе группы из восьми человек, из этих восьми человек трое, в том числе и Рубцов, учились в одной группе. А из этих троих, кроме Рубцова в институте сейчас работает только Володя Тихонов, потому что их однокурсница Семенова Маша в данный момент находится в декретном отпуске.

Надежда записала служебный телефон и номер сектора Володи Тихонова и отправилась восвояси. Придя на рабочее место, она посмотрела на список телефонов, приколотый у нее над столом, и увидела, что телефон Володи ей очень хорошо знаком.

В этом же секторе работала Элка. Элка была когда-то однокурсницей Надежды, в институте они не дружили, да и здесь на работе тоже, но иногда останавливались поболтать. Элка была какой-то заполошной, не ходила, а бегала, двоих сыновей своих вечно воспитывала, свекровь критиковала, а мужа слегка презирала, хотя Надежда не понимала за что: симпатичный мужчина, и характер покладистый, раз Элку столько лет терпит. Впрочем, иногда ей казалось, что Элка на самом деле и мужем, и всей жизнью своей очень довольна, а выступает так, по вредности характера.

Во вторник Надежда перехватила Элку в коридоре, вернее, Элка сама на нее налетела.

— Ой, Надя, привет, давно не виделись, как у вас там, известно что-нибудь о той бедной девочке?

Со времени гибели Марины все сотрудники их сектора стали очень популярны. Надежда отговорилась пустяком и перевела разговор на прошедшие праздники, они ведь с Элкой с тех самых пор Не виделись. Элка мгновенно оживилась.

— Ой, мы так отметили, до сих пор вспоминаем. Полночи гуляли, Барсуков напился, ко мне приставал.

— Да что ты? — очень неискренне изумилась Надежда.

Но Элка слушала только себя. Барсуков был начальником их сектора и тайной Элкиной любовью уже лет двадцать. Несмотря на такой долгий срок, Элкины чувства не ослабевали, и Барсукову приходилось нелегко.

— А домой мы поехали на такси, он меня провожал, а мой Славка меня у метро встречал до полвторого, пока его милиционер не выгнал А потом он к парадной подходит, а тут мы подъезжаем. Скандал он мне дома устроил жуткий!

— Смотри, Эльвира, пробросаешься таким мужем! А у кого вы были-то?

— Так у Володи же Тихонова.

— Это кто такой?

— А ты не знаешь? Уже третий год у нас работает, молодой специалист, скромный такой мальчик. К нему еще этот ваш ходит, из вашего отдела, красавец такой.

— Рубцов?

— Ну да, он.

— Они что, дружат?

— Да не знаю, последнее время он часто заходит, только после праздников я его не видела.

— А далеко этот Володя живет?

— Да нет, тут через мост, там такие пятиэтажки. У него мама в прошлом году умерла, так двухкомнатная квартира свободна. Он, конечно, не очень-то приглашал, но мы шестого-то разохотились и так на него насели! Правда, квартира, я тебе скажу, в ужасном состоянии. Мебели почти никакой, одни книги на полках. Дверь кое-как запирается, на один замок, и щель вот такая, с палец. У соседей пришлось и стулья занимать, и посуду. Но погуляли здорово, только в час ночи разошлись, а ребята у него и ночевать остались.

В конце коридора показался Барсуков и пошел в другую сторону.

— Олег Иваныч! — понеслась за ним Элка, не попрощавшись.

Тот сделал вид, что не слышит, и ускорил шаг. Надежда усмехнулась. Бедный Барсуков!

Усевшись за свой стол. Надежда увидела, что Сан Саныч в кабинете беседует с Леночкой Костиковой. Они сидели рядышком, рассматривали какие-то бумаги, принесенные Леночкой, при этом Леночка что-то мило щебетала, а он глядел на нее ласково, улыбался и даже положил руку на спинку ее стула! Ощутив болезненный укол где-то в области сердца, Надежда решила, что пора принимать меры. Она вспомнила старый испытанный прием, который всегда помогал ей в трудную минуту: посмотреть на себя со стороны. Она посмотрела и увидела, как серьезная и, в общем-то, неглупая женщина не первой молодости краснеет, вздрагивает, посматривает исподтишка, ловит его взгляд и готова почти убить бедную Леночку Костикову только за то, что он посмотрел на нее ласково. Очень хорошо, ну просто замечательно! Не хватало еще, чтобы кто-нибудь заметил. Позор какой!

Надежда решительно передвинула стул так, чтобы сидеть спиной к кабинету, и задумалась. Она снова и снова вспоминала все детали, все мелкие события день за днем после гибели Марины. Что-то такое беспокоило ее в болтовне Элки, мелочь какая-то, что же это было? Так, праздники, пьянка, Барсуков этот несчастный, квартира пустая, замок.., о Господи, ключ! Конечно же, ключ!

Элка сказала, один старый замок на двери и щель, значит, вполне может быть французский замок. Надежда сорвалась с места и стала лихорадочно рыться в ящике у Марины, вот он, ключ. И как она сразу не догадалась, идиотка несчастная? А почему замок старый, а ключ новый? Да потому что это совсем другой ключ, не Володин. Значит, Рубцов взял у него ключ и заказал для себя новый, чтобы был на всякий случай. Заказать-то он заказал, а Володе не сказал, ходил к нему, брал ключ для виду, все равно ведь надо было договариваться, чтобы Володя домой не возвращался раньше положенного срока. А почему ключ у Марины был? Потому что она первая приходила, спокойно дверь своим ключом открывала и ждала Рубцова. Скрывать ей нечего, бояться некого, увидит кто из соседей — ей наплевать. А он, Рубцов, потом уже тихо, дождавшись, когда на лестнице никого не будет, быстренько проскочит, и все. А в ящике она ключ оставила, потому что в тот день, шестого ноября перед праздниками, к Володе неожиданно сотрудники нагрянули, и встречаться у него было нельзя. А ей с Рубцовым встретиться надо было обязательно, потому что дальше четыре дня праздников, а потом ей надо было срочно решать, что же делать: оставлять ребенка или нет, а тянуть никак нельзя было, все сроки прошли бы. И вот, значит, в результате этого решающего разговора, Марина, вернее ее труп, очутился во дворе заброшенного общежития.

Что же теперь делать? Надо с Володей Тихоновым поговорить. Что это, рабочий день уже кончился? Ну да, все домой собираются. Теперь все до завтра откладывается.

Меньше надо было о ерунде всякой думать, тогда бы раньше обо всем догадалась. Все-таки от любви люди глупеют!

И во вторник вечером он тоже не позвонил. Надежда с ненавистью смотрела на телефон, Бейсик глядел косо, и видно было, что Надежду он не одобряет и всей душой сочувствует Сан Санычу.

«Предатель», — подумала Надежда.

В среду с утра Надежда направилась к Элке. Они спрятались у Элки в уголке, попили кофейку, и Надежда попросила познакомить ее с Володей Тихоновым.

— Понимаешь, — вдохновенно врала Надежда, — у меня приятельница жила себе с сыном, мальчику пятнадцать лет уже, вот в такой однокомнатной квартире, как моя.

И вдруг ей подворачивается подходящий мужчина, подполковник в отставке. Очень приличный человек, только жить ему негде, он квартиру оставил той жене и детям. Как быть? Ну пока мальчика на кухню выселили, но это же тоже не дело! Парень обижается, отношения у них испортились. А у подполковника деньги есть, он и говорит: давай квартиру менять на двухкомнатную, сыну отдельная комната будет, а мы с тобой сразу поженимся.

— Конечно, — закивала Элка, — раз уж он свои большие деньги вложит, то жениться надо, а то у него на эту квартиру и прав никаких не будет.

— Вот она стала срочно обмен искать, а то ведь, сама понимаешь, на подполковника-то желающие всегда найдутся и с квартирами, и без детей. А я и думаю: может, ваш Володя согласится на обмен? Деньги они дадут приличные, квартира у приятельницы в хорошем состоянии, я как раз недавно была.

— А подполковник интересный?

— Да я его один раз всего видела и то мельком. Она его, пока не поженились, подругам не показывает, боится, что уведут.

Так, на первый взгляд, симпатичный, солидный такой мужчина.

— Вот и тебе бы, Надя, кого-нибудь надо найти подходящего. Алена уже замужем, а ты все одна да одна.

Надежда строго на нее посмотрела.

— Эльвира, не уходи от темы. Вон Володя как раз в коридор выходит. Пошли!

От Элкиного бурного натиска в коридоре Володя несколько оторопел. Элку понесло. Она тараторила, не переставая, уже дошла до подполковника, и тут Надежде удалось вмешаться.

— Эльвира Александровна, спасибо вам большое, мы поговорим с Володей наедине.

Она твердо встретила Элкин обиженный взгляд, взяла Володю под руку и увела по коридору. Они присели на подоконник. Надежда молчала, собираясь с мыслями. Володя послушно ждал.

— Извините меня, Володя, речь пойдет не об обмене. Это был просто предлог для Эльвиры Александровны, чтобы она нас познакомила.

— А зачем вам со мной знакомиться?

— Я должна с вами очень серьезно поговорить. Поэтому я попросила Эльвиру Александровну вам меня представить. Конечно, это немного старомодно, но я хочу, чтобы вы знали, что я не какая-то ненормальная тетка с улицы (тут Володя слегка покраснел), а старший инженер, работаю в институте уже двадцать лет, а Эльвира меня знает и того больше, ведь мы с ней учились в институте. Поэтому она может засвидетельствовать, что я женщина серьезная и молодыми людьми сейчас уже интересуюсь исключительно по делу.

Володя хмыкнул. Понятно, Элка-то все может подтвердить, да сама-то она взбалмошная, вечно бегает за своим Барсуковым и, конечно, не вызывает доверия у такого серьезного молодого человека, как Володя Тихонов. Ладно, все равно рискнем.

— Так вот, Володя, я хотела с вами поговорить о вашем однокурснике Андрее Рубцове.

Володя напрягся.

— А в чем дело-то?

— Вы ведь с ним дружите?

— Ну, учились вместе, а теперь здесь в институте встречаемся изредка.

— А я работаю с ним в одном отделе.

Понимаете, это очень важно. Но я бы не хотела сложный разговор начинать здесь, на работе. Не считайте меня назойливой, но я вас очень прошу, разрешите мне сегодня вечером прийти к вам домой ненадолго.

Обещаю, что лично вам не будет никаких .неприятностей от этого разговора. Я приду одна, так что не волнуйтесь.

Он улыбнулся.

— Я не волнуюсь и не боюсь, у меня красть нечего, вам небось Эльвира Александровна рассказывала.

— Так значит, вы когда дома будете?

— К шести буду, мне тут близко.

— Так я в полседьмого к вам подойду.

Записав адрес, Надежда поскорее ретировалась, пока Володя не передумал.

Вечером Надежда в полной темноте долго блуждала между одинаковыми пятиэтажками, хотела спросить, но не решилась, стала искать сама, поскользнулась на скользкой тропинке, ушибла коленку, но колготки не порвались, к счастью, а то хороша бы она была: первый раз к человеку по делу, да еще с дырой. Володя и так уже на нее с недоверием посматривал. Проблуждав еще немного «в трех соснах». Надежда наконец нашла нужный подъезд. Так, третий этаж, вот его квартира. Дверь старенькая, замок действительно французский, хотя непонятно, зачем вообще замок, такую дверь даже она, Надежда, плечом вышибить сможет, ох, рискует парень! Надежда огляделась. Глазков ни у кого из соседей на дверях не было, это хорошо, а то еще милицию вызовут. Она достала из кармана пальто Маринкин ключ, осторожно вставила его в замок, ключ повернулся мягко, и дверь отворилась с легким скрипом. Надежда быстро вошла в квартиру и встретила изумленный Володин взгляд.

— Вы… Вы как это?

Надежда захлопнула дверь, повесила пальто на вешалку, нашла тапочки — он все молчал и стоял столбом. Она прошла в комнату, давая Володе время опомниться. Ну вот, вроде пришел в себя, смотрит сердито.

— Откуда у вас ключ от моей квартиры?

— Сейчас все объясню. Я работаю в том же секторе, где работала Марина Киселева, которую нашли убитой в заброшенном доме. Вы что-нибудь знаете об этом?

— Да, я слышал, говорили об этом, и некролог висел.

— Так вот, я вам говорю абсолютно серьезно, что именно этот ключ я нашла в ящике стола Марины Киселевой, когда разбирала вещи после ее смерти.

Он разозлился.

— Да что вы мне тут вкручиваете? Почему, интересно, я должен вам верить?

Надежда решила сменить тон, следовало быть с ним помягче.

— Володя, мы ведь с вами не в милиции.

Это там доказательства, протоколы, допросы. А у нас с вами ведь просто разговор. Вот вы на меня смотрите и готовитесь сказать: пошла вон из моей квартиры. А я ведь не просто так к вам пришла. Неужели вам неинтересно узнать, как я на вас вышла? Ключ-то ведь сразу подошел, видно, не один раз этим ключом вашу дверь открывали.

— Так что, вы на меня думаете, что я ее…

— Давайте, Володя, ради эксперимента предположим, что оба мы с вами порядочные люди. Я буду считать, что вы не имеете отношения к смерти Марины, а я это и так знаю, а вы поверите в то, что я вам буду рассказывать. Ну, будете слушать?

— Хорошо.

— Итак, когда узнали мы, что Марина погибла, кто-то из наших дам слух пустил, что это она из-за скандала с начальником с крыши бросилась. Да и милиция сначала вроде к этой версии склонялась. А я ее видела перед уходом с работы, она явно на свидание собиралась. А вы бы поверили, что девушка после свидания в предпраздничный вечер вдруг вспомнит про утреннюю ссору с начальником и бросится с седьмого этажа?

— С трудом, А только я не пойму, у вас-то в этом деле какой интерес?

— Помочь хорошему человеку честное имя себе вернуть, такое объяснение вас устраивает? Так вот, потом милиция узнала, что Марина беременна была, шесть недель.

Короче, решила я вычислить человека, который к этому делу причастен. Подробностями не буду вас перегружать, вы уж поверьте мне на слово, получилось у меня несколько человек подозреваемых и Рубцов — один из них. А когда я узнала, что дом, где Марина погибла, — это бывшее общежитие студентов Физмеха, так у меня сомнений не осталось, что это он. А вы знали, что Рубцов к вам в институт перевелся из Физмеха, что на первых трех курсах он там учился?

— Да, я знаю.

— А в это старое общежитие есть вход из соседнего дома, с чердака через крышу. Сейчас дом отгорожен забором, туда не попасть, а через соседний дом — очень легко. И все студенты Физмеха об этом очень хорошо знали.

А Андрей ведь иногородний, так что он в этом общежитии жил три года. Это все довольно легко проверить, я не сама это придумала.

— Просто не знаю, что и думать!

— Скажите, Володя, только честно, вы давали ключ от квартиры Рубцову?

— Да, и только ему. Но мои два ключа на месте. А откуда у вас ключ взялся, вернее, у нее откуда?

— А почему вы думаете, что они не могли новый ключ заказать, чтобы всегда под рукой был?

— Могли, конечно. Он мне с самого начала предлагал заказать новый ключ, но я был против, получилось бы, вроде как я не хозяин в своей квартире.

— А вы его, Рубцова, не спрашивали никогда, что за девушку он сюда водит? Или он говорил, что разных?

— Я спрашивал, да он просто отшучивался. Я думал, у него та, которая в медпункте работает. А по-вашему выходит, что он эту Марину сюда приводил.

Володя вдруг заволновался.

— Как же это получается? Ключ мой у нее нашли, соседи могли ее здесь видеть, а в том, что я ему ключ давал, только мое слово против его. А если он от всего отопрется? На меня все повесят?

«Нечего было ключи от своей квартиры давать всяким проходимцам», — подумала Надежда, а вслух сказала:

— Не волнуйтесь, Володя, у вас ведь сотрудники шестого праздник отмечали, и вы с пяти часов до самого утра никуда не отлучались. Значит, у вас алиби, и двенадцать человек его могут подтвердить. А они ведь собирались шестого у вас встречаться, верно?

— Да, собирались, и Андрей даже рассердился на меня, как будто я виноват, что мои с работы ко мне намылились. А что же мне-то теперь делать? Я ведь должен выяснить, что же все-таки случилось, ведь не может быть, что он ее убил, зачем ему?

— Не знаю, не знаю, он ведь ваш приятель, вы должны его лучше знать, — Да мы в институте не дружили, это он последний год ко мне зачастил.

— Когда у вас мама умерла и квартира стала свободна?

Володя опустил голову.

— Я сейчас и сам об этом подумал.

Он подошел к письменному столу, порылся в ящике.

— Вот, смотрите.

На ладони у него лежала серебряная сережка со сломанной дужкой.

— Я, когда после праздников уборку делал, это под диваном нашел. Я думал, из наших дам потерял кто-нибудь после вечеринки. На работу носил, никто не признался.

Надежда вспомнила.

— Это Маринина серьга, она ее здесь потеряла. Ну что ж, мы с вами обо всем поговорили, уже поздно, мне пора уходить.

Володя, я вас очень прошу сейчас успокоиться и не делать никаких необдуманных шагов.

— Я все-таки должен с ним поговорить.

— Володя, я боюсь, вы недооцениваете всю серьезность ситуации. Этот разговор может быть для вас опасным.

— Но ведь вы же не знаете точно, что там в общежитии произошло?

— Тем более, вы должны дать мне слово, что перед разговором посоветуетесь со мной, хотя я считаю, что не нужно вам сейчас с ним ни о чем говорить.

— Что ж, так и оставить все как есть?!

Ведь получается, что я в этом по уши замешан!

— Надо подумать. Так даете слово?

— Ну хорошо.

Домой Надежда добралась в одиннадцатом часу. Бейсик встретил ее в прихожей и одним мявом выразил все, что он думает о хозяйках, которые бросают своих котов на целый день, одиноких и некормленых, которые третий день — подумать только! — третий день забывают купить рыбу и подсовывают бедному животному вчерашнюю овсяную кашу без молока с нарезанной сарделькой, как будто не знают, что сардельки с третьего мясокомбината нельзя есть не только котам, но и людям, это по телевизору передавали; а рыжие коты — это особенно нежные и болезненные создания!

— Ну это ты брось, нежное создание, я ем сардельки, и ты будешь как миленький.

Видя, что Надежда в агрессивном настроении, Бейсик предпочел не связываться. В одиннадцать зазвонил телефон. С радостной мыслью, что это наконец-то Сан Саныч решил мириться, она схватила трубку, но это оказался Володя.

— Надежда Николаевна, я все-таки не выдержал и позвонил ему.

— Володя, зачем вы это сделали?

— Не беспокойтесь, я позвонил по совершенно постороннему поводу, чтобы он мне завтра журнал вернул библиотечный, он у него дома был. Он сказал, что зайдет ко мне завтра утром после одиннадцати.

— Тогда я к вам утречком забегу часов в девять, посоветуемся, как быть. На всякий случай говорите с ним в таком месте, чтобы вас люди видели.

— По-моему, вы преувеличиваете.

— Ну хорошо бы, я была не права.

— Спокойной ночи, Надежда Николаевна.

— До завтра.

* * *

Он вышел из дома, шел снег. Сколько времени он может отсутствовать, чтобы никто не заподозрил неладное? Часа два, не больше. Значит, надо торопиться. Он ускорил шаги. Вряд ли еще ходят какие-то трамваи, слишком поздно. Машину брать, частника или такси — опасно, могут узнать.

Сейчас быстро пешком через мост, а там дворами. Он все-таки здорово нервничал, хоть и обдумал все заранее. Мост кончился, теперь направо, тьфу, скользко, вот этот дом. Он обошел дом, нашел три окна на третьем этаже. Нигде нет света, даже настольной лампы. А то этот придурок, червь книжный, сидит до полночи, дзен-буддизм какой-то изучает. Совсем рехнулся! Он проскользнул в дверь парадной тихо-тихо, дверь даже не скрипнула, надвинул капюшон на лицо, вдруг еще по лестнице кто-нибудь попрется. На площадке третьего этажа лампочка не горела, это его обрадовало.

Он достал из кармана ключ, хорошо, что заказал тогда два, ключ вошел легко. Когда он приоткрыл дверь, ни единого луча света не проникало из комнаты, значит, тот спал.

Он надел тонкие тряпичные перчатки — такие им выдавали, когда сотрудников посылали на овощебазу, — вот когда пригодились.

Володя Тихонов никогда ничего не выбрасывал, он сохранял старые школьные тетради, письма, открытки, совершенно незначащие записки. Ему казалось, что чем больше у него накопилось таких бумаг, тем больше доказательств того, что он жил и продолжает жить до сих пор. Сейчас ему практически никто не звонил, не писал; его жизнь практически никому не была нужна и не интересна, а вот в шестом классе учительница Мария Степановна читала его сочинение и написала на полях «Очень хорошо». Или — вот записка мамина: «Володя, обедай без меня. Суп в холодильнике». Он был кому-то нужен. Его жизнь кого-то интересовала. Разве можно выбрасывать такие бесценные свидетельства?

Володя сложил тетради и письма в ящик стола, согрел чайник. Есть не хотелось. Он выпил пустого чая и лег. Сон не шел. Он думал о том, как легко обмануть его жалкой крохой внимания. Андрей… Ему показалось, что кто-то искренне заинтересовался его судьбой, кому-то есть до него дело. На самом деле его просто использовали, нагло использовали… Да еще кто — убийца! Володе не хотелось верить в это, но факты говорили сами за себя.

Усталость брала свое, дремота накатывала волнами прибоя. Сквозь сон ему послышался какой-то скрип в коридоре, чуть слышный шорох. Сознание скользило на грани яви и сна, и непонятные звуки вписались в канву зарождающегося сновидения. Вдруг какая-то тяжелая душная тьма навалилась на него. Володя пытался вдохнуть, крикнуть, позвать на помощь — безуспешно. Воздуха не было. Легкие разрывались от боли. Из всех мыслей и желаний осталось одно: воздуха! воздуха! В нем не осталось ни одной человеческой мысли, только животное бессознательное желание жить, дышать. Последнее желание.

Убийца еще несколько секунд подержал подушку. Володины руки перестали судорожно бить по одеялу. Убийца подхватил тело под мышки и потащил в ванную. Ванна в ржавых потеках и облупившаяся краска на стенах вызвали у него гримасу омерзения.

Он торопливо раздел труп, перевалил его через край ванны, открыл краны. Принес из комнаты тапочки, поставил их в подходящее место. Снова вернулся в комнату, поправил постель, устранив следы борьбы и агонии.

Надо было снова зайти в ванную, убедиться, что там.., порядок, полный порядок, но он не смог заставить себя сделать это. Он остановился у входной двери, осмотрелся, снял тряпочные перчатки, надел кожаные, порадовавшись, что в свое время не поленился смазать замок, выглянул на площадку и побежал вниз, захлопнув дверь. Теперь быстрее, быстрее отсюда. У него было еще одно дело и всего один час. Идти пришлось пешком. Переходя мост, он выбросил в Неву пакет с ключом и перчатками.

Надежда плохо спала эту ночь, ворочалась, что-то давило грудь, под утро приснилась Алена, бледная, худая, в каком-то балахоне. Решив вечером позвонить дочери, она помчалась на работу. Бросив сумку, причесавшись, разбросав по столу бумаги в живописном беспорядке, она собралась к Володе.

Надежда открыла дверь Володиного сектора, и первой, кого она увидела, была заплаканная Элка.

— Ох, Надя, ты представляешь, какое несчастье!

— Что? — спросила Надежда, еле шевеля помертвевшими губами.

— Володя-то Тихонов умер.

— Умер?

— Утонул в ванне. Поздно было, он, видимо, заснул, ну и захлебнулся. Только что соседка его звонила.

Надежда почувствовала, что пол уходит у нее из-под ног. Она пошатнулась, ухватившись рукой за приборную стойку.

— Надь, ты чего? Ты так расстроилась?

Вы же едва знакомы были, — теребила ее испуганная Элка.

— Это от неожиданности. Как же все случилось?

— Соседка снизу в пять утра пошла в туалет, смотрит — вода с потолка в ванной капает. Пока мужа разбудила, пока они оделись, побежали наверх — не открывает он.

Тут люди со всей площадки собрались, топором дверь взломали, а он в ванне лежит уже давно мертвый, холодный весь.

Элка всхлипнула.

— Вот, потому что один жил, жениться не хотел. Мы уж ему тут одну такую подыскали, так он от нее прямо бегал.

— Я пойду, — пробормотала Надежда.

Не помня себя, она поднялась в лифте на свой, пятый, этаж, не замечая недоуменных взглядов сотрудников, прошла прямо в кабинет, где, к счастью, Сан Саныч был один. Увидев ее лицо, он вскочил, опрокинув стул.

— Что случилось? Тебе плохо?

Чувствуя, что если сейчас раскрыть рот, она закричит, зарыдает, она ответила одними губами:

— Домой!

— Может быть, врача?

Надежде хотелось выть и кататься по полу. С ужасом ощущая, как в ней растет что-то жуткое, черное, она взмолилась:

— Саша, помоги мне!

Он все понял. Не тратя времени на разговоры, он вывел ее из кабинета к рабочему месту: «Собирайся!»; вернулся, аккуратно убрал все бумаги в стол, оделся сам в кабинете, вышел, оглядел присутствующих спокойным взглядом темных глаз и сказал не терпящим возражений тоном:

— Надежде Николаевне плохо. Врача не надо, лекарство она приняла, я сам отвезу ее домой и вернусь.

Затем он взял за руку Надежду, которая в это время с грехом пополам смогла застегнуть сапоги, вывел в коридор к раздевалке, сам надел на нее пальто и запихнул в лифт. В проходной он быстро договорился с вахтершей, которая, увидев Надеждино лицо, не очень возражала выпустить их в неурочное время, на улице поймал частника и усадил Надежду в машину. Пока ехали, Надежду начала бить крупная дрожь. Закусив перчатку, она молила Бога, чтобы скорее, скорее, скорее. Наконец, доехали. Он сам открыл дверь. Надежда машинально сняла пальто, прошла в комнату, рухнула на диван и зарыдала.

Через некоторое время она несколько пришла в себя. Он сидел рядом, молча прижимая ее голову к своей груди и укачивал ее, как ребенка. Надежда вытерла лицо о диванную подушку, не сознавая, что делает.

Он пошевелился.

— Надя, ну что же случилось?

— Он его убил, Господи, он его убил!

— Да кто? Кого?

— Рубцов, он убил Володю! И я во всем виновата!

— Да что такое, расскажи толком!

Он сходил на кухню, принес ей воды.

Всхлипывая, стуча зубами о чашку, она рассказала ему, как нашла Володю, догадалась про ключ, как убедилась, что именно Рубцов встречался у Володи с Мариной.

— Он сначала мне верить не хотел, я его убеждала долго, потом он поверил, когда про общежитие узнал. И все рвался с Рубцовым поговорить, а я его удерживала. А потом он мне вечером позвонил и сказал, что с Рубцовым товорил-таки, но о пустяках. И наверное, тот все-таки что-то заподозрил, догадался по его тону и ночью его убил. И ведь это я, я его подставила, он ведь мне поверил.

Ох, Саша, что я наделала!

Она уткнулась ему в грудь и заревела в голос. Некоторое время он сидел молча, потом попытался ее отвлечь:

— Послушай, но; может быть, действительно это несчастный случай. Ну поздно ночью расслабился человек, заснул, а проверить его было некому, он и захлебнулся.

Она резко отстранилась, и закричала на него:

— Ты веришь в такие совпадения? Рубцов, которого мы подозреваем в убийстве, узнает, что Володя Тихонов, единственный человек, который может каким-то образом связать его с Мариной, начинает о чем-то догадываться. Ведь Володя притворяться не умел, тот сразу по голосу его понял, что что-то не так! И в ту же ночь Володя тонет в ванне! Да если на то пошло, какой ненормальный в наше время будет в ванне лежать, в этакой-то грязи. В душе помоемся наскоро, и все. У нас одна из дома помылась в ванне, месяц прошел — что-то у нее там не то. Пошла к врачу — стафилококк нашли.

Она в слезы, а врач говорит: радуйтесь, что не бледную спирохету! Из нашего, говорит, водопровода что хочешь получить можно, любую заразу. Тем более, если бы ты эту ванну видел у Володи в квартире, да там не то что мыться, там тряпку половую полоскать, и то противно! Ты что улыбаешься?

— Слава Богу, начала рассуждать, значит, еще в здравом уме находишься, а то я уж испугался, что так и будешь рыдать.

Он вдруг нахмурился:

— Постой, постой! Так ты что, у Володи в квартире была, раз ванну видела? Когда же ты успела?

— Вчера вечером, а что?

— А тебя кто-нибудь видел из соседей?

— Нет, никто не видел, я на лестнице никого не встретила и дверь своим ключом открыла, чтобы проверить.

— Так, выходит, ты его последняя вечером видела?

— Ну наверное. Но ведь он мне звонил в одиннадцать часов.

— А как ты это сможешь доказать?

— Ой, Саша, неужели можно подумать, что я его в ванне…

— Ну знаешь, если ко мне та следовательша прицепилась из-за Маринки, а я там вообще ни сном ни духом… И потом, люди же видели, ты с ним на работе общалась, как ты это объяснишь?

Она рассказала ему про Элку, подругу и обмен. Он покачал головой.

— Не очень-то убедительно. Ну приведешь в свидетели подругу и подполковника.

— Да нет никакого подполковника! Я все наврала для пользы дела.

— Очень большая польза получилась!

Ох, Надежда, ты ведь разумная женщина, как же ты так легкомысленно поступила.

Она хотела ему сказать, что это из-за их ссоры она была не в себе, плохо соображала, но вспомнила о Володе, и опять слезы защипали глаза. Он сделал попытку встать.

Она обняла его, не открывая глаз.

— Саша, не уходи!

— Милая, мне ведь на работу надо.

— Ах да, работа. Как же я завтра там появлюсь?

— А ты не ходи завтра на работу, потом выходные, а там что-нибудь придумаем. Я вечером вернусь, ты поспи пока.

— Какой тут сон. Я что-нибудь приготовлю, отвлекусь хоть. Ой, Саша, ну нет мне прощения!

— Ну ладно, ладно, — он заторопился, — выпей чего-нибудь, валерианки, что ли.

— Саша, а как же ты на работу пойдешь, у тебя вся рубашка в моей туши!

— Ничего, застегнусь. Ну все, пошел, жди вечером.

Проводя его. Надежда взглянула на себя в зеркало и решила, что будь она на месте Сан Саныча, она бы ни за что не вернулась к этакому чучелу. Она умылась, расчесала волосы, переоделась, немного убрала в комнате, хотела постирать, но страшно было долго оставаться в ванной. Бейсик весь день сидел на подоконнике и пытался ловить лапой снежинки за окном. На Надеждины сетования и жалобы на судьбу он не обращал внимания.

К приходу Сан Саныча квартира была относительно чиста, ужин приготовлен и кот накормлен, чтобы не путался под ногами. Он пришел поздно, она уже почти перестала ждать. Был чисто выбрит, в свежей рубашке, значит, заезжал домой. Принес целую коробку пирожных, сказал, что сладкое помогает при стрессе. На работе было все спокойно, правда, Пелагея пыталась приступить к нему с расспросами, но он так на нее посмотрел, что она отвязалась, а Полякова теперь его боится и сидит смирно.

После того как он как следует поприветствовал Бейсика, они сели ужинать. Надежде кусок не лез в горло, но, чтобы он не обиделся, она съела эклер, а потом, за разговором, еще и «корзиночку». Может быть, помогло сладкое, а может — его присутствие, но она теперь могла спокойно говорить о том, что произошло.

— Знаешь, Саша, вот теперь я точно уверена, что с Мариной это никакая не случайность, это он ее совершенно обдуманно завел на этот чердак и столкнул. Я раньше боялась так думать, а теперь после смерти Володи точно знаю.

— И что теперь делать?

— Да ничего мы не можем сделать. Доказательств у меня никаких. Ключ я оставила у Володи, да если бы и не оставила, ну, лежит у Марины в столе какой-то ключ, да стол пустой стоит почти месяц, а в этот ящик к Маринке все уже давно лазают за карандашами да за резинками, кто угодно мог положить ключ и взять его оттуда.

Серьга Маринина у него в квартире нашлась, так тоже не доказательство. Приносил он ее своим теткам, а теперь мне отдал.

Да если бы сережка-то была уникальная, а то — дешевенькое прибалтийское серебро.

Наши тетки раньше в Прибалтику часто ездили, всем навезли таких.

— А тебе, Надя, делать теперь не только ничего не надо, но и нельзя ни в коем случае. Вдруг тебя там, у Володи, кто-то видел?

Могут быть большие неприятности. Так что, Надежда, я тебя серьезно предупреждаю: сиди тихо и не делай глупостей.

— Я понимаю, только совесть меня очень мучает — Относительно совести можешь быть спокойна: он бы Володю и так убил Сама говорила, что это единственный свидетель, который мог его с Мариной хоть как-то связать. Ведь наверняка, если бы милиция с фотографией Марины по дому прошлась, кто-то из соседей ее обязательно бы узнал. Так что, он заранее все обдумал, только Володин звонок дело ускорил.

— А как же он его, ну, в ванну?

— Ну, пришел поздно, ключ у него наверняка еще один был, свой, открыл тихонько дверь, Володя уже спал, наверное, он его подушкой придушил, потом в ванну положил и воду пустил, тот и захлебнулся.

Или по-другому, но результат тот же.

— Какой ужас, Саша, как ты можешь так спокойно об этом говорить!

— Это я к тому говорю, чтобы ты наконец поняла всю серьезность ситуации и перестала играть в Шерлока Холмса!

— Господи, зачем, ну зачем он это сделал? Неужели нельзя было как-нибудь с Маринкой договориться?

— Мы никогда об этом не узнаем. И давай больше не будем возвращаться к этому вопросу.

Надежда собралась с духом.

— Хорошо, с этим вопросом покончено, давай поговорим о нас.

— Ты же не любишь выяснять отношения?

— С тобой приходится. Саша, прости меня, пожалуйста, за тот разговор в воскресенье. Но ты пойми, я так долго жила одна, что мне трудно так сразу перемениться. Гулять, разговаривать — это прекрасно, но…

— Но как только ты представишь, что я все время буду тут, с тобой и никогда никуда не денусь, тебе становится плохо, ведь так?

Она засмеялась, прижалась щекой к его плечу.

— Не совсем так, но я потихоньку привыкаю к этой мысли.

— Конечно, привыкнешь, и тебе понравится жить вдвоем, а то что, действительно, одинокая женщина с котом, несолидно.

— Но знаешь, если мы с тобой будем, как ты хочешь, я ведь буду уже не я, я другой стану.

— А почему ты думаешь, что та, другая, мне не понравится?

— Не знаю, не знаю. Я ведь буду капризничать, придумывать тебе всякие занятия по хозяйству, ревновать тебя к молодым женщинам на работе.

Он заинтересовался.

— Ревновать? Ну-ка расскажи, расскажи, ты что, уже меня ревновала?

— Пока нет, но обязательно буду и сцены устраивать буду, в общем, что там еще жены делают? Опыт у меня небольшой, но я быстро научусь.

— А я, кажется, слово «жена» в разговоре не употреблял. Ну не сердись, ладно, об этом как-нибудь потом поговорим подробнее. И вообще, мне, между прочим, завтра на работу, так что хватит разговоров, ох, до чего же я рад, что мы с тобой Помирились!

Он поцеловал ее так сильно, что ей не хватило воздуха.

— Ой, подожди, подожди, Сашенька, это очень важно!

— Ну что такое еще?

— А Бейсика ты усыновишь? Ой, больно же!

В пятницу Надежда решила с утра заняться собой, привести в порядок свою внешность, насколько это возможно. Она сделала себе омолаживающую маску, накрасилась, тщательно уложила волосы. На весы решила не вставать, чтобы не расстраиваться лишний раз, хотя Сан Саныч уверял, что она похудела от переживаний. Затем она отправилась по магазинам. Холодильник был пуст, а кот голоден, впрочем, это было его обычное состояние. Надежда решила приготовить что-нибудь необычное, а к чаю испечь ватрушку, раз уж Сан Саныч так ее любит, ватрушку, разумеется, а не ее, Надежду. Странное дело, он ни разу не давал ей повода усомниться в его чувствах, она и сама видела, что она ему нравится, он к ней очень хорошо относился, но ее многолетняя система душевной защиты не хотела давать сбой.

За такими мыслями Надежда как-то незаметно обежала все магазины, ничего необычного, конечно, не купила, придется просто запечь курицу в духовке, оно и к лучшему — меньше возни. Приготовим соус — чеснок, орехи, лимон, сметана, — и все будет отлично. Придя домой, Надежда с воодушевлением занялась готовкой. Бейсик дремал на стуле возле теплой плиты. Надежда приготовила тесто, начинку из творога и задумалась, добавить ли корицу? Она спросила совета у кота, кот проснулся, посмотрел неодобрительно и отвернулся.

— Господи, до чего я дошла, собственный кот меня презирает!

К вечеру все было готово, и стол накрыт в комнате. Он пришел веселый, снежинки блестели на бровях и ресницах, и Надежда вдруг так ему обрадовалась, что заныло сердце. Раздеваясь, он протянул ей цветы, мимоходом пощекотал Бейсика, принюхался.

— А какой у нас праздник?

— Ты пришел. — Голос у нее дрогнул.

Он остановился оторопело, заглянул ей в глаза.

— А ты что такая грустная, гвоздики не нравятся? В следующий раз розы принесу.

Гвоздики Надежда действительно не любила, да и розы тоже, но от него сейчас приняла бы даже букет чертополоха.

Ночью Надежда проснулась от посторонних звуков. Он лежал на спине и храпел. Надежде стало смешно. Она попробовала перевернуть его на бок, он проснулся, очень сконфузился, долго извинялся, пришлось его успокаивать, как ребенка, гладя по голове. Засыпая, Надежда думала: «Будем надеяться, что это его единственный недостаток, потому что я скоро не смогу без него жить».

На следующий день он не сказал ей, что последние слова она пробормотала вслух.

Утром оказалось, что Бейсик отгрыз бутон у самой красивой гвоздики и всю ночь играл с ним, как с мышью. Надежда расстроилась, хотела в качестве наказания лишить кота завтрака, но Сан Саныч рассердился, сказал, что не позволит издеваться над бедным животным, и собственноручно, положил в кошачью миску двойную порцию. После этого Бейсик почти весь день сидел у Сан Саныча на коленях, ехидно поглядывал на Надежду и победно урчал. Они провели весь день в блаженном безделье, только вышли немного подышать воздухом. А в воскресенье Надежда решила, что раз судьба послала ей в дом мужчину, то глупо было бы не воспользоваться и быстренько накатала список из семнадцати пунктов неотложных хозяйственных дел. Он послушно принялся за работу, только ворчал, что молоток не такой, и отвертка не та, и как люди вообще живут без электродрели. Вечером Сан Санычу позвонил сын, сказал, что с понедельника уезжает в командировку, а внук заболел ангиной, так не может ли отец ночевать пока дома, потому что невестка боится одна с больным ребенком дома оставаться, вдруг ему хуже станет, а помочь некому.

* * *

В понедельник на работе была тишина, каждый занимался своим делом, Надежда весь день ходила по начальству, утрясала вопросы по техническому заданию, Сан Саныч ходил в отдел кадров знакомиться с новой лаборанткой, она ему понравилась, и, вернувшись, он пообещал Надежде, что скоро избавит ее от надоевших лаборантских обязанностей. В обед в комнату заглянула Леночка Костикова. В комнате было открыто окно, Надежда сидела в полном одиночестве, сотрудники разбрелись: кто обедать, кто по магазинам. Сан Саныч упорно продолжал ходить в столовую, несмотря на Надеждины предостережения.

— Ой, Надежда Николаевна, как у вас хорошо, тихо, можно я тут посижу, а то у нас там мужчины в шахматы играют, целая толпа набежала.

Надежда чувствовала вину перед Леночкой за свои кровожадные мысли, когда она чуть не приревновала Сан Саныча, поэтому встретила Лену радушно.

— Ты не заболела, вид какой-то помятый.

— Будет тут помятый, когда в три часа ночи ляжешь. И как я на работу не проспала, сама удивляюсь.

— Это где ж ты так загуляла?

Лена молчала, потом решилась.

— Ладно, вам расскажу, Надежда Николаевна, знаю, вы болтать не будете, а в себе держать сил нет, надо поделиться. Только надо издалека начинать, чтобы вы все поняли.

— Ну давай, начинай, вот как раз и чай заварился.

— Как раз чай при моем самочувствии просто необходим. Так вот, как вы знаете, училась я в Физмехе, и Рубцов там же, в одной группе мы с ним были. Но в группе мы с ним не очень дружили. Группа у нас была хорошая, девчонки все симпатичные, а ребят мало, семь человек всего. Ну а Рубцов-то, конечно, интересный, сейчас он еще лучше стал, но и тогда ничего был. И не дурак вроде, а как-то никто с ним не дружил, ну да он и сам с нами не очень-то, он сразу по комсомольской линии пошел и при институтском комитете комсомола ошивался все годы. В группе нашей почти все были ленинградцы, только трое ребят и одна девочка в общежитии жили. Один парень учиться бросил на втором курсе, другой закончил и уехал к себе в Тамбов куда-то, Рубцов здесь остался. А про девочку я и хочу рассказать.

Была она откуда-то с Северного Кавказа, городок маленький, названия не помню. Судя по фамилии, русская, но было в ней что-то, примесь какая-то тамошняя. Глаза темные, яркие, волосы хорошие, но она всегда зачешет их, в узел закрутит, там и не видно, какие волосы. Никогда не красилась, ни глаза, ни губы, не говоря уж о румянах. На фигуру была такая плотненькая, одевалась скромно, да и откуда ей было денег взять, мама у нее работала в школе учительницей, а про отца она никогда не рассказывала. Да мы с ней близко-то не дружили, у нее подруги были из общежития, кто с ней в одной комнате жил. А была она золотой медалисткой, в институт наш поступила абсолютно серьезно, собираясь стать хорошим специалистом в своей области. И правда, голова у нее была такая, что даже парни признавали ее первенство, а про нас и говорить нечего. К экзаменам с ней готовиться одно удовольствие было, она не только сама все выучит, но и другим объяснит доходчиво. В учебе помочь никому никогда не отказывалась. В общем, серьезная спокойная девушка, преподаватели ее очень уважали. Понимаете, у нее ум был устроен как-то по-другому, не по-женски, вот я пример приведу. На первом курсе мы все вязали себе маечки, знаете, такие открытые без рукавов из простых ниток, ну мода такая была. Все уже связали, кто как умел, вдруг Ольга приходит тоже в маечке. А там такой вырез должен быть открытый, круглый, и он у Ольги получился очень ровный, симметричный. Мы и спрашиваем, как это у тебя так хорошо вышло, а она отвечает: я, говорит, поделила все на кусочки, взяла производную на каждом участке, определила радиус кривизны и на основании этого вычислила по формуле количество петель, которое надо прибавлять в каждом ряду. Вы скажите мне, Надежда Николаевна, кто из нас додумался бы применить высшую математику к вязанию маечки?

— Да уж, особенная какая-то девушка.

— И при этом совершенно нормальная, а не то что не от мира сего. Ну вот, пришли мы с каникул на второй курс, Ольга и показывает фотографии, а там она с молодым человеком. Нажали мы на нее, она рассказывает, что дружат они еще со школы, с восьмого класса. Сейчас он учится в летном училище до ли под Воронежем, то ли под Липецком, вечно я эти названия путаю, а летом после второго курса они решили пожениться, потому что ждать конца учебы он не хочет, очень скучает, а так у нее, как у жены летчика, будет льгота, и она сможет к нему почаще летать. Проходит зимняя сессия, Ольга все сдала досрочно и к нему улетела. Вернулась, говорит, все решили, свадьба летом будет, и родители согласны. Ну, к летней сессии Ольга опять все начинает досрочно сдавать, мы уже и деньги собрали на подарок, сервиз немецкий хотели покупать, и вдруг первого мая приходит ей телеграмма из Липецка этого, что был у них там к празднику не то парад, не то учения какие-то, в общем, управление в самолете отказало, и разбился ее жених насмерть, и самолет сгорел, хоронить нечего было. Что там случилось, кто виноват был — никогда не выяснить. А мы и не знали ничего, праздники ведь, не учимся. Девочки из общежития позвонили Лешке, старосте нашему, он только успел деньги передать, что на подарок собрали, а вышло — на похороны. Улетела Оля, и долго мы ее не видели, все лето и сентябрь. Пытались что-то узнать, но она никому о себе знать не давала. И вот в конце сентября приезжает она, и узнать ее нельзя.

Похудела чуть не втрое, глаза огромные черные на лице только и видны, а волосы она остригла вот так, по линии плеч и выкрасила в каштановый цвет, говорила, что спереди все седые стали. И такая красавица, что мы все остолбенели, а про парней и говорить нечего. Ей-богу, Надежда Николаевна, никогда не думала, что горе кого-нибудь может так украсить. А у нее такое горе было, что даже через пять месяцев в глазах такая боль стояла, посторонние люди на улице оглядывались. В общем, приехала она, стала учиться, нагнала быстро, ведет себя спокойно, только про то, что было, ни с кем не говорит, да мы и не навязывались с разговорами.

А парни, конечно, на нее пялятся, там мимо не пройти, но все же знают про нее все, подойти боятся. А Андрей, он как увидел ее, стал какой-то не такой, очень изменился, комсомольцев своих забросил, стал с группой много времени проводить. К Ольге подходить боялся, но так смотрел на нее, что всем все было ясно. Она никак свое отношение не проявляла, а потом стали мы замечать, что они то занимаются вместе, то рядом на лекциях, сидят, но это уже к зиме.

Сдали мы сессию, а после каникул в марте поехали они в Чехословакию, тогда это еще была одна страна. Андрей туда по комсомольской линии попал, а Ольга как лучшая, студентка. Ну и вернулись они оттуда уже парой, стали всюду вместе ходить. А потом первого мая она слетала домой на годовщину смерти того парня, и стали они совсем вдвоем всюду бывать, и вроде бы разговор шел, что к осени они собирались пожениться. Не знаю, может быть, вы скажете, что легкомысленная она была, так быстро все забыла, но мы ее не осуждали. Мне теперь кажется, что она просто не могла уже больше горевать, сил уже не было, ведь должен же быть в организме какой-то предел.

Открылась дверь сектора, прибыли Полякова с Пелагеей. Полякова смотрела хмуро и подозрительно. Она совершенно не выносила, когда заставала кого-то за приватной беседой. Ее раздражало, что люди сплетничают, а она не знает о чем. К тому же на улице пошел жуткий дождь со снегом, который за пять минут превратил ее новую песцовую шапку в драного зайца, поэтому Полякова была в отвратительном настроении и посмела что-то буркнуть, что обед уже кончился, а в комнате посторонние.

Надежда не хотела с ней препираться, но спуску тоже нельзя было давать, поэтому она подмигнула Лене, и они вдвоем дружно принялись жалеть шапку и убедили Полякову, что песец не выносит воды, где же ты видела в тундре дождь, когда там всегда мороз пятьдесят градусов?

— А летом? — спросила изумленная Полякова.

— Так он же тогда линяет! — хором закричали Надежда с Леной, а Полякова помчалась в туалет срочно сушить шапку под электросушилкой, пока у нее, у шапки, не началась весенняя линька.

Получив таким образом еще минут двадцать свободного времени, Лена продолжала рассказ:

— В общем, летом Ольга с Андреем не поехали ни к ее родителям, ни к его, а поехали на юг, ну а там, сами понимаете, залетела она. Вернулись осенью, девчонки ее сразу рассекретили, она чувствовала себя неважно вначале. А мы-то ждем, когда же скажут нам, что свадьба будет. Подарок уж пока не покупаем, чтоб не сглазить. А время идет, Ольга молчит, Андрей опять стал в своем комитете пропадать. Мы в догадках теряемся.

К Ольге с расспросами не подступишься, спрашивали у девчонок в общежитии — те тоже ничего не знают. Сейчас-то я думаю, что Андрей, в общем-то, не собирался Олю бросать, просто, когда узнал, что она беременна, решил, что теперь она никуда не денется, знаете, какая у мужиков психология?

У него характер-то противный, он хотел, чтобы Ольга за ним побегала, поунижалась, а она все молчала, как будто так и надо.

А потом на седьмое ноября закатились наши комсомольцы за город на базу с финской баней, и Андрей с ними. А там, конечно, перепились все, девицы у них там и все такое прочее, до Ольги дошло, какая-то сволочь рассказала в подробностях. Поговорили они, а он еще стал хамить, мол, никуда не денешься, ну и все, Ольга как отрезала: знать тебя не желаю. Мне девчонки рассказывали из общежития, что она даже когда в коридоре с ним случайно встретится, не кивнет. Он сначала-то ушел, дверью хлопнул, а когда дошло до него, что Ольга не уступит, то он всполошился. Все по вечерам к ним в комнату ломился. А ребята когда все узнали, то как-то собрались и побили его там, в общежитии. И даже комендант сказал, что за дело, и шум поднимать не стал. В общем, когда Андрей понял, что с Ольгой все кончено и в общаге ему житья не дадут, то и перевелся в ЛИТМО на третий курс с потерей года, поэтому он позже меня сюда пришел.

А Ольга так всю беременность отучилась, потом в апреле к матери уехала, там родила девочку, оставила маме с бабушкой, а сама осенью к нам вернулась, хвосты все сдала и вся ушла в учебу. Училась на «отлично» и параллельно с этим занималась в каком-то центре научно-технического творчества молодежи, изучила там маркетинг и какие-то исследования проводила на эту тему. И совершенно случайно заинтересовался ее работой директор комбината хлебопродуктов в Новгороде. Там директор молодой, оборудование на фабрике современное импортное, он и пригласил Ольгу работать после окончания института к себе в отдел маркетинга.

Она и уехала, комнату ей там дали. Потом мы с ней связь потеряли, а вчера утром звонит мне подруга и говорит: Оля Кузнецова объявилась и хочет нас всех собрать. Мы с ней всех обзвонили, нашли у кого встретиться, собрались, ждем. В окно выглянули, подъезжает иномарка и выходит из нее наша Ольга. Шофер дверцу открыл, симпатичный, между прочим, до подъезда ее проводил и уехал. Поднялась она к нам, выглядит потрясающе, шмотки на ней — отпад, косметика — высший класс. В общем, мы все рты поразинули и весь вечер ее расспрашивали. Тут еще удачно получилось, что из ребят никто не пришел, так у нас получился девичник, душевно так посидели. Ольга смеется, совсем другая стала, веселая, в себе уверенная. Рассказала нам, что дела у нее на работе сразу пошли хорошо, скоро она стала начальником отдела маркетинга, комбинат этот расширился, стало у них какое-то объединение, и Ольга наша теперь — коммерческий директор. Сюда они приехали вместе с директором рынок завоевывать и филиал открывать совместно с итальянцами, представляете?

— Не представляю, — честно ответила Надежда.

— Квартира у нее там, в Новгороде, трехкомнатная, вся семья с ней: мама и дочка, а бабушки не стало; она их к себе перевезла, сами знаете, что сейчас на Северном Кавказе творится. Такая вот история, как в кино.

— Лена, ты не завидуй.

— Что вы, мы ей не завидуем, уж она-то это все заслужила. Да, еще когда о дочке она рассказывала, упомянула, что отчество ей дала Вячеславовна, как того ее парня звали, первого.

— Да, все у нее хорошо, а ребенок все-таки без отца. А про личную жизнь свою она не говорила, никого у нее нет?

— Про это не говорила, а я ей не сказала, что с Рубцовым работаю, как-то неудобно мне было, если бы она сама спросила, а так, при всех…

— Так по твоим рассказам выходит, что он ей не нужен, так зачем про это говорить?

Да-а, — протянула Надежда, — вот как человек раскрывается, недаром он мне не нравился.

Тут она решила сменить тему:

— А что это ты такая, не в себе немножко, из-за этой истории? А я думала, у тебя какая-нибудь романтическая встреча вчера произошла?

Леночка Костикова была из интеллигентной семьи, поэтому Надежде в разговоре не надо было подстраиваться под нее, спокойно можно было употреблять выражения «молодой человек», а не «хахаль», «родители», а не «предки», и так далее, в этих случаях Лена не глядела на Надежду как на ископаемое. Сейчас Лена смущенно улыбнулась.

— Ну не знаю, можно ли это назвать романтической встречей, только вчера, когда засиделись мы все допоздна, выпили там, конечно, приехал за Ольгой этот парень, Юра, шофер. Мы все в машину набились, он по очереди всех развез по домам, а меня самую последнюю. А мне что-то в машине нехорошо стало, пить надо меньше, это точно, что-то я так расстроилась, у всех жизнь какая-то интересная. У Ольги — работа, деньги опять же, в Италию она собирается, девчонки почти все замужем, дети у них, а тут сидишь и никакой перспективы.

— У тебя что, никого нет?

— Да есть у меня, — с досадой ответила Лена, — из института еще, из параллельной группы, четыре года уже встречаемся, в отпуск вместе ездим, но какой-то он… Я все думаю, бросить его, что ли.

— Бросать не надо, а замуж ни за что не выходи. Лучше заведи себе кого-нибудь другого. Что ты про шофера Юру там рассказывала?

— Вы, Надежда Николаевна, прямо как Полякова, все знаете. В общем, расстроилась я, сижу в машине и плачу, как дура.

Слово за слово, разговорились мы с ним, я все ему и рассказала, как мне невесело.

Домой приехали, я по дороге протрезвела, стало так стыдно, скорей бы он уехал, думаю. Простились так холодно, я скорей домой, от родителей влетело, что так поздно.

Тоже еще проблема, я уже взрослая, а они все как с маленькой со мной обращаются.

Наутро выхожу я из дома, на работу уже опаздываю, смотрю — иномарка стоит, и Юра этот выскакивает, мне, как Ольге, дверцу открывает, садись, мол. Я рассердилась, говорю, я тебе не коммерческий директор, перед ней расшаркивайся, а я и на метро доеду. И главное, плохо помню, что я ему вчера наболтала, и от этого еще больше злюсь. А он так посмотрел на меня, обиделся, наверное, и говорит: я, говорит, ночь не спал, все про тебя думал, какая красивая девушка и так в жизни не везет, я с тобой хотел по-хорошему поговорить, а ты грубишь. Ну мне тут стыдно стало, я извинилась, а он говорит, садись быстро в машину, я и так уже из-за тебя на работу опаздываю. Вот и довез меня лихо на иномарке-то, телефон записал и умчался, так что какая там романтика!

— Ну ладно, поживем — увидим!

Обед кончился, Полякова вернулась с просушенной шапкой на голове. От горячего воздуха песец встал дыбом, как будто встретил там у себя в тундре полярного медведя.

Увидев Полякову в таком виде, дамы онемели, вошедший Сан Саныч успел скрыть улыбку и проскользнуть в кабинет, зато неделикатный Валя Голубев, забежавший на минутку стрельнуть у Надежды деньжат до получки, так и покатился со смеху.

— Ну, Татьяна, теперь тебе в этой шапке в общественный транспорт нипочем не влезть. Тебе надо только в такси ездить, и не в простом, а как в Лондоне, в специальном, там все рассчитано, чтобы мужской цилиндр влезал, как раз вчера по телевизору показывали.

Представив Полякову в этой шапке, садящуюся в лондонское такси, все откровенно заржали, даже из кабинета послышались подозрительные звуки, там Сан Саныч боролся с хохотом в одиночку. При всем своем отношении к Поляковой, Надежда с детства не терпела, когда все на одного, поэтому она пригрозила Вальке, что не даст денег, он сразу угомонился, а за ним и остальные. Песца причесали железной расческой, и он успокоился.

После работы Сан Саныч поехал домой, а Надежда, неожиданно получив свободный вечер, решила пройтись по Суворовскому и буквально на углу ее окликнули. Оглянувшись, она едва узнала школьную не то чтобы приятельницу, а так, соученицу, Люсю Поливанову. Их школа, вот она, рядом, считалась англо-математической. В те давние времена еще не было никаких гимназий, а престижными считались языковые школы. И в этой школе, расположенной в таком месте, прямо у Смольного, училось много детей высокопоставленных чиновников. В старшие, математические классы детей набирали по способностям, а в английские, в основном, по блату. Надежда, как дочь обычных родителей, училась, естественно, в математическом классе. А Люся была дочерью зампредгорисполкома, который в те времена шел в гору, был довольно известен и делал большую карьеру. Люська рассказывала, что они собираются переезжать в особняк, а в этом доме на Тверской живут только до лета, пока она не закончит школу. Способностей у Люськи было немного, она ленилась, заканчивала школу на «тройки», но тем не менее собиралась поступать в университет на шведское отделение филфака. Надежда вспомнила, как девчонки из английского класса сплетничали, что на шведское обычному человеку невозможно поступить, учись он хоть на шестерки, а Люську вот берут с «тройками» из-за папы. И Люся поступила бы в университет, если бы не случилось несчастье: ее отец попал в автокатастрофу и умер в больнице через три дня, как раз в мае месяце.

Тогда говорили всякое об этой катастрофе: что будто бы она не случайна, что все подстроено и так далее. Надежда по молодости лет в то время политикой не интересовалась, да и теперь не очень-то интересуется. А у Люси жизнь круто изменилась.

В первое время после шока от внезапной смерти отца она заболела, и ни о каком поступлении в университет не могло быть и речи. А через год все связи были утеряны, немолодая вдова с некрасивой дочерью уже никому не были нужны, и Люся смогла поступить только не то в библиотечный, не то в текстильный, Надежда точно не помнила.

Конечно, квартиру в престижном доме на углу Тверской им оставили и от спецмагазинов не открепили, и даже нашли вдове работу в Смольном, где-то в секторе учета, конечно, простым сотрудником, потому что специальности у нее не было никакой, но тем не менее и Люся, и ее мать считали себя незаслуженно обойденными судьбой. Действительно, и удобная трехкомнатная квартира с высокими потолками и огромной кухней; и возможность посещать два раза в месяц специальные магазины, где покупать вещи и продукты хорошего качества и недорого; и возможность не толкаться целый час в душном общественном транспорте, а ходить на работу пешком, да не в какую-то задрипанную жилконтору, а в Смольный, все, что простой, обычный человек считал бы наивысшей удачей, — все это не приносило Люсиной матери никакой радости, потому что в мыслях своих она видела себя въезжающей на ЗИЛе в ворота собственного особняка и охранника, склоняющегося в почтительном поклоне. Поэтому и на работе в секторе учета, где ожидали увидеть безутешную вдову, благодарную за каждую оказываемую милость, а видели каждый день царственно вплывающую начальственную даму, глядящую свысока на всех и вся, долго не стали ее терпеть и уволили, придравшись к пустяку. Пришлось Люсиной матери устраиваться на работу как все, и она после долгих поисков и опять-таки по знакомству поступила в Надеждин институт секретаршей. Надежда встречала ее в коридоре, передавала привет Люсе и узнавала новости. В эти годы Люся ненадолго вышла замуж, но неудачно, потом вернулась к матери, и они так и жили вдвоем в той же квартире в доме на Тверской.

Теперь Люська жутко растолстела, одета была в пальто на синтепоне того серо-буророзового цвета, который приобретают фламинго в зоопарке, когда у них в организме начинает не хватать розового пигмента, но глядела приветливо и, похоже. Надежде очень обрадовалась.

— Надя, давай зайдем в «Шоколадницу» тут рядом и поболтаем.

Надежда согласилась просто так, не хотелось обижать Люську. Они зашли, взяли кофе и пирожные, причем Надежда одно, а Люська — два. Надежда не стала задавать провокационные вопросы о работе и личной жизни, по Люськиному виду было ясно, что она не процветает, а спросила о маме.

— А что мама? Она вышла на пенсию давно, больше не работает, сидит целыми днями на лавочке во дворе и все про всех знает.

— Ну и какие новости в вашем дворе?

— Ой, Надя, ты не представляешь, вот недавно в семнадцатой квартире случай произошел. Там двое сейчас живут, муж и жена, сын у них в отъезде, сам-то начальник там, — Люська мотнула головой в сторону Смольного, — а она не работает. Вот как-то днем звонок в квартиру, стоят грузчики. Ваш муж, говорят, такой-то, фамилию я уж тебе не буду называть, над ними и так весь дом смеется, ваш муж, говорят, велел гарнитур забрать из гостиной, через час новую мебель привезут. А мебель они недавно купили, но она, жена-то, чем-то там недовольна была и соседкам жаловалась. Так она, ни слова не говоря, даже мужу на работу не позвонила, всю мебель освободила и отдала. Так и увезли. Часа через три она мужу звонит на работу: «Где мебель?» — «Какая мебель?» Муж как услышал, так и сел на месте. Шуму было! Так все соседи и узнали.

— Так у вас же во дворе милицейский пост?

— А что милиционер? Он видит, стоит фургон, написано «Мебель», хозяйка сама с ними вышла, он и не подумал ничего. Попало ему, конечно, а я считаю: зря.

— Но неужели никаких подозрений у нее не возникло?

— Что ты, Надя! Они же привыкли, что все на дом привозят, вот ничему и не удивляются.

— Ну а мама-то твоя куда смотрела, раз она все время на лавочке сидит?

— А она как раз тогда на почту ушла, потом очень расстраивалась, что такой случай упустила. Надь, давай еще вон тот десерт попробуем?

— Спасибо, Люся, мне лучше просто кофе.

Люська вернулась с десертом и накинулась на взбитые сливки.

— Значит, все в вашем доме по-прежнему, перестройка никак не повлияла.

— Ой, что ты, Надя, конечно, повлияла!

Раньше соседка наша Нина Ивановна, ну, Купцова жена, ты знаешь, про него в газетах часто пишут, так вот, когда она сама работала там, тоже где-то в Смольном, так ее днем обедать домой на черной «Волге» привозили.

Представляешь, от Смольного до нашего дома пешком не дойти! А потом, когда на пенсию она вышла, то каждое утро часов в одиннадцать, мать видела, машина приезжает, шофер поднимается, она выходит, садится — и по магазинам. Конечно, всякие тяжелые вещи, овощи там, картошку, капусту — это он ей сам привозил. А теперь у них там какое-то распоряжение вышло, что нельзя служебную машину для личных целей использовать. Так теперь ее зять, Андрюша, по магазинам возит. Да кстати, он же в вашем НИИ работает.

Надежда насторожилась.

— Это Рубцов, Андрей Рубцов?

— Ну да, Ленка вроде говорила, что она теперь Рубцова. Ленка — это их дочка, Купцовых. Сам-то Николай Степанович весь из себя большой начальник, жена при нем, а у Ленки жизнь не очень-то сложилась. Сначала вышла она замуж за какого-то своего, там у них дачи рядом. Он в Москве учился в МГИМО, а летом на родительской даче отдыхал, там они и… В общем, залетела она, родители их и поженили, чтобы скандала не было, потому что Ленке тогда еще семнадцать лет было. Ну, родила, пока то-се, учиться поступила, потом он свой МГИМО закончил, устроил его отец в Венгрию в торгпредстве работать. Прошло два года, они вернулись раньше срока, вытурили его из торгпредства, пил очень сильно и по пьяному делу что-то там не то сделал, международные осложнения могли быть. Опять его отец устроил на работу, но уже здесь, попроще, потому что отец у него хоть и большая шишка был, но послужной список у сыночка того, не очень. Я про то время не очень хорошо знаю, потому что жили они с Ленкой не здесь, а у тех родителей, там квартира пятикомнатная пустая, потому что отец его, Ленкиного мужа, уехал от греха подальше работать за границу на несколько лет, чтобы здесь с пьяницей-сыночком не возиться. Тут и пошло еще хуже, Ленка потом сама рассказывала. Стал ее муж пить уже совсем по-черному, ничего не могли сделать, а потом и наркотики пошли. Она сначала скрывала, боялась, что его с работы выгонят, а потом уже поздно было. В общем, лет пять тому, как-то летом загулял он на даче, она за ним поехала на машине, повезла его обратно тепленького, и там где-то за городом на перекрестке врезался в их машину молоковоз.

Муж сразу на месте умер, а ее в тяжелом состоянии в больницу, хорошо, что ребенка с ними не было.

Долго она по больницам была, год, наверное, сначала думали, калекой останется," ходить не сможет, все кости у нее переломаны были. Нина Ивановна так плакала, матери жаловалась. А потом ничего, отошла, ходить стала, только бегать не может, ну и конечно, по женской части, детей у нее теперь не может быть, там все перерезано, столько операций человек перенес!

После больницы она дома немножко побыла, а потом устроил ее отец в санаторий какой-то крутой в Ялту. И привезла она из Ялты вот этого Андрюшу.

— Как же отец ей позволил? Без роду, без племени…

— Ой, он очень был недоволен. Но как-то его уговорили. А вообще-то Нина Ивановна ничего не рассказывала, что там у них. Сама знаешь, когда все плохо, то и простые соседи подойдут, чтобы поплакать, а когда все хорошо, то мы им не компания.

А этого Андрюшу они сразу в оборот взяли, да он и сам, видно, старается. Теперь как суббота, так он с утра машину подгонит, машина Ленке куплена, только она теперь после аварии за руль ни в жизнь не сядет.

Он у них теперь и за шофера, и за носильщика, и тещу по магазинам, а они на него только знай покрикивают: Андрей, туда, Андрей, сюда! После работы Ленку то на массаж, то в солярий, у нее процедур много.

Или сына ее, Ленкиного, куда-нибудь везет.

— А как у него с сыном-то отношения?

— Да как тебе сказать? Сама знаешь, какие теперь подростки, а этот еще балованный страшно, дед с бабкой души в нем не чают. Одним словом, золотая молодежь!

Разные слухи по дому ходят. Этот Колька еще все-таки маленький, пятнадцатый год пошел, а про старших рассказывают, что и наркотики у них вовсю в ходу, и оргии они на дачах устраивают, но про это я точно ничего не знаю, врать не буду.

— А на работе Андрей говорит, что машина эта его и так высоко себя ставит.

— Да что ты! У него своего только то, что на нем, да и то в спецмагазине куплено по тещиному пропуску. Да если что случись, он им не угодит, так они его вышвырнут под зад коленом. Ленка это хорошо понимает и помыкает им по-страшному. У нее вообще характер испортился после больницы, да после жизни с тем пьяницей нервы никуда не годятся. Она иногда так кричит, даже у нас через стенку слышно, а у нас стены-то толстые, сама знаешь.

Надежда поднялась со стула, стала прощаться. Они расцеловались с Люськой как задушевные подруги и обещали друг другу не пропадать, а то время идет, все стареют и не надо забывать школьных друзей.

"Да, — думала Надежда, стоя в набитом вагоне метро, — вот и понятно теперь все про тебя, Андрюшенька. Захотелось сладкой безбедной жизни, чтобы все сразу и самого лучшего качества. Наверное, нетрудно было уговорить женщину больную, некрасивую, да уже и не очень молодую, ведь ты вон какой красавец. Однако в постели уж пришлось постараться, чтобы она за тебя замуж захотела. А вот с родителями все не так просто, родители ее тебя насквозь видят. Вот ты и расшибаешься теперь в лепешку, чтобы заслужить милости. Днем перед тещей выслуживаешься, ночью перед женой, да еще пасынок тут, тоже не сахар. И от такой жизни, где ты кругом шестерка, хочется тебе себя почувствовать человеком и с нормальными женщинами пообщаться после твоей-то мымры. Вот и врешь ты на работе девицам, что машина твоя и сам ты весь из себя крутой и богатый, и так далее. Однако женщины не все такие дуры, какими ты их считаешь, не все верят, а вот одна, Марина Киселева, поверила даже не от глупости, а от самонадеянности. Девчонка молодая, опыта жизненного никакого, а гонору — ох! Решила, что сама во всем разберется, ей бы поспрашивать у людей, поинтересоваться, бабы бы ей все быстренько рассказали про его амурные похождения, мы же в НИИ живем, как в большой деревне, ничего не скроешь, одна большая дружная семья, если можно Так выразиться, все про всех все знают. Так нет, она решила, что Рубцов — это ее шанс, и никак нельзя его упустить. Тут случайно ребенок получился, она и решила этим Рубцова подстегнуть. Что уж она ему наговорила? Девица отчаянная, может, грозила, что сама к его жене пойдет и все расскажет.

А для него это было бы полным крахом, понятно, чем это все закончилось. И как же это ты так прокололся, Андрюша? Ну крутил бы романы с замужними женщинами, они сами огласки боятся и никаких претензий к тебе не имеют. Вон из медпункта была у него какая-то, у конструкторов про новую девицу что-то болтают. Нет, бес его попутал, связался с молоденькой девчонкой, ей-то бояться нечего, вот и нашла коса на камень, и теперь уж ничего не изменишь".

Еще на лестнице, стоя перед дверью с ключом в руках, Надежда услышала телефонные звонки. Забыв закрыть входную дверь, она схватила трубку. Сан Саныч говорил недовольным голосом.

— И где же ты была? Я целый вечер звоню, звоню, уже волноваться начал.

«Вот оно, — подумала Надежда, — вот оно, начинается. Где была, куда ходила, почему задержалась, изволь предоставить полный отчет по минутам, как Штирлиц Мюллеру. С кем говорила, о чем думала, что читала — ему все надо знать. Скоро начнет проверять, что я ела и наоборот. Домой вернешься на час позже — пиши объяснительную записку. Это называется семья».

Она задержалась с ответом на какую-то долю секунды, но он все понял. Господи, мысли он ее читает, что ли?

— Послушай, я и вправду волновался.

На улицах темно, по телевизору тут всякую жуть показывают, а ты ходишь одна.

Надежда мгновенно оттаяла и заворковала.

— Сашенька, милый, что ты, ничего же не случилось. Встретила подругу школьную, поболтали с ней немного в кафе. Я тебе при встрече расскажу, много интересного узнала, сама не ожидала, какая полезная получится встреча. А как у тебя, получше внуку?

— Внуку получше, температура спала, но сын звонил и сказал, что только в пятницу утром вернется, а я уже скучаю.

— Завтра мы с тобой увидимся.

— А я по-другому скучаю.

— Ну, не капризничай. В пятницу ты у меня будешь.

— Скажи еще что-нибудь хорошее — А про нас с тобой уже на работе все знают, видел кто-то нас вместе, мне Лена Костикова сказала.

— Ты считаешь, это хорошее? А вообще-то теперь, значит, можно вместе обедать ходить?

— Да ни за что я в нашей столовой обедать не буду, лучше с голоду помру!

— Ну ладно, разберемся. Коту большой привет, поцелуй его за меня.

Надежда повесила трубку, подхватила Бейсика и попыталась его поцеловать. Бейсик не был сторонником поцелуев на голодный желудок, и дело кончилось несколькими царапинами.

* * *

В среду Надежда встретила на работе Элку и выслушала подробный рассказ о похоронах Володи Тихонова По иронии судьбы хоронили опять на Северном. У одинокого Володи оказалась куча каких-то дальних родственников, двоюродные тетки, дядья, племянники — все те родственники, которые приходят только на свадьбы и похороны, а в обычной жизни человек о них и представления не имеет «Так что, — сказала Элка, — квартира без хозяина не останется».

Элка еще страшно возмущалась, что не только на поминки не позвали, а даже на кладбище не дали помянуть; поскорее затолкали всех в автобус, а сами на двух машинах поехали к Володе домой разбираться с вещами, как будто там в квартире, кроме книг, есть что брать, тем более, глядя на этих родственников, смело можно было предположить, что единственная книга, которую они уважают, — это сберегательная. От этих рассказов у Надежды опять защемило сердце. Чувство вины не покидало ее до вечера, и она понуро сидела за столом, глядя поверх приборов в окно Окна их комнаты выходили на Смольный собор, вид из окна не раз выручал Надежду в трудную минуту, стоило ей посмотреть на это голубое великолепие, на душе сразу становилось легче. Ни одно здание в городе не вызывало у нее таких сильных чувств, очевидно это было что-то личное.

Однако в этот раз верное средство не помогало, она продолжала тосковать, не замечая, что дамское общество бурлит и переливается через край по поводу ее отношений с начальником. Когда до Надежды наконец дошло, что за спиной происходит что-то неладное, она несколько пришла в себя и от злости обрела способность мыслить здраво.

Выбрав момент, когда Сан Саныча и остальных мужчин не было в комнате, она подошла к Поляковой и спросила, в чем, собственно, дело? Видя перед собой прежнюю Надежду, которая никогда и никому не позволяла себя обижать, Полякова несколько присмирела, не посмела пойти на открытый конфликт и инцидент был исчерпан.

А Надежда опять принялась размышлять.

Элка сказала, что милиция дело закрыла.

Никто никого у Володиной двери не видел, свет в окнах не горел, ни верхние, ни нижние соседи ночью не слышали никакого шума, так что посчитали эту смерть несчастным случаем. Парень был тихий, поведения трезвого, личности подозрительные к нему не ходили, ни мужского, ни женского пола, так что жаль, конечно, человека, но будьте осторожны, товарищи, в ванной ночью, а то можно заснуть и не проснуться, и сами будете во всем виноваты. Но Надежда на сто, нет на двести процентов уверена, что это тщательно спланированное убийство, только доказать ничего нельзя. В милиции подумают, что рехнулась тетка, а когда узнают, что она у Володи вечером была, то вообще могут так прицепиться, что ой-ой-ой!

Еще раз подумаем, вот соседка снизу в пять утра проснулась и обнаружила, что с потолка уже вовсю льет, а не то что три капли капнули. Сколько нужно времени, чтобы так протекло? В ванной все-таки пол довольно прочный, щелей меньше, значит, часа три должно пройти, пока весь потолок пропитается. Пять минус три, получается два часа ночи. Да еще пока вода нальется, Надежда, когда там в ванной руки мыла, заметила, что напор воды небольшой, еле течет. Да еще надо было — о Господи! — человека убить, раздеть, в ванну притащить, потом следы убрать, считай, еще час. Значит, приблизительно в час ночи убийца туда пришел. А добирался он как от своей Тверской до Охты — через мост? Трамваи не ходят уже, такси — боязно, запомнить могут, таксисты народ тертый. Свою, то есть тестя машину брать? Куда там! Небось в специальный гараж ставят, а там охрана, сразу заметят и настучат. Значит, пешком он шел, а это, считай, еще полчаса хорошего хода.

Итого, вышел он из дома в полпервого, а вернулся где-нибудь в два или в полтретьего.

Вот и думай, Надежда, каким образом женатый мужчина, да еще такой кругом женой и тещей повязанный, как Рубцов, может глубокой ночью на два часа из дома уйти. Какое он придумал объяснение своему отсутствию?

Мать заболела? Нет у него здесь матери.

С собакой гулять? Нет у них никакой собаки, да и чего с ней ночью гулять, можно и пораньше. Ну не представляю. Ох и хитер ты, Андрюша, ох и не глуп! Такую бы энергию да в мирных целях использовать!

* * *

Женщина собралась уходить, застегнула дубленку, взяла сумочку, перчатки, крикнула мужу: «Илья, закрой за мной!» — и вышла. На дворе темень, вечер, десятый час уже, боятся люди так поздно ходить. Ничего, сейчас она на улицу выйдет, а там фонари горят, не так страшно, а то шпаны развелось теперь, никто их не ловит. Зря она характер сегодня мужу показала, надо было смолчать, а потом попросить проводить. А теперь опять они поцапались, он не предложил проводить ее на дежурство, а она просить сама ни за что не будет, такой уж у нее характер. Из-за угла дома показалась тень, кто-то схватил ее за руку. Она отшатнулась, сердце ухнуло вниз, но потом она увидела знакомое лицо.

— О Господи, это ты! Напугал как! Ты зачем здесь? Мы же договаривались, что ты в поликлинику придешь, ночью, попозже, как в прошлый раз, да не на двадцать минут, как тогда, а подольше.

— Извини, милая, не могу я ночью, ну никак сегодня не могу. Вот зашел предупредить, чтобы ты не ждала.

— С чего ты взял, что я тебя буду ждать?

Я, между прочим, работаю, дежурство у меня. А тебя опять твоя выдра стережет? Уже и к зубному не пускает?

— Ну, не сердись, дорогая, в другой раз, у тебя ведь не последнее дежурство, я придумаю что-нибудь.

Что-то в его голосе подсказало ей, что он врет, и она ускорила шаг, пренебрежительно фыркнув.

— Куда ты так торопишься?

Муж может из окна увидеть, что я не одна, а мне неприятности ни к чему, и так уже сегодня поскандалили.

— А давай вот тут дворами пройдем, я хоть тебя поцелую на прощание.

— Вот еще, стану я с тобой по помойкам целоваться!

Тем не менее она свернула за ним в абсолютно темный проходной двор.

«И зачем это все мне надо? — думала она, ковыляя в замощенной булыжником подворотне. — Каблук еще сломаю, послать его подальше и бежать скорей на работу, а то опять влетит от заведующего. Но это последний раз, сейчас дойдем до поликлиники и распрощаемся навсегда, давно уже пора покончить с этой историей».

У торца дома, где совсем не было окон, он остановился, обнял ее одной рукой, другой рукой сдернул меховую шапку и сильно ударил ее затылком о стену. Не успев закричать, она стала медленно сползать вниз.

Он подхватил ее, не давая упасть и быстро оттащил в самый темный угол двора за помойный контейнер. Он хорошо ориентировался в темноте, потому что несколько дней специально проходил этим двором и изучил местность досконально, он ведь был очень предусмотрительным. Вот тут должна быть куча битых кирпичей, куда же она подевалась? На миг он забеспокоился, потом вспомнил, что для страховки прихватил с собой нож, но нет, вот же кирпичи, так лучше, естественнее, какой-нибудь пьяный хулиган польстился на деньги в сумочке, вот и все. Он схватил кирпич, обернул руку ее шарфом и ударил очень сильно несколько раз. Теперь все кончено. Последний свидетель ничего больше не скажет. Теперь никто не сможет связать вместе три убийства, теперь наконец он успокоится и начнет новую жизнь. Он будет очень осторожен, очень упорен и добьется своего во что бы то ни стало. Размышляя таким образом, он открыл женскую сумочку, вытащил кошелек; денег в нем было немного, да и документов она при себе не носила по вечерам, боялась, что украдут. Это и к лучшему: пока там определят кто да что. Он сунул сумку под мусор, кошелек прихватил с собой, осторожно размотал шарф и мягкими шагами пошел к выходу из двора. Выйдя на улицу, он прошел три квартала, потом остановился под фонарем и тщательно оглядел себя. На кожаной куртке никаких следов, перчатки в пыли, ничего, скажет, что в гараже запачкался. Его послали поставить машину, он задержался всего на двадцать пять минут, вполне приличное время, они всей семьей какой-то боевик по видику смотрят, Ленка и не хватится.

* * *

В четверг после обеда Полякова принесла новость.

— Девочки, помните, у нас в медпункте в зубном кабинете работала Ирина такая?

Года два работала, а потом уволилась и в сто тридцать девятую поликлинику перешла.

Так вот, представляете, какой случай, шла она на дежурство вчера вечером, в десятом часу и напали на нее, ограбили и убили.

— Какая Ирина-то?

— Ну зубной врач, красотка такая, блондинка крашеная, вечно у нее там мужики сшивались, сразу у всех зубы заболели.

Валя Голубев, который зашел к Надежде по делу и остался потрепаться, вступил в разговор:

— Ну уж вы скажете, какой нормальный мужчина сможет заинтересоваться женщиной-стоматологом? Это же извращение, мазохизм какой-то: она тебе зуб сверлит, а ты ее любишь!

Надежда вспомнила, что да, действительно, была такая Ирина, и когда у нее, Надежды, как-то заболел зуб, то к этой Ирине было не пробиться, запись на два месяца вперед, и мужики точно вертелись. Она попыталась вспомнить внешность Ирины: да вроде бы ничего была, интересная.

— Да, Елистратыч, похоже, ты один у нас тогда устоял, а остальные мужики все мазохисты. А что случилось-то, Татьяна?

— Так я же говорю: в сто тридцать девятой поликлинике зубной врач ночью дежурит. Ну, Ирина и шла туда, смена у нее с десяти вечера и до утра, пока все остальные врачи не придут. И во дворе проходном напал на нее кто-то и убил. Сумочку украли, а шапку меховую не тронули. И дубленку тоже, и даже сумку потом нашли, а в ней ключи от квартиры. И главное, денег-то в кошельке было кот наплакал, всего ничего!

— Это надо же, из-за такой ерунды человека убили! Так это что, вчера было, а сегодня уже даже мы знаем?

— А тут вот как получилось. Там, в поликлинике, ждут, ждут — нет дежурного врача. Хорошо, завотделением не ушел, пришлось ему самому дежурить. Позвонили мужу, а он говорит, что ушла, мол, к десяти на работу. А когда она и к одиннадцати не появилась, муж заволновался и побежал сам в поликлинику. Там завотделением ругается, очередь у него сидит. Муж — в милицию, а там, конечно, его завернули, еще бы, она два часа как пропала, а он уже в милицию бежит заявлять. Ну, он еще побегал по улицам и домой пошел, а сегодня в шесть утра дворничиха пошла мусор убирать, там и нашла ее в ужасном виде. Милиция приехала, и вспомнил дежурный, что муж приходил, так и определили быстро, кто это.

А нам в медпункт из сто тридцать девятой знакомая нашей Алевтины звонила. Одного я не пойму, зачем она в такую темень через этот проходной двор пошла? Ведь это надо ума набраться, чтобы женщине одной в десять вечера по дворам шастать в наше-то время! Шла бы себе по улице, там все-таки светлее и народу больше.

Валя Голубев неосмотрительно вмешался:

— А что же муж-то ее не проводил на работу, если дома был?

На него набросились все, даже Надежда.

— А вот не знаем, вот, значит, какие теперь мужья, вот как вы о женах заботитесь, нас скоро на улицах среди бела дня убивать начнут, а вам бы только на диванах лежать да по телевизору свои эротические шоу смотреть!

Валя позорно ретировался. У Надежды на языке вертелся вопрос, та ли эта Ирина из медпункта, у которой, по слухам, раньше был роман с Рубцовым. Очень похоже, что она самая и есть, но тогда уж очень жутко все получается, даже страшно представить, а мысли все лезли и лезли в голову, как бы выяснить про эту Ирину, но прямо спрашивать нельзя, дойдет до Рубцова, он насторожится. И поговорить абсолютно не с кем, Сан Саныч запретил ей даже думать обо всех этих убийствах и никаких разговоров на эту тему не поддерживает. И вообще, ей. кажется, что насчет Володи Тихонова он ей не совсем поверил, подумал, что она со страху все придумала, а там был несчастный случай. А если теперь еще про это убийство ему рассказать да связать его с теми, то он запросто может ее к Скворцову-Степанову определить. Нет, надо молчать, но как на сердце тяжело…

* * *

С утра у Надежды болела голова, и она решила сходить в медпункт, заодно, может быть, что-нибудь поспрашивать про смерть Ирины. В коридорчике медпункта на диване скромно сидела Полякова.

— Ты что это тут делаешь?

— Пелагею Никитичну жду. Ей Алевтина массаж делает, от радикулита. А ты заболела, что ли?

— Да голова болит, надо давление измерить.

Из-за ширмы раздавались стоны Пеларей. Руки у фельдшера Алевтины Ивановны были что надо, даром что через год на пенсию. Алевтина закончила и вышла.

— Надежда, ты что такая бледная? Заболела?

— К вам здоровые не ходят.

Алевтина уже доставала тонометр.

— Так, садись сюда, ну вот, сто на шестьдесят, пониженное, конечно. Сейчас кофейку тяпнем, от головной боли я тебе дам что-нибудь, все и пройдет. Татьяна, ставь чайник-то да дверь закрой, подождут двадцать минут в коридоре.

Из-за ширмы выползла великомученица Пелагея, охая и держась за поясницу. Когда уселись с чашками, Надежда подумывала, как бы навести разговор на нужное, но Полякова сделала это за нее. Ох, эта Полякова, наверняка потащилась за Пелагеей с той же целью, что и Надежда: выяснить подробности про смерть Ирины. Полякова начала издалека.

— А что это, Алевтина Ивановна, вы сами будто простужены, чихаете?

— Забыла, какой вчера день был? Я же на похороны ходила, простудилась там, долго на холоде стояли. Ох, девчонки, и тяжело же смотреть, когда молодые умирают!

— Народу много было?

— Да прилично. Друзья, сокурсники, с той работы много, из сто тридцать девятой поликлиники. Родственники были, муж.

— Это который муж? Илья?

— Да, он. Бледный весь стоял, в глазах слезы, губы трясутся.

— От холода, наверное. — Это, конечно, Поляковой реплика.

Надежда не выдержала:

— Что, по-твоему, человек горевать не может, когда собственную жену хоронит?

— Да ты что, Надежда, не знаешь всей этой истории про Ирину и ее мужей?

— Да откуда? Расскажите, Алевтина Ивановна.

— Ладно, теперь уже Ирине ничем не повредишь. Так вот, когда пришла она к нам, села в отдельный кабинет, народ, конечно, сразу побежал к ней зубы лечить.

Еще бы: в рабочее время да бесплатно, да без очереди. И гляжу я, что все больше мужики к ней ходят, девица-то она была интересная, что и говорить. Так немного времени прошло, как-то пришел к ней этот Илья Липкин зубы лечить. Пришел и, по его собственному выражению, тут и упал возле кресла, влюбился, значит. И стал он ее обхаживать, каждый день тут торчит, все цветочки да смешочки. Одна из вашего отделения, Зоей зовут, даже пожаловалась директору, что, мол, несерьезное отношение и так далее. Как же фамилия-то ее?

— Зоя Космодемьянская? Ее так все и называют, настоящей фамилии никто не помнит. Она вечно на всех жалуется, правду ищет. Сейчас-то еще ничего, а раньше, во времена застоя, у них в комнате висел портрет Брежнева, так она, как случится с ней какая-нибудь неприятность, в магазине обсчитают или в транспорте нахамят, сразу бежит к этому портрету жаловаться. И главное, все на политику переводит. Тогдашний начальник их сектора очень переживал, что кто-нибудь из первого отдела увидит, как она с портретом разговаривает, ругает его по-всякому, на ошибки указывает, учит, как страной управлять. Спокойно могли политическое дело припаять, а ему как начальнику тоже большие неприятности устроили бы. И посоветовал ему кто-то портрет поменять, кого-нибудь другого повесить. Но ведь в партком не пойдешь и не скажешь, что меня, мол, портрет Брежнева не устраивает, тогда за это дело, сами понимаете…

Решили с соседями поменяться, у тех Ленин висел. Но тоже побоялись, а вдруг Зоя начнет его упрекать, что революцию сделал не правильно? Вот они в секторе сидят и думают, что хорошо бы портрет Попова повесить, который радио изобрел! У Зои к нему никаких претензий быть не может, и по профилю нам подходит, все-таки институт радиотехнический. А у них в секторе работал один дядечка, жена у него в школе завхозом, так она говорит, что Попова достать не может, потому что тогда в кабинете физики будет некомплект. Там они все в кабинете физики висят: Ньютон, Максвелл, Фарадей и так далее до Эйнштейна, наш Попов тоже, конечно, там есть. А Ньютонов-то как раз оказалось два, один лишний.

Принесла она Ньютона, хотели вешать, тут режимник ввязался: нельзя, не положено.

— Господи, Ньютон-то их чем не устроил?

— Наверное, потому что Исаак, по пятому пункту не прошел. В общем, начальник Зоиного сектора, Репейников его фамилия, совсем приуныл, но тут, к счастью, юбилей Ломоносова случился, про Ломоносова режимники ничего плохого сказать не могли, тогда Репейников этот пошел к начальнику отделения Владлену Иванычу и все ему рассказал с глазу на глаз. Владлен у нас мужик с пониманием, распорядился своей властью портрет Брежнева к нему в кабинет перевесить без шума. Так и сделали, а Зоя тогда стала прямо директору жаловаться, потому что Ломоносову жаловаться не будешь, ему в восемнадцатом веке все наши проблемы до лампочки. Вот и в этом случае пожаловалась ваша Зоя директору, а он что? Стоматолог ему не подчиняется. Но все-таки Ирина решила, что хватит дурака валять, поддалась на Илюшины уговоры, дала согласие. Илья все жене рассказал, у него жена, мальчик шести лет, квартира — кооператив двухкомнатный, родители им построили. В общем, сказал он жене, что с ней разводится, уходит к зубному врачу и уехал с Иркой в Сочи, как раз отпуск у него.

Полякова вмешалась:

— А дальше я знаю.

— Господи, Татьяна, ну откуда ты все знаешь?

— А одна женщина из Илюшкиного сектора с ним в одном доме жила, где он раньше жил с женой и сыном, она и теперь там работает, а Илья уволился, теперь предпринимателем стал. Так вот, Людмила, жена Ильи, очень его любила, и жили они хорошо. А когда он ее бросил, она так переживала, так переживала, даже хотела из окна выброситься. Там весь дом про это знал.

«Я себе представляю», — подумала Надежда.

— А потом время прошло, осень, ребенок как раз в первый класс пошел, ну, заботы, то да се — и как-то она отошла немножко. И звонит ей вдруг бывший муж.

— Илья, что ли?

— Господи, Надежда, ну что ты за мыслью не следишь? Звонит ей Игорь, бывший муж Ирины-стоматолога.

— А зачем?

— Вот слушай. Звонит он ей, значит, представляется, я, говорит, Игорь такой-то, бывший муж новой жены вашего бывшего мужа. Она женщина вежливая, сразу его подальше послать постеснялась, слушает. Он говорит: давайте, мол, с вами встретимся.

Мы, говорит, с вами в одинаковом положении, оба мы обиженные, так давайте встретимся и поговорим обо всем спокойно, выработаем, так сказать, общую линию поведения. А к тому времени, к осени, Илья с Ириной уже давно с юга вернулись и у Ирины поселились, а мужа, Игоря этого, она еще раньше вытурила с собакой, а детей у них не было. Не знаю, где он это время жил, уж не на вокзале, конечно, у мамы, может быть. Так вот, уговаривает он Людмилу встретиться, она отказывается, не могу, говорит, у меня мальчик-первоклассник.

А он говорит: а у меня собака-колли и еще машина, да, машину ему Ирка оставила.

Давайте, говорит, за город поедем, золотая осень все-таки. Ну, поехали они в воскресенье в Пушкин там или в Павловск, не знаю точно, и так там нагулялись! Мальчик с колли бегает, а они под ручку гуляют, природой любуются и о жизни разговаривают. В следующие выходные опять он звонит и опять они за город едут, только в другое место. Потом в гости он к ней приходит, уже без собаки. Потом идут они куда-нибудь вечером уже только вдвоем.

А потом как-то постепенно, не сразу, но переехал он к ней жить, с собакой, конечно, потому что мальчик собаку очень полюбил.

А Илья с Людмилой к тому времени уже официально развелся и на Ирине женился, она с Игорем тоже уже развелась. Значит, те поженились, а эти так живут, не расписываясь. Игорь парень, конечно, простоватый, вот Алевтина Ивановна видела, но хозяйственный, руки у него из нужного места растут, все в квартире наладил, ремонт сделал, Людмила колли чешет, всего ребенка обвязала, в общем, все хорошо, а что дальше, пусть Алевтина Ивановна расскажет.

Алевтина вступила в разговор.

— Да, собачья шерсть полезная. А дальше проходит время, года два, Ирина у нас работает, а Илья уволился. Мужики вокруг нее по-прежнему вертятся, но все скопом.

А потом стала я замечать, что чаще всех стал ваш ходить этот, Рубцов. Не так как с Ильей, конечно, было, теперь все тихо, но вижу я его у ее кабинета чаще других. В общем, подробностей я не знаю, врать не буду, а только Илья Ирку приревновал и даже разводиться хотел, но сначала пошел к Людмиле и говорит ей, что, мол, ошибся он, и что, если примет она его обратно, то он с Иркой разведется и к ней жить обратно придет, и дальше будут они вместе сына растить. Тут и о сыне сразу вспомнил, а когда бросал ее, то о сыне не думал. Это все мне Ирка сама рассказывала, он же ей потом жаловался, дурак. В общем, Людмила ему сказала, что подумает, а сама на следующий день побежала и со своим Игорем заявление подала.

А Илья подергался и обратно к Ирке, потому что она-то с ним разводиться не собиралась, а с этим вашим так только крутила, для препровождения времени. Только Илья ей условие поставил: с этой работы уйти. А тут как раз в сто тридцать девятой поликлинике стоматологическое отделение организовали, она и ушла туда.

Надежда решила направить разговор в нужное русло.

— Ну и как, довольна она новой работой была?

— Довольна, там и платили хорошо, и подрабатывать она могла, а то у нас-то здесь посторонних людей не пускают.

— А график у нее какой там был?

— Ну, в две смены, утро-вечер, да еще дежурства ночные раз в неделю.

— Она и ночью работала?

— Да, дежурным врачом, дежурство ее было со среды на четверг, она мне говорила.

Надежда внутренне вздрогнула. Со среды на четверг! На прошлой неделе в ночь со среды на четверг погиб Володя. Опять совпадение. А ведь если сказать, что зуб болит, то ночью отпустят из дома даже такие бдительные церберы, как рубцовские жена и теща! Пришел к Ирине, старой своей знакомой, наврал ей что-нибудь, чтобы записала, что он на приеме был, а потом избавился от очередного свидетеля.

В дверь постучали. Алевтина всполошилась.

— Все, девочки, заканчиваем, сейчас у меня люди на уколы пойдут. Надежда, тебе полегчало?

— Спасибо, Алевтина Ивановна, лучше мне.

— А то приходи, укол сделаю, я сегодня до трех.

* * *

Дом был самый обычный, «сталинский», как его называли в народе, то есть построенный в пятидесятые годы. Квартира на третьем этаже тоже была самая обычная, двухкомнатная, с простой удобной мебелью.

В этой квартире никто не жил, сюда приезжали серьезные люди, садились в комнате, разговаривали не очень долго и расходились всегда по отдельности. Если бы какому-нибудь любопытному соседу пришло в голову понаблюдать за посетителями этой квартиры, он бы заметил, что бывают там в основном трое. Эти трое были главными, остальные были при них, а если уж быть совсем точными, то при одном. Этот один всегда приходил позже всех и уходил раньше, вместе с ним уходили телохранители, они все открыто садились в машину во дворе, еще одного мужчину тоже дожидалась машина просто с обычным шофером, а крупный, довольно пожилой, уходил пешком, однако шел своим ходом всего полквартала, а потом тоже садился в машину, черную «Волгу».

На протяжении своей длинной и трудной партийной карьеры Николаю Степановичу приходилось общаться с самыми разными людьми. Среди них встречались очень и очень опасные, страшные люди, но таких, как Матвей Иванович, ему встречать не приходилось. Перед каждой встречей с ним, он долго собирался с духом, чтобы сохранить при нем всю свою выдержку, не сбиться с авторитетного начальственного тона, не утратить низкий, твердый, командный голос, не пустить петуха. Он боялся Матвея до помрачения рассудка. Но этот страх показывать было нельзя. Николай Степанович держался на страшном напряжении воли, на многолетней партийной дисциплине, на беспредельном умении надевать ту маску, которая требуется в данный момент, чего уж греха таить — на беспредельной партийной изворотливости, на инстинкте самосохранения. Он приучил себя видеть действительность такой, какой нужно; и эта способность служила ему теперь, как никогда. Он должен был видеть в своем собеседнике, Матвее Ивановиче, партнера по бизнесу. И он видел именно его и даже мысленно называл его Матвеем Ивановичем, хотя прекрасно знал, что человек в дорогом, но безобразно сидящем на мощном тяжелом теле английском сером костюме, человек с пудовыми кулаками в седовато-рыжих волосках (татуировки с этих рук вывели за бешеные деньги — какой же бизнесмен в татуировках, — но все тело под костюмом было так разрисовано, что в бане Николай Степанович частенько терял нить разговора, заглядевшись на какой-нибудь еще незнакомый сюжет), хотя прекрасно знал, что сидящий напротив него пожилой человек с редкими зализанными волосами и тяжелым взглядом маленьких близко посаженных глаз — Кастет, всесильный уголовный авторитет, главарь «симбирской» группировки, на чьем счету столько покойников, что впору открывать частное кладбище.

Третьим в комнате был Сергей Сергеевич, настоящий бизнесмен, способный экономист и блестящий администратор. Вот с ним Николаю Степановичу было легко, таких он перевидал на своем веку сотни.

Правда, тогда они не назывались бизнесменами, тогда они назывались хозяйственниками, и когда Николай Степанович вызывал их в свой кабинет «на ковер», они тряслись и бледнели, стараясь скрыть свой страх от него.., как он сейчас старается скрыть свой страх от Кастета.

И они трое были необходимы друг другу.

Николай Степанович вносил в общее дело свои огромные связи, сохранившееся еще влияние, доступ к финансовым и властным возможностям партии, кредитам и фондам.

Он — приходилось это признать — был в этом трио представителем прошлого. Это прошлое уходило на глазах, доживало последние годы, а может быть, уже месяцы, но сейчас, в решающий для их бизнеса момент, его сила была еще велика, и Николай Степанович должен был воспользоваться ею, чтобы не остаться не у дел, чтобы обеспечить свое будущее.

Сергей Сергеевич вносил в их дело опыт хозяйственника и экономиста, знание производства, рынка сырья и сбыта. Он вносил свои собственные, неожиданно очень значительные, средства. («Как же мы позволили тебе так разбогатеть?! — подумал Николай Степанович, когда узнал о размерах этих средств. — Проглядели, проглядели!») Он вносил в их дело производственные мощности руководимого им крупнейшего в городе и регионе комбината хлебопродуктов, который они при мощной поддержке стоящих за Николаем Степановичем структур, быстро прибирали к рукам, одновременно подминая все смежные предприятия, чтобы сделаться монополистами в этой всегда процветающей и нужной даже самым бедным, самым нищим людям отрасли. Достаточно трезво мыслящий Николай Степанович сознавал, что Сергей Сергеевич — представитель будущего, новый человек, человек завтрашнего, капиталистического дня; и Николай Степанович надеялся пробраться вместе с ним в это «светлое будущее».

И, наконец, Кастет, или Матвей Иванович, как они называли его в этой комнате, был несомненным представителем настоящего, представителем сегодняшнего дня, темного и смутного переходного времени, представителем настоящей, несомненной реальной силы, и вечной, никогда не слабеющей, а только крепнущей и растущей власти, но власти подпольной. Он решал все проблемы, возникающие перед ними, — с конкурентами, с неаккуратными поставщиками и несостоятельными должниками; и деньги за ним стояли огромные, хотя все и понимали, насколько эти деньги грязные и кровавые. Для того-то и были Кастету нужны его представительные компаньоны и их общее дело: чтобы отмыть эти кровавые деньги, чтобы смыть кровь и грязь со своих волосатых рук и войти в «светлое будущее» преуспевающим и уважаемым бизнесменом.

— У нас проблема, коллеги, — начал Сергей Сергеевич, — новгородские конкуренты зашевелились, собираются открывать здесь свой филиал, все бы еще ничего, пока ситуацию мы держим под контролем, но вместе с директором новгородского комбината к нам в город приехала некая Ольга Михайловна Кузнецова. Это совсем молодая женщина, можно сказать — девчонка, но это не должно вводить вас в заблуждение. На мой взгляд, это наш самый серьезный конкурент.

— Что еще за девчонка? — Кастет уставился на Сергея Сергеевича своими маленькими холодными глазками.

— Она за два года утроила продажи хлебопродуктов новгородского комбината. Комбинат был на грани банкротства, а теперь он процветает, и ему уже мало своего традиционного региона. Они открывают здесь свое отделение и хотят торговать на нашей территории. Если сегодня мы проглядим ее — завтра будет поздно.

Видя, что коллеги с сомнением покачивают головами, он добавил:

— Понимаю ваш скептический настрой, но в нашем деле бывают личности, способные что-то создать быстро только силой своего ума и деловой хватки, и пол и возраст в данном случае не имеют значения.

— Я въехал. Это — чисто моя проблема, — Кастет коротко рубанул воздух волосатой ладонью, — завтра вашей девчонки не будет.

Сергей Сергеевич поморщился.

— Ну, как вы… А, впрочем, нет человека — нет проблемы. Только я очень прошу вас, сделайте так, чтобы это выглядело, ну… как несчастный случай, что ли. А то убийство.., конечно, в наше время этим никого не удивишь, но все-таки.., начнется это — кому выгодно, кому невыгодно… Постарайтесь обставить это как несчастный случай.

— Ладно, не суетись, я все понимаю.

Четвертым в этой комнате был крошечный микрофон, запрятанный в укромное место.

* * *

Анатолий Петрович Чистяков многие годы отработал рука об руку с Николаем Степановичем: тот — по партийной линии, этот — по линии госбезопасности. Линия партии всегда была ведущей, Анатолий Петрович был как бы в подчинении, но вместе с тем он всегда хотел держать руку на пульсе, а для этого он должен был много знать. Поэтому с давних пор, еще когда он был всего лишь майором КГБ, он взял за правило прослушивать все разговоры своего партийного босса. Ну, не все — так самые важные.

Надо сказать, Чистяков не был одинок или оригинален в этом своем стремлении все знать о «старшем брате»: «Государство в государстве», органы госбезопасности втайне от партийного руководства следили за самим этим партийным руководством, снизу доверху, можно сказать, с его молчаливого одобрения: ведь каждый партийный босс хотел знать все о своих подчиненных и давал санкцию на прослушивание их разговоров, на слежку за ними, считая, что уж сам-то он вне подозрений.., но его начальник точно так же давал санкцию на слежку за ним — и так до самого верха.

Анатолий Петрович рос одновременно с Николаем Степановичем, поднимался по служебной лестнице. Теперь он уже должен был вот-вот получить первую генеральскую звезду, но времена изменились, спрос был на молодых и шустрых, умеющих держать нос по ветру, и Чистяков, со всем его опытом, мог оказаться не у дел. Поэтому, когда сын его двоюродного брата сделал большую карьеру в Новгороде и приехал в наш город с большими деньгами и еще большими планами на будущее, и предложил ему уволиться из органов и пойти в его фирму начальником службы безопасности, он недолго раздумывал. Он дал согласие и теперь дожидался только официального открытия в городе филиала новгородской фирмы, а пока по привычке прослушивал разговоры своего партийного босса, набирая на того компромат на всякий пожарный случай.

Выйти на конспиративную квартиру в «сталинском» доме было несложно, потому что передвижения всех больших и не очень больших начальников из Смольного были известны и не менялись годами: из дома на работу, высшее начальство тоже в Смольном, пешком дойти, совещания, выезды на места, в организации, два раза в год — торжественное праздничное заседание в театре оперы и балета имени Кирова — тьфу! Сейчас опять переименовали в Мариинку! Поэтому, когда подчиненные доложили Чистякову, что Николай Степанович изредка ездит куда-то в город, он сгоряча подумал, не завел ли старик любовницу, но, по зрелом размышлении, эту мысль отбросил, потому что чего-чего, а этого за Николаем Степановичем не водилось: честно прожил всю жизнь с одной женой и никогда ей не изменял, чему, откровенно говоря, сам Чистяков немало удивлялся, не уставая поражаться ее габаритам. Тем более стоило поинтересоваться, куда это повадился Николай Степанович, и хоть старый осел пытался соблюдать конспирацию — он оставлял машину за полквартала и героически шел к нужному дому пешком, — квартиру вычислили быстро. Нашпиговать ее микрофонами было делом техники, чистяковские мальчики были профессионалами. И хоть у Кастета при себе всегда было не меньше семи человек охраны, которая входила в квартиру первой и якобы тщательно осматривала ее, ни одного микрофона пока не нашли. Сегодняшний улов Чистякова просто потряс. Смерть Ольги его никак не устраивала: карьера в органах заканчивалась, и все его будущее зависело теперь от нового назначения, он должен был показать себя перед новыми хозяевами во всем блеске.

* * *

После обеда вдруг нагрянули три разбитные тетеньки из хозяйственного отдела мыть пол на всем этаже. Сотрудники стояли в коридоре кучками у каждой двери, кое-кто прогуливался по коридору. Надежда увидела, что дверь на лестницу распахнулась и вбежала Людочка, секретарша из пятого отдела. Люда подскочила к Надежде, одиноко читающей журнал, она была очень возбуждена.

— Ой, Надежда Николаевна, что я скажу!

Полякова с Пелагеей придвинулись поближе, остальные дамы тоже сделали два шага в их сторону. Повинуясь какому-то импульсу, Надежда взяла Люду за руку и отвела подальше в уголок к лифту, там им никто не мог помешать, потому что лифт опять не работал. Дамы разочарованно отступили.

— Вы представляете, Надежда Николаевна, беру я у Виктора Андреича в кабинете сегодня справочник по ГОСТам на документацию и смотрю, там письмо какое-то.

Я к нему: не ваше ли? Ну, вы представляете, что он мне ответил.

Надежда представила и поежилась. Виктор Андреевич Кухаренко был начальником пятого отдела уже много лет, и хоть возраст его был уже далеко за шестьдесят, никаких способов заставить его уйти на пенсию в природе не существовало. Виктор Андреевич знал точно: пока он может дышать, он будет работать. Разумеется, под словом «работать» он имел в виду сидеть в кабинете полный рабочий день и распекать нерадивых сотрудников. «Дисциплина и порядок» — стало его девизом на многие годы.

Виктор Андреевич был суров, но справедлив и особенно любил воспитывать молодежь, а тренировался на своих бесчисленных секретаршах. Он упорно брал в секретари только молодых девушек, причем без всякой задней мысли, а с искренним желанием воспитывать кадры, и делал это со страстью. Он неусыпно следил, чтобы секретарша не болталась без дела, содержала в порядке свое рабочее место, даже делал замечания по поводу одежды и прически. Так, позапрошлым удивительно знойным летом, когда весь город буквально плавился от жары и все, даже пожилые дамы весьма плотной комплекции, ходили на работу в дачных сарафанах с открытой спиной, иначе в общественном транспорте было не выжить, секретарша Виктора Андреевича вынуждена была являться на работу в блузке с длинными рукавами, правда, он сам тоже ходил на работу в плотном синем костюме, но бедной Людочке от этого было не легче.

Рассказывали, что давно, лет пятнадцать назад, когда Виктор Андреевич был еще замом и у них с начальником была общая секретарша, в моде были мини-юбки, а девушка имела поразительно стройные длинные ноги и не могла отказать себе в удовольствии демонстрировать их. Юбка была коротка, Виктор Андреевич строг. Он сделал замечание, девушка не отреагировала, Виктор Андреевич повысил голос и запретил ей являться на работу в таком виде, девушка пожаловалась начальнику на грубость его зама. Ноги были хороши, и начальник сделал тактичное замечание заму в том смысле, чтобы тот не обращал внимания, Виктор Андреевич обиделся и написал жалобы в профком и в комитет комсомола, чтобы там повлияли на непокорную секретаршу. В комитете комсомола работали люди молодые, поэтому там только посочувствовали девушке, а дипломатичный председатель профкома предложил выписать секретарше матпомощь в размере половины стоимости фирменных джинсов, о покупке которых в те давние времена мечтали все, но не все могли себе это позволить. Оплатив таким образом из своей небольшой зарплаты половину стоимости вожделенных джинсов, а именно — одну штанину, девица была очень довольна, Виктор Андреевич, со своей стороны, считал, что одержал полную победу, а пострадавшим во всей этой истории оказалось только эстетическое чувство сотрудников мужского пола, так как изумительные ножки надолго скрылись под джинсами.

В эту историю не верили только те, кто никогда не видел Виктора Андреевича воочию. Стоило же неверующему посмотреть, как Виктор Андреевич шагает по коридору, строго глядя перед собой, в костюме полувоенного покроя и в ботинках фабрики «Скороход», причем ноги в этих ботинках он ставил не наискосок, как все нормальные люди, а параллельно друг другу, не желая ни на градус уклоняться от выбранной раз и навсегда прямой линии жизни, как все сомнения у Фомы неверующего улетучивались. Людочка была первой секретаршей, которая сумела удержаться у Виктора Андреевича третий год. Причина была в том, что она училась в вечернем институте.

Виктор Андреевич уважал ее за стремление к знаниям, считал серьезной девушкой и, надо отдать ему должное, разрешал заниматься и всегда отпускал в учебный отпуск без возражений, не то что Другие начальники.

— Так вот, представляете, он так смотрит на меня: «Какое письмо, вы что?» А я посмотрела, почерк похож на Маринкин, мы с ней на курсах по гражданской обороне были, стала читать — ее письмо. Я все-то не читала, только сначала несколько строчек и подпись, вот, смотрите: подружке она писала.

Людочка оглянулась и зашептала:

— И там правда написано, что у нее кто-то был, ну, мужчина какой-то, все подробно, что познакомились на работе, а дальше мне стыдно стало читать, и что же теперь с этим письмом делать?

— Что делать — надо родителям передать, хотя оно только душу им растравит.

А как оно к твоему начальнику-то попало?

— Ой, я же вам говорю: Марина у меня этот справочник по ГОСТам попросила давно еще и забыла отдать, а перед ноябрьскими праздниками уборку мы делали, стал мой Виктор Андреевич проверять, все ли у него в порядке, хватился — одного ГОСТа нет. Он на меня прямо чуть ли ногами не затопал, вы же знаете: «Дисциплина и порядок», я к вам бегом, у вас в секторе никого, только Сороковников в углу дремал, я у Маринки из стола справочник вытащила и назад, только все равно мне попало, зачем даю его посторонним людям. А мне и не нужно было ничего там смотреть, а сегодня хватилась, открыла — письмо и выпало, а вы, я знаю, вещи Маринкины разбирали, вот я вам и принесла, а сейчас мне бежать надо, а то Виктор Андреич хватится, что меня на рабочем месте нет.

Выпалив одним духом всю эту длинную тираду, Людочка резво метнулась за угол и буквально налетела на Рубцова. Надежда встретилась с ним взглядом и поняла: он все слышал. Какой-то бес руководил ее поступками. Держа свернутый листок на виду, она прошла в комнату и положила письмо под стекло на своем столе.

* * *

У Андрюши Рубцова было обычное детство, никто не назвал бы его тяжелым. Мама его работала в заводской столовой, но не судомойкой или уборщицей, а поваром по супам. И папа у него был, шофер грузовика.

Папа зарабатывал неплохо, для шофера, конечно, зарплату не пропивал и жену с сыном не бил. Времена были брежневские, со снабжением в их поселке городского типа, хоть он и считался райцентром, было неважно, но мама потихоньку несла из столовой, немного, только чтобы муж и сын не голодали, и они не голодали. Жили они в собственном доме, вернее, половине дома, три комнаты и кухня, а еще небольшой садик и огород.

Андрюша пошел в школу, как все, и там было все, как у всех детей: немножко баловался, только учился лучше других, все ему давалось легко. Родители ему не помогали, но успехами его гордились. Вступив в пионеры, Андрюша стал заниматься общественной работой. Нельзя сказать, что ему это нравилось, но раз положено было, значит, надо.

Когда Андрюше было тринадцать лет, в Ленинграде, городе трех революций, организовали не то всесоюзный слет, не то съезд пионерии всей страны, а дочка секретаря райкома партии неожиданно заболела. Послали Андрюшу как лучшего ученика и общественника. Показуха цвела пышным цветом, детей поселили в недавно построенном пансионате крупного завода, рабочие еще не успели поправить там свое здоровье, хорошо кормили, возили на «Аврору», в Эрмитаж и в Кировский театр. Андрюше очень понравилась поездка, а неприятности начались потом.

Дома его ждали, мама пекла пироги, но когда он увидел низенькие деревенские дома, немощеную улицу, крошечные палисаднички, кур в пыли, он совсем не обрадовался возвращению. Лето прошло, наступила слякотная осень, дороги развезло, и как-то, шлепая по грязи из школы, Андрюша вдруг ощутил лютую тоску и понял: хочу туда! Ходить по чистым светлым улицам, жить в большой уютной квартире и никогда больше не видеть этой раскисшей дороги и удобств во дворе. Время шло, он по-прежнему хорошо учился, занимался общественной работой, одним из первых его приняли в комсомол. К шестнадцати годам выяснилось, что он хорош собой. То есть это и раньше было заметно: учителям нравился симпатичный мальчик, ему всегда поручали вручать цветы приехавшему в город начальству, а теперь мальчик вырос в красивого высокого парня с белозубой улыбкой. Девчонки бегали за ним стайками. Его они тоже интересовали, но хотелось чего-то особенного. Он познакомился с дочкой секретаря райкома партии: городок у них был маленький, и всегда можно было встретиться как бы случайно. Он начал ухаживать за ней по всем правилам.

Девушке он нравился, еще бы — такой красавец, но ее родители не больно-то его привечали, это и понятно: папа — шофер, мама — повар. В десятом классе к ним в школу пришла преподавать английский выпускница Московского пединститута. Молодая англичанка была довольно симпатична, одета по моде, старше своих учеников всего лет на пять-шесть, и Андрюша вдруг решил завоевать ее сердце. Через несколько месяцев ему это удалось, и он был чрезвычайно доволен собой. Англичанка была зла на себя и весь мир. Она сама была из провинции, все годы учебы пыталась найти себе подходящего москвича, один был на примете, но все тянул, а в результате бросил ее перед самым окончанием института, когда с распределением сделать было уже ничего нельзя, и пришлось ехать в эту глушь на три года. Она ужасно скучала в этом гнусном городишке, поэтому ничего странного в том, что как-то под Новый год она решилась переспать со своим красивым взрослым учеником, в общем-то, не было. Но после этого он стал так задирать нос, что она быстренько объяснила ему ситуацию, не стесняясь в выражениях.

Ну что ж, Андрюша не обиделся, он потихоньку набирался жизненного опыта. Женщины могут быть очень ему полезны, только все надо делать с умом.

Директором школы в городке был крепкий дядька, коммунист и депутат облсовета.

Сам по специальности математик, школу он держал железной рукой, но была у него одна слабость: верующая старуха-мать. Церковь была далеко, двенадцать километров от их городка, но мать директора школы ходила туда часто. Раза два в год директора вызывали в райком партии «на ковер». Он отдувался там, приходил домой, проводил беседы с мамашей, но все было напрасно. Каждое воскресенье в любую погоду старуха с палкой выходила из дома и отправлялась за двенадцать километров к обедне. В конце концов директор плюнул на все и стал возить ее сам на машине. В мае, перед тем как Андрей закончил школу, мать директора умерла. Все в городке прямо обалдели, когда из церкви приехали священник на «Волге» и хор на микроавтобусе прямо домой к директору и три часа отпевали покойницу, да так, что стекла дрожали в соседних домах Набежавшим соседкам священник объяснил, что покойная старуха была у них очень уважаемым человеком, что давно, сразу после войны, когда на церковь были гонения, она очень им помогала, прятала от ареста тогдашнего священника и хранила в подполе ценные реликвии. Пышные похороны послужили последней каплей: директора сняли с работы, вернее, велели сдавать дела по окончании учебного года, а пока доучивать детей. На выпускном вечере директор напился, и стало видно, что он уже не молод, шестой десяток.

Девчонки на вечере плакали, обнимались с директором, парни тихонько матерились, Андрей вел себя спокойно. Ему не было жалко ни школы, ни директора — подумаешь, не смог справиться со старухой, которой за восемьдесят лет! Но чужой урок он усвоил: вот, был уважаемым человеком, депутатом, школа на хорошем счету, а не угодил райкому — привет! — теперь никто, даже простым учителем на работу не возьмут.

Значит, они самые сильные, трубку сняли, позвонили — все сделают по их звонку.

В Ленинград он уезжал с письмом от комитета комсомола. Институт выбрал не очень сложный, Физмех, перед приемной комиссией зашел в комитет ВЛКСМ, показал свое письмо. Экзамены сдал не очень хорошо, для поступления не добрал двух баллов, но его зачислили. Учеба шла легко.

Он работал в институтском комитете комсомола, потом в райкоме заметили красивого парня, приблизили к себе. Там была своя компания, и девушки тоже свои. Девицы были ушлые, замуж хотели выйти удачно, а так, время провести с таким красавцем, — это всегда пожалуйста. Андрей был доволен, у него тоже была цель: остаться в Ленинграде. Райком комсомола обещал устроить распределение, но этого Андрею было мало, он хотел подстраховаться. Он присматривал себе девушку не спеша, узнавал, из какой она семьи, кто ее родители.

Домой за первые два года Андрей ездил всего один раз: на похороны отца. У отца внезапно открылась язва, сделали операцию, оказалось — не язва, а рак, и отец сгорел за полгода. Андрей приехал, пожил три дня, даже девятого дня не дождался и уехал, дав себе слово никогда не возвращаться в родной поселок городского типа.

А на третьем курсе он увидел Ольгу.

Именно увидел вдруг, сразу. Он мало бывал с группой раньше, а с Олей первые два года и разговаривал-то считанные разы, оглядел мельком: так, ничего особенного, отличница серенькая. Она была иногородняя, на таких девушек он не смотрел. Он краем уха слышал ее печальную историю, но чужая боль мало его волновала. И вот теперь он ничего не мог с собой поделать. Он бросил своих комсомольцев, ходил за ней хвостом и пялился, как дурак. В общежитии он стерег ее в коридоре и на лестнице, подойти боялся.

Над ним даже не смеялись, все видели: у человека несчастье. Он не ухаживал за ней, она сама первая заговорила с ним. Когда первый раз они сидели рядом на лекции, он был счастлив. Она была так красива, что люди оглядывались на улицах, а он готов был всех убить. Но она никогда не давала ему повода для ревности. В Чехословакии он признался ей в любви, она попросила его подождать.

Чего ждать? Она не объяснила, тогда он вспомнил про ее погибшего жениха. Первого мая будет год, как это случилось. Он был согласен ждать сколько угодно. Она прилетела с годовщины без прежнего горя в глазах. В июне они стали близки, причем он даже не настаивал, она сама так решила. Все лето они были счастливы. Узнав, что она забеременела, он успокоился. Это мучило его целый год — чувство, что она может исчезнуть, ускользнуть от него, что он не сможет ее удержать. Теперь он был спокоен: она останется с ним. Они говорили с Ольгой о будущем, решили, что распределятся вместе, куда пошлют. В сентябре его подхватили комсомольцы, и он решил продолжать быть при комитете, а вдруг удастся все-таки остаться в Ленинграде? Ольга молчала и разговоров о свадьбе не заводила, он тоже все тянул. Секретарь институтского комитета комсомола намекнул ему, что для женатого приличное распределение сделать труднее, почти невозможно. Он должен был выбирать между Ольгой и всей своей дальнейшей жизнью. Если бы Ольга хоть как-то подтолкнула его, попросила, но она упорно молчала.

А потом на ноябрьские праздники он уехал с райкомовскими на турбазу, там все напились, устроили форменный дебош, кто-то рассказал Ольге обо всем, может быть, и нарочно. При разговоре с ней он злился, ждал сцены, был груб от бессилия, но все очень быстро кончилось: она дала ему от ворот поворот. Где-то с месяц он пытался с ней поговорить, но все его попытки разбивались о ее холодное молчание. А после того, как парни из общаги здорово набили ему морду, он понял, что все кончено.

История эта все-таки получила огласку.

В комитете были недовольны, но пошли ему навстречу, помогли перевестись в ЛИТМО.

Там он тоже понемногу втерся в комитет комсомола. Ольгу он вспоминал редко, а о ребенке как-то не думал, успокаивая себя тем, что Ольга сделала аборт. Хотя в глубине души он знал, что она и аборт не сделает, и денег на ребенка у него никогда в жизни не попросит. Время шло, он был уже на пятом курсе, но так и не нашел себе подходящую девушку для женитьбы. Сначала вообще не мог ни на кого смотреть, а потом все приличные девчонки у них на курсе повыходили замуж, остались какие-то тетехи. После пятого курса он поехал в Ялту, дали путевку в комсомольско-молодежный лагерь ЦК комсомола. У них был общий пляж с каким-то крутым партийным санаторием, и сестрички из санатория ходили к ним на танцы. Андрей познакомился с симпатичной сестричкой Машенькой, закрутил с ней роман. Машенька часто рассказывала ему о своих пациентах, среди которых оказалась одна молодая женщина после автокатастрофы, ее все жалели: столько операций и муж погиб.

Он увидел как-то эту женщину на пляже и удивился: по разговорам она калека, но нет, ходит сама, даже без палки, только медленно. Он расспросил подробно у Маши о ней: одна дочка у родителей, они в ней души не чают, сама она из Ленинграда, отец какой-то крупный начальник по партийной линии, это Андрей и сам понял, раз дочка в таком крутом санатории отдыхает. Он смотрел на нее на пляже и раздумывал: попробовать, что ли? Внешне она, конечно, непривлекательна, но дело, в конце концов, не в этом.

Они познакомились, он все правильно рассчитал. Елене до смерти надоели лекарства, больницы, сочувственные лица. Он относился к ней как к здоровой, никогда не разговаривал о болезнях, был вежлив, остроумен и к тому же ослепительно хорош: загорелый, с голливудской улыбкой. Она делала ему намеки, но он не спешил. Она чуть ли не силой затащила его как-то вечером в свой номер.

Там он немножко испугался: все-таки человек перекалеченный, можно ли ей? Оказалось, очень даже можно, и чем больше, тем лучше. До отъезда она почти не отпускала его от себя, но он не был уверен, что она не сделает на прощание ручкой и не укатит от него на черной «Волге». Он ей рассказал про себя все: где учится, кто его мать, что живет он в общежитии. Елена уехала раньше него, но оставила свой телефон. По приезде в Ленинград он выждал неделю, потом решился позвонить. Трубку никто не снимал, да, похоже, продинамила его баба, зря целый месяц старался, из койки не вылезал, лучше бы в море купался, для здоровья полезней. Через несколько дней он еще раз звякнул, так, на всякий случай. Она ответила сама, и по ее дрогнувшему голосу он понял, что дело выгорело. Она соскучилась и хотела немедленно его видеть. В квартире было пусто, родители с ее сыном уехали на дачу. Он походил по комнатам, пригляделся, квартира была хорошая, но не шикарная; все правильно, большим начальникам высовываться нельзя. Но дело ведь не в квартире, а в возможностях. Вот позвонит ее папочка куда нужно, и устроят его, Андрея, на престижную работу, и дальше не оставят без поддержки. О том, что ему придется всю жизнь прожить с некрасивой, неумной, больной женщиной гораздо старше его, он старался не думать. Они с Еленой продолжали встречаться тайком от ее родителей, пока он специально не начал отдаляться, пару встреч пропустил. Она сразу запаниковала и сама предложила пожениться, сказала, что родителей возьмет на себя, и действительно обработала их за две недели.

На официальном семейном обеде отец ее был мрачен и груб, а мать приторно-любезна. Андрей сделал все, чтобы понравиться своей будущей теще, и, кажется, преуспел в этом. Через месяц он женился на Елене, его прописали в квартиру на Тверской, и началась новая жизнь.

Они помыкали им совершенно бессовестно. Ленка оказалась глупой склочной бабой, к тому же совершенно ненасытной в постели. Ее сын к одиннадцати годам был совершенно избалован бабушкой и дедушкой и в будущем обещал стать законченным мерзавцем. Андрея он открыто презирал. Теща внешне была приветлива, доброжелательна, называла его Андрюшенькой, но, похоже, рассматривала его как домашнюю прислугу за все. Тесть дома был хмур, по утрам еле здоровался, а так все больше молчал, и самое плохое — отказался что-нибудь сделать для Андрея в смысле работы после защиты диплома. Пришлось идти, как все, в обычный НИИ. Андрей выбрал поближе к дому, чтобы не связываться с транспортом.

На работе он отдыхал от своей милой семейки, там вокруг были нормальные люди и, между прочим, девушки. Нормальные привлекательные молодые женщины без шрамов и переломанных костей. Он долго не решался кого-нибудь выбрать, боялся сплетен.

Но Ленка достала его окончательно, и как-то на вечеринке по случаю Нового года он переспал с девицей из соседнего сектора прямо в той же квартире, где за стенкой шумела подвыпившая компания. Ни ему, ни ей это не принесло большой радости, но он немного успокоился. Потом как-то у него заболел зуб, и Андрей по этому поводу познакомился с институтским стоматологом — признанной красоткой Ириной. Она была чуть постарше его, очень сексапильна и дала понять Андрею, что он ей тоже нравится.

Это было то, что надо. Ирина была замужем второй раз, разводиться не собиралась, поэтому была очень осторожна. Пока длился период ухаживаний, Андрей торчал в коридоре у медпункта, чтобы отшивать особо настырных Ирининых поклонников, но потом она запретила ему часто там появляться. Они встречались у нее дома, муж Ирины занимался каким-то мелким бизнесом и часто ездил в командировки. Но однажды, как в плохом анекдоте, муж вернулся внезапно и застал их в таком виде, что оправдываться не было смысла. Мужик сунулся было драться, но пока выбирал, кого первого ударить — жену или ее хахаля, — Андрей мигом оделся и дал деру, оставив оскорбленного супруга наедине с Иркой: между собой быстрее разберутся. Он был испуган, зол на себя и на Ирку, но все как-то обошлось, его семья ничего не узнала. Через некоторое время он с огромным облегчением услышал от Ирины, что она увольняется с работы. Их роман на этом прекратился, но он уже не мог обходиться без нормальной женщины, без этого у него плохо получалось исполнение супружеских обязанностей. Дома было противно, а на работе его считали удачливым обеспеченным молодым человеком. Он научился водить машину, девицы считали, что машина ею. Он начал развлекаться с одной, другой, третьей — отказа не было ни от кого.

А потом пришла эта, Марина. Он в то время немного расслабился, уже два года прошло, как он работал, тесть обещал наконец что-то для него сделать, когда закончатся три года его обязательного срока молодого специалиста. К Ленке он понемногу притерпелся, теща его обожала, пасынка он старался не замечать. Он разлетелся к Маринке, думал, что легкая добыча, но получил отказ. Он было махнул рукой, подумаешь, восемнадцать лет, ребенок, но в глубине души его задело.

Девчонка была задириста, с острым язычком. Открыто он ухаживать за ней не мог, боялся, что кто-нибудь из его прежних девиц возьмет и позвонит ему домой, а там теща всегда на посту у телефона, а о том, что будет потом, лучше не думать. Он встречал Маринку на машине не у проходной, а в сторонке, отвозил домой или катал по городу, пару раз они были в кафе. На ресторан у него не было денег и времени, после работы он должен был бежать домой, там уже ждал список поручений от Ленки и тещи. В последнее время Ленка что-то почувствовала, она вообще стала подозрительной, теща ужесточила контроль, дурак он был, что не бросил Маринку тогда, но он испытывал прямо какой-то спортивный азарт, ужасно хотелось обмануть Ленку и тещу, да и Маринка ему здорово нравилась. С ней пора было переходить к решительным действиям.

Тут кстати он встретил как-то в коридоре Володьку Тихонова, своего однокурсника по ЛИТМО. Раньше он всегда пробегал мимо, едва кивая этому чокнутому очкарику, но вдруг вспомнил, как ребята говорили, что Володя недавно похоронил мать и живет теперь один. Ничего не стоило разговорить этого придурка, напроситься в гости. Андрей огляделся, квартира была маленькой, запущенной, но все-таки крыша над головой, и никто не увидит. Он насел на Володьку, тот заартачился было: у него, мол, не дом свиданий, да книги будете трогать; да ладно, сказал Андрей, обещаю, что к книжкам твоим она не подойдет, не до этого ей будет, я предложу ей кое-что поинтереснее. Володя покраснел и согласился. — Андрей оказался у Маринки первым и страшно этому удивился: надо же, а по виду не скажешь! И опять сглупил: надо было постепенно отдалиться от нее, спустить дело на тормозах, так нет же, продолжал встречаться, строил из себя крутого, врал ей, что он из генеральской семьи, она всему верила и как-то месяца через три вдруг огорошила: беременна. Тут он, конечно, пролопушил, раньше надо было думать, но он никогда с этим не сталкивался: Ленка сразу сказала ему, чтобы он не старался, детей у нее не будет никогда, да в этом он не сомневался, увидев ее ужасные шрамы, а все его любовницы были замужними и сами решали свои проблемы. Он заметался, предложил ей денег, но она уперлась: будет ждать его развода, и они поженятся. У него волосы встали дыбом, а она твердо повторила, что детей у него там нет, проблем с разводом не будет.

Он решил подождать, а пока тщательно скрывал их связь. Прошло три недели, она по-прежнему стояла на своем, как-то они поссорились и она пригрозила, что сама пойдет к его жене и все расскажет, раз он не решается. Он понял, что даже если он сейчас расскажет Маринке всю правду о себе, что он в этой семейке никто и звать никак и что если они узнают про его баб, то вышвырнут его пинком, да так, что он будет лететь до самого своего родного поселка городского типа. Маринка ему не поверит.

И тогда он по-настоящему испугался и возненавидел эту стерву, ведь она посмела встать между ним и его целью. О том, что он сам во всем виноват, он как-то забыл. Приближались ноябрьские праздники, он пообещал Маринке все решить до них. Они должны были встретиться у Володи на квартире для последнего разговора, но в последний момент все переменилось: разохотившиеся Володины сотрудники поехали догуливать к нему домой; Андрей обрадовался: на праздники вся его семья уезжала, и он получил бы небольшую передышку. Он позвонил Марине по местному телефону, но она продолжала настаивать на встрече. В нем начинала закипать какая-то мутная ярость, ему хотелось, чтобы все оставили его в покое. На улице шел дождь, он сказал, что на кафе у него нет денег, она не поверила, стала говорить гадости, тогда он решился. Он привез ее на Сенную, объяснил, что есть место, где они могут спокойно поговорить под крышей. При этом он старался не смотреть ей в глаза, чтобы она ничего не заметила. Но эта идиотка ничего не поняла, строила из себя кого-то, угрожала ему сквозь зубы. Они поднялись на чердак, а потом через крышу перелезли в бывшее общежитие. Маринка с любопытством осматривалась. Он повел ее в дальний конец, якобы для того, чтобы показать свою бывшую комнату. Окно выходило во двор и было разбито. Он сел на подоконник и посмотрел вниз, хоть было темно. Маринка опять завела свое, стала скандалить, угрожать ему, тогда он нарочно оскорбил ее.

Она подбежала, чтобы ударить его, он соскочил с подоконника в сторону, она с размаху налетела на окно, вцепилась руками в раму, тогда он наклонился, сильно дернул ее за ноги и перевалил через подоконник. Она вскрикнула чуть-чуть, а потом он услышал звук удара тела об асфальт Он постоял минутку, прислушиваясь. Во дворе стояла полная тишина. Все. Свободен.

Он проболтался несколько часов под дождем, бесцельно слоняясь по улицам. Утром седьмого числа выяснилось, что он простудился: болело горло, повысилась температура. Теща сразу испугалась, что он заразит ее ненаглядного внучка, и они с Ленкой и пасынком уехали на дачу. Тесть вернулся с демонстрации, где он стоял на трибуне, потом ушел в Смольный на торжественный банкет по случаю седьмого ноября. Все праздники Андрей провалялся на диване, смотря какую-то чушь по видику. На работе все узнали о Маринкиной смерти только после праздников. Андрей внешне вел себя спокойно, но потихоньку присматривался, прислушивался к сплетням. Вроде все складывалось удачно, о них с Маринкой никто не знал, тут кстати пошли слухи о самоубийстве, якобы довел ее начальник, этот зануда Лебедев. Маринка раньше все время жаловалась ему на этого сухаря. Лебедева таскали в милицию, Андрей успокоился было, но как-то ночью его вдруг кольнула мысль о Володьке. А после того как выяснилось, что Маринка была беременна, идея сформировалась в его голове окончательно: он должен Володю обезвредить. Он никогда не употреблял даже в мыслях слово «убить». Про Маринку он думал «освободиться», а Володю должен был «обезвредить», потому что, чем черт не шутит, вдруг кто-нибудь видел Маринку в Володиной квартире. Ведь ничего не слушала, дура, по лестнице вечно открыто топала и при свете с незадернутыми занавесками чуть ли не голая бегала, говорит, чего стесняться, кого бояться? Вот и добегалась; теперь при мысли о Маринке он испытывал какое-то злобное удовлетворение. Он долго собирался с духом, не потому, что ему было жаль Володьку, а просто не было подходящего случая. А потом он вспомнил о давней своей приятельнице Ирине, которая работала тут же, рядом, в 139-й поликлинике. Он пришел к ней вроде бы случайно, на прием. Она сначала дулась, потом оттаяла. Он встретил ее после работы, они прогулялись, и он незаметно, за разговором выяснил ее график дежурств. Оказалось, она дежурит одну ночь в неделю. Это решило судьбу Володи Тихонова. В ближайшую среду, еще с вечера, он стал жаловаться на больной зуб. Теща дала какую-то импортную таблетку, он послушно проглотил ее, но после двенадцати со стоном стал собираться к дежурному зубному врачу. Его отпустили, уж очень натурально он стонал и жаловался.

Он даже удивился, до чего легко все ему удалось. Никто его не видел возле Володькиного дома и на лестнице. После того, как он Володю «обезвредил», он еще успел забежать в поликлинику, поболтать там с Иркой и уговорил ее записать в книге пациентов свою фамилию, алиби для жены, сказал он, посмеиваясь.

Володя был человек незаметный, в институте его знали мало, ну заснул человек одинокий в ванне, несчастный случай, ни у кого и мыслей никаких не возникло, что что-то не так. Правда, у самого Андрея где-то глубоко нет-нет да и возникало неприятное чувство, оно было связано с Володиным звонком накануне. Никогда раньше этот тихоня ему не звонил да и повод выбрал какой-то пустяковый, ну да он всегда был с приветом, а что голос какой-то сдавленный, так может, у него горло болело.

И Андрей отмахивался от этой мысли. Но через несколько дней ему стало казаться, что он не все сделал как надо, что Ирка могла о чем-то догадаться или сболтнуть кому-нибудь, что был-то он в поликлинике всего двадцать минут, в то время как дома он отсутствовал часа два с половиной. Вероятность этого была ничтожно мала, но он уже не мог успокоиться. Сам того не сознавая, он уже выискивал ничтожные причины, которые считал важными, ему казалось, что он не все сделал для своей безопасности. Он решил убить Ирину и теперь больше не боялся этого слова. Он убеждал себя, что с убийством Ирины оборвется последняя ниточка, связывающая его с этим делом. Он пробежался по окрестностям, нашел подходящий проходной двор, все рассчитал по минутам и провел операцию быстро и аккуратно. Убивать легко — с удовлетворением констатировал он. Дело было закончено, он вздохнул спокойно и несколько дней ходил довольный. И тут появилось письмо, и эта мерзкая баба из Маринкиного сектора положила его под стекло на виду у всех.

* * *

В этот день Надежда задержалась на работе из-за Сан Саныча. Накануне в воскресенье она буквально выперла его домой с утра пораньше, потому что в субботу позвонила мать и строгим голосом велела ей явиться в воскресенье на ее, материны, именины.

Воспользовавшись несуществующими именинами, мать созвала совет из тетки и двух своих приятельниц на предмет воспитания Надежды. Мать звонила Надежде часто, почти каждый день, так у них было условлено, и пару раз трубку брал Сан Саныч. Поскольку он разговаривал очень вежливо, спрашивал, что передать, и так далее, у Надеждиной матери не хватило духу задать хамский вопрос: «А вы кто и что вы, собственно, делаете в квартире моей дочери?»

И теперь старушечий конгресс умирал от любопытства. Мать с теткой взяли Надежду в оборот еще в прихожей, приятельницы подключились в комнате. Надежда сначала посмеивалась, потом рассердилась, но мать всегда была мастером перекрестного допроса, это Надежда помнила с детства, поэтому пожилые дамы оставили ее, в покое только тогда, когда выяснили подробно все анкетные данные ее нового знакомого. После этого все немного расслабились, напились чая с пирогами и Надежду отпустили с миром, взяв обещание привести Сан Саныча в следующее воскресенье на обед. И теперь Надежда с тайным злорадством ожидала его в кабинете, чтобы сообщить ему эту приятную новость и насладиться выражением его лица, когда она опишет ему в подробностях мать и тетку и он поймет, что его ожидает в будущее воскресенье.

Перед концом рабочего дня Сан Саныча вызвали к начальству, начальник отделения Владлен Иванович обожал устраивать совещания в конце рабочего дня, он говорил, что когда в коридорах тишина, ему лучше думается. Надежда погасила свет в большой комнате, а в кабинете оставила только настольную лампу. Сама она уселась в уголке за шкафом и стала сочинять письмо Алене.

В комнате было тихо, Надежда задумалась и краем уха услышала скрип двери. Она привстала со стула и потихоньку выглянула из-за шкафа. Через стеклянную стенку в полутьме было видно, что кто-то тихонько идет вдоль прохода. Она хотела выйти и окликнуть Сан Саныча, но вдруг поняла, что это не он. По проходу крался Рубцов, оглядываясь по сторонам. Сердце у Надежды екнуло. Рубцов подошел к ее столу, приподнял стекло и достал свернутое Маринино письмо. Он сделал было шаг в сторону двери, но вдруг остановился и стал разворачивать листок. Надежда одновременно распахнула дверь и включила свет в кабинете. Рубцов вздрогнул и оглянулся на нее, сощурившись от яркого света.

— Это не тот листок, который вы ищете.

— Я, что вы, я случайно, — забормотал он, но развернул листок, который был абсолютно чист.

— Я же вам сказала, что это не письмо, а письмо Маринино вот.

Надежда показала ему письмо и в ту же секунду поняла, что сделала ужасную глупость. Одним прыжком он преодолел расстояние между собой и дверью кабинета, она отступила в угол, инстинктивно спрятав письмо за спину. Он приближался к ней медленно, крадучись, и вдруг прошипел: «Отдай письмо, сука!». Надежда взглянула в его абсолютно белые, бешеные глаза, и ее охватил такой ужас, какой она испытала только один раз в жизни в детстве, когда в сухом сосновом лесу она наклонилась за грибом и вдруг увидала под рукой свернувшуюся гадюку.

Змея сонно посмотрела на нее и отправилась по своим делам, а Надежда застыла в столбняке, не в силах ни крикнуть, ни убежать.

Так и теперь она застыла, вжавшись в стену, горло сдавило. Он дернул ее за руку, она не сопротивлялась, он развернул листок, чтобы убедиться, а она, вместо того чтобы заорать, только смогла сказать: «Убийца!» и, сама не сознавая, что делает, придвинулась к двери из кабинета. Чтобы не стоять у него на пути, она, не оглядываясь, вышла из кабинета, стала отступать между столами и все повторяла: «Убийца! Убийца!». Он догнал ее, замахнулся, но в это время его руку перехватили в воздухе. Сан Саныч попытался завести ему руку за спину, но Рубцов увернулся, повернулся к нему лицом, они обхватили друг друга за руки и так застыли на минуту, все это в полном молчании. Сан Саныч был бледен и тяжело дышал. У Надежды вдруг где-то в дальнем уголке сознания мелькнула мысль, что не устоять ему против этой откормленной бешеной сволочи, она шагнула вперед, схватила с Пелагеиного стола вольтметр и бросила его под ноги Рубцову. Прибор был тяжелый, по ноге здорово попало.

Рубцов отскочил, посмотрел на них уже нормальными глазами, грязно выругался, крикнул уже от двери: «Все равно ничего не докажешь, сука!» — и убежал. Сан Саныч медленно опустился на стул, потирая левую сторону груди. Надежда мигом пришла в себя от страха за него, опустилась перед ним на колени, заглянула в лицо. В это время открылась дверь, и на пороге появился Валя Голубев. Увидев их в такой позе, он очень удивился и ляпнул от смущения:

— А что это вы тут делаете? — Поскольку ему никто не ответил, он продолжал:

— Извините, я тут слышал шум, случилось что-нибудь?

«Где ж ты раньше был?» — подумала Надежда, а вслух сказала:

— Не видишь, человеку плохо, помоги.

Сан Саныч поднялся.

— Нет-нет, все в порядке, я только пойду умоюсь.

Когда он вышел, Валя испытывающе посмотрел на Надежду, потом окинул взором прибор на полу и перевернутые стулья.

— Вы что, дрались тут, что ли?

Она не слышала вопроса, думая о своем, потом сказала:

— Валя, сходи, пожалуйста, посмотри, как он там.

— Да ты что, мать, совсем уже! — возмутился было Валя, но взглянув в ее умоляющие несчастные глаза, согласился.

«Да, сломалась наша Надежда, — думал Валя, идя по коридору, — ишь как ее зацепило, чуть не плачет. И что она в нем нашла, в этом Лебедеве? Сухарь какой-то, все больше молчит, ни тебе анекдот какой рассказать, ни так потрепаться в курилке».

Коридор был длинный, и, подходя к туалету, Валя решил, что Сан Саныч, в общем, мужик ничего, серьезный, в работе соображает, а что не курит, так и ему, Вале, давно пора бросить Сан Саныч перед зеркалом расчесывал влажные волосы. Он уже не был таким бледным, пиджак был застегнут на все пуговицы, узел на галстуке, как всегда, безупречен.

Взглянув на Валю, он понял, что тот пришел по поручению Надежды, улыбнулся, но промолчал. Чувствуя себя полным идиотом, Валя тоже стал мыть руки, потом закурил Когда Сан Саныч вошел в комнату, Надежда уже ликвидировала разгром Они погасили везде свет, заперли двери и пошли темными коридорами к проходной, по дороге не встретив ни души.

* * *

Чиф набрал номер телефона связи. Дождался, когда снимут трубку — надо учитывать возраст, — и представился:

— Это Николай. Мне звонили?

Старикан на том конце провода прокашлялся, нашел на тумбочке очки и прочитал записку. В записке было одно слово:

«Восьмой».

Чиф вышел из будки телефона-автомата и поехал на Финляндский вокзал. Вышел в людный кассовый зал, заставленный бесчисленными книжными и парфюмерными лотками, послонялся, дожидаясь условленного времени, затем выбрал место, удобное для наблюдения за телефоном-автоматом, числившимся в его списке как восьмой.

Внимательно осмотрел зал. В такой толчее трудно было выделить все подозрительное, но Чиф верил своему чутью, а оно говорило ему, что опасности нет. В 12.14 появился клиент. Он шел один, ни хвоста, ни охраны за ним не было: толпа за ним смыкалась, и больше никто не раздвигал ее плечами. Подойдя к автомату, клиент вошел в кабину и снял трубку. Чиф вынул из кармана переговорное устройство. Оно было оформлено под мобильный телефон и ни у кого не вызывало удивления: в этом зале не меньше десятка человек держали возле уха трубки мобильников. Ответная часть переговорного устройства была вмонтирована в трубку телефона-автомата. По всему городу у Чифа было двадцать таких телефонов с начинкой, каждый его клиент знал только об одном и на период заказа получал номер, соответствующий номеру телефона. Назвав Чифу свои номер, он тем самым называл ему и место встречи. Каждый телефон использовался только для одного заказа, а после завершения всех расчетов демонтировался и менял место.

— Все чисто? — спросил Чиф более по традиции, чем по необходимости. Клиенту в таких вопросах доверять было нельзя.

— Чисто вроде.

— Все принесли?

— Конечно, конечно.

Еще раз осмотрев зал, Чиф обошел его по периметру и вышел по другую сторону временной стены, возле которой стоял клиент. Там тоже стояли таксофоны. Войдя в один из них, он оказался прямо напротив клиента. Загородив собой стенку, он сказал в трубку:

— Прямо перед вами, чуть ниже телефона, к стене привинчена металлическая пластинка, она легко отодвигается в сторону.

Сдвиньте ее, закрыв от посторонних глаз.

Сделали?

— Да.

— Кладите туда пакет.

— Положил.

— Закройте тайник и стойте на месте.

— Есть.

Теперь Чиф отодвинул такую же пластинку со своей стороны, вынул пакет, закрыл тайник и быстро вышел из кабины, смешавшись с толпой.

— Сделайте вид, что разговариваете по телефону, и постойте так еще шесть минут.

На этом все.

Вместе с толпой пассажиров он быстро пересек зал, убедился издали, что клиент стоит на месте, и спустился в метро. Операция была завершена. Прелесть его схемы получения гонорара была в том, что, даже если клиент почему-либо захочет выследить его у тайника, — он сможет ждать его там хоть неделю, пока не догадается проверить, на месте ли пакет.

Попетляв полчаса по метро и сделав несколько пересадок, он отправился в банк, где оформил денежный перевод в Англию.

Он вышел из банка в хорошем расположении духа, потому что не знал, что, оформив его перевод, симпатичная миниатюрная брюнетка сняла телефонную трубку, набрала номер и продиктовала кому-то небольшое сообщение. Чиф шел по улице, не торопясь, спешить ему было некуда, но вдруг из дверей магазина выскочила какая-то девушка с несколькими обувными коробками в руках и, столкнувшись с ним, выронила свои коробки. Чиф наклонился, чтобы помочь ей, и в этот момент двое здоровенных парней скрутили ему руки и втолкнули в джип с затемненными стеклами. Чиф не пытался сопротивляться, понимая бесполезность таких попыток и выжидая более удобный момент. Но такого момента ему не предоставили: руки туго стянули за спиной, ноги обмотали веревкой, рот заклеили пластырем, глаза тоже завязали. Джип ехал довольно долго, судя по характеру шума, доносившегося снаружи, — сначала по городу, потом по шоссе. Наконец они остановились, Чифа вытащили из машины и понесли. Его внесли в дом, усадили на стул и развязали глаза. Он сидел в большой комнате с камином и деревянными панелями на стенах. Кроме него, в комнате было человек пять молодых накачанных парней и плотный пожилой мужик с маленькими жесткими глазками. Все в нем говорило, что он здесь главный, да и не только здесь.

— Слышал о тебе, — сказал этот пожилой, с интересом разглядывая Чифа, — хиловат ты маленько. Значит, головой работаешь.

Это хорошо. Но вот что других не уважаешь — это плохо. Бог велел делиться. Ну да ладно, я тебя прощаю. Только ты для меня одну работу сделаешь — и можешь дальше жить как хочешь.

Чиф замычал, и по знаку пахана один из молодых ребят сорвал пластырь, залепивший его рот.

— Батя, ты меня с кем-то спутал. Честно, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты, парень, меня не серди. Я ведь пока с тобой по-хорошему… А будешь в игры со мной играть — я тоже с тобой сыграю.

Знаешь, есть такой город — Лондон, а у него пригород такой — Сент-Олбенс. Продолжать? Элм-стрит, девятнадцать…

Чиф попытался вскочить, но веревки больно врезались в тело. Лицо его побелело от ненависти.

— Не дергайся, парень, не дергайся.

Я же говорю, сделаешь одну работу — и все.

Но без фокусов, а то… Англия близко, глазом моргнуть не успеешь, как мы уже там.

— Ладно, гад, говори, что тебе от меня надо, только ребенка моего в покое оставь.

— Ты за базаром-то следи! А нужно мне, чтобы ты один несчастный случай устроил.

Только уж чтобы такой аккуратный случай был — комар носа не подточит. И сделать все надо быстро.

* * *

Чиф не брал машину, чтобы остаться незамеченным, доехал на метро до «Чернышевской», оттуда до Шпалерной дошел пешком. Внешность у него самая незаметная, черное пальто, темная меховая шапка, черный недорогой кейс с инструментами.

Кто увидит — в жизни не вспомнит. На месте он внимательно осмотрелся, зашел в булочную напротив, покрутился у окна — на улице чисто, у подъезда никого. Вошел во двор рядом с булочной, нашел черную лестницу, быстро поднялся на чердак, откуда слуховое окно выходило на Шпалерную. Он подтащил к этому окну пару нужных ящиков, пристроился на них — отсюда хорошо был виден нужный ему подъезд. Здесь, у этого окна, ему предстояло провести три-четыре часа в ожидании жертвы, отсюда он должен был дворами уйти после взрыва.

Место было подходящее. Он спустился вниз, вышел снова на Шпалерную, вошел в подъезд, прошел сперва до самого верха — убедился, что на лестнице никого, подошел к нужной квартире, на дверь потратил секунд двадцать — самый опасный момент, если соседи выйдут, то все дело сорвется, — вошел в прихожую и с облегчением перевел дыхание. В квартире он не спеша осмотрелся. Время у него было, его жертва вернется не раньше, чем через три часа.

В обстановке квартиры почти не чувствовалось индивидуальности и уюта — видно, что квартира снята недавно и еще толком не обжита, только в спальне разложено на кровати несколько костюмов — видимо, выбирала, какой надеть — да на туалетном столике выставлено с десяток флаконов и баночек.

Чиф приступил к работе. На дверь наклеил геркон с миниатюрным сигнальным устройством, на кухне закрыл форточку, открыл все краны газовой плиты, положил на пол упаковку пластиковой взрывчатки с дистанционным взрывателем, — вот, собственно, и все, делов-то. Теперь он вернется на свой наблюдательный пункт и будет ждать. Когда появится эта женщина, он опознает ее легко, ему показали ее фотографию, сделанную только сегодня утром, так что и одежду, и внешний облик она изменить не успеет. Если через минуту сработает контакт на двери, это будет подтверждением, что он не ошибся с объектом и что она вошла в квартиру, он выждет еще двадцать секунд — она почувствует запах газа, войдет на кухню, — Чиф нажмет кнопку дистанционного взрывателя, и у него останется одна забота, но куда более серьезная: оторваться от людей Кастета, выбраться в Англию и переправить своего десятилетнего сына в другое, более безопасное место.

* * *

После того как Анатолий Петрович Чистяков стал обладателем ценной информации по поводу предстоящего покушения на Ольгу Кузнецову, он сразу же поднял всех своих людей. Информации было негусто, но все-таки что-то было. Кастет обещал устроить «несчастный случай», и устроить его быстро. Значит, исполнителя надо было искать в его ближайшем окружении. Подняли досье его постоянных ликвидаторов, отбросили снайперов. Наиболее вероятной кандидатурой оказался Алексей Игнатьев, кличка Мышка, хороший автомеханик, автоугонщик, большой специалист по ДТП.

Чистяков прикрепил к нему двух оперативников-наружников, которые, сменяя друг друга, курсировали возле подъезда «хрущевской» пятиэтажки, в которой жил Игнатьев, или курили на скамейке в скверике, откуда этот подъезд просматривался. Телефон Игнатьева тоже был поставлен на прослушивание.

Шел час за часом, Игнатьеву никто не звонил, сам он на улицу не выходил, из его квартиры доносился «тяжелый металл».

У Чистякова возникло уже подозрение, что оперативники упустили объект, и он решил рискнуть — приказал одному из наружников набрать номер Игнатьева из ближайшего телефона-автомата. Игнатьев снял трубку, оперативник спросил Таню, извинился и дал отбой. Было похоже, что Игнатьева к операции не подключают.

Чистяков почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, и занервничал.

Он срочно отправил еще двух людей в тот дом на Шпалерную, где фирма сняла квартиру для Ольги Кузнецовой. Ольга находилась во временном офисе фирмы, и в квартире никого не должно было быть; но как раз в ту минуту, когда оперативники поднялись на четвертый этаж, чтобы осмотреться и занять позиции для наблюдения, из Ольгиной квартиры спокойно вышел бледный худощавый мужчина в черном пальто, ондатровой шапке и с кейсом в руке. Времени на раздумья и принятие решения не было, надо было задерживать незнакомца для выяснения личности. Один из оперативников шагнул к нему, собираясь попросить документы, но тот вытащил из кармана пистолет и выстрелил почти в упор. Бронежилет спас парня от верной смерти, но выстрелом его отбросило к стене, и от страшного удара в грудь потемнело в глазах. Напарник успел перехватить руку преступника, завел ее за спину и отобрал оружие. Надев на киллера наручники, он вызвал подкрепление. Второй оперативник пришел в себя, и вместе с подоспевшими коллегами они осторожно проникли в квартиру. Внутри стоял сильный запах газа. Быстро пройдя на кухню, оперативники открыли окно. Все краны газовой плиты были открыты, а на полу лежал небольшой брикет пластиковой взрывчатки с радиоуправляемым детонатором. В кейсе у задержанного обнаружили пульт управления взрывателем. Картина покушения стала ясна:

Ольга должна была войти в квартиру, наблюдающий за дверью киллер нажимает кнопку — и имеет место еще один случай взрыва в результате утечки газа, как минимум с одним смертельным исходом.

Киллер держался спокойно, на вопросы не отвечал. Личность его установили быстро.

Он был одиночка. Когда-то служил механиком на корабле, откуда и вынес кличку Чиф.

Ни к одной из криминальных группировок не примыкал, умудряясь балансировать между ними, как канатоходец. Заказчика, конечно, киллер не назвал, но Чистяков в этом и не нуждался: он прекрасно знал, кто этот заказчик.

* * *

Надежда лежала без сна, поддавшись тоскливым мыслям. После той жуткой сцены с Рубцовым и Маринкиным письмом прошло несколько дней. Она вспомнила, как в тот вечер Сан Саныч притащил ее, полуживую, домой, усадил на диван, сам сел рядом, обнял.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно. Ох, Саша, как я испугалась!

— А что это за письмо было, что он искал?

Она рассказала ему про Людочку, про справочник и про то, как она спрятала письмо под стекло, а потом подменила листок.

— Так ты, выходит, нарочно его спровоцировала?

Она покаянно закивала головой.

— Ну что, ты по-прежнему мне не веришь?

— Да нет, Надя, теперь я вижу, что ты была права и насчет Володи, и насчет той женщины-стоматолога… А ты хоть понимаешь, что если бы я не пришел, он бы и тебя мог?

— Да ну, голыми руками, что он, Шварценеггер, что ли? — Тут она вспомнила абсолютно белые бешеные глаза Рубцова и вздрогнула.

— Что же теперь делать?

— Нечего нам делать, тут Рубцов прав, никаких доказательств у нас нет. Письмо он забрал, да ты сама говорила, что имени-фамилии в том письме не указано было. Ну, расскажу я следовательше моей про Рубцова, а в доказательство твои бумажки увольнительные приведу? И станет ли она вообще со мной разговаривать, может быть, я у нее все еще на подозрении!

— Рубцов к Володе Тихонову часто ходил на работе, все подтвердят.

— А он и не будет отказываться: да, ходил, по-приятельски, и дома у него, скажет, бывал, а что такого? А вот зачем ты туда потащилась, хотел бы я знать? Ведь если бы тебя там не было, можно было бы попытаться как-то в милицию обратиться. А так небось и отпечатки твои там везде, и соседи тебя видели, никто тебе ни в чем не поверит.

— Ты со мной так разговариваешь, как будто я одна во всем виновата.

Он опомнился, погладил ее по голове.

— Ну, извини, я тоже перенервничал.

Она обняла его и сказала куда-то в плечо:

— Саша, не уходи, оставайся у меня насовсем.

— Ну вот, как тебя этот подонок напугал, боишься одна в квартире находиться.

— Нет, правда, я без тебя не моту.

Он взял ее за подбородок и посмотрел в глаза.

— А утром опять от всего отопрешься, скажешь, что ничего не говорила.

— Да нет, что ты, — как-то неуверенно ответила Надежда.

С тех пор Надежда боялась. Видя, что она вздрагивает от каждого шороха, перестала спать, потеряла аппетит, Сан Саныч все больше мрачнел.

Надежда тихонько пошевелилась, он вздохнул.

— Я тебя разбудила, прости.

— Да нет, я не спал. Скажи, Надя, ты можешь достать домашний телефон Рубцова?

— Конечно, могу, а зачем тебе?

— Я хочу поговорить с его тестем.

— Что, ты хочешь все рассказать ему по телефону?

— Нет, я хочу условиться с ним о встрече, а с глазу на глаз все ему рассказать.

— Ты считаешь, он будет тебя слушать?

— Я должен попробовать.

— Саша, не надо, если ты из-за меня, то я уже не боюсь, я привыкну. Сашенька, ведь у них там свои методы, ну сам подумай, кто мы им? Да тесть этот начальник. какой-то крупный, станет он из-за какого-то разговора с посторонним человеком что-то в своей семье менять! А неприятности тебе может устроить огромные.

— Ну, Надя, что они мне такого сделают? Все-таки времена теперь другие. С работы выгонят? Ну так пойду в депутаты.

— Ты все шутишь, а я боюсь.

— Хватит бояться, давай рискнем.

Она совсем не узнавала его. Тот ли это человек, с которым она проработала бок о бок почти год? Можно ли поверить, что это он строго следил за дисциплиной, изводил всех своей въедливостью, придирался по мелочам и от одного взгляда на его бледное неулыбчивое лицо у нее сводило скулы?

Как же он успел так измениться и почему?

И замечают ли это окружающие, или только она одна? И что вообще с ней происходит? Неужели на старости лет она влюбилась, как последняя дура? Надо срочно брать себя в руки, но нет сил и, по правде говоря, совсем не хочется.

— Что ты так на меня смотришь, а, Надя?

— Хорошо, давай рискнем, с тобой я готова куда угодно.

Он посмотрел недоверчиво, но промолчал.

На следующее утро они выработали план действий. Надежда собралась с мыслями, вспомнила о разговоре с Люсей Поливановой, рассказала Сан Санычу, что есть у нее приятельница, которая живет с рубцовским тестем в одном доме и все знает про него и семью.

— Нам нужно позвонить, когда тесть этот, Купцов, дома один будет, потому что если вся семья дома, то он к телефону не подходит. Вот в субботу утром Рубцов тещу везет по магазинам, и жена часто с ними ездит, она всю неделю дома сидит, ей скучно, а сейчас Новый год скоро, подарки всем надо покупать. А пасынок если дома, то сидит в наушниках, музыку слушает и к телефону в жизни не подойдет.

Утром в субботу они, как шпионы, заняли пост во дворе дома на Тверской. Вот Рубцов подогнал машину, вышла теща необъятных размеров, потом низенькая полненькая помоложе, очевидно, жена. Дамы погрузились, машина тронулась. Сан Саныч дернул Надежду за воротник, чтобы не высовывалась из-за угла. Не хватало еще, чтобы их увидели. Машина отъехала подальше, тогда они вышли из-за угла и не спеша, под ручку, двинулись к ближайшему телефону-автомату. Сан Саныч набрал номер, ответил низкий мужской голос.

— Николай Степанович?

— Да, я вас слушаю.

— Моя фамилия Лебедев. Я работаю в том же отделе, что и ваш зять, Андрей Рубцов. У меня есть кое-какая информация, я бы хотел, чтобы вы с ней ознакомились.

В трубке молчали.

«Ой, плохо, — пронеслось в голове у Надежды. — Этот Купцов еще решит, что мы его шантажировать хотим. Сейчас он трубку повесит, а Саша уже свою фамилию сказал, ой, плохо!»

— Что вы хотите? — раздался голос на другом конце провода.

— Вы поймите меня правильно. Я бы хотел встретиться с вами и поговорить о вашем зяте. Информация очень важная и касается вашей семьи. Я готов встретиться с вами в любое подходящее для вас время.

Я понимаю, дома у вас это будет неудобно, я готов прийти к вам на прием, вы же принимаете граждан по личным вопросам?

На другом конце провода стояла полная тишина.

— Сейчас пошлет подальше, — выговорила Надежда одними губами.

— Хорошо, приходите в среду к шестнадцати, предварительно по телефону запишитесь у референта, скажите, что согласовано со мной. — В трубке запищало.

Сан Саныч вытер пот со лба.

— Ух, еще до среды ждать, совсем с ума сойдем.

— А ты уже представляешь, что ты будешь ему говорить?

— В общих чертах, но мы с тобой должны все подготовить, все записать, у тебя машинка пишущая есть?

— Достану.

— Ну вот, все напечатаем в трех экземплярах, на всякий случай.

Надежда раздобыла пишущую машинку у соседки, и они уселись за работу.

— Пиши, Надя, про день смерти Марины, пиши, про то, что смерть с семи до одиннадцати наступила, и что можно проверить, был ли он дома в это время, наверняка не был. Про общежитие пиши, про то, что Рубцов раньше в Физмехе учился, дальше про ключ от Володиной квартиры пиши…

— Про это у нас доказательств нет.

— Пиши, я объясню. Дальше про Володю пиши, про то, что они с Рубцовым общались, это все знают; что встречались Рубцов с Мариной у него, что Марину могли соседи видеть, дальше про смерть Володи пиши, когда точно это было, пусть он вспомнит, уходил ли Рубцов в ту ночь из дома, про Ирину-стоматолога пиши, а потом про ее смерть и дату напиши.

— А про письмо писать, и как мы подрались?

— Вот про это не пиши, а то он о тебе узнает. Или так: пиши, будто я один его застал, не хочу, чтобы ты в это дело была замешана.

«Ничего себе, — подумала Надежда, — да если что с Сашей случится, да я так вмешаюсь, так вмешаюсь, что все там разнесу, найду газету какую-нибудь, и не одну, сейчас любят скандальные разоблачения, этот Купцов со всей своей семейкой еще у меня попляшет!»

Успокаивая себя таким образом, Надежда отпечатала все, что ей велел Сан Саныч в трех экземплярах, сложила аккуратно в три стопочки и отдала Сан Санычу вторую копию. Он взял, с сомнением покачал головой.

— Начальству полагается первый экземпляр давать.

— Обойдется, пусть знает, что еще копии есть!

К среде Надежда совсем приуныла и смотрела на Сан Саныча такими глазами, что он даже рассердился, не каркай, мол.

Они сидели у него в кабинете, часа в три он стал собираться, оделся, взял папку с документами.

— Ты езжай домой и жди меня там.

— Я с тобой, я тебя на улице у входа подожду!

— Я сказал — нет!

Она поняла, что настаивать бесполезно.

Сан Саныч предъявил паспорт у входа, прошел в нужный кабинет, отметился у референта в приемной.

— Лебедев, пройдите, пожалуйста.

— Добрый день!

— Слушаю вас, изложите вашу просьбу.

— Я по поводу вашего зятя, Андрея Рубцова.

Николай Степанович вскинул голову и изобразил на лице удивление, все ясно, это у него такие психологические методы. Сан Саныч прокашлялся и неторопливо начал.

Он рассказал ему про Марину Киселеву, про то, что даже милиция перестала считать ее смерть самоубийством, про то, как он проделал свое собственное маленькое расследование, потому что в милиции почему-то сначала прицепились к нему, а он человек уважаемый, положительный и в жизни с молодыми девушками никаких личных дел не имел, а его представляют чуть ли не Казановой, сплетни ползут по институту и так далее. В этом месте Николай Степанович легким движением бровей дал понять Сан Санычу, что репутация какого-то мелкого начальника сектора его не интересует, но разговора не прервал. Сан Саныч рассказал про заброшенный дом — бывшее общежитие, а дальше перешел к смерти Володи Тихонова. Тесть Рубцова смотрел недоверчиво, а потом спросил холодно, при чем тут, собственно, его зять? Девушка ходила в квартиру к этому парню, к Тихонову, он ее убил, зачем — это другое дело; но нет, сказал Сан Саныч, у парня алиби, его двенадцать человек видели весь вечер и полночи. Сан Саныч видел, что разговор не удался, и удивлялся, почему его до сих пор не выгоняют из кабинета. Права была Надежда, он сделал глупость, сам себя подставил.

Николай Степанович между тем читал его записи, потом встал и кивком головы пригласил его в маленькую комнатку за кабинетом. Там стояли два кресла, столик, телевизор, наверное, был бар, и не было ни окон, ни телефона.

— У вас все? — спросил Николай Степанович.

— Нет, вот еще это. — Сан Саныч указал ему на записи об Ирине. Купцов еще раз внимательно прочитал их, потом кивнул Сан Санычу на кресло, сел сам.

— Зачем вы пришли ко мне со всей этой чушью?

— Может быть, я плохо объяснил, но это не чушь.

Сан Санычу уже стало все равно — будь что будет, ну не посадят же его, на работе могут неприятности устроить, пойдет в сторожа, пропади все пропадом!

— Я хотел вас предупредить, что в вашей семье живет убийца, хладнокровный убийца.

Он уже научился устранять тех, кто ему мешает, вы разве не опасаетесь? Вы считаете все это чушью, да, действительно, доказательства только косвенные. Если бы мне удалось собрать достаточно улик, я бы пришел не к вам, а в милицию. И кто знает, вот ведь все время что-то обнаруживается, вот нашли письмо той девушки, а может быть, найдется кто-нибудь, кто видел их вместе у того дома, у общежития? Тогда все эти косвенные улики могут сложиться в четкую картину.

Купцов нахмурился.

— А что вы лично хотите для себя?

— Я хочу, чтобы милиция оставила меня в покое и чтобы мои сотрудники перестали коситься на меня с подозрением, вот и все.

— Хорошо, идите, я разберусь, кто тут прав.

* * *

С некоторых пор Анатолий Петрович Чистяков взял за правило прослушивать все разговоры своего партийного босса Купцова, а не только подозрительные. В этот день он не ждал ничего интересного, подумаешь, прием граждан по личным вопросам! Придут бабули жаловаться на местную администрацию или многодетные мамаши требовать жилплощадь. Но когда он прочитал список записавшихся на прием, который услужливо предоставил ему завербованный референт, что-то привлекло его внимание.

Вот Лебедев А. А., по предварительной договоренности. На всякий случай, Чистяков решил послушать разговор сам. Он уселся в кресло, надел наушники, отослал дежурного покурить и не поверил своим ушам!

Удача сама плыла в руки. Мужик что-то вкручивал Купцову про зятя, какую-то совершеннейшую фигню, а тот, вместо того чтобы гнать его в три шеи, слушал внимательно, не перебивая! На середине разговор вдруг прервался. Что такое? Ну надо же, Купцов даже провел мужика в заднюю комнату, видно, догадывается про микрофон.

Но Купцов, человек советского прошлого, явно недооценивал западную технику. В маленькой комнатке Анатолий Петрович тоже недавно установил микроскопический микрофончик, который привез по его личной просьбе приятель, уже много лет работавший при русском посольстве в Бельгии.

Так-так, Николай Степанович, рыльце-то у вас в пушку, копнем-ка мы вашего зятька.

Он уже вызвал своих ребят, чтобы дать им соответствующее задание, но тут раздался телефонный звонок.

— Анатолий Петрович? Купцов беспокоит.

Вот черт, не успел подготовится к разговору!

* * *

Лебедев был в списке на прием последним. Николай Степанович сказал референту, чтобы не беспокоили, прошел в заднюю комнату, сел в кресло и задумался: что же, все это означает? Материалы Лебедева лежали перед ним на столе. Чушь какая-то.

Пришел мужик на прием, наговорил с три короба. В прежние времена он бы за такое из этого кабинета не вышел, вызвали бы санитаров — и в спецпсихушку, а там наколют таким дерьмом, что забудешь, кто ты есть и как зовут, а не то, что в Смольный бегать жаловаться. Сейчас нельзя: гласность. Мужик-то наверняка подстраховался, не полный же он дурак. Может, и удастся замять всю эту историю, а все равно лишнее внимание к его, Купцова, персоне привлекать сейчас ну никак нельзя. А хуже всего было то, что в глубине души он этому мужику поверил, то есть он допускал, что какая-то доля правды во всем этом есть, что зять его каким-то боком во всем этом замешан, про этого говнюка он во все поверит.

Ох, чувствовал он, ох, чуяло его сердце, что неладно все будет. Когда Ленка вдруг через месяц после Ялты заявила, что выходит замуж, они с женой прямо обалдели, а он, еще не видя этого парня, сразу понял — проходимец. А уж когда узнали, что сам он родом черт те откуда да моложе Ленки на семь лет, так тут уж даже до жены все дошло. Ленку, Ленку он пожалел. Как кричала она им с женой вся в слезах! Я, говорит, когда по вашему выбору замуж вышла в восемнадцать лет, ничего, кроме горя, не 8 Убей меня нежно видела. Повозились бы вы с пьяницей и наркоманом, как я, все лучшие годы, всю молодость. А теперь еще калека, кому я нужна? Знаю, что не за мои красивые глаза он на мне женится, ну и что? Ты ему поможешь в работе продвинуться, карьеру сделать, а у меня зато муж будет.

Он-то сам твердо держался, жена слабину дала, уговорила его потихоньку. Давай, говорит, пусть попробуют, поживут тут, у нас на глазах, в случае чего — сразу его вон!

Ох, не в добрый час он согласился! Как увидел этого красавчика, сразу понял, что подлец. И отказался что-нибудь для него сделать, пока три года не пройдут после окончания института. И все три года этот Андрей у него прямо как бельмо на глазу!

А Ленка довольна им вроде, тещу, жену его, этот Андрей прямо обольстил, она на него не нахвалится, с внуком только они не ладят, внук его тоже терпеть не может, как и сам Николай Степанович.

Что же теперь делать? Что же этот паразит там натворил? Ну про баб его Николай Степанович сразу поверил, это и к гадалке не ходи, с такой-то рожей бабы на нем сами виснут, а вот обо всем остальном неужели этот тощий хмырь не врет? К кому же обратиться? К новым своим знакомым, к Матвею Ивановичу — это уж совсем идиотом надо быть, чтобы такой козырь против себя ему давать. И потом, Кастет все проблемы решает только одним способом: убить. А ему хоть и не жаль своего зятька, ну вот ни капельки, но убийства в своей семье ему тоже не надо. Начнутся расследования всякие, кто да что, а его начальство возьмет да по-тихому и уйдет его на пенсию, а зачем он тогда Кастету нужен, без связей? А знает он много, так что Кастет не даст ему спокойно на пенсии пожить.

А что, если оставить все как есть? Но вдруг этот Лебедев хоть наполовину прав?

Убийцу в семье держать? Это сейчас он тихий, потому что полностью от него, Купцова, зависит. Но ведь всякое может случиться, он может заболеть, не сможет больше работать. Конечно, кое-что у них с женой накоплено, квартира есть, дача хорошая, но ведь это все для внука, дача уже сейчас внуку завещана, но как же так? Николай Степанович ощутил вдруг холод в груди: он испугался за внука.

Положив под язык таблетку валидола, он решил позвонить Толе Чистякову и осторожненько попросить его выяснить все про этого Лебедева: кто это такой и кто может за ним стоять? Знакомы они были с Чистяковым очень много лет, родились и выросли в одном маленьком городе, и Николай Степанович в свое время не раз умел вовремя замолвить словечко за Чистякова, так что сейчас Толя не откажет ему в личной просьбе. Чистяков сразу же ответил, как будто ждал звонка. Поговорили о том, о сем, потом вроде бы между прочим Купцов изложил свою просьбу. Чистяков все сразу уяснил и согласился, не задавая лишних вопросов, а Николай Степанович был так обеспокоен этой историей, что даже не удивился такой покладистости.

* * *

Ожидая Сан Саныча, Надежда не находила себе места. Она пришла с работы, машинально покормила Бейсика, машинально приготовила что-то на ужин, а когда все дела кончились, просто стала бегать из комнаты в кухню, так что Бейсик даже обиделся, потому что она мешала ему смотреть телевизор. Надежда села на диван, взяла кота на колени, погладила, но Бейсик вырвался с негодующим мявом, выскочил из комнаты и уселся на коврик в прихожей, выразительно поглядывая то на дверь, то на Надежду.

— Ой, Бейсик, я сама не дождусь, когда он придет. А ты в последнее время меня и за хозяйку не считаешь: ждешь только Сан Саныча, мурлычешь только ему, спишь на диване только с его стороны, а Алену ты совсем уже забыл?

Бейсик дал понять, что Алену он не забыл, но Алена далеко, а Сан Саныча он видит чаще, и по большому счету Сан Саныч относится к нему даже лучше, чем Алена.

Надежда услышала шум подъехавшего лифта и открыла дверь, не дожидаясь звонка.

Это был он: целый и невредимый, и даже веселый.

— Привет, а вы что, так и сидите в коридоре?

— Так и сидим с Бейсиком на коврике.

Ну что там, Саша?

— Сейчас все расскажу, только поедим, а то у меня аппетит на нервной почве.

Надежда метнулась в кухню, мысленно ругая себя: чем время попусту тратить на ожидание и разговоры с котом, могла бы что-нибудь вкусное приготовить, нет, не выйдет из нее путной жены. Она остановилась на месте, пораженная этой мыслью: он ведь ей этого еще и не предложил, а она уже собирается, но некогда было раздумывать долго: голодный мужчина не должен находиться в таком состоянии дольше трех минут, иначе он становится опасен.

За ужином он ей все рассказал в подробностях: и как Купцов слушал его хмуро, но не перебивал, дал понять, что не верит ни одному его слову, но тем не менее даже провел из кабинета в маленькую комнатку сзади и в конце обещал разобраться во всем, и отпустил его подобру-поздорову.

— Ну, и что ты обо всем этом думаешь?

— Знаешь, Саша, все-таки он тебе поверил чуть-чуть, иначе не так бы себя вел.

Отношения у него с зятем плохие, Люська говорила. Но, конечно, это ни о чем не говорит, все-таки я за тебя очень волнуюсь.

А что мы теперь будем делать?

— Новый год будем встречать. Ты не забыла, что Новый год через три дня?

— Так скоро? Ой, правда, а я действительно забыла.

— Вот-вот. Знаешь, у тебя где лежат те две копии документов, что я Купцову носил?

Она принесла ему бумаги.

— Давай-ка мы их выбросим и забудем на время всю эту историю. Куда пойдем Новый год встречать? Пашка Соколов с женой зовут, хотят с тобой познакомиться, или можно к моей сестре двоюродной, там родственники уже в догадках теряются, с кем это я живу.

— Да, мои тоже звали, родственники скоро лопнут от любопытства, чей это приятный мужской голос им по телефону так вежливо отвечает. Только знаешь, ты веришь в примету, что как Новый год встретишь, так весь год и проживешь?

— Верю.

— Тогда давай к родственникам потом пойдем, первого или второго, а Новый год вдвоем встретим, конечно, если тебе со мной скучно не будет.

— Конечно, не будет, тут же еще Бейсик есть! Надя, ты что, я же пошутил!

— У меня от всех переживаний чувство юмора, кажется, пропало.

— Надя, я согласен с тобой Новый год встречать, ну их всех, этих родственников, а насчет приметы, так я не хочу с тобой только один год прожить, а дальше что?

— Вот об этом мы и поговорим в новогоднюю ночь. Так, дел у меня полно на эти три дня: продукты не куплены, квартира не убрана, а ты уж, будь, добр, достань завтра елку.

— Да я и не помню, когда елку покупал, елка же для маленьких.

— Ты что? А Бейсик? Он, знаешь, как любит шары снимать и по полу катать.

— Ну, раз коту развлечение, тогда обязательно достану.

* * *

После сцены с Маринкиным письмом Рубцов впал в какой-то ступор, вернувшись домой, он отказался от ужина и лег. Ленка начала было приставать к нему с разговорами, но он так на нее посмотрел, что она быстро отвязалась. Он ни о чем не думал, потом заснул. А утром оказалось, что он ничего не помнит про вчерашний вечер. Он помнит, как пришел за письмом, как включили свет, там была эта тетка, как ее, Надежда Николаевна, а потом он озверел, и дальше все как в тумане. Кто-то помешал ему ударить эту тетку. И что теперь будет?

Должно быть, ничего. Письмо? Какое письмо? Он сжег его еще вчера и, как выяснилось, зря, потому что никакой фамилии там не было. Пора уже ему успокоиться и твердо понять: НИКТО НИЧЕГО НЕ ДОКАЖЕТ. Все свидетели мертвы, он свободен.

В марте заканчиваются его три года обязательного срока работы молодым специалистом, тесть сказал, что устроит его на работу в аппарат, пока простым инспектором, но это только начало. Тоже, тянул три года, старый боров, все мялся, мялся, не нравился ему он, Рубцов, это ясно. Как будто самому Андрею вся эта семейка нравится!

Один пасынок, Колька, чего стоит! Такая сволочь растет, это не представить. А они ничего не замечают. Пятнадцатый год парню, а Ленка все его за младенца считает.

Он каждый вечер приходит или пьяный, или накуренный, а дед с бабкой, идиоты старые, все над ним квохчут, ах, мальчик болезненный, устает в школе очень. Ему-то, Андрею, наплевать, но и то как-то Ленке сказал, что забаловали парня совсем, как она тогда на него взвилась! У него, говорит, и так детство было тяжелое с таким папочкой, наследственность плохая. Так вот и думай, раз наследственность плохая, а у тебя сын в пятнадцать лет уже каждый день пьяный, то что из него вырастет? Нет, ничего Ленка не соображает, вроде в той аварии она голову не повредила, а такое впечатление, что мозги у нее начисто отшибло.

И теща тоже хороша. Колька у нее деньги таскает, а она его покрывает. И вроде бы у него, Андрея, стал вещи без спроса брать, ох, поймать бы его на месте! Ничего, скоро Новый год, они все уедут на Колькины каникулы на дачу. Тесть не вмешивается в его жизнь, можно будет передохнуть.

Прошло несколько дней, Андрей вел себя незаметно, с этой теткой, Надеждой, старался не сталкиваться, она тоже вела себя тихо. Однажды он пришел домой как-то вечером и захотел послушать музыку. Ленка не выносила шума, поэтому даже пасынок слушал свой тяжелый рок в наушниках.

Свои наушники Андрей не нашел, сунулся в ящик поглубже и вдруг обнаружил, что нет и фотоаппарата. В этой семейке относились к нему по-свински, Ленка всячески им помыкала, но на день рождения дарила дорогие подарки, это единственное, что у него было своего в этом доме. Андрей жутко разозлился и вломился в Колькину комнату.

Тот сидел спиной к двери в наушниках, но своих, и делал вид, что Андрея не замечает.

— Ты фотоаппарат брал? А наушники?

Колька процедил сквозь зубы что-то вроде: «Пошел ты…» Андрей совершенно взбесился, сорвал с него наушники и рывком вместе со стулом повернул к себе.

— Ты куда фотоаппарат дел, гаденыш? — свистящим шепотом спросил Андрей и тут заметил, что Колька смотрит на него какими-то стеклянными глазами.

«Накололся! — мелькнуло у него в мозгу. — Продал мои вещи, достал наркоту и накололся».

Ленка вбежала в комнату, переваливаясь, удивленно моргая.

— Мама! — заорал вдруг Колька. — Мама, чего он пристает, не брал я его барахло, сам задевал куда-то, а сам вяжется, придурок.

Бешенство закипело внутри у Андрея, но где-то вдалеке он услышал скрип двери из комнаты тестя с тещей. Он сжал зубы так, что хрустнуло в скулах, огромным усилием воли взял себя в руки, отпустил пасынка и отвел от него ненавидящий взгляд.

Ленка стала причитать над сыном, и Андрей ждал, что она заметит странные Колькины глаза, ведь должна была не раз видеть такие глаза у своего первого мужа, но эта дура ничего не заметила. Когда в дверях появились тесть с тещей, инцидент был исчерпан.

Андрей пошел к себе, улегся на диван и стал думать, как бы выбрать удачный момент и сообщить Ленке, что ее сын — наркоман. Но потом его мысли приняли другой оборот, он представил, как на даче собирается компания подростков, и Колька с ними; как они все накололись, а Колька взял да и перебрал дозу. Много ли нужно парню пятнадцати лет? И никто никогда не узнает, откуда взялась такая большая доза. Дачу перепишут на Ленку, и еще одна проблема будет решена. С этими мыслями он заснул, полностью успокоившись. Андрей не знал, что когда он отвернулся от Кольки, тесть стоял в коридоре за дверью и успел перехватить его ненавидящий взгляд.

* * *

Анатолий Петрович Чистяков быстро дал задания своим ребяткам. Очень толковые ребята, как же он будет без них обходиться в своей работе в коммерческих структурах? Придется новые кадры воспитывать.

Один оперативник зашел в институт, нашел там человека из первого отдела и все выяснил у него о Лебедеве. Лебедев А. А. оказался человеком солидным, со всех сторон характеризовался положительно, на работе на хорошем счету, мужик толковый.

Характер спокойный, немножко суховат, официален, панибратства не допускает, но и это неплохо. Жена умерла два года назад, жил он с семьей сына, но в последнее время часто видят его с сотрудницей из его же сектора. Она женщина одинокая, серьезная, в институте двадцать лет проработала и ни в каких порочащих связях не замечена.

С бывшей секретаршей своей, погибшей Мариной Киселевой, Лебедев действительно никаких личных дел не имел, даже чай она ему в кабинет не приносила. И можно только удивляться, как этот зануда Лебедев сумел что-то выяснить про ее смерть.

И еще можно абсолютно точно сказать, что пришел Лебедев к Купцову сам от себя, никто его не посылал, зачем только — вот вопрос.

Что еще про погибшую Киселеву на работе можно узнать? Девчонка молодая, характер задиристый, но с кем попало не шлялась, никто, даже самые досужие сплетницы, ничего худого про нее сказать не могут, если и был у нее кто, об этом в институте не знали На этом оперативник свои дела в институте закончил, только напоследок выяснил кое-что про купцовского зятя.

Парень оказался большой ходок по части женского пола. Бабы на него прямо вешались, но никаких скандалов по этому поводу не было. Со стоматологом Ириной Липкиной был у него роман, про это все знают, но Ирина уволилась из института больше года назад. С Володей Тихоновым Рубцов общался последнее время довольно часто, сотрудники это подтверждают. Вот и все, что удалось выяснить, причем только в общих чертах, потому что человек из первого отдела сам толком ничего не знал, а вызвал своих стукачей. Стукачи же у него были все больше немолодые мужики, новых кадров не было. Сейчас к кому-нибудь обращаться с этим делом вообще нельзя, подальше все посылают, совсем народ бояться перестал. А бабы все полные дуры, так сами и говорят: не смогу, говорят, на вас работать, в голове ничего не держится, государственную тайну сохранить не сумею. И как они только высшее образование сумели получить, ведь в голове по полторы извилины всего.

Опер усмехнулся про себя: «Ты сам полный дурак, если за столько лет не догадался, что тебя тетки дурят. Ссориться они с тобой не хотят, ведь подгадить ты им еще ой как можешь, а притворятся дурочками — с них и спросу меньше. Институт закрытый, все помногу лет работают, и твоих стукачей давно уже все вычислили, поэтому я от них ничего путного и не узнал. А обращаться непосредственно к людям нельзя: кто-то протреплется, слухи пойдут, Рубцова этого спугнем».

Побывали ребята и возле заброшенного бывшего общежития Физмеха. На двери чердака соседнего дома, стоящего вплотную, висел замок, который, впрочем, легко открывался отмычкой. И тут Лебедев не наврал.

Вошли на чердак, перелезли через крышу в заброшенный дом, нашли комнату, откуда девушку выбросили. Милиция, конечно, там поработала, но ничего существенного не нашла. Ходить по окрестностям и опрашивать местных старушек и бомжей не имело смысла: слишком много прошло времени.

Чистяков, выслушав предварительный доклад, поморщился:

— Да, ребята, тут мы прокололись, переходим к убийству Тихонова, ищите получше, должны быть доказательства.

Во дворе дома Володи Тихонова старушек не было: не лето все-таки, конец декабря, мерзнут бабули. Вот одна выползла как раз из нужной парадной собачку выгулять. Что ж, животное ждать не будет, мороз не мороз, а на улицу надо идти. Молодые люди посовещались и решили разделиться: один попробует разговорить старушку, а второй пойдет разбираться в 139-ю поликлиннику, где работала стоматологом Ирина Липкина.

Старушка одиноко прогуливалась вдоль дома, поглядывая на окна, но никто из собачников не выходил. Бабуле стало скучно, и она вступила в разговор с симпатичным молодым человеком, который погладил ее песика и правильно назвал породу — тибетский терьер, а не то что некоторые — болонкой называют. Парень предупредительно поддержал старушку под руку на скользкой дорожке, а когда она, удивившись такой его любезности, поглядела подозрительно, не растерялся и показал документы.

Ну что ж, все встало на свои места, человек по делу. Старушка оказалась чистым золотом, она знала всех соседей не только по парадной, но и по дому. Володю Тихонова она тоже знала, а благодаря своей многолетней привычке выгуливать собаку три раза в день, стала просто ходячим справочником по приходу и уходу всех жителей дома и их знакомых. Внимательно рассмотрев фотографию Марины Киселевой, старушка с уверенностью сказала, что видела эту девушку раза два, еще осенью. Девушка приходила к кому-то из их парадной, но не на ее, старухин, четвертый этаж, это она точно знает: у них из четырех квартир одна двухкомнатная стоит пустая — Савельевы за границей работают, а она у них цветы поливает, сама она в однокомнатной, в еще одной двухкомнатной муж с женой, жена ревнивая страшно, так что ему не до девушек, а в «распашонке» трехкомнатной семья многодетная, детей четверо, мал мала меньше, им тоже не до того.

— А могла она к Володе Тихонову приходить?

— К Володе-то? Могла, конечно. Только он парень тихий был, скромный, одет плохо, машины нету. А девица-то — красотка, из себя видная, одета модно, пальто у нее было дорогое светлое, я помню.

— Про пальто мы выясним, а как бы нам поподробнее насчет Володи?

— А это надо к Липе идти.

— Кто ж такая Липа?

— Олимпиада Гавриловна, подруга моя.

Как раз она с Володей на одной площадке живет, то есть жила. Она зимой совсем из дому не выходит, а летом и осенью на лавочке мы с ней часто сидим. Пойдемте, я вас отведу, а то она незнакомому человеку дверь не откроет.

Они подхватили песика и пошли домой.

Опасения опера, что Липа окажется в маразме, не подтвердились. И даже ноги у нее оказались в порядке, просто от мороза на улице сердце заходилось, поэтому приходилось все холода торчать в четырех стенах. Девушку Олимпиада Гавриловна опознала немедленно. Да, приходила к Володе, дверь открывала своим ключом, но с Володей вместе ее никто не видел.

— А с кем видели?

— А вот ни с кем. То есть кто-то с ней был в квартире, разговор я слышала, голос мужской, сами знаете, какие в этих квартирах стенки. А Володя-то все один да один.

Вечером тишина у него, не видно, не слышно. Мать его, когда умирала, меня просила:

Олимпиада Гавриловна, приглядите за ним, а я вот… — Старушка пригорюнилась.

— А вот скажите, могла девушка эта с кем-то другим у Володи встречаться? Может быть, после нее он приходил?

— Могла, конечно, но я не видела, глазка-то нет на двери, а на лестницу по каждому шороху выскакивать тоже ведь не будешь.

— Что ж вы, Олимпиада Гавриловна, глазок-то не сделали, — огорчился опер.

Да, вот нашли доказательства, что Марина Киселева у Володи бывала, а как это все с Рубцовым связать, пока неясно. Он походил по комнате, какая-то слабая мысль забрезжила в мозгу.

— Олимпиада Гавриловна, вот у вас с Володей окна на одну сторону выходят, а там через детскую площадку другой дом, так вечером в тех окнах вы что-нибудь видите?

— Если без занавесок, то видно, конечно, людей.

Тут вступила хозяйка собачки, ей тоже хотелось помочь симпатичному оперу, а то он как-то переключился на Липу, а на нее совершенно не обращал внимания.

— Если будете по квартирам ходить, то вам никто не поможет, во-первых, людям некогда по чужим окнам вечерами смотреть, своих дел достаточно, а во-вторых, если кто и смотрит, ни за что не признается.

А вот у меня в том доме приятельница живет, пекинес у нее, так она говорила, что есть там мужчина, сам довольно молодой, но инвалид, ноги у него не ходят. Он целый день дома сидит и в окно смотрит, только на какую сторону у него окна, я не знаю.

— А как бы эту вашу приятельницу с пекинесом отыскать?

— А чего ее искать? Сейчас позвоню ей по телефону и все выясню.

Старушка подошла к телефону и набрала номер по памяти — а все жалуются, что ничего не помнят! Через пять минут выяснился и номер квартиры, и как зовут инвалида. Мужчина был довольно молодой, пятидесяти еще нет, лет пять назад попал в автомобильную катастрофу, повредил позвоночник: сидеть может, а ходить уже нет.

Жена с ним развелась, он теперь живет со старшей сестрой, та его опекает, но днем она на работе, так что приходить можно только вечером.

С чувством простившись с бабулями, дождавшись вечера, оперативник позвонил в нужную квартиру. Его не хотели пускать, долго держали за дверью, пока не изучили его документы от корки до корки, потом позвали соседей по площадке, чтобы все на него поглядели и запомнили на всякий случай, и только тогда пустили в квартиру. С хозяйкой говорить было особенно не о чем, она ничего не видела, днем на работе, вечером по хозяйству, о чем она и не преминула сообщить, строго глядя оперу в глаза и намекая на его скорый уход.

Однако молодой человек сделал вид, что не понял ее намеков и продолжал стоять в прихожей.

— О чем же вы еще хотели поговорить?

— Если не возражаете, я хотел бы поговорить с вашим братом.

— Ну, не знаю… Брат — инвалид, его нельзя волновать.

— Вы понимаете, погибла девушка, проводится расследование. Показания вашего брата могли бы очень помочь следствию.

— Ну, ладно… Сергей, это к тебе!

Из соседней комнаты выехал в инвалидной коляске худощавый мужчина средних лет. Оперативник представился, снова показал свои документы. Инвалид назвался Сергеем Юрьевичем.

— Чем же я могу вам помочь? Вы ведь понимаете, я никуда не выхожу, ничего не знаю…

— Конечно, конечно. Но именно поэтому я к вам и обратился. Вы все время дома и, может быть, иногда смотрите в окно… Вот, видите, дом напротив вашего, можно сказать, окна в окна. Может быть, ну чисто случайно, вы что-нибудь видели в этих окнах, что-нибудь заметили? Конкретно меня интересует вон та квартира на третьем этаже…

— Я, молодой человек, в чужие окна не подглядываю, я не так воспитан. За кого вы меня принимаете? — Сергей Юрьевич смотрел на оперативника с явной враждебностью. — Я не позволю вам возводить на меня такие инсинуации.

Опер покосился на его сестру. Она делала вид, что вытирает пыль, но при этом даже спина ее выражала, с одной стороны, безумное любопытство, а с другой — крайнее неодобрение.

— Наталья Юрьевна, простите за нахальство, а нельзя ли у вас попросить чайку?

— Ну конечно, простите, что сразу не догадалась вам предложить. — И она удалилась на кухню.

Парень подошел вплотную к инвалидному креслу и склонился к Сергею Юрьевичу.

— Сергей Юрьевич, произошло событие очень серьезное, совершено убийство. Убиты два человека — молодой мужчина из квартиры напротив и девушка, которая, возможно, в этой квартире бывала. — Он достал фотографию Марины и показал ее инвалиду, внимательно следя за выражением его лица. Увидев фотографию, Сергей Юрьевич вздрогнул.

— Ну же, Сергей Юрьевич! Только вы можете помочь следствию! Скажите, ведь вы видели ее, правда?

— Да, я ее видел… Красивая девушка, только я не хотел бы, чтобы сестра… Знаете, у нее тяжелый характер.

— Я понимаю вас, конечно. Вы только ее и видите, с глазу на глаз, изо дня в день…

— Да уж. Вам не понять… Вы не можете себе представить, что такое одиночество. С утра до вечера один, в этой квартире… Да, я стал наблюдать за окнами соседей. Это все-таки какое-то развлечение.

Вот, у меня и бинокль есть, — он достал большой армейский бинокль из ящика письменного стола, — не подумайте, пожалуйста, что я какой-то маньяк. Просто хоть чем-то хочется отвлечься от тоски, все-таки какое-то разнообразие, а не только телевизор.

— Я вас понимаю. Вот в этих окнах, о которых я вам говорил, здесь вы видели эту девушку?

Сергей Юрьевич грустно кивнул.

— Да… Как жаль! Какая красивая и молодая…

— А с кем вы ее видели? Кто был одновременно с ней в квартире? Какой-нибудь мужчина?

— Нет, знаете, не замечал. Самою хозяина квартиры, кажется, в это время не бывало — она появлялась только днем и ненадолго, а он — только утром и вечером, ну, и выходные, конечно, а днем, надо полагать, он работал. Хотя, наверное, она приходила не одна, но кто с ней был — мне не удалось ни разу его увидеть.

— А что еще вы видели в этих окнах?

— Да, в общем-то, почти ничего, молодой человек жил замкнуто, никого к себе не приглашал, вот только перед седьмым ноября у него была вечеринка, пожалуй, это единственный раз. А потом, после его смерти, родственники там крутились, вещи делили, узлы какие-то связывали, а теперь стоит квартира пустая, суда они ждут, квартиру будут делить.

Оперативник окинул комнату взглядом и заметил на столе несколько коробочек от фотопленки.

— Сергей Юрьевич, а вы фотографией не увлекаетесь?

— Фотографией? — Инвалид смутился. — Ну балуюсь иногда.

— А ту квартиру вам никогда не случалось фотографировать? Пожалуйста, если бы вы нашли какие-нибудь фотографии — им бы цены не было, для следствия они были бы просто незаменимы!

— Что ж, ладно, очень уж жалко эту девушку.

Он выдвинул ящик письменного стола, долго рылся в коробках с фотографиями и наконец нашел один черно-белый снимок, очень отчетливый. Марина стояла у окна, слегка прикрытая занавеской, так что видна была обнаженная грудь. Рядом с ней сквозь занавеску просвечивал силуэт мужчины, который кинулся к ней, наверное, просто, чтобы оттащить от окна, а казалось — чтобы причинить какое-то зло.

— Очень удачный снимок, Сергей Юрьевич. Наверное, вы много кадров отсняли, чтобы получился такой удачный?

— Да, конечно, чуть не половину пленки отщелкал. Хороший снимок — это дело случая, здесь удача нужна, момент поймать, да чтобы освещение было подходящим.

— А вы не могли бы дать мне негативы?

— Берите. Только уж не обессудьте, а я у вас расписочку попрошу — а то потом обратно не получишь.

— Пожалуйста, пожалуйста.

Инвалид еще порылся в своем бездонном столе и нашел нужную кассету. В это время в комнату вошла его сестра, неся на подносе чашки и вазочку с вареньем.

— Вот, прошу вас, чай!

— Ой, Наталья Юрьевна, извините меня, пожалуйста, но мне уже пора. Я чаю с вами в следующий раз с удовольствием выпью!

Наталья Юрьевна изумленно смотрела ему вслед. Непонятный молодой человек: то ему чаю, то вдруг срывается и убегает.

А непонятный молодой человек не мог усидеть на месте: он спешил в лабораторию с замечательными негативами.

Второй чистяковский мальчик отправился в 139-ю поликлинику, познакомился там с хорошенькими сестричками, угостил их конфетами, поболтал, пошутил и между делом выяснил, что действительно, дежурство Ирины Липкиной приходилось со среды на четверг именно в ту ночь, когда был убит Володя Тихонов. Дежурила Ирина не одна, а с медицинской сестрой Светочкой. Опер переключился на кареглазую Светочку.

— Да, действительно, сначала было много народу, а потом, после часа, у нас всегда затишье, мы даже дремлем по очереди.

— А вы как-нибудь регистрируете больных?

— Конечно, вот в этом журнале я все записываю.

— А вот у вас записано: Рубцов А. С., 00.40, вы этого больного помните?

— Вы знаете, я, наверное, в это время поспала немножко, меня Ирина Анатольевна отпустила, это ее рукой записано.

А только это было не без двадцати час, а позже, потому что я точно помню, около часа мы чая попили, а потом я прикорнула.

— И долго вы спали?

— Часов до двух, когда проснулась в третьем часу, в приемной никого не было, я Ирину Анатольевну поспать отпустила.

— Значит, до часу его точно не было?

— Точно, совершенно точно, я спать ушла в час пятнадцать.

Так, значит, он алиби себе сделал таким образом: пришел позже и попросил Ирину записать себя пораньше, да еще сказал дома небось, что целый час она его лечила, а сам в это время спокойно мог смотаться туда, через мост, где Тихонов жил.

— А скажите, Света, тогда, когда Ирину убили, вы тоже с ней вместе дежурить должны были?

— Да, конечно, мы всегда вместе. Она обычно к десяти приходила, муж ее провожал, потому что страшно одной сейчас по улицам ходить, а в тот раз они из-за чего-то поссорились, так он потом очень переживал.

— Что же она, женщина вроде была неглупая, а проходным двором пошла, так рисковала?

— Вот проходными дворами мы никогда не ходим, это я вам с уверенностью скажу, там такой двор жуткий. Мы уж тут думали с девочками, может быть, ее кто-то туда затащил?

* * *

Чистяков сидел у себя в кабинете и с нетерпением ждал новостей из фотолаборатории. Эксперты долго просматривали негативы, вертели пленку так и этак, долго увеличивали, применяли различные фильтры и, наконец, отпечатали несколько фотографий. На одной из них в глубине комнаты довольно четко рядом с Мариной просматривался профиль мужчины. Сравнив этот профиль с фотографией Рубцова, которую один из чистяковских ребят принес из института из личного дела, эксперты дали точное заключение, что на фотографии рядом с Мариной изображен Андрей Рубцов. Чистяков довольно потирал руки.

— Все, Николай Степанович, все, дорогой, скажи зятьку спасибо, дело твое швах.

Он снял трубку телефона.

— Николай Степанович? Узнал меня?

Есть для тебя новости. Нет, ты уж будь добр, сам ко мне подъезжай, у меня как-то поспокойнее поговорить можно.

Его кабинет не прослушивали, это Чистяков знал точно, проверял неоднократно.

Купцов приехал через полчаса, ишь как всполошился старик, чувствует, что не так все идет.

— Ну что там? Кто этот Лебедев?

— Вот что, Николай Степанович, время позднее, ходить вокруг да около мы не будем. Лебедев этот — так, ерунда, случайный тут человек. Ни тебя, ни меня он не интересует. Ты ведь про зятя хотел узнать, зять тебя беспокоит.

Николай Степанович шумно вздохнул, а Чистяков жестко продолжал:

— А ты думаешь, никто ничего не знает про тебя? Ошибаешься. Так вот, скажу я тебе, зятек-то твой гнида порядочная, да еще и убийца к тому же. Вот смотри: полное досье. С девчонкой этой убитой он встречался, роман крутил, беременна она была от него. Вот, смотри, фотографии. Это тебе не Лебедева бумажки, так, от балды, за эти фотографии знаешь, как уголовка ухватится?

Теперь смотри: когда парень этот, хозяин квартиры, в ванной утонул, зятька-то твоего дома не было?

— Не было, у зубного он был.

— Ага, и два часа там просидел, а стоматолог, любовница его бывшая, ничего подтвердить не может, убили ее. А сестричка говорит, что не было его в это время у них, а если был, то максимум полчаса, а тогда где он остальное время провел?

А когда бабу эту зубную убили, то где твой зять был?

— Дома.

— Ах, дома? Ну, смотри, Николай Степаныч, там это дело в прокуратуре следователь Громова ведет, она тетка толковая, ей раньше только оттолкнуться не от чего было, а если ей вот эти фотографии показать да показания свидетелей, то она в твоего зятька вцепится, как бульдог, и расколет его как миленького. Она и вахтершу вашу в парадной спросит, и милиционера во дворе, а те-то все видели, кто когда ушел-пришел.

— Ты чего от меня хочешь, Анатолий?

— Вот и к делу подошли. Ты, Николай Степаныч, даже не представляешь, как много я про тебя знаю. Так вот, условия мои такие: женщину эту, Ольгу Кузнецову, чтобы и пальцем никто не тронул, и вот еще тебе списочек из десяти человек, их чтобы тоже. Ты чего так на меня смотришь, Николай? На-ка вот, хлебни коньячку для расширения сосудов, а то еще кондратий тебя хватит прямо у меня в кабинете.

Купцов хлебнул коньяку, немного пришел в себя.

— Так ведь поздно уже, дело пошло.

— Нет, пока не поздно, того киллера, что Кастет послал, мы взяли, пока он у нас посидит, там видно будет. Так что ты как хочешь перед своими компаньонами прогибайся, но чтобы мои условия выполнил, а иначе я, во-первых, все материалы на зятька твоего разлюбезного прямо в прокуратуру отнесу, во-вторых, пленочку, где ты с Кастетом беседуешь, твоему начальству пошлю, а оно тебя по головке не погладит, а в-третьих, эту же пленочку самому Кастету покажу, а когда он узнает, кто его так подставил, ты уж сам додумывай, что тогда будет. Вот так. А я, со своей стороны обещаю, что с зятем твоим разберусь быстро и без шума.

— Только… — Купцов замахал руками.

— Что ты, Николай, мы же не бандиты какие-нибудь, на мокрое дело зря не ходим.

Николай Степанович не помнил, как сел в машину, как добрался домой, как жена уложила его в постель, все это время у него в голове стучала только одна мысль: «Все кончено!» Однако, проснувшись утром, он, хоть и чувствовал себя абсолютно разбитым, сказал себе, что болеть сейчас не время, себе дороже обойдется. Против обыкновения не вызвав машину, он отправился на работу пешком, чем немало удивил своих домашних. Был мороз, но не сильный. Николай Степанович не спеша добрел пешком до Смольного, а по дороге позвонил из телефона-автомата. Номер был дан ему для срочной связи. Он договорился о встрече с Кастетом сегодня же, в шесть часов. Встреча должна была состояться на той же квартире, что и всегда, и наверняка Чистякову опять станет известен весь разговор, но Николаю Степановичу это было даже на руку: пусть Чистяков слышит, что он честно попытается переговорить с Кастетом, а там уж как получится.

Андрей отвез жену на очередные процедуры, хотел было ждать там, но скучно показалось сидеть два часа в машине, и он решил прогуляться по улицам, все-таки послезавтра Новый год, все освещено, люди оживлены. По дороге он вспомнил, что забыл поздравить мать с праздником. Письмо уже не дойдет, придется послать телеграмму, хотя мать не любит телеграмм, боится их, думает, что несчастье где-то. Мать писала ему редко, он отвечал еще реже. После смерти отца она сильно сдала, сама стала прихварывать. Странное дело: вроде бы Андрей никогда не замечал между родителями особенной любви, а вот, когда отца не стало, мать горевала сильно.

Андрей не спеша брел по Невскому, потом свернул к площади Искусств и, проходя мимо «Европейской», вдруг остановился.

Из подъехавшей иномарки выскочил шофер, открыл дверцу и подал руку выходящей женщине. Андрей пошел было дальше, но застыл на месте, не веря своим глазам.

Эти волосы, поворот головы, походка.., неужели это Ольга? Женщина уже подходила ко входу, он не выдержал, рванулся следом, крикнул:

— Оля!

В этот момент неизвестно откуда взявшийся шофер Ольгиной машины встал на его пути, перехватил поднятую руку и так и стоял, стараясь закрыть собой обзор. Наклонившись вправо, Андрей увидел, что Ольга уже в дверях и швейцар почтительно ее приветствует.

— Оля! — Он крикнул без надежды на успех, но она услышала, оглянулась, увидела эту нелепую картину, как шофер его не пускает, а он пытается вырваться, и слегка поморщилась.

Она быстро подошла к ним, сказала:

— Все в порядке, Юра, мы знакомы.

Юра, не произнесший за это время ни одного слова, исчез. Андрей, слегка ошеломленный, глядел на нее в упор и удивлялся, как он смог ее узнать. Неужели это та девочка, с которой он, с которой они.., нет, это не представить. Перед ним стояла, вежливо улыбаясь, потрясающей красоты женщина и смотрела на него так спокойно, что он растерялся.

— Здравствуй, Андрей!

— Здравствуй, — он очнулся, — а что же все это значит? Шикарная машина, телохранитель, «Европейская», откуда же это?

Он увидел, как по лицу Ольги пробежала тень, потом она посмотрела на часы и сказала:

— У меня есть полчаса времени, если хочешь, мы можем выпить кофе здесь в баре. — Она немного помедлила. — Я тебя приглашаю.

Андрей вспыхнул, но промолчал, черт их знает, может, у них там на валюту. Они прошли мимо швейцара, свернули в бар, сели за столик. По дороге Андрей подумал, что Ольга, наверное, замужем за иностранцем, отсюда и «Европейская», и иномарка с шофером. Однако, когда она сняла перчатку, он не заметил обручального кольца.

— Как ты живешь? Ты замужем?

— Нет, Андрей, я не замужем.

— А откуда все это? — Она так его поразила, что он позабыл о приличиях.

— Машина и шофер — это от фирмы, я работаю в довольно крупной фирме.

— Что же это за фирма?

— Это в Новгороде, а здесь мы открываем филиал, а потом будет СП с итальянцами.

— И кто же ты в этой фирме?

— Я коммерческий директор, — она взглянула на часы, — живу я, конечно, не в «Европейской», но здесь у нас обед с итальянским представителем, так что, если у тебя есть еще вопросы, ты поторопись.

— Значит, после института ты уехала в Новгород?

— Да, так получилось, вот работаю не по специальности и живу там с мамой и дочкой.

Вот оно, надо поговорить о дочке, выяснить все. Почему-то при встрече с Ольгой он совершенно забыл о ребенке, если бы она сама не завела этот разговор, он бы и не спросил, потому что она абсолютно не походила на мать-одиночку.

— Сколько же лет твоей дочке?

— Скоро шесть.

Так и есть, это его ребенок, он так и знал, он в глубине души не сомневался, что она оставит ребенка. Он лихорадочно соображал, что бы еще спросить, как бы вызвать у нее интерес.

— А у тебя есть фотография дочки?

— Нет, ты знаешь, не захватила с собой.

Он готов был поклясться, что она сказала не правду, но ее намек он понял: не лезь не в свое дело, не навязывайся в папаши. Она отодвинула чашку, поднялась.

— Извини, у них не принято опаздывать. До свидания.

Не оглядываясь, она быстро пошла к выходу и исчезла в холле.

Он посидел чуть-чуть, раздумывая, не приснилось ли ему все. Но нет, она была здесь, говорила с ним, но ничего не спросила, как он живет, что с ним. И он вдруг ясно понял, что ее это абсолютно не интересует.

Он машинально взглянул на часы: Ленка уже закончила свои процедуры, мерзнет небось у машины и ругается. Он назло пошел пешком, не спеша, очень хотелось, чтобы Ленка устроила скандал, а уж он бы ей тогда ответил. Действительно, вон стоит у машины и головой вертит во все стороны. Увидев его, она уже открыла рот, чтобы заорать, но почему-то раздумала.

— Где ты был? — все-таки спросила она, с кряхтеньем усаживаясь в машину.

— Гулял, — ответил он с вызовом.

— Я тут жду, жду, возле машины бегаю, замерзла совсем.

— Ничего, тебе полезно, жиры свои растрясешь, а то скоро станешь, как мамаша, ни в одну дверь не пролезешь.

На такую откровенную грубость она сразу не нашлась, что ответить. Он рывком тронул машину с места, хотя знал, что у Ленки это отзовется в переломанных, плохо сросшихся костях. Про тещу он зря, конечно, сказал, ссориться с тещей не входило в его планы. В молчании они доехали до дома, он не вышел и не открыл дверцы перед женой, пускай сама выползает, охая, из машины, он ей не лакей. Поставив машину в гараж, он еще долго сидел в ней, курил и думал. Как она сказала? Коммерческий директор в крупной фирме? В его представлении порядочная женщина могла хорошо устроиться в жизни только одним способом: удачно выйти замуж. Или если родители какие-нибудь крупные начальники, пристроят на хорошее место. Хотя это не всегда, взять хоть вот Ленку, куда ж ее пристраивать? Даже если бы не та авария, все равно у нее мозгов не хватит, чтобы на приличной работе удержаться, никакой папочка не спасет. Но чтобы так, как Ольга, быстро выдвинуться, без всякой поддержки… За что, каким образом? Спала она там со всеми, что ли? Но он знал, что это не так, она никогда бы не стала этого делать. Еще из школы он твердо усвоил урок: будь ты хоть семи пядей во лбу, ты ничего не достигнешь, если они там, наверху, не дадут тебе хода. У них там свое государство в государстве, они избранные. И вот теперь оказалось, что все может быть по-другому, что есть люди, которым не нужно одобрение всех этих партийных боссов, они умеют работать, зарабатывать деньги и плюют на все это начальство. И выходит, что он, Андрей, ошибся, не правильно рассчитал всю свою жизнь? Как же он так прокололся? Но нет, не может быть, это случайность, а его расчеты верны. Не зря же он потратил столько сил и так рисковал. С тяжелым сердцем он пошел домой.

* * *

Кастет заставил себя ждать, приехал на час позже условленного времени. В ожидании Николай Степанович не находил себе места, ходил по квартире, как тигр по клетке, нашел пачку сигарет и выкурил штуки четыре — а ведь уже пять лет не курил, врачи запретили, когда попал с сердечным приступом в больницу. Увидев четыре окурка в пепельнице, он тихо чертыхнулся — вот ведь до чего нервы расшалились, пятую сигарету положил на место, взял себя в руки.

Наконец появился Кастет. Приехал не один, с Пантелеем. Пантелей был его старым телохранителем и, можно сказать, духовником: Кастет одному ему доверял, как самому себе, советовался в трудных случаях, ничего от него не скрывал. Пантелей был, пожалуй, даже старше самого Кастета, но в нем чувствовалась такая звериная сила, что молодые накачанные ребята не рисковали сцепляться с ним даже по ерунде. Он был худ, широкоплеч и жилист; на его темном морщинистом лице бледно-голубые глаза горели таким холодным огнем, что Николая Степановича невольно передернуло.

Пантелей молча сел в уголке, а Кастет подошел к Купцову.

— Ну, что случилось? Чего звал?

— Матвей, такое дело… Останови своих орлов. Нельзя эту бабу убивать, Ольгу эту.

— Что так? — Кастет смотрел на него явно насмешливо.

— Прихватили меня. Если ее убьют, мне хана. А киллера твоего, которого ты послал, замели сразу же, у нее на квартире.

Николаю Степановичу казалось: что если он будет разговаривать с Кастетом на его языке, то так они скорее договорятся, так Кастет скорее его поймет и послушает, но, похоже, у Кастета свое мнение на этот счет.

— Ты что же думаешь, Кастет — сявка мелкий? Сегодня — Кастет, помоги, — а завтра — ах, извиняй, человек хороший, мы это пошутили! Если бы я так свое слово менял, я бы до таких лет среди волчар своих не выжил.

— Матвей, говорю, за горло меня взяли, если с ней что случится, мне — гроб.

Кастет уставился на него долгим тяжелым взглядом.

— Ну. Что ж… Гроб, говоришь… Гроб — дело обязательное. Каждого раньше или позже ожидает. А кого раньше, кого позже — это уж как повезет. Ну ты не пугайся попусту-то. Что-нибудь придумаем. Ты вот что… Есть у тебя картинка одна.

— Какая еще картинка?

— Да небольшая такая, лошади на ней нарисованы и два мужика… Так ты мне ее принеси.

Николай Степанович похолодел. Откуда Кастет знает про картину? Дело было давнее, директор большого, знаменитого музея проворовался, дело уже было в прокуратуре. И тогда, через очень надежного человека, Николаю Степановичу передали небольшую картину Филонова. Купцов сам в живописи не разбирался, картина ему не понравилась, но от верных людей он узнал, что стоит она огромных денег, настоящих денег. Картину он спрятал в надежном месте, а директора музея вытащил, нажал, где надо, и дело прекратили.

Так эту картину и не продал, все берег на черный день, думал, мало ли как жизнь повернется — и вот вдруг… Откуда же Кастет пронюхал?

— Что за картина, не знаю я, про какую картину ты говоришь… — забубнил он, отводя глаза и явно теряя лицо.

— Ну, не знаешь — как знаешь, я же говорю — кто раньше, кто — позже… Пошли, Пантелей!

— Нет, стой, Матвей! Будет тебе картина.

— А, вспомнил, значит? Видишь, какая у тебя память-то плохая стала. Куришь, наверное, много. — Кастет с усмешкой покосился на полную окурков пепельницу. — Так ведь и до греха недалеко!

— Ну ладно, принесу я тебе картину.

А ты своих архаровцев останови.

— Остановлю, остановлю, не беспокойся.

Они распрощались, Кастет с Пантелеем ушли первыми. Спускаясь в лифте, Кастет перехватил вопросительный взгляд телохранителя.

— Что, старый пес, думаешь, правда, стану я по первому слову как сявка бегать?

Если Кастет кого приговорил — значит, это уже покойник. Это должно быть свято. На этом моя сила держится. Если я эту бабу подписал, а она живая бегает — сразу базар пойдет: Кастет уже не тот, Кастет состарился… А сам ведь знаешь, сколько вокруг волчья молодого шныряет, им только слабину покажи — в момент на куски разорвут. Раз я ее приговорил, значит, ее, считай, уже нет на свете. Жалко, конечно, что этого Чифа менты взяли, тоже говорили про него, что особенный, удачливый, а вот и кончилась его удача, но нет худа без добра, так ему и надо, хотел все один да умнее всех быть.

Придется теперь свои силы на это дело бросить. А картину эту Купцов мне все одно отдаст, мне о ней верный человек говорил, огромных денег она стоит, нечего ей у этого козла партийного делать.

Пантелей так и не проронил не слова, но в его холодных выцветших глазах исчезли сомнения и осталась только уверенность в старом друге и готовность голыми руками разорвать на куски любого его врага.

* * *

Ольга Кузнецова вернулась домой около десяти вечера. Что-то сегодня она устала, хотя жить в таком темпе ей нравилось. Она разделась, прошла в комнату, огляделась по сторонам. Какая неуютная квартира! Если она и дальше будет жить здесь, надо заняться квартирой вплотную, но времени совсем нет. А может быть, потом купить большую квартиру и перевезти сюда маму с Наташкой? Посмотрим, как дальше дела пойдут, а пока Георгий, директор, доволен. Переговоры с итальянцами проходят успешно, скоро Георгий полетит в Италию. Вспомнив сегодняшний обед, Ольга не выдержала и засмеялась вслух. Как смотрел на нее этот итальянец, Луиджи! Да, южные народы — это что-то особенное. И выпили-то немного, но итальянец весь вечер прямо пожирал ее горящими глазами. У самого переводчица — красотка, а он на Ольгу уставился. Но не посмел пойти дальше страстных взглядов. Ольга подошла к зеркалу, взяла расческу. Все говорят: безупречная красота, безукоризненный вкус, при этом неженский ум и деловая хватка. Георгий сказал, что после Нового года они будут участвовать в популярной телевизионной передаче, он уже договорился. Интересно все-таки, почему этот Луиджи не решился перейти к более смелому ухаживанию? Итальянец как мужчина Ольге совсем не нравился, так-то он был забавный, и она уже подыскивала в уме вежливые фразы, чтобы мягко, без конфликта с ним распрощаться после обеда, но они не понадобились. Интересно, почему?

И Георгий когда-то давно, она же видела, что в какой-то момент он ей увлекся, даже начал ухаживать. Она тогда переживала, все думала, как бы ему объяснить поделикатнее, но он сам через некоторое время понял, что девиц для развлечения он найдет вокруг сколько угодно, а с ней лучше сотрудничать.

Она улыбнулась своему отражению. Бизнес-вумен! А интересно, какие мужья бывают у деловых женщин? У нее еще мало знакомых в мире бизнеса, да и женщин в бизнесе пока немного. И все-таки почему же никто, никто из всех этих окружавших ее мужчин ей не нравится? Очевидно, дело в ней, а не в них. Что-то случилось с ней после Славкиной смерти. Она порылась в ящике стола и достала фотографии. У нее осталось два его портрета: фотография из выпускного альбома, после школы, а вторую он прислал ей незадолго до смерти, эта была с Доски почета его летного училища, он на ней в форме, и брови нахмурил для солидности. Как она жила бы сейчас, если бы не разбился его самолет? Сидела бы в каком-нибудь летном городке, привычно прислушиваясь к реву самолетов над головой, пытаясь на слух определить, который самолет — его, как делают все жены летчиков, вязала бы свитера детям и мужу, сплетничала с подругами, может быть, устроилась бы работать в школу.

И, скорей всего, была бы счастливее, чем теперь. Подумав так, она даже испугалась. Что это с ней? Ведь она так довольна своей работой, ей многие завидуют, девчонки из ее бывшей институтской группы прямо обалдели и так порадовались за нее. Она просто расстроена сегодняшней встречей с Андреем. Да, все понятно, это ее беспокоит. Андрей Рубцов… Перед ее мысленным взором промелькнул весь тот год, с того времени, как она вернулась в институт осенью после Славкиной смерти и до следующей осени, когда она в коридоре общежития сказала Андрею: «Знать тебя больше не хочу!» Почему так случилось? Почему в мае после годовщины Славкиной смерти она увлеклась Андреем, позволила ему себя любить? Она не может объяснить это даже себе. Горе опустошило ее всю, а потом весной показалось, что жизнь начинается заново. Но где-то в глубине души она знала, что Андрей не тот, что-то было с ним не так. Поэтому она никому, даже маме не рассказывала, что после разговора с Андреем тогда, на лестнице общежития, она испытала огромное облегчение, просто камень свалился с души. И все эти годы в ее душе жила уверенность: она тогда поступила правильно, не к чему было связывать с ним свою жизнь. А ребенок?

Мать была очень против, она сама вырастила Ольгу без отца и никак не могла понять, почему же нельзя, как все, пожениться и чтобы у девочки был отец? Они тогда даже поссорились, но бабушка еще была жива, она Ольгу поняла и маме все разъяснила.

Плохо, что Наташка без отца, но это единственное, чего у нее не будет, об остальном Ольга позаботится. Она дала Наташке отчество Вячеславовна и рассказала, что ее папа был летчиком и разбился на самолете. Мать опять была против, но Ольга настояла на своем.

Ольга опять вспомнила сегодняшнюю встречу. Нет, она правильно поступила тогда, шесть лет назад, теперь она это точно знает. А он? А он бы не подошел к ней, если бы не Юрка с иномаркой, не «Европейская» и не дорогие шмотки. Взглянув на себя в зеркало, она вдруг заметила, что плачет. Ольга подбежала к телефону и набрала код Новгорода. Ответил детский голосок.

— Зайка, ты что, еще не спишь?

— Мама, ты приедешь к нам на Новый год, мы елку купили, а завтра ко мне Дед Мороз придет!

— Приеду, солнышко, завтра приеду, — неожиданно для себя ответила Ольга.

Она вытащила из стенною шкафа дорожную сумку и стала быстро кидать туда вещи, одежду, подарки для мамы и Наташки. Потом оделась попроще, заколола волосы, схватила сумку, погасила везде свет и выбежала на лестницу, захлопнув двери.

Было пол-одиннадцатого, поезд в Новгород уходил в двенадцать ночи. Надо было спешить.

Убийца, посланный Кастетом, не спешил. Пускай она ляжет спать, тогда он спокойно откроет дверь и сделает свое дело ножом или руками, как получится. Он постоял у окна между этажами, покурил, но бдительная бабуля из соседней квартиры уже три раза открывала дверь и проверяла, так что пришлось ретироваться. Он спустился, прогулялся вдоль дома, посмотрел на окна. У нее в квартире горел свет. Он не видел, что свет погас, когда повернул назад к парадной. Когда он вошел в подъезд, наверху хлопнула дверь, и он услышал быстрые шаги. Внизу было полутемно, он не сразу узнал Ольгу в худенькой девчонке в джинсах и кроссовках, а когда узнал, вдруг открылась дверь и в парадную ворвался с лаем здоровенный ротвейлер. Он с ходу налетел на Кастетова посланца и загнал его в угол. На другом конце поводка ротвейлер вел за собой хиленького мужичка в очках и клетчатой кепочке. Пока собака захлебывалась лаем, Ольга тихонько проскользнула на улицу. Убийца сделал было шаг за ней, но пес злобно зарычал.

— Гектор, фу! — надрывался хозяин, но Гектор не реагировал.

Справиться с агрессивной собакой было потруднее, чем со спящей беззащитной женщиной: у убийцы не было с собой никакого оружия, кроме ножа, хозяин поднимет крик, если увидит нож, на шум выскочат соседи, а время уже упущено.

— Почему собака без намордника? — крикнул в отчаянии Кастетов посланец, видя, что дело сорвалось.

— На себя намордник надень, козел, — неожиданно басом ответил мужичонка и пошел вверх по лестнице.

Несмотря на натянутый поводок, Гектор еще постоял немного, порычал для порядка и ушел. Убийца выскочил на улицу, но Ольги и след простыл. Она поймала машину и уже ехала на вокзал, не зная, что судьба в виде ротвейлера во второй раз спасла ее от смерти. На вокзале Ольга купила билет, позвонила Георгию из автомата, сказала, что уезжает на Новый год домой и, не слушая возражений, повесила трубку. Когда она выскочила на перрон, поезд уже подали.

Анатолий Петрович Чистяков велел привести к себе захваченного киллера. Мужик держался спокойно, в камере сидел тихо, ни с кем не ссорился.

— Садись, — Чистяков кивнул на стул, — кури.

— Я не курю, спасибо.

— Хорошо, здоровью польза. Ну ладно, Олег Николаич Бережков, по кличке Чиф.

Сидишь ты сейчас у нас, поймали мы тебя с поличным, и есть у тебя из этого положения два выхода. Первый: ты от всего отказываешься, а мы начинаем тебя раскручивать.

Здесь мы тебя взяли за покушение на убийство, дел за тобой много числится, где-нибудь да найдем доказательства. Ты, со своей стороны, конечно, можешь адвоката найти, но хорошего — вряд ли, потому что один ты, на воле за тебя никто не волнуется и передачи носить не станет. А если есть у тебя какие-то денежки, то запрятаны они далеко и знаешь это ты один, и незнакомому человеку ни за что не доверишься, кинуть может. Скажу тебе, чем меня этот вариант не устраивает: нет у меня сейчас ни времени, ни людей, чтобы твоими художествами заниматься, это дело долгое. Теперь второй вариант. Сдаю я тебя в прокуратуру следовательше Громовой, и ты берешь на себя одно дело.

— Что за дело? — Бережков откровенно удивился.

— Еще шестого ноября в одном доме на Сенной девушку с седьмого этажа выбросили. Дело глухое. Дом заброшенный, бывшее общежитие студенческое.

— Это что, убийство на себя брать?

— Ты слушай. Никто ее не видел, как она туда попала, с кем пошла, никто не знает. А ты скажешь, что шестого вечером был пьяный, увидел: девушка идет одна, хотел познакомиться, то, се, а она испугалась, побежала от тебя в этот дом, ты за ней, но ничего такого не хотел, а потом она случайно поскользнулась там и выпала из окна. —А ты, конечно, испугался, протрезвел со страху и убежал. А когда мы тебя взяли по своему делу, как свидетеля, допустим, то по пути и это дело раскрыли. Получается не убийство, а несчастный случай, ты на этом и стой. А я с Громовой договорюсь, чтобы она на тебя не очень наседала.

— Ну и какой же мне резон чужое дело на себя брать?

— А такой, что дадут тебе по этому делу немного, не докажут, что убийство, а если мы будем тебя по всем твоим делам раскручивать, то это ой как на много потянет!

— Сами же говорили, у вас на меня сейчас времени нет.

— Ну так и будешь сидеть, ждать, отощаешь, у нас кормят плохо, а передачи тебе носить некому. Так, Бережков Олег Николаич, 1958 года рождения, русский, жена погибла в 1988 году, сыну десять лет. Сын-то где у тебя теперь живет? В твоей квартире ты один прописан.

— У тещи, — неохотно ответил Бережков.

— Вот, и ребенка надо поднимать. А тут мы быстро управимся. Ты там, в прокуратуре, признание подпишешь, а мы тебя будем к себе изредка брать для дачи свидетельских показаний, понял?

— Понял.

— Ну как, согласен?

— Думаю пока.

— А чтоб тебе легче думалось, я тебе еще кое-что скажу. Думаешь, мы сами такие умные: тебя вычислили, когда именно ты на дело пойдешь? Баба эта невелика птица, чтобы возле нее круглосуточная охрана была из нашей организации, не президент все-таки. А был к нам звоночек сам знаешь от кого. Так, мол, и так, такой-то будет там-то в такое-то время.

Только они так рассчитали, чтобы мы тебя уже после взяли, чтобы ты успел дело сделать. Но мы тут тоже не лаптем щи хлебаем, успели пораньше. Не веришь мне, а зря. Кастету прямо нож острый, что кто-то сам по себе работает, никого не боится и от него не зависит. Вот он и решил одним разом двух зайцев убить: и дело сделать, и тебя убрать.

Чистяков заметил, как киллер сжал кулаки под столом. Ага, завелся, все-таки!

— Ну что, Бережков, подумал?

— Завтра скажу.

— Ну иди, посиди в камере до утра.

* * *

Вот и наступил Новый год. И хотя следующий, 92-й, не сулил ничего хорошего — официально было объявлено о повышении цен на все, и астрологи по телевизору кричали, что будет голод, — настроение в институте 31 числа было веселое. В секторе накрыли на стол, выпили шампанского, приободрились. Владлен Иванович ходил по отделам, всех поздравлял. Где-то посоветовали ему одеться Дедом Морозом, где-то обсыпали конфетти, а в одном секторе не в меру развеселившиеся дамы оставили на его щеке несмываемый отпечаток губной помады. После двух прошел слух, что в проходной выпускают, и к трем часам всех сотрудников как ветром сдуло. Остались горемыки-начальники, которые должны были опечатать комнаты и сдать ключи под расписку.

Надежда поехала домой одна, по дороге заехала к матери, они посидели, поздравили друг друга, и она клятвенно пообещала привести все-таки Сан Саныча первого числа на обед. Алене они послали посылку уже давно, за три недели, чтобы все подарки дошли к празднику. Сан Саныч пришел из дому с большим чемоданом, сказал, что ему надоело бегать домой за каждой ерундой.

Пока готовили стол, отвечали на телефонные звонки, время пролетело незаметно, и они сели за стол только в полдвенадцатого.

Еле-еле успели проводить старый год, откупорить шампанское. Куранты пробили, все желания были загаданы, шампанское выпито. После этого Сан Саныч выключил телевизор и посмотрел на Надежду так значительно, что у нее мурашки пробежали по коже.

— Я принес тебе подарок.

Он достал из кармана пиджака коробочку и протянул ей. Коробочка была старая, кожа местами порвалась. Она открыла коробочку и ахнула. На выцветшем голубом атласе лежало кольцо светло-желтого металла, три камушка в оправе в виде веточки светились голубоватым светом. Надежда мало видела в своей жизни бриллиантов, но узнала их сразу. Не удержавшись, она достала кольцо и поднесла поближе к свету.

— Боже, какая красота! Но ведь это…

— Это кольцо моей матери, — твердо ответил он. — И если тебя интересует, носила ли его моя жена, то я отвечу: нет. — Он добавил тихо:

— Мама умерла в прошлом году.

Кольцо очень старое, до этого его носила бабушка, а вообще оно уже очень давно в нашей семье.

— Но, Саша, разве можно забирать такую дорогую вещь из семьи, ведь это же фамильная вещь!

— Так повелось, что кольцо должно принадлежать женщине. Если бы у меня была внучка… А так кольцо будет носить моя жена.

Он взял кольцо и надел ей на палец.

— Вот видишь, и размер твой.

— Что-то я не поняла, что ты там сказал про жену?

— Что тут непонятного? Выходи за меня замуж, вот и все. После праздников пойдем в загс и подадим заявление.

— Что-что? В загс? Что, может, и платье шить белое?

— Белое не надо, а новое обязательно купим.

— Ой, Саша, ну неудобно прямо, там все молодые, а мы туда же, жениться. У меня от первой моей свадьбы воспоминания жуткие остались. Родственники мужа напились, в конце «горько» все время кричали, свекровь всю свадьбу просидела с поджатыми губами, как будто уксуса напилась. Слушай, ну зачем нам это нужно, а? Живи у меня просто так, сколько хочешь.

— Нет, я так не согласен. Что я у тебя неизвестно кто. Соседей стыдно и родственников. Так что давай официально поженимся. У меня, конечно, недостатков много, но я исправлюсь. И на жилплощадь эту я претендовать не буду.

— Господи, да про жилплощадь я меньше всего думаю! А недостатков у меня больше, чем у тебя, но зато я тебя люблю. И Бейсик тоже, слушай, ты что делаешь, икра же соленая, ты зачем коту бутерброд даешь?

— Должен же у кота быть праздник, а то у всех Новый год, а у кота что? Ну ладно, договорились, завтра твоим родственникам скажем, послезавтра — моим, а после праздников загс откроется, сразу заявление подадим.

— Саша, можно тебя одну вещь попросить?

— Для тебя, любимая, все, что хочешь, сделаю.

— Включи, пожалуйста, телевизор, там Пугачева петь будет.

* * *

В первую неделю после Нового года в отделе активно обсуждались три новости. Первая — это предстоящий визит старшего следователя прокуратуры Громовой. Оказывается, еще давно, месяц назад, коллектив всего отделения послал официальный запрос в прокуратуру, когда же наконец дело о гибели Марины Киселевой сдвинется с мертвой точки. И вот наконец следователь Громова решила почтить институт своим присутствием. Вторая обсуждаемая новость — это увольнение Андрея Рубцова. Об этом первой, естественно, узнала Полякова.

— Да, подал заявление по собственному желанию в связи с переходом на другую работу, и начальник ему сразу подписал, потому что оттуда, — она закатила глаза к небу, — был звонок. И велели, чтобы увольняли его сразу, без двухмесячной отработки, а у него срок молодого специалиста только в марте кончается, так и это уладили.

Надежда не смогла скрыть свою заинтересованность.

— А куда же он увольняется?

— Да так туманно намекает, что в Смольный тесть его пристроил, а кем уж — не знаю.

И так быстро собрался, за два дня все службы обегал с обходным. А своим в сектор даже торт не принес, скупердяй.

Третьей новостью, активно обсуждаемой в отделе, было предстоящее замужество Надежды.

— Ты понимаешь, Саша, — смеясь, говорила Надежда в кабинете, — я ведь не пьяница и не склеротик, я же точно помню, что никому здесь на работе не говорила, ты тоже, так откуда же они все узнали?

— Да у тебя на лице все написано, сияешь, как медный самовар.

— Что, так и написано: уважаемые Александр Александрович и Надежда Николаевна! Приглашаем вас пятнадцатого февраля в загс Выборгского района на торжественную регистрацию вашего брака? Меня тетки из соседних отделов поздравляют, я спрашиваю, кто вам сказал? Они говорят:

Полякова. Саша, ну откуда она узнала?

— Ну, наверное, у нее во всех загсах свои осведомители.

— Ты все шутишь, а я голову ломаю.

Саша, а ты знаешь, что Рубцов увольняется?

— Знаю, только это ничего не значит, может, просто тесть решил убрать его из института с наших глаз, от греха подальше.

* * *

Один из чистяковских мальчиков вернулся из прокуратуры после беседы с Громовой.

— Ну, Анатолий Петрович, там с Бережковым прямо цирк получается. Оформили там на него дело вроде как несчастный случай, так этой Громовой все неймется, чует, что что-то не так. Стала она Бережкова проверять, всю его биографию подняла. А у него жена в восемьдесят восьмом погибла.

Следствие там было, да дело так и не раскрыли. Убили ее ножом в собственном подъезде то ли хулиганы, то ли маньяк какой-то, так и не нашли никого. А там в деле фигурировал сосед с первого этажа, вроде не то он кого-то видел, не то с кем-то разговаривал, но он что-то темнил. А мужичок-то был так себе, шестерка, и вдруг месяца через три приоделся, машину даже купил, подержанную, правда. И через полгода находят его в этой машине еще тепленького, но уже мертвого. Задохнулся от выхлопа и помер! Так этой Громовой показалось дело подозрительным, и она теперь копает вовсю! Бережков пока молчит, но как бы чего не вышло.

— Да, подумать надо. Ты достань это дело мне поскорее, там вперед Громовой успеть надо.

Через два дня оперативник докладывал Чистякову.

— Да, интересно там получается. Мужичок этот, сосед-то, когда жену Бережкова убили, слышал на лестнице какой-то шум и даже выскочить успел и того маньяка в лицо мельком увидеть. Но милиции рассказывать ничего не стал, а решил на этом деле подзаработать. Он сам-то электриком в РСУ работал и вспомнил после долгих мучений, где он этого маньяка видел, но даже жене не сказал, кто такой. Видно, нашел он того мужика и стал его шантажировать, деньги тянуть. Машину даже купил, а потом, верно, тому маньяку надоело деньги платить, он и устроил ему смерть в собственной машине.

— А ты откуда это все узнал?

— А мне жена его бывшая рассказала, того соседа-то. Время прошло, она опять замуж вышла за приличного человека, то все прошлое ей до фени, она говорит, в милицию ни за что не пойду, а мне в приватной беседе рассказала, что знала.

— Ну да, ты ведь у нас обаятельный.

— За то и держите. А я еще по дому поспрашивал, где этот Бережков раньше-то жил, где жену его убили, так соседи рассказывают, что он прямо невменяемый стал после ее гибели, очень переживал.

— Теперь вот что скажи мне, у жены этой бывшей хоть какие-то мысли есть по поводу этого маньяка, кем он может быть?

— Она говорила, смутные у нее какие-то подозрения, что он с медициной связан каким-то образом, то ли в больнице работал, то ли в поликлинике.

— А, так ты вот что… Этот сосед-то когда погиб?

— Зимой восемьдесят девятого.

— Если он этого маньяка узнал, значит, тот в том же районе работал, где это РСУ находится. Так что проверьте примерно вокруг даты его смерти плюс минус три месяца, не погиб ли в это время кто-нибудь из медработников. Что там у них в районе есть: поликлиники, травмпункт?

— Больница есть большая.

— Это плохо, но попробуй. Да не среди врачей больше ищите, а шоферы там, электрики, завхоз, может быть. Да побыстрее там старайтесь, Громова на пятки наступает.

— Слушаюсь.

И оказалось, что примерно в интересующее их время некий шофер больничной машины был убит в собственном подъезде ножом в сердце. Убийцу не нашли. Чистяков, выслушав обстоятельный доклад, помрачнел.

— Очень похоже, что это Бережков. После смерти жены он с катушек сошел. Милиция убийцу не нашла, он решил сам мстить. Шантажиста этого он расколол, а потом его прикончил, чтобы тот не проболтался. А потом и убийце жены отомстил.

А теперь Громова будет копать, неизвестно, какое там у этого Бережкова алиби, как бы наше дело не сорвалось. Завтра я договорюсь в прокуратуре, чтобы Бережкова нам отдали для следственного эксперимента. Приступаем к операции. Все поняли?

— Да, все поняли Только, Анатолий Петрович, как же, так и отпустим на волю киллера? Да на его счету человек двадцать убитых, а сколько еще, мы не знаем.

— Зачем отпускать? Теща его где живет?

— Поселок Шувалове, улица Варваринская, дом 12..

— Вот там и покараулите, если он сам не покажется, то знак какой-нибудь подаст, хоть денег пришлет на ребенка-то. А бабку сразу о нем расспросите, да потише там, чтобы соседи не видели. Если он после смерти жены так переживал, что совсем переменился, в киллеры пошел, должен о ребенке думать, ребенок у него — единственная память о жене.

* * *

Старший следователь прокуратуры Громова прибыла на встречу с коллективом отдела без опоздания. Надежда внимательно к ней присматривалась. Дама действительно выглядела представительно. Дорогой хороший костюм и серьги, правда большие, с зелеными камнями. Неужели изумруды такие огромные? Надежда привстала с места.

Нет, конечно, малахит или яшма.

— Дорогие товарищи! — начала следователь по старинке, наверное, у них в прокуратуре так до сих пор принято. — Вы собрались здесь, совершенно справедливо ожидая от меня отчета о проделанной работе. Погибла ваша сотрудница, молодая девушка Марина Киселева, и мне вполне понятно ваше беспокойство по поводу расследования.

Следователь Громова хорошо поставленным голосом кратко изложила обстоятельства гибели Марины. Надежда слушала невнимательно, во-первых, потому что все это знала в подробностях, а во-вторых, потому что народу в комнату набилось порядочно, пришли из других отделов, а они с Сан Санычем прибежали в последний момент, и им достался один стул на двоих. Сидеть вдвоем на одном стуле было очень неудобно, Надежда все время ерзала, стул скрипел. Сан Саныч тихонько ворчал ей в самое ухо, чтобы прекратила вертеться, ему было интересно послушать Громову.

— Товарищи, — продолжала следователь, — с удовлетворением могу констатировать тот факт, что дело успешно продвигается. В ходе проведенных следственных мероприятий преступника удалось выявить и задержать. Это оказался довольно молодой человек, Бережков Олег Николаевич, 1958 года рождения, работает слесарем на заводе. В ходе допросов Бережков признался, что шестого ноября в девятнадцать часов вечера он шел в районе Сенной площади и в пьяном виде пристал к потерпевшей Киселевой. Девушка испугалась, побежала от него, позвала на помощь, но вокруг никого не было. Бережков утверждает, что он не имел никаких преступных намерений в отношении Киселевой, а якобы просто хотел познакомиться.

Следователь остановилась перевести дух.

Надежда ошеломленно повернулась к Сан Санычу:"

— Саша, да что же это такое?

На них стали оборачиваться сотрудники, и он зашипел ей, чтобы немедленно замолчала.

— Далее, Бережков продолжал преследовать Киселеву, она забежала от него во двор пустующего общежития, затем, пройдя через двор, вошла в подъезд и стала подниматься по лестнице. Бережков бежал за ней и утверждает, что в пьяном виде ничего не соображал. Продолжая преследовать девушку, он поднялся на седьмой этаж, в самой дальней комнате она отступила от него к окну, а рамы там старые, совсем прогнили.

Киселева оперлась на раму, а она оторвалась, и, потеряв точку опоры, девушка упала вниз.

— Да как же ей не стыдно так врать? — зашипела Надежда, но Сан Саныч больно дернул ее за руку и сказал, что больше никогда в жизни не сядет с ней рядом ни на одном собрании.

Громова между тем продолжала:

— Хочу подчеркнуть, товарищи, что это версия Бережкова, но пока она подтверждается. Дело еще не закончено, работа ведется, так что надеюсь в ближайшем времени прояснить кое-какие моменты.

После собрания Надежда кипела, а Сан Саныч был недоволен ее поведением и молчал. Надежда проскочила за ним в его кабинет и дала волю чувствам.

— Послушай, что же это такое, берут первого попавшегося пьяницу и вешают на него убийство? Он небось и не помнит ничего.

— А что ты хотела? Ведь я же просил его разобраться, чтобы меня не впутывать.

Вот теперь моя репутация не пострадает.

— Саша, ты думаешь, что это результат твоего разговора с Купцовым?

— Конечно, а ты думала как? Сразу и Рубцов уволился, и дело расследовали, а то тянули два месяца почти, людей только с работы по допросам таскали.

— Все-таки нехорошо, может быть, тот человек ни в чем не виноват, а Рубцов сухим из воды выйдет.

— Ну, что же мы можем сделать? Для нас эта история закончилась.

— Да, пожалуй.

* * *

Чистяков созвонился с ГУВД, и Чифа передали его сотруднику под расписку для проведения следственного эксперимента. Его привезли на старых служебных «Жигулях» к бывшему общежитию на Сенной. Двое молодых оперативников вывели его из машины.

— Мы тебе, голуба, сейчас наручники снимем в целях чистоты эксперимента," но только чтобы у нас без фокусов!

Пока один из парней возился с наручниками, второй, чуть отступя, держал арестованного под прицелом. Чиф смотрел равнодушно, но вдруг, резко наклонившись, оттолкнул опера, снимавшего с него наручники, так, чтобы тот прикрыл его от ствола «Макарова», резко подпрыгнул, юркнул за «Жигули» и, пригибаясь, бросился в проходной двор. Оперативник, следуя инструкциям Чистякова, несколько раз выстрелил вслед, забирая чуть выше цели, убедился, что Чиф исчез из поля зрения, и связался с Чистяковым, которому доложил, что операция прошла как по маслу.

Чиф пробежал несколько дворов, убедился, что погони нет, и перешел на шаг, чтобы отдышаться и подумать. Думалось плохо — вместо мыслей в мозгу клокотала ярость. Как ни безумно это звучало, он должен был убрать Кастета. Для этого были две причины: его предательство, подлая подставка, но еще важнее — то, что Кастет знает про Англию, и, пока он жив, сын Чифа, единственное дорогое ему существо, тот, ради которого он жил сам и убивал других, не будет в безопасности. Чиф знал только один способ решения всех проблем, и этот способ он знал хорошо. Кастета надо убить. Плохо, конечно, что нет оружия и инструментов и никак нельзя заходить ни по одному из своих адресов — везде могут быть засады, милицейские или, что еще хуже, бандитские.

Чиф огляделся и подошел к мусорному контейнеру. Брезгливо поморщившись, он вытащил из контейнера разбитую гитару.

Коля-Бубна потер затекшее плечо, он уже третий час торчал на этом чердаке, не шевелясь и не отрывая взгляда от парадной напротив. Правильно ему братки говорили: чтобы снайпером быть, мало стрелять хорошо. Нужно такое терпение иметь, какое у одного на тысячу. Стрелял-то он классно, за это и вляпался. Теперь сидит здесь час за часом, ни тебе размяться, ни тебе отлить, ни тебе покурить:., а курить страшно хочется.

Хорошо Барсуку, он внизу, на прикрытии, ходит себе по улице, то в машине посидит, то пройдется.., нет, снайпером быть — это не лафа. Ну конечно, не своя воля, ведено ждать — будешь ждать, под Кастетом не забалуешь. Конечно, людей Кастета уважают, боятся — Кастет крут, круче некуда — но воли под ним никакой, дисциплина хуже, чем в армии. Бубна чуть пошевелился, разминая затекшую ногу, и ему послышался какой-то шорох. Он скосил глаза, стараясь в то же время не потерять из виду парадную напротив. Должно быть, крыса… Неожиданно от груды пустых ящиков к нему метнулась серая тень. Гитарная струна захлестнулась у Коли на горле, он судорожно забился, захрипел…

Людей Кастета в городе уважали, но жили они недолго.

Чиф осмотрел трофеи. Винтовка снайпера, хоть и неплохая, была ему сейчас не очень нужна, хотя позже, может быть, и пригодится. Револьвера он не нашел, зато нашел хороший немецкий нож. Он выглянул в окно, осмотрел улицу. Напарника снайпера вычислил моментально — тот так откровенно скучал, разглядывая отражение противоположного подъезда в витрине булочной…

Чиф разобрал винтовку, подвесил ее к плечу под пальто, положил в карман коробку патронов и спустился на улицу.

Барсук лениво, нога за ногу, плелся по Шпалерной, поглядывая то на подъезд — нет ли каких подозрительных движений, — то в конец улицы, откуда должна была подъехать машина «клиентки». Его роль — вспомогательная, когда Колька-Бубна уложит бабу, Барсук должен пару раз шмальнуть для контроля и обеспечить себе и Кольке отход. Машина стояла наготове, мотор он не глушил, чтобы без всяких неожиданностей.

Навстречу ему по улице брел какой-то помятый мужик, совсем неопасный с виду, то ли поддатый, то ли с крутого похмелья.

Барсук поравнялся с ним, и вдруг произошло что-то непонятное, левую руку пронзила жуткая боль, а под ребро уперлась холодная сталь ножа.

— Тихо, — сказал ему худой мужик, — хочешь жить — не рыпайся, иди, как шел.

Барсук попытался перехватить руку с ножом, но от страшной боли чуть не потерял сознание. Мужик шел рядом, держа его руку каким-то хитрым болевым приемом, и нож под ребром не давал вздохнуть. Черт, ну и влип!

— Ты кто, мужик? Ты мент, что ли? Не похож ты на мента. Да кто бы ты ни был, Кастет тебя с потрохами съест. Ты подумал, на кого ты тянешь?

— Ты сейчас о себе думай, как тебе живым остаться хотя бы на сегодня, а что завтра будет — это мы завтра и посмотрим.

Со стороны казалось, что два приятеля идут, обнявшись, и мирно беседуют. Вот они подошли к серому «опелю», сели на переднее сиденье. Чиф накинул на шею Барсука струну, перехватил ее поудобнее, чуть натянул.

— Чувствуешь? Только попробуй что-нибудь надумать — и тебе конец. Напарник-то твой с этой удавочкой уже познакомился, так и лежит теперь на чердаке.

Барсук выругался, насколько позволяла удавка.

— Ну че тебе от меня надо? Хочешь кончать — кончай, а тебе все равно после не жить, Кастет тебя где угодно достанет!

— Это мы посмотрим.

Чиф проверил его карманы, нашел револьвер за пазухой, гранату в «бардачке» машины.

— А теперь поезжай к Кастету на дачу.

Барсук изумленно скосил на него глаза.

— Совсем, что ли, сдурел?

Струна слегка натянулась, и Барсук послушно тронулся с места.

— На всякий случай я тебе напоминаю, чтобы вел ты машину ровненько, без рывков и не слишком гнал, а то неровен час, дернешь маленько — удавочка-то и затянется.

— Понял, не дурак.

— И ГАИ чтоб не привязалась, а то у нас машина оружием набита. Как это вы-то не боитесь с оружием по улицам разъезжать?

— Это уж наши дела… Ты-то тоже, голубь нашелся, мораль мне читать. По твоим повадкам видать — на тебе покойников висит немерено.

— А хоть бы и так…

Машина проехала Поклонную гору и выехала на Выборгекое шоссе. Остались позади последние жилые массивы, проехали Шуваловский парк, Парголово, выехали на Приморское шоссе, проскочили Белоостров, Солнечное. Возле Репина переехали железную дорогу, поехали по асфальтовой, уходившей от залива, потом свернули с нее на аккуратный проселок, углублявшийся в сосновый бор. Барсук ехидно покосился на Чифа:

— Ну как, не передумал? Не страшно самому в петлю лезть?

— Ну, насчет петли — не тебе бы говорить. Сколько еще до дома осталось?

— Метров триста.

— Останови здесь.

* * *

Из леса, прямо к воротам дачи Моти-Кастета медленно, на первой скорости, выехал серый «опель». Охранник направился к нему, приветственно маша рукой:

— Эй, мужики, вам разве босс сюда велел после дела?

«Опель», не останавливаясь, ехал прямо на ворота. Охранник, встревожившись, подбежал к нему, склонился к окну со стороны водителя и увидел заклиненный руль и связанного Барсука с круглыми от ужаса глазами.

— Эй, Барсук, ты чего? Что это? Как это?

Барсук пытался что-то сказать ему, но рот его был заклеен скотчем, и из него вырывалось только нечленораздельное мычание. Охранник дернул на себя дверцу, отжав чеку приклеенной к дверце гранаты.

Он так и не понял, о чем хотел его предупредить Барсук. Взрывом разорвало обоих бандитов, «опель» вспыхнул как факел, а ворота дачи снесло, как картонные. Горящая машина еще некоторое время по инерции продолжала движение, она врезалась в застекленную веранду, и грохнул второй взрыв: взорвался бензобак. В считанные минуты пламя охватило веранду. Из дома выбежали двое охранников. Тут же раздался выстрел, и один из них упал как подкошенный. Второй бросился на землю, отполз за кусты и стал оглядываться, пытаясь понять, откуда стреляли.

Чиф сидел в развилке корявой березы, откуда ему хорошо были видны дача и участок перед ней. Он сделал только один выстрел и больше не стрелял, чтобы не раскрывать свою позицию, выжидая момент для безошибочного выстрела. Терпения у него было на десятерых, и он наконец дождался, когда движение веток выдало расположение спрятавшегося за кустом бандита. Он выстрелил второй раз и по короткому крику понял, что не промахнулся. Пожар постепенно расширялся, обитатели дома должны были уходить, но Чиф понимал, что они могут уйти с другой стороны. Он всю жизнь был одиночкой, зная, что положиться можно только на себя, но сейчас пожалел, что у него нет напарника. Осторожно спустившись с дерева, он обежал дачу с тыла и нашел там такую же удобную позицию на старой липе. За домом молодой парень разворачивался на джипе, собираясь подогнать его к заднему крыльцу. Чиф поймал его голову в перекрестье прицела и нажал на спусковой крючок. Джип замер с работающим мотором посреди двора. Расчет Чифа базировался на том, что в доме не подозревают, что он посмел напасть на них в одиночку, и считают, что переднее крыльцо и подъезд к дому по-прежнему простреливаются снайпером. Видимо, так и было: в доме, охваченном со всех сторон пламенем, не было заметно никакого движения.

Обе стороны выжидали, но у Чифа было преимущество: он находился не в горящем доме.

Но, с другой стороны, он был один. Внимательно осмотрев забор со своей стороны, Чиф заметил большую толстую ветвь сосны, подходившую прямо к забору и слегка свисавшую на примыкающий к даче участок.

Забравшись на эту сосну, он спрыгнул по ту сторону забора и отполз за небольшой сарайчик. Немного выждав и убедившись, что его не заметили, он переполз к джипу с мертвым водителем. Прячась за машиной, он приоткрыл дверцу со своей стороны и снял машину с тормоза, а сам откатился за кусты. Машина поехала к дому, и ее тут же обстреляли автоматными очередями из двух окон. Чиф по вспышкам засек автоматчиков и снял одного из них револьверным выстрелом. Сразу же после выстрела он откатился в сторону, чтобы в доме не могли засечь его позицию.

Джип врезался в стену дома и застыл с работающим мотором. Пользуясь тем, что джип отвлекает внимание стрелков, Чиф прополз к тому окну, за которым должен был находиться убитый им автоматчик. Он рассчитывал на то, что людей в доме не слишком много и вряд ли будут сажать по несколько стрелков к одному окну. Окно было открыто, Чиф подтянулся и резко перебросил тело через подоконник, мгновенно откатился от окна и вскочил, держа в обеих руках по револьверу. Ему повезло: в помещении никого не было, кроме мертвеца со страшной черной дырой вместо левого глаза. В доме очень сильно пахло дымом, но дышать еще можно было свободно. Чиф перевел дыхание и, плотно прижавшись к стене, почти не дыша, приоткрыл дверь в коридор. Оттуда повалили клубы дыма, но никакого движения Чиф не заметил. Прижимаясь к стене, совершенно беззвучно он выскользнул в коридор. Соседняя дверь, по его расчетам, должна была вести в комнату, где находился второй автоматчик. Чиф беззвучно подкрался к двери, пнул ее ногой и, резко пригнувшись, чтобы не попасть под возможный выстрел, прыгнул в комнату.

Как в замедленной съемке высокий человек у окна поворачивался ему навстречу, поднимая короткий десантный автомат.

Чиф бросился на пол и выстрелил в силуэт у окна из обоих своих револьверов. Автоматчик закричал и повалился на спину, поливая очередями потолок. Чиф отполз в сторону, чтобы не попасть под случайную пулю. Парень был уже мертв, это было видно по его перекошенному белому лицу и широко открытым пустым глазам, но продолжал стрелять, рефлекторно нажимая спусковой крючок автомата. Наконец наступила тишина, особенно гулкая после грохота стрельбы. Чиф поднялся, вынул из мертвых рук автомат и, перезарядив его, повесил на плечо. На подоконнике он нашел гранату. Осмотрев комнату, он увидел на стене большое, почти в рост человека зеркало. Он открыл дверь в коридор, убедился, что там никого нет, вытащил в коридор зеркало и тяжелый стул с высокой спинкой.

Наискосок по коридору была еще одна дверь, из-за которой слышались голоса.

Чиф поставил стул против этой двери, прислонил к нему зеркало, установив его под углом к двери и резким толчком распахнул дверь. В комнате было четверо мужчин; один из них стоял с автоматом в руках у окна, выходящего к подъездным воротам, остальные трое хлопотали возле открытого люка в подпол, поднимая оттуда оружие и какие-то тщательно упакованные свертки и коробки. Рядом с люком громоздилась уже солидная груда таких свертков, видимо, приготовленных к эвакуации.

Когда открылась дверь, все четверо повернулись к ней и, приняв в полутемном дверном проеме отражение Чифа в зеркале за живого человека, открыли огонь. Зеркало разлетелось на мелкие осколки, но Чиф успел рассмотреть все, что нужно. Он бросил внутрь гранату и ворвался в комнату, поливая автоматным огнем те места, где перед взрывом были люди. Когда дым рассеялся, он увидел четыре искрошенных трупа.

Снизу, из подпола, донеслись какие-то звуки. Он бросил в люк вторую гранату, быстро захлопнул крышку и перетащил на нее тяжелый ящик, видимо, с оружием или боеприпасами.

В коридоре послышались быстрые шаги, Чиф мгновенно схватил окровавленную пятнистую куртку одного из убитых, бросился на пол вниз лицом и накрылся курткой мертвеца. В комнату вошли двое. При виде горы трупов один из них громко охнул, а другой выругался. Этого было достаточно: не поворачиваясь, Чиф дважды выстрелил из револьвера на голос, мгновенно перекатился и вскочил, изготовившись к стрельбе.

Один из вошедших, плечистый, накачанный молодой парень, корчился на полу, с простреленным горлом, но второй, высокий худой пожилой мужчина с темным морщинистым лицом и голубыми выцветшими глазами, был ранен в правое плечо, рука висела плетью, Чиф направил на него ствол револьвера, но прежде, чем он успел нажать на спуск, мужчина бросил ему в лицо какой-то сверток. Чиф непроизвольно отшатнулся и потерял драгоценную долю секунды, за которую противник одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и схватил его за горло левой, здоровой рукой.

Чиф попытался сбросить руку, но противник был так невероятно силен, что отвести его руку было не легче, чем согнуть рельс.

В глазах начинало темнеть, силы оставляли Чифа. Боковым зрением он увидел, что на пороге появился еще один человек. Увидев борющихся, он поднял пистолет, чтобы добить слабеющего Чифа, но тот, собрав в комок всю свою волю, последним напряжением сил развернул своего противника и подставил его под выстрел, как живой щит.

Он даже не расслышал выстрела, но почувствовал, как слабеет железная хватка на его горле. Вдохнув полной грудью, он придержал раненого врага, чтобы тот не упал раньше времени, и толкнул его на человека в дверях, сам же мгновенно откатился в сторону, подхватил с пола чей-то пистолет и несколько раз выстрелил в сторону двери.

Грохот выстрелов стих. Чиф поднялся, оглядываясь. Все побоище заняло, должно быть, не больше минуты, но Чифу показалось, что он постарел лет на десять. Он отдышался и осмотрел убитых. Кастета среди них не было. В пылу схватки он не заметил, как комната наполнялась дымом, в коридоре из-за дыма уже почти ничего не было видно. Он осторожно выглянул в коридор, и тут же прогремела автоматная очередь.

«Господи, да сколько же их тут!»

— Эй, ты, смертник! — раздался из коридора хриплый голос.

Чиф узнал голос Кастета.

— Эй, ты! Ты меня знаешь, меня все знают. Не тебе со мной тягаться. Кончай свой спектакль. Я тебя не трону. Мое слово железно, это все знают. Мне нужно кое-что взять в той комнате, где ты сидишь. Хоть ты, сволочь, и положил моих ребят, хоть ты, гад, и Пантелея ухлопал — я тебя не трону.

Договоримся по-людски. Я тебе еще и денег дам, много денег. Мне только надо у тебя там кое-что взять, пока дом не сгорел.

Или — или. Иначе ты отсюда не выйдешь.

— А ты иди сюда. Иди и возьми, что тебе надо. И посмотрим, кто из нас отсюда выйдет, а кто — нет.

— Ну ладно, падло. Я тебе предложил.

Сам виноват.

Наступила тишина, только со стороны горящего крыла дома донеслись гул пламени и треск рушащихся перекрытий. Чиф насторожился. Кастет явно готовил какой-то сюрприз. Оглядевшись, он поднял с пола одного из убитых бойцов и посадил его в кресло посреди комнаты, так, чтобы от двери и из окна нельзя было разглядеть сразу его лицо, а сам, с автоматом в руках, лег в углу комнаты за ящиком с оружием, держа под прицелом дверь, но посматривая и на окно.

Дышать становилось все труднее. В томительном ожидании прошло несколько минут. Чиф, казалось, весь превратился в зрение и слух. Вдруг в коридоре перед самой дверью раздался взрыв, и в ту же самую долю секунды перед окнами возник, словно упав с небес, человек с автоматом и открыл огонь по трупу в кресле. Чиф мгновенно выпустил очередь в Окно. Человек за окном выронил автомат, но не упал. Чиф снова и снова стрелял в него, но, казалось, пули не достигают цели. Расстреляв полный магазин, Чиф внимательно вгляделся в свою мишень. Это был Кастет. Он уже был мертв, а не падал потому, что висел против окна на веревке, спущенной с чердака.

Чиф встал и размял затекшие мышцы.

Дело было сделано. Кастет предал его, и, несмотря на всех своих людей, несмотря на всю свою охрану и «крутизну», он получил по заслугам. Теперь надо было уходить.

Пламя подвигалось все ближе и ближе. Однако что же так нужно было Кастету в этой комнате? Чиф начал торопливо вскрывать сложенные посреди комнаты свертки и коробки. В некоторых были оружие и боеприпасы, в большинстве — аккуратно упакованные в полиэтиленовые пакеты золотые и серебряные украшения, столовое серебро — разрозненные, разномастные вещи, наверняка награбленные по десяткам квартир. Чиф не взял ничего из этих вещей, каждая из них могла быть в розыске, на каждой была чья-то кровь… Конечно, не ему было говорить о пролитой кем-то крови, мало кто пролил столько крови, сколько он, но какое-то чувство брезгливости охватывало его при мысли о краденых и награбленных вещах. Правда, когда в одном из свертков ему попалась упаковка долларов, он сунул ее в карман: денег у него не было, а нужно было выбираться из этой передряги, уносить ноги из страны и ехать к сыну в Англию. Но что же все-таки нужно было здесь Кастету?

Чиф внимательно осмотрелся. Что здесь было не на месте, что выбивалось из общей картины? В одной из картонных коробок лежал толстый рулон бумаги для факса. Почему чистая бумага для факса лежит среди награбленных бандитами драгоценностей?

Почему лежит только один рулон? Обычно, если уж покупают бумагу для факсов — то сразу десяток рулонов… Чиф осторожно вынул подозрительный рулон, кончиком ножа вскрыл упаковку. Внутри под слоем глянцевой бумаги был небольшой, свернутый в трубку кусок холста. Развернув холст, Чиф увидел странных, каких-то угловатых лошадей и двух мужчин в тулупах и валенках.

Чиф в живописи не разбирался, картина была странная, но какое-то внутреннее чутье подсказало ему, что именно она нужна была Кастету. И кроме того, не стали бы так тщательно прятать какую-нибудь ерунду. Чиф сунул холст за пазуху и поспешно выскочил в окно.

Со стороны шоссе послышался вой пожарной сирены, и, чтобы не влипнуть еще в какие-нибудь неприятности, Чиф, выйдя за ворота, обошел дачу сзади и вышел лесом к железной дороге, причем, не пожалев времени, дошел не до Репина, где уже могла сшиваться милиция, а до Комарова. Там он сел в битком набитую рощинскую электричку, пристроился в уголке среди громкоголосых подвыпивших зимних рыбаков и без приключений добрался до города.

В городе, рассудив, что если от банды Кастета кто-то и остался, то им сейчас явно не до него, и понимая, что совершенно необходимо отдохнуть и привести себя в порядок, он рискнул отправиться на одну из своих явочных квартир. Едва добравшись до кровати, он, не раздеваясь, свалился на нее и заснул как убитый. Наутро он быстро привел себя в порядок, собрал все, какие удалось, деньги, взял заранее заготовленный загранпаспорт с английской визой и отправился за билетом.

* * *

Чистяков был зол как сто чертей. Подумать только, этот старый боров Купцов посмел его обмануть! Сказал, что дело сделано, все в порядке, что Ольге ничего не угрожает, а на самом деле хорошо, что Бережков подоспел вовремя, а то бы снайпер накрыл девицу, и плакала бы тогда его новая работа в коммерческих структурах. И он тоже хорош, дубина, Кому поверил. Думал, что Купцов перетрясется за свою шкуру, все сделает. А оказывается, Кастет на него плевать хотел, ему свои амбиции дороже.

И главное, теперь назад ходу нет, с зятем купцовским уже разобрались, а то бы он устроил этому Купцову показательный процесс над зятьком! Ну да ладно, с Купцовым он и так рассчитается. С Кастетом за него Бережков рассчитался, вон на даче-то двенадцать трупов нашли. Это хорошо, никто не ушел. С Кастетом, считай, порядок. А с Купцовым у него теперь личные счеты, для дела он не опасен. Он, Чистяков, хотел было под горячую руку угрозу свою исполнить, послать пленку с записью разговора про убийство Ольги купцовскому начальству, но потом передумал: Купцов-то теперь из игры выбыл, но остался этот, Сергей Сергеич, главный конкурент, а на конкурента всегда полезно компромат иметь, мало ли как дело в дальнейшем повернется.

Вернулись его ребята, они ездили на дачу Кастета. Там милиции понаехало, пожарных видимо-невидимо, а что толку — от дома одни головешки, кругом трупы, стена каменная стоит да печка. Там от пожара боеприпасы как начали рваться, чуть весь поселок к чертовой матери не разнесло!

Чистяков выслушал ребят, довольно похмыкивая.

— Ну что, мальчики, был кто-нибудь у бережковской тещи?

— Да закрутились совсем, тут такие дела развернулись.

— Плохо, ну ладно, давайте быстренько в Шувалове Бережкова караулить.

Но оказалось, что Чистяков был не прав в своей уверенности, потому что дом по Варваринской, двенадцать, стоял заколоченный, тропинка занесена снегом. Посовещавшись, парни все-таки решили расспросить соседей. Оказалось, что теща Бережкова Смирнова Клавдия Михайловна умерла полтора года назад, а за ребенком приезжал Олег и увез его, а куда, они не Знают.

— Вот такие дела, и что будем делать, Анатолий Петрович?

— А что будем делать? Нам от него больше ничего не нужно, с нами у него полный расчет. Пускай его теперь милиция ищет, у нее к нему большие претензии. Сумеет от них скрыться — его счастье. Будешь в прокуратуре — Громовой привет передай.

Чистяков набрал номер телефона Купцова. Ответил референт, сказал, что Николай Степанович заболел и на работу сегодня не выходил. Ишь, старый черт, симулирует.

Ладно, попозже домой ему позвоним. И поговорим-ка мы с ним о той картине, что Кастет у него хотел получить. Принесет, как миленький принесет. Сидит небось сейчас дома и трясется. Про пожар и убийства на даче в Репине еще вчера вечером в новостях говорили.

* * *

Николаю Степановичу Купцову было плохо. Когда он переговорил с Кастетом, ему немного полегчало, он даже решил расстаться с картиной Филонова, жалко, конечно, на черный день отложена, но своя жизнь дороже. И Чистяков не обманул, разобрался с этим мерзавцем зятем. После отъезда зятя, Купцов вызвал жену с дачи, сказал ей коротко, что Андрей уехал и больше не вернется.

Она так прижала его к стенке, что он не выдержал и рассказал ей все, вернее, не все, а то, что касалось Андрея. Она не могла поверить, он разволновался, кричал на нее, что это она во всем виновата, уговорила его взять в дом подлеца, а теперь это отразится на всей их жизни, а не только на его карьере; и если она думает, что они с Ленкой и внуком смогут прожить без него, то глубоко ошибается. Увидев его в таком состоянии, жена очень испугалась, кинулась его утешать и отпаивать лекарствами. Следующий день был воскресенье, он провел его, тупо глядя в телевизор, а когда вечером в «600 секундах» услышал сообщение о трупе на чердаке дома на Шпалерной и о пожаре и перестрелке в Репине, ему стало так плохо, как не было еще никогда в жизни.

Все кончено, стучало в его мозгу, получается, что он обманул Чистякова и подставил Кастета, теперь оба могут предъявить ему счет. Хорошо, если Кастет убит там, на даче, и ник! о не уцелел, а если Кастет успел уйти? А Чистяков ведь имеет пленку с записью всех разговоров его и Кастета, и если узнает его начальство, то в лучшем случае — пенсия, а в худшем — тюрьма. На старости лет из партийных начальников — на нары! И зятя ведь Чистяков может вернуть и сдать со всеми доказательствами в милицию!

Тогда — позор и опять-таки пенсия. И как жить дальше? Дочь — калека, жена в жизни не работала, внуку все надо — о Господи!

До утра он не сомкнул глаз, а когда заснул, жена разбудила его, потому что он страшно стонал во сне. Наутро о выходе на работу не могло быть и речи. Его охватила какая-то апатия. Перепуганная жена вызвала врача. Молодая докторша наскоро послушала его, выписала какие-то таблетки, витамины, велела не простужаться, а через три дня прийти в поликлинику и сдать анализы. Жена настаивала, чтобы он вызвал машину и поехал в свою ведомственную поликлинику, но у него не было на это ни сил, ни желания. Жена пешком сходила в магазин: возить-то теперь было некому, потом возилась на кухне, к нему не заходила, думала, что он спит. Зазвонил телефон. Жена заглянула в дверь спальни, говоря:

— Коля, тебя Чистяков к телефону, говорит, очень срочно, поговоришь с ним?

Поскольку он не отвечал, она подошла ближе, вгляделась и ужасно закричала. Николай Степанович сидел в кресле совершенно неподвижно, при этом левая половина его лица была живой, и глаз моргал, а правый глаз закатился, так что не видно было зрачка, и челюсть страшно отвисла.

Приехавшая «скорая» отвезла Николая Степановича в Свердловскую спецбольницу.

* * *

Перед таможенным контролем Чиф распихал деньги по брючным карманам, а холст аккуратно свернул и засунул во внутренний карман пальто. Железные нервы и невозмутимое лицо всегда помогали ему.

Таможенный и пограничный контроль он прошел без проблем. Самолет, «аэрофлотовский» ТУ-134, казалось, вот-вот развалится, сидеть даже при его небольшом росте приходилось, упираясь коленями в подборедок. Чиф всегда удивлялся, как такие допотопные самолеты выпускают на международные рейсы. С удалением от Пулкова на душе у него становилось все легче. Позади оставались смертельные опасности, впереди ожидала встреча с сыном. Даже погода менялась в лучшую сторону: над Россией громоздились тяжелые мглистые облака, над Туманным Альбионом сияло солнце. Внизу проплывали квадраты зеленых не по сезону лугов, пасущиеся на них стада овец, нарядные аккуратные фермы.

Самолет приземлился не в Хитроу, а в новом сверхсовременном аэропорту Стэнтстэд. Огромное здание аэровокзала было почти пустым. Маленький автоматический поезд довез пассажиров до таможенного терминала, Чиф прошел контроль и вышел к станции пригородной электрички. На перроне к нему подошел какой-то странный молодой парень. Неумеренно жестикулируя, страшно кривя рот и растягивая слова, он обратился к Чифу:

— Вы-ы ведь из Рос-сии… Вы-ы со-оотечественник… Объясни-ите мне, ка-ак попа-асть.., как это.., лопа-асть в Кие-ентиш Та-аун.

Что-то в нем Чифу не понравилось, какая-то была в нем ненатуральность, да, кроме того, он и не знал, как попасть в этот Кентиш Таун. Он довольно грубо отшил соотечественника, тот не слишком расстроился, сел в серый «фольксваген» и уехал.

Вдруг Чифа как будто что-то ударило.

Он сунул руку во внутренний карман пальто… Картины не было!

И тут он расхохотался! Его, профессионального убийцу, на чьей совести больше покойников, чем в хорошей футбольной команде игроков, его, Чифа, как вульгарного лоха, обчистил в Англии свой, русский мелкий карманник!

Несколько англичан, вместе с ним дожидавшихся поезда на платформе, в свойственной им невозмутимой манере, наблюдали, как худощавый джентльмен, по-видимому только что прибывший в Лондон, хохочет, вытирая носовым платком выступившие от смеха слезы.

* * *

В последующие две недели после визита в институт следователя Громовой Надежда взяла себе за правило гулять в обеденный перерыв. В любую погоду хоть дождь, хоть снег, хоть мороз, она одевалась и шла на улицу. Сан Саныч обедал в это время в столовой, а сотрудникам Надежда объясняла, что ходит по магазинам, ведь так много всего нужно купить. Никто не удивлялся, еще бы, такое событие предстоит! По магазинам Надежда действительно ходила, но дело было не только в этом. По пути на работу и с работы она шла проходными дворами и во дворе дома на Тверской высматривала маму Люси Поливановой, которая, по словам Люськи, должна была сидеть на лавочке во дворе и все про всех знать. В конце второй недели ее усилия увенчались успехом. Был ясный день, морозец небольшой, Люсина мама сидела на лавочке и скучала. Она очень обрадовалась Надежде, пригласила в гости. Они чудно поболтали, и дело кончилось тем, что Надежда опоздала на работу с обеда. Вахтерша отобрала пропуск, но даже это не смогло испортить Надежде настроение. Она влетела в комнату румяная от мороза, проскочила прямо в кабинет к Сан Санычу, бросив по дороге сумки на чужой стол.

— Саша, он уехал!

— Что?

— Ты понимаешь, он уехал! Рубцов уехал совсем! К себе домой, в свою Березовку или куда там, я не помню.

— Да что ты говоришь?

— Да, Люськина мама мне рассказала Уехал после Нового года, дня через три, вот как уволился от нас, так в тот же вечер и уехал насовсем.

— Может быть, просто в отпуск, мать повидать?

— Нет, Люськина мама так удивилась, что даже соседку спросила, Рубцова тещу, где, мол, ваш зять-то? А та на нее так зыркнула и говорит: «И не спрашивайте меня ни о чем, слышать о нем не хочу!»

Надежда, не стесняясь прозрачной стенки, обняла его прямо в кабинете.

— Ох, Сашенька, как я рада, просто камень с души свалился! Только сейчас поняла, как я боялась.

— Надежда, люди смотрят.

— А, все равно, пусть видят, как я тебя люблю, и завидуют.

Он не смог сдержать улыбку.

* * *

Андрей Рубцов проснулся оттого, что мартовское яркое солнце пробивалось в щель между занавесками и светило ему в лицо. Морщась, он открыл глаза и сразу зажмурился от боли. Он потрогал бровь: похоже, синяк. И где это он вчера так приложился? Он сел в кровати, отвернулся от окна и открыл глаза. Когда комната перестала кружиться перед глазами, он спустил ноги на пол и тут обнаружил, что спал в брюках, носках и рубашке. Очевидно, матери надоело его раздевать. Вставать не хотелось, но еще больше хотелось пить. Он прошлепал в кухню, глотнул воды из чайника, глянул на ходики — полдень. Мать на работе, придет нескоро, а придет — начнет пилить и жаловаться. Правда, в последнее время он что-то не слышал от нее упреков. Махнула на него рукой, ну и пусть! В комнате было прохладно, очевидно, мать с утра не затопила. Он дополз до кровати, лег и стал вспоминать. Так уж повелось, что после пробуждения, в любое время, он начинал думать о том, как тогда, почти три месяца назад, сразу после Нового года тесть пробурчал ему, чтобы он на работе подавал заявление об уходе и увольнялся как можно быстрее, он все уладит. Андрей обрадовался, написал заявление, получил обходной, еще перед бабами, как дурак, расхвастался.

Тесть велел позвонить ему на работу, когда Андрей получит окончательный расчет и трудовую книжку. Андрей так и сделал, а когда шел домой вечером, к нему подошли двое, ловко защелкнули наручники, затащили в машину и отвезли куда-то за город в пустынное место, но не очень далеко. Там они вытащили его из машины и при свете фонарика показали ему папку с фотографиями, где он был рядом с Мариной на квартире у Володи Тихонова. Пока он с ужасом смотрел на фотографии, один парень коротко на словах объяснил ему суть дела, да он и сам уже понял, что этой папки достаточно, чтобы засадить его до конца дней. От отчаяния он сдуру ляпнул, что его тесть — крупный начальник и не даст его в обиду. Тогда они избили его, но не очень сильно, в их планы сейчас не входило, чтобы он попал в больницу, бросили в грязь на колени, и один из них деловым тоном прочитал ему краткую инструкцию до дальнейшему поведению:

— Ты с работы уволился? Молодец! Сейчас поедем домой, соберешь манатки — и на родину, к маме; и там сидеть, носа не высовывать! Только пикни или появись здесь — эти бумажки прямо в прокуратуру попадут!

И чтобы там, в своей Корытовке, и вякнуть не смел, где жил, на ком женат был, фамилию эту забудь! Все понял?

Он не посмел протестовать. Они отвезли его домой, двое поднялись с ним в квартиру. Тестя не было видно. Видя, что он прислушивается, на него прикрикнули:

— Ты головой не крути, а собирай давай вещи, документы не забудь.

Он собрал вещи наспех, но они велели забирать все, все Ленкины подарки. Получились чемодан и сумка. Они отобрали у него ключи от дома и от машины. Потом все вышли, один из парней аккуратно запер двери, Андрея посадили в машину и повезли на вокзал. Они проводили его до вагона, и пока один трепался с проводницей и отдавал ей билет, второй провел Андрея в купе и оставался там до тех пор, пока по радио не попросили провожающих покинуть вагон. На прощание парень еще раз напомнил Андрею, что он уезжает из города навсегда. Андрей промолчал, он не мог поверить, считал все это дурным сном. Когда поезд тронулся, он долго сидел, закрыв лицо руками, потом вышел в коридор покурить. Достав сигареты, он стал искать зажигалку, и в кармане рубашки обнаружил паспорт. Он машинально раскрыл его, пролистал, увидел два свежих штампа о разводе и о выписке из дома на Тверской. И тогда он понял, что все, что с ним случилось за последние несколько часов, — это совсем не сон.

Как всегда, когда он в своих воспоминаниях доходил до этого места, Андрей почувствовал неудержимое желание выпить.

В магазине водка бывала, но не каждый день, зато всегда в любое время можно было достать самогон у Игнатьевны и ее дочки Верки. Игнатьевне было за восемьдесят, а Верке — под шестьдесят, но иначе как Веркой ее никто не называл. Игнатьевна гнала самогон и продавала его, а Верка занималась добычей сырья, то есть сахара. Правда, в последнее время мужики были недовольны Игнатьевной, говорили, что вместо сахара она добавляет всякое дерьмо, самогон получался мутный и слабый, и тогда надо сбавлять цену, но Игнатьевна бодро отругивалась матом, а цену не сбавляла.

Но на улицу Андрею выходить не хотелось, а выпить надо было срочно. Андрей пошарил у матери в тумбочке, нашел какой-то пузырек, воняющий парфюмерией, чуть ли не «Тройной» одеколон, с довоенных времен, надо думать, сохранился. Было противно, но он опять вспомнил ту ночь в поезде и выпил весь пузырек залпом. Немного полегчало, и он опять стал решать в уме ту задачу, над которой ломал голову еще тогда, в вагоне мчащегося поезда. Что все дело исходило от тестя, что тесть послал тех парней, он понял сразу. Если бы милиция докопалась до чего-нибудь, то его бы сразу арестовали, а не выпроводили из города. Значит, все организовал тесть. Но как он мог узнать? Кто? Кто ему сказал? На этот вопрос у него не было ответа.

Когда он приехал домой без предупреждения, мать больше удивилась, чем обрадовалась, — она уже привыкла жить без него.

Он сказал, что взял отпуск. Ребят, его знакомых, в городе не осталось, девчонки повыходили замуж, нарожали детей. Первое время его Звали в гости, он отказывался, сидел дома. Прошло две недели, мать стала опрашивать, когда ему на работу, а потом, найдя его трудовую книжку и паспорт, все поняла. Она ничего ему не сказала, но как-то привела гостя. Андрей не сразу узнал в высоком абсолютно лысом старике бывшего директора школы. За чаем мать оживилась, глаза заблестели, и Андрей вспомнил, что мать совсем еще не старая женщина.

Когда вышли с директором покурить, тот попытался было расспросить Андрея, но поскольку Андрей молчал, рассказал о себе.

— Как поперли меня тогда из директоров, из-за мамаши-то, на работу потом никуда не брали, устроился истопником в больницу, там до пенсии и проработал, жену похоронил. А потом перестройка, шум, звон, бегут ко мне, в депутаты хотят выдвигать, потому как я есть пострадавший от коммунистического режима. А коммунисты звонят, говорят, приходите на партсобрание.

Я говорю, что мне ходить на ваши собрания, вы же меня из партии турнули тогда еще.

А они, ах, простите-извините, мы вас полностью восстановим и билет опять торжественно под музыку вручим. Короче, послал я их всех куда подальше, устроился в школу на полставки математику преподавать, пенсия есть, а больше одному ничего и не надо.

Я к чему веду-то: у тебя образование высшее техническое, физике-то небось сможешь в школе ребят обучать?

Андрей ничего не ответил. После разговора с директором он прибился к компании своего бывшего одноклассника Витьки Коркина. Витька был пьяницей и уже один раз сидел за хулиганство. Андрей быстро втянулся в пьянку, помогали воспоминания.

Денег на водку у него не было, он продавал вещи. Вещи кончились; магнитофон, приемник, одежда — все ушло. И вот он вспомнил, что вчера он отдал Игнатьевне часы.

Часы были дорогие импортные, подарок Ленкиных родителей к свадьбе. Андрей вспомнил, что Игнатьевна налила им чуть не ведро самогона, потом они гудели до полночи, а дальше он ничего не помнит. Андрей встал, оделся, пошарил по кастрюлям, холодный суп есть не хотелось. Он побрел на улицу к месту встречи компании на берегу реки, у старых полуразвалившихся сараев.

Конец марта, воздух весенний, к самой ночи похолодает, а пока в самый раз освежиться. Мужики уже сидели там, человек пять, во главе с Витькой. Разлили самогон, Андрей протянул руку, но Витька отодвинул стакан.

— Ты чего?

— А у нас за бесплатно не дают, не в большом городе, халявы нету.

Каким-то образом они узнали, что у него не осталось больше ничего, что можно продать, и теперь Витька решил покуражиться.

Андрей разозлился.

— А вчера чуть не ведро моего самогона кто пил на халяву?

— Что вчера, то вчера, а сегодня порядки другие. Хочешь выпить, попроси как следует, поползай вон по грязи.

Забытое бешенство охватило Андрея.

Витька в тот момент отвернулся и не видел его глаз, иначе он бы поостерегся. Андрей схватил бутылку с самогоном и хотел ударить Витьку по голове, но в последний момент кто-то отвел его руку, и удар пришелся по плечу. Бутылка разбилась, но Витька почти не пострадал. Он повернулся и вытащил нож. Андрей успел подставить руку, и пока все растерялись, отбежал к реке. Озверевшие от потери почти полной бутылки самогона, они шли на него молча: Витька с ножом, кто-то с дубиной, остальные с голыми руками. Андрей видел эти звериные рожи, одетые в лохмотья, на фоне вонючего барака и вдруг понял, что он один из них, что он уже вписался в эту жизнь и со стороны его не отличить от Витьки. Они приближались, тогда он стал отступать на лед. Идя вперед спиной, он не заметил большой проруби, в которой бабы накануне полоскали белье, сейчас ее затянуло ледком, но таким тонким и ненадежным, который сразу же проломился под тяжестью человека. Андрей пытался ухватиться за края пролома, но руки соскальзывали.

Мужики вначале растерялись, кто-то сделал даже шаг к проруби, но то ли побоялись сами провалиться, то ли были очень злы за самогон, но все замешкались. Дыхание у Андрея зашлось от резкого холода, из груди вырвался хриплый стон, барахтался он недолго.

Последней его мыслью было: «Ну все-таки кто, кто же рассказал обо всем тестю?!!»

Через два месяца, в конце мая, его тело нашел гораздо ниже по течению рыбак, у которого сетка запуталась в камышах. Увидев то, что плавало рядом с его сеткой, мужик со страху чуть не перевернул лодку и прибежал в милицию, трясясь и заикаясь.

Позвонивший в городок местный участковый очень просил, чтобы мать не приезжала на опознание, а то они там будут иметь еще одну покойницу, и опознавать тело поехал бывший директор школы. Туда же отвезли гроб, выполнили все формальности, заколотили гроб наглухо и только тогда допустили к нему мать. На похоронах были только мать, которую опекал все тот же бывший директор, и две-три соседки.

* * *

Надежда вышла из проходной и заметила, что наконец-то наступила весна. Еще конец марта, но уже гораздо позже темнеет, днем солнце греет достаточно сильно, и настроение хорошее. Она не спеша пошла по улице, глубоко вдыхая прозрачный бодрящий воздух. Проходя через знакомый двор дома на Тверской, она увидела Люсю Поливанову, которая почти скрылась в своей парадной.

— Люська, подожди!

— Ой, Надюша, привет, как ты выглядишь-то хорошо, а что это у тебя?

Надежда была без перчаток, и Люська сразу же, конечно, высмотрела обручальное кольцо.

— Надя, ты замуж вышла?

Надежда не смогла сдержаться и засмеялась слишком уж счастливо, уж очень хороший был вечер.

— Надежда, сейчас же идем к нам. Мама меня убьет, если узнает, что я тебя встретила и не привела. Конечно, если ты не торопишься, ты ведь теперь замужняя женщина, тебе полагается после работы бежать домой сломя голову.

— Нет, сегодня не тороплюсь, у мужа вечерние лекции.

Они поднялись в квартиру, причем Надежда заметила, что вахтерши внизу нет. Люся перехватила ее взгляд.

— Да, теперь больше вахтерша не дежурит, сократили ее ставку. Предлагали нам скинуться и самим вахтершу оплачивать, ну, ты же понимаешь, чтобы эти начальники что-нибудь из своего кармана оплатили!

Люсина мама встретила их накрытым столом. Надежду приняли как родную, расспросили подробно про мужа. Она рассказала им, где познакомилась со своим Сан Санычем и какой он замечательный. Они поженились в феврале, а в марте муж уволился из института и перешел на преподавательскую работу. Оно и к лучшему, а то можно друг другу надоесть: и дома, и на работе все время вместе.

— Ну, хватит обо мне, у вас-то какие новости, в вашем доме?

— Ой, Надя, начальников-то в Смольном понемногу теснят, другие уже на их место готовятся, сама небось видишь, что по телевизору все время передают. Взять хоть наших соседей, Купцовых.

Надежда навострила уши.

— У них одни несчастья с Нового года пошли. Как зять-то у них уехал, кстати, ты не знаешь, что там случилось, почему они его выгнали-то?

— Ничего не знаю, он, когда увольнялся, сказал, что переходит на другую работу, тесть его якобы устроил.

— Да, странная история, но они молчат, как воды в рот набрали. Да им сейчас не до зятя. Николая Степановича сразу после Нового года инсульт хватил, парализовало, думали, так и останется, но ничего, сейчас уже сидеть может и даже потихоньку по квартире передвигается, не без помощи, конечно.

Дали ему пожизненную инвалидность и персональную пенсию. Конечно, по сравнению с другими, жить можно, но жена его прямо в панике, да тут еще цены отпустили. И новое несчастье, — Люська понизила голос, — Колька, внук-то, наркоманом стал!

Надежда прямо ахнула:

— Такой молодой, ребенок же еще!

— Да, проводила милиция рейд какой-то, их всех там и взяли, Нина Ивановна, как узнала, сама чуть сознание не потеряла.

Но Ленка молодец, не растерялась, поехала к своему бывшему свекру, он сейчас тоже на пенсию собирается, а раньше большой шишкой был, и прямо ему сказала: «Вы, — говорит, — сына проглядели, мне ничем не помогли, я одна с ним возилась, вот и нет у вас сына, а если сейчас с внуком не поможете, то у вас и внука не будет». Уж не знаю как, а убедила она их, к старости у людей совесть просыпается. Свекор ее все связи поднял, деньги дал и устроили Кольку в специальную клинику куда-то за границу, а там сказали, что вылечат: организм молодой, привыкнуть не успел. Вон сколько несчастий на одну семью. Мама говорит, ничего, пусть узнают, как простые люди живут, никто теперь с ними возиться не будет, а мне Ленку жалко.

— Да ты, Люська, прямо как святая!

Люсина мама поддержала Надежду.

— Да уж, им полезно жизнь узнать, а то поехали мы тут с Ниной Ивановной в магазин, на метро надо было, представляете, она не знает, сколько жетон стоит! Раньше все на машине, а теперь машину водить некому, теперь учится на общественном транспорте ездить. Одно плохо: очередей теперь нет.

Как постояла бы в очередях, сразу бы поняла, что к чему, а так не успела она в очередях постоять.

Надежда засобиралась домой, на прощание Люсина мама сказала ей, улыбаясь:

— Надя, прими совет: мужу ничего не рассказывай, где была, почему задержалась, а то неприятности будут. Мужчины эгоистичны, как это ты куда-то без него ходила!

Люська прямо задохнулась от возмущения.

— Мама, чему ты ее учишь! Они же взрослые люди, у них полное взаимопонимание, зачем же ей врать, она же ничего плохого не сделала, посидела у школьной приятельницы только!

Надежда ехала в метро и улыбалась своим мыслям. Все плохое осталось позади, теперь у нее замечательный муж, самый лучший на свете, она его любит, скоро приедет в отпуск Алена, а остальное совсем не важно. Надо скорее бежать домой, приготовить что-нибудь вкусное к приходу Саши.

Однако дома Надежду встретили ее замечательный муж и не менее замечательный кот, которые стояли у двери и глядели на нее голодными и грозными глазами.

— Где ты была так долго? — вопросил Сан Саныч тоном Отелло.

Надежда даже пригляделась к нему: нет, все нормально, волосы хоть и темные, но сам пока что еще не мавр.

— Сашенька, а ты разве сегодня не на лекции? — спросила Надежда льстивым тоном.

— Лекцию отменили, мы тут сидим голодные, ждем тебя, ты не увиливай от ответа, где ты пропадала?

Надежда представила, как она сейчас начнет рассказывать, что была у Люси и какими ее кормили там пирожками и картофельными котлетами под грибным соусом.

А потом они пили чай с вишневым вареньем… Она набрала побольше воздуха в легкие и затараторила:

— Ну, ты представляешь, сижу я сегодня после обеда, приходит Владлен Иваныч с отчетом и говорит, что очень, ну очень просит там разобраться, кое-что переделать как можно скорее, потому что послезавтра у него какая-то конференция и ему срочно этот отчет нужен. А до этого он и не подозревал, видите ли, что отчет ему понадобится! Ну, я и подумала, что раз у тебя сегодня лекция, то и посижу подольше. А так пришлось бы завтра оставаться, там за один день не успеть.

Она осторожно посмотрела на мужа. Он глядел успокоенно, даже улыбался.

— Ну а ужинать-то мы будем сегодня?

— Иду, дорогой, сию минуту.

Надежда понеслась на кухню, на ходу повязывая фартук и думая про себя: «А ведь Люськина мама-то кругом права!»

Content

Наталья АЛЕКСАНДРОВА
УБЕЙ МЕНЯ НЕЖНО

* * *