Наталья АЛЕКСАНДРОВА

ТРИ МУЖА И РОТВЕЙЛЕР

* * *

Гораций потащил меня в кусты. Я почти не сопротивлялась — попробуйте сопротивляться, когда вас тащит в кусты угрюмый ротвейлер шести лет отроду, — а я на вас посмотрю. К счастью, на мне была роскошная непромокаемая и почти пуленепробиваемая куртка береговой охраны Лос-Анджелеса — ее подарил мне мой муж Олег именно для таких случаев — не для того, чтобы тащили в кусты, а чтобы гулять с Горацием.

Эта береговая куртка была замечательно яркого желто-оранжевого цвета, который в другое время года виден на расстоянии сто — сто двадцать километров, потому что для береговой охраны Лос-Анджелеса это, по-видимому, важно. Но сейчас, сентябрьским погожим утром в Сосновке все было таким же ослепительно желто-оранжевым, и мою куртку вполне можно было считать маскхалатом.

Я нагнулась, чтобы разглядеть, что такого интересного нашел в кустах Гораций, но не увидела ничего, кроме опавших листьев, веток и корней. Видимо, он просто обследовал визитные карточки своих соплеменников — можно так выразиться про собак?

Я рассердилась на Горация и подняла голову. Недалеко от места, где мы стояли, была еще одна аллея — не та, с которой меня уволок наглый ротвейлер, а другая, отделенная от нас густыми, почти непроходимыми кустами шиповника, но я могла видеть сквозь кусты все, что там происходило.

А происходило там вот что.

На скамейке спиной ко мне сидела довольно элегантная дама среднего, скажем так, возраста. Я эту женщину сразу узнала, точнее, сначала я узнала ее замечательное голландское пальто, темно-серое, с чуть заметным седоватым ворсом. Это пальто и эти хорошо уложенные рыжеватые волосы, не короткие и не длинные, я пару раз видела в своем подъезде. Дама была моей соседкой, точнее, соседкой Валентина Сергеича. И вот сейчас она сидит утром в Сосновке, одна…

Впрочем, она всегда была одна. Живет человек один, как я, например… Хотя, у меня есть Гораций.

Но тут к даме подсел мужчина. Неприятный такой мужчина… Что в нем было такого неприятного, я бы не смогла отчетливо сформулировать, но он был неприятный, уж вы мне поверьте. Мне была видна только его спина и затылок, вот этот затылок с круглой плешью, как говорят в народе — «от чужих подушек» — и показался мне неприятным.

Мужчина заговорил с дамой, она повернулась к нему в профиль, и опять я не разглядела толком ее лица, потому что волосы были так уложены, что закрывали часть щеки, и виден был только нос. Но все равно, это была она, соседка Валентина Сергеевича.

Слов не было слышно, ведь мы с Горацием находились достаточно далеко, но видно было очень хорошо. Мужчина поднял руку и как-то слишком фамильярно протянул ее к женщине. Я подумала, что сейчас эта дама, такая солидная и чопорная, поставит наглеца на место, но она не шевельнулась.

Я с интересом за ней наблюдала, и мне все меньше и меньше нравилось то, что я вижу.

Дама совершенно не шевелилась. То есть ну просто абсолютно. Живой человек не может быть настолько неподвижен.

Неподалеку послышалось тарахтенье мотора, и на аллее, где я видела сидящую даму, появился мотороллер с прицепом — такой, знаете, маленький смешной грузовичок, на котором в садах и парках возят всякий инвентарь — лопаты, грабли, а осенью увозят опавшие листья и прочий мусор. Водитель мотороллера, молодой спортивный парень в комбинезоне, подбежал к скамье… И в это время чертов ротвейлер, который разнюхал в этих кустах все, что его интересовало, так сильно дернул поводок, что я не удержалась, шлепнулась на опавшие листья и продолжила прогулку волоком. Однако что-то подсказало мне не орать на Горация сразу, а подождать, пока он не оттащит меня на достаточное расстояние. Наконец я тихонько шикнула «Тпру-у!» и затормозила. Потом намотала поводок на руку и осторожно приподнялась. С этого места видно было плохо, я заметила только, что парень в комбинезоне и мужчина яростно бросают в кузов грузовичка опавшие листья. Они быстро закончили свое дело и уехали.

Я стояла как громом пораженная. По всему выходило, что только что на моих глазах те двое прикончили женщину, да не просто какую-то постороннюю, а соседку. Правда, я ни разу с ней не разговаривала и даже не знала, как ее зовут, но все равно, дело же не в этом.

Гораций вдруг залился приветственным лаем, увидев вблизи какую-то постороннюю беспородную псину. Все-таки вкус у этого ротвейлера ужасный! Но, однако, надо уносить ноги. Во всех детективах пишут, что свидетелей никто не любит оставлять. Пообещав Горацию дома устроить ему хорошую трепку, стараясь не шуметь, я пробралась сквозь кусты на ту аллею, откуда меня утащил наглый пес и устремилась к выходу из парка. Гораций даже не протестовал, видно понял, что я не шучу, и мрачно потрусил рядом.

У самого конца аллеи стоял красивый молодой блондин в сером плаще. Поравнявшись с ним, я опустила взгляд в землю и постаралась пройти мимо как можно незаметнее. Попробуйте повторить такой маневр в ярко-желтой куртке с надписью «Береговая охрана Лос-Анджелеса», и вы поймете всю тщетность такой попытки.

Блондин проводил меня скучающим взглядом и достал из кармана мобильный телефон. Я, все так же не поднимая глаз и стараясь слиться с окружающим пейзажем, прибавила шагу. До края парка оставалось уже несколько метров, когда я услышала сзади топот бегущего человека. Не тратя времени на раздумья, я тоже побежала. Гораций воспринял это как очередное доказательство моего очевидного помешательства, но смирился с неизбежным и побежал рядом. На выходе я увидела автобус, который отъезжал уже от остановки, закрывая двери. Совершив немыслимое, я влетела в него и втащила несчастного запыхавшегося Горация. Двери захлопнулись, автобус тронулся, и буквально через секунду на остановку выбежал блондин в плаще. Он расстроенно покрутил головой, а я на всякий случай отвернулась от окна.

Мы с Горацием проехали три остановки, а потом пересели на другой маршрут и подъехали к своему дому совершенно с другой стороны. Мне было страшно, я знала, что в Сосновку теперь — ни ногой, и бедному Горацию придется довольствоваться прогулками во дворе.

Войдя в подъезд, мы на несколько секунд задержались у почтовых ящиков. Мне писем никто не пишет, но Валентину Сергеевичу иногда приходит кое-что по старой памяти — открытки, уведомления, кроме того, он выписывал газеты, и срок еще не кончился. Так вот, пока я ковырялась, открывая замок, открылась дверь подъезда и вошла — кто бы вы думали? Та самая женщина, которую я видела в Сосновке и посчитала убитой. Собственно, лица-то я и сейчас не разглядела — оно было закрыто волосами, да и лестница наша довольно плохо освещена. Но пальто, то самое, голландское, с седоватым ворсом, и аккуратно уложенные рыжеватые волосы…

Очевидно, у меня было такое лицо, какое бывает у лордов в шотландских замках, когда они вместо любимой жены вдруг обнаруживают в собственной постели привидение двоюродной бабушки в чепчике и папильотках. Я поскорее отвернулась к стене, чтобы женщина не заметила моего перепуганного лица. Значит, вот как. Значит, пока мы в кустах боролись с Горацием, дама спокойно встала и ушла. Те двое на мотороллере собирали себе листики — работа у них такая, а я навыдумывала черт те что, хорошо, что ни с кем не поделилась, вот была бы потеха.

И как могло мне прийти в голову такое безобразие — про убийство? Женщина сидела неестественно неподвижно, так, может, у нее привычка такая. Может, она медитацией занимается, для того и ходит одна в отдаленный район парка, чтобы никто не мешал.

Гораций уже стоял у лифта и посматривал на меня выжидающе: поехали, мол, скорее, я от тебя сегодня и так уже утомился.

Я поднялась к себе на четвертый этаж в растрепанных чувствах, полезла за ключами, а тут как раз на площадку с мусорным ведром вышла Раиса Кузьминична.

Наш дом, вернее, дом Валентина Сергеевича, в последнее время облюбовали богатые люди. Дом достаточно приличный, строился еще в такое время, когда люди умели работать и боялись жульничать. Планировка квартир — хорошая, потолки высокие, рядом — чудный парк. И хоть дом раньше считался «профессорским», то есть жила в нем преимущественно научная и творческая интеллигенция, но со временем выросли дети, кто-то разменялся, так что теперь многие обитатели дома легко согласились выехать в другие квартиры. Приходили и ко мне по поводу обмена, но об этом после.

А Раисе Кузьминичне повезло. Сын у нее неожиданно разбогател и вместо того, чтобы выезжать из дома, где они прожили много лет, он купил еще квартиру рядом, сделал шикарный ремонт и окружил мать заботой и импортной бытовой техникой. Однако кое-чего Раиса Кузьминична все же лишилась — общения с соседями. Народ теперь живет скрытный, понаставили дверей да замков, в гости на чашку чаю ни к кому не придешь.

Но Раиса не унывает, она ходит сидеть на лавочке к соседним домам попроще, а дома устроила наблюдательный пункт у окна. Таким образом она все обо всех всегда знает и, что характерно, охотно своими знаниями делится. И как-то само собой у меня с языка сорвался вопрос, кто же такая эта женщина в шикарном сером пальто, да одна ли живет, и почему никто не видит ее лица?

— Вот, в самую точку попала! — зашептала Раиса Кузьминична. — Живет одна, очень уединенно, ни с кем не общается. Да ведь она совсем недавно сюда въехала, уже после того, как Валентин Сергеевич преставился. — Раиса перекрестилась. — А ни с кем не дружит, потому что лицо изуродовано сильно, в аварию она попала, все лицо изрезано было стеклами.

— Да что вы говорите? — воскликнула я.

— Все точно, она специально и квартиру купила здесь, чтобы в незнакомом доме поселиться, чтобы никто не знал.

— И гуляет одна в парке…

— Вот именно! — обрадовалась Раиса.

— А что ж, никого у нее нет из близких?

— Вот про родных не знаю, — неохотно призналась Раиса, — врать не буду…

— Н-да, и сильно изуродовано лицо-то?

Такая женщина элегантная…

— Уж не знаю, а видно здорово, раз ни с кем не общается.

— Раиса Кузьминична, а откуда вы все это знаете? — не удержалась и полюбопытствовала я, но тут же поняла, что допустила вопиющую бестактность.

В самом деле, ведь не придет же мне в голову спрашивать фокусника, где он прячет голубей и кроликов, когда показывает зрителям пустую шляпу? И пока Раиса оскорбление поджимала губы, я протащила Горация в свою квартиру.

* * *

Все говорят, что выгляжу я на тридцать пять, но я-то знаю, что мне скоро сорок.

И еще много людей про это знают. Но в этом доме, доме Валентина Сергеевича, я живу недавно, поэтому смело могу надеяться, что соседи считают меня моложе, чем я есть.

Валентин Сергеевич Запольский был мужем моей матери. Я не могу назвать его отчимом, потому что женился он на маме, когда я уже была замужем за Артемом, так что вместе мы никогда не жили. Отца я помню плохо, мы жили с мамой вдвоем, пока мне не исполнилось семнадцать. И мать не решила, что настало ей время заняться своей личной жизнью. В доме замелькали поклонники, потому что мама была женщиной привлекательной даже в возрасте, как мне тогда казалось, а ведь ей было всего сорок, как мне сейчас…

Я была занята учебой и своими ухажерами, а мамулины поклонники понемногу отхлынули, осталось двое. Один — Игорь, кинорежиссер, творческая личность… Невероятно талантлив, — шептала мама, — и потрясающе хорош. Не скрою, было в нем что-то такое — мужественный профиль, открытая обезоруживающая улыбка, но я никак не могла отделаться от мысли, что все свои благородные позы он репетирует по утрам перед зеркалом, а все экспромты придумывает заранее. Я точно уверилась в своей правоте, когда как-то во время ужина пролила Игорю на брюки горячий чай. Он вскрикнул, сумел сдержать готовое вырваться неприличное слово, но во взгляде не осталось ничего благородного, и улыбка напоминала волчий оскал.

— Глупости, — возмущалась мать, когда вечером я поведала ей результаты своих наблюдений, — что же ему надо было плясать от радости, что ты его обожгла?

Дело было не в горячем чае, просто от неожиданности Игорь забыл про лицо, и сразу же проступило его хамское нутро.

— Ерунда! — сердилась мать. — Ты просто ревнуешь и не хочешь, чтобы рядом со мной был приличный человек.

Я возразила, что как раз этого-то я и хочу и поэтому настоятельно рекомендую ей приглядеться ко второму кандидату, которым и был Валентин Сергеевич. Человек он был очень приличный, воспитанный, образованный — профессор, между прочим, в Технологическом институте, но, как считала мама, обладал очень большим недостатком — был старше ее на десять лет.

«Ты хочешь, чтобы я похоронила себя со стариком!» — кричала мать "Тогда скажи ему об этом прямо, — ехидно возражала я. — Зачем ты его мучаешь?

Бережешь на черный день?"

Но она, что называется, как с цепи сорвалась. Мама никогда не была легкомысленной, просто, как я сейчас понимаю, ей нравилось такое состояние, когда ухаживают, говорят комплименты, ей хотелось оттянуть окончательный выбор. И чтобы присутствие Валентина Сергеевича в нашем доме обрело какой-то смысл, она предложила ему позаниматься со мной химией.

Я в то время заканчивала последний класс и собиралась поступать в университет на филологический факультет. Почему-то если ребенок не успевает по физике и математике, принято называть его истинным гуманитарием. В нашей школе физичка Кира Борисовна с грустью пожимала плечами, утверждая, что полкласса, входя к ней в кабинет, оставляют мозги в коридоре, а математик, как представитель более точной науки, не уставал добавлять ехидно, что некоторым и оставлять-то нечего. Скажу не хвастаясь, что на меня их ехидство никогда не распространялось, но вот химия… Химия — это был кошмар моей школьной жизни.

Началось все с седьмого класса, когда мы проходили окислительно-восстановительные реакции. Во время опыта я честно слила вместе кислоту и щелочь и, рассчитывая, что в чашке должен получиться раствор поваренной соли, как было написано в формуле, рискнула попробовать его на язык. Язык обожгло кислотой, а когда я, возмущенно отплевываясь, вскочила и опрокинула на себя чашку, колготки покрылись множеством дырок. Вот и верь после этого формулам! И я возненавидела химию.

Дальше пошло еще хуже — органическая химия наводила на меня ужас. Особенно возмущало бензольное кольцо. Почему у всех формулы нормальные, а у бензола — кольцо? — вопрошала я Валентина Сергеевича.

Он улыбнулся и рассказал, как немецкий химик Кекуле увидел в зоопарке трех обезьян, сцепившихся лапами и придумал формулу бензольного кольца. Обезьяны мне понравились, обезьяны — это что-то конкретное.

После того, как Валентин Сергеевич примирил меня с бензолом, дело пошло на лад. Он проводил со мной гораздо больше времени чем с мамой и сумел-таки заставить меня если не полюбить химию, то хотя бы сдать ее на четверку.

Но с мамой у него не клеилось. Он все больше грустнел, думая, что как только я сдам выпускные экзамены, он станет не нужен, и мама даст ему от ворот поворот. Мне было безумно его жалко, и, чтобы подбодрить, я как-то высказалась, что всегда была на его стороне и химия здесь абсолютно ни при чем.

Прошло несколько месяцев, я уже была в университете, у меня появились новые друзья и Артем. Валентин Сергеевич куда-то исчез, вероятно решил не навязываться, казалось бы, теперь ничего не должно мешать маминому счастью с ее ненаглядным Игорем.

Но она все медлила с окончательным решением, пока я не пригрозила, что выйду замуж раньше нее, у нас с Артемом дело к тому шло.

Мамуля посмотрела на себя в зеркало, нашла несколько седых волосков, осознала наконец, что молодость не бесконечна и надо как-то определяться; после этого она мигом выбросила из головы своего псевдоромантического Игоря и призналась мне, что Валентин Сергеевич перед окончательным их расставанием все же пытался поговорить с ней о любви, но она свела все на шутку. И теперь он обиделся, и она боится, что он никогда больше не придет.

Когда я говорила с Валентином Сергеевичем по телефону, он спросил, как я себя чувствую, потому что от сдерживаемого смеха у меня началась икота.

— Приходите к нам, Валентин Сергеевич, завтра обязательно. Мама очень просит.

— Это правда? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Правда, правда! — Они мне ужасно надоели: взрослые люди, а ведут себя как в детском саду.

В общем, они поженились. Жили они…

Мать как-то призналась мне, что она не понимает, за что ее выбрал Бог, что редко какой женщине выпадает такое счастье. Валентин Сергеевич относился к ней прекрасно, и часть любви перенес на меня, потому что упорно считал, что это я их свела.

Они жили вот в этой трехкомнатной квартире напротив Сосновского парка. Валентин Сергеевич много работал, стал директором Института биохимии. Но после того, как ему исполнилось семьдесят лет, он решил, что института ему многовато, и по настоянию мамы взял себе кафедру. Из-за этого случился курьез, потому что раньше по статусу ему была положена служебная машина с шофером, а потом, когда он перестал быть директором института, машину отобрали.

«И как тебе это понравится? — возмущалась мама. — Он купил новые Жигули» и учится водить! Это в семьдесят-то лет!"

Я ответила, что ни минуты не сомневаюсь в том, что через месяц он будет катать ее на машине. Так оно и вышло.

Мама умерла ночью во сне — обширный инфаркт. Она не страдала. Зато Валентин Сергеевич… Но держался он здорово.

После похорон я уехала в командировку. Вернулась через месяц. Валентин Сергеевич очень постарел, но ни на что не жаловался. Незаметно подошли поминальные сорок дней. Когда мы мыли посуду после ухода родственников и знакомых, Валентин Сергеевич в обычной для него суховатой манере сказал, что я могу забрать мамины вещи, и что все, что у него есть — эту квартиру, машину, дачу в Вырице и вклад в Сбербанке — он завещал мне. От неожиданности я чуть не выронила тарелку. Потом опомнилась и растерянно сказала, что мне вообще-то ничего не надо. На что он твердо возразил, что у него никого нет, с моей матерью он был счастлив двадцать лет благодаря мне. И что сейчас его завещание меня ни к чему не обязывает, и только потом, когда его не станет, он ждет от меня одной услуги — взять на себя заботы о Горации. Видя, что я с испугом покосилась на огромного ротвейлера, который грыз на полу кухни кость, оставшуюся от бараньей ноги, Валентин Сергеевич усмехнулся и сказал, что Горацию пять лет, ротвейлеры живут восемь, максимум девять, и он надеется, что столько-то протянет, чтобы никого ничем не обременять.

Что-то со мной случилось тогда, я очнулась в комнате на диване, а замечательный старик еще поил меня чаем и утешал.

Я позванивала ему изредка, он радовался моим звонкам, говорил, что много работает и гуляет с Горацием. Разумеется, он страшно тосковал. Надо было навещать его почаще, но у меня тогда был полный цейтнот. На работе неприятности, и еще мы разводились с Олегом. То есть сначала мы собирались, потом долго обсуждали моральный аспект, потом материальный, в общем, забот хватало.

И однажды мне позвонили из института и сказали, что Валентин Сергеевич попал в автомобильную аварию и лежит в тяжелом состоянии в Академической больнице на проспекте Мориса Тореза.

Когда я его увидела, то в первый момент даже испытала облегчение, потому что никаких особенных повреждений у него я не заметила. Руки-ноги были целы, и даже капельница не стояла у кровати. А голова хоть и была забинтована, но не сильно. Он открыл глаза, но не узнал меня, посмотрел равнодушно. Привезли после аварии, сказала медсестра, вроде бы столкнулся с «мерседесом». Все-таки в таком возрасте водить машину рискованно, реакция не та…

Я поболталась немного возле палаты и ушла, потому что моего присутствия пока в больнице не требовалось. Звоните, сказал доктор, узнавайте. Я звонила и добилась разрешения его навещать, потому что Валентин Сергеевич пришел в себя. Но в голосе его лечащего врача я не услышала особой радости. Они огорошили меня еще в приемной: старик потерял память. Он сидел на кровати, смотрел жалобно и пытался сам есть кашу трясущейся рукой. Участливый доктор накапал мне валерианки и разрешил посидеть немного в ординаторской. Он сказал, что функции у больного восстановятся, но память, возможно, не вернется никогда.

— Вряд ли вы сможете за ним ухаживать, — предупредил он, — такое под силу только очень близким людям.

— Идите к черту, — разозлилась я. — Как только будет можно, я заберу его домой — Ну что ж, — согласился он, — возможно, дома ему станет лучше.

С работы я уволилась. Просто высказала этим наглым молодым девкам все, что я о них думаю. И начальству тоже досталось.

Почему-то в последнее время главным достоинством сотрудника, в особенности женщины, считается ее возраст. Чем моложе, тем лучше. Скоро несовершеннолетних начнут на работу брать. Ошибки, которые они допускают в работе, объяснят их неопытностью, а если такие же ошибки допускает женщина постарше, считается, что она уже в старческом маразме. Где логика, я вас спрашиваю?

В общем, уволилась я, ни капельки не жалея. Что я, переводов не достану, что ли?

Как-никак два языка В крайнем случае, уроков наберу.

С разводом тоже вопрос решился быстро. Как только Олег, узнав о моем увольнении, начал упрекать меня, что я несдержанная, что хорошая работа на дороге не валяется и так далее, я собрала вещи и сказала, что переезжаю к Валентину Сергеевичу, потому что хоть он и в больнице, но в квартире остался Гораций. Он тоскует о хозяине и вообще не любит быть один. Стало быть, материальный, то бишь квартирный вопрос отпадает, и препятствий к разводу быть не может. Олег согласился со вздохом.

Валентина Сергеевича выписали после небольшого улучшения. Он встал с постели. мог одеваться, есть и еще делать разные вещи, но, по-моему, до самого конца жизни так и не понял, кто я такая и что делаю в его квартире. А вот Горация он несомненно узнал. И все оглядывался растерянно и бродил по трем комнатам, как будто они пустые.

Когда до меня дошло, что он ищет маму, то слезы хлынули из глаз ручьем, а я никогда не плачу, это знают все мои знакомые. Я пыталась объяснить Валентину Сергеевичу, что же случилось, но он не понимал. А потом привык, что в квартире с ним только я и ротвейлер. Понемногу старик окреп и даже выходил на балкон с Горацием. Но в основном сидел в кресле, бездумно уставившись перед собой невидящими глазами, а Гораций лежал рядом и дремал. Так мы прожили четыре месяца, и, скажу честно, старик не доставлял мне особых хлопот. Навещал его только один человек, старый приятель, тоже профессор, Юрий Ермолаевич.

— Пропала голова, — бормотал он, — вы себе не представляете, какая у него была голова, ах ты, Господи!

По поводу аварии звонила мне следователь с грозной такой фамилией, Громобоева, что ли. Интересовалась, не пришел ли потерпевший в себя. Я ответила, что у потерпевшего плохо с памятью, то есть он не только ничего не помнит, но и не говорит. А когда я, в свою очередь поинтересовалась, почему аварией занимаются следственные органы, ведь в ГАИ считают, что виноват Валентин Сергеевич, он не справился с управлением на перекрестке, следователь хмыкнула и пробормотала, что ГАИ, возможно, ошибается, потому что машина, столкнувшаяся с «Жигулями» потерпевшего, оказалась угнанной, водитель с места происшествия скрылся, но хозяин машины представил правдивые доказательства, что ее у него угнали за сутки до этого. Машину нашли через два дня брошенной на стоянке, следов никаких не осталось.

Откровенно говоря, расспрашивала даму-следователя я просто так, для разговора. Мне не было дела до того, как случилась авария, ведь Валентину Сергеевичу это никак не помогло бы.

По прошествии четырех месяцев Валентин Сергеевич умер от кровоизлияния в мозг.

«Последствия аварии», — сказали врачи.

Олег очень помогал мне с похоронами.

И хотя за это время он успел не то чтобы жениться, но кого-то себе завести, все равно считал своим долгом меня опекать.

После похорон начались неприятности с Горацием. Не понимаю каким образом, но, когда Валентин Сергеевич лежал в больнице, пес знал, что хозяин вернется, и воспринимал мое присутствие снисходительно. Но после смерти Валентина Сергеевича, хоть я и врала Горацию безбожно, что хозяин жив, только подлечится и вернется, ротвейлер все понял и возненавидел меня ужасно.

«Его нет, а ты здесь, — говорил его взгляд. — Лучше бы тебя не было».

Нервы мои после всего пережитого были не в порядке, я не смогла найти правильную манеру поведения с собакой. Мы ссорились, и однажды Гораций меня покусал. Здорово, до крови.

Олег вышел из себя и сказал, что эта последняя капля.

— Так больше продолжаться не может! — кричал он, забинтовывая мне руку. — Это опасно, наконец.

— И что ты предлагаешь? — устало спросила я.

— Его надо усыпить!

— Да? Вот так просто взять и усыпить абсолютно здоровую собаку! Только потому, что он мне мешает. И как ты это себе представляешь? Я сейчас возьму Горация и повезу его в клинику? Или, возможно, это сделаешь ты?

— Я не могу, — угрюмо произнес Олег, — мне жалко. И вообще, можно вызвать сюда.

Есть такая служба, приедут и заберут.

— Угу. И кто будет звонить? И кто заведет его в фургон? Ты не можешь, а я, значит, могу? А ты подумал, каково мне потом будет жить в этой квартире, если единственную просьбу Валентина Сергеевича я не выполню? Значит, квартиру и дачу я беру, а собаку — на помойку?

— Но ведь он загрызет тебя до смерти!

— Да ладно тебе, не пугай.

Когда Олег ушел, я нашла Горация возле пустого кресла его хозяина. Он смотрел виновато.

— Ага, значит, совесть заела? Это кто сделал? — Я показала забинтованную руку.

Гораций тяжело вздохнул и отвернулся.

Когда я немного разобралась с делами, то отправилась в Сбербанк и с изумлением узнала, что у Валентина Сергеевича оказывается лежит там куча денег. То есть это по моим масштабам. Разумеется, на эти деньги нельзя было бы прожигать жизнь где-нибудь на Гавайях, но их вполне хватит, чтобы не работать целый год, да еще и на черный день останется. Года мне много, а вот несколько месяцев спокойной жизни очень даже нужны. Потому что вместо того, чтобы портить глаза за компьютером, переводя малограмотные детективы и рекламу косметики или вдалбливать в тупые школьные головы не правильные глаголы, я смогу заняться по-настоящему интересным делом. Имея столько свободного времени, я наконец закончу перевод своего любимого Бельмона.

Аристид де Бельмон, «Утраченная добродетель».

Самый потрясающий любовный роман, который мне довелось читать в своей жизни.

И хоть автор его жил в семнадцатом веке, куда до него всяким современным дамам!

К тому же еще красочное описание характеров, увлекательная интрига, богатый и образный язык! Я просто обязана донести все это до российского читателя.

В свое время в одном крупном издательстве мою идею перевести роман одобрили, но предварительный договор заключать отказались и аванса, разумеется, не дали. Но сказали, что роман обязательно возьмут при условии, что будет хороший перевод. Раньше у меня не было времени, а уж теперь-то я позабочусь, чтобы перевод был отличный.

Решено, отменяю все уроки, не беру больше мелких переводов, буду работать над Бельмоном и гулять с Горацием, заодно и отношения наладим.

* * *

Оказалось, однако, что судьба решила подкорректировать мои планы, потому что работа над Бельмоном продвигалась медленнее, чем мне бы хотелось. Во-первых, Гораций требовал ежедневно не менее двух сорокаминутных прогулок и полноценного собачьего питания, во-вторых, меня одолели мужья, а в-третьих, ко мне повадилась Луиза Семеновна, а это бедствие было похлеще мужей.

Мужей у меня трое: Артем, Олег и Евгений. Нет, если в хронологическом порядке, то Артем, Евгений и Олег. И хоть внешне, да и по характеру они все очень разные, но есть у них одно общее качество: они все начинают хорошо ко мне относиться только после развода. Они так обо мне заботятся, что язык не поворачивается назвать их бывшими. Такое вот бразильское кино «Донна Флор и три ее мужа». Донна Флор — это я.

За Артема я выскочила на первом курсе университета, потому что мать, как я уже говорила, была занята своей личной жизнью и не смогла меня вовремя отговорить. Да она бы и не сумела, потому что я втрескалась в Артема, как ненормальная кошка. Откровенно говоря, было во что. Сероглазый блондин под метр девяносто, и от всей его личности исходила такая наглая сила, что устоять было невозможно. С очаровательной и непринужденной грубостью он привык брать все, что ему в данный момент хотелось, даже не брать, а просто протягивать руку, и ему это вкладывали. Но делал он все невероятно обаятельно. Поэтому девчонки, да и женщины постарше бегали за ним пачками. Он выбрал меня из-за жилплощади. Он так прямо и говорил, а я думала, что он шутит. После свадьбы оказалось, что он просто отложил других дам на время, достаточно короткое.

Из-за него я перессорилась со всеми подругами, и до сих пор их у меня нет. Тем не менее мы прожили пять лет и расстались, когда у меня окончательно лопнуло терпение.

После меня у Артема было две жены, они выдержали еще меньше. И наконец он женился на толстой добродушной художнице старше его на семь лет. Ей наплевать на его романы, причем не напоказ, а на самом деле она относится к его девицам совершенно спокойно. И странное дело, как только Артем понял, что она не притворяется, у него, что называется, пропал кураж и он почти угомонился. Девицы же, введенные в заблуждение приветливым голосом Артемовой жены по телефону, принимают ее за его мамашу, и сразу же дают задний ход, потому что считают, что Артем живет по принципу «жен много, а мама одна», и связываться никто не хочет.

Забыла сказать, что жену Артема зовут Неонила, и она действительно хорошая баба.

Меня Артем никогда не забывал, частенько навещал, особенно когда я была, как он выражался «на безмужье». В последнее время его визиты меня несколько раздражали, но это было ничто по сравнению с посещениями Луизы Семеновны.

Она объявилась недели через три после похорон Валентина Сергеевича. Сначала она надоедала мне по телефону. Бесконечно извиняясь и выражая сочувствие по поводу потери близкого человека, она представилась давней его ученицей, последовательницей и соратницей.

«Вы не представляете, какой это был выдающийся человек!» — причитала она бесконечно, так что я наконец не выдержала и холодно сказала, что очень хорошо себе представляю, каким человеком был Валентин Сергеевич, а что ей, Луизе, собственно от меня угодно? Она тут же откашлялась и перешла на деловой тон.

Покойный Валентин Сергеевич много работал дома. И хранил дома свои статьи и разработки. Кроме этого, он хранил дома материалы своих учеников и соратников, которые они давали ему на отзыв и вообще почитать.

А она, Луиза, тоже когда-то работала с Валентином Сергеевичем и даже вместе они собирались опубликовать одну работу, тут она выдала какое-то длинное химическое название, от которого у меня сразу заболели зубы.

Но в последний момент не опубликовали.

Это было лет восемь назад. И теперь Луизе вдруг срочно понадобилась эта работа, потому что она пишет монографию, а свой экземпляр статьи у Луизы пропал после переезда на другую квартиру. Так уж получилось, не зря говорят — переезд хуже пожара.

Всю информацию Луиза выдавала мне по частям, потому что слушать ее телефонные причитания более десяти минут я была не в состоянии. Примерно на пятом звонке Луиза дошла до сути: не могла бы я допустить ее, Луизу, к бумагам Валентина Сергеевича, потому что архив его обязательно надо разобрать, а она могла бы помочь, потому что я — человек в данной области не компетентный…

— Откуда вы знаете? — неприятно удивилась я.

Луиза мне не понравилась уже по телефону, так что я решила с ней не церемониться.

— Мы с Валентином Сергеевичем очень тесно общались, — щебетала Луиза, — он очень много рассказывал мне о вас и о вашей матушке…

Как-то не очень соответствовало моим представлениям о Валентине Сергеевиче, что он трепался о своей личной жизни посторонним бабам, хотя бы и соратницам по работе.

Я хотела было ядовито добавить, что если Луиза с Валентином Сергеевичем были так тесно дружны, то почему же за четыре месяца, что он болел, она ни разу не навестила старика, но воздержалась открыто хамить незнакомому человеку по телефону. Луиза продолжала звонить, в первое время я отговаривалась тем, что не стану трогать вещи Валентина Сергеевича, пока не прошло сорок дней, но на сорок первый день она явилась ко мне домой абсолютно без приглашения.

Простить себе не могу, что пустила ее на порог, очевидно, на меня нашло тогда умственное затмение.

— Здравствуйте! — пропела худенькая такая тетя в скромненьком сереньком костюмчике, пестренько-рябеньком. Волосики у нее тоже были серо-пегие, завитые в крупные локоны и заколотые как у Шурочки Азаровой в моей любимой героической комедии «Гусарская баллада», разумеется, когда Шурочка по фильму считалась девицей.

И на этих локонах кокетливо сидела малюсенькая шляпка с вуалью, а сверху на шляпке были розочки, незабудки и даже, кажется, кисть винограда. Луиза переступили кривыми, как у французского бульдожки, ногами, и просочилась в прихожую. Немного обалдев от такого чучела, я отступила, надеясь на Горация, но не тут-то было. Просто удивительно, как в таком хилом на вид теле (я имею в виду Луизу) помещалось столько энергии, ибо Горация Луиза нейтрализовала сразу же.

— Собачка! — заверещала она противным голосом и бросилась чесать ротвейлера за ушами.

Гораций терпеть не может, когда ему тискают уши, поэтому он попятился, скользя лапами по паркету и быстро ретировался.

Называется, сторож и защитник!

А дальше начался форменный кошмар.

Луиза рванула в кабинет Валентина Сергеевича, мигом раскрыла ящики письменного стола, так что мне пришлось схватить ее за руки и осторожно отвести к двери.

— Послушайте! — чуть не взмолилась я. — Нельзя же так бесцеремонно!

— Ой, простите, — сконфузилась Луиза, — в свое время я столько часов провела в этом кабинете, что сейчас забылась.

Ее поведение мне очень не понравилось.

Маловероятно, чтобы моя мать могла терпеть в доме этакую беспардонную тетку.

— Знаете что, — решительно сказала я, — вы скажите, что конкретно вам нужно, я сама найду эту папку, а вы потом зайдете и за-; берете.

— Но мне нужно срочно! — заверещала Луиза. — А вы по незнанию предмета будете искать очень долго…

— Ничего страшного, подождет ваша монография, — разозлилась я, — а рыться в бумагах Валентина Сергеевича я вам не позволю.

Если меня разозлить, я могу держаться твердо.

— И в следующий раз попрошу вас без предварительного звонка не являться! — присовокупила я на прощание.

Луиза выглядела полностью уничтоженной, трясущимися губами она прошелестела, что никак не ожидала от меня такой реакции, думала, что мы с ней сойдемся запросто… В глубине души мне стало стыдно. Уже на пороге входной двери Луиза выдавила из себя, что статью они с Валентином Сергеевичем собирались писать в 82-м году. А говорила, что всего восемь лет назад, да тут все восемнадцать прошло!

И вот я, страшно злясь на себя и на Луизу, начала разбирать бумаги Валентина Сергеевича. Надо сказать, все у него было в полном порядке, все рукописи и гранки статей лежали в папках по годам. Однако в папке за 1982 год не было статьи, где соавтором была бы Плойкина Л. С. Когда же я не без злорадства сообщила об этом Луизе по телефону, она ни капельки не расстроилась, а весело проорала, что к статье этой они в Валентином Сергеевичем возвращались уже в 90-м году, а может, и 91-м, так что, может быть, и там посмотреть. Не буду ли я все-таки так любезна разрешить ей прийти в любое удобное для меня время. Пришлось разрешить, но я приняла меры. Все ящики стола были заперты, а ключи я убрала. Луиза нехотя поковырялась в папках, ничего там не нашла и все настаивала на какой-то особой желтой папочке с застежками. Почему ее статья должна находиться в особой папке, Луиза объяснить не могла. Она меня еще неделю доставала телефонными звонками, после чего я озверела и нашла на самой нижней полке книжного шкафа действительно стопку листов, и на одном из них мелькнула фамилия Плойкина По-моему, статейка была так себе, хоть я и ничего не понимаю в химии. Всего три страницы машинописного текста. Неужели это поможет продвинуть монографию?

Очень не нравилась мне Луиза, ее манера цепко обегать взглядом кабинет, и то, что во время ее визитов бесконечно звонил телефон и требовали то Сидорова, то химчистку, а то и просто молчали. Но я предусмотрительно брала трубку прямо в кабинете, не оставляя Луизу одну ни на минуту. Я звонила Юрию Ермолаичу с целью выяснить, что за штучка эта Луиза, но оказалось, что он уехал в Штаты на полгода читать лекции в Калифорнийском университете.

* * *

В то же утро после происшествия в Сосновке я с радостью сообщила Луизе, что она может забрать свою статью. Луиза выразила желание прийти немедленно, еле-еле я уговорила ее подождать до вечера, мне хотелось все же немного потрудиться над Бельмоном, потому что приход Луизы уж точно выведет меня из себя, и работать потом станет невозможно. Луиза достала меня окончательно, вот уже в тихом Сосновском парке мерещатся мне страшные убийства немолодых элегантных женщин.

Работа над Бельмоном так меня захватила, что я совершенно не заметила, как прошел день. Заболели глаза, и я услыхала обиженные подвывания Горация. Когда пес его размеров и комплекции не лает, не рычит, а тонко подвывает, это странно, но я знала — так Гораций сообщает, что ему срочно и уже давно нужно прогуляться. Я взглянула на часы и ахнула Гораций имел полное право на меня обижаться.

— Прости меня, Гораций! — искренне расстроилась я.

«Что с тебя взять, с растяпы», — говорил его взгляд.

Хоть и выяснилось, что все, случившееся в Сосновке утром, мне показалось, желтую полицейскую куртку я почему-то не решилась надеть, а накинула мамин старый плащик, который она использовала, очевидно, с той же целью — для собачьих прогулок. Гораций так торопился, что даже обрадовался, что я не потащила его в Сосновку. Мы быстренько пробежались по пустырю возле дома и отправились домой. Возле лифта стоял мужчина — вроде бы я его уже видела на нашей лестнице пару раз, — очень аккуратный, весь отглаженный-отутюженный, коротко подстриженные светлые волосы с чуть заметной сединой, а лицо такое.., как бы обесцвеченное: очень светлые брови, очень светлые глаза.

Мой дуралей Гораций вообще-то не слишком игрив — все-таки возраст солидный, да и комплекция не та, и вообще ротвейлеры по природе своей скорее флегматики, но тут он то ли не догулял, то ли еще что ему привиделось, но только он вдруг с радостным лаем подбежал к этому белобрысому и встал грязными лапами на его девственно чистый светлый плащ. Сначала я онемела от неожиданности, потом потянула Горация за поводок, но пес стоял насмерть.

— Да оттащите же его! — прошипел белобрысый.

Не могу сказать, что он испугался, держался он спокойно, многие бы на его месте перетрусили: здоровенный ротвейлер, прыгающий лапами на грудь — это не для слабонервных. Пока я возилась, Гораций успел пару раз переступить лапами по плащу, и теперь белобрысый был вымазан основательно.

— Да что же это такое! — закричал он и оттолкнул Горация.

— Простите нас, Гораций вообще-то очень воспитанный, — каялась я, но голос мой звучал неуверенно.

— Я вижу, — с сарказмом отозвался белобрысый.

— Может, я смогу что-нибудь сделать с плащом? — неуверенно проговорила я.

— С плащом сможет что-нибудь сделать американская чистка, — наставительно произнес белобрысый.

Я хотела сказать, что оплачу ему чистку.

Потом посмотрела на плащ, и шикарные итальянские ботинки, они были абсолютно чистыми, хотя на улице грязновато после вчерашнего дождя. Стало быть, приехал на машине и оставляет ее на стоянке за домом.

Ну и черт с ним, не обеднеет, если лишний раз в чистку отдаст!

— Гораций, домой! — Я потянула пса по лестнице.

Пусть это белобрысый один едет на лифте, а мы, назло всем, пойдем пешком.

Не успели мы переодеться, то есть это я переоделась, а Гораций всего лишь снял ошейник и намордник, как раздался звонок.

Я чертыхнулась и глянула в глазок, и там увидела своего третьего мужа Олега. Сегодня, пожалуй, я не против была пообщаться с ним.

Я открыла дверь, и Олег сразу же попал в объятия Горация. Они обожают друг друга. Почему это делает Олег — понятно, он мучается угрызениями совести за то, что в свое время требовал Горация усыпить, поэтому очень к нему привязался, а вот почему Гораций так трепетно к нему относится — я в толк не возьму. Очевидно, у них духовная близость.

Сначала Олег осмотрел собаку, потом взглянул на меня и произнес прокурорским тоном:

— У вас с Горацием некормленый вид.

В квартире не пахнет обедом. Вам надо нормально питаться.

— Ты пришел, чтобы читать мне нотации?

Насколько я знаю, у тебя теперь есть собственная жена, вот ее и воспитывай, — по привычке к пререканиям ответила я, но сегодня это звучало как-то не всерьез, а так, по-обыденному.

— Жена тут ни при чем, — спокойно ответил Олег, — я не могу оставить тебя без присмотра, я несу за тебя ответственность.

С этими словами он прошагал на кухню и начал ревизию припасов.

— Собака должна правильно питаться, — дудел он, — это же ротвейлер, ему мясо нужно.

— Ну, уж Горация-то я голодом не морю! — возмутилась я. — Пусть только попробует он тебе наврать.

— Важно не только кормить собаку, важно, как ты ее кормишь, — закончил Олег, вынимая из морозилки что-то трудно опознаваемое. Он любит оставлять за собой последнее слово. — Ладно, ты можешь пока заниматься своими делами, мы тут сами разберемся, позовем тебя, когда все будет готово.

— Что будет готово? — Я почувствовала, что хочу есть.

— Сегодня жаркое по-мексикански! Вот я принес все ингредиенты — лук, перец зеленый и красный, помидоры, а мясо у тебя есть.

— Послушай. Я не против жаркого по-мексикански, но неужели у тебя нет других дел, кроме как таскаться ко мне и проводить время на кухне? — не удержалась я. — Ведь мы вроде бы развелись…

— У тебя портится характер, — спокойно сказал он, не желая обидеть, а просто отметил очевидный факт.

— Да таю я, характер у меня и так всегда был скверный. Естественно, когда женщина разводится с первым мужем, говорят — бывает, когда со вторым — ужасное невезение, а вот когда уж с третьим — тогда говорят, что мужчины тут ни при чем, это у нее самой что-то не то. Так что я уж как-нибудь проживу одна со своим скверным характером, не нужно меня опекать. Конечно, если ты беспокоишься о собаке…

— Иди уж, не мешай готовить!

Я потащилась в комнату, обиженно бурча себе под нос. Когда я проходила по коридору, в дверь снова позвонили. Видимо, по рассеянности после разговора с Олегом, я открыла, даже не глянув в глазок. В квартиру тут же ввалились двое красномордых мужиков и еще более красномордая тетка за пятьдесят.

Не так давно, уже после смерти Валентина Сергеевича, эта компания уже приходила ко мне по поводу обмена. Но тогда я была начеку и разговаривала с ними через дверь.

Собственно, и разговора-то никакого не было, я просто послала их подальше.

— Ну что, девонька, надумала меняться? — без всякого вступления завела тетка старую песню.

— Не собираюсь я ни с кем меняться! — Я пыталась вытеснить их на лестницу, но силы наши были неравны. Они постепенно вдвигались в квартиру, нагло осматриваясь и не обращая внимания на мое сопротивление.

— Ты это, не больно-то фордыбачься! — угрожающе пробасил коренастый мужичок. — У нас, фиалка-магнолия, все схвачено! Лучше по-хорошему договоримся, а то, сама понимаешь, что будет!

— Не понимаю и понимать не собираюсь! И вообще, вон из моей квартиры! — Я попыталась сказать это громко и решительно, но получился только жалкий писк.

Второй мужик — рыхлый, толстый, но такой же красномордый — заглянул было в кабинет, но обернувшись на мой жалкий окрик, умиротворенным голосом произнес:

— Тише, тише, хозяюшка, горлышко-то не надсади! Ты вообще, я замечаю, здоровье не бережешь. С нами ссориться-то не надо, а то, неровен час, заболеешь! Были и такие, что с нами ссорились — так где они сейчас?

По больницам-госпиталям здоровье поправляют, если есть чего поправлять!

— Во-во! — поддержал его коренастый. — А у тебя, фиалка-магнолия, здоровьишко-то хлипкое, тебя пальцем ткни — ты и переломишься, так что лучше складывай-ка чемоданчики да готовься к переезду!

— Это кто здесь так разошелся? — послышался в коридоре негромкий, но решительный голос Олега. — Кому там дверь входную не найти?

— А ты кто такой умный? — повернулась на голос красномордая тетка.

— Я! — ответил Олег.

Он стоял в проеме кухонной двери с достаточно решительным видом, а рядом находился Гораций и рычал негромко, но мощно, как двигатель гоночного автомобиля.

— Это еще кто у тебя тут? — поинтересовался коренастый, но без прежней агрессивности в голосе.

— Муж, — коротко, но злорадно ответила я.

— Какой муж, фиалка-магнолия? Нету у тебя никакого мужа!

— Справочки навели? — ядовито поинтересовался Олег. — Я вот тоже справочки навел. Так вот, Костя Орловский о вас и слыхом не слыхал, и очень заинтересовался, кто это у него тут самодеятельностью занимается. Ему вашу внешность в ярких красках описали, и он обещал разобраться…

При этих словах красномордых словно ветром сдуло. Я удивленно огляделась — от них не осталось и следа, и дверь сама собой закрылась. Не приснились ли они мне вообще? Но нет, вон мой бывший благоверный стоит, надувшись и сейчас опять будет воспитывать.

— Ты что же это делаешь? — похоже, он разозлился всерьез. — Знаешь ведь, в какое время живем, а пускаешь черт те кого! В глазок лень глянуть?

— Да я в твоем присутствии расслабилась! Обычно я такого себе не позволяю!

— Господи, какое легкомыслие! Я теперь тебя вообще боюсь одну оставить…

Очень мне не понравился его тон. Как будто я уж совсем выжила из ума. Но вместо того чтобы скандалить, я решила быть спокойной.

— Тебя жена не заждалась? — невинно поинтересовалась я. — Домой не пора тебе?

— Домой пора, — согласился Олег, — но насчет жены это еще неточно, возможно, я передумаю.

— Или она, — поддакнула я, — хотя ведь у тебя же чертова прорва достоинств…

— И не надейся от меня избавиться, — строго сказал Олег, — я чувствую за тебя ответственность.

— Перед обществом? — начала было я, но потом мне надоела наша перепалка и я спросила, чтобы переменить тему:

— А откуда ты знаешь Костю Орловского?

— Какого Костю? — Он искренне удивился.

— Ну ты же сам сказал только что этим, красномордым… Что Костя Орловский про них ничего не знает…

— А, это! — Олег рассмеялся. — Константин Орловский — художник начала прошлого века, и он действительно про этих краснорожих ничего не знал, и теперь уже, конечно, не узнает. Но это — чистая психология, действует на такую шантрапу безотказно. Видно же по ним, что мелкое жулье, ничего серьезного…

Все-таки у Олега масса достоинств, несмотря на то, что он ужасно любит меня воспитывать. Жаркое по-мексикански сделало бы честь шеф-повару ресторана «Метрополь». Возможно, поэтому я с Олегом и развелась — на фоне его бесчисленных достоинств у меня начал развиваться комплекс неполноценности…

Олег ушел, провожаемый потоком благодарностей, и не успела я запереть за ним дверь, как явилась Луиза. Сегодня она была непривычно тихая и как-то странно крутила головой, как будто не могла избавиться от навязчивого воспоминания. Я же, радуясь, что это последняя наша с Луизой встреча, была сегодня достаточно любезна.

— Вот ваша статья, — я протянула Луизе три листочка, сколотых скрепкой.

— Да-да, конечно, — рассеянно поблагодарила она. — Но если у меня еще возникнут вопросы, я вам позвоню.

Мы постояли немного, помолчали, я рассматривала ее исподтишка. Сегодня на Луизе были серые брючки и желтые тапочки.

А пиджачок тот же самый, от костюма, пестренький, и в этаком прикиде очень она напоминала курочку Рябу. Я уже не скрывала, что жду, когда она уйдет. А Луиза вдруг оживилась, затараторила:

— Мне было так приятно сюда приходить, в этот кабинет, где мы так плодотворно работали с Валентином Сергеичем… С этой квартирой у меня связаны самые лучшие воспоминания.., и так далее.

Я нарочно зевнула и демонстративно поглядела на часы.

— Ой, какой дождь сильный пошел! — воскликнула Луиза, поглядев в кухонное окно. — Ну, раз сильный, то скоро пройдет, а то я зонтик забыла.

— Наоборот, он затяжной, теперь до утра, — возразила я, надеясь, что наглость Луизы все же имеет пределы, и она не попросит оставить ее ночевать. Луиза же, обежав на прощание, как она говорила, всю квартиру, нашла в дальней комнате Горация и опять принялась тискать его уши. У меня возникло сильнейшее желание, чтобы Гораций наконец озверел и покусал ее как следует, но я тут же подавила эту мысль, потому что представила, что после Гераниевой трепки Луиза прикинется нетрудоспособной, станет меня шантажировать и вообще никогда не уберется из моей квартиры.

Гораций с трудом высвободился и ретировался под диван. Луиза, внимая моему суровому взгляду, побрела в прихожую.

— Скажите, Лариса, — она посмотрела на меня осмысленным взглядом, — а вы никогда…

— Никогда! — заорала я, потеряв терпение. — Луиза Семеновна, мне надо работать!

С вашими поисками я угробила кучу времени… И теперь, получив требуемое, вы не уходите, а продолжаете рыскать по квартире. Что вам еще…

— Ох, простите, — Луиза не дала мне договорить, опять засуетилась и начала тараторить:

— Ну как же я в такой дождик, у вас не найдется плащика какого-нибудь старенького, в дождь все равно не видно… Вы с собачкой в чем гуляете? Ах, это, — и не успела я и слова вымолвить, как мерзкая тетка схватила мою оранжевую курточку с надписью на спине «Морская полиция Лос-Анджелеса» и напялила ее на себя.

— Вы не беспокойтесь, я завтра занесу.

Вы ведь дома работаете, так я уж без звонка, — донеслось уже с лестницы.

Я жутко разозлилась, не из-за куртки, а из-за того, что Луиза припрется завтра. Зачем она ко мне ходит? Что ей нужно? Ишь как засуетилась, когда я прямо обвинила ее в том, что она рыщет по квартире. Причина может быть только одна. Судя по всему, умом она не блещет. И монография, конечно, если она ее пишет, двигается с трудом. И нахальная тетка решила под предлогом поисков старой статейки пошарить в материалах Валентина Сергеича, надеясь, что я, не разбираясь в химии, оставлю ее одну и она сможет хапнуть, что плохо лежит. Только так можно объяснить Луизины набеги на нас с Горацием. Ладно, еще раз потерпеть, и все кончится.

Завтра я ее даже в прихожую не впущу, пускай куртку под дверь просовывает.

* * *

Невысокая худенькая женщина в ярко-оранжевой куртке с надписью на спине «Морская полиция Лос-Анджелеса» закрыла за собой дверь подъезда и торопливо зашагала к автобусной остановке. Она выглядела настолько озабоченной, что не сразу заметила, как сильно идет дождь. Только ощутив на лбу холодные капли, она очнулась и накинула капюшон. На остановке никого не было, автобус только что ушел. Женщина расстроенно огляделась и заметила неподалеку телефонную будку. Она бросилась туда и, увидев исправный телефон-автомат, хоть и устаревшего образца, облегченно перевела дух. Она набрала номер по памяти, никаких записей, как ее учили.

— Это Луиза, — прошелестела она в трубку, не дожидаясь, пока там скажут «Алло». — Понимаете.., сегодня я столкнулась с чем-то странным… Что-то не так…

Она замолчала, слушая строгую отповедь, и не заметила, как дверь будки легко приоткрылась. Женщина краем глаза отметила какой-то блик на стекле, хотела повернуть голову, но из-за накинутого капюшона этот маневр не удалось сделать достаточно быстро. Рука в черной перчатке зажала ей рот, вторая рука натянула капюшон почти до подбородка. Трубка выпала из ослабевших пальцев и закачалась на шнуре. Свободной рукой убийца подхватил трубку, обернул металлический шнур вокруг худой шеи женщины и коротким резким движением затянул его. После этого он вытряхнул содержимое потертой сумки и переложил себе в карманы. Потом он послушал немного, как из трубки доносятся короткие тревожные гудки, усмехнулся и аккуратно надавил на рычаг.

* * *

Рано утром в мою дверь опять кто-то требовательно позвонил. Ну что же это такое, не квартира, а проходной двор. Помня наставления Олега, я глянула в глазок и сурово спросила:

— Кто там?

— Городская телефонная сеть, — не менее сурово ответил невысокого роста крепенький такой дядечка.

— Что — прямо-таки целая сеть? — осведомилась я. — И вся — в мою квартиру?

— Еремеев Юрий Павлович, — представился дядечка и сунул к глазку книжечку удостоверения.

Линза глазка исказила изображение, так что разобрать что-либо было невозможно, но уверенность и напор Еремеева производили впечатление.

— И что же вам, Юрий Павлович, нужно конкретно от меня?

— На вашем номере повышенная подсадка. Есть предположение, что у вас избыточное сопротивление. Нужно проверить телефонную проводку в квартире.

Я в таких вещах абсолютно не разбираюсь, он мог сказать мне совершеннейшую чушь, я бы и поверила. Но нельзя в конце концов до такой степени не доверять людям… Все же человек на работе. Помня об Олеге, я накинула цепочку и приоткрыла дверь.

— Покажите еще раз удостоверение.

Он послушно просунул удостоверение в щель, я прочитала:

— Еремеев Юрий Павлович.

Действительно, Юрий Павлович. А сверху странички напечатано: «Городская телефонная сеть».

— Хорошо, заходите.

Еремеев зашел в квартиру и огляделся.

— Где у вас телефон?

— В квартире два аппарата, один — в коридоре, второй в кабинете.

— В кабинете? — Мне показалось, что в глазах мастера зажегся излишний интерес. — Вот с кабинета я и начну.

В коридор, позевывая, вышел Гораций.

Мне сразу стало как-то спокойнее, однако этот мастер прореагировал на Горация совершенно не так, как все остальные посетители.

Обычно люди при виде здоровенного ротвейлера пятятся и спрашивают, не злая ли собака, или демонстрируют показное дружелюбие, чтобы скрыть внутренний страх. Еремеев же бросил на Горация оценивающий взгляд и как-то неприятно ухмыльнулся — мне показалось даже, что в этой ухмылке он чуть заметно обнажил клыки, как собака при виде противника… И Гораций, старый ленивый обжора, вздрогнул и попятился. Ах ты, несчастный трус! Защитник, называется! Не видать тебе мяса, как своих купированных ушей, переведу на овсянку!

— Хороший ротвейлер, — спокойно прокомментировал Еремеев, — крупный. Только перекормленный и стареет.

В его оценке мне послышалась скрытая угроза: «Стареет… Перекормленный… В общем, не защитник».

— Покажите, где у вас кабинет.

Я провела его в кабинет и встала, скрестив руки на груди.

— Вы занимайтесь своими делами, — бросил в мою сторону мастер, — я тут сам разберусь.

— Ничего, ничего, я посмотрю. Я люблю смотреть, как другие работают.

Он перевернул телефонный аппарат и глубокомысленно посмотрел на него снизу.

Потом подергал провод, прошел вдоль него до стены и потыкал пальцем в розетку. Покосился на меня, я всячески демонстрировала внимание — мол, все вижу, ничего не утаишь от моего взгляда.

Мастер вынул отвертку, снял крышку розетки, потыкал внутри отверткой и опять закрыл крышку. Снова покосился на меня:

— Вы мне водички не принесете попить?

В горле пересохло. Самой простой — из-под крана.

«Ага!» — подумала я.

Хочет меня из кабинета выпроводить.

Так вот фиг тебе!

— Зачем же из-под крана? Из-под крана вредно, там всяких примесей много — хлор, фтор, тяжелые металлы. Вот, возьмите минеральной.

Я открыла маленький бар тут же в кабинете и достала бутылку минеральной воды «Бонаква».

Еремеев сдержанно поблагодарил, отпил один глоток и поставил стакан на стол.

Потом снова взял в руки телефонный аппарат и начал разглядывать его с умным видом. Его действия мне нравились все меньше и меньше. Разумеется, я нисколько не разбираюсь в технике, но если он пришел, чтобы замерить сопротивление, то надо же приборами его замерять, а не пальцем и отверткой. Словно прочитав мои мысли, Еремеев открыл чемоданчик и вынул оттуда непонятно что. Но когда я подошла поближе и, вытянув шею, увидела этот предмет, то мне стало нехорошо, потому что Еремеев вынул из чемоданчика здоровенный гаечный ключ!

«Сейчас он меня огреет ключом по голове, и привет. Гораций, негодяй, куда-то запропастился, и вообще на него никакой надежды. Оглушит этот чертов мастер меня ключом и сделает все, что ему нужно. А что ему, собственно, нужно-то?»

Еремеев неторопливо шагнул в мою сторону И в это время снова зазвенел дверной звонок. Я бросилась к дверям, как леопард на охоте, одним прыжком и, ничего не спрашивая, мгновенно открыла. Мне было все равно, кто там пришел, хуже уже не будет…

На пороге стоял мой первый муж Артем, и я вздохнула с облегчением.

Артем вошел в квартиру, и его сразу стало много.

— Ну, привет! — Он сграбастал меня по-хозяйски, я еле высвободилась из его объятий.

— А чего дверь, не спрашивая отворяешь? Почувствовала, что я пришел?

— И ты туда же?

— Что значит — и я? А кто там у тебя?

Эй, мужик, ты кто такой?

— Телефонный мастер, — ответил появившийся Еремеев, — и уже ухожу. Никакого избыточного сопротивления я у вас не нашел. Так и говорите, если будут звонить из управления — Еремеев не нашел.

И он удалился быстрым шагом, а пока я переводила дух и прижимала руки к сердцу, Артем уверенно устремился на кухню.

— О-о! — издал он радостный вопль. — А у тебя, оказывается, здесь приличная жратва!

— Красную кастрюлю не трогай! — крикнула я слабым голосом. — Это для Горация И только я хотела было направиться в ванную, чтобы привести себя в порядок, потому что телефонный мастер поднял меня ни свет ни заря прямо с постели, как опять-таки раздался звонок в дверь. Сговорились они все, что ли!

— Кто еще гам? — гаркнула я, не удосужившись глянуть в глазок, все равно ни черта там не видно.

— Милиция, — вежливо ответили из-за двери. — Воробьева Лариса Павловна здесь проживает?

Этого еще не хватало, милиция зачем-то по мою душу. Из кухни доносился стук вилки о кастрюлю. И в тарелку ему лень положить, гак из кастрюли и жрет!

— Артем! — истошно завопила я. — Открой дверь, там милиция!

Явились Артем и Гораций, открыли дверь.

И вы можете представить себе мое возмущение, когда я увидела, как негодяй Гораций рычит, захлебывается от лая и просто-таки жаждет разорвать на кусочки двоих довольно симпатичных молодых людей. Значит, всяких сомнительных личностей вроде Луизы и телефонного мастера он запросто пускает в квартиру, а милицию почему-то сильно не любит.

Артем с трудом удерживал осатаневшего ротвейлера за ошейник.

— Да идите вы обратно на кухню! — крикнула я.

Старший из прибывших показал мне удостоверение.

— Мех… — запнулась я.

— Моя фамилия — Мехреньгин. Это река такая — Мехреньга, — пояснил он.

— Ну-ну, — вздохнула я. — Так что вам угодно?

— Это — ваша? — Он показал мне квитанцию за телефонные переговоры.

— Моя, — кивнула я. — Вы же сами видите, номер мой.

— Когда вы ее оплачивали? — строго спросил Мехреньгин.

— Опять-таки можно посмотреть, — удивилась я, — там же есть дата.

— Оплачена она месяц назад, судя по коду — разговор был с Москвой.

— Ну да, — обрадовалась я, — теперь припоминаю — звонила я в Москву, в издательство, кучу денег наговорила, потому что днем звонила, по высокому тарифу. А как она у вас очутилась?

— Это мы вас должны спросить — когда вы видели эту квитанцию в последний раз? — спросил младший из милиционеров, розовощекий и даже, кажется, синеглазый.

— Понятия не имею, — честно призналась я, — я вообще думала," что она дома, лежит со всеми квитанциями в общем конверте.

— Напрасно вы так думали, — протянул старший, Мехреньгин или как там его.

— Слушайте, скажите прямо — что случилось? — рассердилась я.

— А почему вы думаете, что что-то случилось? — продолжал валять дурака розовощекий.

— Потому что вы не пришли бы ко мне вдвоем с утра пораньше, если бы нашли эту квитанцию в магазине или на собачьей площадке, — я окончательно разозлилась и даже мелькнула мысль, что Гораций был не так уж не прав, когда набрасывался на этих двоих.

— Тогда объясните мне, каким образом ваша квитанция нашлась в кармане убитой вчера вечером женщины? — железным голосом вопросил все тот же Мехреньгин.

— Так бы сразу и сказали, — ворчливо начала я, но осеклась на полуслове. — Что, что случилось?

— Вчера вечером на автобусной остановке нашли мертвую женщину, — терпеливо объяснил Мехреньгин. — У нее в кармане куртки мы обнаружили эту квитанцию.

— Ах да, куртка! — вспомнила я.. — Все сходится.

— Что сходится? — Они оба смотрели на меня с большим подозрением.

— На ней была моя куртка, а квитанция валялась в кармане уже давно, я и забыла.

Мы зашли тогда в сберкассу вместе с Горацием, по пути.

— Гораций может это подтвердить? — машинально спросил Мехреньгин. — Как его фамилия?

Он замолчал от тычка в бок, Потому что второй милиционер, пухлощекий, которого звали Дима, увидел по моему лицу, что я сейчас умру от смеха, и все понял про Горация. Я в свою очередь взглянула на Мехреньгина и поняла, что он не полный идиот.

Просто человек не спал ночь, вот и зарапортовался.

— Гораций ничего не сможет подтвердить, он собака, — мягко начала я. — Квитанция находилась в кармане оранжевой куртки, это моя собачья, так сказать, одежда. Куртку эту я вчера вечером дала надеть Луизе Семеновне Плойкиной, потому что шел сильный дождь, а у нее не было зонтика.

Далее я достаточно подробно объяснила им, кто такая Луиза, как она оказалась в моем доме и почему шла вечером одна.

— А теперь вы мне расскажите, как она была убита!

— Ее задушили телефонным шнуром.

Скорее всего, с целью ограбления, — вздохнул Мехреньгин.

— Да что у нее брать-то? — воскликнула я.

— — И не говорите, — он понурился, — из-за буханки хлеба могут человека убить. Совсем народ с катушек сошел.

— Ну надо же, — растерянно протянула я, — ужас какой!

Во мне проснулись некоторые угрызения совести. Если бы вчера я не выперла Луизу под дождь, она не встретила бы грабителя и, возможно, осталась бы жива. Либо дождь бы прошел и на улице оказалось больше народу, либо же грабитель успел отыскать ,бы себе другую жертву. Но тогда пострадал бы кто-то другой, возразила я себе, и, возможно, он был бы не такой противный, как Луиза. Я вспомнила, как она шарила в кабинете Валентина Сергеевича, и поняла, что по-прежнему не испытываю к ней теплых чувств.

Милиция наконец убралась восвояси, обрадовав на прощание, что меня еще вызовет следователь. Расстроенная, я потащилась на кухню, чтобы выпить кофе и собрать в кучку ускользающие мысли.

Артем, оставленный без присмотра, сожрал остатки вчерашнего обеда, приготовленного Олегом. Кроме того, он вообще полностью опустошил холодильник, так что нужно было идти в магазин. А я-то хотела сегодня целый день посвятить Бельмону!

— Тебя что — дома не кормят? — холод но осведомилась я.

— А почему это, как ни придешь, все у тебя холодильник пустой! — немедленно отреагировал Артем, будучи, как всегда, на высоте своего потрясающего хамства.

— Как это — пустой? — я, как обычно с Артемом, завелась с пол-оборота. — Был полный. Пока ты не пришел. И обед мой сегодняшний, между прочим, ты сожрал. Жаркое по-мексикански! Было…

— Что, это? — Он пренебрежительно показывал на пустую кастрюлю.

— Именно это! — агрессивно наступала на него я.

— Да, ничего, — милостиво согласился Артем и добавил удивленно:

— А знаешь, ты научилась вполне сносно готовить.

И поскольку я промолчала, потому что жаркое готовил вчера Олег, Артем продолжал, ни капли не смущаясь:

— Если бы ты так готовила, когда мы были женаты, я бы тебя ни за что не бросил.

— Ах ты, паразит! — Я шагнула к нему и подняла уже руку, чтобы как следует двинуть, но не выдержала и рассмеялась. С ним всегда так, невозможно сердиться. Разумеется, он прекрасно помнит, что выгнала его я, доведенная до крайности бесконечными интрижками, но специально меня злит.

Артем встал и потянулся так, что разошлись пуговицы на рубашке.

— Ну и пузо! — не удержалась я. — Сколько же ты весишь?

— Девяносто два! — гордо ответил он. — И это еще не предел. Ну что, пойдем?

— Куда еще? — удивилась я.

— Как — куда? В спальню.

Это его обычные шуточки. Прекрасно знает, что никуда я с ним не пойду. У меня принцип: если уж развелась с человеком, то все, никакого секса. А то, если еще и спать со всеми бывшими мужьями, то можно совсем запутаться.

— Нет, дорогой, — спокойно ответила я. — В спальню мы не пойдем. А пойдем гулять с Горацием. То есть ты пойдешь по своим делам, а мы тебя проводим.

— А зря, — серьезно сказал Артем. — Тебе нужна хорошая встряска. Ты стала нервная и вообще плохо выглядишь.

В его голосе неожиданно прозвучала такая забота, что я даже не обиделась.

— Ладно, надень на этого негодяя намордник, а я пока переоденусь.

Артем ушел искать Горация, а я удалилась в свою комнату. Натягивая джинсы и машинально рассматривая себя в зеркало, я с грустью убедилась, что Артем не врет. Выгляжу я действительно в последнее время неважно.

Какая-то нервная вокруг меня атмосфера.

Все время кто-то крутится возле. Вот например, телефонный мастер. Чего ему было надо? Ограбить мою квартиру? Или Луиза… Но с Луизой вопрос решен, больше она не придет. Как говорится, нет худа без добра. Или вчера, эти, насчет обмена… Не хочу я никуда из этого дома выезжать. И не поеду. Мне нравится эта квартира, память о маме и Валентине Сергеевиче. Кроме того, Гораций привык и опять же, парк рядом, есть где гулять. Олег сказал, что эти красномордые — мелкая шушера. Но чего им тогда нужно?

Ведь в самом деле, неужели они думают, что заставят меня поменяться, вот силой заставят подписать все документы? Я же не пьяница какой-нибудь, которого можно обмануть, подпоить. Зачем же они угрожают? И почему их как ветром сдуло, когда Олег пугнул несуществующим Костей Орловским? Работают от себя? Тем более странно, потому что даже если они меня запугают настолько, что я соглашусь на обмен, у нотариуса все выплывет наружу, крупное агентство, которое занимается расселением квартир в нашем доме, все узнает. И у красномордых будут большие неприятности. На что же они рассчитывают?

В коридоре я машинально поискала на вешалке оранжевую куртку, не нашла, вспомнила Луизу и расстроилась. Какая ужасная смерть!

Дождь кончился, но на улице было сыро и холодно. Мы проводили Артема и уныло побрели в парк. Я не стала спускать паршивца Горация с поводка, мы медленно потащились по главной аллее, стараясь миновать многочисленные лужи. Я грустно размышляла о своей жизни. Артем, как это ни противно, прав. Выгляжу я в последнее время ужасно. Во-первых, смерть мамы, болезнь Валентина Сергеича и его смерть очень на меня повлияли. Это естественно — я потеряла единственных близких мне людей. Где-то я читала, что со смертью родителей, когда бы это ни произошло, уходит молодость, потому что нет больше на свете людей, которые знали тебя маленькую. В моем случае это особенно тяжело, так как у меня нет ни сестер, ни братьев, ни подруг. И вот теперь я осталась совершенно одна. Одиночество редко кому на пользу. И я замечаю за собой, что начинаю потихоньку разговаривать вслух.

Если бы нужно было ходить на работу, то я хотя бы следила за собой, одевалась прилично, посещала парикмахерскую. Но поскольку выхожу я только в магазин или на прогулки с тем же Горацием, то глупо надевать приличные вещи. Так что выгляжу я как форменное чучело в стареньком плащике.

— Гораций, домой! — рявкнула я.

Он глянул обиженно, но покорился. Мы еще купили продуктов и побрели к дому.

И как раз в парадную входила та самая дама, про которую я вчера напридумывала, что ее убили и закопали в листья. Вот, этот случай лишний раз доказывает, что я стала рассеянна и впечатлительна. Какую историю сочинила. Можно подумать, что я не скромная переводчица, а знаменитая писательница детективных романов!

В парадной я придержала ретивого ротвейлера. Неизвестно, что ему взбредет в голову, а вдруг он захочет поздороваться с дамой, как с тем надменным типом в плаще.

Если испортить такое бешено дорогое пальто, любая женщина может озвереть. Гораций, возможно, и отобьется, а уж меня-то она точно разорвет на куски! И вот, глядя, как дама неторопливо поднимается один лестничный пролет до лифта, я похолодела. На женщине было все то же самое голландское пальто, темно-серое, с чуть седоватым ворсом. Но сегодня было холодно и воротник у пальто был приподнят, и его внутренняя сторона была бархатно-черной. Такой уж фасон. А до этого, то есть не вчера, но когда я раньше рассматривала элегантную даму в пальто, то на том пальто воротник был такой же, как и весь материал, темно-серый. Уж это я точно помню, потому что пальто запало мне в душу накрепко. Бывает так — увидишь вещь и чувствуешь, что жить без нее не можешь. Но в случае с пальто мне ничего не светило. Потому что как-то я совершенно случайно увидела в бутике на Вознесенском такое же пальто. Со всех сторон его ощупала и на воротничок, конечно, поглядела. И стоило это пальто столько, что единственное доступное мне удовольствие было — пощупать и повертеть его со всех сторон. Так вот, сегодня на странной моей соседке было именно пальто из бутика на Вознесенском, потому что предположить такое свинство, что в городе существует несколько таких дорогущих пальто, было бы нелепо.

В бутике на Вознесенском я оказалась совершенно случайно, обычно мне не приходит в голову посещать такие дорогие магазины.

Тогда позвонил Артем и пригласил меня на фотовыставку одной своей знакомой. Выставка была ужасно модная, я захотела пойти, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

И вот в самый последний момент, когда я навела красоту, эта скотина Артем приехал и заявил, что он очень спешит, пойти со мной никак не может, и что там в машине меня — ждет его жена Неонила, которая с удовольствием составит мне компанию. Ну как вам это понравится! Но я не удивилась, Артем еще и не то может отмочить. Уж не знаю, что он наплел про меня Неониле, возможно наврал, что я нахожусь в тяжелейшем нервном состоянии, но она согласилась его заменить. Да она вообще тетка покладистая, ей-богу, я хорошо к ней отношусь!

И мы отправились на выставку вдвоем.

Больше всех разочарованной казалась девица, хозяйка выставки, надо думать, она имела значительные виды на Артема. Взглянув на ее расстроенное лицо, мы с Неонилой пришли в чудное расположение духа и прекрасно провели время. Мы наскоро пробежались по залу, сказали дежурный комплимент фотодевице, который она приняла довольно кисло, и пошли прогуляться. Посидели в кафе, поболтали в свое удовольствие, а потом заскочили в тот самый бутик, потому что там работала Неонилина племянница. Вот там я дорвалась до пальто и даже примерила его. Но, откровенно говоря, сидело оно на мне не так чтоб очень, возможно оттого, что было чуточку великовато. Помню, как я тогда удивилась, увидев такое же пальто. Ведь за ту цену, что платила моя соседка за свое, она была вправе рассчитывать, что больше такого пальто в нашем городе никто не носит. И вот по чистой случайности в бутике оказалось точно такое же, только немного отличались карманы и воротник.

Значит, пальто на странной моей соседке — другое. Но тогда из этого следует, что и сама дама другая. Потому что покупать два точно таких же пальто никакая женщина не станет, пусть даже она и сильно со странностями. И тот случай в Сосновке вчера мне не привиделся. То есть ту, настоящую мою соседку, они куда-то дели. А взамен подсунули самозванку. Чушь какая! Определенно у меня поехала крыша, причем с большой скоростью. Надо выбросить из головы пальто и сосредоточиться на работе, это меня отвлечет.

Но мысли бежали дальше в направлении пальто без моего на то позволения.

Значит, допустим, что даму подменили.

У нее в нашем доме только одна примета — пальто. И еще рыжеватые волосы, а лица толком никто не видел, потому что она его закрывала, стеснялась шрамов. Так что надев парик и смоделировав походку, соседей можно водить за нос достаточно долго. Следовательно, тогда, в Сосновке, я видела если не убийство, то похищение. Значит, в то время, пока мы боролись с Горацием в кустах, те двое спрятали женщину под мусором в грузовичке и увезли. И угораздило же меня в это время оказаться в Сосновке! Хорошо, что все обошлось.

Обошлось ли? Внезапно я так резко вскочила с дивана, что даже Гораций приперся из другой комнаты узнать, что со мной произошло. Какая же я дура! Ведь Луизу убили по ошибке, а на самом деле хотели убить меня, чтобы устранить свидетельницу. Ну да, они в Сосновке запомнили куртку, такое вряд ли можно забыть. Потом вычислили, где я живу — куртка плюс ротвейлер, — тоже нетрудно сопоставить, выжидали удобный момент, и вот вечером из моей квартиры выходит женщина в моей куртке — что еще можно подумать? Естественно, это я. Правда, Луиза, конечно, была пониже ростом и постарше меня лет на пятнадцать, но в темноте и при сильном дожде убийца мог этого не заметить.

И что теперь делать? Идти в милицию?

Кстати, они скоро сами меня вызовут. И 7-ам рассказывать всю историю про пальто, про Сосновку и странную даму? С одной стороны — совершенно невероятная история, а с другой — ярко выраженная мания преследования, вот это что. И следователь в первую очередь подумает именно это, ведь он меня совершенно не знает. Значит, надо посоветоваться с человеком, который меня хорошо знает, которому известно, что я не врунья и не фантазерка. Олег! Нужно рассказать все Олегу, он поможет.

Я походила немного по комнате, даже закурила сигарету, хотя дала Горацию слово, что брошу, он не выносит запаха табачного дыма. Итак, я представила, как буду рассказывать обо всем Олегу, как он будет слушать меня очень внимательно и поглаживать по руке, и со всем соглашаться, а потом скажет, что мне надо отдохнуть, что он купит мне очень хорошую путевку, в санаторий там или на курорт…

Все ясно, они все считают, что я малость с приветом. Поэтому и шляются сюда так часто, боятся, что по рассеянности подожгу квартиру или с собой что сделаю. Я представила, как они собираются на военный совет у того же Олега, как распределяют дежурства, кто пасет меня сегодня, кто — завтра, и жутко разозлилась.

Кто дал им право считать меня ненормальной? Разве я хожу по дому в разных носках и одежде наизнанку? Сидит человек дома, спокойно работает, а ему все мешают.

Что странного в том, что я нахожусь дома?

Вот и Олег все время заводит разговор о работе, спрашивает, почему я не устраиваюсь.

А я не говорю им о Бельмоне, чтобы не сглазить. Уж очень жаль будет, если с Бельмоном ничего не получится. С другой стороны, я никому не рассказываю, что Валентин Сергеевич оставил мне достаточно денег. Это из-за Артема. Он будет занимать деньги, а потом ни за что не отдаст, он никогда не отдает.

Но если поразмыслить, то в глазах своих мужей я действительно выгляжу не совсем нормальной: бросила работу, целыми днями слоняюсь по квартире нечесаная, в старых джинсах, живу непонятно на что. Не случайно Олег так заботится о моем питании, Артем пытается взбодрить меня доступными ему способами, а Евгений ведет душеспасительные беседы о вреде алкоголя и наркотиков.

Кстати, что-то его давно не было. И в такой ситуации если я расскажу им про случай в Сосновке, они решат, что я окончательно сошла с катушек. Да, но Луизу-то действительно убили! Это — факт. Артем знает, что приходила милиция. Тем более, они подумают, что смерть Луизы так на меня повлияла, что я немедленно начала выдумывать небылицы.

Но ведь я ничего не выдумываю и доказательство этому — пальто! Если я смогу доказать, что было два пальто, — это уже что-то конкретное. Смотаться, что ли, в тот бутик на Вознесенском? Хорошо бы вместе с Неонилой, мне будет больше доверия. Как бы в ответ на мой призыв Неонила позвонила сама.

— Привет, наш у тебя?

Это она так Артема называет — «наш».

— Был, ушел уже, — ответила я, — а что случилось?

— Жалость какая, — расстроилась Неонила, — думала его у тебя застать. Звонили из «Лилии», требовали статью срочно, говорят, еще третьего дня обещал сдать, а он, похоже, вообще про нее забыл.

— А что это за журнал — «Лилия»?

— Это вроде как обычный дамский журнал, но только для молодых женщин.

— И давно он в нем сотрудничает?

— Уже год почти, как он появился. Статьи пишет и целую рубрику ведет — «Младшая сестренка». Это уж совсем для девочек молоденьких.

— Чему Артем может научить молоденьких девочек? — искренне удивилась я.

— Что ты, у него так здорово получается, — хохотала Неонила. — У него псевдоним — «тетя Ира», так и пишет — «Советы тети Иры».

— Ну и ну!

— Так не знаешь, где он может быть?

— А ты по мобильнику-то звонила?

— Да у него мобильник третий месяц отключен за неуплату!

— Что, так плохо дела идут?

— У него не очень-то, — неохотно созналась Неонила.

— Тогда я знаю, где его искать: у Витьки Бармалеева. Если дела плохо идут, он вечно у Витьки торчит. Они роман пишут, лет пятнадцать уже этим делом занимаются.

Когда у Артемчика дела плохо идут, денег не платят или вообще он с работы уволился, то он сразу вспоминает, что в нем погибает великий писатель, и бежит к Витьке.

А Витька всегда на месте, он работает оператором газовой котельной по принципиальным соображениям — считает, что работа не должна отвлекать от творческого процесса. А поскольку за творческий процесс ему вообще ничего не платят, его опусы пылятся в той же котельной абсолютно никем не востребованные, то он и выбрал работу в котельной, там надо только за приборами следить, а голова свободна. Так что рано или поздно Артем к Витьке попадет, ты не сомневайся.

Неонила записала телефон начальника котельной и отключилась.

Я накормила Горация, вымыла посуду, оставшуюся от Артема и привела квартиру в относительный порядок. Потом я приняла душ, накрасилась и уложила волосы. Теперь в зеркале отражалось что-то вполне приличное. Не могу сказать, что я красавица, но при хорошей косметике и со вкусом подобранной одежде выгляжу все еще неплохо.

В середине дня опять позвонила Неонила и радостным голосом сообщила, что все в порядке, она выдернула Артема от Витьки, он уже дома и садится за статью. Но все дело в том, что когда Артем работает, он становится необыкновенно противным, все время требует, чтобы ему приносили то кофе, то крепкий чай с лимоном, то бутерброд с ветчиной, то вообще пирожок с грибами.

— Ну ты его и распустила! — возмутилась я.

— Ага! — она согласилась. — Но делать нечего, теперь его обратно в оглобли не ввести, так что я просто ухожу из дома, он не отвлекается на пирожки и спокойно работает.

Дальше она пригласила меня прогуляться. Я подавила в зародыше мысль, что приглашает она меня по наущению Артема и согласилась, только просила зайти со мной в тот бутик на Вознесенском.

— Ты что, собираешься покупать то пальто? — встревожилась Неонила. — Такие деньги!

— Да знаешь, запало оно мне в душу, — тянула я, думая со страхом, что если пальто все еще висит там, то я буду иметь бледный вид, не покупать же его в самом деле!

— Ладно, идем, я тебя отговорю! — пообещала Неонила.

Представляете, какое я почувствовала облегчение, когда узнала, что пальто нет. Его купили дней шесть назад. Такая шикарная дама, сказала Неонилина племянница, брюнетка, пальто на ней сидело отлично, — тут она покосилась на меня не без некоторого злорадства. И машина под стать хозяйке — бежевый «крайслер». На прощание я выяснила, что воротник у пальто с изнанки был, и верно, черный.

Неонила решила, что я расстраиваюсь из-за пальто и всячески меня утешала:

— Целее деньги будут!

Но меня волновало совершенно другое.

Если сделать допущение, что дама-соседка — совершенно другая женщина, то, отставив пока в сторону вопрос, для чего все это нужно, подумаем, чем это грозит лично мне. Допустим, теперь они уже знают, что устранили не ту свидетельницу. А возможно, убийца понял свою ошибку еще вчера, сразу после убийства, и именно поэтому они прислали ко мне с утра пораньше телефонного мастера Еремеева? И я, идиотка, сама впустила его в квартиру. И он собирался меня убить. Я поежилась, как от холода, Неонила даже забеспокоилась и спросила, как я себя чувствую.

Пришлось взять себя в руки и распрощаться с ней по-хорошему. Я продолжила свои грустные размышления в метро.

Этак они меня в покое не оставят. Может, все же поделиться с Олегом? Но уж очень я была сердита на них на всех за то, что опекают и держат за чокнутую. Ладно, попробую выкрутиться сама. Выходить из дома только с Горацием, гулять при дневном свете и на открытых местах. Открывать только знакомым, никаких телефонных мастеров и техников из жилконторы. Если закрыться на все замки, то так просто в квартиру не попадешь — нужны специальные инструменты. Замки и двери у Валентина Сергеевича — будь здоров, обстоятельный был человек. Внезапно я остро позавидовала своей матери, что она прожила двадцать лет с человеком, который смело брал на себя любые трудности, встречавшиеся в наше сумасшедшее время.

Что это со мной? Помню, Олег, когда мы ссорились, говорил, что мне никто не нужен, что я прекрасно могу жить одна и в глубине души только об этом и мечтаю. И действительно, одной мне никогда не бывает скучно.

И с мужьями я каждый раз расставалась довольно безболезненно, поэтому мы и сохраняем дружеские отношения после развода. Однако теперь они все почему-то решили, что одиночество действует на меня губительно.

На этот раз у лифта я столкнулась с тем надменным белобрысым типом, которого вымазал Гораций. Плащ был тот же самый, но безукоризненно чистый, видно, успел уже в чистку сдать, за срочность небось заплатил!

Я не сказала ему ни слова, он тоже посмотрел равнодушно, видно, не узнал меня в приличном виде.

— Четвертый, — коротко сказала я, когда мы вошли в лифт.

Тип молчал и даже не делал попытки нажать кнопку.

— Четвертый! — громко повторила я и, видя, что он не тронулся с места, рванулась к панели с кнопками. — Вы что, ехать не собираетесь? Зачем же тогда в лифт садиться?

— А? — Он очнулся, тряхнул головой и уставился на меня в полнейшей растерянности.

— Что вы сказали?

— Ничего, все в порядке, — успокоила я его.

Мне стало неудобно. Ну, задумался человек, а я сразу рычу. Подумаешь, задержался в лифте ненадолго. Он потер виски и отвернулся. Тут мы приехали на четвертый этаж.

Я вышла и направилась к своей квартире, но, доставая ключи, заметила, что сосед с шестого и не думает закрывать лифт. Он смотрел на меня с интересом.

— Простите, вы — родственница Валентина Сергеевича?

— В некотором роде, — неохотно подтвердила я.

Все понятно, он из тех мужчин, которые разговаривают вежливо только с интересными женщинами, а всяких замухрышек в старом мамином плащике откровенно презирают, просто в упор их не видят. Небось, когда на машине ездит, окатывает бедных старушек грязью из лужи, сволочь!

— Как поживает Гораций? — продолжал белобрысый.

— Вы же видите, прекрасно, — я кивнула на дверь, за которой раздавался басовитый лай — этот лежебока все же решил отреагировать на поворот ключа и голоса.

— Привет ему от меня.

— Так вы знакомы? — удивилась я.

— Немножко. Мы общались с вашим.., с Валентином Сергеевичем до того, как.., случилось несчастье.

Чудно! Сначала четыре месяца больной человек чахнет в четырех стенах в обществе угрюмой собаки, а после его смерти начинается форменное паломничество, все вдруг уверяют, что дружили с Валентином Сергеичем и страшно его любили. Если провести параллель с Луизой, которая ходила, чтобы пошарить по квартире в поисках материалов, то что надо от меня этому белобрысому и явно не бедному типу?

Очевидно, такие нелестные мысли отразились у меня на лице, потому что сосед пробормотал не то «простите», не то «всего наилучшего» и уехал наконец на свой шестой этаж.

Гораций встретил меня ласково, я даже удивилась. Возможно, он просто хотел есть.

Когда вечером мы возвращались с прогулки, у подъезда стоял молодой человек и под присмотром Раисы Кузьминичны устанавливал домофон. Раиса рассказала, что последнюю квартиру в подъезде расселили, теперь живут люди приличные, и что домофон — мера временная, потом переделают двери и посадят либо вахтершу, либо настоящего охранника, как жильцы договорятся. Я сказала, что заранее согласна на охранника, сколько бы это ни стоило.

Вот и еще один день прошел, а я и не прикоснулась к Бельмону, — с грустью констатировала я за ужином. Если так дальше пойдет, то я и за год его не закончу. Еще, чего доброго, меня опередит какой-нибудь ушлый тип, переведет роман кое-как, и люди его не оценят. Хорошо бы сесть сейчас за перевод, но по ночам я работать не могу-, так уж устроен мой организм. Вечер я провела у телевизора, попивая чаек с сахаром вприкуску. И даже фильм понравился, что-то террористическое в пустыне и джунглях.

Меня разбудила луна. Она нахально светила в окошко прямо сквозь занавески. Я села на диване, кутаясь в одеяло. В квартире была полная тишина, даже Гораций не возился.

И внезапно на меня нахлынула лютая тоска.

Эта квартира, где много лет жили двое любящих людей, сохранила часть их счастья. Вот на стене висит мамин портрет в раме, любовно сделанной самим Валентином Сергеевичем, на столе часы с надписью «Любимому…», весь уют, созданный мамой не просто так, а для него, единственного, самого лучшего. И я со своими комплексами и отвратительным характером никогда здесь не приживусь. Квартира меня не примет. Я здесь только для того, чтобы опекать Горация.

Раздался не то вздох, не то стон. Я встала и потащилась в кабинет. Там на полу возле пустого кресла распластался Гораций. Вся его поза выражала глубочайшее отчаяние. Я нагнулась, и под руку попался горячий шершавый нос.

— Гораций, миленький, ты не заболел?

Гораций не заболел, он страдал. Луна разбудила его, и он вспомнил, как он был счастлив здесь, когда были живы хозяева. Он зарычал на меня низко, утробно: «Уйди по-хорошему». И я подумала, что Гораций хотя бы знает, по ком страдает. А отчего же тоскую я? По ком, выражаясь словами Хемингуэя, звонит колокол? Неужели по мне самой?

Глупости, просто расшатались нервы.

Скоро начнем с Горацием хором выть на луну. Определенно, квартира на меня плохо влияет. И так ли уж не прав Олег, когда утверждает, что я изменилась? Разумеется, к худшему, — думает он, но вслух сказать это боится.

Я совершенно сознательно вызвала в себе мысли о мужьях, чтобы разозлиться. Немного помогло, но спать по-прежнему не хотелось. Моя мать абсолютно серьезно утверждала, что лучшее средство от бессонницы — это плечо любимого человека, дескать, как только опустишь на него голову, так сразу все неприятности отходят на задний план, и спокойно засыпаешь. Подумать только — трое мужей, и ни у одного на плече я не могла спать спокойно! Однако одной в комнате находиться в эту ночь было невозможно — проклятая луна действовала на нервы. Горация было не зазвать, даже если бы я перетащила его подстилку, он бы все равно не пришел. Поэтому я надела шерстяные носки, связанные мамой, ее же теплый халат и расположилась в кабинете за письменным столом Валентина Сергеевича.

Обычно я работаю у себя, в их бывшей гостиной, там стоит мой компьютер. И сплю я там же, на диване.

Я подвигала ящики письменного стола.

Кое-что я уже разобрала раньше, перед визитами несносной Луизы Семеновны, не тем будь помянута. Остался один верхний ящик.

Там лежали какие-то отчеты, отдельные листочки бумаги с тезисами, и между ними я нашла тетрадь. Обычная такая тетрадка в клеточку, не очень толстая, сорок восемь листов.

Довольно затрепанная тетрадочка. И нарисованы на первом листке какие-то каракули, как будто трехлетний ребенок баловался. Как она здесь очутилась?

Машинально я пролистала тетрадку. Рисунки, сделанные нетвердой рукой, детские стихи. Все написано крупными неуверенными буквами, а вот в некоторых местах — четкий, летящий, с наклоном почерк Валентина Сергеевича. Мне ли его не знать — вон сколько рукописей пересмотрела опять-таки из-за Луизы! Понятно: этой тетрадкой Валентин Сергеевич пользовался уже после аварии. Очевидно, у него бывали просветления, и бедный старик занимался тогда тем, что привык делать всю жизнь — записывал свои мысли.

«…раньше, до аварии, синий форд» ехал за мной по улице, их слежка была совершенно беззастенчивой. И за рулем всегда сидел Дж. М. Теперь я вижу из окна, как знакомая машина приезжает, Дж. М, выходит и курит, облокотясь на капот. Не узнать его невозможно…"

Синий «форд» — это, конечно, плод его больного воображения. Но я так сочувствовала бедному Валентину Сергеевичу, что решила честно прочитать всю тетрадку от корки до корки. Тем более что все равно делать было нечего. Вот именно: в два часа ночи мне было совершенно нечего делать. Никто не ждет меня, никто не придет в кабинет и не спросит: милая, что же тебе не спится, болит что-нибудь или просто грустно? И как дошла я до жизни такой?

Ну уж это — оборот из моего любимого Бельмона. «Утраченная добродетель»!

Пожалуй, лучше перейти к тетрадке. На первой странице был нарисован домик с трубой, из которой идет дым, и два деревца рядом, а под ними подпись детскими каракулями:

«Вот дом, который построил Джек».

М-нда-а, тяжелый случай. Господи, как жалко Валентина Сергеевича! Кстати, жалость тоже раньше не входила в список качеств, которыми я обладала. На следующей странице было намалевано нечто и вовсе несуразное, а внизу опять-таки домик и подпись:

«А это пшеница, которая в темном чулане хранится, в доме, который построил Джек».

И в самом уголке домика была стрелочка, обведенная в кружочек. Дальше я пролистала несколько страниц, где было сказано и про синицу, и про кота, и опять-таки нарисованы варианты различных домиков.

Очевидно, в детстве это стихотворение Маршака так глубоко врезалось Валентину Сергеевичу в память, что он вспомнил его даже после аварии. Наконец я дошла до ровно исписанных страниц. Было там и про синий «форд», который часто стоял под окном, и про таинственного Дж. М.

"…именно они преследовали меня раньше, до аварии. Очевидно, авария — тоже их рук дело. Но почему они так поспешили?

Дж. М, даже не делал попытки изменить свою внешность. Но главный в этой преступной группировке не он, а человек с нависшими бровями. Брежневские брови"…

Но на этом его сходство с покойным генсеком заканчивается. У этого волосы достаточно длинные, но жидкие, гладко зачесанные, глаза маленькие и очень близко посажены, так что иногда кажется, что они могут скатиться по носу. Нос длинный, и рот с плотно сжатыми узкими губами. Выглядит он как злодей в оперетте, но таковым в жизни и является. Теперь мне уже не страшно.

Что они могут мне сделать? Все плохое уже случилось. Да и раньше я боялся не за свою жизнь, потому что мало осталось, и Тебя со мной уже нет… Странно, я всегда думал, что я уйду первым, все-таки десять лет разницы.

Но Бог рассудил иначе. Но я не отчаиваюсь, все равно, скоро мы вместе. А им никогда не найти…"

Дальше было такое впечатление, что пишущая рука сделала зигзаг, и потом опять пошли каракули. Очевидно, просветление закончилось. Я перечитала несколько листков еще раз. Если это бред, а это несомненно бред больного человека, то достаточно логичный. Он вспоминал маму, обращался к ней с такой любовью и тоской…

Но мания преследования налицо. Кто мог следить за пожилым человеком и желать ему зла? Особенно потом, после аварии. Да, кстати, авария. Что-то там говорила следователь про угнанную машину? Ай, да какая теперь разница. Валентина Сергеевича все равно нет в живых. И я перевернула страницу. Дальше был опять сплошной Маршак.

«Вот дом, который построил Джек».

На это раз дом был нарисован другой — двухэтажный, с крыльцом-портиком, который поддерживали две деревянные резные колонны, а сбоку была деревянная же башня аж в три этажа. Симпатичный такой домик.

Дальше опять шли стихи, но дома рядом не было. И все то же самое:

«Дом, который построил Джек, а вот страница, которая в темном чулане хранится в доме, который…» и так далее.

.Синица, пшеница, страница… — старик определенно заговаривался, если можно так выразиться про человека, который вообще молчал четыре месяца. Надо пролистать тетрадь до конца и убрать подальше, нет сил наблюдать деградацию личности. Я вспомнила, как профессор, друг Валентина Сергеевича, бормотал со слезами на глазах: «Пропала, пропала голова», — и поняла, почему никто из сотрудников не навещал Валентина Сергеевича: им, кто знал его как человека блестящего ума, невыносимо было видеть его жалкого, потерянного, не сознающего, кто он. Так что там дальше про Джека?

«Вот коробка, в которой страница, которая в темном чулане хранится, в доме, который построил Джек».

Очень складно, не хуже, чем у Маршака;

Я перевернула страницу.

«А вот ленивый и толстый пес без хвоста…»

Дальше были сплошные рисунки, изображающие Горация. Вот Гораций спит, положив голову на лапы, вот сидит, улыбаясь слюнявой мордой, а вот ест суп из здоровенной миски, вид сзади. Действительно, пес без хвоста, потому что тот симпатичный обрубочек, что у него сзади, хвостом считать нельзя.

И что мы имеем в итоге?

"А вот человек, одинокий и старый,

Который гуляет с псом этим парой,

Который совсем не имеет хвоста,

Но по характеру очень неробкий.

Интересуется желтой коробкой,

В которой находится в папке страница,

Которая в темном чулане хранится,

В доме, который построил Джек".

И дальше опять пошли сплошные каракули. Я посидела еще немного, тупо пялясь в тетрадку, а потом пошла спать, предварительно запрятав ее подальше в ящик, решив, что подумаю над этим на свежую голову.

Разбудил меня телефонный звонок. Хорошо, что не в дверь ломятся, а то я уже привыкла, что покоя не дают. Телефон звонил настойчиво, и пришлось встать.

Звонила следователь, фамилия ее была Громова. Она требовала, чтобы я пришла к ней сегодня в два часа дня на предмет дачи свидетельских показаний о смерти Плойкиной Л. С.

— А сейчас сколько времени? — слабым голосом спросила я.

— Сейчас восемь тридцать, — железным голосом отчеканила следовательница. — Я специально позвонила пораньше, чтобы вы не ушли на работу.

Значит, этот козел Мехреньгин телефон следователю мой дал, а сказать, что я работаю дома, не удосужился. И теперь ни свет ни заря… Да ладно, все равно нужно вести на прогулку свое сокровище.

— Буду, — буркнула я в трубку и отключилась.

Выглянув в окно, чтобы узнать, какая нынче погода, я увидела, как из подъезда выходит белобрысый сосед с шестого этажа. На улице шел дождь, сегодня на нем было темное пальто, достаточно дорогое и элегантное.

Но хватит пялиться на чужие пальто', ни к чему хорошему это не приводит. Настроение было хуже некуда. Во-первых, я не выспалась, потому что полночи просидела в кабинете, во-вторых — сегодня опять не удастся толком поработать над Бельмоном, потому что придется тащиться к следователю Громовой. Я узнала ее по голосу. Это она звонила мне тогда по поводу Валентина Сергеевича.

Кстати и выясним, нашли ли ту угнанную машину, так, для разговора. И если выскочить с Горацием ненадолго, то потом я смогу выкроить часа два на Бельмона, как раз закончу третью главу. Но и в этот раз мои намерения пошли прахом, потому что когда мы с Горацием подходили к дому, то увидели знакомую голубую «девятку», и из нее вышел мой второй муж Евгений.

— Редко заходишь! — приветствовала я его, а про себя добавила: «Отлыниваешь от дежурства».

Евгений не уловил сарказма в моем голосе, он вообще ко всему относился очень серьезно. Примером тому может служить его имя. «Меня зовут Евгений», — представился он мне в свое время при первом знакомстве.

И в дальнейшем вежливо, но твердо пресекал мои попытки называть его Женей, Женечкой и Жекой.

«Ведь невозможно представить себе, чтобы Евгения Онегина звали Женькой, — говорил он строго. — Есть имя — Евгений, запомни, это очень важно».

Я запомнила и так прониклась важностью момента, что даже решила выйти за Евгения замуж. Скорее всего только потому, что он был полной противоположностью Артему — невысокий, худой, безукоризненно вежливый и страшно серьезный. Он очень любил рассуждать о смысле жизни, о месте человека среди себе подобных и так далее. А еще он очень любил выяснять отношения. В течение первого года нашей совместной жизни он так часто объяснял, что он ко мне чувствует, что мне это надоело. Однако года четыре мы с ним продержались. После развода Евгений больше не женился, он увлекся восточной философией, эзотерической литературой и трудами разных шарлатанов с индийскими фамилиями.

Евгений запер машину, пренебрежительно отмахнулся от Горация и протянул мне пачку книг.

— Ты обязательно должна это прочесть!

— Господи помилуй! «Дао самосовершенствования — путь к твоему внутреннему Катманду»! — прочитала я на обложке. — Зачем мне это?

— Ты не понимаешь. Это восстановит карму, — твердо ответил он. — У тебя очень плохая карма, нарушенная, тебе нужна новая.

— Чем же она так плоха? — Я пожала плечами. — По-моему, еще вполне ничего, можно немного походить. Знаешь ведь, как я не люблю резко что-то менять. Я к новой карме могу не привыкнуть.

Видя, что он смотрит на меня по-прежнему строго и серьезно, я рискнула продолжить.

— К тому же вдруг новая карма будет узка мне в бедрах или жать под мышками?

— Ты все шутишь, — покорно произнес он, — а ведь я говорю совершенно серьезно.

— Я в этом не сомневаюсь, — кивнула я. — Ты всегда говоришь совершенно серьезно.

— Да, и вот еще — тибетский чай.

Я понюхала пакетик — пахло ужасно.

— Этим что — тараканов морят?

— Это пьют, — твердо ответил он, — а кофе и чай выброси.

— Да-да, — вздохнула я, — обязательно.

С Евгением лучше не спорить, а то он никогда не уйдет. Он поднялся со мной наверх, причем не позволил ехать в лифте, а заставил тащиться пешком на четвертый этаж.

— Ты бы хоть собаку пожалел, — твердила я, запыхавшись, но Евгений был неумолим.

В квартире Гораций сразу же уполз подальше, а я хотела было прошмыгнуть в ванную, но не тут-то было.

— Сейчас я помогу тебе снять напряжение! — заявил Евгений. — Нужно еще карму выправить, но этим мы займемся позже.

Я взглянула на часы — прощай, Бельмон!

— Встань посредине комнаты босиком и подними руки! — скомандовал Евгений и открыл окно настежь.

Мне было очень стыдно стоять, как дура, босиком, с поднятыми руками, но не хотелось ругаться с утра пораньше — А теперь скажи на выдохе "О"!

— О-о! — простонала я.

— Ну что, прошло напряжение?

Напряжение, может, и прошло, но во мне разрасталась жуткая злость. Что же это такое?

Когда они все оставят меня в покое? Нет, так жить нельзя, нужно срочно принимать меры.

— А теперь мы выпьем тибетского чаю, — гнул свою линию Евгений.

— Только если потом ты отвезешь меня куда скажу!

— Ладно, — он согласился.

Жидкость была бурого цвета и пахла клопами.

— Ты уверен, что у меня не будет расстройства желудка? — опасливо спросила я. — Видишь ли, мне сегодня нужно в такое место… Будет очень неудобно.

— Ты должна выпить! — не отставал он.

Пообещав себе в ближайшее время разобраться со всеми мужьями оптом, я выпила.

Евгений, кажется, сам удивился, как это ему удалось меня заставить, и пока великодушно решил не трогать мою карму.

К следователю Громовой я приехала раньше назначенного срока и полчаса томилась в коридоре.

Кабинет был хорошо проветрен и достаточно просторен. Мебель хоть и старая советская, но не обшарпанная. Дама-следователь выглядела очень представительно, в строгом сером костюме. Приглядевшись, я с некоторым удивлением обнаружила, что костюм достаточно дорогой и неплохо сидит.

— Меня зовут Громова Анна Николаевна, — сказала она и сняла очки в красивой оправе.

Обычно очки человека делают старше и солиднее, но тут наоборот. Очки скрывали морщины и выражение маленьких глаз. А выражение это было, прямо скажем, не очень приветливое. Но, возможно, это у нее такая манера.

Громова задала мне дежурные вопросы, для протокола, а потом я сама честно рассказала ей про Луизу, зачем она ко мне ходила и почему оказалась в нашем районе довольно поздно.

— Да, вот именно, — оживилась следователь, — почему она пришла так поздно?

Обычно пожилые люди стараются не выходить из дома в темноте. Времени у них много, стараются все дела сделать днем.

— Вы хотите сказать, что Луиза… Семеновна не работала?

— Она была на пенсии, но, согласно показаниям соседки по коммунальной квартире, дежурила на телефоне в Речном экипаже, через два дня на третий по двенадцать часов.

Я помолчала. Обычная работа для нестарой пенсионерки — дежурство на телефоне.

Но это дежурство как-то не укладывалось в моей голове с написанием монографии.

— И кстати, — продолжала Громова, — в коммунальной квартире, знаете ли, телефон стоит в коридоре, и соседи прослушивают разговоры друг друга. Так вот, соседка Плойкиной утверждает, что двадцать четвертого сентября утром, в тот день, когда ее убили, Луиза Семеновна разговаривала с вами по телефону.

— Ну да, — недоумевала я; — я же вам рассказывала.

— Минутку, — строго сказала Громова, — я не люблю, когда меня прерывают. Так вот, Плойкина хотела прийти к вам сразу же, с утра, а вы настойчиво просили ее перенести визит на вечер.

— У меня были свои планы. Днем мне хотелось поработать. А она отвлекла бы меня разговорами.

— Допустим, — зловеще, как мне показалось, произнесла следователь, потом надела очки и стала похожа на человека.

— У вас есть ко мне еще какие-нибудь вопросы? — спросила я сердито.

Что это за манера, в самом деле, подозревать всех и вся! Ну и методы у них.

— Понимаете, — она заглянула в свои записи, — Лариса Павловна, — убийство это нехарактерное. То есть нехарактерно оно тем, что, во-первых, кто бы стал грабить бедную, плохо одетую женщину? Бомж или наркоман, то есть те, кто уже совершенно себя не помнит, им хоть сколько денег добыть, и то довольно. А мой опыт показывает, что такие личности редко убивают. У старухи-то — выдернут сумку и убегут. Что она им могла сделать, когда дождь, темно, на улице никого нету? Нет, бывает, конечно, всякое, но тогда уж ножом полоснут, и то не до смерти — в руку там, например. Человек от вида собственной крови пугается и преследовать уже никого не в состоянии. Или по голове стукнут чем-нибудь. Это — характерно для деклассированного элемента. А тут металлическим шнуром от телефона задушили! Да не у всякого бомжа на такое и сил-то хватит!

Вполне разумно тетка рассуждает, не могла не согласиться я. Неглупая женщина, следователь Анна Николаевна Громова.

— И вот я вас спрашиваю, гражданка Воробьева, — неожиданно Громова перешла на официальный тон и сняла очки, — что вы мне можете еще сказать про тот, последний вечер перед убийством Плойкиной? О чем вы с ней говорили, не казалась ли она вам чем-то расстроенной, озабоченной и подавленной?

Интересное дело, да она всегда была озабочена, что бы спереть из кабинета, сердито подумала я. Глазками так и бегала, курица-пеструшка. Но если я сейчас стану рассказывать это Громовой, она же меня в покое не оставит. Начнет допытываться, что Луиза могла искать в кабинете Валентина Сергеевича, еще, чего доброго, и с обыском припрется. Откуда я знаю, как у них там полагается.

— Имейте в виду, отказ в содействии следствию преследуется по закону, — строго добавила Громова.

Напрасно она это сказала. Потому что я уже было начала колебаться, не рассказать ли ей кое-что. Но нет, ничего конкретного я пока рассказать не могу, так что буду помалкивать. Поэтому я скромно потупила очи и сказала, что Луизу Семеновну знала очень мало, поэтому не могла определить, подавлена ли она в данный момент или просто расстроена тем, что забыла зонтик.

Громова сверкнула очками, но молча подписала мне пропуск.

* * *

Опять возле парадной столкнулась я с белобрысым соседом. Он поздоровался и отвернулся, чтобы вызвать лифт, а я украдкой взглянула на часы. Семнадцать часов тридцать минут. В прошлый раз мы с Горацием встретили его примерно в это же время. Стало быть, у человека устойчивые привычки: утром в одно и то же время на работу, вечером в одно и то же время — домой. И всегда один, как, впрочем, и я. Это наводит на размышления. Могу ли я предположить, что мужчина не женат? Думаю, что могу. Потому что женатый мужчина, увидев запачканный плащ, в первый момент все же вспоминает о жене, а не об американской чистке.

Может, вам интересно узнать, зачем мне нужно интересоваться семейным положением человека, которого я совершенно не знаю и который мне даже не симпатичен? Отвечу откровенно: у меня появились на него свои планы.

Дело в том, что пока я ехала в метро от следователя Громовой, я вспомнила, как утром издевался надо мной Евгений, и опять пришла в ярость. Мне захотелось избавиться от них от всех раз и навсегда. То есть навсегда, конечно, это слишком громко сказано, но отдохнуть от их опеки некоторое время мне просто необходимо. Если я буду скандалить, кричать, чтоб оставили в покое и топать ногами, то они еще больше уверятся, что со мной не все в порядке, еще, чего доброго, психиатра пригласят или невропатолога.

А вот если, наоборот, я буду вести себя прилично, не ругаться, да еще начну следить за собой, это послужит мне на пользу. Да если еще рядом замаячит какой-нибудь приличный мужчина, то мужья уверятся, что со мной все в порядке и отвяжутся наконец. Так было с Артемом, пока не появился Евгений.

Так было с Евгением, пока не появился Олег.

Они все чувствуют себя виноватыми, потому что разводились мы, как я уже говорила, без всякого скандала и дележа жилплощади.

У Олега вообще я, что называется, нитки не взяла, только чемодан с одеждой и кое-какие книги. А Олег среди моих мужей самый совестливый, поэтому с него и надо начинать.

Вот, например, приходит он ко мне и застает нас с соседом мирно чаевничающими на кухне, по-семейному. Олег человек деликатный, он сразу поймет, что здесь лишний и удалится. Опять-таки он уверится, что теперь обо мне есть кому заботиться. С Артемом такой номер не пройдет, Артем сразу же полезет знакомиться и пить водку. Но на Артема воздействуем с помощью Неонилы, уж столько-то она имеет на него влияния! А Евгения я просто спущу с лестницы. То есть не буквально, конечно, потому что в свое время, когда он увлекся восточной философией, он как-то незаметно изучил и восточные единоборства. Увлечение переросло в страсть, так что потом он просто уволился с основной работы, где трудился простым инженером, и теперь работает тренером по карате. Так что драться с ним чревато неприятностями, а тогда я просто втопчу в грязь его идеалы, выскажусь нелицеприятно обо всех его индийских кумирах, и дело будет в шляпе.

Для такой цели, как просто поужинать, сгодится любой мужчина. Единственное условие: он должен быть прилично одет и не путать падежи при разговоре, а то Олег догадается, что дело нечисто. И получается, что кроме белобрысого соседа, мне просто не к кому обратиться, потому что за последние полгода — время болезни. Валентина Сергеевича и после его смерти — вокруг меня образовался небольшой вакуум, а если я обращусь к старым приятелям, то их мои мужья всех знают и не поверят.

Следовательно, дело за малым — залучить этот типа на чашку чаю. Конечно, хорошо бы предварительно выяснить у Раисы Кузьминичны его статус, но этого делать никак нельзя, потому что сразу же поползут по дому сплетни и слухи. Стало быть, рискуем так.

Я вызвала, на губах приветливую улыбку и повернулась к белобрысому соседу:

— Гораций передавал вам большой привет.

— Вот как? — ответил он довольно равнодушно, только чтобы что-то сказать.

Тут кстати подошел лифт, и мы погрузились.

— Чет… — машинально начала я, но прикусила язык на полуслове.

Лифт тронулся, потому что он успел нажать кнопку, но с самим мужчиной творилось что-то странное. Он не стоял как в столбняке полностью неподвижно, нет, видно было, что человек живой, но он оглядывался растерянно, как будто не узнавая кабину лифта и меня. И смотрел с таким странно знакомым выражением.

— Что с вами? Вам плохо? — испуганно спросила я.

Он поднял руку с растопыренными пальцами к лицу. Пальцы дрожали. И тут я вспомнила, откуда мне показалось знакомым выражение его лица. Именно так смотрел в больнице Валентин Сергеевич, когда потерял память. Человек очнулся и вдруг понял, что он не знает, где он и кто он. Но Валентин Сергеевич попал в аварию, у него был травма головы, а этот-то что вдруг ни с того ни с сего?

Лифт остановился, белобрысый дернулся от толчка и очнулся.

— Что вы сказали, какой этаж? — переспросил он.

— Мы уже приехали, — медленно проговорила я, внимательно за ним наблюдая.

Он потер виски, поморщился и тяжело вздохнул.

— У вас голова болит? — неожиданно для самой себя спросила я мягко.

— Да, вы знаете, что-то я неважно себя чувствую.

— Переутомились, на воздухе, наверное, мало бываете. — Я отвела глаза и толкнула дверь лифта.

Оказалось, что мы приехали на шестой.

— Вы знаете, — сосед, казалось, даже обрадовался этому, — все собираюсь вам сказать. У меня остались кое-какие книги Валентина Сергеевича. Сначала он болел, потом я уехал в командировку, а теперь вот…

Надо вернуть, так что, может быть, вы зайдете?

— Оставьте их себе, на память, — улыбнулась я.

В мои планы не входило ходить к нему, мне нужно было, чтобы он заходил ко мне.

И потом, после сегодняшнего случая в лифте, мои намерения несколько поколебались.

Черт его знает, что за человек, может, больной какой?

— А вы когда с собакой гуляете? — не отставал белобрысый.

— Сейчас сразу и пойду.

— А можно я с вами? По вашему совету дышать свежим воздухом…

— Пожалуйста, — но в моем тоне не было сердечности.

Однако Гораций принял белобрысого весьма сердечно. Мы направились не в сам парк, а вдоль него, где был пустырь, а потом маленькая улочка, где располагались старые деревянные дома, теперь большей частью заколоченные. Раньше, мне рассказывала мама, тут был большой поселок, а потом с другой стороны началось большое строительство, и поселок снесли.

— Эта территория принадлежит парку, — сказал мой спутник, как бы отвечая на мои мысли, — поэтому строительства тут не будет и дома никто не тронул. В некоторых люди летом даже живут, как на даче. Но в основном дома стоят заколоченные, потому что уже старые, и хозяев нет в живых. Это ведь дачи начала века. Что так смотрите, мне Валентин Сергеевич рассказывал.

Я посмотрела на него внимательно. Вполне нормальный человек. На прогулку он надел обычный спортивный костюм и не смотрел с укоризной на Горация, когда тот пачкал его лапами. Он упросил меня отпустить пса побегать, обещая, что поймает его потом обязательно. И теперь они оба с увлечением тянули каждый на себя здоровенное полено, которое Гораций отыскал на дороге.

— Ух! Устал я, Гораций, — воскликнул сосед. — Ты победил!

Мы не спеша побрели дальше по улице.

— Послушайте, давайте хоть познакомимся, — пробормотала я. — Вы, оказывается, много общались с Валентином Сергеевичем, а я даже не знаю, как вас зовут.

— Меня зовут Эрик. Эрик Генрихович Лангваген.

— Вы — немец?

— Естественно, русский немец, как теперь говорят. Родился и вырос здесь, но по-немецки говорю свободно и по роду работы много бываю в Германии.

Мы познакомились, и я рассказала Эрику, кем мне приходился покойный Валентин Сергеевич. Мы брели и брели вдоль пустой улицы, а потом Эрик остановился и произнес:

— Вот дом, который очень нравился Валентину Сергеевичу, он часто ходил сюда гулять с Горацием.

Я взглянула на дом. Это был большой двухэтажный дом с крыльцом-портиком, который поддерживали две деревянные резные колонны. Окна были большие, с резными же наличниками, а сбоку пристроена деревянная башенка аж в три этажа. Кое-где сохранились еще стекла, но было видно, что дом давно необитаем и разрушается понемногу, хоть и окружал его забор из плотно пригнанных досок. Гораций скользнул куда-то влево и сделал было попытку протиснуться сквозь дырку в заборе, но Эрик ловко подхватил его и пристегнул на поводок.

— Нельзя, Гораций, там чужая территория, — стала я ему выговаривать.

Гораций посмотрел на меня с легким презрением:

«Вечно глупости твердишь, как все женщины!» — говорил его взгляд.

Но мне было не до взглядов нахального ротвейлера, я уставилась на дом. Башенка, крыльцо-портик, колонны — все это очень напоминало рисунок Валентина Сергеевича в тетрадке.

«Дом, который построил Джек». Занятно! Значит, гулял здесь, смотрел на дом, потом вспомнил и нарисовал по памяти. Очень похоже! Я вспомнила, как забавно он изобразил Горация. На рисунках был изображен не просто какой-то ротвейлер, а именно Гораций, с его выражением и в его любимых позах. Определенно, у Валентина Сергеевича был талант!

— Пойдемте домой, — позвала я Эрика.

Как-то мне стало неуютно. Он тоже поскучнел, и мы быстрым шагом направились домой.

У парадной на лавочке сидел Олег. Хоть тут-то мне повезло, он пришел вовремя и увидел нас с Эриком. Я повеселела и чинно представила их друг другу. И мне показалось, что Олег слегка помрачнел. Эрик поскорее ретировался.

— Выглядишь ты получше, — нехотя признал Олег.

— Много гуляю на свежем воздухе, ты же видишь. И Горацию прогулки на пользу.

Нельзя собаку только кормить, с ней надо много гулять и играть в шумные игры.

— Да, Гораций тоже в неплохой форме, — согласился он. — Слушай, все хотел тебя спросить, на что ты живешь?

— Остались кое-какие деньги от Валентина Сергеевича, — неохотно призналась я, — только не говори Артему, а то он попросит взаймы.

— С чего это я буду Артему говорить? — фальшиво, как мне показалось, удивился Олег. — Да я его сто лет не видел.

Вот врет-то! Но усилием воли я подавила в себе раздражение.

— Так что, как видишь, дорогой, все у меня в порядке, деньги есть, я не скучаю, ты можешь спокойно заниматься своими делами.

— Но я… — начал было он.

— Знаю-знаю, чувствуешь за меня ответственность. Пожалуйста, я тебе не запрещаю.

Можешь навещать меня, только не так часто, потому что ты мешаешь моей личной жизни.

Видя, что он стал мрачнее тучи, я мягко добавила:

— Ты не забыл, что мы развелись?

— Вот я и думаю, может, мы поспешили? — уныло протянул он.

— Нет уж! — Я вскочила на ноги. — Как в анекдоте — умерла, так умерла! И менять мы ничего не будем, то все дело прошлое.

— Вот, узнаю тебя прежнюю, — улыбнулся он. — А то я уже беспокоился, какая-то ты стала смирная, говоришь тихим голосом, не ругаешься.

— Ладно, можешь проститься с Горацием и отбывать к себе домой. Если что-то будет нужно, я сама тебе позвоню.

Аристид де Бельмон грустно смотрел на меня с обложки своего романа. Ничего, завтра мы все наверстаем!

Перед сном я достала тетрадку Валентина Сергеевича, еще раз посмотрела на рисунок дома. Дом несомненно тот же. И собака — Гораций. И что из этого следует? Только то, что у старика бывали просветления. И стишок Маршака он вспомнил полностью. Я закрыла тетрадь с тяжелым сердцем.

Проснулась я рано совершенно самостоятельно. Никто не звонил в дверь и не обрывал телефон. Значит ли это, что началась новая жизнь, что Олег поговорил со всеми моими мужьями и дал, так сказать, отбой воздушной тревоги? Будем надеяться на лучшее. А пока все по плану: утренний туалет и водные процедуры, то есть прогулка с Горацием под проливным дождем. И наконец я дорвалась до Бельмона, отключив предварительно телефон.

И только вечером, когда я спохватилась и включила телефон обратно, позвонила рассерженная следователь Громова и сказала, что с утра требует меня на повторный допрос, и где это, интересно, я хожу, если всем говорю, что работаю дома, потому что она, Громова, целый день до меня дозвониться не может.

Единственный ответ, который пришел мне в голову, это «Не ваше дело», но ведь с работниками милиции нельзя так хамски разговаривать, это неразумно, все равно что дразнить тигрицу в клетке, у которой сломан замок на дверце. Я представила себе следователя Громову в образе полосатой тигрицы в сером костюме и в очках. Зрелище впечатляло. Поэтому я кротко поинтересовалась, к какому часу мне являться завтра. Громова ворчливо ответила, что к двум.

С утра за всей суетой я не успела сосредоточиться и подумать, а какого черта, собственно, Громовой от меня нужно на повторном допросе.

Анна Николаевна Громова сидела в кабинете абсолютно в такой же позе, то есть писала за столом. Только костюм был другой — в клеточку, а так все то же самое — блузка, очки и выражение лица. Оторвавшись от своей писанины, Громова молча выложила передо мной потертую кожаную сумку.

— Узнаете?

— Вроде бы у Луизы была такая, — неуверенно проговорила я.

— Вы не мнитесь, сумку эту уже опознала соседка, — строго проговорила Громова.

— А что вы тогда от меня хотите? Нашли убийцу?

— В том-то и дело, что нет, — вздохнула Громова. — Мы, естественно, предупредили участковых в вашем районе насчет убийства, чтобы посматривали там, может, что вырисуется. Есть там такой тип, — она заглянула в записи, — Селиванов Е. К. Несимпатичная личность, алкоголик, но не бомж, промышляет на помойке бутылками и всякой дрянью. И вот вчера утром стоял он у магазина и продавал вот эту вещицу, — она протянула мне изящный футляр от очков.

Старинная вещь в хорошем состоянии.

Футляр я сразу узнала, Луиза мне его показывала. Действительно, красивая штучка, слоновая кость, инкрустированная перламутром, Луиза говорила, что футляр остался ей от отца.

— Это Луизин, — сказала я.

— В общем, тут как раз совершенно случайно милиция стала гонять теток у магазина, кто-то и обратил внимание на футляр.

Видно же, что вещь краденая. Так Селиванова и взяли, потом нашли у него сумку. Все там было цело: косметичка, очки, платочек носовой. Не было только кошелька, документов — пенсионного удостоверения — и статьи, что вы отдали ей в тот вечер.

— И что из этого следует? — тихо спросила я, меня начали одолевать мрачные предчувствия.

— Я продолжаю, — невозмутимо откликнулась Громова. — Селиванов клянется, что женщину не убивал. Шел, говорит, вечером, увидел, что она мертвая в будке лежит, и рассудил совершенно справедливо, что ей сумка больше не нужна. Взял сумочку и пошел себе своей дорогой.

— Мерзость какая! — не выдержала я.

— Это наш контингент, — вздохнула Громова.

— И вы ему верите? — вскричала Я. — Верите, что не он убил?

— Как ни странно, верю. Во-первых, характеризуется он как человек тихий, мухи, что называется, не обидит, — усмехнулась Громова. — Во-вторых, если бы вы его видели, вы бы тоже поверили. Он уже до такой стадии истощения дошел, что ему не то что шнуром задушить, ему и сумку вырвать-то у здорового человека — и то проблема. Физически он на убийство не способен.

— И что из этого следует? — опять повторила я.

— А из этого следует, гражданка Воробьева, — тут Громова сняла очки и положила их на стол, — что некто убил Плойкину с какой-то ему одному ведомой целью, но только не с целью ограбления. Потому что если бы это был грабитель, то футляр для очков он бы точно забрал — вещь ценная. А так убийца просто имитировал ограбление, потому что конец месяца, пенсия давно была, и денег в кошельке у Плойкиной было мало, так соседка говорит. Зачем убийца забрал удостоверение — понятно, чтобы не опознали труп. Он не проверил карманы куртки, а там лежала ваша квитанция, поэтому труп Плойкиной идентифицировали на следующий день. А вот зачем он забрал статью…

— С той же целью, потому что там была ее фамилия!

— Вот, кстати, насчет статьи, — оживилась Громова. — Как я уже говорила вам, когда мы встречались в прошлый раз, — тут она снова надела очки, что меня начало несколько раздражать, — покойная Плойкина была на пенсии и подрабатывала дежурством на телефоне. И как утверждает соседка, никакой научной деятельностью Плойкина не занималась с тех самых пор, как вышла на пенсию. Да и когда работала-то… Знаете, есть ученые, а есть сотрудники. Так вот Плойкина была сотрудницей. То есть в свое время она, конечно, закончила высшее учебное заведение и пришла работать в институт биохимии, и так там и трудилась скромно, даже кандидатом наук не стала. И статей у нее никаких не было, только в соавторстве очень давно.

Так вот я вас, гражданка Воробьева, спрашиваю: за чем она к вам приходила?

Сделав театральную паузу, Громова добавила, помолчав:

— Потому что ни о какой монографии в данном случае не может быть и речи.

— Н-да-а, я и сама понимаю, — пробормотала я. — Но уверяю вас, она пришла именно за этим, то есть искала свою статью.

Возможно, у нее была навязчивая идея? — предположила я без всякой надежды на то, что Громова купится на такой трюк.

— Возможно, — сухо ответила Громова. — Тогда переходим ко второму вопросу.

Поскольку на убитой была надета ваша куртка, то можно предположить, что ее перепутали с вами. Ну, дождь, темно. Так вот: у вас нет врагов, вы никого не подозреваете?

Вот чертова тетка, доперла-таки! Хотя, возможно, она это так, для проформы. Но я не хотела ни в чем признаваться Громовой, потому что мне самой было не все ясно.

Поэтому я сказала, что врагов у меня нет, живу я тихо и уединенно, никому не причиняю зла. Не сказала я и о том, как Луиза шарила по квартире. Искала-то она вовсе не свою статью, это было ясно с самого начала.

Я думала, что она хочет спереть какие-либо материалы для монографии, но раз о монографии речь не идет, то что она хотела найти в моей квартире? Нет, поправила я себя, в квартире Валентина Сергеевича, потому что у меня-то уж точно нет ничего, что может кого-либо заинтересовать.

— Прежде, чем я уйду, — начала я тихо, но настойчиво, — мне хотелось бы прояснить еще некоторые вещи. Ведь вы — тот самый следователь, которая вела дело о наезде на моего.., на Валентина Сергеевича Запольского?

— Речь не шла о наезде, — сразу же отреагировала Громова, — это не было доказано.

— А что было доказано?

— В ГАИ дали однозначный ответ, что в аварии виноват сам потерпевший, — неохотно начала Громова. — Единственное подозрение вызывало то, что водитель второй машины с места происшествия скрылся, а когда машину нашли, то она оказалась угнанной, владелец доказал свое алиби.

— А что это была за машина?

— Темно-серая «ауди», за номером.., да зачем вам это?

— Да так, — я незаметно перевела дух, потому что, сама не зная почему, ожидала узнать, что столкнувшейся машиной был синий «форд».

— Но есть же показания свидетелей? — не унималась я. — Вы, вероятно, знаете, что Валентин Сергеевич умер. И врачи сказали, что причиной смерти послужили последствия аварии. Так что я имею полное право знать подробности.

— Свидетели видели, как столкнулись машины на перекрестке, как из «ауди» выбежал водитель, человек южного типа, кудрявый, похожий на итальянского киноактера. Он заглянул внутрь салона, очевидно, заметил, что водитель в тяжелом состоянии, сел в свою машину и уехал. Если он ездил на угнанной машине, такая реакция вполне объяснима. Машину искали и нашли. А водителя… — Громова развела руками.

— Стало быть, дело закрыто? — Голос мой зазвенел.

— Если выяснятся новые обстоятельства, дело откроют, — лаконично ответила Громова.

* * *

В метро я так напряженно размышляла, что под конец пути у меня разболелась голова. Что искала Луиза в кабинете Валентина Сергеевича, и кто ее послал — вряд ли бедная глуповатая пенсионерка сама на свой страх и риск замыслила что-то криминальное. А что криминал в этом замысле присутствовал, ясно и новорожденному младенцу.

Потому что доказательством тому служит убийство самой Луизы. Постойте, но ведь Луизу убили, потому что перепутали ее со мной, возразила я самой себе. Но что-то после разговора с Громовой меня одолели сомнения.

Как убили Луизу? Задушили телефонным шнуром в телефонной будке. Значит, убийца следил за моим подъездом, ждал, что я выйду. Потом увидел, что из дома выходит женщина в моей куртке, прошел следом.., неужели он не заподозрил, что это не я, когда увидел, как Луиза звонит по автомату? Ведь если бы это была я, за каким чертом мне было звонить из автомата, когда я только что вышла из собственного дома? Но допустим, что убийца недалекий ненаблюдательный тип, это бывает в их среде. Значит, подходит он к будке, хватает Луизу сзади, потому что если бы он посмотрел ей в лицо, то сразу бы убедился, что это не я. Так вот, хватает он Луизу сзади за плечи.

Тут я поймала на себе испуганный взгляд женщины, сидевшей напротив и поняла, что непроизвольно стараюсь сама себя задушить. Нет, в этом направлении действовать опасно, люди подумают, что мне плохо и вызовут «скорую». Но черт с ней, с Луизой, допустим, он ее все-таки задушил. И потом, когда брал документы из сумочки, уж тогда-то он должен был понять, что убил не ту женщину. И что делает убийца? Он сообщает тому, кто его нанимал, что произошла накладка, он пришил не ту бабу, а та, то есть я, спокойно спит дома И тогда главный принимает решение, и утром ко мне чуть свет приходит телефонный мастер Еремеев Юрий Павлович с целью второй попытки устранения свидетельницы, то есть меня.

И как действует Еремеев? Он предъявляет мне фальшивое удостоверение, а я, как полная дура, впускаю его в квартиру. Казалось бы, дело в шляпе, ему остается только стукнуть меня гаечным ключом в коридоре или прирезать ножом и уносить ноги, пока не приперся кто-нибудь из мужей или Гораций не вспомнил, что он все же сторожевая собака. Но вместо этого Еремеев прется зачем-то в кабинет, начинает там якобы ремонтировать телефонный аппарат, а меня пытается отослать то за водичкой, то просто так. То есть ему почему-то нужно остаться одному в кабинете. Идиотизм какой-то!

И тут меня вдруг осенило. Да зачем тем людям, из Сосновки, пытаться меня убить?

Во-первых, они даже не знают, что я там в парке видела. Может, мы с Горацием просто случайно проходили мимо. А во-вторых, ну допустим, видела я, что они что-то подозрительное делают с соседкой. Так вот же она — женщина, — живая и здоровая, гуляет себе каждый день, как ни в чем не бывало. И я же так и думала бы, если бы не пальто. Но злоумышленники-то не знают, что я заметила черный воротничок и поняла, что пальто другое! Так зачем им меня убивать? А это значит…

А это значит, что я проехала свою остановку, мрачно констатировала я. Я вышла и решила пройтись пешком, раз уж выяснилось, что никто не угрожает моей драгоценной жизни. Свежий воздух немного помог, я привела в порядок растрепанные мысли и решила, что положусь на следователя Громову, пускай она ищет убийцу Луизы, они профессионалы, им и карты в руки. А меня ждет Бельмон.

Я забежала еще в магазин и, уже подходя к дому, взглянула на часы. Семнадцать двадцать две. Через восемь минут будет семнадцать тридцать, когда мой сосед Эрик вернется с работы. Я решила уповать на немецкую пунктуальность и постараться закрепить достигнутые вчера результаты. То есть надо было столкнуться с Эриком у лифта вроде бы случайно, а потом так ненавязчиво пригласить его на чашку чаю. Потому что существовала вероятность, что мои благоверные так просто не успокоятся, так что рано праздновать победу. Для того, чтобы прокантоваться восемь минут, я резко повернула назад, юркнула в проход между домами и пошла не спеша, машинально обегая взглядом припаркованные машины. В голове почему-то вертелся синий «форд». Зачем он мне сдался?

А затем, возразил голос внутри меня, что дом, который изобразил в тетрадке Валентин Сергеевич, существует на самом деле, вчера ты имела случай в этом убедиться, так почему бы не быть синему «форду»? Но тогда надо было верить и всему остальному, то есть всем подозрениям больного человека, а куда это меня заведет? Тоже мне, примета — синий «форд», да вот, пожалуйста, стоит себе синий «форд», что ж, подозревать каждый «форд» только потому что он — синий? Я вскинула голову и прошла мимо, а потом, обернувшись, вдруг увидела, что к машине подошел человек, внешностью очень напоминавший старого итальянского актера — яркие глаза, темные вьющиеся волосы с сединой.

Я резко рванула за угол и припустила к дому, стараясь удержать в памяти номер синего «форда», так, на всякий случай. Что там говорила Громова? Человек, внешностью напоминающий итальянского актера был водителем той машины, что столкнулась с «Жигулями» Валентина Сергеевича. И синий «форд»…

Возле парадной я прямо налетела на Эрика. Но сейчас он мне только мешал, поэтому я нелюбезно буркнула что-то и устремилась в лифт. Я сама нажала на кнопку, чтобы ускорить процесс, но когда мы поднимались, ему опять стало плохо. Он резко побледнел, капельки пота выступили на виске, он смотрел растерянно по сторонам. Ясно было, что он не представляет, где находится и не осознает себя. Да что же это такое!

И опять после толчка лифта на четвертом этаже Эрик очнулся.

— Что с вами? — требовательно произнесла я. — Вам плохо оттого, что лифт резко поднимается?

— Нет-нет, я раньше никогда такого не чувствовал.

— Давно это у вас? — не удержалась я.

— Нет.., несколько дней всего.

— Возможно, следует обратиться к Врачу, — неуверенно проговорила я.

— Что я скажу врачу, если ничего не помню? — Голос его звучал рассерженно. — Я прихожу домой, ужинаю, занимаюсь своими делами, а потом вдруг оказывается, что вещи не на тех местах, где я привык их видеть, а я не помню; когда их перекладывал.

Это ужасно!

«Еще бы, — подумала я. — При его-то немецкой аккуратности действительно ужасно находить вещи не на своих местах».

— Ужасно не осознавать себя, хотя бы и короткое время! — продолжал Эрик. — И некому сказать, что со мной не так.

Тут он понял, что говорит лишнее, во всяком случае такое поведение было для него совершенно нехарактерно, уж настолько-то я его успела узнать.

— Слушайте, вы уж либо зайдите, либо…, — раздраженно прервала я его, потому что номер проклятого синего «форда» ускользал из головы, пока я тут точила лясы с слегка сбрендившим белобрысым соседом.

— Я пойду, простите. — Он бросился вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку.

Черт, как неудобно получилось, человек ко мне со своей болью, а я…

Номер синего «форда» я, разумеется, забыла, но позвонила Неониле по горячим следам.

— Слушай, не удивляйся, назови мне итальянского актера, какого вспомнишь.

— Челентано, — немедленно отозвалась она мечтательным голосом, — я его обожаю.

— Не то, — отрубила я, — давай дальше.

Старого какого-нибудь, пятидесятых годов.

— Ты считаешь меня такой старой, что я должна их помнить? — обиделась Неонила. — Ну, Франко Неро…

— Ты бы еще Мастрояни назвала! — возмутилась я. — Франко Неро я и сама знаю, он не подходит.

— А кто тебе нужен-то?

— Такой, волосы кудрявые, глаза темные, яркие, нос…

— Да они все такие!

— Челентано — лысый, — возразила я.

— Тогда — Альберто Сорди!

— Он же с бородой!

— Ну уж я и не знаю, — честно пыталась вспомнить Неонила, — вот разве что еще Волонте…

— Кто-кто?

— Джан Мария Волонте, итальянский актер, очень выразительный и эмоциональный. Ты же помнишь — «Золотая пуля», он там такой мексиканский, весь на лошади…

Это фильм у нас в прокате шел.., давно правда. Ах ну да, ты же тогда еще в ясли ходила, — не удержалась Неонила.

Я молчала. Джан Мария Волонте… Дж. М. из тетрадки Валентина Сергеевича. Значит, старик соображал весьма прилично, все указал точно. За рулем синего «форда» был человек, похожий на актера Волонте. Все сходится!

Мне следовало подумать над тетрадкой, но Гораций напомнил о себе.

После прогулки я заметила силуэт Эрика на шестом этаже и усовестилась. Нахамила человеку ни за что ни про что. И я решила зайти к нему извиниться.

Звонок на его двери я нажала, сделав значительное усилие — неудобно все же без приглашения врываться в чужую квартиру.

Он открыл дверь в домашнем, но все равно дико аккуратный, и выжидательно уставился на меня. Я решила разобраться быстро с извинениями и отправляться восвояси, потому что тетрадка Валентина. Сергеевича призывала меня к себе.

— Простите меня за то, что нахамила вам в лифте, — скороговоркой пробормотала я, — мне очень неудобно. Вообще-то я с малознакомыми людьми такого себе не позволяю…

— Значит, вы считаете, что мы знакомы достаточно близко, раз позволили себе… — улыбнулся он.

— Да нет, — я смутилась, — просто я торопилась, ждала звонка.

— А теперь?

— Что — теперь?

— Теперь вы не торопитесь? Пли опять ждет муж? — Эрик усмехнулся.

Н-да-а, вчера я представила Олега Эрику просто как мужа, ибо если женщина представляет мужа как бывшего, это значит, что она частенько подумывает о будущем. Но четвертое замужество совершенно не входит в мои планы, уж перед собой-то я хитрить не стану! Поэтому я просто сказала Эрику, что муж мне не мешает, живем мы отдельно, он имел случай в этом убедиться. После этого я собралась уходить.

— Постойте, — сказал вдруг Эрик с видом человека, бросающегося в холодную воду; видно было, что ему трудно решиться, но, решившись, он уже пойдет до конца. — Постойте, Лариса. Я хочу вас попросить…

Только, пожалуйста, не думайте, что я выискиваю повод заставить вас задержаться в своей квартире…

Я удивленно на него уставилась.

— Я и не думаю. Чего мне бояться идти в чужую квартиру, я же далеко не девочка…

Видно было, что Эрик необычайно волнуется. Он продолжал:

— Дело в том, что со мной.., происходит что-то странное. Каждый вечер в это время у меня начинает болеть голова. Даже не то, что болеть, скорее, ее чем-то сдавливает и обволакивает.., такое ощущение, что в нее внедряется что-то чужое…

Я вылупила на него глаза и подавила в себе желание кинуться к двери. Он был такой беспокойный, что находиться с ним в одной квартире мне показалось опасным.

Но я опомнилась и постаралась успокоиться. Не буйный же он, в самом деле! В крайнем случае, буду орать.

— Вот и сейчас, — продолжал Эрик, не замечая моих вытаращенных глаз, — начинается то же самое. Это происходит после моего прихода домой, через некоторое время… Потом я прихожу в себя, а на часах уже полвосьмого. Что я делал в течение целого часа, я не представляю. Скорее всего, я просто был без сознания, но в комнате попахивало дымом. Я не понимаю, что со мной происходит… Простите, конечно, это невероятное нахальство с моей стороны, но не могли бы вы.., побыть со мной в течение часа и понаблюдать, что же все-таки со мной происходит?

Я с любопытством смотрела на него.

Страх мой прошел, хоть все это было очень странно. Ясно одно: у него нет ни одного близкого человека, раз с такой деликатной просьбой он обратился ко мне — совершенно посторонней женщине. Хотя.., возможно, он перенес на меня свою симпатию к Валентину Сергеевичу? Естественно, к Валентину-то Сергеевичу он бы обратился обязательно, раз они находились в дружеских отношениях, Валентин Сергеевич вообще умел расположить к себе человека. Но с другой стороны, насколько я знаю, друзей Валентин Сергеевич выбирал осмотрительно. Так что уж если Он проводил время с Эриком, то я смело могу считать последнего порядочным человеком.

Внезапно лицо Эрика залилось краской стыда, и он с несвойственной горячностью произнес:

— Простите, что я предлагаю… Это немыслимо. Может быть, в бессознательном состоянии я становлюсь агрессивен. Как я могу подвергать вас такому риску. Это была явная глупость, — и он отвернулся.

— Глупости! — сердито воскликнула я:

— Это как раз сейчас вы говорите глупости.

Я не верю, что вы можете быть опасны, потому что иначе вы бы ломали вещи, били посуду… Скорее всего, это просто обморок от переутомления. Так что не волнуйтесь.

Я просто посижу с вами, заварю кофе… Или лучше чай — кофе вас еще больше возбудит.

А потом мы с вами этот чай выпьем, и я вам расскажу, что вы спокойно просидели целый час в кресле. Я уверена.

— Правда? — с надеждой спросил Эрик. — Но все же я опасаюсь…

— Никакой опасности нет, я в этом не сомневаюсь, — твердо ответила я.

Честно говоря, в глубине души, я была далеко не так уверена в этом, как старалась показать. Хотя Эрик мне стал симпатичен после того, как я узнала, что он дружил с Валентином Сергеевичем, но кто его знает — не выдумал ли он всю историю… Странные какие-то провалы в памяти. Но с другой стороны, вот мои мужья, например, тоже думают, что у меня крыша не на месте, потому что я целыми днями якобы торчу дома и ничего не делаю, а ведь моему поведению есть самое простое объяснение. Так что я прониклась к Эрику сочувствием и даже состраданием. Кстати, эти качества тоже раньше не входили в список моих достоинств.

Раз уж я дала обещание побыть с Эриком в его квартире, назад ходу не было. Перекрестившись в душе, я вошла в гостиную.

Комната произвела на меня приятное впечатление. Хотя она была достаточно стандартно, точнее «евростандартно» обставлена и отделана, но во всем чувствовался хороший вкус — светло-бежевые стены перекликались с золотисто-коричневыми шторами и обивкой мебели, с мягким коричневым ковром.

Но лицо этой квартире придавали великолепные фотографии, которыми были увешаны стены — фотографии животных, особенно собак. Я увлеклась разглядыванием этих мастерски сделанных снимков и на какое-то время забыла, для чего вообще пришла.

Оглянувшись на Эрика, чтобы спросить, — он ли автор этих снимков, я испугалась.

Эрик стоял посреди комнаты с видом манекена. Лицо его было удивительно бледно и не выражало абсолютно ничего. С живым человеком так не бывает — его лицо всегда выразительно, на нем отражается целый ряд чувств и ощущений, переходящих одно в другое, непрерывно меняющихся.

Лицо Эрика можно было сравнить только с маской. Он стоял совершенно неподвижно в течение, вероятно, минуты или двух, а затем пришел в движение не как нормальный живой человек, а как заводная кукла. Он подошел к письменному столу, сел в кресло, включил компьютер. Я тихонько подкралась к нему сзади и стала наблюдать через плечо.

У меня было странное чувство — быть может, Эрик просто меня разыгрывает? Трудно поверить, что человек может работать за компьютером в бессознательном состоянии, однако его лицо было таким же неживым и лишенным выражениями, движения механическими, как у робота. — Я человек, равнодушный к техническому прогрессу. Нет, разумеется, мне нравятся электрический чайник, кофеварка и стиральная машина «Сименс», я считаю, что они очень облегчают жизнь. Но стремления все время переделывать свою жизнь по-новому, я не испытываю. Например, я не могу понять, как можно ночами проводить время, гуляя по Интернету. Мне возражают, что интернет дает возможность общаться практически с любым человеком земного шара. Но я совершенно не хочу общаться с любым. Что я ему скажу? Привет, меня зовут так-то?

И это называется общение… Но, разумеется, это мое личное мнение, я никому его не навязываю. Так что компьютер я использую как пишущую машинку, чем очень был недоволен в свое время мой третий муж Олег.

Он утверждал, что я уподобляюсь пещерной женщине, которая толчет корешки точными инструментами, похищенными ее мужем с корабля инопланетян, вместо того чтобы использовать эти инструменты по назначению.

На что я отвечала, что пещерной женщине нужно толочь корешки, остальное ее не интересует. Так и мне, нужно печатать переводы, а остальные возможности компьютера меня мало трогают.

Так что в случае с Эриком я могла только определить, что он запустил бухгалтерскую программу. Он сформировал на экране какой-то документ и направил его на печать.

Склонившись на ним, я прочла: «Платежное требование». Эрик взял лист, положил его в пепельницу, щелкнул зажигалкой. Когда листок догорел, он встал и с пепельницей в руке пошел на кухню. Движения его были такими же механическими. Он открыл кран, смыл пепел в раковину и отнес пепельницу обратно на письменный стол. Поставив ее на место, Эрик откинулся в кресле и закрыл глаза.

Я тихонько переступила с ноги на йогу, потому что раньше боялась даже пошевелиться, потом на цыпочках отошла от письменного стола и присела на диван. Минут через десять лицо Эрика порозовело, он потянулся и открыл глаза. В первый момент глаза его были затуманены пеленой, и он улыбнулся мне по-хорошему, как близкий друг или даже не друг, а больше… И только я захотела улыбнуться ему в ответ, потому что невозможно было не ответить на его улыбку, как Эрик, очевидно, окончательно пришел в себя и посмотрел на меня строго.

— Что со мной было? Я спал или был в обмороке?

— Вы что — действительно ничего не помните? — теперь уже я смотрела на него строго и с некоторым недоверием.

Все же у меня в голове до конца не укладывалось, что человек может ходить, действовать, даже работать за компьютером — и при этом не сознавать своих действий и не помнить о них через полчаса.

— Совершенно ничего не помню, — растерянно проговорил Эрик.

Я подробно рассказала, что он делал и как себя вел. Услышав, что он напечатал на компьютере платежное поручение, Эрик нахмурился.

— Совершенно не понимаю, как такое возможно? Может, я бессознательно повторяю те действия, что делаю иногда в течение дня? Но обычно платежки печатаю не, я, а бухгалтер… Особенно странно то, что я потом сжег лист… А вы не запомнили, что там было, в этой платежке?

— Уж извините. Не помню. Я с такими бумагами дела никогда не имела, скажите спасибо, что запомнила вообще, как этот документ называется.

— Да, действительно, я требую невозможного, — мне показалось, что Эрик произнес это предложение снисходительным тоном.

Я тут же разозлилась, такой уж у меня характер. Подумаешь, не разбираюсь я в бухгалтерских документах! Почему надо сразу считать меня неполноценным человеком?

— Видите ли, — начала я неестественно спокойно, — сфера моей деятельности лежит достаточно Далеко от всяческих платежных поручений. Может быть, удобнее всего вам было пригласить своего бухгалтера, она бы сразу определила, что к чему.

— Бухгалтер у меня не она, а он, — ответил Эрик тоже очень спокойно. — А в какой сфере деятельности лежат ваши интересы?

Злость моя прошла, и я рассказала ему про Бельмона. Никому из мужей и вообще из всех знакомых не рассказывала, а ему рассказала. Не представляю, зачем я это сделала.

А потом Эрик рассказал мне, что он — представитель в России одной очень крупной немецкой компании, что хозяин компании — замечательный человек и его, Эрика, друг.

Он немолод, овдовел несколько лет назад и на старости лет, когда до встречи с Богом, как он сам выражается, осталось уже немного времени, решил заняться благотворительностью. Он основал в Германии благотворительный фонд имени Ульриха Майера, а здесь, в России, находится отделение этого фонда, которое он, Эрик, возглавляет.

— А кто такой Ульрих Майер? — вклинилась я.

— Это немецкий врач начала века, крупный онколог.

У меня на языке вертелось множество вопросов, но что-то заставило меня замолчать.

Эрик походил по комнате, выглядел он очень обеспокоенным.

— Послушайте, с моей стороны это полнейшее свинство, но не могли бы вы завтра снова повторить этот эксперимент?

— Что? — Я вскочила на ноги. — Вы не шутите? Вы считаете, что каждый день печатаете одно и то же платежное поручение?

Эрик выглядел смущенным и растерянным, но смотрел твердо:

— Надо выяснить с этим раз и навсегда!

Я внезапно подумала, каких трудов ему стоит обращаться ко мне с такой просьбой, и согласилась.

— Тогда.., вы уж постарайтесь запомнить, что же я там печатаю.., содержание документа. Хотя, конечно, маловероятно, что я в бессознательном состоянии делаю нечто разумное, а тем более — одно и то же. Черт, как некстати все! — Он вскочил на ноги и схватился за голову.

— Неприятности всегда некстати, — осторожно сказала я, — от них не застрахуешься.

— Вы думаете?

— Точно знаю. Так что не мучайте себя бесполезными догадками, давайте лучше пить чай.

* * *

Опять я раскрыла тетрадку Валентина Сергеевича. Так, написано, что синий «форд» следил за ним еще раньше, до аварии. И потом Валентин Сергеевич видел его из окна.

Какая-то преступная группа его преследовала, очень детально описан главарь — длинные волосы, близко посаженные глаза… Не сказано только из-за чего бандитам преследовать приличного человека, академика…

Никогда он ни в каком криминале не был замешан, уж в этом я уверена.

Дальше про маму, это мы сейчас пропустим и вот, единственное предложение, «Им никогда не найти…». Не найти чего?

Все, хватит прятать голову под крыло. Про синий «форд» — все правда, видела я вчера и синий «форд», и таинственного Дж. М. «Дом, который построил Джек» — тоже существует.

Что там дальше в стишке?

«А вот человек одинокий и старый» — был человек, это Валентин Сергеевич; «Который гуляет с псом этим парой», — все верно, гуляли они; «Который совсем не имеет хвоста», — уж это точно, с хвостом у Горация сложно. И ведь Валентин Сергеевич нарочно нарисовал Горация, чтобы у того, кто будет читать тетрадку, не возникли сомнения.

Что там дальше? «Пес по характеру очень неробкий», — это уж хозяин польстил любимому ротвейлеру. «Интересуется желтой ко, робкой, в которой страница, которая в темном чулане хранится, в доме, который построил Джек».

Все ясно и точно указано. Стало быть, завтра идем с Горацием в тот дом. И если в чулане ничего нет, то я выброшу из головы синий «форд» и его итальянского водителя с большим удовольствием!

* * *

Мы с Горацием скорым шагом целеустремленно направлялись к окраине парка, к дому, который построил Джек. Я была предельно собранна, и шла, зорко поглядывая по сторонам. С одной стороны, мне было страшно — а вдруг все опасения Валентина Сергеевича окажутся правдой, и теперь бандиты станут преследовать меня. А с другой — я собиралась влезть хоть и в старый дом, но все же это была чья-то частная собственность, окруженная забором, и если кто-то увидит, то будет неудобно, еще и в милицию попадешь, чего доброго.

Вот он, этот дом. Я прошла вдоль забора.

Дом был явно необитаем, но на крыльце сидела чумазая дворняжка с видом собственницы. Если какая-то бездомная сучка ощенилась в подвале, то она ни за что не подпустит меня к дому, такой лай поднимет. Как-то мне было очень неуютно в такой ранний час в пустынном парке, и я было решила бросить свою затею и повернуть к дому, как вдруг старый греховодник Гораций заметил дворняжку и рванул вдоль забора в поисках дыры. От неожиданности я выпустила поводок, и Гораций просочился в дыру, которую он мигом отыскал в заборе, движимый сексуальным зовом. Старый развратник! Доска держалась на одном ржавом гвозде, так что я тоже пролезла в дыру, не могла же я без боя уступить своего Горация этой грязной потаскухе!

За забором было именно то, что и должно было быть: неимоверно разросшийся бурьян, крапива, репейники, куча всякого мусора, спинка от ржавой железной кровати, ломаные ящики… Сам дом выглядел уныло и заброшенно, хотя и не очень пострадал от бега времени: видимо, выстроен был на совесть. Окна и двери были заколочены досками, крыльцо заросло травой.

Дворняжка, однако, приняла Горация довольно нелюбезно. Она рычала, лаяла и даже пыталась кусаться. Щенков не было слышно, так что я отнесла ее рычанье за счет антипатии к Горацию и очень за него обиделась.

Я даже хотела пообещать ему, что познакомлю с хорошенькой ротвейлершей из соседнего дома, как вдруг дворняжка припустила в парк, и мой охламон потрусил за ней. Никакого чувства собственного достоинства! Я пошла вокруг дома, постоянно подзывая пса.

Дворняга лаяла где-то впереди, но Горациева басистого лая не было слышно, это говорило о том, что он проявил гордость и не побежал за ней. Завернув за угол, я услышала знакомое негромкое ворчание.

— Гораций, волчья сыть! — рассердилась я. — Ты куда это, паршивец, забрался?

Оказалось, он залез в открытое подвальное окошко. Открыв деревянную ставню, я увидела в полутьме его довольную скалящуюся морду. Он подпрыгивал на полу подвала, приглашая меня спуститься к нему и поиграть. Вообще он был очень оживлен, как будто сбросил груз прожитых лет, и у него наступила вторая молодость. Нашел время!

«А вот и коробка, в которой страница, которая в темном чулане хранится, в доме, который построил Джек».

Подвал тоже существует на самом деле, и надо спуститься туда, хотя бы для того, чтобы поймать ротвейлера. Спуститься в подвал можно было по нескольким поставленным друг на друга старым ящикам. Бомж какой-нибудь проторил себе дорожку. Но сейчас в подвале никого нет, иначе Гораций бы учуял.

Осторожно спустившись, я огляделась. Проникавший сквозь оконце скудный свет позволил мне разглядеть небольшое, как ни странно, сухое и достаточно чистое помещение, заставленное пустыми ящиками и коробками. Гораций оглянулся на меня и уверенно полез в угол. У его морды я заметила кусок плотной бежевой плащевой ткани, наброшенный на большой ящик. Эта ткань смутно мне что-то напомнила. Кажется, когда-то у Валентина Сергеевича был такой плащ. Я задержала дыхание и осторожно прошла в угол. Гораций уже тянул ткань на себя. Ящик предстал моим глазам. Это был скорее не ящик, а металлический сундучок, с каким ходят по квартирам всякие умельцы — электрики, сантехники и прочие. Разведя ручки сундучка, я открыла его с быстро бьющимся сердцем. Внутри находился небольшой штатив с пробирками и желтая папка, а в ней — стопка исписанных страниц. Вот и коробка, в которой страница.., и так далее.

Я осторожно открыла папку. В темноте подвала было не разглядеть, что написано на листах, но даже здесь я узнала характерный, как бы летящий с очень энергичным наклоном почерк Валентина Сергеевича. Следовало срочно выбираться отсюда, а пока закрыть сундучок покрепче, что я и сделала. Гораций, разочарованно пыхтя, пошел по подвалу, клацая когтями о каменный пол.

— Пойдем, Гораций! — тревожно позвала я. — Надо возвращаться и поскорее изучить нашу находку.

Выбравшись на свет Божий, я невольно зажмурилась, потому что пока мы с Горацием сидели в подвале, на улице успело выглянуть осеннее солнышко. Поэтому я не расслышала у себя за спиной ехидного покашливания.

— С добрым утром! — произнес мужской голос.

Я повернулась совершенно растерянная и увидела крепенького мужичка в спортивной куртке с капюшоном. Лицо его было мне удивительно знакомо. Еще бы не так, потому что передо мной стоял телефонный мастер Еремеев Юрий Павлович собственной персоной, только выглядел он гораздо более ,опасным. Если бы он пришел ко мне домой измерять сопротивление с таким выражением лица, я бы его в квартиру ни за что не пустила. Но еще сильнее, чем выражение лица, меня взволновал пистолет в его руке.

— Интересно, что же вы нашли в подвале? — задумчиво протянул Еремеев.

Я пока решила называть его так, потому что настоящее имя он вряд ли мне скажет.

— Значит, он спрятал это здесь, а мы-то искали в квартире старого козла.

— Сам ты козел! — выпалила я машинально. — Не смей так называть приличного человека, ты его ногтя не стоишь.

— Ой-ой-ой, какие мы сердитые! — весело пропел Еремеев.

Затем, не сводя с меня глаз и дула пистолета, он достал мобильный телефон, набрал номер и произнес:

— Шеф, я нашел тайник старика. Ящик у меня. Где нахожусь? Это старые дома на краю парка…

Но закончить фразу Еремеев не успел.

Мимо меня пролетело что-то огромное, темное, и Гораций, мой дорогой любимый Гораций, бросился ему на грудь всем своим весом. Еремеев охнул от неожиданности, потерял равновесие и рухнул в подвал. Гораций намылился было за ним, но услышал мой страшный окрик и дисциплинированно подчинился. Он заглянул в темный проем и тут же повернулся ко мне, довольно ухмыляясь своей слюнявой мордой и приглашая меня взглянуть на дело своих лап. Из подвала не доносилось ни звука. И я, движимая любопытством, смешанным со страхом в соотношении три к одному, подкралась к подвальному окну. Вглядевшись в полутьму, я рассмотрела на полу подвала человеческую фигуру. Телефонный мастер лежал, не подавая признаков жизни, и его голова была повернута под таким неестественным углом, что мне стало ясно: он этих самых признаков никогда не подаст. Я жалобно ойкнула и села на первое попавшееся под руку, то есть не под руку, а.., ну, вы меня понимаете. Этим первым оказался железный сундучок Валентина Сергеевича. Гораций подошел, очень довольный собой и лег рядом.

— Гораций, — простонала я, — что ты наделал? Получается, что мы его убили.

Гораций посмотрел на меня укоризненно.

— Да-да, конечно, он сам напрашивался, но все же… А откуда ты так своевременно выскочил? Из подвала есть другой выход?

Гораций не ответил мне ничего определенного.

До дома мы летели как по вражеской территории — постоянно оглядываясь и вздрагивая. Сундучок Валентина Сергеевича жег мне руки, к тому же я боялась, что тот шеф, с которым разговаривал Еремеев, уже едет сюда, и меня перехватят, затолкают в машину и увезут куда-нибудь, а там будут пытать.

У самого дома я сообразила, что пытать им меня ни к чему, поэтому они просто отнимут сундучок, а нас с Горацием убьют. Однако мы никого не встретили.

Закрыв: двери на все замки, я перевела дух и только было собралась приступить к изучению содержимого сундучка, как раздался сигнал домофона. Это был Олег. Ну что ж, из всех зол это было наименьшее, и я впустила его в квартиру, предварительно затолкав сундучок в стенной шкаф.

— Ты, конечно, просила не приходить, но я вчера весь вечер звонил, телефон не отвечал, — начал Олег, но остановился на полуслове:

— Ларка, что с тобой случилось?

— А что со мной могло случиться? — ответила я вопросом на вопрос, чтобы выиграть время, а сама лихорадочно соображала, что такое Олег мог заметить.

— Да у тебя кровь, вы что, подрались?

— С кем? — холодно осведомилась я. — Кого ты имеешь в виду?

— Ну этого твоего, белобрысого. — В голосе Олега не было теплоты.

— При чем тут Эрик? И вообще он на работе. И не может быть у меня никакой крови.

«Естественно, — добавила я про себя. — Мои руки чисты, это все Гораций».

— Сама посмотри в зеркало, вот тут, на щеке.

Да, действительно, на щеке кровоточила здоровенная ссадина, волосы растрепаны, глаза бегали. Вид был преступный. Видя, что Олег не отстанет, и еще, чего доброго, заподозрит Эрика и полезет выяснять с ним отношения, я решила расколоться.

— Послушай, Олежек, ты только не волнуйся.., но кажется, я действительно кого-то убила… То есть не я, а Гораций.

— Нечего на собаку сваливать, животное невиновно, — строго сказал Олег.

— Ты даже не позволяешь мне оправдаться!

Я рассказала ему историю, которую выдумала тут же, с ходу. Иногда концы с концами у меня не сходились, но Олег, я думаю, отнес это за счет моего нервного состояния и общей бестолковости, которой, по его мнению, я стала страдать в последнее время. Итак, я ни словом не обмолвилась о сундучке. И о том, что человек, сломавший шею в подвале, был мне хорошо знаком. В моем изложении все выглядело так, как будто я влезла в чужой двор в поисках Горация, что было истинной правдой, а там, возле заброшенного дома, на меня напал неизвестный злоумышленник с пистолетом. Чего он хотел — ограбить меня или изнасиловать, — я так и не успела узнать, потому что героический Гораций подоспел вовремя и мощным толчком сбросил злодея в подвал, где тот и сломал себе шею.

Разумеется, Олег выслушал меня крайне недоверчиво. Не то чтобы он не поверил в злоумышленника, думаю, он сомневался, что ленивый Гораций способен хоть куда-то поспеть вовремя. Но, поскольку пес сидел посреди комнаты с видом победителя, Олег заподозрил неладное.

— Ты что, действительно ходила одна в отдаленный район парка?

— Я не одна, а с Горацием.

— И что, действительно у того типа был пистолет? — продолжал допытываться Олег.

— Говорят тебе, что был! — я начинала злиться.

— И он правда упал?

— Послушай, кто из нас бестолковый… — начала было я, но Олег уже направился к двери.

— Ты куда это?

— Иду проверять, что ты там натворила.

— Ты что, с ума сошел? Зачем тебе?

— А если там труп? А если тот тип не убит, а ранен, его же никто не найдет!

— Ну и пусть! — Я пожала плечами.

— Я должен посмотреть и вызвать милицию!

Уж очень он правильный, наверное, поэтому мы и развелись. Нельзя его никуда пускать.

Я вспомнила, что говорил Еремеев: что он находится на окраине парка, что там заколоченные дома. Определить его местонахождение нетрудно, и после того, как он неожиданно замолчал, его сообщники наверняка заподозрили неладное и уже приехали туда. Надо думать, увидев труп, долго они там не пробудут: ведь они думают, что я сбежала и вызову милицию, а им светиться ни к чему. Может быть, действительно вызвать милицию? Но тогда придется рассказывать милиции про сундучок, а я не могу. Если Валентин Сергеевич придавал ему такое большое значение, значит, в сундучке находится нечто очень важное. Сначала я должна сама во всем разобраться.

Отговорить Олега от проверки трупа я не смогла, зато здорово сумела потянуть время.

Сначала я долго умывалась, потом заявила, что мне просто необходимо выпить чашку крепкого кофе, чтобы взбодриться, а потом оказалось, что у меня упадок сил, и мне необходимо съесть легкий завтрак, например, яичницу с ветчиной, два куска хлеба с маслом и сыром и еще одну чашку кофе с молоком и с сахаром. И Гораций тоже перенервничал и проголодался. Словом, через полтора часа экспедиция в составе Олега, меня и ротвейлера отправилась на дело. О том, чтобы оставить нас дома, не могло быть и речи.

Дырка в заборе никуда не делась, мы осторожно пролезли через нее и привели Олега к подвальному окошку. На первый взгляд, во дворе ничего не изменилось, только ставня подвального окна была выломана и лежала рядом. Театральным жестом я указала в темноту подвала:

— Он там!

Олег заглянул в подвал и удивился.

— Там никого нет.

— Наверное, он отполз подальше, — неуверенно предположила я.

— Но ты же говорила, что он был мертв!

— Ну, может быть, он собрал последние силы, — продолжала я валять дурочку.

На самом деле я прекрасно поняла, что преступники уже побывали здесь и увезли своего сообщника, живого или мертвого. Об этом говорила выломанная ставня — попробуй-ка, вытащить такого плотного типчика через подвальное окно! Будем надеяться, что они уже убрались подальше.

Но настырный Олег все же полез вниз.

Есть в нем такое: обязательно нужно доводить до конца любое начатое дело, даже если это глупо. Очевидно, это тоже повлияло на мое решение с ним развестись.

— Видимо, у твоего грабителя хватило сил на то, чтобы отползти очень далеко. Тут нет ни его, ни пистолета. Не расстраивайся, — утешил меня Олег, вылезая, — по крайней мере, Гораций не будет чувствовать себя убийцей.

* * *

Еле-еле уговорила я Олега уйти домой, а сама закрылась на все замки и открыла записи Валентина Сергеевича.

"Не знаю, кто прочтет мои записки. Я еще не нашел человека, которому мог бы полностью доверять и который в то же время был бы достаточно сильным, чтобы не бояться тех, с кем столкнула меня судьба на старости лет.

Пока же я спрячу в надежное место препарат, созданный в результате нескольких лет напряженного труда, и эти записки, где я вкратце объясняю причины некоторых своих поступков, которые стороннему наблюдателю могли показаться странными и даже морально небезупречными…

Многие годы я возглавлял крупный научно-исследовательский институт, занимавшейся некоторыми вопросами биохимии.

Чисто административная работа никогда не была для меня главной, на первом месте всегда стояла научная деятельность — те работы, которые я проводил с небольшой группой преданных учеников в моей собственной лаборатории. Я знал, конечно, о существовании в моем институте спецотдела — подобные отделы были раньше в каждом НИИ, это было в порядке вещей, но я никогда не сталкивался вплотную с сотрудниками этого отдела: у меня своя работа, у них — своя, мы существовали как бы в разных измерениях.

Так было до тех пор, пока начальник отдела, некто Г. (он, естественно, не имел никакого отношения к биохимии, и вообще ни к какой науке, а служил в известном ведомстве и, как я узнал позже, дослужился там до весьма высоких чинов), — пока начальник отдела не пришел ко мне в лабораторию собственной персоной. Он заявил, что проводимые в лаборатории работы с сегодняшнего дня засекречиваются. Он сам лично будет их курировать и следить за строжайшим соблюдением секретности. Он еще много говорил о государственной тайне, о гражданском долге и о подписке о неразглашении. У меня его лекция не вызвала никаких чувств, кроме возмущения: мне, директору института, ученому,. достаточно известному и в России, и за рубежом, будет диктовать условия работы какой-то жандарм, человек, не имеющий даже приличного образования… Второе, что расстроило меня еще сильнее, — это вопрос: кто из моих учеников и сотрудников поставил Г, в известность о полученных нами необычных результатах? Я обводил их глазами, вглядывался в их лица — каждого я знал многие годы, некоторых — еще студентами. Каждому я доверял, и вот теперь… Теперь я утратил веру в их порядочность и научную этику. Самое страшное, что сделал подлость кто-то один, а подозревать приходилось всех.

Позже я поехал к академическому руководству, пытался объяснить, что вмешательство полуграмотных специалистов" в научную работу недопустимо, но все, к кому я обращался, отводили глаза и говорили, что интересы государства требуют строжайшего соблюдения режима секретности. И ничего поделать с этим нельзя.

Я смирился с присутствием специалистов", смирился с постоянными проверками и чуть ли не с обысками, смирился даже с тем, что кто-то из моих учеников — тайный осведомитель… Я продолжал работать, а работа для меня всегда была важнее всего.

Мне следует объяснить, какие именно результаты, полученные в лаборатории, вызвали повышенный интерес тайного ведомства. Дело в том, что мы занимались разработкой препарата, который должен был способствовать нормальному развитию мозга и центральной нервной системы у детей со значительными мозговыми патологиями, вызванными наследственными факторами или тяжелыми родовыми травмами.

Мы достигли уже заметного прогресса, когда обнаружили, что подопытные животные начинают проявлять весьма необычные качества.

Крыса, которая была помещена в клетку рядом с кормушкой, сумела непонятным образом переместить корм в свою клетку, которую она не покидала. Обезьяна уверенно выбирала коробку с фруктами — не в процессе обучения, а сразу же, как только оказывалась в комнате для экспериментов. Мыши находили выход из лабиринта в нереально короткое время.

Проследив за лабораторной крысой, мы увидели, как она внимательно уставилась на недоступный ей корм, и он внезапно начал медленно двигаться по направлению к ее клетке… Налицо был явный факт телекинеза.

В случае с обезьяной мы поставили несложный эксперимент: если в комнате находился лаборант, который знал, в какой именно коробке лежат фрукты, — обезьяна тут же находила нужную коробку, если же экспериментатор сам не знал, какая коробка с сюрпризом", — то и обезьяна не могла сразу ее найти. Таким образом, можно было предположить, что имеет место телепатия…

Эти необычные свойства сохранялись у подопытных животных в течение двух часов после приема нашего препарата. Именно эти результаты так заинтересовали небезызвестное ведомство.

Меня же никогда не интересовала психология, я разрабатывал лекарство, которое могло бы помочь больным детям, и его побочные действия интересовали меня постольку, поскольку они могли причинить вред потенциальному пациенту. Более того, я относился к странным результатам экспериментов с известной долей недоверия, вполне естественным для серьезного ученого. Однако десятки достаточно аккуратно поставленных опытов убедили меня в том, что странный косвенный эффект имеет место, и хотя результаты лежали за пределами моих научных интересов, они так серьезно меняли все представления современной науки о мозге, что я не мог от них запросто отмахнуться.

Однако моего куратора" результаты опытов интересовали отнюдь не в научном плане, а только с точки зрения их возможного применения в работе его тайного ведомства — для использования в разведке, шпионаже и тому подобном. Поэтому он категорически запретил какие бы то ни было публикации наших результатов и обсуждение их с коллегами по биохимической науке.

Ослепленный возможностью продолжения интереснейших исследований, я на какое-то время закрыл на все глаза и продолжал работать над препаратом.

Через некоторое время Г, привел в лабораторию группу добровольцев, на которых он хотел испробовать действие препарата. Я пытался убедить его, что В-17 (так мы называли основной на тот момент вариант препарата) еще не проверен достаточно полно, что от него могут появиться нежелательные клинические последствия, однако Г, не хотел и слушать моих аргументов — для него главным было то, что только на людях он мог достоверно и точно проверить возможность чтения и передачи мыслей на расстоянии, это особенно интересовало его в нашей работе. Надо признаться, что и сам я был настолько заинтересован в наших экспериментах, что легко дал себя уговорить. Единственным оправданием мне служит то, что Г., если бы я не согласился, воспользовался бы своей властью и возможностями своей организации, чтобы проводить опыты, несмотря на мой отказ в них участвовать.

Опыты на людях дали ошеломляющие результаты. Если в случае с животными мы могли сомневаться в факте телепатии, а явление телекинеза наблюдалось только у крыс, то эксперименты на людях — классические серии на картах Зеннера — неопровержимо доказали, что препарат В-17 в течение некоторого времени после приема дает совершенно отчетливое проявление эффекта телепатии, причем проявлялась способность как к восприятию информации, так и к передаче ее на расстояние. Эффект наблюдался на расстоянии нескольких метров и не исчезал при установке различных экранов. В процессе эксперимента выявились добровольцы с большей или меньшей способностью к телепатии, некоторые показывали просто фантастические результаты, но хотя бы в слабой степени эффект препарата В-17 проявлялся у всех участников эксперимента. По ходу нашей работы мой куратор проявлял все большую нетерпимость, вмешиваясь в ход научной деятельности. Еще больше проблем возникало у меня с одной из его сотрудниц, некоей А. Р. Эта женщина неоднократно заставалась мною и моими сотрудниками за попытками обыскивать в наше отсутствие лабораторные шкафы, она вскрывала столы сотрудников, переснимала записи. Я пытался апеллировать к академическому руководству, но мне всякий раз со вздохом отвечали, что интересы безопасности государства превыше всего, и ничего, к сожалению, поделать нельзя — поэтому идите, Валентин Сергеевич, и спокойно работайте.

Чаша моего терпения переполнилась, когда я с абсолютной точностью убедился, что частый прием В-17 приводит к негативного рода изменениям в коре головного мозга и наносит здоровью человека ощутимый вред.

Я потребовал немедленно прекратить эксперименты и продолжить работу над препаратом с целью устранения побочных эффектов, а опыты ставить только на лабораторных животных — но Г, словно с цепи сорвался: он категорически отказывался прекратить эксперименты и настаивал на увеличении темпа работ. Как я ни был далек от их интриг, у меня все же появилось ощущение, что генерал Г, ведет свою собственную игру, независимо от руководства.

Естественно, времена изменились, в обществе произошли перемены, и могущество организации, в которой служил Г., несколько поубавилось.

В моей жизни в то время тоже произошли печальные перемены. Внезапно умерла моя горячо любимая жена. Это явилось для меня огромным ударом, потому что я в мыслях своих никогда не держал, что переживу ее. Эта женщина давала мне не только свою любовь, но и силы жить и работать. Я благодарен судьбе за то, что мы были счастливы двадцать лет…"

Я оторвалась от рукописи Валентина Сергеевича и перевела взгляд на мамин портрет.

Знала ли она про таинственный препарат?

Очевидно Знала, но не все, она умерла раньше… Взгляд мой переместился на часы, и я с изумлением увидела, что уже пять. Следовало отложить записки и собираться на встречу с Эриком. Я наскоро подкрасилась, расчесала волосы и в раздумье остановилась у платяного шкафа. С одной стороны, следовало одеться поприличней — не в джинсах же идти к мужчине, с которым у меня мало-помалу установились какие-то отношения. С другой стороны, свидание у меня было явно деловое. Так что я с сожалением отбросила мысль о черном трикотажном платье, которое мне очень шло — во-первых, к нему нужен был соответствующий макияж и туфли, а во-вторых, платье так обтягивало фигуру, что любой мужчина мигом забывал о делах (это не мое утверждение, а Олега, а он никогда не врет).

Пришлось надеть брюки и мой любимый серовато-зеленый свитер с высоким воротом.

* * *

В половине шестого я уже поджидала Эрика у его двери на лестничной площадке.

В последний момент мне вдруг никуда не захотелось идти, да и страшно было, но раз обещала человеку, то слово надо держать.

Он вышел из лифта и чуть заметно поморщился.

— Добрый вечер, — выдавил он неохотно.

— Добрый вечер, — ответила я.

Во мне проснулись вчерашние подозрения. Все-таки он очень странный. Вчера чуть не умолял меня прийти к нему, чтобы присмотреть за ним, а сегодня морщится и разговаривает сквозь зубы.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я.

— Как обычно, — услышала я короткий ответ.

Я собралась было распрощаться, с этакой неблагодарной личностью и идти себе восвояси, но что-то подсказало мне взглянуть на часы. Семнадцать тридцать ровно. Стало быть, сегодня Эрик приехал с работы чуть пораньше, потому что обычно мы встречались с ним у лифта в семнадцать тридцать три.

— Не подумайте, что я навязываюсь, но вчера вы сами просили меня прийти, — спокойно и доброжелательно сказала я, мне нужно было протянуть несколько минут. — Так что я уж и не знаю, как быть. Вы хотите сказать, что я могу быть свободной?

При таком раскладе любой мужчина, разумеется, если он не законченный хам, почувствует себя виноватым.

— Нет-нет, — воскликнул Эрик, — я очень вам благодарен…

После этих слов он замолчал, лицо его покрылось бисеринками пота и опять приобрело то отсутствующее выражение, которое я привыкла видеть, когда мы ехали с ним в лифте. Так продолжалось минуту, как раз столько времени нужно, чтобы доехать до моего четвертого этажа, отметила я про себя. Потом Эрик очнулся, поглядел на меня жалко и растерянно, совсем как Валентин Сергеевич в больнице, а потом все стало как раньше. Эрик был смущен, но надменное выражение исчезло с его лица, он стал разговаривать, быть может, и слишком горячо, но как человек.

— Добрый вечер, Лариса… Знаете, я думал обо всем, что произошло вчера и решил, что не могу взваливать на вас свои проблемы. И мне так неловко.., женщина, молодая, привлекательная, видит меня в неприглядном виде. Я нахожусь в бессознательном состоянии, мало ли что я могу натворить…

Должна признаться, что его слова о молодой привлекательной женщине вызвали у меня легкое приятное головокружение, и я даже пожалела, что не надела черное платье, но вовремя опомнилась. Сделав вид, что не придала значения его словам, я прошептала:

— Эрик, давайте не будем обсуждать все это на лестнице. Соседи могут наблюдать за нами сквозь дверной глазок. Вы же не хотите меня скомпрометировать! Я девушка честная и не хочу, чтобы видели, как я уговариваю вас впустить меня к себе в квартиру. Так что давайте, пока не поздно, скорее туда войдем.

Эрик посмотрел на меня печально и серьезно, ему было явно не до моего игривого тона. Мы вошли в квартиру, и тут я поняла, что жутко хочу есть. Сегодня был такой длинный и беспокойный день, я как-то не успела подумать о еде и, кроме завтрака, достаточно плотного, надо сказать, ничего не ела, а скоро шесть. Ноги сами повели меня на кухню.

Я решила, что уж если сижу тут нянькой при великовозрастном дитяти, то имею право хотя бы на скромный ужин. Не подумайте, что я плохо воспитана, просто привыкла заботиться о себе сама. Кстати, Олег, когда мы ссорились перед разводом, утверждал, что я сама — единственное существо, о котором мне приятно заботиться, остальные, даже мужья, стоят у меня не на втором, а где-то на десятом месте. На что я отвечала, что все мои мужья не калеки и не грудные дети, вполне сами могут о себе позаботиться. Не помню, чем кончился наш разговор, но к единому мнению мы так и не пришли.

Эрик притащился за мной, устало волоча ноги. Я взглянула на него и вдруг заметила, какой он худой и бледный, и под глазами синяки.

— Вы не больны? — спросила я и тут же осеклась, уразумев всю глупость заданного вопроса.

Разумеется, он болен. Но вот чем? И откуда взялась такая странная болезнь — приходить в бессознательное состояние и работать на компьютере. В голове моей бродили кое-какие мысли после того, как я провела целый день, читая записки Валентина Сергеевича, но ничего конкретного я сказать Эрику пока не могла — уж очень много информации я получила в последнее время, моя бедная голова не в силах была все переварить.

Пока я разбиралась с содержимым холодильника (я делала это достаточно долго не потому, что нечего было приготовить на ужин, а наоборот — холодильник был буквально забит всяческими полуфабрикатами, из чего я сделала вывод, что никакая женщина не приходит сюда больше чем на несколько часов — выбор продуктов был абсолютно мужской), Эрик уныло сидел за столом, машинально барабаня пальцами. И вот, когда я наконец определилась и засунула цыпленка в микроволновку, а овощи для салата — в мойку, Эрик вдруг резко встал, прикоснулся рукой к виску, поморщившись от боли и вышел в гостиную. Я устремилась за ним.

Дальше все развивалось по вчерашней схеме, с тем только отличием, что я была готова к странному зрелищу, что предстало моим глазам, и не воспринимала его со вчерашним испугом и удивлением, а наблюдала внимательно.

Лицо Эрика так же, как и вчера, осунулось и помертвело, стало неживым пустым лицом манекена. И в то же время мне показалось, что в его лице проступили какие-то чужие черты, сквозь его лицо, как на проявляемой фотопленке, незаметно проступило сходство с другим человеком… Сходство настолько неуловимое, что его можно было и не заметить, но я-то была вся — внимание…

Это было не сходство черт — физически лицо его, разумеется, ничуть не изменилось, — а скорее неуловимое сходство выражения.

Я мало знала Эрика, но уж настолько-то успела изучить его лицо, чтобы понять, что черты его искажены чужим выражением.

Эрик так же, как и вчера, механически двигался по комнате, в точности повторяя вчерашние маршруты, точно так же сел за компьютер, включил его… Нет, его движения не были случайными, хаотичными. Он совершенно уверенно нажимал клавиши, «кликал» мышью. В его движениях был странный автоматизм робота или куклы-марионетки, будто кто-то посторонний дергал его за веревочки, двигал его руками, но при этом все движения были точны и целенаправленны.

Он снова вызвал ту же программу, что и вчера, на экране возник документ. Сегодня он работал над ним несколько дольше, заполнил больше позиций, но я ведь не разбиралась во всех этих кодах и номерах.

Так же, как и вчера, Эрик включил принтер и отправил документ на печать. Я склонилась над появившимся листком, пытаясь запомнить, что же там напечатано, но сразу поняла, что для меня это нереально. Эрик уже тянулся за листком, и я поняла, что сейчас он, как и вчера, сожжет его, и мы так и не узнаем, за каким чертом он все это делает. Сегодняшняя попытка окончится неудачей, а завтра — кто его знает, что будет со мной завтра?

Совершенно неожиданно для себя я выхватила отпечатанный на принтере документ и мгновенно положила на его место чистый лист бумаги, из стопки. Эрик взял этот лист, не заметив подмены, и так же, как и вчера, сжег его в пепельнице, а потом отнес пепел на кухню. Дальше все было по вчерашнему сценарию: он так же сел в кресло и замер, а через полчаса порозовел и очнулся. Увидев меня, он вскочил и даже взял меня за руки.

— Ну что, что это было? Неужели все как вчера?

Тут он заметил, что держит мои руки и вообще стоит слишком близко, и смутился.

Но мне стало не до телячьих нежностей, потому что кое-что встало на свои места в моей голове. Поэтому я спокойно отняла руки и отошла от Эрика подальше.

— Вы так же, как и вчера, работали на компьютере, подготовили такой же документ…

— И что, что там было?

Ни слова не говоря, я протянула ему отпечатанный на принтере листочек. Эрик вцепился в платежку и уставился на нее в совершенном изумлении. Через полминуты он поднял на меня растерянный взгляд.

— Если бы я не видел это своими глазами — ни за что бы не поверил! Не могу придумать этому никакого логического объяснения. Неужели действительно я напечатал это в бессознательном состоянии? Это совершенно корректно подготовленное платежное поручение, плательщик — Фонд имени Ульриха Майера, та самая благотворительная организация, местное отделение которой я возглавляю. Я ведь рассказывал вам про это вчера?

— Ну да.

— Да-а, банковские реквизиты, расчетный, корреспондентский счета, индивидуальный номер налогоплательщика и прочее указаны совершенно правильно. Впрочем это не удивительно: реквизиты моего фонда в компьютере забиты и проставляются в платежке автоматически.

Я смотрела на Эрика укоризненно — уж очень меня утомили разные непонятные слова, — но он никак не реагировал на мой взгляд.

— А вот получатель, — бормотал он, как ненормальный, — некий фонд «Арвен», о котором я никогда не слышал. Его банковские реквизиты мне ничего не говорят, но они производят впечатление вполне корректных, по крайней мере, в ИНН — десять цифр, в расчетном и корреспондентском счетах — по двадцать, все как полагается.., я ведь могу проверить, соответствует ли корсчет названию банка… А сумма платежа не указана.

Интересно.

Очевидно, я не выдержала и издала какой-то звук, потому что Эрик соизволил посмотреть на меня.

— Не сочтите меня ненормальным, — совершенно правильно отреагировал он на мой взгляд. — Дело в том, что скоро на счет нашего фонда поступит из Германии очень большая сумма денег для целевого финансирования нескольких детских больниц… Вы понимаете, что будет, если я и дальше не смогу контролировать свои" действия? Ведь мне доверяют огромные деньги… Что со мной происходит?

Я смотрела на Эрика и думала: искренен ли этот человек? Он производил на меня очень хорошее впечатление, разумеется, если забыть о первой нашей встрече, когда Гораций вымазал его плащ. Серьезный, солидный мужчина. Опять же общался с Валентином Сергеевичем, а уж ему-то я доверяла безоговорочно.

Но с другой стороны, говорят же, что у мошенников всегда самые честные глаза… Может, он нарочно хочет заручиться моим свидетельством, чтобы я подтвердила… Подтвердила — что? Что он неизвестно куда перевел доверенные ему деньги не по злому умыслу, а в бессознательном состоянии? Но ведь это совершенный бред! Кто в такое поверит — с моим свидетельством или без него? Да и денег-то пока никаких нету, он их еще не получил, так что перевести не мог, во всяком случае, он так говорит. Тогда зачем я ему нужна? Как говорится, в жизни случится такое, что не придумаешь и в книжке не прочитаешь.

Мне предстояло решить трудную задачу: либо поверить, что Эрик порядочный человек, попавший в беду, либо считать, что со мной играют в грязную игру. Существовал еще третий вариант: оба мы с Эриком хором сошли с катушек, но в такое верить совсем не хотелось.

В пользу Эрика говорит его дружба с Валентином Сергеевичем и еще Гораций. Гораций хорошо к нему относится, а ведь собаки чувствуют фальшь и притворство, и вообще плохих людей. А во вред Эрику говорит только то, что я его совершенно не знаю. Не знаю, как он жил до того, как переехал в этот дом, не знаю, почему он один.

Да, действительно, а почему он один? Такой, можно сказать, симпатичный мужчина, то есть белобрысый, конечно, но аккуратный, вежливый, образованный, да и обеспеченный, в конце концов! В наше время состоятельность чуть ли не на первом месте, особенно среди молодых девиц! Я представила, как Эрик едет на своей машине, а рядом с ним расселась шикарная такая девица с патологически длинными ногами и роскошной рыжей гривой. Хотя нет, он, наверное предпочитает брюнеток, раз сам — блондин. Хоть брюнетка, хоть блондинка, но мне такое зрелище не понравилось. Не ходят к нему девицы, иначе Раиса Кузьминична бы знала, уж такой факт она не пропустит.

Тут я сообразила, что уже минут двадцать мы сидим с Эриком и молчим. Я уставилась куда-то в пол и предалась размышлениям, а он, оказывается, смотрел на меня.

— Вы мне не верите? — спросил он тихо.

Вечно у меня все написано на лице!

Возможно я взбалмошная, эгоистичная и легкомысленная. Но я отнюдь не толстокожая. И я поняла, что от моего ответа Эрику зависит очень многое. Если я отвечу отрицательно, то Эрику будет плохо, а я тоже потеряю что-то, чему пока не могу дать названия.

— Верю! — сказала я.

Он улыбнулся и посмотрел на меня ласково, но я была настроена серьезно.

— Если я вам верю, то и вы тоже должны мне поверить, — сказала я строго. — Так что ничему не удивляйтесь.

Я подошла к столу и написала на чистом листке бумаги:

«Пойдемте в ванную!»

Эрик прочитал и буквально отвесил челюсть.

«Зачем?» — спросил он меня глазами.

«Так все делают, когда не хотят чтобы их подслушивали», — невозмутимо написала я.

«Вы считаете, что нас могут подслушивать?»

«Не исключено».

Тут листок кончился, и теперь уже я сожгла его в пепельнице.

— Дорогой, я приму душ! — крикнула я неестественным голосом и хлопнула дверью посильнее.

В ванной я уселась на стиральную машину и стала ждать Эрика, предварительно пустив воду из крана.

— Что это значит? — явился он весьма удивленный. — Что за детские игрушки?

— Слушайте меня внимательно, потом будете критиковать. Значит, каждый вечер с вами происходят странные вещи, — начала я вполголоса. — Вы впадаете в ступор в лифте, то есть лифт тут ни при чем, дело во времени.

Ровно в семнадцать часов тридцать три минуты вам становится нехорошо, независимо от того, где вы находитесь — в лифте или на лестнице. Дальше вы приходите в квартиру, и по прошествии некоторого времени у вас полностью теряется память, вы не контролируете себя и в бессознательном состоянии делаете странные вещи. То есть это вам кажется, что странные, потому что вы не можете себе представить, что в бессознательном состоянии человек способен действовать логично. А на самом деле вы печатаете платежное поручение, то есть ничего странного в этом нет. Вот если бы вы чувствовали себя Тарзаном, бегали бы по квартире в голом, простите, виде и искали свою Джейн, то…

— То в этом случае я волновался бы гораздо меньше, — прервал меня Эрик. — Тогда бы я посчитал, что просто рехнулся и обратился бы к врачу, а так дело связано с большими деньгами…

Он невольно повысил голос, я предостерегающе подняла руку и подвинулась. Эрик уселся рядом со мной на стиральную машину и прижался к моей щеке.

— Так что я не верю, что с вами происходят, как бы это выразиться, таинственное явление психики.., уж очень все логично и целесообразно. Начинается у вас все это, когда вы приходите домой. Если бы явления были произвольными, то такое могло, например, начаться в машине, и тогда вы бы, не дай Бог, попали в аварию. А так, заметьте, во-первых, дома с вами ничего не может случиться — ну чайник, допустим, перекипит, да и то он у вас электрический, сам отключается, а во-вторых, дома у вас под рукой компьютер, чтобы печатать эту чертову платежку. Вы уж меня простите, но мне кажется, что больше всего ваша так называемая болезнь, похожа на проявление чьей-то злой воли. Кто-то управляет вашим сознанием.

— Как такое возможно?! — воскликнул Эрик шепотом. — Это — фантастика!

— Тогда будем считать, что у вас шизофрения, маниакальный психоз и еще куча психических болезней. Вам как больше нравится?

Он отвернулся и даже попытался отодвинуться от меня, но спиральная машина была небольшая и места там было мало.

— Но как вам такое пришло в голову?

— Сама не знаю, — я пожала плечами, — но покойный Валентин Сергеевич занимался именно такими вещами.

— Это для меня новость! — недоверчиво сказал Эрик. — Я всегда думал, что он был химиком.

— Я тоже, — вздохнула я. — И для меня это тоже новость.

Возможно, то, что я собиралась сделать, было огромной глупостью. А собиралась я рассказать Эрику о записках Валентина Сергеевича и вообще о всех странностях, что произошли со мной в последнее время. Записки я прочитала не до конца, но сумела понять, что дело это очень важное и опасное. И мне просто необходимо посоветоваться с кем-нибудь честным и знающим.

Эрик, во-первых, был честный, иначе Валентин Сергеевич и Гораций — ну, про это я уже говорила, а во-вторых, он не побежит продавать записки ни бандитам, ни той организации, которая портила жизнь Валентину Сергеевичу, прикрываясь государственными интересами, хотя бы потому, что работает на немецкую компанию, и на наши организации с сомнительной репутацией ему глубоко плевать. Он человек независимый и денег зарабатывает достаточно.

А в-третьих, мне просто не к кому было обратиться. Из всех мужей доверия заслуживает только Олег, он человек неглупый.

И вообще у него масса достоинств, и есть связи в правоохранительных органах и еще много где, но если даже я и сумею убедить его в моей абсолютной нормальности, что я ничего не придумываю и не сочиняю, то он впадет в панику, станет переживать за меня и за Горация, потом объявит, что не может оставить меня одну и вообще переедет в мою квартиру. А этого я боялась больше нападения бандитов. Такой уж у меня характер — ненавижу возвращаться к прошлому. Мы в свое время с Олегом долго обсуждали наш развод и пришли к единому, как мне казалось, мнению — расходимся тихо-мирно. Не сошлись, что называется, характерами. Но в последнее время у меня сложилось впечатление, что он хочет все вернуть назад… Знаю, есть такие женщины, они разводятся с одним мужем, потом выходят за другого, может, и за третьего, а потом вдруг решают вернуться к первому… Скажу сразу, я не из их числа.

Для меня это то же самое, как, допустим, найти в шкафу платье, которое перестала носить, оттого что оно, к примеру, полнит или не идет цвет, и вдруг явиться в нем на работу как ни в чем не бывало. Ведь платье не стало лучше, просто у меня понизились требования, а это окружающие всегда заметят.

Так что я решила довериться Эрику, потому что кроме всего прочего, я оценила тот факт, что первым он решил довериться мне.

— Итак, — я подвигалась, стараясь сесть поудобнее.

— Слушайте, что вы все ерзаете? — удивился Эрик.

— Она холодная, — поежилась я.

— А что мы вообще тут делаем?

— Как — что? Я собираюсь рассказать вам очень важные вещи и боюсь, что нас подслушают.

— Вряд ли нас могут подслушать. Видите ли в чем дело, для того, чтобы подслушать, нужно установить специальную аппаратуру, — начал он объяснять мне, как будто я не смотрю боевики, — а для этого нужно войти в квартиру.

— Не обязательно, — живо прервала его я, — микрофон в вентиляционное отверстие…

— Я продолжаю, — сказал Эрик, — так вот, у меня установлена такая сигнализация, которая реагирует даже на малейшее прикосновение ко всем дверям и стенам квартиры. То есть поставить-то, может, им и удастся, но я обязательно об этом узнаю.

И к тому же с чего вы решили, что за мной наблюдают? Потому что мои приступы начинаются в определенное время, после моего прихода?

— Ну, за тем, когда вы приходите, следить не надо, — усмехнулась я. — В восемь тридцать вы выходите из парадной утром, а в семнадцать тридцать входите в нее вечером, плюс-минус три минуты. И так каждый день.

— Неужели? — удивился Эрик. — А я и не замечал.

— Но за вами обязательно должны наблюдать, чтобы знать, один вы возвращаетесь с работы или нет. Стало быть, они наблюдают из окна. Или из припаркованной машины.

— Постойте, мы еще не выяснили, что на меня кто-то воздействует, вы меня не убедили, а уже рассказываете про сговор…

— Так я же и хочу рассказать, а вы все время перебиваете! — я уже начала сердиться, потому что машина и правда была холодная и жесткая, и еще мне по-прежнему хотелось есть. — Мы ведь так и не успели поужинать.

— Все же я настаиваю, что в моей квартире нет подслушивающих и подсматривающих устройств, — упорствовал Эрик, — хотя бы потому, что если бы злоумышленники знали, что я не один в квартире, то не стали бы воздействовать на меня при свидетеле.

Ведь в конце концов вы заметили платежку.

Он посмотрел на меня с чувством явного мужского превосходства — мол, вот я какой умный, а ты не смогла сообразить элементарные вещи.

— А если такой умный, — сварливо начала я, — то установил бы видеокамеру, она и сняла бы, как ты печатаешь платежки, а потом их сжигаешь. И вовсе незачем было меня звать!

Эрик выглядел таким смущенным, что мне стало его жаль.

— Действительно, — промямлил он, — как это я не догадался.

— Один — один! — весело крикнула я и соскочила с проклятой машины. — Идем ужинать!

И, раздирая зубами зверски пересохшего цыпленка, я поведала Эрику кое-что из записок Валентина Сергеевича о замечательном препарате и о принципе его действия, насколько я смогла это понять.

— Я, конечно, не химик, — задумчиво проговорил Эрик.

— Дело не в химии. В записках сказано, что когда препарат испытывали на добровольцах, то он срабатывал по-разному, в зависимости от индивидуальных особенностей человека. Люди, у которых и так были парапсихологические способности с помощью препарата могли сделать настолько больше, что это казалось чудом А люди обычные просто угадывали карты Зеннера с меньшим количеством ошибок.

Я постаралась сказать это с максимальной уверенностью, потому что если бы Эрик усомнился и спросил меня, что это такое — карты Зеннера, то я бы имела бледный вид, ибо о Зеннере не имела ни малейшего представления. И что еще за карты — игральные, что ли?

— Пока оставим препарат в покое. Эти записки натолкнули меня на мысль, что над тобой кто-то осуществляет эксперимент, воздействует на твою психику.

Эрик изменился в лице. Еще бы, кому приятно узнать, что у тебе в голове хозяйничает кто-то посторонний, да еще и явно с преступными намерениями.

— Чужая воля, — пробормотал он.

— Слушай, не раскисай, — раздраженно прервала его я, — у меня тоже положеньице — не дай Бог, но я не опускаю руки.

Совместное сидение на стиральной машине очень сближает, потому что мы с Эриком после этого как-то незаметно перешли на «ты».

Далее я весьма подробно, с отступлениями и повторениями рассказала ему про Луизу, про Еремеева, про тетрадку и синий «форд», про итальянского актера Волонте и про то, как мы с Горацием нашли записки Валентина Сергеевича.

— Замечательный был старик! — восхитился Эрик. — Он мне всегда нравился. Но… постой, постой… Значит, сегодня утром вы с Горацием подверглись нападению бандита, потом Гораций его угробил…

— И мы пошли домой. А потом еще раз туда ходили с Олегом, — краем глаза я заметила как Эрик нахмурился при упоминании Олега, — там никого не было.

— Они унесли труп или живого, но раненого, — неуверенно сказал Эрик.

— Правильно соображаешь.

— Трудно поверить. — Он смотрел на меня скептически.

— А чужая воля? — прищурилась я.

— Что такое?

— Договорились же: я верю в твою сумасшедшую историю, а ты — в мою. Я считаю, что ты — не врун и не псих, а ты — что я не истеричка и не выдумываю истории от одиночества, чтобы привлечь внимание интересного мужчины.

— Да-да, извини. — Он передвинул свой стул поближе ко мне. — Но если все так, как ты говоришь, то что ты теперь собираешься делать? Если записки важны для тех людей, то они не оставят тебя в покое.

— Естественно, — вздохнула я. — Но все произошло так быстро, я не успела ничего решить. Не будут же они брать приступом мою квартиру среди бела дня. И потом.., может быть, они не поняли, что это я отобрала у Еремеева чемоданчик? Он сказал по телефону, что он нашел тайник и находится он там-то. А потом разговор прервался, и когда они приехали на указанное место, то увидели, что чемоданчика нет, а Еремеев сломал шею. Как думаешь, неужели они поверят, что слабая женщина могла справиться с таким крепким мужиком? И Гораций вел себя очень аккуратно — не рвал, не кусал его, а только сбросил вниз. Так что следов собачьих зубов на нем нету.

— Но тем не менее ночевать тебе в той квартире нельзя, — решительно сказал Эрик. — Ночью они запросто могут прийти проверить, как и что.

Однако ну и хватка. Но я тут же поняла, что Эрик ни о чем таком не думает, просто беспокоится за меня.

— И записки нужно перенести сюда, и сам препарат.

— А Гораций?

— Ничего с Горацием не случится.

— Гораций не любит быть один! — воскликнула я. — Он будет тосковать. К тому же они могут забраться в квартиру ночью и причинить ему вред.

— Ага, стало быть, тебе нужно ночевать там, чтобы в случае чего защитить ротвейлера от бандитов, — усмехнулся Эрик.

— Я животное не брошу!

— Ладно, приведем его сюда, места много. Я сам схожу.

С величайшими предосторожностями мы спустились вниз по лестнице, открыли дверь моей квартиры. Гораций лежал в коридоре и тосковал. Он гак обрадовался моему приходу, что даже облизал меня, чего раньше никогда не делал. Я чуть не прослезилась. В квартире Эрика Гораций сразу же по-хозяйски устремился на кухню и умильно уставился на холодильник.

— Гораций, ты на двухразовом питании! — строго сказала я.

Он негодующе отвернулся.

Эрик с интересом рассматривал содержимое чемоданчика.

— Думаешь, это и есть препарат Валентина Сергеевича? — спросил он.

— А что же еще? Давай читать записки, узнаем, как он попал в подвал дома, который построил Джек.

Мы чинно уселись рядышком за письменный стол, поделили стопку листков — я начала с того места, где остановилась. А Эрик — с начала.

"Горе и одиночество — плохой советчик, — читала я. — Когда прошло время после похорон, я окунулся в работу с головой.

Так мне становилось немного легче. С должности директора института я к тому времени уже давно ушел, еще до смерти жены. Официально считалось, что я заведующий лабораторией, но занимались мы только препаратом В-17. Именно в то время я получил интереснейшее предложение: один из моих старинных знакомых, человек несомненно порядочный, неплохой ученый и блестящий организатор, создал собственную фармацевтическую фирму и пригласил меня возглавить ее научный отдел. Он предложил мне очень высокую оплату, но это не сыграло бы значительной роли в другие времена, однако я думал, что это даст мне возможность уйти из-под контроля тайного ведомства, в особенности — генерала Г. Удержать в институте они меня не могли — возраст давно пенсионный, уйти я мог в любое время.

Я держал в тайне свои переговоры о переходе в частную фирму, но либо кто-то сообщил Г, об этом, либо он сам чувствовал, что работа наша может уплыть из его рук, потому что, как я уже говорил, власти этой некогда могущественной организации приходил конец, иву нас в институте, да и в других местах на ее представителей уже смотрели косо. Тогда они решили действовать нагло. Произошел такой случай — из моего лабораторного сейфа неожиданно исчезло большое количество препарата В-17.

Все указывало на то, что это дело рук если не самого Г., то его подчиненных, особенно мне не нравилась в этом деле роль той женщины, А. Р. Однако их привилегированное положение не позволяло высказать наши подозрения вслух. История возмутила меня до глубины души: если побочные действия препарата в условиях лаборатории хоть как-то находились под научным и медицинским контролем, то теперь джинн выпущен из бутылки и последствия этого поступка могут быть ужасны. Кроме чисто медицинских аспектов использования препарата меня беспокоили аспекты моральные. И даже, возможно, криминальные. Дело в том, что в последних сериях экспериментов, которые курировала А. Р., она, давая одному из подопытных добровольцев значительно увеличенную дозу В-17, добилась того, что в момент действия препарата этот доброволец мог не только передавать свои мысли второму участнику эксперимента, но внушать их ему и заставлять выполнять свои мысленные приказы. У меня сложилось впечатление, что А. Р. особенно настаивала на продолжении этой серии экспериментов, поскольку они сулили ей возможности обогащения и власти.

У меня был крупный разговор с Г. Я сказал, что прекрасно знаю о том, что он сам и его ближайшие сотрудники ведут свою собственную игру, им нет никакого дела до интересов государства, которыми они прикрываются. Что, создавая вокруг моей работы занавес секретности, который только мешает, они в то же время не могут или не хотят предотвратить хищения препарата и не думают о вредном воздействии В-17 на организм участников эксперимента. В завершение разговора я заявил, что ухожу из института и прекращаю работу над препаратом. Г, пытался угрожать мне, но я предварительно заручился поддержкой своего знакомого — того бизнесмена, в чью фирму я переходил, и он прислал мне человека, отвечающего в его фирме за вопросы безопасности. Тот переговорил с Г, на понятном ему языке — языке угроз и шантажа. Мне, разумеется, было неприятно то, что вокруг моей работы царит столь далекая от научной этики атмосфера, но я в тот момент считал наиболее важным вырваться из-под давящей опеки Г, и его ведомства, прекратить эксперименты с непредсказуемыми последствиями, и никак не ожидал, что попаду из огня да в полымя.

Перед уходом я уничтожил свои записи и остатки препарата. После хищения В-17 из сейфа его и так осталось немного, и я воспользовался этим и убедил всех, что украли все запасы. Все необходимое для продолжения работы я постепенно перенес домой задолго до кражи. Несколько нужных сотрудников уходили вместе со мной, а никто из остальных не обладал достаточно полным объемом информации, чтобы самостоятельно продолжать разработку препарата или хотя бы восстановить запасы".

* * *

В глазах у меня стало двоиться, потому что была глубокая ночь, и Гораций сладко спал на ковре в гостиной. Я откинулась в кресле и посмотрела на Эрика. Он читал рукопись серьезно и сосредоточенно, морщил лоб и даже шевелил губами. Худое, достаточно некрасивое лицо, да еще и белобрысый к тому же. Тени под глазами, две глубокие морщины вокруг рта. Внезапно мне захотелось сделать ему что-нибудь хорошее… ну, например, принести горячего крепкого чаю с лимоном или помассировать шею и плечи… Что за черт! Я встряхнула головой, как Гораций после купания. Это что еще такое! Никогда в жизни мне не хотелось делать ничего подобного ни для одного мужчины. Как я уже говорила, мужья мои все были совершенно самостоятельными и сами могли все для себя сделать. А если не нравится, считала я, если я их не устраиваю, то — пожалуйста, разойдемся красиво. Что мы и делали. Вот именно. Ведь не только я оставляла их без сожаления, но, что перед собой-то притворяться, и они меня тоже.

Вот только Олег что-то дал сбой. Но в последнюю нашу встречу он что-то бормотал насчет того, что я очень изменилась…

— Устала? — это Эрик отреагировал на мой взгляд.

И проницательная, однако, личность, что-то такое успел заметить в моих глазах, потому что улыбнулся мне ласково. От этого исчезли озабоченные морщинки вокруг рта, и он стал, конечно, не красавцем, но достаточно симпатичным. А может, мне так кажется?

Я встрепенулась и потащилась на кухню, чтобы не оставаться с ним в комнате. Очень мне не понравился этакий обмен взглядами.

Мы пили чай, лимон я, естественно, не нашла.

— Как тебе все это? — осторожно спросил Эрик.

— Ты имеешь в виду записки? Откровенно говоря, голова идет кругом, — призналась я. — И очень жалко старика. Совсем был один!

— Он все равно не стал бы тебе ничего рассказывать, боялся тебя впутывать.

— Откуда ты знаешь? — вскинулась я. — Он что, рассказывал тебе обо мне?

— Говорил, что ты очень хорошая, — улыбнулся Эрик.

— Правда? — Я даже вскочила со стула. — Никто никогда не называл меня хорошей. Валентин Сергеевич меня идеализировал, — грустно призналась я.

Я залпом выпила полчашки горячего чаю, обожгла язык и немного пришла в себя. Что это я тут сижу и откровенничаю с абсолютно незнакомым человеком?

— Значит так, вернемся к нашим проблемам, — строго сказала я. — Ты прочитал часть записок и убедился, что внушение мыслей на расстоянии вполне, как сейчас выражаются, конкретная вещь?

— Допустим, — осторожно ответил Эрик.

— Я не утверждаю, что тебя чем-то опоили или накормили…

— Этого не может быть.

— Подожди! — отмахнулась я. — Я предполагаю, что тебе просто пытаются внушить какие-то действия. В данном случае, — сегодня это было — напечатать и сжечь платежку.

Это — репетиция. А потом, когда придут деньги, они внушат тебе, чтобы ты эту платежку напечатал и сам отправил куда там следует, чтобы они получили деньги.

— Сам понял, — надулся Эрик, — ты думаешь, у меня совсем с головой плохо?

— Теперь еще вопрос — что это за люди и где они находятся? — я решила не обращать внимание на амбиции Эрика и говорила спокойно. — Если верить запискам Валентина Сергеевича, то внушение лучше производить с близкого расстояния. И эти всякие гипнотизеры тоже вызывают человека к себе в кабинет.

— Ты считаешь, у нас в доме живет гипнотизер? — с усмешкой сказал Эрик. — Или знаешь, был такой советский писатель-фантаст — Александр Беляев, я в детстве зачитывался, так вот, у него там один сконструировал такой аппаратик и внушал всем подряд все, что хотел.

— И больших успехов, кстати, с помощью этого добился! — ехидно подхватила я. — Беляева я тоже читала, «Властелин мира» называется. Так вот этот тип там и денег хапнул кучу, и даже сумел одной девице внушить, что она жить без него не может. Кстати, у тебя там как, в голове, только насчет денег или про девиц тоже что-то имеется?

Я тут же пожалела о сказанном. Эрик покраснел так сильно, что белесые брови выделились на лице. Покраснел он не от смущения, а от злости. Он посмотрел на меня как-то странно, потом отвернулся и встал, чуть не опрокинув стул. Мы помолчали минут десять, после чего я, совершенно неожиданно для себя, подошла и положила руки ему на плечи.

— Прости меня, я не со зла, это уж такой характер. Все мои мужья знают, что характер у меня скверный.

— Мужья? — повернулся ко мне Эрик. — У тебя их много?

— Трое, — честно ответила я. — Не подумай плохого, не трое одновременно, а по очереди.

— А этот, что я видел, он — который? — с интересом спросил Эрик.

— Последний.., и тоже бывший, — с совершенно ненужной откровенностью ответила я. — Так что давай не будем ссориться, я мужчин не обижаю, расстаюсь с ними мирно.

Так о чем мы говорили?

— О девицах, — нахмурился он. — Ладно, откровенность за откровенность. У меня тоже была жена. Два года назад она умерла…

— От рака, — неслышно произнесла я.

В моей голове все встало на свои места — и его одиночество, и высушенность горем, которую я приняла за надменность при первой нашей встрече, и странная интонация Эрика, когда он рассказывал мне, кто такой Ульрих Майер.

— Мне очень жаль, — сказала я просто чтобы как-то отреагировать, — так все же, могу я продолжать?

— Давай, — согласился он и уселся на подоконник.

— Не будем уточнять, каким образом на тебя воздействуют, — осторожно начала я, — возможно, просто сильный экстрасенс, но в этом случае он должен быть где-то рядом, тут в доме. Далее, как мы уже выяснили, в квартире нас никто не подслушивает, иначе они давно поняли бы, что ты не один. По этой же причине никто не следит за дверью квартиры, потому что тогда они тоже заметили бы, что мы с Горацием тут. Но должны же они знать, когда ты появляешься. Стало быть, можно наблюдать за тобой из окна. У тебя на площадке три квартиры. Две из них — твоя и еще одна — выходят окнами на улицу, откуда видно парадную.

— А в третьей никто не живет, — подхватил Эрик, — оттуда как раз жильцы выехали недавно.

— Отлично! Потому что я заметила, что как раз из той-то квартиры, где никого нет, можно было бы видеть через глазок дверь твоей квартиры. А из этой, третьей — нельзя. Такая уж планировка в нашем доме — лестница находится в стороне от площадки и лифта. На лестницу даже ведет отдельная дверь, и она как раз рядом с твоей квартирой. Так что, когда я поднимаюсь к тебе по лестнице, из той квартиры не видно, как я вхожу. Двери у тебя бесшумные, не скрипят, так что если проскочить тихонько, что мы с Горацием и сделали, то можно надеяться, что нас никто не видел. И кто живет в этой подозрительной квартире?

— Женщина.., такая, все время лицо закрывает… — неуверенно ответил Эрик. — Я ее не знаю.

— Господи! — Я прямо подпрыгнула на месте. — Совершенно из головы вылетело!

Когда у тебя все началось, ну это.., явления всякие…

— С неделю, наверное, назад.

— Все сходится! — радостно завопила я. — Я ее, паразитку, вычислила! — Эрик посмотрел на меня с испугом.

— Что смотришь, слушай лучше! — прикрикнула я.

И дальше довольно невразумительно, но все же точно, я рассказала про странную даму, про разные пальто, про то, как даму подменили в Сосновке, а мы с Горацием совершенно случайно это заметили.

— И вот, понимаешь, я все никак не могла понять, для чего же это было нужно — подменять женщину, а вот теперь все встало на свои места!

Очнувшись, я поглядела на Эрика и поняла, что это у меня все встало на свои места, а у него, наоборот, все перевернулось, кроме твердой уверенности, что у меня не все дома.

Я еще раз достаточно терпеливо рассказала ему про бутик на Вознесенском, про пальто с седоватым ворсом, про воротник и карманы. Все было без толку: мужчина есть мужчина, есть вещи, ему недоступные.

Я пришла в раздражение и только было хотела пройтись насчет тупых мужских немецких мозгов, как что-то меня остановило. Вернее не что-то, а весьма определенная вещь.

Я представила, что Эрик обидится, и мне стало стыдно. От этого чувства я пришла в такое удивление, что замолчала на полуслове. Дело в том, что раньше в споре меня никогда бы не остановила подобная ерунда. Подумаешь, мой оппонент обидится! Да на то и спор, чтобы доказывать, что я права! А иначе зачем спорить…

На работе и с малознакомыми людьми я все же малость сдерживалась, а в свое время с Артемом, например, каждый спор переходил у нас в рукопашную. Евгений, чтобы не покалечить меня своим карате, срочно начинал медитировать, а Олег серьезно утверждал, что в споре я всегда придерживаюсь только одной тактики. Это очень просто: пункт первый — я всегда права, а пункт второй — если я не права, то нужно смотреть пункт первый.

И вот теперь, я, кажется, впервые в жизни поставила себя на место другого человека, и поняла, что он обидится, если я скажу гадость.

Как странно, всегда думала, что характер у человека не меняется. Если уж родился ребенок заразой, таким и останется на всю жизнь.

Поскольку я молчала, мой белобрысый оппонент тоже призадумался. Он хмурил брови, но видно было, что никак не укладывается у него в голове подмененная дама.

То есть в принципе он мне верил, но вот именно в этом вопросе что-то сомневался…

— Пойдем-ка спать, — мягко сказала я, — мы оба переутомились.

— Какое спать! — крикнул Эрик. — Мы же ничего не выяснили!

— Завтра, все завтра, — пробормотала я, — никуда до завтра не денется и дама-злодейка, и мы с тобой.

Гораций недовольно всхрапнул в гостиной.

* * *

Проснулась я рано утром, что было совершенно нехарактерно для меня раньше. Раньше, чтобы поднять меня, всем мужьям приходилось очень и очень потрудиться. Теперь же на часах было полседьмого, а у меня сна ни в одном глазу. Меня мучили заботы, кроме того, хотелось поразмышлять в спокойной обстановке.

Итак, до чего мы с Эриком вчера договорились? Его преследует компания злоумышленников, и, вероятнее всего, тут причастна странная дама, которую я видела в Сосновке.

Во-первых, ее подмена совпала с тем, что Эрик начал ощущать на себе влияние чужой воли. А во-вторых, она живет с Эриком на одной площадке, то есть на достаточно близком расстоянии, чтобы осуществлять свои преступные замыслы.

Но компания, что преследует меня, то есть люди, которым нужны записки Валентина Сергеевича, точнее, не записки, а препарат, — это совершенно другое, надо полагать, что друг с другом они никак не связаны.

Просто совпадение, что Валентин Сергеевич и Эрик оказались живущими в одном доме Пока не будем уточнять, кто такие мои злоумышленники, потому что я не дочитала записок Валентина Сергеевича. Бандиты ли они или представители, так сказать, тайного ведомства, это надо будет выяснить потом.

Значит, они устраивают аварию Валентину Сергеевичу, об этом мне сообщила, сама того не ведая, следователь Громова, когда рассказала, что водитель столкнувшейся с ним машины был похож на итальянского актера. Далее, оставим пока вопрос, почему они не тронули Валентина Сергеевича в последующие четыре месяца. Или они были твердо уверены, что он полностью потерял память и все равно ничего не вспомнит, или же думали, что их обошла конкурирующая фирма, и препарат уплыл. Об этом я подумаю после. Так или иначе, они, мои злоумышленники, решили после смерти Валентина Сергеевича добыть препарат. Для этой цели они подослали ко мне Луизу, потому что пока старик был жив, они этого сделать не могли. Не знаю, что они рассказали Луизе, очевидно, без подробностей, хочу надеяться, что она не стала бы сотрудничать с теми, кто чуть не убил Валентина Сергеевича, хотя чужая душа потемки… Луиза сделала все, что могла, но бумаг никаких, естественно, не нашла. И тогда они ее.., нет, этого не может быть. Допустим, Луиза стала им больше не нужна, а кое-что она, безусловно, знала. Тогда они нашли бы способ устранить ее как-нибудь более безболезненно, что ли, если можно так выразиться. Я, конечно, не специалист в таких вещах, но главное, что я поняла, когда Громова так ясно и четко рассказывала мне про убийство Луизы, — это то, что убийство это было совершено с большой поспешностью.

Анна Николаевна Громова, при всем своем опыте и моем к ней уважении, никак не могла объяснить ту странность, которую она чувствовала в убийстве Луизы. Она не знала всего, ведь я же ей ничего не рассказала. А я теперь вспомнила, какой озабоченной и рассеянной выглядела Луиза в тот, последний вечер, как она встряхивала головой, как будто пыталась вспомнить что-то важное…

И она даже спросила меня о чем-то, как же это, ах да… «Лариса, а вы никогда не…». Никогда не… — что? Не видела, не встречала, не задумывалась, не пыталась… Я тогда дала волю своему раздражению и вот теперь пожинаю плоды. Если бы тогда я продержалась еще немножко, то возможно узнала бы кое-что важное, и сейчас мне бы это очень пригодилось. Но наверняка я ничего не знаю, так что мне остаются только предположения.

И я могу предположить, что Луиза в тот последний вечер видела что-то, что ее расстроило или удивило. Поэтому она забеспокоилась и сразу же, по выходе из моего дома, побежала звонить по телефону-автомату. От меня она позвонить не могла, потому что то, что она собиралась сказать человеку, которому звонила, было связано с их преступным замыслом. Иначе бы она попросилась позвонить от меня. Это доказывает, что убили ее не сообщники, потому что она только еще пыталась сообщить своему нанимателю о том, что ее обеспокоило. Так быстро они отреагировать не могли. Значит, либо ее убили конкуренты, либо те, кто работают по делу Эрика. То есть, как я и думала раньше, когда считала, что Луизу убили по ошибке, потому что приняли ее за меня. Но опять-таки я сама себе убедительно доказала, что не могли они принять старуху Луизу за меня, хоть и в оранжевой приметной курточке. И меня как свидетеля убивать им было совершенно незачем. Стало быть, они убили Луизу по другой причине, а какой — я обязательно докопаюсь. Но потом, потому что в ванной уже шумит вода и на кухне хрюкает кофеварка. Вот незадача, ведь хотела же встать пораньше и приготовить завтрак. Человеку же на работу!

А вместо этого провалялась целый час в постели, усиленно работая головой.

Я быстренько оделась и собралась было вывести Горация на обычную прогулку, чтобы не болтаться под ногами у спешащего на работу человека, как вдруг открылась дверь ванной и оттуда выплыл Эрик, свежевыбритый и аккуратно причесанный.

— Вы куда это направились? — удивился он.

— Как — куда? — нелюбезно буркнула я. — Гулять, разумеется. Пользоваться туалетом Гораций еще не научился.

Мне было неудобно, что Эрик видит меня такой замарашкой — с всклокоченными волосами, ненакрашенной. Но вчера я забыла косметику в своей квартире. И еще много нужных вещей оставила там. О чем я только думала?

— Нельзя показывать, что ты дома! — спорил Эрик. — Мы же вчера обо всем договорились, — добавил он укоризненно;

Интересно, о чем это мы договорились?

Что-то я не помню, чтобы мы о чем-нибудь договаривались.

— Гораций не договаривался, чтобы сутками сидеть взаперти, — упрямо настаивала я.

— Я сам выведу Горация!

Я выразительно взглянула на часы.

— Ты же опоздаешь на работу!

— Ну и пусть! — Эрик и глазом не моргнул, а я от изумления разинула рот и выпустила Горация из рук.

Ради меня Эрик готов опоздать на работу!

Это при его-то немецкой пунктуальности…

А он уже пристегивал поводок. И что меня больше всего возмутило, так это то, что бесхвостый предатель (я имею в виду Горация) беспрекословно дал Эрику надеть на себя намордник и послушно потрусил к выходу.

Дверь за ними закрылась. Мне бы наконец привести себя в порядок, но сердце было не на месте, томило какое-то нехорошее предчувствие. Осторожно, прикрываясь за занавеской, я выглянула в окно и увидела прямо рядом с домом, за кустами тот самый синий «форд», черт бы его взял! Сейчас Эрик с Горацием выйдут из подъезда… А ведь они его не сразу увидят, кусты закрывают машину.

Я кинулась на улицу, благодаря Бога, что на мне не халат, а брюки и маечка. Зачем я бегу, я осознать не успела, но все же у меня хватило ума выскочить сразу на лестницу, а не ждать лифта.. На лестничных ступенях я немного отрезвела и поняла, что выбежала босиком. Тихонько, на цыпочках, потому что плитка на полу противно холодила ноги, я приоткрыла дверь парадной и заглянула в просвет между кустами, где должен был находиться синий «форд».

И я его увидела. Окно машины — такое темное бандитское стекло, оно, я знаю, называется тонированное, было опущено, и из салона выглядывал один черный глаз. Это был глаз того самого типа, который так похож на итальянского актера Волонте. Почему я увидела только один глаз? Потому что другой был прищурен. И рядом с черным блестящим глазом Дж. М, я заметила черный блестящий ствол. Честно говоря, я никогда раньше не видела снайперской винтовки, но сейчас внутренний голос крикнул мне в ухо, что это она и есть. Дж. М, тщательно целился из своей винтовки, и явно не в меня.

Меня он не видел, потому что я тихонько открыла дверь парадной, без стука и скрипа.

Холодея от страха, я проследила за направлением блестящего черного ствола и увидела Эрика, который ничего не подозревая, вышагивал по дорожке рядом с подхалимски заглядывающим ему в лицо Горацием. Что надо кричать в таком случае, я представления не имела, да и не смогла бы издать сейчас ни звука — нервный спазм сжал горло.

Ни к селу ни к городу я представила, что чувствовала библейская жена Лота, когда превращалась в соляной столп: я окаменела, не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни крикнуть, ни даже вдохнуть глубоко… Сейчас этот чертов Волонте убьет Эрика из-за того, что я не могу крикнуть. Я сделала титаническое усилие, очнулась, рванула дверь и.., раздался выстрел.

Раздался выстрел, он был негромкий, но я-то стояла почти рядом с «фордом». В ужасе я закрыла глаза. Вокруг меня была тишина. Никто не отреагировал на выстрел, вокруг дома в восемь утра народу никого не было, потому что половина квартир в доме пустовала — дожидались ремонта, а из второй половины обеспеченные хозяева на работу, конечно, ездили, но не в восемь утра.

Я постояла немного, потом открыла глаза и увидела, что Эрик идет как ни в чем не бывало по дорожке, а Гораций семенит рядом, тоже вполне довольный жизнью. Неужели Дж. М, промахнулся? Я перевела взгляд на него. В просвете между ветвей по-прежнему было видно окно «форда», но в стекло не выглядывал ни целящийся глаз бандита, ни ствол его винтовки. Вместо этого в окно вывалилась его безжизненно свешивавшаяся курчавая голова, а по синему «металлику»

«форда» ниже окна стекала темно-красная жидкость…

Вот теперь у меня прорезался голос.

И только-только я собралась заорать на весь район, как «форд» двинулся с места, газанул и был таков. В полном изумлении я разинула рот, не понимая, как это покойник смог управлять машиной, пока до меня не дошло, что мертвый «Волонте» сидел не со стороны водителя, а значит, в машине был кто-то еще, он и поспешил убраться подальше.

Эрик оглянулся на шум отъезжающей машины, заметил меня в парадной и так обеспокоился моим внешним видом, что побежал ко мне со всех ног, выпустив Горация.

— Что такое? Что случилось? — повторял Эрик. — Что они тебе сделали?

— Там… — Я указывала на то место, где стоял «форд», на большее я была сейчас не способна.

— Что — там? — В глазах Эрика появилось странное выражение — не то жалость, не то снисходительность.

— Там сидел мужчина.., он в тебя стрелял.

— Что — в кустах? — В голосе Эрика не было издевательской нотки, в нем чувствовалось бесконечное терпение, а это еще хуже.

— Не в кустах, а в синем «форде», — я понемногу начала закипать. — Тот тип целился в тебя из снайперской винтовки, а у меня от страха голос пропал. Потом вдруг — бац! — выстрел, и падаешь не ты, а он, то есть он в машине лежит и кровища хлещет!

Неужели ты выстрела не слышал?

Эрик посмотрел на меня с некоторым сомнением, но все же полез в кусты. Я двинулась за ним прямо босиком, как Порфирий Иванов, а Гораций суетился рядом. Продравшись сквозь кусты, мы выскочили на дорожку, где раньше стоял «форд». На плотно утрамбованной почве отчетливо были видны следы машины.

— Да, — Эрик нагнулся над отпечатками шин. — А это что такое?

Я тоже увидела маленькую темно-красную лужицу. Она быстро впитывалась в землю, но пока еще была видна.

— Гораций, назад! — потому что этому негодяю, конечно, надо было нюхать все вокруг, и кровавую лужу тоже.

— Ты уверена, что он целился в меня? — спрашивал Эрик.

Я хотела ответить, но не смогла, потому что меня начала бить крупная дрожь. Скорее всего, это было от холода. Эрик наконец заметил, что я в маечке и босиком, охнул и подхватил меня на руки. Ужасно приятно было оказаться в сильных мужских руках, но я решила сохранить последние остатки гордости.

— Гораций сбежит. — Я сделала слабую попытку освободиться.

— Куда он денется. Домой! — сказал Эрик, не поворачивая головы.

И, естественно, ротвейлер послушно зашагал к дому, а от меня бы он обязательно удрал, долго мотал бы нервы, заставил бы себя искать…

Эрик не опустил меня даже в парадной, так и прижимал к груди, как ценную вещь.

Однако это уж слишком.

— Что, так до шестого этажа и понесешь на руках? Эрик, я все же не пушинка!

Он сдался где-то между третьим и четвертым, что, безусловно, делает ему честь.

Эрик осторожно поставил меня на пол и ткнулся носом в ложбинку между шеей и ключицей.

— Как надоело все… — тихонько прошептал он, — и что они все к нам привязались…

Я стояла, боясь пошевелиться, отметив про себя местоимение «нам» и особенно тон, которым все было сказано. В груди шевелилось какое-то странное незнакомое чувство.

Очевидно, со стороны мы представляли весьма забавное зрелище — два взрослых и не очень молодых человека стоят, обнявшись, на лестничной площадке, причем дама босиком и вообще одета весьма легко. Холод в замерзающих ступнях меня несколько отрезвил.

— Эрик, — прошептала я, — дорогой, пожалуй, лучше мне сейчас пойти к себе, нас и так уже видели вместе.

Эрик выпустил меня из объятий с большой неохотой. Ключи от квартиры, к счастью, оказались у меня в кармане джинсов, но Эрик сказал, что пойдет с нами и проверит квартиру. Дома все было тихо, но от всех волнений, а может, просто от холода, меня забила крупная дрожь. Эрик развил бурную деятельность, стал проявлять обо мне заботу.

Он нашел в баре в бывшем кабинете Валентина Сергеевича какую-то реликтовую бутылку водки, на которую даже Артем не позарился. Все остальные напитки он вылакал постепенно. Эрик налил приличную порцию в стакан и влил в меня. Вначале я пыталась сопротивляться, но он применил силу, и я от удивления все проглотила, правда, слегка подавилась, так что Эрик еще и по спине меня отлупил. Зато, когда я отдышалась, я поняла, зачем люди пьют такую гадость, как водка.

Во-первых, я перестала дрожать. Во-вторых, я моментально согрелась. В-третьих, я абсолютно успокоилась. Ну подумаешь, были какие-то бандиты, но, как говорится, самоустранились. Взаимоуничтожились. Мне-то какое до этого дело! Меня интересуют только мои собственные проблемы… Я тут же стала все это подробно объяснять Эрику, мне вообще вдруг захотелось страшно много всего ему рассказать, просто какой-то словесный зуд. Язык развязался, я стала невесть с чего рассказывать ему про всех моих мужей, про то, какие они, в сущности, славные люди — каждый по-своему меня любит и каждый обладает своими собственными достоинствами.

Я чувствовала, что меня заносит, но остановиться не могла никакими силами. Причем некоторой разумной частью своего сознания я понимала, что веду себя ужасно, но другая, стервозная часть, ухмылялась и подзуживала: так ему и надо, сам виноват, зачем напоил меня! Теперь пускай терпит мою пьяную болтовню!

Через полчаса такой болтовни все прошло, как отрезало, и я наконец скрылась в ванной. Эрик топтался за дверью, потому что его мучили вопросы.

— Кто убил этого «итальянца»? — прокричал он, перекрывая шум льющейся воды. — Кто и зачем?

— Зачем — понятно, чтобы помешать ему убить тебя.

— Это, конечно, очень благородно с его стороны, но, честное слово, я не понимаю причин такого благородства.

— А я понимаю! — Я высунулась из ванной, завернувшись в полотенце, потому что меня осенило. — Послушай, кто сейчас больше всего заинтересован в твоей безопасности?

— Больше всего — я сам, — честно ответил Эрик.

— Себя и меня заодно пока можешь вычеркнуть. Мы с тобой оружием не пользуемся и вряд ли попали бы в этого курчавого бандита. Думай о другом! Как насчет тех людей, которые ежедневно весьма успешно тебя зомбируют? Внушают тебе странные мысли об изменении финансовых потоков?

— А ты, наверное, права…

— Я всегда права! — хвастливо начала я, но тут заметила насмешливую искорку в глазах Эрика. — Вот, значит, как. Стало быть, он видит меня насквозь. Мне стало стыдно, что я веду себя, как маленькая.

— Оденься, — неожиданно мягко сказал Эрик, — а то простудишься.

Действительно, необходимо было одеться, а то он подумает, что я нарочно его провоцирую. Я надела пушистый махровый халат зеленоватого цвета, который, как я знала, очень подходил по цвету к глазам.

— Спасибо. Так вот, тебя спасли те люди, из квартиры на твоей площадке. Ведь ты им нужен живой и здоровый до тех пор, пока не переведешь деньги на их счет! Они теперь с тебя будут пылинки сдувать.

— До тех пор, пока…

— Вот именно… — я помрачнела. — А как только переведешь — сразу станешь нежелательным и опасным свидетелем, и вот тогда у тебя могут быть большие неприятности…

Скорее всего, они сразу же организуют какую-нибудь автомобильную катастрофу… чтобы все выглядело естественно.

— Или самоубийство… Мол, поддался слабости, похитил деньги фонда, а потом совесть замучила и отравился.., или там, выбросился из окна.

— Но деньги, что характерно, не вернул! — остановила я мрачную фантазию Эрика. — Хватит расстраиваться, нужно действовать. Теперь мы знаем их преступные замыслы…

— Или повесился… Одного я не пойму, — задумчиво бормотал Эрик, — зачем этим, твоим злоумышленникам, нужно было убивать меня? Что я им плохого сделал?

— Допустим, они видели нас вместе… — неуверенно предположила я.

— Ну и что? — Эрик пожал плечами, что мне очень не понравилось.

Хотя, если рассуждать здраво, то действительно — ну и что? Что теперь, злоумышленники будут убивать всех, кто находится со мной рядом? Тогда они должны были начать с мужей, особенно с Олега, он чаще всех приходит… Или они каким-то образом поняли, что Эрик дорог мне больше всех?

Интересно, как они это поняли, если я сама еще этого не понимаю.

— Значит, так, — начала я рассуждать вслух. — Вчера они узнали, что Еремеев нашел тайник. Обо мне он не сказал им ни слова. Далее, они приезжают в указанное место и находят там его труп. Можно предположить несчастный случай, но поскольку чемоданчика нет, то они уверены, что либо я с кем-то, либо конкурирующая фирма пристукнули Еремеева и забрали препарат и документы. А почему вообще я? Откуда они могут знать, что я что-то слышала про записки и препарат? Луиза у меня ничего не нашла и мне тоже ничего не сказала. Еремеев им про меня ничего не сказал. Так что я совершенно спокойно могу и дальше притворяться полной идиоткой. Далее, дома меня нет, они могли проверить это по телефону. И вот утром появляешься ты с Горацием, которого злоумышленники хорошо знают. Стало быть, я слиняла куда-то, возможно просто к хахалю или к подруге, совершенно по другому делу и оставила тебе собаку, по-соседски…

Страшная догадка шевельнулась у меня в мозгу.

— Господи! Он стрелял не, в тебя… Он целился в Горация!

— Ну-ну, — начал было Эрик, но я уже сидела на полу рядом с Горацием и обнимала его.

— Гораций, миленький, ты цел? Они тебе ничего не сделали?

— Он цел! — Эрик повысил голос, а Гораций посмотрел на меня с большим изумлением: что это на меня нашло.

— Разумеется, они хотели убить Горация, чтобы полностью меня деморализовать! — вскричала я. — И не спорь со мной, собака — это единственное, что у меня есть родного на свете. Они убили бы Горация, а потом шантажировали меня по телефону, что сделают со мной то же самое… Или просто хотели лишить меня единственного защитника…

— Но ты же сама говоришь, что они, эти бандиты, вовсе не могут быть уверены, что ты что-то знаешь о препарате!

Я попыталась поцеловать Горация в морду, но он ловко увернулся.

— Ну хорошо, хорошо, — терпеливо продолжал Эрик, — ты же видишь, что Гораций жив и здоров, незачем впадать в панику. Теперь-то, когда убили того типа, похожего на Волонте, они точно знают, что конкурирующая фирма не дремлет. Ряды их редеют.

— Послушай, мне вот что пришло в голову, — оживилась я. — Нужно столкнуть лбами твоих и моих злоумышленников. Пускай они друг с другом борются, авось и сломают друг другу шеи. А пока вот что. У тебя на той вчерашней платежке ведь есть все, эти самые.., ну…

— Реквизиты.

— Вот-вот. Так их можно вычислить по этим реквизитам. Как ты говорил — фонд «Арвен»?

— Вообще-то говоря, попытаться можно. Нам на руку то, что деньги придут на счет моего фонда уже проконвертированными в рубли, так что их банк должен быть здесь, в России. Если бы деньги ушли куда-нибудь в Швейцарию или, не дай Бог, на Каймановы острова, ничего нельзя было бы выяснить. А так в России.., кое-какие связи в банковском мире у меня есть, так что можно выйти на их след. Хотя, конечно, это нарушение тайны вклада, но думаю, раз они действуют нечестно, то и мы тоже можем поступить также, хотя мне это и глубоко претит…

— Ну-ну, для хорошего дела можешь один раз поступиться принципами.

— Все зависит от того, что они собираются потом делать с деньгами, — продолжал Эрик, никак не отреагировав на мою шпильку. — Если они эти деньги снова проконвертируют — на этот раз в валюту — то после этого они исчезнут бесследно. А вот если деньги нужны им наличными, а это весьма вероятно, хотя бы часть — для расчетов со всякими исполнителями, для оплаты разных счетов, то они должны появиться в банке…

Причем, зная психологию этой публики, их недоверие ко всем на свете и больше всего — друг к другу — можно рассчитывать на то, что в банке или рядом с ним появится значительная часть команды.

— И тогда мы сможем натравить на них тех, других! — в полном восторге воскликнула я. — А пока ты все-таки должен пойти на работу, а то твои подчиненные будут очень волноваться, потому что раньше, как я понимаю, ты на работу никогда не опаздывал.

— Мало ли чего я раньше никогда не делал! — вздохнул Эрик.

— Например… — прищурилась я.

— Мне не хочется уходить, — пожаловался он, — не хочется идти на работу.

— Подумаешь, невидаль! — отмахнулась я. — Мне, например, раньше никогда не хотелось идти на работу.

По глазам Эрика я поняла, что для него такое раньше считалось немыслимым. Что ж, все когда-нибудь бывает в первый раз.

— Я знаю способ подсластить пилюлю, — улыбнулась я и поцеловала его тихонько в уголок губ. — Ты думай, что рабочий день пройдет быстро, а вечером мы с Горацием будем тебя ждать.

Горация я упомянула, чтобы соблюсти приличия. Эрик приободрился и собрался уходить, только я попросила, чтобы он, когда окончательно уже пойдет на работу, зашел бы ко мне и занес записки Валентина Сергеевича, я хотела бы их дочитать.

Его не было долго, так что я уже начала волноваться. Наконец раздался неуверенный звонок. Эрик стоял на пороге, но Боже мой, как он отличался от того Эрика, что покинул полчаса назад мою квартиру. Тот был крепкий, достаточно молодой мужчина, правда, худой и с заботами на лице, но все же, после трогательного общения со мной, вполне благополучный. Теперь же на пороге стоял неврастеник с абсолютно серым лицом и затравленным выражением в глазах.

— Что случилось?

— Ничего. — Он пошатнулся, я едва успела подставить ему стул. — Сейчас, когда я был там, у себя, вдруг опять началось. Я очнулся и ничего не помню. Минут пятнадцать так просидел. Это ужасно…

Действительно, все было ужасно. Я прижала его бедную больную голову к груди.

Эрик совсем пал духом.

— Что все это значит? За что мне такое? — бормотал он.

— Такого ведь раньше не было, — осторожно начала я, — раньше тебя мучили только вечером после работы… Что изменилось сегодня? Когда, ты сказал, придут деньги?

— Скорее всего, завтра.

— Знаешь, Эрик, по-моему, тебе нужно скорее уходить из дома, тебе станет легче.

— У меня такое чувство, что это не я, а чужой человек заставляет меня делать то, что нужно ему.

— Но ведь тебе сейчас действительно нужно идти на работу, значит, в данном случае ваши интересы совпадают? — пошутила я.

Он взглянул на меня с укором и вышел.

После его ухода я дала волю своему гневу.

Да что же это такое? Как они смеют? Кто такие «они», я не уточняла, но зла была ужасно. Мне было жалко Эрика, в душе все просто клокотало от бессильной ярости. Так издеваться на человеком! Да не просто над каким-то посторонним, а над Эриком!

Дело в том, что пока Эрик ходил за записками, я успела квалифицировать свое чувство, когда мы стояли на лестнице, обнявшись.

Чувство это было нежностью. Мне хотелось опекать Эрика, заботиться о нем, выполнять его мелкие капризы… Разумеется, как только он перестал меня обнимать, все прошло.

Вы не поверите, но раньше я такого никогда не испытывала. Вот, честное слово, три раза была замужем, и выходила каждый раз по любви, то есть это я тогда так считала, но нежности не испытывала ни к одному мужчине. Очевидно, так на меня повлияла смерть мамы и Валентина Сергеевича; Гораций — единственное существо, которое, я знала, без меня пропадет, вся атмосфера в квартире.

Одним словом, я стала другим человеком, и тут очень кстати подвернулся Эрик. Как славно мы могли бы проводить время! Спокойно, не надоедая друг другу… Так нет же, нужно же было вмешаться этим чертовым гипнотизерам и все испортить!

Хватит прятать голову под крыло! Нужно действовать. Пока придут деньги, Эрик рехнется. А ведь у нас нет никаких доказательств, что им управляет чья-то чужая воля.

Значит, принимаю как гипотезу, что злодейка — та самая дама в шикарном пальто, то есть маскируется под нее. Что я могу про нее узнать? Живет на одной площадке с Эриком… Полно, живет ли? Если она — не та, за которую себя выдает, то для чего ей жить в той квартире? Ей нужно только бывать там в то время, когда она воздействует на Эрика, то есть вечером, примерно с пяти и до полвосьмого. А в остальное время находиться в той квартире ей просто даже опасно — мало ли кто зайдет или позвонит… Правда, судя по всему, та бедная женщина, которую заменили, была здорово со странностями. Или просто очень одинокая, раз никто не хватился ее столько времени. Но о ней я думать пока не буду. А буду думать о той, другой, которая угрожает Эрику. Сколько раз я ее видела?

Два раза, причем оба раза она входила в подъезд. Это было утром, мы с Горацием возвращались с прогулки. Стало быть, она приходит в наш дом утром, не рано, потому что мы с Горацием любим поспать и на утреннюю прогулку выходим не раньше десяти.

Значит, в районе одиннадцати она приходит.

Это она делает для того, чтобы никто не заподозрил ее, потому что у той, первой дамы, привычки были неизменны — она-то как раз вставала рано и шла на прогулку в Сосновку, чтобы встретить поменьше народу. А эта приходит, посидит немного и по логике вещей должна отчалить до вечера, потому что делать ей в той квартире на шестом этаже абсолютно нечего. Стало быть, она выходит и возвращается незадолго до прихода Эрика с работы, чтобы внушить ему насчет платежки. Но сегодня, раз она уже успела с утра поиздеваться над Эриком, то, следовательно, она дома. И теперь скоро уйдет до вечера, потому что, как я уже говорила, делать ей в той квартире абсолютно нечего. И никто, кроме Раисы Кузьминичны, не смог бы заметить ее отлучки — остальным недосуг беспокоиться о соседях, да многие и незнакомы.

Но Раиса ведь тоже живой человек, уйдет куда-нибудь — в магазин, сериал смотреть, так что дама ничем не рискует. И почему бы мне не проследить за злодейкой-дамой в надоевшем уже голландском пальто? И если повезет, я узнаю про нее кое-что интересное — куда она ходит, где живет, с кем общается.

Некоторых ее компаньонов я видела в Сосновке — того несимпатичного плешивого мужичка и красивого блондина. Они, разумеется, тоже держат меня на примете, раз я живу в той же парадной и общаюсь с Эриком.

То есть они не знают, что мы тесно общаемся, думают, что просто гуляем с собакой по-соседски. Но я же не собираюсь следить за дамой в открытую. И потом, нужно бить их тем же оружием. Пока что только они следили за Эриком и портили ему жизнь. А теперь я буду следить за ними — все равно, делать мне нечего, то есть, разумеется, мне есть чем заняться — Бельмоном, но об этом сейчас не может быть и речи.

Я бросилась одеваться, чтобы, увидев из окна выходящую даму, немедленно устремиться за ней, но призадумалась. С кем это я собираюсь бороться? Да она же вычислит меня мгновенно. Кто бы она ни была — злодейка, преступница — я твердо знаю одно: она умеет внушать мысли на расстоянии. Но в записках Валентина Сергеевича сказано, что его добровольцы, на которых испытывали злосчастный препарат В-17, сначала читали чужие мысли, а уже потом, после принятия двойной дозы, некоторые из них могли свои мысли, внушать. Допустим, в случае с дамой-злодейкой препарат В-17 ни при чем, то есть она такая способная от природы или еще по какой причине. Но раз она обладает достаточной силой, чтобы так скрутить Эрика; чтобы внушать ему черт те что, то уж мои-то мысли она прочитает без всякого труда.

Что там читать-то? Я за ней слежу, хочу выяснить, кто же она такая, попутно она вытащит из моей головы все что можно, и поймет, что я знаю про подмену и про несчастное голландское пальто. Этого ни в коем случае нельзя допустить, потому что тогда я становлюсь для злодейской компании, что преследует Эрика, опасным свидетелем. Но как можно нейтрализовать даму?

Я раздумывала недолго. Достав из чемоданчика Валентина Сергеевича штатив с пробирками, я стала внимательно его рассматривать. Я не дочитала записки до конца, и там еще прилагалось несколько листков с формулами и какими-то выкладками и рисунками, которые простому человеку все равно было не понять. Штатив был небольшой, всего в нем находилось десять пробирок, по пять в каждом ряду. Все пробирки были плотно закупорены, на каждой — аккуратный ярлычок. Я горько пожалела, что вчера поддалась слабости и легла спать, не дочитав до конца записки. Остановилась я на том, что Валентин Сергеевич ушел из института в какую-то частную фармацевтическую фирму и что он уничтожил остатки препарата В-17. Если бы знать, что он не уничтожил его, я бы приняла, не думая, двадцать миллиграммов этого пресловутого В-17 и при встрече с дамой-экстрасенсом была бы во всеоружии, потому что в записках сказано, что люди, принявшие двадцать миллиграммов В-17, начинали отлично угадывать мысли, это проверялось с помощью все тех же таинственных карт Зеннера. Такие явления наблюдались у подопытных несколько часов, а мне больше и не нужно — вполне хватило бы, чтобы проследить за таинственной дамой и понять, как с ней бороться. Остаточных явлений я не боялась: уж коли Валентин Сергеевич утверждал, что с первого раза с подопытными ничего не случалось, значит, так оно и было. В этом отношении я доверяла ему безоговорочно. Но, судя по записям Валентина Сергеевича, он потому и ушел из института из-под опеки генерала Г., что вовсе не хотел продолжать работу над препаратом в этом направлении.

Так что, возможно, то, что находится в пробирках, вовсе не обладает качествами препарата В-17.

Итак, я надела брюки, свитер и удобные ботинки на толстой подошве, повязала голову темным платком, чтобы скрыть волосы, накинула на, плечи длинную серо-зеленую куртку и уселась на кухне возле окна, положив перед собой записки Валентина Сергеевича. Кухонные занавески я задернула, оставив маленькую щелочку. Из окна моей кухни прекрасно виден наш подъезд. Черного хода в доме нету, так что даме-злодейке не проскользнуть мимо меня незамеченной. А как только я ее замечу, мне нужно только схватить кошелек, нацепить темные очки, захлопнуть дверь и мчаться вниз, так я успею за объектом своей слежки.

Я раскрыла записки на нужном месте, поглядывая одним глазом на улицу. Как бы от такого времяпрепровождения не началось у меня косоглазие!

* * *

«Перейдя в фармацевтическую фирму своего знакомого, — писал Валентин Сергеевич, — я попал в совершенно непривычную и незнакомую обстановку. Я немедленно получал любые необходимые для продолжения своей работы материалы, любое оборудование. Меня совершенно не ограничивали в средствах на исследования, и поэтому мы достаточно быстро продвинулись в своих разработках. Однако очень скоро я понял, что и здесь свобода исследований только кажущаяся. То, что прежде в институте всем негласно заправляли работники тайного ведомства, было, разумеется, ужасно, но здесь, в коммерческой фирме, выше всего ставилась финансовая рентабельность работы, — к этому я был готов и понимал, что это необходимо, — но кроме того, ту роль, что в институте играли специалисты», здесь выполняли крепкие бритоголовые молодцы, которые появлялись где хотели и когда хотели. Сотрудники фирмы называли их представителями силовой структуры", но мне, пожилому старомодному человеку, понадобилось совсем немного времени, чтобы догадаться, что это были самые обыкновенные бандиты. Потрясенный этим обстоятельством, я заговорил со своим знакомым — тем, кто пригласил меня в фирму и кто формально был ее руководителем и хозяином. Я спросил его, нельзя ли оградить мою лабораторию от посещения этих неприятных личностей, ведущих себя всюду по-хозяйски. И тут мой бывший ученик, опасливо оглядываясь по сторонам, спросил:

— Разве они так сильно вам мешают?

Я очень не хотел бы вступать с ними в конфликты… Видите ли, Валентин Сергеевич, меня связывают с ними определенные обязательства.

До меня, наконец, дошло, что мой шеф" попросту боится этих пресловутых представителей силовой структуры", что именно они являются подлинными хозяевами фирмы.

Позже я узнал, что на раннем этапе существования фирмы он попал в сложную финансовую ситуацию, должен был срочно заплатить большую сумму, и крыша", к тому времени державшаяся достаточно скромно, предложила ему необходимые деньги. Он деньги взял, не задумываясь о последствиях, и с этого момента сделался заложником бандитов. Они вели себя, как хозяева, да, в общем-то, таковыми и являлись.

Не скрою, я очень рассердился на своего нового шефа за то, что он, приглашая меня работать, не посвятил в сложные взаимоотношения с бандитами. Если бы я знал об этом, то не стал бы с ним связываться: уж лучше было бы оставаться в институте и продолжать бороться с генералом Г. — по крайней мере, тех своих противников я хорошо изучил за много лет. Теперь же у меня выхода не было — уйти я не мог, потому что подписал контракт.

И вот наступил день, которого я больше всего боялся. До этого бандиты вели себя по-хозяйски, но не слишком мне докучали, поскольку считали, что мой коллектив работает над каким-то новым лекарством, но в один ужасный день до их главаря дошло, что за препарат мы разрабатываем. Как они это узнали, я понял чуть позже. На этот раз никто из сотрудников не был виновен в предательстве, просто в каждом помещении стояли телекамеры, и кто-то из бандитов, изредка просматривая видеозаписи, случайно заметил наши эксперименты. Должен сказать, что я поставил перед своим коллективом задачу разработать препарат для нормального развития мозга и центральной нервной системы у детей с ярко выраженными мозговыми патологиями, обусловленными родовыми травмами и другими причинами. То есть мы вернулись к тому, с чего, собственно, и начали в свое время в институте, пока представители генерала Г, не убедили начальство повернуть работу совершенно в другом направлении и развивать именно то, что я считал в препарате побочными явлениями.

И сейчас должен сказать, что я избегал исследований в области паранормальных явлений, но поскольку мы тщательно проверяли каждый новый вариант препарата на предмет его возможных побочных последствий, то волей-неволей мы сталкивались и с телепатическими, и телекинетическими эффектами.

Естественно, опыты мы ставили только на животных, но некоторые эксперименты были столь удивительны, что эти, в общем-то, весьма далекие от науки люди поняли, каким необычным материалом мы располагаем…"

Внизу хлопнула дверь подъезда, и я, вскочив со стула, кинулась к щели в занавеске.

Но это оказался мальчишка с первого этажа со своей колли. Гораций, почувствовав каким-то образом внизу собаку женского пола, мигом положил лапы на подоконник и приветственно гавкнул.

— Гораций, уйди сейчас же от окна, нас рассекретят! — возмутилась я.

Гораций окинул меня презрительным взглядом, потом смягчился.

«Пойдем, прогуляемся, — приглашал он. — Все равно дурью маешься».

Я расстроилась, потому что по всему выходило, что Гораций прав: я сижу на кухне и маюсь дурью вместо того, чтобы заняться Бельмоном. Ну ладно, пока все равно читаю записи. Я дала Горацию понюхать листочки, исписанные четким почерком его покойного хозяина, он оживился, потом посмотрел жалобно и положил голову мне на колени, ища утешения. Я растрогалась:

— Гораций, ты все-таки меня немножко любишь? Мой дорогой… Но мне нужно обязательно дочитать, от этого зависит добрая память о Валентине Сергеевиче.

"С того дня спокойная жизнь для меня закончилась, потому что посещения бандитов участились. И однажды, когда я один задержался в лаборатории вечером, меня навестил их главный. Он просто возник на пороге — невысокий жилистый человек неопределенного возраста. Главной особенностью его лица были брови. Густые и черные, казалось, что они на этом лице с длинным носом и узкими, всегда плотно сжатыми губами, совершенно лишние. Глаза были маленькие и так близко посажены, у меня невольно возникло опасение, что они могут скатиться с длинного носа.

— Так-так, господин профессор, — скрипучим голосом начал этот неприятный тип, — интересными вещами вы тут занимаетесь. Отличный может получиться препарат!

Я хотел оборвать его резко, но взглянул в эти маленькие глазки и не то чтобы испугался, а понял, что если буду бороться с ним в открытую, то меня неминуемо ждет поражение. Поэтому я больше помалкивал и слушал. А тип этот долго разглагольствовал о, том, что у него связи, что он все возьмет в свои руки и продажей препарата будет заниматься сам лично. Меня же, по его уверениям, тоже никто не обидит. Я смотрел на него, как на инопланетянина или как на неизвестное науке животное — прежде мне не приходилось сталкиваться с представителями такого вида. В конце я по возможности твердо сказал, что работа над препаратом не закончена, и требуется еще много времени для ее завершения. Ему не понравилась суть разговора, брови сдвинулись, превратившись в одну черную линию, но он вышел, ничего на прощание мне не сказав.

В этот же период произошел один знаменательный инцидент. Однажды, придя утром на работу, я увидел возле дверей фирмы несколько милицейских машин и толпу людей в форме и без нее. На тротуаре перед входом было нарисовано мелом несколько человеческих силуэтов. Тогда я еще не знал, что это значит. Меня вначале даже не хотели пускать на работу, потом, естественно, разобрались и пропустили. Я спросил своих сотрудников, что же произошло, и мне шепотом поведали, что ночью на нашу фирму было совершено нападение. Нападавшие убили двух охранников, проникли в помещение, но сработала охранная сигнализация, приехали представители силовой структуры", была большая перестрелка, нападавших выбили из здания, причем несколько человек так и осталось лежать мертвыми на асфальте.

И потом, уже совсем шепотом, мне рассказали, что, во-первых, нападавшие пытались проникнуть именно в нашу лабораторию, и во-вторых, двое из нападавших опознаны как представители той самой, раньше неимоверно могущественной секретной службы.

Не знаю, откуда просочились все подробности. Похоже, все мои сотрудники понемногу стали телепатами — либо информация просто носилась в воздухе. Позже от шефа я узнал, что все так и было, и что бандиты сумели замять историю довольно быстро — могущественная некогда организация уже значительно утратила свои позиции, и, судя по всему, ночное нападение было организовано в порядке чьей-то частной инициативы. И самый весомый аргумент в наше время — это деньги, они и сыграли в ночном инциденте главную роль.

Этот эпизод показал мне, что у моих прежних покровителей" не пропал интерес к нашему препарату и к моей работе, что они не поверили, будто я прекратил исследования в интересующей их области. Я навел справки и выяснил, что генерал Г., который столько попортил мне крови в Институте биохимии, больше там не появляется, и никто не знает, куда он делся. Но это известие не принесло мне радости, потому что у генерала остались верные, если можно так выразиться, соратники — об этом говорило нападение на фирму. Мне не давало покоя воспоминание о той женщине, А. Р., где-то в глубине души я даже ждал встречи с нею.

И дождался.

Я редко ездил на работу на собственном автомобиле — не люблю пробки. И вот когда я, не торопясь, шел вечером по улице, меня буквально силой усадили в машину двое мужчин. Справедливости ради должен добавить, что никакого физического насилия они надо мной не учинили.

— Простите, профессор, — вежливо начал более молодой, светловолосый и прилично одетый, — но мы вынуждены завязать вам глаза.

— Я вообще-то ни к кому в гости не напрашивался, — начал было я, но блондин живо натянул мне на лицо такую черную шапочку, и машина тронулась. С некоторым смущением должен признаться, что меня такое приключение начало даже немного забавлять. Ехали мы минут сорок и остановились возле красивого подъезда, очень мне знакомого, потому что перед тем, как выпустить меня из машины, мои конвоиры сняли черную шапочку, очевидно, не хотели привлекать внимания прохожих. Так что мне, невзирая на грозный окрик, удалось окинуть взглядом часть дома. Мои конвоиры были люди достаточно молодые и легкомысленные. Они, очевидно, не знали, что я родился и больше семидесяти лет прожил в Петербурге, иначе приняли бы большие предосторожности. Итак, дом, несомненно, находился в старой части города, в Коломне. Мы поднялись на третий этаж, и старший из моих спутников открыл дверь своим ключом.

— Проходите, профессор, — пригласил он.

В большой полутемной комнате меня встретила женщина. Разумеется, я сразу узнал А. Р., я ожидал встречи с нею. Но как она изменилась! Раньше, когда она работала в институте, это была обычная начальственная дама с весьма неприятными замашками, одетая всегда в одинаковые синие или серые костюмы. Нынче же передо мной сидела этакая светская львица. Она глядела на меня томным взглядом и рукой поводила плавно и величественно. Несмотря на всю серьезность ситуации, я едва сумел скрыть смех — такой она показалась мне забавной. Она нахмурилась, как будто прочитав мои мысли и процедила сквозь зубы:

— Удивлены, профессор? Не ожидали меня увидеть?

— Какое это имеет значение, если вы привезли меня сюда силой? — сварливо ответил я.

— Но добровольно бы вы не явились, — заметила она, — мы с вами расстались.., не очень-то дружелюбно.

Я решил изображать старого-ворчуна и спросил отрывисто:

— Чему обязан? Зачем вы, если можно так выразиться, пригласили меня в гости?

— Узнаю Валентина Сергеевича! — засмеялась она. — Всегда были деловым человеком, не любили никакой недосказанности.

Рада вас видеть в добром здравии. По-прежнему бодры и полны сил.

Несмотря на то что она мне польстила, я рассердился.

— Послушайте, с сотрудниками вашего ведомства как-то не принято говорить о погоде и о здоровье, так что переходите к делу.

— Видите ли в чем дело, дорогой Валентин Сергеевич, — в голосе А. Р. появились вкрадчивые нотки, — в том ведомстве я больше не служу. Генерала Г, не стало, скажем так, и мы все стали искать занятие по душе.

— И вы нашли такое занятие?

— Разумеется. И по этому поводу я хочу сделать вам деловое предложение. — В ее голосе появились жесткие интонации. — Мне нужен препарат В-17. Не материалы по его разработке и производству, а сам препарат, довольно небольшое количество, но постоянно. Вы смогли бы вырабатывать его с условиях своей лаборатории. Как я уже говорила, количество небольшое, не больше грамма в месяц, вы вполне можете это делать втайне от руководства.

— Но зачем он вам? — в полной растерянности спросил я.

— Это не должно вас интересовать, профессор. За препарат вы будете получать живые деньги. И много, разумеется, по вашим меркам, — усмехнулась она.

Притворясь растерянным я напряженно думал. Препарата ей нужно немного, стало быть, она использует его не для опытов, а для каких-то своих целей. Дает, допустим, кому-то, чтобы те люди потом читали мысли или внушали что-то другим. Во всяком случае, я готов был прозакладывать собственную голову, что деятельность А. Р. незаконна. И несомненно, это именно она устроила в свое время погром в моей лаборатории в институте и украла почти весь препарат В-17. И не принимает ли она его сама?

Я пригляделся к женщине и обнаружил характерные признаки приема препарата — глаза сильно блестят, и вместе с тем в них какое-то напряжение, чуть подрагивают пальцы рук. Я опустил глаза, чтобы рассмотреть руки моей визави. Пальцы ее были сильно сжаты.

Так и есть — скрывает дрожь! Приняла препарат, чтобы читать мои мысли!

Не поднимая глаз, я сосредоточился на руках. Красивые руки, с маникюром, только один мизинец, очевидно, после травмы, сросся криво. Сколько ей может быть лет? — притворно задумался я. Не больше пятидесяти.

По сравнению со мной она достаточно молода. И выглядит весьма соблазнительно. Я даже представил разные эротические картины и увел, так сказать, свои мысли в сторону, весьма далекую от работы. Так продолжалось минут десять, я старался не смотреть в глаза А. Р. и рисовал мысленно ее во всяких соблазнительных видах. Пускай думает, что я просто сластолюбивый старик. Наконец я отважился поднять глаза и увидел, что А. Р. улыбается.

— Ну так как же, профессор, будем мы с вами сотрудничать?

Я ответил, что она очень изменилась, что в новом своем обличье она, нравится мне гораздо больше, что с такой обаятельной женщиной готов сотрудничать, но что запасов препарата В-17 сейчас в лаборатории мало, так что ей следует подождать хотя бы неделю. Поскольку все было чистой правдой, она ничего не заподозрила, и меня отвезли домой с теми же предосторожностями.

Теперь мое положение оказалось еще более сложным: я оказался между двух огней, между бандитами и людьми А. Р. Про А. Р. стало известно бандитам, очевидно, за мной следили и видели, как я сел в неизвестную машину. По этому поводу был разговор с бровастым главарем, то есть говорил он, а я больше отмалчивался. Для себя я уже давно все решил. Я один виноват во всем, я виноват, что вовремя не настоял на том, чтобы работы с опасным препаратом В-17 были прекращены. Конечно, я думал о больных детях, но это не служит мне оправданием.

Работа моя почти закончена, удалось получить кое-что стоящее. Но я не могу допустить, чтобы все это попало в недостойные руки. За время работы в фирме я научился обманывать телекамеру и вынес необходимое количество препарата домой. Все формулы и выкладки давно уже записаны дома, результаты испытаний — тоже. И теперь я боюсь только одного: что кто-нибудь мне помешает осуществить задуманное…"

Дальше записи прерывались, а потом шло несколько строчек, записанных наспех другой ручкой:

«Сегодня вечером я устроил так, что в лаборатории ночью начнется небольшой пожар. Все материалы, связанные с препаратом, сгорят, но из персонала никто не пострадает. Ведь все же я химик, и хороший, чего ни как не учли мои бандиты. Эти записки, а также пробирки с промежуточными стадиями разработки препарата я спрячу в надежном месте и предупрежу своего близкого друга, как отыскать тайник в случае моей смерти. Я не хочу, чтобы труд многих людей канул в Лету. Бандиты уже проводили меня до дома, следя за машиной, теперь они спокойно отправятся восвояси, а мы с Горацием спрячем чемоданчик. Если будет слежка, Гораций ее почувствует. Да поможет мне Бог!»

Я отложила записки и вытерла глаза, потому что слезы бежали ручьем — так жалко было Валентина Сергеевича. Бедный, одинокий старик! Как видно, на следующее после описываемых событий утро он ехал к Юрию Ермолаевичу, чтобы сообщить обо всем, но не доехал — бандиты устроили ему аварию.

Возможно, они думали, что препарат у него, не случайно очевидцы говорили, что из машины похитили портфель. А увидев, что в портфеле пусто, — они подумали, что их обошли конкуренты. А поскольку за четыре месяца никаких слухов о препарате нигде не возникло, то бандиты подумали, что либо сумасшедший старик уничтожил препарат, либо он спрятан где-то у него в квартире.

И после смерти Валентина Сергеевича они подослали ко мне Луизу, потом Еремеева…

Дальнейшее известно.

Я посмотрела на часы — половина одиннадцатого. Если рассуждать логически, то дама должна скоро появиться — обычно она появляется в одиннадцать утра. Только раньше она вроде бы приходила, а сегодня выйдет — кто там будет разбирать?

Итак, что же мне делать? Принимать или не принимать препарат? А если принимать, то из какой пробирки? Промежуточные стадии, пишет Валентин Сергеевич. На пробирках были номера, от одного до пяти.

Интересно, первый — это начальная стадия или, наоборот, конечная? Подумав, я решила, что номер первый — это самое начало, то есть там находится аналог препарата В-17.

Я взяла пробирку в руки, зажмурила глаза и стала ждать, что скажет мне знаменитая женская интуиция. Та невежливо молчала.

Тогда я решила обратиться к Горацию — ведь говорят же, что у некоторых собак потрясающий нюх. Но к моей собаке это не относилось, потому что Гораций равнодушно отвернулся от пробирок — они не пахли едой. Ладно, рискнем, авось вывезет кривая!

Я достала пробирку с номером один на ярлычке и с трудом ее откупорила. Потом я долго соображала, сколько это — двадцать миллиграммов, потом разглядела тоненькие риски с цифрами на пробирке и рискнула поверить, что эти цифры и есть миллиграммы. Ну не граммы же! Двадцать граммов — это целая рюмка! Я насыпала предположительные двадцать миллиграммов таинственного порошка в стакан, развела кипяченой водой, поболтала, чтобы порошок растворился и, зажмурившись, выпила эту гадость. Честно говоря, было мне страшновато — как этот чертов порошок на меня подействует? А пока что решила закрыть пробирку и убрать все это хозяйство вместе с записками в укромное место. И вот, когда я держала в одной руке штатив, а в другой — открытую пробирку, наглый ротвейлер шарахнулся мне под ноги.

Штатив я удержала, пробирку — тоже, но порошок из нее высыпался на пол. И не успела я и глазом моргнуть, как ненормальный пес вылизал весь порошок, как будто его и не было!

— Гораций! — в ужасе завопила я. — Ты , рехнулся? Это же опасно!

Но Гораций только облизнулся и отошел от меня на безопасное расстояние. Вспомнив, что Валентин Сергеевич описывал опыты на животных, я решила, что такому здоровенному ротвейлеру не станет плохо от малого количества порошка. Кстати, совершенно не ясно, сколько он его съел, во всяком случае, больше, чем я. А на меня пока что порошок никак не подействовал. Посидев немножко, я оделась и решила выходить «на дело». И тут, когда я уже подходила к дверям своей квартиры, меня слегка качнуло, и в голове возник странный шум — как будто завыл ветер, и сквозь этот вой доносились еще какие-то непонятные шорохи, стуки, скрежет… Я остановилась в испуге, но потом взяла себя в руки и решила идти.

Очевидно, лекарство начало действовать, но вот как — это мы еще посмотрим.

Ключи от квартиры я опустила в почтовый ящик Эрика — если я задержусь, он погуляет с Горацием, заодно приглядит, не случилось ли чего с собакой после того, как Гораций сожрал порошок. У двери парадной я столкнулась с приятной соседкой с третьего этажа. Она мило мне улыбнулась и поздоровалась… И вдруг сквозь шорох и треск в моей голове я расслышала алую и сбивчивую речь:

«Ходят тут всякие молодые стервы… Где уж мужа уберечь, когда каждая норовит к нему в постель запрыгнуть. А мне уже пятьдесят два, и как ни крути, сколько денег не расходуй на косметику, как ни истязай себя физкультурой, меньше сорока мне уже никто не дает… Поубивать бы всех молодых баб…»

Я уже открыла рот, чтобы сказать милой соседке, что она ошибается, что сорок лет ей ну никак нельзя дать, минимум — сорок восемь, но вовремя опомнилась, сделала даме ручкой и выскочила на улицу. Ай да порошочек!

Оглядевшись и убедившись, что меня никто не видит, я юркнула в кусты, не без некоторого содрогания, потому что это было то самое место, где совсем недавно прятался стрелок-неудачник. Здесь я заняла давно облюбованный наблюдательный пункт и стала ждать. Погода была сегодня хорошая, одета я по сезону, так что вполне могу провести минут сорок в ожидании дамы-злодейки. Свисты и шорохи в моей голове стали еще сильнее, временами в них врывались обрывки фраз.

Открылась дверь нашего подъезда. Я насторожилась, но на пороге появилась все та же пятидесятилетняя соседка, с которой мы уже сталкивались сегодня, на этот раз с мужем — рослым представительным брюнетом с седыми висками.

— Пройдем немножко пешком, дорогой, — прощебетала дама, нежно глядя мужу в глаза, — а то ты совершенно не бываешь на воздухе. Вон какой стал бледный!

— Хорошо, дорогая! — ответил муж.

Тут же сквозь шум и завывания ветра в моей голове прорезались перебивающие друг друга монологи:

"Хоть бы ты, старый козел, наконец угомонился! Ни одной юбки не пропустишь!

И ведь старше меня, паразит, а выглядит как огурчик!"

«Вот ведь, увязалась за мной, старая галоша! Теперь ни за что не отвяжется! Только я с Лялечкой договорился — и на тебе! Все планы мои сорвала! А Лялечка, лапушка, ждет меня сейчас… Ух, скотина старая! Убил бы, своими руками убил…»

Муж нежно улыбнулся жене, она взяла его под руку, и они не спеша удалились по дорожке. Я проводила их изумленным взглядом, подумав, как усложнилась бы семейная жизнь, если бы препарат В-17 продавался в каждой аптеке.

Прошло еще несколько минут, и на пороге появилась Раиса Кузьминична. Я не собиралась подслушивать мысли славной старушки, но они волей-неволей зазвучали у меня в голове.

«Ну не паршивец ли! Ведь все, все как есть цветы обожрал! Уж алоэ-то думала, не тронет — и горькое, и колючее. Все равно объел! И что с ним, негодником, делать? Витаминов ему, что ли, не хватает? Так я ему и овес проращивала, и специальные кошачьи витамины покупала — все равно, разбойник, цветы жрет…»

Я улыбнулась: Раиса Кузьминична не спеша удалялась по дорожке, обдумывая свои непростые отношения с полуперсидским котом Тихоном.

Следом за ней из подъезда вылетела, пританцовывая, пятнадцатилетняя акселератка с седьмого этажа. Меня чуть не оглушил рэп, который она слушала — плейер на поясе, наушники на голове, а когда она начала мысленно сравнивать достоинства знакомых мальчиков, я мысленно сконфузилась и подумала, что, вероятно, старею, но вольность нравов современных тинейджеров не кажется мне синонимом внутренней свободы.

И тут, наконец, из дома вышла она — та самая дама в том самом голландском пальто.

Видимо, это пальто она считала своей униформой — чтобы, не дай Бог, никто не усомнился в том, что она — это именно она… То есть вовсе не она, а та, за которую она себя выдает… Я немножко запуталась, но суть моих рассуждений сводилась к тому, что она носит осточертевшее голландское пальто не снимая, как некое подобие пароля или опознавательного знака. При виде дамы я начала более внимательно вслушиваться в чужие мысли, надеясь узнать что-нибудь более интересное, чем поведение котов и супружеские измены — но не тут-то было. Сквозь шум и шорох в моей голове пробился незнакомый звук — ровное негромкое гудение.

Я вспомнила, как в прежние годы у нас в стране глушили зарубежные радиостанции, и поняла, что моя дама умеет каким-то образом блокировать свои мысли так, что прочитать их у меня не получится. Со своей стороны, я ожидала, что мои мысли тоже блокируются за счет приема В-17, иначе мне пришлось бы несладко. Действительно проходя мимо моего укрытия, дама как-то беспокойно повела головой — видимо, тоже услышала гудение моей глушилки, но не поверила своим ощущениям. На всякий случай я срочно стала думать о желтых листиках и белочках в Сосновском парке, пока дама не удалилась на достаточное расстояние в направлении автобусной остановки.

Я осторожно двинулась следом, используя кусты, как прикрытие. Дама села в подошедший автобус. Я еле успела за ней, надеясь, что дама не обратит на меня внимание: автобус был полон, мы находились далеко друг от друга.

В автобусе я чуть не оглохла от навалившихся на меня со всех сторон обрывков чужих мыслей — по большей части совершенно примитивных и неинтересных. Кроме того, я должна была еще следить, не выйдет ли дама из автобуса, но, как и большинство пассажиров, она ехала до метро.

Скажу сразу, по части сыска я многих могу заткнуть за пояс, потому что следила я за своим объектом виртуозно, и даже, как в лучших традициях советского детектива, спряталась за развернутый газетный лист, проделав в нем дырочку для наблюдения. В вагоне метро мы с дамой уселись каждая в своем углу, поскольку народу было немного. Я с интересом прослушала мысли своей соседки справа — вульгарной ненатуральной блондинки, которая размышляла о своей личной жизни, употребляя сочную смесь из терминологии героинь телесериалов и некоторых непечатных оборотов великого и могучего русского языка. Затем я ненадолго переключилась на мысли сидевшего напротив пожилого седовласого господина абсолютно профессорского вида, который меланхолично поглядывал на мою соседку и примерно в тех же терминах обдумывал все то, что бы он сделал с ней, оставшись по счастливой случайности вдвоем на необитаемом острове.

Разочаровавшись в отечественных преподавательских кадрах и с грустью подумав о том, в чьи руки попадают неокрепшие умы нашей молодежи, я отвела душу, прислушавшись к мыслям рыженькой девушки, которая проигрывала про себя фрагмент «Брандербургских концертов» Баха.

Тут я заметила, что моя подопечная дама в пальто встала и направилась к выходу. Стараясь не привлекать ее внимания, я тронулась тоже, и так долго не выходила из вагона, подражая героям кинобоевиков, что еле успела выскочить в последнюю секунду, чуть меня дверью не прищемило.

Мы находились на «Горьковской». Моя злодейка поднялась по эскалатору, вышла из метро и свернула направо мимо сквера к памятнику «Стерегущему». Я исправно следовала за ней на приличном удалении, так как место было довольно уединенное, несмотря на близость станции метро.

И тут я заметила впереди припаркованный у тротуара бежевый «крайслер». Угу, дама, которая купила то самое пресловутое пальто в бутике на Вознесенском, по наблюдению продавщиц, тоже приезжала на бежевом «крайслере». Моя подопечная, как и следовало ожидать, открыла дверцу и села рядом с водителем, а я, очень расстроившись, осталась стоять, потому что вся моя сегодняшняя авантюра не принесла никаких ощутимых результатов. «Крайслер» развернулся и поехал прочь, я сделала несколько шагов следом, стремясь запомнить на всякий случай номер машины, и уже подивилась на странность этого номера, как вдруг ощутила за спиной подозрительное шевеление. Я хотела обернуться, но дальше намерений дело не пошло: чья-то сильная и грубая рука обхватила меня за шею, в то время как вторая рука прижала к лицу платок, смоченный сильно и неприятно пахнущей жидкостью. Я пыталась сопротивляться, но в глазах потемнело, памятник «Стерегущему» поплыл в туманную даль, и я потеряла сознание.

* * *

Я очнулась от странных звуков — как будто кипел чайник со свистком, причем свист раздавался через равные промежутки времени. Не открывая глаз, я постаралась сосредоточиться, потому что в голове бродили смутные воспоминания о чем-то нехорошем.

Свист очень мешал до тех пор, пока я окончательно не очухалась и не сообразила, что свист издает моя носоглотка, пересохшая, как колодец в пустыне. Я закрыла рот, свист прекратился, но в горле страшно запершило.

В тишине думалось лучше, и я вспомнила, как преследовала злодейскую даму, как вдруг кто-то подошел сзади и прижал к моему лицу тряпку с пахучей жидкостью, я вдохнула, и дальше все пропало. Стало быть, меня усыпили и похитили. В комнате было тихо, так что я отважилась приоткрыть один глаз. Ничего не произошло, тогда я широко раскрыла оба и села. Оглядевшись по сторонам, я определила, что лежу, вернее сижу, на старом продавленном диване, который еще к тому же страшно вонял не то карбофосом, не то еще какой-то гадостью для уничтожения домашних вредных насекомых. Вся моя одежда была на мне, и обувь тоже, правда, в карманах отсутствовали кошелек и косметичка с разными дамскими мелочами. Комната была маленькая, но с высокими потолками, из чего я сделала вывод, что нахожусь в старом доме.

Еще в комнате совершенно не было окон, да и мебели, кроме моего дивана и старого стула со сломанной спинкой, тоже не было. Ну что ж, в старых квартирах бывают кладовки размером с небольшую комнату. Я еще раз внимательно оглядела комнату и заметила на потолке множество пятен, а один угол просто даже покрылся плесенью. Если протечки, то кто-то сверху должен регулярно лить воду.

Такое бывает редко, поэтому я сообразила, что квартира находится на последнем этаже, и пятна на потолке появились оттого, что протекает крыша.

В голове моей немного прояснилось, только очень хотелось пить. Я решила даже постучать в запертую дверь, чтобы не мучиться ожиданием и жаждой, но тут раздались шаги, и ко мне вошел мужчина.

«Старый знакомый!» — чуть не сказала я.

Потому что хотя я этого человека никогда раньше не видела, Валентин Сергеевич описал его очень точно. Мужчина был невысок ростом, очень худой, но жилистый и крепкий. Прямые, достаточно длинные волосы он зачесывал за уши, и на лице его выделялись густые черно-бархатные брови, совершенно не гармонирующие со всеми остальными составляющими его физиономии. Глаза были маленькие и так близко посажены, что казалось они сейчас скатятся с длинного носа.

В общем, передо мной стоял главарь тех самых бандитов, которые отравляли последние дни жизни Валентину Сергеевичу, и, думаю, именно он распорядился устроить ту самую аварию, после которой старик потерял память и в результате умер. Так-так, значит, они решили взяться за меня. В квартиру вломиться побоялись — все-таки Гораций, и соседи кругом, а тут прихватили меня на улице, когда я увлеклась слежкой и потеряла бдительность. Внезапно я осознала всю глупость своего поведения. Ведь велел же Эрик мне тихо сидеть дома и носа не высовывать на улицу! И кем он после этого меня посчитает?

Полной идиоткой! Тут я немножко подумала и решила, что, во-первых, Эрик очень вежливый мужчина и не употребляет ругательных слов, а во-вторых, неизвестно, увижу ли я еще в своей жизни Эрика. Стало очень себя жалко, но потом я рассердилась и от злости вспомнила содержание записок Валентина Сергеевича, а также о том, что я приняла двадцать миллиграммов препарата В-17 или его аналога и могла читать чужие мысли. Я прислушалась к себе. В голове стоял ровный гул, ничем не напоминающий те шепоты и крики, которые там звучали перед тем, как меня заставили вдохнуть пахучую гадость. Очень жаль, как раз сейчас бы мне очень пригодилось умение читать мысли. Я напряглась, сделала титаническое усилие, в голове раздался знакомый скрежет, но был он какой-то тихий, очевидно, действие препарата ослабело, пока я спала. Но все же мне удалось если не прочесть мысли этого типа, то увидеть мысленно картину, которая осталась у него в мозгу. Я зафиксировала эту картину теперь уже в собственной голове и все, больше ничего не смогла выяснить.

— Ты знаешь, кто я такой? — начал мой визитер.

— Не знаю и знать не хочу! — отрезала я хриплым голосом. — И пока не дадите воды, слова не скажу.

— Ага, сейчас, — миролюбиво отозвался он, — пить, есть, писать, горячую ванну, чашечку кофе… Для того мы тебя сюда привезли, чтобы вокруг тебя бегать.

Оттого, что я начала говорить, в горле запершило еще больше, я закашлялась нарочно посильнее и даже сделала вид, что задыхаюсь.

— Сейчас отек Квинке начнется, — просипела я между приступами кашля, — запросто помереть могу. Вам это надо?

Бровастый злодей промолчал, но я поняла, что на него произвела впечатление незнакомая фамилия Квинке, потому что он крикнул что-то, и на зов явился здоровенный такой амбал со стаканом холодной воды. Я взяла в руки стакан и принюхалась: пахло ржавчиной и хлоркой.

— Это что — из-под крана, что ли? — брезгливо осведомилась я.

Главный бандит сверкнул на меня глазами из-под нависших бровей.

— Не зарывайся.

— И правда, Корень, что ты с ней возишься? — оживился амбал. — Я бы с ней за пять минут разобрался.

— Иди-иди, — прикрикнул бровастый, — ты-то разберешься за пять минут, да только она потом ничего не скажет…

Чтобы не показать виду, как я испугалась, я внимательно посмотрела на главного и поняла, что кличку Корень он получил из-за своего длинного носа. Действительно, нос напоминал корень какого-то растения — не то хрена, не то сельдерея… И если уж и дальше следовать огородной тематике, то глаза Корня казались тогда личинками какого-то сельскохозяйственного вредителя, вцепившимися в растение.

— Чем такую воду пить, лучше сразу гроб заказывать, — проворчала я, потом прополоскала рот и выплюнула воду на пол, все равно там была ужасная грязь.

— Насчет гроба могу устроить, — оживился мой мучитель, — и очень даже скоро. Хватит дурака валять, время дорого: где препарат?

— Какой еще препарат? — удивилась я. — Понятия не имею ни о каком препарате.

Как видно, бандит был человеком дела, не зря выбился в главные. Я даже не успела ничего сообразить как он шагнул ко мне и залепил такую оплеуху, что у меня клацнули зубы. Было очень больно и унизительно. Но усилием воли я взяла себя в руки. В моем положении нужно было сохранять абсолютное спокойствие, только так я могла выбраться из той передряги, в которую влипла по собственному легкомыслию.

— Не хочешь по-хорошему, крикну сейчас своих мальчиков, они тобой займутся, — добавил бандит спокойно.

— Вроде бы я для таких забав не в том возрасте, — протянула я, — твоим мальчикам небось молоденьких подавай. А у меня сердце слабое, могу и не выдержать в силу своего преклонного возраста.

Он опять шагнул было ко мне, чтобы ударить, но я была начеку и успела плеснуть ему в лицо оставшейся водой из стакана.

Пока он отплевывался, я решила вступить!!? в разговор, чтобы потянуть время:

— Может, ты все же объяснишь толком, что от меня требуется? Как-то я в толк не возьму, кто вы такие и зачем меня сюда привезли.

— Твой старик, — начал Корень, обтерев лицо, — уже не знаю, кем он тебе приходится, тот еще был жук.

Я хотела сказать, чтобы он не смел говорить гадости про Валентина Сергеевича, но пока промолчала, а бандит довольно связно изложил мне историю препарата, то есть как он ее понимал. А понимал он ее так, что старик, то есть Валентин Сергеевич, изобрел что-то такое, что помогает читать чужие мысли, и даже можно внушить, например, простому обывателю, чтобы он, допустим, сам отдал тебе свой кошелек. То есть именно так все понимал тот самый амбал, который принес мне стакан сырой воды. А главный бровастый бандит был, конечно, тоже весьма недалеким человеком, но мыслил шире, то есть он понимал, что препарат можно выгодно продать. И даже, я думаю, уже принял на этот счет кое-какие меры, то есть договорился кое с кем. Я все это знала из записок Валентина Сергеевича, но сделала вид, что впервые слышу о существовании препарата.

— И вы, стало быть, послали ко мне эту старую дуру Луизу, чтобы она рыскала по углам? — я сделала вид, что догадалась. — И потом ее убили?

— Мы ее не трогали, — поморщился Корень, — черт ее знает, что с ней случилось.

— Так с чего вы взяли, что я что-то знаю про препарат? — напомнила я. — В квартире его нет, кроме Луизы ваш.., этот, с телефонной станции, искал, и еще по поводу обмена приходили какие-то козлы…

— Вот, насчет Еремеева, — оживился бровастый, — как раз все сходится. Ты его пришила, больше некому. Еремеев следил за тобой, потом сказал, что нашел тайник старика, а потом — все.

— Раз уж у нас пошел такой откровенный разговор, то не буду отрицать. Только это не я, а Гораций, он спихнул его в подвал. Еремеев сам виноват: не надо женщине пистолетом угрожать. Гораций все-таки служебная собака, вот и среагировал.

Я нарочно была с бандитом так откровенна, потому что в голове у меня созрел определенный план — как спастись из этой конуры.

— Так где то, что ты забрала из тайника? — наступал на меня Корень.

— Во-первых, с чего ты взял, что там, в тайнике, был именно препарат? — кротко спросила я. — Насколько я знаю, покойный профессор был серьезный ученый, и не мог спрятать лекарство чуть ли не на помойке.

Дом старый, заброшенный, может рухнуть, или вода в подвал попадет. Опять же бомжи придут, найдут.

На самом деле Валентин Сергеевич выбрал очень крепкий дом, и подвал был каменный, сухой, но Корень, похоже, мне поверил.

— Так вот, — продолжала я, окрыленная успехом, — там в тайнике был ключ и маленькая такая записочка, какую дверцу это ключ открывает. Я тогда про препарат и понятия не имела, но посчитала, что раз Валентин Сергеевич так тщательно все спрятал, стало быть, ключик имеет ценность. Ну и прибрала его в укромное место. Судя по всему, этот ключ от абонентского ящика на почте, а сама почта находится где-то в центре города. Уж не знаю, почему профессор выбрал это почтовое отделение, возможно, у него там кто-то знакомый работает.

— Говори, где это все! — бровастый утомился моим многословием.

— В надежном месте! — многозначительно произнесла я:

— И не в одном, а в разных.

— Говори, а то хуже будет! — Он потерял терпение.

— Ну я тебя умоляю! — протянула я. — За полную дуру-то не надо меня держать.

Если я тебе расскажу, где это лежит, сколько я проживу? Так зачем мне это делать? А если ты станешь меня пытать, то еще раз повторяю — у меня сердце, так что как бы чего не вышло.

На самом деле сердце у меня было здоровое, но главный бандит побоялся это проверить — не хотел рисковать.

— Давай так сделаем, — продолжала я, по возможности спокойно. — Мне этот препарат и даром не нужен — одни неприятности и у меня, и у покойного Валентина Сергеевича от него были. Но мне нужны гарантии, что я отсюда выйду живой и здоровой, а также что потом вы не будете ко мне иметь претензий.

Корень усмехнулся. Я прекрасно поняла его усмешку, но сделала вид, что ничего не заметила.

— Значит, я звоню своему соседу Эрику, он в курсе моих дел. И прошу его достать эти две вещи — ключ и записку. А уже потом вы с ним договоритесь — как будет происходить обмен меня на то, что тебе нужно.

— А если мы сейчас поедем и приволочем этого Эрика сюда? — угрожающе спросил бровастый.

— Ну и что это вам даст? — подхватила я. — Эрик не знает в подробностях, где вещи.

К тому же вряд ли у вас получится с ним так же гладко, как со мной, — все же он крепкий мужчина, бизнесмен, охрана у него. А кстати, ведь утром, если не ошибаюсь, вы уже пробовали причинить Эрику неприятности…

И как здоровье того лохматого, на синем «форде», который похож на старого итальянского актера? Куда вы его отвезли: в больницу или в морг?

Корень явственно помрачнел. Не думаю, чтобы ему было жалко лохматого Волонте, но он понимал, что тот погиб не просто так, что дело вовсе не в охране Эрика, что возле препарата крутятся конкуренты.

— Кстати, не расскажешь ли — за каким чертом этому ненормальному в синем «форде» понадобилось стрелять в Эрика? Сосед, посторонний человек, ко мне, в общем-то, имеет мало отношения…

И поскольку бровастый промолчал, я утвердилась в своей утренней догадке.

— А, так значит, этот идиот, пусть ему в аду попадется горелая сковородка, целился в Горация? — вскричала я. — Имей в виду, за собаку вы мне ответите по полной программе!

— Не в твоем положении выпендриваться, — тут бандит употребил сильное выражение, которое хоть и больше подходило к случаю, но воспроизвести его я все же не решаюсь.

Я подумала немного и решила успокоиться и не злить бровастого понапрасну: он прав, в моем нынешнем положении глупо ему угрожать.

— Так что как бы вам не проколоться, — кротко продолжала я. — И еще: как только Эрик обнаружит, что меня нет дома, он сразу же обратится в милицию. Еще раз спрашиваю: тебе это надо?

Бровастый был вынужден со мной согласиться, что ему этого не надо. Но сделал он это так поспешно, что любой нормальный человек на моем месте заподозрил бы, что он собирается взять препарат, а потом прикончить нас с Эриком. Но у меня был совершенно особый план, так что я опять сделала вид, что поверила главному бандиту.

— Сколько сейчас времени? — осведомилась я, и бровастый ответил, что скоро пять.

— Ну вот, ровно в полшестого можно звонить, он вернется с работы. А теперь не могу ли я немного отдохнуть? Видишь ли, голова еще побаливает.

Он рыкнул что-то невразумительное и удалился. Я уселась на диване поудобнее и стала интенсивно размышлять. План сложился у меня в голове после того, как я прочитала мысли бровастого, вернее не мысли, а увидела мысленным взором картину того, что осталось у него в мозгу. Это, очевидно, было так: вот подходит человек к парадной и перед тем, как открыть дверь, машинально оглядывается по сторонам. И вот эту-то картину мне и удалось прочитать. Значит, бровастый стоял около парадной и с одной стороны он видел в просвете между домами зеленовато-голубую колокольню Никольского собора, а когда он оглянулся в другую сторону, то увидел опять-таки в просвете между домами старую грязно-желтую каланчу пожарной части, построенной, надо думать, еще в девятнадцатом веке. Теперь нужно было сообщить Эрику эти два ориентира, и сделать это так, чтобы он догадался обо всем. С колокольней Никольского собора было просто.

Дело в том, что Неонила, жена Артема, была художником-графиком, то есть иллюстрировала детские книжки. Работала она также немного маслом, но предпочитала акварель или темперу. На мой взгляд, неплохие были у нее картины, в основном, городские пейзажи. Но Неонила почему-то считала свою живопись занятием несерьезным и не только никогда не выставлялась, но и не показывала свои работы никому, кроме нескольких друзей. Поскольку я относилась к числу последних, то даже как-то выпросила у нее в подарок одну маленькую картиночку. Картинка эта осталась висеть в квартире Олега, как-то не предоставилось мне случая ее забрать. И изображен был на картинке Никольский собор сзади, так что как раз колокольню было очень хорошо видно. Дальше, пожарная каланча тоже была мне знакома. Когда-то давно, когда я еще была замужем за своим вторым мужем Евгением, мы были с ним в одной компании в квартире, из окон которой видна была как раз эта пожарная каланча. Помню, хозяин квартиры долго объяснял мне, что пожарная часть была построена в середине девятнадцатого века, и заодно устроил краткий экскурс в историю пожарного дела в России. Вообще, тогда был интересный вечер — уж больно много диковинных вещей было у хозяина квартиры. Мне запомнилась железная статуя рыцаря примерно в половину человеческого роста. Рыцарь был одет в настоящие доспехи, что очень впечатляло. Звали рыцаря Ромуальд.

Мои размышления были прерваны приходом бровастого главаря и того амбала, что приносил мне воду. Корень протянул мне мобильный телефон.

— Звони!

Попросив про себя помощи у Бога, а также сильно надеясь на Эрикову сообразительность, я набрала номер. На часах было тридцать пять минут шестого. Я рассчитывала, что Эрик, обнаружив в своем почтовом ящике ключи от моей квартиры, все же заглянет ненадолго к себе и только потом пойдет проверять Горация. Горько пожалела я о том, что не оставила Эрику записку, но было поздно.

В трубке долго раздавались длинные гудки.

Я расстроилась, но на всякий случай набрала свой собственный номер. Трубку сняли мгновенно.

— Лариса, ты где? Что с тобой случилось? — вопрошал Эрик на том конце, и даже Гораций подвывал ему тоже вопросительно.

— Ты уже вернулся? — удивилась я.

— Давно вернулся, мы уже целый час тебя ждем.

Как видно, общение со мной так на него повлияло, что он не только опоздал утром на работу, но и ушел раньше на час.

— Эрик, — начала я, повинуясь суровому взгляду бровастого, — ты только не волнуйся, но меня похитили.

— Что? — застонал он. — Ты не шутишь?

— Эрик, я не шучу. А теперь слушай внимательно и не перебивай. Ты должен запомнить все, повторять я не буду. Как ты знаешь, мы с Горацием нашли в заброшенном доме ключ от тайника Валентина Сергеевича и записку, где этот тайник находится.

Ответом мне было изумленное молчание, ведь Эрик прекрасно знал, что нашли мы в старом доме препарат и записи. Однако он, как я и рассчитывала, сумел взять себя в руки и сообразил промолчать.

— Как ты знаешь, я эти две вещи спрятала, — продолжала я.

— Ну да, — неуверенно подтвердил Эрик.

— Этим людям, что меня похитили, нужен препарат Валентина Сергеевича в обмен на мою жизнь. Значит, ты добываешь записку и ключ, а потом договоришься с ними об обмене. Эрик, сосредоточься, все что я скажу, очень важно! — взмолилась я.

— Я слушаю, — деревянным голосом произнес Эрик.

— Записка находится за картинкой Неонилы, — четко произнесла я, — а ключ в шлеме рыцаря Ромуальда.

Краем глаза я заметила, как двое моих конвоиров вылупили глаза — что еще за Ромуальд?

— Ты что же это — издеваться над нами вздумала? — прошипел Корень. — Шуточки шутить?

— Только мне в моем положении шуточки с тобой шутить, — огрызнулась я и крикнула в трубку:

— Эрик, пожалуйста, будь внимателен, а то у меня тут крыша едет!

— Скажи им, что я смогу быть только к утру, — глухо проговорил Эрик.

— Сам скажи! — Я протянула трубку бровастому.

Тот послушал немного, потом посмотрел на меня из-под бровей и отключил мобильник.

— Молись, чтобы хахаль твой все вовремя успел, — тихо сказал он.

Интересно, что Эрик ему такого сказал, откуда этот бровастый кретин догадался, что он — мой хахаль?

— И кто такой Ромуальд? — полюбопытствовал бровастый.

— Тебе зачем? — рассеянно поинтересовалась я. — Эрик знает, кто он такой.

— Ты даже не представляешь себе, что я с тобой сделаю, если ты вздумаешь меня продинамить, — как-то даже слишком спокойно сказал он.

— Не беспокойся, я дорожу своей жизнью, — ответила я тоже по возможности спокойно, но на душе у меня было неуютно.

Времени у меня было достаточно, и я расположилась на диване поудобнее. Прошло полчаса, амбал принес мне полбутылки пива.

Я даже растрогалась от такой заботы. А в домах у меня и моих мужей творились в то время удивительные дела. Эрик повесил трубку и устало потер виски. Неужели правда, что Ларису похитили? Нужно срочно что-то делать. И скорее удирать из этой квартиры и вообще из этого дома, пока на него не стали воздействовать и он не вошел в ступор на полтора часа. Эрик резко вскочил, захлопнул дверь и побежал по лестнице к себе, невзирая на жалобный вой негуляного Горация.

У себя Эрик переоделся, быстренько наговорил на диктофон все, что я успела ему сообщить, чтобы потом ничего нужного не выскочило из памяти, потом сунул в карман револьвер и пачку денег, запер двери на все замки и спустился по лестнице на два этажа вниз. Гораций, который сначала потерял, а теперь снова обрел надежду на прогулку, встретил его басовитым лаем.

— Подожди, Гораций, сейчас не до этого, — бормотал Эрик, роясь в телефонной книжке.

Что она сказала? Записка в картинке Неонилы, а ключ в шлеме рыцаря Ромуальда…

Но он, Эрик, точно знает, что нет никакой записки, и ключа тоже нет. Стало быть, информация заключается в другом. Картинка Неонилы и шлем рыцаря Ромуальда. Что-то такое бродило в голове по поводу Неонилы…

Эрик вспомнил, как сегодня утром он силой заставил Ларису выпить водки, чтобы не простудилась. Она опьянела ненадолго и начала болтать. Вспоминала мужей.., и, кажется, мелькнуло у нее имя Неонила.

Он еще быстрее перелистал страницы.

Вот оно: «Артем, Неонила», и номер телефона рядом. Ответил приятный женский голос.

— Простите, я говорю с Неонилой?

— Слушаю вас, — любезно ответила женщина.

И тут до Эрика дошло, что телефон могут прослушивать, и вообще за ним могут следить.

— Я звоню по поручению Ларисы, меня зовут…

— Эрик, — подсказала Неонила.

— Да, так это очень важно.

— У нее неприятности? — спросила Неонила. — Я по вашему голосу догадалась.

Эрику все больше начинала нравиться эта незнакомая женщина.

— Я должен с вами поговорить! — заявил он. — Я перезвоню из машины.

— Лучше приезжайте. Адрес вы знаете?

— Тут есть.

Эрик подхватил на поводок совершенно обалдевшего Горация и кубарем скатился по лестнице. Во дворе Гораций обрадованно потрусил в кустики, но Эрик запихнул его в машину. Набрав номер, он сообщил вконец заинтригованной Неониле содержание своего разговора с Ларисой.

— Понимаете, она так и" сказала — «За картинкой Неонилы». Сейчас я не буду объяснять вам, что там должно быть, меня интересует, что это может быть за картинка.

— Картинок у меня много, — протянула Неонила, — я ведь художник. Так что приезжайте, сами посмотрите.

Дверь Эрику открыл здоровенный мужик наглого вида.

— Здрас-сте! — радостно гоготнул он. — Неонила, к тебе хахаль пришел!

— Не валяй дурака! — появилась Неонила. — Лучше познакомься. Это Эрик, Ларисин…

— Четвертый! — громогласно захохотал Артем; — Ну, дает Ларисеночек! Свято место пусто не бывает!

Видя, что Эрик покраснел, Неонила правильно определила, что покраснел он от злости, поскорей сунула Артему в руки поводок и выпроводила гулять с несчастным Горацием.

— Знаете что, Эрик? Я тут подумала, пока вы ехали, и поняла, что речь идет не просто о картине, а об определенной картине.

Ведь Лариса мои картины и видела-то не все.

А вот одна ей очень понравилась, я даже ей на день рождения ее подарила. И картина эта сейчас находится дома у Олега. Я ему позвонила, он сейчас ее привезет.

— Вы — чудо! — невольно воскликнул Эрик.

— Повторите мне снова все, что она говорила. Только дословно. И хотите, я пока вам чаю налью?

— Что вы, мне не до чаю, — ответил Эрик и полностью повторил содержание своего разговора с Ларисой.

— Что еще за Ромуальд такой? — задумчиво протянула Неонила. — Никакого рыцаря Ромуальда, хоть убей, вспомнить не могу.

Возможно, Олег или Артем что-то знают, сейчас их спросим. Кстати, ведь нужно еще Евгения позвать! Это Ларкин второй муж, — пояснила она.

— Да знаю я! — В голосе Эрика против воли проявилось раздражение.

— Ну хорошо… О чем еще она говорила?

Эрик включил диктофон, на который по свежим следам надиктовал свой разговор с Ларисой.

— Так, — задумчиво произнесла Неонила, — про картину будем думать, когда Олег ее привезет. С Ромуальдом я ничего не понимаю, но раз она так сказала, значит, была уверена, что кто-то должен догадаться про Ромуальда. Подруг у нее нет, все три мужа охватывают, так сказать, всю жизнь, кто-нибудь обязательно должен знать этого Ромуальда! Сейчас они все приедут, мы выпьем кофе, и вы подробно расскажете нам, как все случилось.

Олег появился в рекордно короткий срок, буркнул что-то нелюбезное вместо приветствия и сел в угол, демонстративно почесывая вернувшегося с прогулки Горация.

— Так, Евгения ждать не будем, — сказала Неонила, разливая кофе, — Эрик, мы вас внимательно слушаем.

— Только честно! — прокурорским голосом добавил Олег.

— И с подробностями, — добавил Артем, намазывая горчицей бутерброд с ветчиной.

Стараясь не раздражаться, Эрик подробно рассказал про записки Валентина Сергеевича и препарат, про Еремеева и Луизу, про выстрелы, синий «форд» и актера Волонте.

Примерно в середине рассказа появился Евгений и тихонько подсел за стол..

— Еремеева я видел, — высказался Артем, нарушая затянувшееся молчание.

— Если бы она мне рассказала про препарат, — начал Олег, ненавидяще глядя на Эрика, — то с ней ничего бы не случилось.

И вообще я не понимаю, как в такой ситуации можно было оставить слабую женщину одну?

— Я велел ей сидеть дома и закрыться на все замки! — Против воли Эрик повысил голос.

— Ты должен был не оставлять ее одну ни днем, ни ночью! — крикнул Олег.

— Особенно ночью, — поддакнул наглый Артем и откусил половину бутерброда.

— Артем! — прикрикнула Неонила. — Ты хоть помолчи. Олег, возьми себя в руки и не хами человеку. Он не меньше тебя волнуется за Ларису. А что касается твоего утверждения, что она слабая женщина, то уж позволь тебе не поверить. Непослушная — это да. Если бы сидела в квартире, никто бы ее не тронул. Ведь схватили-то ее на улице, потому что в ее квартире, как говорил Эрик, все в полном порядке, и Гораций цел. Значит, Лариска потащилась куда-то, там ее и сцапали.

Могла она так сделать?

— Запросто могла, — ответил за всех честный Евгений.

Эрик в задумчивости уставился на тарелку сидевшего напротив Артема. Эрику показалось, что половина бутерброда с ветчиной двигается сама собой по тарелке.

— Эрик, давайте еще раз послушаем то, что она вам сказала по телефону, — призвала Неонила.

— А? — Эрик очнулся и встряхнул головой. — Всякая чушь мерещится.

Они прослушали сообщение Эрика на диктофоне, потом положили на стол картину, что привез Олег и стали ее рассматривать.

— Значит, она говорила про две вещи, — бормотал Эрик, — записка — за картиной Неонилы, а ключ — за шлемом рыцаря Ромуальда. Две вещи вместе, надо их рассматривать в совокупности.

— За картиной Неонилы не было ничего, — сказал Олег, — я там внимательно посмотрел. Да и откуда? У меня в доме никаких тайников отродясь не было.

— Может быть, что-нибудь было записано на обоях? — спросил Эрик.

Это было его ошибкой. Олег, который и без того смотрел на него враждебно, взорвался:

— Можете себе представить, у меня тоже как-никак есть мозги! Я эти обои даже под лупой осмотрел, и ничего стоящего внимания там не обнаружил.

— Простите, Олег, — извинился Эрик, — я не хотел вас обидеть… Значит, все дело в самой картине, в том, что на ней нарисовано.

На самой же картине был изображен Никольский собор, и на первом плане видна колокольня.

— Для чего она вообще позвонила Эрику, если он не смог бы привезти ей вещи из тайника? — рассуждала Неонила вслух. — Для того, что дать нам понять, где она находится, и чтобы вы ее оттуда спасли. Значит, колокольня Никольского собора — это ориентир. Допустим, она в окно увидела эту колокольню.

— Сомнительно что-то, — вставил молчавший до сих пор Евгений. — Там эта колокольня отовсюду видна, весь район обыскивать придется.., и потом — это же какими дураками надо быть, чтобы позволить похищенному человеку понять, где он находится.

— Это говорит только о том, что они не собираются ее оттуда выпускать живой! — жестко ответил Артем.

После его слов поднялся жуткий крик, в котором не принимал участие только Эрик.

Он с интересом уставился на все ту же половинку Артемова бутерброда. Каким-то образом она оказалась не на тарелке, а на краю стола. Эрик пригляделся внимательнее. Бутерброд перекатился через край и шлепнулся прямо в услужливо распахнутую пасть Горация.

— Ну и дела! — поразился Эрик.

— Нечего на меня орать! — кипятился Артем и протянул руку к пустой тарелке. — Эй, орлы, кто бутерброд спер?

— Да прекрати ты, — рассердилась Неонила. — Тут такие дела, Ларису похитили, а он ест. Лучше собаке ветчины дай. — Она отрезала Горацию солидный ломоть ветчины, который тот съел будто нехотя.

— Я тут вспомнил.., про Ромуальда, — вмешался Евгений. — Были мы как-то в гостях в одном доме, и там была железная статуя рыцаря.., кажется, хозяева называли этого рыцаря Ромуальдом.

— Ну и что у вас там было с этим Ромуальдом? — спросил Артем. — Почему она могла про него сейчас вспомнить?

Евгений пожал плечами.

— Ну, каланча там была пожарная… Старая, прошлого века. Хозяин дома что-то про нее Ларисе рассказывал.

— А где это было? — настороженно спросила Неонила.

— Недалеко от Сенной площади. По Садовой на трамвае ехали.

— Так ведь это тоже возле Никольского собора получается! — Неонила даже подскочила от возбуждения.

— Точный адрес у тебя есть? — Олег сорвался с места и побежал в другую комнату к компьютеру. Через минуту на мониторе возникла подробная карта города. Олег увеличил нужный фрагмент, нашел Никольский собор.

— Вот тот дом, где вы были, вот каланча.

Из какого места одновременно видны и каланча и колокольня?

По экрану побежали пунктирные линии, соединившиеся в одной точке.

— Стало быть, из окон этого дома в Варсанофьевском переулке видны два объекта, что указала нам Лариса, — Олег поставил максимальное увеличение. — Дом, судя по всему, старый, небольшой, подъезд может быть один, этажей не больше четырех-пяти. Только вот в какой квартире?

— Что она еще говорила? — задумался Эрик. — «Сделай все быстрее, а то у меня крыша едет!» Крыша едет… Она часто употребляла это выражение?

— Сейчас все его употребляют, — отозвалась Неонила, — но Лариса — девушка воспитанная, обычно так не говорит.

— Не стала бы она говорить ничего не значащие слова в такой момент, — упрямо бормотал Эрик, — значит, что-то связано с крышей. Возможно, квартира на последнем этаже?

— Возможно, — угрюмо согласился Олег.

— Вот что, мои дорогие, — решительно начала Неонила, — если мы хотим помочь Ларисе, то давайте-ка не будем ссориться.

Не смотрите на Эрика волком вы все трое, вы не забыли, что вы с Ларисой развелись?

Ну так какая вам разница, будет он четвертым ее мужем или нет? Главное — это вытащить ее из рук бандитов, а потом они сами разберутся в своих отношениях. Артем, прекрати это обжорство, наконец! Уже всю ветчину съел!

— Да это вовсе и не я, — удивленно отозвался Артем. — Я понятия не имею, куда она делась.

Эрик покосился на довольно облизывавшегося Горация.

«Что-то тут нечисто», — подумал он про себя.

По совету Неонилы, Олег взял себя в руки, мобилизовался и принял командование на себя.

— Значит, так. Едем туда ночью, часа в два. Когда совсем темно и те все уснут Берем две машины: мою и Евгения. Артемова развалюха по дороге сломаться может, а твоя шикарная тачка, — он бросил нелюбезный взгляд на Эрика, — очень в глаза бросается — Капиталист чертов! — радостно поддакнул Артем, за что получил здоровенный тычок в бок от Неонилы.

— Мы с Горацием тоже поедем! — решительно заявила она. — Будем сидеть в машине и наблюдать за парадной. Если кто-то из бандитов сбежит — Гораций не даст ему уйти.

Все посмотрели на Горация. Он дал понять, что именно так и сделает. Дальнейший вечер и половину ночи каждый провел по своему усмотрению.

Неонила возилась на кухне, мыла посуду и заваривала крепкий кофе в термосе. Евгений ездил домой и вернулся весь в черном, как ниндзя. Олег провел вечер у компьютера, рассматривая на карте Варсанофьевский переулок и близлежащие улицы. Эрик сидел на кухне, обхватив колени руками в позе васнецовской Аленушки, и Неонила жалостливо вздыхала, на него глядя. И только Артем с Горацием безмятежно спали на диване, обнявшись и похрапывая в унисон.

* * *

Машины, невзирая на протесты Неонилы, остановили достаточно далеко от Варсонофьевского переулка, чтобы шум мотора не привлек внимания похитителей. Четверо мужчин гуськом направились к нужному дому, соблюдая тишину. Только Артем, еще окончательно не проснувшийся, бурчал недовольным голосом, но Эрик взглянул на него так выразительно, что и он замолчал.

Подошли к дому. Ни одно окно не горело в такое позднее время. Олег осмотрелся, стоя перед входом в единственную парадную, и жестом подозвал к себе остальных участников спасательной экспедиции. Действительно, стоя перед входом в этот дом, можно было видеть с одной стороны колокольню Никольского собора — она была подсвечена прожекторами и смотрелась на фоне ночного неба очень эффектно, а с другой стороны — темный силуэт старой пожарной каланчи. Причем стоило отойти от дверей на несколько шагов в одну или в другую сторону — одна из башен обязательно исчезала из виду.

— Точно, это здесь, — прошептал Олег.

Возражений не последовало. Один за другим, мужчины тихонько пробрались в подъезд. Толстый Артем споткнулся о порог и громко чертыхнулся. Евгений, черной тенью крадущийся за ним, зажал ему рот ладонью.

— Отвяжись, Джеки Чан хренов! — прошипел обиженный Артем.

Внутри подъезда царила полная тьма.

Олег посветил фонариком в разные стороны. Вид у подъезда был совершенно заброшенный — казалось, здесь давно не ступала нога человека, такой на всем лежал слой пыли и грязи. Олег уверенно прошел в угол, нашел ржавый железный ящик на стене, открыл его с жутким скрипом, и поводил внутри фонариком. Потом он прошептал свистящим шепотом:

— Одна квартира подключена, на верхнем этаже.

— Что ты теперь шепчешь? — обиделся Артем. — Этой дверью весь дом разбудил, так скрипел.

«Не зря Лариса говорила про крышу», — подумал Эрик и погрозил Артему кулаком.

Они шли по лестнице на верхний этаж и злились каждый по своему поводу. Артем злился, что подняли среди ночи и тащат куда-то, даже как следует не накормив. Олег волновался за Ларису, ревновал ее к Эрику и злился оттого, что ощущал полное свое бессилие: он знал привычки своей бывшей жены и был уверен, что к нему она никогда не вернется. Эрик злился на Ларису за то, что не послушалась его и вышла из квартиры, на всех трех неприятных мужчин — ее бывших мужей, и на себя, за то что дал втянуть себя в эту авантюру, зная при этом, что если с Ларисой еще что-нибудь случится, то он, не раздумывая, бросится ее спасать снова и снова. Евгений не злился, он дышал глубоко и ровно, собираясь перед схваткой.

Перед дверью на верхнем, пятом этаже Олег с умным видом взглянул на провода, уходившие в квартиру и сказал твердо:

— Здесь!

Затем он достал из кармана странную железную закорючку и начал ковыряться в замке. Сначала вид у него был очень уверенный, но время шло, а замок не поддавался, тогда уверенность в движениях Олега начала постепенно улетучиваться. Когда прошло десять минут, а дверь не поддавалась, Артем тяжело вздохнул, отпихнул Олега от двери, достал из кармана пилочку для ногтей, пошевелил ею в замочной скважине, и дверь тут же отворилась, как по волшебству!

Олег уставился на Артема в полном восхищении, а Эрик очнулся от грустных мыслей и спросил, где он этому научился.

— Это еще с юности, когда на Лариске был женат, она вечно ключи теряла, — махнул рукой Артем и добавил мстительно — И тебе бы, старик, такое уменье не помешало.

Ответом ему был зубовный скрежет. Артем же показал Евгению на дверь и промолвил:

— Ну, Джеки Чан, твой выход!

Эрик вытащил из-за пазухи пистолет и шагнул к двери, думая про себя, что если Олег ошибся, то вот будет скандал, если они сейчас ворвутся в чужую квартиру и перепугают спящих людей, но Евгений придержал его за плечи, прижал палец к губам и первым проскользнул в дверь.

В квартире было еще темнее, чем на лестнице, но Евгений, по-видимому, чувствовал себя в темноте прекрасно. Он прокрался вдоль стены, нагнулся над чем-то совершенно невидимым, взмахнул рукой…

Раздался чуть слышный хрип, и снова воцарилась тишина. Евгений шепотом позвал Олега. Тот на секунду включил фонарик и увидел сидящего в старом кресле человека с винтовкой на коленях. Человек не подавал признаков жизни.

— Живой он, живой! — прошептал Евгений. — Привяжи его как следует к креслу.

Веревки предусмотрительный Олег захватил изрядный запас, так что через минуту незадачливый часовой, заснувший на посту и прозевавший нападение, был увязан, как рулет скумбрии горячего копчения.

Тем временем Евгений передал веревку Артему и во главе небольшого, но хорошо вооруженного отряда, вошел в комнату, откуда доносились звуки такого раскатистого храпа, что можно было не шептаться, а кричать как в лесу — храп перекрывал все звуки. Артем посветил фонариком, и в луч света попал спящий на диване молодой бритоголовый мужчина, но храп раздавался из другого угла.

Попав в луч фонаря, бритоголовый проснулся и хотел вскочить, но Евгений красивым точным ударом по шее мгновенно пресек эту попытку. Парень закатил глаза и снова затих.

Храп в другом углу комнаты на мгновение прервался, но затем снова зазвучал в несколько более высокой тональности. Евгений скользнул в направлении источника храпа, сопровождаемый светом фонарика. Вольготно раскинувшись на широкой деревянной кровати, по наблюдению Эрика, ровеснице русско-японской войны, крепко спал необъятных размеров мужик. Евгений склонился над ним, легко ткнул пальцами в какие-то точки на шее, и храп стих.

Эрик, хотя и чувствовал к Евгению стойкую неприязнь, как к бывшему мужу Ларисы, но наблюдал за действиями своего нового знакомого с изумлением, переходящим в благоговейный ужас. В комнату осторожно заглянул Олег.

— Ну, того, в коридоре, я упаковал.

— Давайте теперь этих двух, да начните с того, здорового, что на кровати. Уж больно силен, амбал, если очнется раньше времени, хлопот с ним не оберешься.

Эрик положил свое оружие в карман и принялся помогать Олегу.

— Веревки не жалей! — покрикивал Артем, он обожал командовать. — Интересно, нажрались они все или накололись, что так спят? А с другой стороны, кого им караулить? Нас-то они не ждали… Лариску заперли, и все. А кстати, где же Ларка-то?

— Квартира большая, идем дальше, — с энтузиазмом воскликнул Евгений.

Он вышел в коридор и толкнул следующую дверь. Навстречу из темноты полыхнуло огнем и раздался выстрел, особенно громкий в ночной тишине. Артем шарахнулся в сторону с удивительной для его комплекции быстротой, Эрик вскинул пистолет, а Евгений рухнул на пол как подкошенный, но не замер там, а колобком вкатился в комнату. Оттуда послышались недолгие звуки борьбы, а затем зажегся свет. Эрик бросился внутрь, размахивая пистолетом, Артем вломился следом с винтовкой наперевес. В комнате они увидели абсолютно живого, невредимого и спокойного Евгения, который стоял, склонившись над распростертым на полу бровастым мужчиной средних лет. Как и все, кто сегодня имел несчастье столкнуться с Евгением, мужчина не подавал признаков жизни.

— Можно нормально разговаривать? — спросил Артем.

— Можно, теперь от выстрела все проснулись. Олег, иди сюда, работенка есть!

Олег появился на пороге, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

— Слава Богу, только один, а то совсем запарился я. И веревка скоро кончится. Ребята, а Лариска где?

После этих слов, как по сигналу, в дальнем конце квартиры раздались мерные глухие удары. Бывшие мужья переглянулись и стремглав кинулись на стук. Эрик задержался немного, внимательно осмотрев лежащего без сознания бровастого главаря бандитов.

В конце коридора оставалась последняя неоткрытая дверь. В отличие от всех остальных дверей в квартире она была не просто закрыта. Она была заперта. Причем заперта снаружи на большой железный засов.

Евгений поспешно отодвинул засов и с громким нечленораздельным криком ворвался в комнату. Остальные участники спасательной экспедиции гурьбой ввалились за ним.

Их взорам предстало чрезвычайно впечатляющее зрелище. Посреди маленькой пустой каморки без окон стоял диван, старый и продавленный, с торчащими пружинами. На диване лежала несчастная Лариса — связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту — и ритмично била в стенку связанными ногами.

Олег толкнул Артема, ловко обошел Евгения и оказался возле дивана первым. Профессионально оглядев веревки, он уважительно хмыкнул и методично принялся развязывать узлы. Евгений вытащил кляп. Их бывшая жена облегченно вздохнула, обратила свое лицо в сторону двери и проговорила радостно:

— Милый, какой же ты умный! Все понял правильно!

Все посмотрели на дверь, где, разумеется, стоял только что вошедший Эрик. Одним прыжком он подскочил к дивану, растолкал своих предшественников и прижал Ларисину голову к своей груди.

— Дорогая моя, как же я волновался!

Олег при этих словах скрипнул зубами и особенно сильно дернул узел, Евгений возвел очи к потолку, а практичный Артем достал из кармана перочинный ножик и перерезал веревки в мгновение ока. Лариса со стоном расправила затекшие конечности.

— Это они меня на ночь связали, а сами спать завалились. Ребята, а туалет тут есть?

— Давай быстрее, — деловито подгонял ее Евгений, — нечего тут рассиживаться, не дай Бог, кто выстрел услышал и в милицию сообщил.

— Они хоть живые? — испуганно спросила Лариса.

— Живые, живые, скоро очухаются, так что собирайся быстрее.

Лариса нашла в соседней комнате свою сумочку и теперь пыталась причесаться, упросив Эрика держать маленькое зеркало.

— Интересное дело, мужики, — громко шептал Артем, — Евгений всех этих козлов успокоил, Олег — упаковал, я — хоть веревки на Лариске разрезал… Этот же, хмырь белобрысый, вообще ничего не сделал, а она вон как на нем повисла и еще на ушко что-то шепчет. А нас кто благодарить будет, я вас спрашиваю?

— Да заткнись ты! — зло буркнул Олег и тут же добавил жалобно:

— Ребята, ну что она в нем нашла, а?

— Э, друг, — философски изрек Артем, — ты свое нытье брось. Сам знаешь, у Лариски принцип: уж если развелась — то все, назад не вернется.

Олег уныло вздохнул и побрел к выходу, остальные мужья потянулись за ним. В коридоре Лариса шепотом спросила Евгения, как долго еще, по его мнению, бровастый Корень может пробыть без сознания.

— Скоро очнется, — последовал твердый ответ.

Лариса повернулась спиной к ревниво насупленному коллективу бывших мужей и поманила Эрика за собой в комнату.

— Дорогой! — с фальшивой страстью воскликнула она и бросилась Эрику на шею, краем глаза наблюдая за лежащим на полу типом.

Ей показалось, что тот слегка приоткрыл глаза.

— Дорогой, какой же ты умный и смелый! Как ты ловко все придумал! Ты нашел препарат?

— Разумеется, нашел. И уже договорился с покупателями.

— За какую цену? — жадно расспрашивала Лариса.

— За полмиллиона долларов! — выдохнул Эрик.

— Не слишком ли высоко? — усомнилась Лариса. — Как бы они не передумали…

— Да, эта их главная рыжая тетка долго упиралась, но, видно, ей очень нужны препарат и технология производства, так что она на все согласилась. Но просила подождать до послезавтра — сама понимаешь, деньги большие, не вдруг достанешь.

— Но кто же они такие, эти люди?

— Да какая нам разница! — Эрик махнул рукой. — Какая-то фирма «Арвен», то есть, скорее всего, этой фирмы и нет вовсе, да нам-то что?

— Значит, послезавтра мы будем богаты? — Лариса постаралась, чтобы в голосе ее звучал самый настоящий восторг.

— Ну да, встречаемся прямо в банке, где они деньги получат, так спокойнее, на людях.

Там обменяем материалы и препарат на капусту — и разойдемся. И как только этот козел, — Эрик пнул Корня ногой, — мог подумать, что мы ему просто так препарат отдадим? Мелкая шваль, а туда же, захотел поживиться…

Лариса покосилась на Корня. Он лежал с закрытыми глазами, — но, судя по подрагиванию век и напряженному лицу, явно был в сознании и внимательно прислушивался к их разговору. Они осторожно переступили через поверженного бандита и вышли на лестницу, захлопнув дверь. Мужья ждали на площадке, лица у всех были одинаково недовольные. Их бывшая жена подошла и обняла всех троих.

— Мальчики мои дорогие, как же я вам благодарна!

* * *

Меня торжественно привезли домой, и по дороге мы все обнимались с Неонилой и Горацием. И, разумеется, вся эта компания вперлась в квартиру, требуя благодарности за мое спасение. Я уже поблагодарила их всех оптом еще там, в квартире у бандитов, но им требовался индивидуальный подход. Артему хотелось посидеть за столом, выпить за мое избавление и закусить как следует. Олегу требовалось выговориться, прочитать мне сорокаминутную лекцию насчет того, какая я легкомысленная и несерьезная личность, и чтобы я слушала его внимательно, кивала покаянно головой и вставляла изредка выражения типа «Виновата, батюшка, не доглядела».

Евгений просто жаждал заняться моей кармой, причем именно сейчас, в пять часов утра. Мне же в данный момент хотелось, во-первых, принять душ, а во-вторых — остаться наедине с Эриком, чтобы обсудить с ним наши общие серьезные проблемы. Кроме того, я находилась в сомнениях: признаваться ли ему, что я приняла препарат или лучше не стоит, а то тоже начнет воспитывать, как Олег. И еще в самом отдаленном уголке моего сознания сидело ощущение, которое я испытывала вчера утром, когда стояла на лестнице босая и Эрик обнимал меня крепко.

Чувство это я квалифицировала как нежность, и ужасно хотелось испытать его снова.

Но Эрик вел себя со мной очень сдержанно, возможно, это на людях, да еще Артем все время отпускал какие-то намеки насчет четвертого замужества. При чем тут четвертое замужество? Уж перед собой-то я не стану хитрить: еще раз выходить замуж мне совершенно не хочется. Но познакомиться с Эриком поближе я была не против. Он мне очень и очень нравится. Он умный, воспитанный и страшно одинокий. Кроме этого, меня обуяло самое обычное любопытство: как такой педантичный и аккуратный немец ведет себя в постели? Мешают ему эти качества или помогают? Словом, Олег имел полное право ругать меня за легкомыслие: едва спаслась от страшной смерти от рук бандитов, а думаю совершенно не о том, о чем должна.

Артем, разумеется, тут же проследовал на кухню, откуда послышалось хлопанье дверей кухонных шкафов.

— Опять холодильник пустой! — послышался его разочарованный вопль.

Внимая моему отчаянному взгляду, Неонила резво метнулась на кухню, несмотря на свою более чем плотную комплекцию. Оттуда послышался ее грозный шепот. Артем отругивался, не стесняясь.

— Но если я есть хочу! — заныл он.

— До дому подождешь! — твердо отвечала Неонила.

Вот интересно, я думала, что она ему вечно во всем потакает, а оказывается, она умеет быть строгой, и Артем принимает это как должное. Вон появился на пороге кухни, надутый, но послушный. Остальные двое моих благоверных стояли в коридоре и молчали.

Эрик хмурился и кусал губы.

— Ну, Ларка, мы уж пойдем, — громко сказала Неонила и подмигнула мне незаметно.

Все-таки отличная она тетка! В свое время из-за Артема я потеряла всех подруг, а теперь, благодаря ему, приобрела одну, очень хорошую.

— Но твоей кармой я займусь в самое ближайшее время, — пробормотал, сдаваясь, Евгений и тоже двинулся к двери.

— С Горацием не надо погулять? — услужливо предложил Олег.

— Спасибо, не надо, — ледяным голосом ответила я, его взгляды и вообще все его поведение начали мне надоедать. Между ним и Эриком были протянуты почти видимые глазу нити прочной неприязни.

— Олег, ты идешь? — раздался с лестницы голос Артема, и я готова была поклясться, что это Неонила заставила его спросить.

Олег встрепенулся и, бросив злобный взгляд на Эрика, нехотя поплелся к двери.

— Я позвоню тебе, я обязательно должен с тобой серьезно поговорить" — начал он на пороге, но потерявшая терпение Неонила просто выдернула его из моей прихожей, как морковку с грядки. Я поскорее заперла дверь на все замки.

— Даже если будут кричать, что пожар и стучать в дверь ногами, все равно не открою!

Я оглянулась на Эрика, он был красен.

Как я уже успела заметить, краснел он от злости. Только непонятно было, на кого он сейчас злится: на меня, на мужей или на бандитов. Вошел Гораций, гавкнул вопросительно, спрашивая, куда все подевались.

— Ты еще будешь мешать! — зарычал на него Эрик, и Гораций удалился, обиженный и удивленный.

Эрик одним шагом пересек прихожую и ловким движением высвободил меня из куртки. Он погладил мои плечи под пушистым свитером и попытался найти губами ту ложбинку на шее, как он это делал два дня назад, когда мы стояли с ним, обнявшись, на лестнице. В голове у меня промелькнула ужасная мысль, что свитер шерстяной, а такие вещи очень впитывают запах. И сейчас Эрик вместо запаха любимой женщины вдохнет жуткую смесь карбофоса, плесени и затхлости, ведь я почти сутки провела на том ужасном диване.

Я отстранилась легонько.

— Милый, мне бы принять душ, — Душ, — бормотал он сердито, — душ, завтрак, Гораций, потом мужья придут, потом соседи, потом внушают всякую дрянь, потом тебя вообще похищают. В этом доме можно побыть наедине хоть полчаса?

Он сдернул с меня свитер одним рывком, и вся так долго представляемая мной картина шикарной любви при свечах и чтобы играла тихая музыка мгновенно улетучилась. Действительно, мы с Эриком не в том положении, чтобы ждать. Мы ведь как на войне: не сегодня-завтра опять случится что-нибудь из ряда вон выходящее. Эрик уже тащил меня в комнату, ногой отпихивая опять припершегося Горация и отмечая снятой одеждой наш путь, как Мальчик-с-Пальчик — гречневой крупой. Диван в гостиной был не разложен, но это Эрика не остановило. Он продолжал бормотать что-то сердито, под треск отрываемых пуговиц…

Примерно через час я немного очухалась от холода. Эрик лежал рядом очень тихо, глаза его были закрыты, но я знала, что он не спит. Я тихонько завернулась в диванное покрывало и подумала, с чего это, собственно, мы с ним так завелись? Вроде бы далеко не дети, давно уже находимся в том возрасте, когда можно вполне контролировать свои чувства. Ну я, допустим, уступила грубой страсти, но его-то с чего так разобрало?

Я вспомнила все только что происшедшее и решила потом, в тихую минутку, осторожно расспросить Эрика, нет ли у него в роду кроме немцев, кого-нибудь из южных народов, потому что темперамент был явно не немецкий. Нет, ну все-таки интересно, насколько бывает обманчива внешность. Глядя на Эрика, такого приличного и респектабельного, ни за что не скажешь, что он может быть таким.., даже не подобрать правильного слова.., неистовым, что ли. Я представила себя: растрепанную, без косметики, благоухающую карбофосом… И чтобы я вызвала в мужчине такую страсть? Никогда не считала себя роковой женщиной. Я попыталась вспомнить, какие слова Эрик бормотал недавно. Запомнилось только слово «моя».

«Моя» — кто? Любимая, хорошая, желанная… Нет, просто «моя».

Тут я сообразила, что Эрик не представляет, как я обращаюсь с бывшими мужьями, знает только, что я поддерживаю с ними после развода хорошие отношения. Возможно, он думает, что я могу спать с ними со всеми и бегать от одного к другому. Следовательно, его просто обуяло чувство собственности, он захотел заявить на меня свои права немедленно, застолбить, так сказать, свою территорию. Ну ладно, и на том спасибо!

Эрик тихонько пошевелился и не то вздохнул, не то всхлипнул.

— Что с тобой? — Я погладила его по щеке. — Тебе плохо?

— Мне стыдно, — вздохнул он. — Что это я на тебя так набросился?

— Что ж я, по-твоему, такая страшная, что на меня и наброситься нельзя? — обиделась я.

— Ну что ты, — протянул он неуверенно. — Просто раньше со мной никогда такого не случалось.

— Да? — живо отозвалась я. — Тогда, возможно, на тебя так повлияла чужая воля?

Вернее, та дама-злодейка помимо передачи денег внушает тебе что-нибудь этакое?

Он посмотрел на меня пристально, понял, что я шучу, и надулся.

— Сам же говорил — побудем наедине, отбросим все проблемы, — сказала я мягко, — а сам начинаешь выяснять отношения.

— Просто я еще не привык, я думал, что со мной никогда больше ничего такого не случится, — упрямился он. — И мне нравится выяснять отношения, и быть с тобой мне тоже нравится.

На часах в кабинете Валентина Сергеевича пробило шесть утра.

Ванна в моей квартире очень большая, так что оставшееся время до ухода Эрика на работу мы провели в ней, обсуждая наши проблемы. Проблем было много, но самая главная — одна: как избавиться от той дамы-злодейки, вернее, от ее преследования. Как сделать так, чтобы она оставила Эрика в покое и деньги его фонда пошли по назначению, а не мерзавцам в карман? Мы решили убить одним выстрелом двух зайцев, то есть столкнуть бандитов между собой. Деньги придут завтра, сказал Эрик, он постарается сделать так, чтобы послезавтра они оказались в этом фонде «Арвен». То есть это преступники должны будут думать, что Эрик поддался внушению и отослал деньги, как ему велели. Как это сделать, Эрик еще не знал, но сказал, что подумает над этим в течение рабочего дня. Потом он ушел, наказав мне закрыться на все замки и ждать его, даже с Горацием не выходить.

* * *

Женщина стояла у окна и смотрела на улицу. Если бы профессор Запольский был жив, он легко узнал бы этот дом, потому что уже был здесь один раз, когда его привозили на беседу с его давней неприятельницей, которую он называл в своих записках А. Р.

Женщину действительно звали Александра Петровна Романцова, то есть инициалы совпадали. Она отвернулась к окну, чтобы не смотреть на своего собеседника, который ее раздражал. Они ссорились, причем не впервые. И в этот раз ссора продолжалась долго, но противники ничего друг другу не смогли доказать.

Собеседником Романцовой был тот самый неприятный мужичок с плешкой, который так не понравился Ларисе, когда она видела его в Сосновском парке. Мужичка звали Витя, и за простоватыми манерами скрывался хитрый и безжалостный убийца. Ларисе в свое время очень повезло, что ее не заметили в Сосновском парке, потому что она действительно стала свидетельницей убийства.

Все было организовано четко. Преступная группа во главе с Романцовой действовала быстро, уверенно и без сбоев, во всяком случае до последнего раза. Нынче же дело застопорилось, как ни противно это было признавать самой Романцовой.

Началось все несколько лет назад, когда окружающая жизнь дала трещину, и солидная организация, где работала Романцова, перестала быть незыблемой твердыней.

Раньше нужно было только, попав туда, работать, а дальнейший рост и продвижение были обеспечены. Организация своих людей не бросала, уволиться из нее по собственному желанию было нельзя. Романцову, в отличие от некоторых, порядки в ее ведомстве вполне устраивали. Устраивал ее и начальник — генерал Глебов. Устраивала и работа — в крупном институте, где работали солидные люди — заслуженные научные работники. И все они, начиная от директора и кончая уборщицей, боялись тайного ведомства, а значит, и ее, Романцову. Александре Петровне нравилась власть над людьми, нравилось, что при ее приближении разговоры в комнате затихали, и люди смотрели настороженно. Она понимала, разумеется, что сотрудники института боятся не ее лично, а организацию, которую она представляет, но это ничуть не умаляло ее сознание собственной значимости.

Но, как уже говорилось, привычный окружающий мир начал рушиться, да так быстро, что успел погрести под собой многое. В организации, где много лет работала Романцова, начались перестановки, многих увольняли, многие уходили сами. Кое-кто устроился неплохо. Шеф Романцовой, генерал Глебов, выбрал свой путь, и путь этот привел его к гибели. Но это совершенно другая история, не имеющая к Александре Петровне Романцовой теперь никакого отношения. Она же вначале пребывала в некоторой растерянности, потому что оказалось, что она никому не нужна. Не нужен ее опыт, ее дисциплинированность, ее хватка, ее умение работать с учеными — этими нервными и капризными людьми. Возможно, дело было в ее возрасте — как раз в то время она переступила черту, которая отделяет женщину от неизбежной старости, то есть Александре Петровне стукнуло пятьдесят. Сама она совершенно не чувствовала своего возраста, но начальство посчитало иначе, и после того, как генерал Глебов бесславно закончил свою карьеру, Александре Петровне, что называется, указали на дверь.

Что ж, нужно было устраиваться в этой жизни самой, не рассчитывая больше на серьезную организацию. Семьи у Романцовой не было — в свое время она предпочла карьеру, и теперь ни о чем не жалела. Александра Петровна всегда была женщиной предусмотрительной. Именно она в свое время обратила внимание своего шефа на побочные явления при испытании препарата В-17 и сумела убедить генерала повернуть разработку именно в этом направлении. Но эти ученые… как же с ними трудно! Профессор Запольский доставлял Романцовой особенно много хлопот. Начать с того, что он ее не боялся.

И смотрел всегда с этакой брезгливостью, как на комара, случайно попавшего в холодную окрошку. Но действительно ничего было нельзя сделать с беспокойным стариком: он был очень заслуженный и безумно талантлив.

За долгие годы работы в институте Романцова поняла, что в среде ученых не действуют принципы типа «незаменимых людей нет» и «коллектив все преодолеет». Она уразумела, что науку, в общем-то, делают талантливые одиночки.

Итак, Александра Петровна еще раньше, когда работали в институте и Запольский, и Глебов, элементарно стащила из лаборатории профессора достаточное количество порошка. Пропажу списали на всеобщую халатность, и дело спустили на тормозах, только профессор стал поглядывать на нее с еще большим презрением. И потом, когда ее попросили из организации, которой она отдала так много сил, Александра Петровна решила, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и пора переходить к решительным действиям.

Для того, что она задумала, ей нужно было изменить внешность, привычки, образ жизни. Несколько месяцев она потратила на диету и обновление гардероба и добилась удивительных для себя самой результатов.

Исчезли начальственные интонации из голоса и железобетонные темно-синие костюмы из гардероба, а также несколько лишних килограммов и намечающийся двойной подбородок. Теперь она одевалась в свободное и выглядела таинственно и загадочно. Всматриваясь в зеркало, Александра Петровна не могла не признать, что перемены пошли ей на пользу.

Ей нужны были если не преданные помощники, то единомышленники. И они быстро нашлись. За долгие годы работы Романцовой приходилось сталкиваться со многими людьми. Память на фамилии у нее была отличная, так что в голове быстро всплыли двое мужчин, совершенно необходимых в ее будущей деятельности. Один был красавец-блондин с глубоким проникновенным взглядом серых глаз. Женщины почему-то называют такие глаза стальными. Андрей когда-то давно пытался пристроиться в организацию, но продержался недолго — не то кадровики что-то нашли в его личном деле, не то сам успел напортачить. Романцова отыскала его в какой-то зачуханной частной конторе, пригрела, дала денег на экипировку и научила, что нужно делать. Нашелся и Витя — специалист жесткого профиля, — грубо выражаясь, для мокрых дел. Этого сама Александра Петровна немного побаивалась, особенно когда прощупала его мысли, но без него было не обойтись. Витя сам находил себе временных помощников, когда появлялась нужда. Что касается Андрея, то он был весь как на ладони, не нужно было тратить на него драгоценный препарат В-17. Этот за деньги готов был на все, тем более что ничего такого сложного и опасного Романцова ему не предлагала. Себе Романцова отводила главную роль. Не зря она в свое время так внимательно наблюдала за опытами с препаратом В-17. Она точно знала, как он действует на организм подопытного, какую дозу нужно принять, чтобы просто прочитать мысли, а какую — чтобы суметь внушить человеку все, что нужно.

Операции начинал Андрей. Он умело знакомился и заводил легкие необременительные интрижки с секретаршами, менеджерами и бухгалтершами мелких частных фирм. Он проводил с девушками несколько вечеров, был щедр на мелкие подарки, водил их в рестораны, кафе и ночные клубы. И там, умело , подпоив, расспрашивал о делах фирмы.

В постель сразу укладывать свою подружку он не спешил, так что девушки постепенно проникались к нему доверием, считая что у красавца мужчины достаточно серьезные намерения, и развязывали языки.

Дальше все было просто. Андрей узнавал, в какое время директор или бухгалтер возят деньги в банк или, наоборот, когда в сейфе фирмы лежит достаточно наличности для расчетов с поставщиками. Александра Петровна приходила в фирму под видом клиента или покупателя, под пустяковым предлогом проникала в кабинет, а после директор долго потирал виски и не мог понять, куда делись деньги из сейфа, потому что совершенно не помнил, каким образом он своими руками отдал их неизвестной женщине. Разумеется, был риск, что во время внушения кто-то войдет в кабинет или что потом кто-либо из бывших подружек опознает красавчика Андрея и сообразит, что он причастен к ограблению, но зато потом, после успешного завершения дела, Романцова могла быть совершенно спокойна: никто из потерпевших не обращался в милицию, так как наличные деньги были, как теперь говорят, «черными», и никто не хотел иметь из-за них неприятностей с налоговой инспекцией.

Своим подчиненным Александра Петровна ничего не говорила о препарате В-17. Она постаралась убедить их, что обладает даром внушения и чтения мыслей на расстоянии, что она — сильный экстрасенс. Все шло неплохо, но запасы препарата были ограниченны, и Романцова со страхом ждала того дня, когда они кончатся. Кроме того, раз от раза приходилось увеличивать дозу, потому что у нее происходило привыкание к препарату, о чем в свое время предупреждал Валентин Сергеевич Запольский. Вспомнив о профессоре, она решила с ним поговорить, не побоялась открыться, рассчитывая, что старик ни о чем не догадается. Увидев его у себя, Александра Петровна испытала нечто вроде ностальгии по прежним временам. Как спокойно ей в свое время работалось в Институте биохимии! Какими мелкими казались сейчас все неприятности, которые причинял ей этот неуживчивый профессор. Александра Петровна попыталась прощупать его мысли, но, кроме весьма смелых эротический картин, ничего полезного не нашла у него в голове.

Подумать только, вот что значит, старая гвардия! Но в глубине души Александра Петровна была польщена. Он, который смотрел на нее раньше с презрением и ненавистью, теперь изменил свое мнение. И не потому что боялся, нет, она знала, что и теперь ее не боится, просто теперь он увидел в ней женщину. Она уже знала, что Валентин Сергеевич овдовел, живет совершенно один, так что если немножко его приласкать, то он вскоре станет есть с ее руки. Она создаст ему прекрасные условия, пускай себе тихонечко занимается наукой, а ей — поставляет малое количество препарата. В конце концов, всегда приятно иметь дело с интеллигентным человеком.

Мечты Александры Петровны разлетелись в прах ровно через неделю. На фирме, где работал Запольский, был пожар, все сгорело, а сам профессор попал в аварию и потерял память. Препарат исчез, и, судя по всему, профессор приложил к этому руку. Александра Петровна поняла, что в последнюю их встречу профессор весьма ловко ее обманул. Следовало признать свое поражение и продолжать работать как раньше. Но стало значительно труднее. В среде мелких предпринимателей поползли слухи о странной женщине-экстрасенсе, которая выманивает деньги путем внушения. Романцова боялась, что подстроят ей ловушку и поймают прямо на месте преступления, однажды так и случилось бы, если бы Витя не подоспел на помощь. Началась стрельба, и вся тщательно подготовленная операция переросла в обычное ограбление.

Еле ноги, что называется, унесли.

Прошло несколько месяцев, и тут Андрею улыбнулась удача. Он познакомился с сотрудницей Благотворительного фонда имени Ульриха Майера, то есть здесь, в России, было отделение этого фонда. Девчонка наболтала Андрею, что из Германии приходят время от времени крупные суммы на счет филиала с тем, чтобы потом распределяли их тут по больницам и детским домам. Законопослушные немцы все делали официально, никакой «черной» наличности у них в фирме не хранилось, все шло через банк. Понаблюдали за директором фонда и выяснили, что он совершенно одинок и достаточно нелюдим, то есть вполне подходит для преступной операции.

По иронии судьбы оказалось, что живет Эрик в том же доме, где жил профессор Запольский, но так как к тому времени профессор уже умер, то Александра Петровна не обратила на этот факт должного внимания и даже не сказала о нем своим компаньонам. С Эриком следовало работать серьезно, нужно было полностью подчинить его своей воле, а для этого держать его под контролем как можно дольше. Кроме того, она не знала точного времени прихода денег и должна была поэтому находиться все время поблизости. Дом, где жил Эрик, подходил для этого как нельзя лучше, потому что жильцы в нем полностью сменились за последнее время и мало общались друг с другом. Можно было бы постараться купить одну из квартир в том же подъезде, но, во-первых, это требовало некоторого времени, а во-вторых, пришлось бы иметь дело с официальными организациями, то есть, по выражению Вити, сильно светиться. Романцову обуяло нетерпение, она никак не могла упустить такие деньги. Она поняла, что судьба дала ей последний шанс. Провести операцию, получить достаточное количество денег (по предварительным прикидкам, не меньше полумиллиона долларов), расплатиться с компаньонами и уехать из страны.

Делать ей здесь было абсолютно нечего — запасы препарата кончаются, и в последнее время у нее были нелады со здоровьем. Ее мучила бессонница и кошмары, пропал аппетит, временами начинались сильные головные боли. Профессор Запольский, несомненно, был прав, когда утверждал, что препарат обладает сильным побочным действием и при длительном приеме пагубно влияет на кору головного мозга. Так что при успешном окончании операции Александре Петровне следует срочно позаботиться о своем здоровье.

Итак, следовало не упускать свой шанс и тщательно разработать план операции. Изучили список жильцов — все шесть этажей, по три квартиры на каждой площадке. Люди все были солидные, обеспеченные, семейные.

Исключение составлял подопечный Романцовой Эрик Лангваген и еще одна дама, про которую никто в доме ничего не знал. Она выходила из квартиры один или два раза в день, причем обязательной была утренняя прогулка в Сосновском парке. С соседями дама никогда ни о чем не разговаривала, это было очень удобно для злоумышленников.

Далее, по наблюдениям Вити, никакие визитеры странную женщину не посещали. Вездесущий Витя сумел даже подключиться к телефонной линии, идущей в интересующую их квартиру, и выяснить, что в течение трех дней хозяйке квартиры позвонили только один раз, и то оказалось, что ошиблись номером. К тому времени удалось выяснить через болтливую паспортистку в ЖЭКе, что даму зовут Амелина Мария Николаевна, что лет ей от роду сорок шесть и по паспорту она совершенно одинока — нет ни мужа, ни детей, ни сестер-братьев. Витя торопил Романцову, говорил, что все так удачно складывается, что устранение неизвестной он берет на себя, но Александра Петровна все медлила с окончательным решением. Что-то точило ее изнутри, какой-то червячок сомнения — уж больно странная была дама. И тогда Романцова решила обратиться к бывшим коллегам и попросить их по своим каналам выяснить все о Марии Николаевне Амелиной. Нельзя сказать, чтобы у нее сохранились хорошие отношения с бывшими коллегами, да и осталось их в ее родной организации немного.

Собственно говоря, и сама организация была уже не та, называлась по-другому, и люди в ней работали другие, во всяком случае усиленно делали вид, что они другие, и с прошлой организацией нет у них ничего общего.

Однако порывшись в памяти и в телефонной книжке, Романцова нашла кое-кого нужного — работающего в архиве тщедушного жадного человечка с постоянно бегающими глазами. Разных людей в организации увольняли, перемещали, снимали с должностей, но этого типа никакие бури не задевали, и через неделю (сроки в нынешней организации были такие же, как раньше, в один день ничего не делалось) Романцовой выдали интересующий материал. Сведения оказались очень занятными. Оказывается, с Амелиной все было не так просто. Была когда-то в Москве драматическая актриса Мария Царева. Играла она у Захарова в Ленкоме, подавала надежды.

Пара спектаклей с ней запомнились. Потом Мария Царева как-то вышла из поля зрения публики — не то болела, не то пила, — сплетничали всякое, потом перестали. А потом она вышла замуж и оставила сцену. Так вот, Мария Царева — это и был псевдоним Марии Николаевны Амелиной. С тех пор мало что про нее могли узнать — обыватели не интересуются обычными людьми. И Марию Николаевну Амелину, жену крупного бизнесмена, никто уже не вспоминал как бывшую актрису.

И вот примерно за год до текущих событий случилась автомобильная авария. Машину занесло на скользкой дороге, столкнулась со встречным грузовиком. Муж Амелиной умер в больнице, шофер получил тяжелые травмы, а Мария Николаевна — тяжелейший ушиб головы, сотрясение мозга, к тому же лицо ужасно изрезало осколками стекла.

Полгода она лежала в клинике, лицо пришлось создавать заново, но, видно, у наших хирургов не очень получилось. С тех пор Амелина жила затворницей, а несколько месяцев назад переехала из Москвы в Петербург, очевидно, для того, чтобы не встречаться со знакомыми. В Петербурге, хоть она и родилась там когда-то и ходила в школу, у нее никого не осталось.

Прочитав эти материалы, Романцова удовлетворенно вздохнула, потому что поняла, что на этот раз поймала удачу за хвост. Действительно, Амелина подходила для подмены как нельзя лучше. Никто ее здесь не знает, а если вдруг и объявится старая школьная подруга, то всегда можно отговориться потерей памяти из-за аварии. Она внимательно изучила походку и манеры Амелиной, а также после долгих поисков купила в одном бутике такое же, как у нее, голландское пальто. Следовало продержаться не больше недели, она это сумеет.

Все началось очень удачно. Удачно произвели замену странной дамы — она как будто нарочно гуляла рано утром в пустынном парке, Эрик оказался очень внушаемым, деньги должны были прийти со дня на день, как вдруг подвернулась Эрику чертова баба — соседка с собакой. И надо же было, чтобы он положил на нее глаз, то есть разумеется, это она положила на него глаз — мужчина обеспеченный, опять же квартира хорошая, — но он-то был явно не против!

И это в то время, когда совершенно не нужно было Романцовой, чтобы возле ее объекта крутилась какая-то баба, да еще с собакой.

* * *

Романцова поежилась, чувствуя спиной тяжелый взгляд своего компаньона.

— Ну, — раздался с дивана хриплый голос, — и что же мы решим?

— Что с тобой можно решить, — устало вздохнула Александра Петровна.

— А ты не отмахивайся от меня, — зло прошипел он. — Я ведь многое замечаю, больше, чем тебе хотелось бы. Что, у тебя сбой? Не ладится? Почему клиент не поддается?

— С чего ты взял, что у меня сбой? — с излишней, как сама поняла, горячностью начала оправдываться Романцова. — Пока все идет по плану. Он хорошо поддается внушению, и, как только придут деньги, он все сделает как надо. Андрей проследит, чтобы девушка не перепутала дату?

— Андрей-то проследит, — усмехнулся Витя. — И я со своей стороны прослежу, чтобы все было путем. Я тебе, кажется, еще ни разу не подводил.

— Ну да, — нехотя кивнула Романцова.

— А вот ты…

Александра Петровна вспыхнула яростью.

— Не смей говорить мне «ты»! — крикнула она, поворачиваясь к дивану. — Помни: мы с тобой не ровня. Всю главную и самую трудную работу выполняю я! И рискую, между прочим, только я, когда торчу в той. квартире! Того и гляди, кто-нибудь припрется, кто знал эту Амелину…

Она опомнилась и закусила губы: не следует показывать этому типу, что она нервничает. Но она не смогла сдержаться, очевидно в результате длительного приема препарата В-17 у нее совершенно расшатались нервы.

— Возможно, мы напрасно связались с этим делом, — серьезно заговорил Витя. — Риск большой, предварительные затраты — тоже, а результата может и не быть. Кто вертится возле этого немца, кроме бабы-соседки? Кто пытался его убить? Ты уверена, что это никак не связано с нашим делом?

— Уверена, — пробормотала Романцова, хотя уверенность ее была ни на чем не основана.

— Я с самого начала был против, — спокойно заметил Витя. — Продолжали бы потихоньку щипать мелких предпринимателей.

Заработок верный.

— В последнее время с этим стало хуже, — угрюмо произнесла Романцова, — ты и сам знаешь.

— Просто этот… — Витя выплюнул неприличное слово, — этот кобель Андрюшка ленится и не ищет подходящих девок. Вон их сколько болтается по барам да по ресторанам! Не все же шлюхи, многие как раз в фирмах работают! Но ему некогда искать — как же, тебя еще ублажить нужно! А работа — побоку!

Романцова снова отвернулась к окну и вцепилась в подоконник, чтобы Витя не заметил, как у нее вдруг задрожали руки. Действительно, в последнее время Андрей частенько ночевал у нее, это помогало ей заснуть и вообще взбадривало. Она не может объяснить Виктору, что операция с Эриком — это их последний шанс, что препарат кончается, да и вообще скоро перестанет на нее действовать. Она повернулась и увидела, что на нее смотрят страшные глаза убийцы.

— Не суетись, — усмехнулась она, — теперь мы не можем идти на попятный.

— А баба эта, с собакой? Откуда ты знаешь, что немец не рассказал ей, что у него с головой плохо?

Александра Петровна вышла в другую комнату и вернулась оттуда через несколько минут, собранная и с блестящими глазами.

— Едем сейчас туда, — процедила Романцова, натягивая осточертевшее голландское пальто, — я с ней разберусь.

* * *

По совету Эрика я решила быть умницей, накормила Горация и уселась было поработать, как вдруг раздался звонок в дверь.

Гораций, который после похищения не отходил от меня ни на шаг, ощетинился и заворчал. Я тихонько подкралась к двери и выглянула в глазок. На площадке стояла, чудовищно искаженная линзой глазка, худощавая (вроде бы) женщина средних лет (вроде бы) в длинном темно-синем халате.

— Простите, пожалуйста, — услышала я .через дверь, — я — ваша соседка, у меня телефон сломался, а кроме вас, никого из соседей нет дома. Вы позволите позвонить от вас на станцию?

Сердце у меня подпрыгнуло вверх, а потом резко ухнуло вниз, потому что я узнала соседку. Это была она, та самая женщина в голландском пальто, только сейчас на ней был роскошный синий халат. Интересно, зачем она хочет попасть ко мне в квартиру?

Только не надо вкручивать насчет сломанного телефона, я вас умоляю!

Самое умное было бы просто не пускать ее в квартиру. Но какой-то чертик внутри меня подпрыгивал и подзуживал: «Открой дверь! Впусти ее! Иначе эта история никогда не закончится. Ведь она пришла к тебе сама, значит, ей что-то от тебя надо. Так и узнай, наконец, ее планы!»

Я защелкала замками и задвижками. Гораций заворчал, как мотор мощного мотоцикла.

— Сейчас. Одну минуточку, я открою, — заворковала я фальшиво-доброжелательным голосом, — тут столько замков…

На пороге стояла она — худощавая, подтянутая женщина лет пятидесяти, с жесткими серо-голубыми глазами какого-то блеклого оттенка. Волосы у дамы были не длинные и не короткие, рыжеватые, закрывающие поллица. Надо думать, это парик.

— Прошу вас, проходите, — я посторонилась и почувствовала, как в голове моей поплыла медленно странная темная волна…

Все ясно, она начала воздействие. Зачем?

Что она хочет от меня узнать? Неужели она что-то подозревает? Во всяком случае мне нужно срочно принять меры, потому что узнать она от меня сможет очень многое. Эта злодейка и не подозревает, как много интересного я про нее знаю. Пока я еще хозяйка своей воли, нужно срочно подстраховаться.

Гораций, все так же глухо и мощно ворча, переступил тяжелыми лапами и двинулся к гостье.

— Извините, — произнесла я с улыбкой, — собака такая нервная… Чужих не любит… Сейчас я ее в ванной закрою…

Я схватила Горация за ошейник и потащила в ванную комнату. Он отбивался и смотрел на меня полными возмущения глазами: «Что ты несешь? Это я-то — нервная собака? Да ты совершенно в людях не разбираешься! Это же враг! Отпусти меня, я с ней немедленно покончу!»

— Пойдем, пойдем, мой дорогой, — уговаривала я его, добавляя глазами то, чего не могла сказать вслух: «Я все понимаю, но так нужно!».

Гораций упирался, царапал пол когтями, но на прямой бунт все же не пошел и втиснулся вместе со мной в ванную комнату. Там я нашарила спрятанный под ванной чемоданчик Валентина Сергеевича, вытащила из него штатив с пробирками и посмотрела на свет. Того самого препарата, который мы с Горацием принимали позавчера, осталось меньше половины. Я на глазок сыпанула порцию в стакан для чистки зубов, вздохнув, развела порошок водой из-под крана и одним глотком выпила эту адскую смесь. Потом я погладила Горация, который оживленно уставился на пробирки, спрятала чемоданчик и вышла к своей посетительнице.

Та спокойно стояла в коридоре, всем своим видом показывая, что она не из тех, кто шныряет по чужим квартирам и выискивает там скелеты в шкафу и прочие интересные вещи. Я мило улыбнулась ей и пригласила на кухню, где был второй телефонный аппарат. «Соседка» набрала номер — раз, другой, третий — занято. В это время я почувствовала ставший уже привычным плавный толчок в голове, свидетельствующий о том, что препарат Валентина Сергеевича начал действовать, и зашумел знакомый мне ветер, полный обычно чужих мыслей. Однако мысли моей посетительницы услышать не удалось — вместо них в шум и шорох вплеталось негромкое гудение. Оставалось утешаться тем, что она тоже не сможет похозяйничать у меня в голове. Женщина покосилась на меня, лицо ее побледнело и напряглось. Я снова почувствовала мягкую темную волну ее воздействия, но собрала волю в кулак и отбросила мозговую атаку.

Моя гостья еще больше побледнела, мне показалось даже, что у нее внезапно появились круги под глазами. Я делала вид, что между нами ничего особенного не происходит, и даже непринужденным голосом радушной хозяйки спросила:

— Может быть, вы хотите чаю или кофе?

— Да, если вас не затруднит, я выпила бы чашечку кофе, — ответила злодейка слегка охрипшим голосом.

«Что, милая, утомилась? — злорадно подумала я. — Надеешься, что кофе тебя взбодрит? Ну попробуй, попробуй…»

Я включила кофеварку, поставила на стол две чашки. Моя гостья еще несколько раз набрала тот же номер с тем же результатом. Я налила кофе в чашки и отошла к шкафчику за сахаром. Стеклянная дверца шкафа служит неплохим зеркалом, и я заметила, как злодейка в рыжеватом парике, сидя за столом, оглянулась на меня воровато и высыпала мне в чашку какую-то гадость. Ага, милая! Ты перешла к более активным действиям Раз я не реагирую на твой гипноз, ты меня, по всей видимости, решила вульгарно отравить! Ну что ж, от такой злодейки всего можно ожидать.

Я вернулась к столу, взяла в руки кофейную чашку, задумчиво посмотрела в потолок и поставила чашку на место:

— Нет, сегодня давление и так у меня повышенное. Расхотелось что-то кофе пить.

А вы не стесняйтесь, пейте. Дозвониться не удалось пока?

— Нет, не удалось, — ответила дама мрачно и отхлебнула кофе.

Я машинально наблюдала, как она это делает, и вдруг похолодела. Но вовремя опомнилась и постаралась прежде всего что-то сделать со своим лицом, то есть придать ему прежний равнодушно-доброжелательный вид.

Потому что видя, как я вылупила глаза, любой бы догадался, что я что-то заметила, не нужно быть экстрасенсом. А заметила я, когда дама держала на весу чашку кофе, что ее оттопыренный мизинец не правильной формы, как-то криво сросшийся. И все встало на свои места, потому что записки Валентина Сергеевича я хоть и читала в спешке, но все там написанное врезалось мне в память накрепко. И вот, там, где он описывал свою последнюю встречу с А. Р. — женщиной, которая так много крови попортила ему еще в Институте биохимии, там он машинально отметил этот ее криво сросшийся мизинец. Наконец меня осенило, и картина в моей голове стала полной. Эта таинственная дама-злодейка и есть А. Р. И никакой она не экстрасенс, а просто принимает препарат В-17, который она добыла в свое время. И таким способом она старается внушить моему Эрику, чтобы он перевел огромную сумму денег на счет какого-то там фонда «Арвен», чтобы эти сволочи потом получили деньги, которые предназначены для больных и сирот. Внезапно мне захотелось подпрыгнуть на стуле и заорать «Эврика!». Я вспомнила Луизу и поняла, кто и за что ее убил. Не зря бедная старушенция так странно крутила головой и была тиха и задумчива. Наверняка, идя ко мне, она столкнулась на лестнице с А. Р., и, хоть та была в образе моей соседки в голландском пальто и в парике, Луиза несомненно почувствовала что-то знакомое. Ведь она работала в Институте биохимии много лет и была очень наблюдательна. Очевидно, она узрела что-то похожее в жестах и походке незнакомой женщины и стала присматриваться, может, даже что-то спросила. Это ее и погубило, потому что А. Р. узнала ее несомненно. И, опасаясь рисковать, распорядилась убрать Луизу с дороги сразу же, как только она вышла из моей квартиры.

Я опустила глаза, глядя в чашку, потому что испытывала сильнейшее желание схватиться с моей гостьей врукопашную. А что, я помоложе ее буду, авось и одолею. А если еще Горация пригласить… Но хватит шутить, пора подумать о деле серьезно. Зачем она ко мне явилась? Потому что я ей мешаю.

И она захотела выяснить, что я знаю. Деньги должны были прийти в фонд Эрика еще вчера, но он попросил задержать их на два дня. Так что, возможно, деньги придут завтра. И эта А. Р. должна держать все это время Эрика под своим воздействием, а он вчера, например, вообще не ночевал дома. Вот она и занервничала, и решила наведаться ко мне, чтобы покопаться у меня в мозгах. Но не на ту напала, потому что мы с Горацием тоже принимаем препарат и в обиду себя не дадим. Тогда она решила меня отравить…

Но позвольте, вот это совершенно ей ни к чему! Допустим, я выпиваю отравленный кофе и падаю бездыханной, а дама спокойно удаляется. Вечером приходит Эрик и обнаруживает меня.., ну, допустим, не мертвой, а в тяжелом состоянии. Он вызывает «скорую» и везет меня в больницу, а сам просиживает у моей постели все время (я очень надеялась, что это будет так). В таком случае держать его под контролем становится затруднительно, и на работу он может вообще не ходить по семейным, так сказать, обстоятельствам. Если же дама решила меня уморить до смерти, то это тоже не в ее интересах. Приедет милиция, начнут расспрашивать соседей, кто что видел, придут и к ней, а ей предъявить нечего, она — самозванка.

Милиция еще и с Луизиной смертью не разобралась, а тут — новое дело. Анна Николаевна Громова очень заинтересуется; кстати, что-то давненько она мне не звонила.

Все эти мысли промелькнули в моей голове очень быстро, кажется, злодейка не успела ничего заподозрить. Из ванной послышались глухие удары. Дверь задрожала.

— Сегодня он очень сердито настроен, — вроде бы растерянно проговорила я. — Как бы дверь не выломал. Вы звоните скорее.

Дама отвернулась к телефону, а я в это время вылила свою чашку в непрозрачную вазочку, в которую ставила принесенные с прогулки ветки с красивыми по осеннему времени листьями и ягодами — все равно они сухие, не завянут от отравы! К тому же я сильно сомневалась, что в чашке отрава, скорее всего там что-то, что поможет мне расслабиться, чтобы злодейка смогла покопаться у меня в голове. Дама быстро управилась с телефоном — там опять было занято — и повернулась ко мне.

— Не везет вам, — притворно вздохнула я и отпила последний глоток из чашки.

Дама оживилась и уставилась на меня с непритворным интересом. И тут на меня снизошло вдохновение. Я уселась на стул, растерянно повела головой, потом утомленно откинулась на спинку и прикрыла глаза рукой.

— Действительно, что-то сегодня с погодой. Наверное, магнитная буря. Как-то мне нехорошо.

Дама не ответила, продолжая изучать меня внимательным взглядом, глаза ее проникали прямо в душу. И тогда я вызвала в памяти наше утреннее общение с Эриком.

Я так ясно представила то, чем мы занимались сегодня утром, что мне самой захотелось немедленно оказаться рядом с Эриком и чтобы не было никаких бандитов и злодеек в рыжем парике… В общем, я действовала по методу Валентина Сергеевича, считая, что раз он без всякого препарата сумел заморочить голову злодейке А. Р., то я уж как-нибудь тоже сумею это сделать.

Очевидно, Валентин Сергеевич знал, что когда человек представляет мысленно эротические картины, то больше уже ни о чем не думает. Во всяком случае дама выглядела несколько разочарованной. Я еще поддала жару, то есть представила, как Эрик придет сегодня вечером, а я уже буду его ждать в таком шелковом, черном, кружевном… Это неважно, что у меня ничего такого нет, главное — представить…

Не знаю, что моя злодейка ожидала найти в моей несчастной голове, но тут дверь ванной отворилась и появился Гораций, очень грозный и решительно настроенный. Я сделала вид, что очнулась и бросилась к ротвейлеру, а мнимая соседка, покинула нашу квартиру, бормоча извинения. Я от всей души надеялась, что в моих мыслях она прочла то, что ей было нужно, — то есть то, что Эрик ни о чем мне не рассказывает; я — обычная женщина, и связывает нас с ним только секс.

После ее ухода я тщательно осмотрела дверь ванной. Гораций ее не сломал, он как-то умудрился открыть задвижку, которая располагалась снаружи. Это Олег по моей просьбе поставил ее в свое время, чтобы я могла запирать там собаку. Спрашивается, для чего задвижка снаружи, если пес открывает ее изнутри? И как он это делает?

* * *

Александра Петровна Романцова вышла от соседки успокоенная. Глупая баба, влюбилась в белобрысого немца, как кошка, больше ни о чем думать не может. Но он-то каков! А с виду и не скажешь… Она поднялась по лестнице на шестой этаж и открыла дверь квартиры своим ключом, то есть ключом хозяйки. М-да-а, где теперь хозяйка квартиры?

Александра Петровна предпочитала об этом не знать и вообще не думать. Это — задача Вити. Тогда, перед началом операции, она заикнулась было о том, что женщину убивать вовсе необязательно, что вполне можно подержать где-нибудь неделю на наркотиках, а потом вернуть в Сосновку на ту же скамейку.

И даже если она и станет потом рассказывать, что ее похитили и что она пропадала где-то неделю и ничего не помнит, все равно ей никто не поверит, да и слушать ее никто не будет. Витя выслушал Романцову хмуро и посмотрел с презрением.

— Я в твои дела не лезу, — угрюмо проговорил он. — Что там ты у людей в голове делаешь — твоя забота. Главное — результат. Так и тут: не вмешивайся, не суйся с советами. В таких делах я лучше разбираюсь. И будет лучше, если бабу эту ликвидировать, возни меньше.

— А я, по-твоему, просто так, что ли, интересуюсь? — вскипела Романцова. — А если труп найдут, пока я в той квартире буду находиться?

— Не найдут, — усмехнулся Витя, ощерив желтые зубы, — за это не беспокойся.

Александра Петровна только вздохнула: ничего не оставалось делать, как довериться Вите, в таких вопросах он был специалист.

И в одно прекрасное утро она надела рыжий парик и голландское пальто и стала ждать звонка по мобильному телефону, удостоверившись, что Мария Николаевна Амелина вышла на свою обычную утреннюю прогулку в Сосновский парк.

Сейчас, войдя в комнату, Романцова встретила Витин вопросительный взгляд.

— Ну, что там?

— Нормально все, она ни о чем таком не знает. Немец не говорит ей, что у него в последнее время с головкой неладно.

— А где он был прошлой ночью? — не успокаивался Витя. — Почему дома не ночевал?

— Откуда я знаю! — разозлилась Романцова. — Нужно было лучше за ним следить, не упускать из виду…

— Ну ладно, — Витя пошел на попятный, потом продолжил:

— Андрей звонил, ему девчонка сообщила, что деньги завтра придут.

— Она его не заподозрила? — встревожилась Романцова.. — Слишком откровенно он себя ведет.

— Видно, крепко девочку зацепило, — усмехнулся Витя, — серьезные отношения у них, раз служебные тайны она выбалтывает;

А ты что — ревнуешь, что ли?

— Отстань ты, — всерьез разозлилась Романцова. — И что ты вообще тут делаешь?

Тебе больше заняться нечем?

— Есть чем. — Он не спеша поднялся и посмотрел на нее сузившимися глазами. — Дел у меня много, ведь, судя по всему, наконец-то наступает решающая фаза операции. Так что я пойду, пожалуй. А ты уж сиди тут до вечера, когда немца окончательно обработать нужно будет.

Романцова постаралась скрыть охвативший ее озноб: ей было страшно оставаться одной в этой квартире, казалось, что стены давят и вещи пытаются изгнать самозванку. Разумеется, это все ей кажется, нервы, нервы…

И еще она боялась, что кто-нибудь придет и спросит Амелину. Можно не открывать дверь на звонки, хотя Витя по ее просьбе переклеил фотографию в паспорте Амелиной на ее собственную, так что если бы пришел, допустим, почтальон, или проверяющий электроэнергию и спросили бы документы, у Александры Петровны есть что им предъявить. Но лучше этого не делать, лучше вообще как можно быстрее убраться из этой квартиры подальше.

Ничего, сегодня последний вечер она будет находиться в этой квартире. Придется, правда, заночевать здесь, чтобы завтра утром закрепить достигнутые вечером результаты.

Что ж, надо мобилизоваться, дело, конечно, сопряжено с риском, но того стоит.

Романцова тщательно заперла за Витей двери, обвела рассеянным взглядом прихожую и направилась было в комнату, как вдруг зазвонил телефон. В тишине пустой квартиры звонок раздался резко и недобро.

Романцова вздрогнула, помедлила немного и усилием воли заставила себя уйти в комнату. Телефон еще долго звонил, потом замолк. На часах было полдвенадцатого. Еще шесть часов до прихода Эрика, а там нужно будет максимально сосредоточиться и работать. На карту поставлено все.

Она походила бесцельно по комнатам, в этой квартире ей решительно нечего было делать. Все здесь было чужое: вещи, книги, посуда. Прикасаться ни к чему не хотелось, однако она решила выпить чаю, чтобы успокоиться, потому что во рту стоял привкус жженой кости, очевидно, от дрянного кофе, который она выпила в квартире у той бабы, знакомой немца. На самом деле кофе был обычный, неплохой даже, но Александре Петровне легче было грешить на кофе, чем признаться себе, что организм ее непоправимо разрушается, что пропажа аппетита и мерзкий привкус во рту связан с передозировкой препарата В-17.

Телефон в прихожей зазвонил снова, он трезвонил и трезвонил, пока она сидела на диване, прижав ладони к вискам, потому что от звонков у нее сильно разболелась голова.

Нужно было отключить телефон, но она почему-то медлила. Ей казалось, что при отключенном телефоне квартира совсем уж будет напоминать склеп. Наконец звонки смолкли, но через полчаса телефон раззвонился снова. Александра Петровна дошла, что называется, до ручки и решила, что никто не может звонить так часто, просто, видимо, на станции что-то замкнулось и теперь номер блокируется. После того, как прошли очередные полчаса и телефон снова зазвонил, она рывком сняла трубку и сказала, что слушает.

В ответ послышалось молчание, а потом короткие гудки. Ну так и есть, что-то не правильно соединилось, теперь звонки прекратятся. Но через полчаса телефон снова напомнил о себе.

— Алло! — воскликнула Александра Петровна. — Алло, я слушаю, говорите!

Но трубка молчала. Александра Петровна тоже замолчала, но медлила вешать трубку.

Она прижала ее к уху, и обмерла, потому ей послышалось на том конце чье-то сдерживаемое дыхание. Романцова бросила трубку, как будто в руке у нее была змея, и рывком выдернула телефонный шнур из розетки. Что это было? Неужели опасность? Неужели звонит кто-то из знакомых Амелиной?

Глупости, возразила сама себе Александра Петровна, тогда бы спросили, поговорили бы…'Зачем же молчать в трубку, как малолетний хулиган? Нет, скорее всего, просто ошибка на станции. Но, Боже, как же хорошо, что завтра ее уже здесь не будет! А послезавтра все решится, они получат деньги, и она сможет выбросить из головы и Витю с его грубостью, и Андрея с его амбициями. Правда, нужно пока держать ухо востро, чтобы не уплыли деньги, никому нельзя доверять.

Александра Петровна выбросила из головы все страхи и сосредоточилась на работе.

* * *

Она не была бы так самоуверенна, если бы знала, что судьба в самый последний момент решила подставить ей ножку.

Редко у какого человека не бывает в жизни таких минут, которые и составляют-то самую суть жизни, ради которых, собственно, и стоит жить, которые только и можно вспоминать потом, в горе, в болезни и в старости.

У мужчин это мгновения взлета карьеры, власти, наивысшего наслаждения творчеством, у женщин же почти всегда это мгновения любви. Покойная Мария Николаевна Амелина, чье тело лежало замурованное в фундамент на одной из больших городских строек, вспоминала при жизни несколько дней счастья.

Это было давно, много лет назад, она играла тогда в театре, работала у Марка Захарова. Она была достаточно молода, талантлива и привлекательна, все в жизни складывалось у нее прекрасно.

Он пришел на спектакль и сидел во втором ряду. Она заметила его, когда такое случилось трижды. Все было красиво, как в кино. Они встречались после спектаклей и ночи проводили друг с другом. Он никогда не спал и ей не давал. Жалко времени на сон, говорил он.

Он уходил на рассвете, тогда она засыпала ненадолго, чтобы проснуться утром и думать, что видела прекрасный сон. Днем они никогда не встречались, у него были дела, а у нее — репетиции. Но вечером он приходил на спектакль и сидел в третьем ряду. Так продолжалось недели три, и она все никак не успевала спросить его, кто же он, как оказался в Москве, где работает и с кем живет — жалко было тратить время на пустые разговоры.

Все кончилось так же быстро, как началось. Он сказал, что уезжает, уезжает надолго, и не надо спрашивать куда.

— Но ты вернешься? — жадно спрашивала она. — Это же не навсегда? И почему ты не можешь писать?

Он хмурился и не отвечал ничего, пока она по его намекам и недомолвкам не поняла, что уезжает он за границу по какому-то важному и секретному государственному делу. Ей не пришло в голову, что он, как многие мужчины, использует такую отговорку, чтобы ее бросить. Она поверила ему сразу и покорилась своей судьбе.

Недели шли за неделями, у нее началась сильная депрессия, потом она серьезно заболела, потому что жить без него было очень трудно. Как известно, все проходит, кроме смерти, поэтому когда через несколько месяцев Марию выписали из клиники, ей стало лучше. Понемногу забылись подробности ночных встреч, и она вспоминала только, что было у нее в жизни что-то необычное, отличающееся от серых будней. Выглядела она неплохо, поправилась, поздоровела, особенно после того, как побывала в санатории в Крыму, но исчез блеск в глазах и еще что-то, некоторые называют это талантом. Ее перевели на вторые роли, это было неудивительно, потому что она пропустила полгода, и ее роли все равно отдали другим. Но Марию это нисколько не волновало, ее вообще теперь ничего не волновало, она была спокойна, доброжелательна и приветлива со всеми.

Прошло еще два года, в отпуске она познакомилась с одним человеком. Он был старше ее, достаточно обеспеченный, хорошо к ней относился. Она вышла за него замуж и без сожаления оставила сцену.

Годы летели незаметно, жизнь текла неторопливо, без сюрпризов, но и без неприятностей. Муж зарабатывал неплохие деньги, характер имел ровный и уживчивый, они никогда не ссорились, выглядели счастливой парой.

И однажды на приеме по случаю закрытия Международного экономического форума, куда Мария Николаевна пришла вместе с мужем, она встретила его — того, кого считала героем своих снов. Он постарел, но нисколько не изменился, она сразу его узнала. Он тоже ее узнал, сказал, что долгое время работал в Пакистане советником по экономическим вопросам, теперь предлагают работу в Москве, но он еще ничего не решил.

Они встретились еще раз и долго разговаривали, то есть говорил больше он, а она слушала, улыбаясь рассеянно. Он сказал, что уедет последний раз ненадолго, на несколько месяцев, а потом окончательно вернется в Москву, и просил разрешения позвонить ей и встретиться. Сказал, что никогда не забывал ее, что она — самое лучшее, что было у него за эти годы, но что работа его не оставляла времени для личной жизни. И хоть говорил те же слова, что говорят обычно мужчины, но Мария Николаевна ему верила. Было приятно сидеть с ним в уединенном кафе и слушать его тихий голос. Они простились дружески.

Мария Николаевна старалась не думать о нем. Что толку — она не свободна, жизнь и молодость прошли, и нет сил начинать все заново. Муж не сделал ей ничего плохого, человек он немолодой, и вовсе незачем подкладывать ему такую свинью на старости лет, он этого не заслужил. Но иногда она видела сны. И в снах этих она снова была молода и проводила ночи, не тратя время на пустые разговоры. В снах она была счастлива. В снах у нее не было мужа, а был только он, ее любимый. И однажды, ранней весной, когда они ехали на дачу, «мерседес» занесло на скользкой дороге, и встречный грузовик врезался в него со страшным лязгающим звуком.

Мария Николаевна пришла в себя в больнице через неделю, мужа к тому времени уже похоронили. Несколько дней понадобилось ей, чтобы осознать происшедшее.

Голова зажила, хирурги колдовали над ее лицом долгие месяцы. У Марии Николаевны было время подумать. Лежа ночами без сна, она перебирала всю свою жизнь и поняла, что это она виновата в том, что погиб муж. Неужели она только притворялась перед собой, что не хочет причинять ему вред?

Неужели она сама в мечтах, своими снами вызвала к жизни какие-то темные силы, и судьба распорядилась так жестоко: мужу — смерть, а ей — пожизненное уродство…

Врачи, однако, были настроены оптимистично. Говорили, что хоть и остались на ее лице шрамы, но со временем можно будет еще провести серию операций, только нужно подождать. Но Мария Николаевна все уже для себя решила. Если бы она жила в девятнадцатом веке, то дорога ее после несчастья была бы определена: в монастырь. Там бы она доживала жизнь, коротая время в молитвах, ожидая встречи с Богом. Но Мария Николаевна никогда не была женщиной религиозной, и не принято как-то в современном мире идти в монастырь. Она долго думала и приняла наконец решение. Она разобралась. с делами мужа, продала фирму, а также дачу и квартиру в Москве. Себе она купила квартиру в Петербурге, причем просила агентство сделать это как можно быстрее и незаметнее.

Квартира располагалась в уединенном месте, рядом с чудным парком — ежедневные прогулки были единственным развлечением, от которого Мария Николаевна решила не отказываться. Она не сказала никому из своих многочисленных знакомых, куда направляется и вернется ли когда-нибудь в Москву. Возможно, после года такого существования она обретет покой и волю к дальнейшей жизни, тогда она снова обратится к врачам. Но так надолго Мария Николаевна предпочитала не загадывать.

Судьба распорядилась за нее, сделала ее пешкой в подлой и мелочной игре мерзких людишек. И душа Марии Николаевны Амелиной не нашла успокоения и бродила теперь среди живых, горько жалуясь на несправедливость сотворенного с ней зла.

По прошествии положенного времени вернулся в Москву возлюбленный Марии Николаевны, пытался искать с ней встречи, но не нашел уже в Москве ни ее самой, ни даже упоминания о ней. Общих знакомых у них не было, он сумел выяснить только про аварию, про смерть мужа, про ее шрамы.

К тому времени все знакомые уже перестали сплетничать — время прошло, интерес пропал.

Человек, которого имела несчастье полюбить Мария Николаевна, был профессиональным разведчиком, такая уж была у него работа. И сейчас он свою карьеру на этом поприще решил закончить и найти что-нибудь поспокойнее — годы идут, пора и на покой. Удар, который нанесла ему судьба, отняв любимую женщину, был силен, но не сломил его. Он долго думал, имеет ли он право разыскивать Марию, ведь если бы она хотела этого, она оставила бы ему весточку. Но тем не менее он решил разыскать ее и убедиться, так ли все плохо на самом деле с ее лицом, а также постараться помочь ей и приободрить, убедить ее, что внешность — не главное для них, она все равно нужна ему.

Адрес квартиры в Петербурге он выяснил достаточно легко, при его-то профессии.

И вот, приехав в этот город, он разумеется, не стал сразу ломиться к Марии, чтобы не испугать, а решил сначала понаблюдать за ней издали. Он вычислил нужные окна на шестом этаже, они были плотно задернуты шторами.

Потом он поднялся по лестнице на шестой этаж и осторожно заглянул на площадку. И в это время интересующая его дверь отворилась, и оттуда вышел неприятный мужчина — невысокого роста, плешивый и неважно одетый. Мужчина проговорил что-то в глубь квартиры, показалась женская рука, которая заперла за ним дверь, и все стихло. Человек выглянул в окно на лестничной площадке и заметил, как плешивый вышел, незаметно оглядываясь на ходу, как шмыгнул за угол, стараясь не привлекать к себе ничьего внимания. Его простоватый вид не обманул бывшего возлюбленного Амелиной: за долгие годы работы взгляд его был наметан, и теперь он ясно видел, что плешивый мужчина был опасен, очень опасен. Что могло быть общего у Марии с этим типом? Возможно, в агентстве перепутали квартиру, но нет, он все выяснил точно, и здесь ему дали твердый ответ, что по такому адресу прописана Мария Николаевна Амелина. Но где же она сама?

Человек позвонил по телефону, трубку долго никто не снимал, потом ответил женский голос, совершенно чужой. Сомнений не было, это не она. Потому что лицо, конечно, могло сильно измениться после аварии, но тембр голоса Марии он узнал бы из тысячи других голосов. Многолетнее профессиональное чутье подсказало ему не соваться сейчас в квартиру, а попробовать выяснить кое-что со стороны.

* * *

Днем приезжал Олег и по моей просьбе основательно выгулял Горация. Олег привез кое-какие мои вещи, те, что я оставила в его квартире, в том числе и картинку Неонилы, которая стала нравиться мне с момента похищения еще больше. Он походил немного по квартире, вздыхая, и наконец удалился, а мы с Горацием поднялись к Эрику и заняли наблюдательный пост у окна. Он приехал чуть раньше обычного и поднялся в квартиру без приключений, в лифте с ним ничего не случилось.

— Деньги придут завтра! — с порога сообщил он. — Я точно знаю.

— Боюсь, что они это тоже знают, — вздохнула я, — определенно кто-то в твоем благотворительном фонде на них работает.

— Не могу же я каждого подозревать! — возмутился Эрик.

— Поешь скорее, — спохватилась я, — а то как бы не начали они тебя опять мучить…

— Мне так нужна завтра свежая голова!

Это ужасно — знать, что у тебя в мозгу копаются всякие проходимцы. И вдруг они все же сумеют со мной совладать, что тогда делать?

— Почему ты говоришь «они», когда мы точно знаем, что это «она», — та самая женщина, что находится сейчас в квартире напротив.

— Ты уверена?

— Уверена. А теперь слушай и не перебивай, у нас мало времени.

И я рассказала ему про то, как принимала препарат Валентина Сергеевича, как беседовала сегодня с зловредной соседкой и как опознала ее в качестве той самой А. Р., о которой так нелицеприятно высказался Валентин Сергеевич в своих записках.

— И все равно у нас нет против нее никаких доказательств. Если только милицию напустить, что она самозванка… — мечтательно протянула я.

— Пока они там будут разбираться, она улизнет. Потому что ту, настоящую соседку, никто у нас в доме как следует не знал, так что никто с уверенностью утверждать не может, что эта женщина — не та.

— В общем, я предлагаю такой выход, — решительно начала я, — дать возможность той злодейке воздействовать на тебя, но я буду тебя защищать.

— То есть ты хочешь сказать, что опять примешь препарат? — Эрик даже вскочил со стула.

— А что еще остается делать? — Я пожала плечами как можно спокойнее, предчувствуя, что сейчас разразится буря.

— Это исключено! — твердо заявил Эрик. — Я не могу позволить, чтобы ты из-за меня рисковала своим здоровьем.

— Ты предпочитаешь, чтобы эти сволочи выжали тебя как лимон, получили, что хотели, а потом устроили тебе автокатастрофу? — я вышла из себя, но тут же опомнилась, подошла к Эрику и обняла его. — Милый, я просто не могу этого допустить… Как же я без тебя?

Прием сработал. Эрик мгновенно оттаял, уселся и посадил меня на колени. Я стала нашептывать ему тихонько, что я уже принимала препарат, что умею с ним обращаться, что ничего плохого со мной не случилось. А если это сделает Эрик, то злодейка обязательно почувствует неладное, и кто ее знает, что еще выдумает.

Эрик слушал меня благосклонно, думаю, потому, что ему было приятно ощущать мои губы у своего уха. Я поднялась, налила ему чаю, а себе минеральной воды. Эрик выпил чай и посмотрел на меня строго:

— Нету нет и нет! Я не могу тобой рисковать!

— Уже, — кротко ответила я, показывая на пустой стакан, — я это уже сделала.

Действительно, порошок заранее был у меня отмерен в стакане, так что я просто развела его минералкой и выпила на глазах ничего не подозревающего Эрика.

— Так будет лучше, — мягко проговорила я, но Эрик резко отвел мои руки и отвернулся.

Мы долго сидели молча. Казалось, время совсем остановилось. Минутная стрелка приклеилась к черной отметке и не собиралась двигаться по кругу. Тишина стала густой и тяжелой.

И тут я увидела, что Эрик бледнеет той самой бледностью, которую я замечала всякий раз, когда в его сознание вторгалась чужая воля. Тотчас же в ровном гудении ветра, зазвучавшем в моем мозгу, послышался неразборчивый напряженный голос. Различала только отдельные слова, потому что голос этот был адресован не мне, а Эрику. Но по самой интонации — повелительной и жесткой — я поняла, что Эрику сейчас внушают, что он должен сделать завтра в банке.

Тогда я напрягла свою волю, собрала ее в кулак и направила всю силу туда же — в беззащитный мозг Эрика. Я боялась, что мой противник почувствует постороннее присутствие, поэтому старалась не облекать свои усилия в слова, я просто обволокла сознание Эрика своим сознанием, как оборачивают на зиму слабые яблони еловыми ветками, я постаралась согреть его своим теплом, своим участием, своей поддержкой и при этом придать ему силы — силы противостоять чужому влиянию, чужой воле. Я почувствовала, будто сильный, холодный ветер пытается свалить меня с ног. Я сжала зубы от напряжения, но не отступила, не отдала разум Эрика чужому, злому сознанию. Слова моей соперницы стали слышнее и разборчивее:

«Ты запомнил все, что я тебе велела, и выполнишь все в точности так, как тебе было приказано. Сейчас, когда наш разговор закончится, ты, как всегда, забудешь его… Да собственно, тебе и забывать нечего: это ведь твои мысли, твое решение. Ты сам хочешь сделать то, что я тебе приказала, а меня нет и не было, ты ничего про меня не знаешь».

Я приняла чужую волю на себя, а Эрика согрела еще одной волной своей теплоты и поддержки. Возможно, я послала ему слишком много нежности — но кто меня за это осудит? Я ничего не делала и даже ничего не говорила, а кто может отвечать за свои мысли?

И я очень хотела думать, что мне это не показалось, но Эрик ответил мне встречной нежностью, благодарной, теплой волной ласки и любви…

Боясь, что наши мысли подслушают и мы сорвем завтрашнюю операцию, я приглушила свои эмоции, снова превратив сознание в мягкую укутывающую вату, пассивно противодействующую холодному сильному ветру чужой воли. Я очень надеялась, что злодейка не почувствовала ничего необычного: ведь сопротивлялся ее воле не сам Эрик, его сознание было пассивно. Скоро я почувствовала, как холодный ветер в моем сознании стихает.., и вот все закончилось.

Лицо Эрика порозовело, глаза были прикрыты и на губах блуждала легкая растерянная улыбка. И я поняла, что помогла ему.

Ночь мы провели, обнявшись, в легкой дреме; Утром за завтраком Эрик почувствовал было себя неважно, видно, злодейка решила закрепить достигнутые вчера результаты, но сознание Эрика, защищаемое мной всю ночь, так укрепилось, что внушение, сделанное на скорую руку, на него почти не подействовало.

Он позвонил мне с работы, сказал, что все идет нормально, он сейчас едет в банк, чтобы самому отвезти платежку, а копию оставил в своем компьютере, так что тот, кому надо, может поинтересоваться и сообщить злоумышленникам, что все идет по их плану.

* * *

Бывший возлюбленный Марии Николаевны Амелиной прождал возле ее дома до вечера, но ничего не изменилось. Шторы были по-прежнему плотно задернуты, но с наступлением темноты ему удалось заметить тонкую полоску света в комнате, да еще в кухне, где занавески были тоньше, мелькал изредка женский силуэт. Часов в одиннадцать он решил, что никто из интересующей его квартиры сегодня не выйдет, и отправился передохнуть. Рано утром он снова занял свой пост наблюдения и ждал часа два, замерз и вымок под мелким осенним дождиком. Ничего не происходило в окнах на шестом этаже, даже форточку никто не открыл. Он хотел было уже уходить, как вдруг заметил давешнего неприятного плешивого мужчину, который вошел в подъезд, стараясь остаться незамеченным. Домофон сегодня был отключен, так как на пятом этаже шел ремонт и рабочие все время таскали в подъезд то стройматериалы, то сантехнику, то вообще сварочный аппарат. Наблюдатель бросился за плешивым, поднялся бегом по лестнице, но лифт обогнать не сумел, поэтому примерно между третьим и четвертым этажами только успел услышать, как хлопнула дверь на шестом и женский голос что-то проговорил сердито. Через некоторое время плешивый вышел и с теми же предосторожностями выскользнул из дома, затем сел в неброскую «девятку», подождал немного, и вырулил следом за темно-синей новой «ауди», в которую спокойно сел светловолосый мужчина приличного вида. Сами по себе эти манипуляции были интересны, но наблюдателя интересовала только Мария Николаевна Амелина, поэтому он снова занял свой пост у парадной. Его терпение было вознаграждено: на лифте с шестого этажа приехала вниз дама, и сердце у бывшего разведчика замерло на мгновение. Она была похожа на Марию, те же рыжеватые волосы, походка, поворот головы, но это была не она. Воротник у пальто был поднят, и волосы причесаны так, чтобы не видно было лица. Это можно было объяснить шрамами после аварии, но, даже не видя ее лица, мужчина понял, что это не Мария. Он шел сзади на приличном расстоянии и с нарастающим беспокойством видел, как эта неизвестная женщина старается походить на Марию, но делает это неумело и непрофессионально.

Пройдя два квартала, дама вдруг изменила походку и пошла вперед быстрее. Это выглядело так, как будто она перестала притворяться, имитировать чужую походку и жесты, словом, махнула рукой на конспирацию. Теперь уже ничто в этой женщине не напоминало Марию. Дама перешла дорогу и села в бежевый «крайслер», стоящий в маленьком тупичке. Человек отметил номер машины — три девятки и повернул назад, к дому.

Дверь подъезда была по-прежнему нараспашку — теперь на третий этаж носили мебель. Человек осторожно поднялся по лестнице на шестой этаж и огляделся. На площадку выходили три двери — одна квартира, судя по некрашеной еще двери, была необитаемой, на звонок в другую никто не ответил, очевидно, хозяева были на работе. Но человека интересовала третья квартира — она по документам принадлежала Марии Николаевне Амелиной. Но где же она сама? Он прислушался — на площадке не было слышно ни звука — и принялся аккуратно колдовать над замками. Через десять минут он вошел в квартиру. Там было пусто. Квартира выглядела необжитой, это естественно, ведь Мария жила здесь всего несколько месяцев. Он походил по комнатам, огляделся. Вот на полочке стоят безделушки, которые он помнил еще по тем временам, когда они встречались с Марией. Вот в шкатулке серьги, что были надеты у нее в Москве, в их последнюю встречу. Он даже нашел в шкафу ее платье, что запомнил тогда. Паспорта в квартире не было, других документов тоже, но порывшись в письменном столе, он нашел старый альбом с фотографиями. Мария в юности, в театре, на Черном море…

Определенно, дело было нечисто. Она жила здесь, но потом куда-то пропала. И он обязательно выяснит, что с ней случилось.

* * *

Корень был в ярости. В ярость он впал позавчера рано утром, когда его обманула, обвела вокруг пальца наглая баба со своим белобрысым хахалем. Каким образом она сумела подать ему знак, Корень так и не понял, но тем не менее бабу освободили какие-то хмыри, а он. Корень, хоть и не потерял жизнь, но остался ни с чем, да еще и перед братвой неудобно. Но Корень всегда гордился своей выдержкой. Чего он достигнет, если сейчас вломится в квартиру к той бабе и прикончит ее?

Да ничего, кроме неприятностей. Ни денег, ни препарата он не получит. Так что с местью следует подождать, это всегда успеется.

Полдня ушло на то, чтобы освободиться от веревок и освободить своих подчиненных.

Потом немного пришли в себя, и к вечеру машина с Корнем и двумя его ребятами уже дежурила у дома зловредной бабы с собакой.

Свет у нее горел, но сама она не показывалась, даже с собакой не выходила. Наутро они вышли вместе с белобрысым, быстро шмыгнули в машину и отъехали торопливо. Корень был начеку и спокойно вырулил следом. Все шло по плану. Баба со своим белобрысым хахалем приехали к банку в центре города и остановили машину на платной стоянке за зданием, причем встали около самой будки охраны. Ну и черт с ними! Не так уж они ему и нужны. Гораздо проще перехватить деньги, которые получит неизвестный «Арвен», а с этими двоими он сможет разобраться позже.

* * *

Корень уверенно подошел к дверям банка.

Охранник лениво потянулся за пропуском.

— Я к главбуху, насчет открытия счета!

Охранник кивнул и махнул рукой:

— На второй этаж, комната двенадцать!

Поднявшись на второй этаж, Корень подошел к кабинету главного бухгалтера, занял очередь за знойной дамой бальзаковского возраста и направился к окошечку операционистки. Дождавшись, когда от окна отойдет кудрявая девушка в кожаном плащике, он вальяжно склонился к окошку, улыбнулся самой обаятельной (как ему казалось из своих улыбок и промурлыкал:

— Здравствуйте, Зульфия Омаровна! (имя-отчество операционистки он только что прочел над окошечком).

— Здравствуйте! — ответила дама несколько неуверенно — лицо посетителя, его близко посаженные глаза и густые брови были ей незнакомы.

Вдруг прямо перед Зульфией Омаровной появилась стодолларовая купюра. Операционистка, не меняя выражения лица и вообще никак не показывая своего оживления, сделала неуловимое движение рукой, и купюра исчезла. Взгляд ее необычайно потеплел.

— Чем я могу вам помочь?

Корень перешел на полушепот:

— Вот чем вы можете мне помочь. У вас есть такой клиент — фирма «Арвен». Так вот, когда их человек сегодня придет к вам, подайте мне, пожалуйста, какой-нибудь знак…

— Как же, ведь это такое нарушение… — так же полушепотом ответила Зульфия Омаровна.

Тут же перед ней появилась еще одна купюра. Молниеносно сглотнув ее, Зульфия прошептала:

— Я дважды включу лампу!

Корень ободряюще улыбнулся и вернулся на диванчик перед кабинетом главбуха. Оттуда отлично просматривалось окошечко Зульфии Омаровны. Корень с умным видом погрузился в чтение «Коммерсанта», который захватил исключительно для солидности, одним глазом наблюдая за окошком. Клиенты подходили один за другим, Зульфия Омаровна каждый раз включала лампу над окошком, чтобы клиенту удобнее было расписаться за полученные выписки. Очередь к главбуху понемногу рассасывалась. Наконец из кабинета вышла бальзаковская дама, за которой занимал Корень и сделала приглашающий жест. В это время к двери подбежала запыхавшаяся и совершенно замотанная толстушка с папкой.

— Кто последний к главбуху? Я за вами буду! Ой, я, наверное, уже не успею?

— Проходите, проходите, — галантно пропустил ее Корень, которому совершенно нечего было делать в кабинете, — проходите, я за вами.

Толстушка пылко его поблагодарила и проскочила в кабинет. Приемные часы банка неумолимо подходили к концу. И в это время к окошечку операционистки подошла худенькая девушка лет двадцати. Корень скользнул по ней взглядом без всякого интереса, и в это время лампа вдруг дважды мигнула. Корень, мгновенно насторожившись, окинул взглядом полупустой зал и ленивой походкой вышел на лестничную площадку. Через минуту девушка появилась тоже и пошла по лестнице на первый этаж, где располагался кассовый зал. Корень не спеша спустился, и, не входя в кассовый зал, внимательно оглядел его с порога.

Людей в зале было немного, в основном, измученные отчетностью бухгалтеры среднего возраста. На этом фоне заметно выделялись двое мужчин, явно находящихся в очень хорошей спортивной форме. Девчонка, спустившаяся от Зульфии Омаровны, перекинулась с одним из парней парой слов и подошла к окошку расходной кассы.

Корень «сфотографировал» обоих боевиков и покинул здание банка, чтобы подготовить «комитет по встрече».

Возле банка не разрешали парковаться, а дальше стояло несколько машин, но все они были пусты. Корень понаблюдал немного и предположительно вычислил машину «Арвена». Она стояла метрах в ста от входа. Затемненные стекла не позволяли разглядеть людей внутри, но Корень считал себя реалистом и всегда исходил из худшего: как минимум двое вооруженных бойцов находятся внутри. Поэтому людей с деньгами надо брать ближе к выходу из банка, на возможно большем удалении от их машины. Препаратом придется пожертвовать — за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

Да и зачем ему этот препарат, когда можно взять столько денег? А с теми двумя, что сидят сейчас в машине на стоянке за банком, он всегда успеет разобраться…

У входа в банк стоит телекамера, и если охранник заподозрит неладное, он тут же вызовет опергруппу, и к банку она подъедет через две-три минуты, это тебе не ларек зачуханный. Корень в который раз поразился собственной предусмотрительности и не спеша дошел до нанятого на один день грузовичка-"Газели". Там он тихонько переговорил с водителем, и тот, вырулив от тротуара, остановился в таком месте, чтобы перекрыть обзор машине «Арвена». Водитель грузовичка был парень неглупый, быстро в уме сложил два и два, понял, что дело пахнет жареным, и, оставив грузовичок где ведено, запер его и удалился от греха в расположенный неподалеку продуктовый магазин.

Корень хмыкнул и пошел к своим бойцам давать последние инструкции перед на-: чалом операции.

Все были давно готовы, а люди с деньгами все не появлялись. Корень занервничал: ведь уже когда он сидел возле кабинета главбуха, ему сказали, что приемные часы заканчиваются. В дверях показалась толстушка с папкой, которую Корень пропустил без очереди к главбуху. Корень покинул свой пост, подошел к даме с извинениями и спросил как можно вежливее:

— Скажите, там девушка моя, бухгалтер, что-то долго не выходит. Приемные часы ведь закончились?

Дама, радостная оттого, что успешно решила с главбухом все вопросы, ответила охотно:

— Закончились приемные часы у служащих банка, прекратили принимать документы, а касса еще работает. Ваша бухгалтерша, верно, деньги получает?

— Ну да, деньги, — с готовностью подтвердил Корень.

— Тогда не волнуйтесь. Расходная касса всегда дольше работает.

Прошло еще минут тридцать, и наконец на пороге банка показалась девчонка-бухгалтер из «Арвена» в сопровождении двоих охранников. Лицо у девушки было покрыто красными пятнами, охранники шли злые и мрачные, один из них нес коричневый кожаный чемоданчик. Корню очень не понравились выражения их лиц, он заподозрил неладное, но времени на изменение плана операции не было, тем более что за оставшиеся секунды он и не смог бы остановить своих людей без риска попасть под пули охраны «Арвена». Корень напрягся, приготовил пистолет и продолжал наблюдать за развитием событий.

Вышедшая из банка троица быстрым шагом направилась к своей машине, но не прошли они и десяти шагов, как с ними поравнялся идущий навстречу бритоголовый крепыш. В ту же секунду из припаркованной рядом машины, как черт из табакерки, выскочил здоровенный амбал — Толечка Маленький, правая рука Корня. Бритоголовый с одной стороны и Толечка с другой подскочили к «арвеновским» бойцам. Началась короткая схватка.

В эту секунду Корень, внимательно наблюдавший за событиями, заметил металлический блеск оружия в окне дома напротив.

Он понял, что проглядел снайпера, который держит улицу под огнем, и кинулся к нужному подъезду. Не успел он вбежать в парадную, как прогремели один за другим два выстрела. Оглядываться было некогда, Корень стрелой взлетел на третий этаж. На лестничной площадке стоял невысокий плешивый мужчина с обрезом и пуля за пулей поливал улицу выстрелами. Корень слету, почти не целясь, дважды выстрелил в незнакомца из пистолета. Тот зарычал, как раненый зверь, тяжело повернулся и успел еще выстрелить в Корня из обреза. Корень в свою очередь, успел разглядеть перекошенное болью и яростью лицо, и свет померк в его глазах: пуля из обреза, выпущенная почти в упор, разворотила ему грудную клетку.

На улице возле входа в банк, картина была еще страшнее. Боевики «Арвена» истекали кровью — когда началась стрельба, Толечка и его бритоголовый напарник, как было оговорено заранее на случай серьезного сопротивления, прикололи их десантными ножами, но сами были тут же убиты выстрелами из окна. Девушка-бухгалтер лежала среди четырех трупов, тонко постанывая от боли и страха. Случайная пуля из обреза ранила ее в ногу, но шок был так силен, что она этого не замечала.

Охранник банка, услышав стрельбу, срочно вызвал опергруппу, но буквально за полминуты до ее появления и сразу после того, как стихли выстрелы, машина с затемненными стеклами сорвалась с места, на секунду остановившись возле груды трупов. Дверцы распахнулись, из машины высунулась женская рука. Она схватила коричневый кожаный чемоданчик, который лежал на тротуаре чуть в стороне, но, очевидно, женщина поняла по его весу, что чемоданчик пустой, потому что она тут же бросила его обратно на мостовую. Дверца захлопнулась, и машина на огромной скорости умчалась в направлении Приморского шоссе.

Отъехав от города километров десять, Андрей затормозил, остановил машину на обочине шоссе и повернулся всем корпусом к сидящей рядом Романцовой. В его серых глазах растерянность смешалась с холодной злобой.

— Ну, и что теперь? — спросил он голосом, дрожащим от испуга и ярости. — Где твои обещанные большие деньги? Столько народу замочили, Витек тоже наверняка погиб, нас теперь вся городская ментовка искать будет — и все через твои блестящие идеи!

Александра Петровна молчала, не желая показывать ему свою слабость. Мимо по шоссе проносились машины.

— Отъедем еще немножко, на тот проселок, — по возможности спокойно обратилась она к Андрею, — чтобы глаза на шоссе не мозолить.

Он угрюмо подчинился. Александра Петровна достала из сумочки сигареты, дала прикурить ему. Следовало успокоиться и подумать, что делать дальше. Жуткие события, происшедшие только что у банка, произвели на нее сильное впечатление. Еще ни разу в своей жизни Романцова так близко не видела смерть. Какие-то бандиты напали на людей Виктора, стараясь отнять деньги. Наверняка это его разборки. И поделом ему, в следующий раз будет осторожнее, а то стал слишком самонадеян. Александра Петровна поперхнулась дымом, когда сообразила, что Виктор, очевидно, тоже погиб, иначе он не дал бы им уйти. Но все это неважно по сравнению с тем, что денег-то в чемоданчике не оказалось! И тому возможны две причины: либо деньги просто задержались где-то и пришли бы завтра или послезавтра, либо же вообще на счет «Арвена» никто не переводил никаких денег. Значит, проклятый немец сумел вывернуться и обмануть ее. Значит, силы ее внушения не хватило, чтобы полностью подчинить его своей воле, ее мозг не может больше концентрироваться, она слабеет…

Андрей смотрел на нее, сузив глаза.

— Ну, дружок, — Александра Петровна погладила его по голове и постаралась говорить как можно спокойнее, — ничего страшного не произошло. Деньги теперь, конечно, мы упустили — все Витя со своими недоумками…

Пока она молча предавалась грустным размышлением, до Андрея тоже кое-что дошло.

— При чем тут Витя? — закричал он тонким фальцетом. — Ты думаешь, я не понял, что денег в банке вообще не было? А это значит, что вся твоя афера лопнула как мыльный пузырь! Не вышло у тебя ни фига, вот что!

Слабо тебе! — истерически кричал он. — Старая ты развалина!

Он осмелел от страха перед милицией и не соображал уже, что говорит. Вернее, соображал, со злобой подумала Александра Петровна, но перестал ее бояться, понял ее слабость.

— Что ты, дружочек, — проговорила Романцова спокойно, сжав руки на коленях, чтобы не видно было, как они дрожат от проклятого препарата, — Бог с ними, с деньгами, другие достанем.

— Достанем? — заорал Андрей, брызгая слюной. — Милиция нас достанет, вот что.

Ведь если денег нет, значит, немец проклятый все знает, значит, он догадался. Теперь начнут шерстить всех у него на фирме, меня же девчонка продаст!

— А что она про тебя знает? — деловито поинтересовалась Романцова.

— Многое, — неохотно признался Андрей.

— Как же ты так неосторожно? — кротко проговорила Александра Петровна.

— Как же, как же… Сама говорила: добудь сведения любым способом… И я свою работу выполнил! — Он снова впал в неистовство.

— Вот и хорошо, вот и умница, — бормотала Александра Петровна, напряженно о чем-то раздумывая. — Все наладится, главное, что мы живы… А таких головорезов, как Витя, мы сколько угодно найдем…

— Знаю, — зло проскрежетал Андрей, — и таких, как Витя, найдешь, и таких, как я…

Но я один у ментов отдуваться не стану…

— Что ты, что ты, милый, — Александра Петровна почувствовала смертельную опасность и напрягла свой мозг, разрушенный постоянным употреблением проклятого препарата. Утром она на всякий случай приняла двойную дозу, и действие еще не закончилось. Потихоньку, сохраняя на лице спокойное и ласковое выражение, она влезла в сознание Андрея и поняла, что он собирается убить ее и выбросить из машины, руководствуясь скорее страхом, а не доводами разума. Следовало срочно переходить к активным действиям, пока он не сообразит, что после убийства сможет взять в ее квартире, от которой наверняка у мерзавца был ключ (в последнее время частенько он проводил ночи в ее постели), кое-какие деньги и вещи и скрыться.

Александра Петровна еще сильнее напрягла мозг и от пассивного прощупывания перешла к быстрым действиям, чтобы он не успел ничего заподозрить.

Андрей прикрыл глаза и откинулся на сиденье.

— Вот так, дружочек, — приговаривала Атександра Петровна, передвигая мужчину на пассажирское кресло и занимая его место за рулем, — вот так, милый…

Она проехала по знакомой проселочной дороге километров шесть и снова свернула — теперь уже вовсе по бездорожью, — добралась с трудом до небольшого, но глубокою лесного озера. Сюда редко кто заезжал даже летом: вода в озере была мутная, тинистая, покрытая ряской.

— Вот так, дружочек, — снова повторила Александра Петровна.

Она вытащила вялого, почти спящего Андрея из машины, ни на минуту не разрывая контакт с ним, чтобы он не пришел в себя, обхватила его и подвела к самому берегу. Идти пришлось метров двадцать, потому что Александра Петровна побоялась подъехать ближе, уж больно топко. Хороша же она будет, если застрянет в этой глуши, помочь-то некому, да и не нужно, чтобы ее видели…

На берегу она отпустила Андрея — молодой крепкий мужчина стоял, покачиваясь, как пьяный Александра Петровна, не ожидая, когда он очухается, резко стукнула его по голове гаечным ключом. Отвратительно хрустнула кость, Андрей удивленно ахнул и свалился с обрыва в темную маслянистую воду. Туда же полетел гаечный ключ. Поверхность озера на короткое время забурлила, покрылась пузырьками болотного газа, но скоро все стало таким же ровным и тихим, как несколько минут назад.

Александра Петровна потерла пульсирующие тупой болью виски и пошла к машине.

Это было необходимо — Андрей был опасен, очень опасен. Даже если сейчас она смогла бы убедить его, что в будущем он поймет, что ему не было смысла убивать курицу, которая несет золотые яйца, все равно он стал непредсказуем. Он нервничал бы, делал глупости и рано или поздно привел бы в ее квартиру милицию. Так что поделом сопляку, в одном он был прав: если нужно будет, она таких, как он, найдет сколько угодно. Если будет нужно…

Александра Петровна занималась самообманом: в глубине души она прекрасно понимала, что больше не сможет заниматься тем же бизнесом — ее мозг безнадежно измучен, выжат как лимон, долго в таком режиме она не протянет, да и запасы препарата почти иссякли.

Ну что ж… Кое-какие деньги у нее пока есть, делить их теперь не с кем — и Витя, и Андрей отбыли в мир иной. Одной ей этих денег хватит на какое-то время. Теперь же она должна отдохнуть… Отдохнуть.

С трудом развернувшись, она выехала из леса на проселок, доехала до шоссе и повернула к городу. Внезапно ее обуял страх, что машина уже в розыске, что все посты ГАИ теперь будут искать ее по номеру. Машину эту достал Витя специально для операции у банка, так что она, возможно, краденая. Да еще могли запомнить номер" свидетели у банка, так что риск возрастал вдвое. Не доезжая до поста ГАИ, Романцова опять свернула в лес, внимательно оглядела салон машины, вытерла руль и сиденья и вышла, оставив ключи внутри.

Сегодня на ней не было осточертевшего чужого голландского пальто и парика рыжего не было. Сегодня она ничем не напоминала Марию Николаевну Амелину.

Романцова повязала голову темной косынкой, удержалась от соблазна надеть темные очки — осенью, в ненастный день это казалось бы странным, а что странно, то всегда запоминается. Она поплотнее запахнула полы длинной кожаной куртки и спрятала в полиэтиленовый пакет дамскую сумочку.

Через полчаса на остановке рейсового автобуса уныло мерзла немолодая, достаточно просто одетая женщина. Никто не обратил на нее внимания.

* * *

Как только у банка началась стрельба, Эрик рванул машину с места, чтобы успеть удрать из этого района до приезда опергруппы. Мы на полной скорости проскочили мимо банка и видели четыре трупа, лежащие на асфальте недалеко от двери. Кто такие, я не смогла разобрать, только по размерам определила Толечку Маленького. Я даже расстроилась — ведь именно он в свое время по доброте душевной отдал мне полбутылки своего пива. Но у бандитов риск — это профессиональное.

Эрик привез меня домой и сразу же буквально силой протащил в свою квартиру, не слушая никаких возражений. После этого он закинул туда же Горация и ушел на работу, предварительно взяв с Горация обещание, что он будет охранять меня и ни за что не выпустит из квартиры до вечера, пока он, Эрик, не явится с бутылкой шампанского, чтобы отметить наше избавление от неприятностей.

Намерения были у меня самые благие.

Я решила смирно сидеть дома и заниматься уборкой Эриковой квартиры. Но, поскольку у него и убирать-то было нечего — все вещи лежали на своих местах и даже пыли почему-то не было, то я быстро заскучала. Часа два я потратила на подхалимаж. Я подлизывалась к Горацию, чтобы он выпустил меня из квартиры на полчасика. Потому что не могу же я на торжественном ужине со свечами и шампанским быть в простых брюках!

Нет, обязательно нужно надеть наконец то черное трикотажное платье, а к нему сделать соответствующий макияж и прическу. Гораций был неумолим, пока я не догадалась подкупить его свиной отбивной. После отбивной он подобрел, отошел от двери, и я отважилась сделать вылазку. На площадке шестого этажа было тихо, а внизу перекрикивались рабочие. В моей квартире тоже было все спокойно. Я проверила препарат Валентина Сергеевича, лежавший под ванной, быстренько собрала вещички и удалилась, позвонив Неониле, чтобы она оповестила всех мужей, что со мной все в порядке, я никуда не делась, а то кто-нибудь из них еще припрется меня спасать в самый неподходящий момент.

— Эрик пришел, когда мы с Горацием смотрели по телевизору криминальные новости.

Показали результаты перестрелки у банка, гору трупов, затем камера продемонстрировала окно на третьем этаже, откуда, как сказал ведущий, стрелял снайпер. Там, на лестничной площадке, лежали двое. С первого взгляда я узнала Корня. Он был мертв. Во втором оказалось тоже что-то знакомое. Когда оператор нашел другой ракурс, я узнала того плешивого мужичка, который сотрудничал с дамой-злодейкой, я видела его в Сосновском парке. Лежавшие внизу, очевидно, были рядовые бандиты двух преступных группировок. Собственно, про нашу соседку-злодейку не было сказано ни слова, очевидно, она сумела скрыться.

— Чем нам это грозит? — спросила я Эрика, пока он еще окончательно не потерял голову от моего шикарного вида.

— Думаю, что ничем. Дело у нее не выгорело, сюда она больше явиться не сможет, побоится. А возможно, милиция ее и так найдет, из-за перестрелки. А я хочу выбросить ее из головы в буквальном смысле слова. Давай жить по-человечески. Сейчас я хочу есть, пить и… — Внезапно он повернул меня к свету, потом отступил на шаг, и глаза его вспыхнули зеленым огнем, как у мартовского кота на крыше:

— Слушай, я совершенно не хочу есть! — крикнул он, подхватив меня на руки.

Спрашивается, зачем я два часа возилась с прической?

Через некоторое время я сочла возможным начать разговор:

— Эрик, я должна задать тебе очень важный вопрос!

— Я знаю, что ты хочешь спросить и отвечу: да, я тебя люблю.

Я замялась:

— Видишь ли, мне, конечно, очень приятно это слышать, но я хотела спросить, что мы, собственно, будем делать с препаратом Валентина Сергеевича?

— Ты считаешь, что это важный вопрос? — В голосе его звучало разочарование.

— А ты считаешь, что нет? — мгновенно вскипела я.

— Нет, потому что этот вопрос я уже решил, — невозмутимо ответило это белобрысое чудовище. — Препарат я передам своему другу-немцу. У него связи в области фармакологии, он пристроит его в надежные руки.

И если действительно это хорошее лекарство, то его будут выпускать и назовут — препарат профессора Запольского. А денег мы с них никаких не возьмем, пусть больные дети скорее получат свое лекарство.

Я подумала немного и решила, что у нас, в России, вряд ли лекарство скоро найдет своего больного, уж очень у нас сейчас все сложно, и согласилась с Эриком.

— Ну, теперь я тебе задам важный вопрос, — усмехнулся Эрик.

— Да, дорогой, конечно, я тебя люблю, — проворковала я ему в плечо.

— Мне, разумеется, тоже очень приятно такое слышать, но я хотел спросить, будем мы сегодня ужинать или нет?

* * *

Бывший разведчик караулил весь день и следующий тоже. В квартиру Марии никто не пришел. Следовало признать, что он упустил злоумышленников. Насчет того, что люди, которых он видел в квартире, — злоумышленники, он не сомневался: шестое чувство говорило ему об этом. На третий день он понял, что в квартиру Марии больше никто не придет.

Что делать? Как ему искать Марию?

Когда-то давно он бывал в Петербурге, хорошо знал этот город, были у него тут связи. Пришлось признать, что один он ничего не сможет сделать, и обратиться за помощью. Номер бежевого «крайслера» ему ничего не дал — оказалось, что «крайслер» принадлежал одному типу, Андрею Кошелеву, а тот уже три дня как пропал, и домашние не представляли, куда он мог деться.

Выяснения связей Андрея результатов не дало. Пришлось обратиться в известную организацию, бывшего разведчика провели в архив, и там тщедушный маленький человечек выдал ему папку с досье Марии Николаевны Амелиной. Ничего там не было такого, о чем не знал ее возлюбленный. Он посидел над папкой, поглядывая по сторонам, впитывая в себя атмосферу архива. Что-то такое было здесь, за что можно зацепиться. Пару раз он перехватил встревоженный взгляд обитателя архива и понял, что был прав, что-то было связано с этой папкой.

Рабочий день подходил к концу. Хозяин архива шуршал чем-то за стойками. Бывший разведчик не спеша оглянулся по сторонам.

Никого не было рядом с ним, только далеко у входа сидела девушка за столиком и копалась в формулярах. Человек осторожно шагнул в направлении шуршания.

Архивариус испуганно пискнул, когда сильная рука схватила его за плечо.

— Вы мне расскажете все об этой папке, — прозвучал глуховатый голос у его над ухом. — Кто еще ей интересовался за последнее время?

Архивариус заглянул в жесткие глаза спрашивающего и понял, что расскажет все.

* * *

Александра Петровна захлопнула за собой дверь. Железные створки лязгнули как огромные стальные челюсти, как створки капкана. Когда-то собственная квартира казалась ей надежной пристанью, убежищем, но теперь нигде она не могла чувствовать себя в безопасности.

Романцова сбросила уличную обувь, нашарила тапочки.., ей показалось, что она оставила тапки в другом месте. Неужели кто-то побывал здесь без нее? Страх побежал по позвоночнику холодным щекотным насекомым. Да нет, ерунда! Кто мог знать, кроме нее, этот адрес? Андрей? Андрей… Но он там, в маслянистой темной воде. Он больше не опасен.

Александра Петровна прошла на кухню, включила кофеварку. После крепкого кофе будет не заснуть, но она и так уже которую ночь не спит, а кофе придаст ей хоть немного сил… Она налила чашку густого темного напитка, поднесла ее к губам, и в это мгновение зазвонил телефон. Этот звук был таким неожиданным в тишине квартиры, так ударил по нервам, что чашка выпала из руки, кофе разлился по столу.

Романцова схватила трубку, поднесла ее к уху, но в трубке молчали. Ей показалось, что на том конце различается чье-то дыхание, но наверняка она сказать не могла — возможно, разгулялись нервы.

— Андрей? — спросила она, не выдержав долгого молчания. — Виктор?

Трубка безмолвствовала. Романцова швырнула ее на рычаг, схватилась руками за голову. Что с ней творится? Что за бред лезет в голову? С того света не протянута телефонная линия! В голове нарастала пульсирующая боль, ставшая привычной за последние дни. Пульсирующая боль и шум, скрежет — будто огромный состав трогается с места, и вагоны с лязганьем пробуют сцепку. Александра Петровна подняла глаза, и ей показалось, что узор обоев, которыми была оклеена ее кухня, поплыл и переменился. Среди цветных пятен одно за другим всплывали лица — Андрей, Виктор, та рыжая женщина из Сосновки… Вдруг, оттеснив все другие, на стене возникло насмешливо улыбающееся лицо профессора Запольского.

— Чему ты улыбаешься, старый идиот? — вслух произнесла Романцова. — Надо мной смеешься?

Профессор не отвечал, только презрительно щурил глаза. Романцова зажала себе рот и в испуге огляделась.

— Боже мой, что происходит? Я сижу одна на кухне и разговариваю сама с собой… или с привидениями, что еще хуже…

Пульсирующая боль и скрежет в голове все усиливались, становясь невыносимыми.

Александра Петровна выпила две таблетки анальгина, прекрасно зная, что они ей нисколько не помогут.

Снова зазвонил телефон.

Романцова смотрела на него, как на приготовившуюся к прыжку кобру, как на гранату с выдернутой чекой. Она не хотела брать трубку, но звонок за звонком ввинчивались в ее мозг, как электродрель. Не в силах дольше выносить эту пытку, Александра Петровна поднесла трубку к уху.

— Что вам нужно? — спросила она хриплым от страдания голосом.

— Что вы сделали с Марией? — вопросом на вопрос ответил глуховатый мужской голос на том конце провода.

— С какой.., с какой Марией? — переспросила Романцова, холодея от страха и понимая уже о ком идет речь. — Ведь у ее.., у нее никого не было?

— Никого… — как эхо отозвался мужской голос, — никого, кроме меня… И я ей не смог помочь, меня не было рядом… Что вы с ней сделали?

Романцова снова швырнула трубку и выскочила из кухни. Она не могла оставаться на месте, ею овладело болезненное беспокойство. Она немедленно должна была что-то сделать, дать выход этому беспокойству.

Кто этот человек? Как он нашел ее? Откуда он взялся?

Он не мог ее отыскать, скорее всего, это не живой человек, а плод ее больного воображения, порождение ее мозга, измученного непосильными нагрузками и приемом проклятого препарата, такой же призрак, как лица на стенах кухни… Те, кто видел ее, все мертвы. Единственно внушала опасения та глупая баба с собакой, любовница немца…

Только она может опознать Романцову, все остальные убиты, погибли и уже не смогут причинить вреда, а с той кретинкой надо разобраться…

Романцова лихорадочно носилась по квартире. Она оделась, взяла необходимые вещи и выбежала на улицу. Махнув рукой первому попавшемуся частнику, она произнесла:

— К Сосновскому парку.

Она не видела улиц, по которым вез ее частник, полностью погруженная в свои внутренние дебри, в страх и беспокойство. Она не заметила, что от самого ее дома их машину преследует белая «восьмерка» — обычная профессиональная осторожность полностью изменила Александре Петровне. Водитель с опаской косился на странную пассажирку с лихорадочно блестящими глазами, которая бормотала что-то, разговаривая сама с собой.

Водитель посчитал ее наркоманкой, довез до Сосновки, получил деньги и уехал быстрей, от греха подальше. Когда машина скрылась из виду, Александра Петровна огляделась и увидела, что ее высадили у дальнего края парка, и теперь придется пересечь Сосновку, чтобы оказаться у нужного дома.

Она углубилась в парк, безотчетное беспокойство гнало ее вперед, она шла очень быстро, не разбирая дороги, иногда сходя с аллей и тропинок, продираясь прямо сквозь кусты. Запыхавшись от быстрой ходьбы, Романцова вышла из зарослей на большое открытое пространство. Перед нею стоял старый деревянный дом с башенкой, окруженный высоким забором. Сзади послышались шаги, кто-то шел, как она, продираясь прямо через кусты. Страх снова охватил все ее существо, она заметила обострившимся от страха зрением, что одна из досок забора отодвигается, и протиснулась внутрь. Шаги преследователя звучали ясно за забором. Романцова решила спрятаться в доме, но окна и двери были заколочены досками крест-накрест. Александра Петровна боязливо огляделась и заметила невдалеке от крыльца небольшое открытое подвальное окошко. Рядом валялась оторванная ставня.

Из-за угла дома показалась мужская фигура. Романцова подбежала к открытому окну, но лезть в него побоялась — подвал казался темным и глубоким, а еще ей страшно было повернуться к преследователю спиной.

Она остановилась, повернувшись лицом к нему, безвольно ожидая встречи с неизвестным. Это был высокий плечистый мужчина средних лет. Длинное энергичное лицо его — из тех, которые в шутку называют лошадиными, — не портила трагическая складка у рта и коротко стриженные седые волосы. Приближаясь к Романцовой, он посмотрел на нее, как на ядовитое насекомое, и задал тот же вопрос:

— Что вы сделали с Машей?

Романцова вспомнила, что, лихорадочно собираясь, она взяла с собой пистолет и ощутила в кармане его успокаивающую тяжесть.

Переведя дыхание, она вынула пистолет из кармана и подняла трясущейся рукой. Мужчина же не обратил на оружие никакого внимания. Он не сводил с Романцовой полных горячего страдания глаз и повторял:

— Что вы с ней сделали?

Романцова не могла смотреть ему в глаза, это причиняло ей невыносимую физическую боль. Отведя взгляд, она неслышно проговорила:

— Я не знаю… Виктор взял это на себя…

Во всяком случае ее уже нет… И Виктора тоже… И Андрея… Чего же вы хотите от меня?

Мужчина подходил к ней все ближе и ближе. Казалось, его глаза насквозь прожигают ее кожу. Александра Петровна, собрав остатки воли, подняла выше пистолет и нажала на спуск.

В напряженной тишине громко прозвучал сухой щелчок осечки. Пятясь назад, Романцова оступилась и упала спиной в подвальное окошко.

Высокий седой мужчина подошел к окну и посветил вниз фонариком. Неестественная поза, в которой распласталось на каменном полу женское тело, угол, под которым была повернута голова, не оставляли сомнений: женщина была мертва. Она лежала на полу, как сломанная кукла.

* * *

— Лариса, иди сюда! — Эрик звал меня на кухню каким-то приглушенным голосом.

Я подкралась тихонько и увидела сидящего посредине кухни Горация, умильно уставившегося на холодильник.

— Ну и что? — начала было я. — Что тут такого странного? — Но Эрик привлек меня к себе и зажал рот.

— Смотри дальше, — шепнул он.

Дверца холодильника чмокнула и начала открываться, а Гораций продолжал сидеть на полу, не приближаясь к холодильнику. Чудеса, да и только!

— Я давно за ним замечаю, — шептал Эрик, — еще когда тебя похитили, он у Артема бутерброд спер путем телекинеза — двигал его по столу. Я тогда думал, что рехнулся малость от переживаний за тебя, а теперь и ты свидетель.

— Слушай, я совсем забыла, — я чуть не хлопнула себя по лбу, — он же съел тогда львиную долю порошка! Это случайно вышло. Но ведь в записках Валентина Сергеевича сказано, что препарат действует всего несколько часов. Со мной ведь так и было!

А с тех пор, как Гораций съел порошок, прошло три дня.

— Замок, что ли, на холодильник привесить, — размышлял Эрик.

— Может, пройдет, — я с сомнением глядела на Горация.

— К тому времени, когда мы вернемся, возможно и пройдет.

— Когда мы вернемся? — переспросила я. — Откуда вернемся?

— Видишь ли, после всего, что со мной случилось, мой друг-немец решил, что мне срочно нужно отдохнуть. И разрешил мне в течение месяца пользоваться его домиком вблизи Бокэра, это на юге Франции. Месяц я не могу себе позволить, но недельки три…

Домик — это я поскромничал, там вполне приличный дом, большой. На двоих места хватит.

— И ты думаешь, что я так сразу и соглашусь? — начала было я заводиться.

— Разумеется, согласишься, — спокойно ответил Эрик, — у тебя нет причин отказываться. Насчет Горация я договорился с Олегом, он возьмет его на это время к себе, только нужно предупредить, что Гораций открывает холодильник.

Я подумала, что, действительно, тогда нет никаких причин отказываться. К тому же Бокэр — это вблизи Арля. Арль очень красивый город и родина Аристида де Бельмона, о котором я в последнее время успела позабыть.

— В октябре там тепло и очень красиво, — искушал Эрик.

Улыбнувшись, я заглянула ему в лицо и машинально перевела взгляд на раскрытый холодильник. Здоровенный кусок вырезки, вынутый мной утром из морозилки, неуклонно приближался к краю полки.

— Гораций, волчья сыть! Немедленно оставь мясо в покое! — рявкнула я.

Content

Наталья АЛЕКСАНДРОВА
ТРИ МУЖА И РОТВЕЙЛЕР

* * *