Наталья АЛЕКСАНДРОВА

ТАЙНА «НОЧНОГО ДОЗОРА»

— Кто он, знахарь иль картежник,

Что не гасит ночью свет?

— Капитан мой! То художник,

И клянусь, чуднее нет.

Никогда не знаешь сразу,

Что он выберет сейчас:

То ли окорок и вазу,

То ли дерево и нас.

Не поймешь по правде даже,

Рассмотрев со всех сторон,

То ли мы — ночная стража

В этих стенах, то ли он.

А. Кушнер

***

Лидия Александровна на секунду прикрыла глаза.

Конечно, это был непорядок, так делать не полагалось, но от бесконечно перемещающихся, перемешивающихся, мелькающих перед ней человеческих лиц у нее начала кружиться голова.

Сегодня в Эрмитаже было немыслимое столпотворение, особенно здесь, где ей пришлось дежурить — в Николаевском зале.

Еще бы, у них открылась выставка одной картины — и какой картины! Едва ли не самого знаменитого полотна в Европе, прославленного «Ночного дозора» Рембрандта!

Это была настоящая сенсация.

«Ночной дозор», ни разу не покидавший амстердамского Рийксмузеума, неожиданно совершил грандиозный тур по нескольким городам Европы. Так решено было отметить четырехсотлетний юбилей его создателя, Рембрандта Харменса ван Рейна. Мадрид, Флоренция, Прага и, наконец, Санкт-Петербург…

Понятно, что сегодня, в первый день экспозиции, в музее не протолкнуться.

Лидия Александровна открыла глаза.

Мелькание человеческих лиц становилось почти непереносимым.

Из ровного, монотонного гула приглушенных голосов выделялся голос дамы-экскурсовода:

— Название «Ночной дозор» закрепилось за этим шедевром Рембрандта только из-за того, что в течение многих лет она покрывалась копотью от камина в зале заседаний Стрелковой корпорации Амстердама. В действительности дело происходит днем, и первоначально картина должна была называться «Отправление в дозор отряда стражников во главе с капитаном Франсом Баннингом Коком и лейтенантом Виллемом ван Рейтенбюрхом». Только после реставрации, выполненной в 1889 году, проявился первоначальный цвет картины и стал понятен замысел Рембрандта…

Служительница потерла виски, повертела головой. Ей неожиданно стало тяжело дышать, воздух музейного зала сделался густым и плотным, как болотная тина.

В углу зала стоял парень из музейной охраны, он лениво посматривал на толпу и время от времени что-то говорил в черную коробку переговорного устройства.

Лидия Александровна постаралась взбодриться, взять себя в руки.

Мальчик лет восьми чересчур близко подошел к картине, и служительница строго прикрикнула на него.

Дурнота не проходила, и к ней добавилось неприятное чувство, что сейчас что-то произойдет.

У нее не бывало прежде никаких предчувствий, воспитанная в строгом материализме женщина относилась ко всякой мистике неодобрительно и сейчас постаралась отбросить это недостойное ощущение.

Для верности она достала из кармана пузырек с лекарством, вытряхнула на ладонь маленький белый шарик и положила его под язык…

И в эту секунду произошло то, чего она больше всего боялась, то, что иногда она видела во сне.

Из беспокойного моря человеческих лиц выделилось одно — белое, как гипсовая маска, с бездонными черными зрачками, расширенными, как два окна во тьму.

Не сразу Лидия Александровна поняла, что лицо это — женское.

Она почувствовала только, что дурное предчувствие сейчас станет реальностью.

Нужно было что-то делать, как-то предотвратить надвигающийся кошмар, но на нее вдруг навалилась бесконечная свинцовая тяжесть. Она не могла шевельнуться, не могла отвести взгляд от белого безумного лица…

Страшные сны Лидии Александровны становились реальностью.

Она часто слышала от старых сотрудников музея о том, как двадцать лет назад, в 1985 году, маньяк пронес в зал Рембрандта склянку с кислотой и нож. Он спросил служительниц, какая из картин самая ценная в зале, и ничего не подозревающие женщины указали ему на «Данаю».

Маньяк подскочил к картине, выплеснул на нее кислоту и нанес холсту, как живому человеческому телу, несколько ударов ножом.

Лидия Александровна представляла себе чувства тех сотрудниц, на чьих глазах произошла та давняя трагедия, представляла, что они должны были испытывать, глядя, как на их глазах погибает мировой шедевр…

И вот сейчас то же самое происходит с ней!

Женщина с неподвижным белым лицом вырвалась из толпы и шагнула к картине.

Шарик лекарства под языком начал делать свое дело, Лидия Александровна вздохнула и словно сбросила с себя заклятье. Она закричала и бросилась наперерез маньячке.

В руке незнакомки мелькнуло что-то узкое, блестящее.

К крику служительницы присоединились десятки голосов, но испуганные посетители шарахнулись в стороны, расчищая путь преступнице. Только Лидия Александровна двигалась ей наперерез.

Из угла зала рванулся плечистый парень в черном костюме, но он был еще слишком далеко.

Лидия Александровна споткнулась, но устояла на ногах.

Преступница налетела на нее, попыталась оттолкнуть, взмахнула рукой с ножом, дотянулась до картины, вонзила нож в холст…

Но как раз в эту секунду охранник подбежал к ней, заломил руку за спину и что-то истошно закричал в свой переговорник…

* * *

Трель телефонного звонка раскатилась по комнате на тысячи маленьких колокольчиков, подобно ртути из разбившегося градусника. Телефон звонил раз, другой, третий, однако человек, сладко спавший на широкой деревянной кровати, даже не пошевелился. Тогда крошечные колокольчики снова собрались в один большой звонок, как ртуть собирается в шарик под веником хозяйки, и он зазвенел с удвоенной силой. Человек пошевелился, закрыл голову подушкой и затих. Но звонок проникал всюду, так что через некоторое время из-под подушки раздался полный муки стон, который совершенно не разжалобил проклятый аппарат. Наконец послышался обреченный вздох, и одеяло зашевелилось. Но вместо человеческой руки показалась рыжая пушистая кошачья лапа. Лапа поиграла когтями, потом показалась вторая, а после — совершенно разбойничья усатая морда. Кот внимательно оглядел комнату, недовольно покосился на истерически трезвонивший телефон, распушил усы и вылез на поверхность. Кровать была широкой, так что хватило места улечься на спину и подрыгать в воздухе всеми лапами. Человек под одеялом недовольно хрюкнул и закутался поплотнее. Телефон не умолкал, хотя тембр звонка изменился — похоже аппарат сорвал голос. Кот перевернулся на живот и стал точить когти об одеяло.

— Василий, прекрати немедленно! — тотчас раздался сердитый окрик, и хозяин сел на кровати.

Не открывая глаз, он нашел аппарат и поднес трубку к уху, причем в перевернутом состоянии. Из трубки послышался панический женский голос. Мужчина потряс растрепанной головой, осознал неудобство и перевернул трубку.

— Дмитрий Алексеевич, голубчик! — едва ли не рыдала женщина. — Скорее приезжайте.

— Да что случилось, Агнесса Игоревна? — известный реставратор и эксперт Эрмитажа Дмитрий Старыгин с трудом узнал знакомый голос.

— Беда! Беда! — вскрикнула женщина.

— Кто-то умер? — спросонья ляпнул Старыгин.

— Зарезали! — бухнула женщина, которой, надо полагать, надоело выбирать выражения. — Картину зарезали! Рембрандта!

— Господи помилуй! — Старыгин выпрыгнул из кровати, мимоходом пнув кота, который с увлечением продолжал драть одеяло.

В волнении он совершенно забыл, что только в пять утра добрался домой из аэропорта, что был в командировке три недели, что теперь ему полагается отпуск, и что он собирался использовать этот отпуск для работы над книгой. Управившись в ванной за десять минут, он поглядел в зеркало на проступившую седоватую щетину и махнул рукой — не до того сейчас. Что-то подсказывало ему, что медлить никак нельзя. Уже полностью одетый, он вернулся от двери и насыпал в кошачью миску сухого корма. Кот Василий, однако, к миске не подошел, поглядел презрительно и вышел из кухни, на прощанье брезгливо дрыгнув лапой, как будто вступил в лужу.

* * *

— Дмитрий Алексеевич, дорогой вы мой, на вас смотрит вся Европа! — говорила высокая сухощавая женщина с тщательно уложенными седыми волосами. — В буквальном смысле вся Европа! И даже весь мир!

Главная хранительница отдела голландской живописи молитвенно сложила руки.

Она никак не могла примириться с тем, что это произошло.

Великое полотно Рембрандта находилось в ее ведении.

Она считала это событие огромной удачей, вершиной своей музейной карьеры, надеялась написать серьезную научную статью или даже монографию великой картине — и неожиданно удача превратилась в кошмар, в несчастье, в катастрофу.

Ну почему, почему маньячка с ножом набросилась на холст именно здесь, в Эрмитаже? Почему это не случилось где-нибудь в другом месте, во время европейского турне картины — в Прадо, или в Уффици, или в картинной галерее Пражского Града.., нет, эта сумасшедшая не нашла ничего лучшего, как сделать это в Петербурге…

Дмитрий Алексеевич Старыгин отступил на несколько шагов и осмотрел повреждение холста.

— Не так уж страшно, Агнесса Игоревна, — проговорил реставратор, — один короткий разрез, с аккуратными краями. Вот тут внизу, как раз между сапогами лейтенанта. Я постараюсь сделать это за два-три дня. Будет незаметно…

— Только не торопитесь! — Седая дама округлила рот. — Ведь после вашей работы картину осмотрят эксперты страховой компании, чтобы оценить величину ущерба и размер страховки.., поэтому важна не быстрота, а тщательность работы!

— Вы ведь знаете, что на эту картину уже дважды покушались, — продолжал Старыгин, внимательно осматривая края разреза, — в 1915 году некий сапожник, оставшийся без работы, вырезал кусок из правого сапога лейтенанта ван Рейтенбюрха, а в 1975 году бывший школьный учитель набросился на картину с хлебным ножом и нанес капитану Баннингу Коку и тому же лейтенанту Рейтенбюрху дюжину ран…

За разговором он придвинул к огромному станку, на который было натянуто полотно, передвижной прибор для ультразвукового исследования и склонился над его экраном.

Реставратор замолчал.

Он молчал еще несколько минут, и это молчание становилось все более напряженным, все более тягостным. Воздух в комнате словно наэлектризовался.

— В чем дело, Дмитрий? — хранительница почувствовала его волнение и шагнула ближе. —Что-то не так?

— Не так, — Старыгин отступил в сторону, вынул из брючного кармана белоснежный платок и вытер пальцы. — Очень даже не так.., взгляните сами…

В это время дверь комнаты распахнулась, и в нее колобочком вкатился кругленький седенький старичок с младенчески розовым лицом и длинными, лихо закрученными усами. Он взволнованно сжимал маленькие ручки, на его лице было выражение радостного предвкушения, какое бывает у детей накануне праздника.

— Где она, Анечка? Дайте мне на нее взглянуть!

— Иван Филаретович! — хранительница повернулась к вошедшему. — Позвонили бы заранее, я бы встретила вас…

Иван Филаретович Крестовоздвиженский, занимавший пост главного хранителя голландской живописи до нее, был для Агнессы Игоревны высочайшим авторитетом.

— Что ты, Анечка, — он ласково улыбнулся и достал круглые очки в металлической оправе. Я вполне еще могу самостоятельно перемещаться.., тем более в такой день.., самый счастливый день моей жизни.., день, когда я увижу эту картину…

Воздев очки, на нос, старичок подкатился к картине, потом отступил назад, чтобы окинуть ее взглядом, и снова приблизился.

— Очаровательно, — проговорил он наконец, с некоторым разочарованием в голосе. — Очень хорошая копия! Но где же подлинный Рембрандт?

— Копия? — как эхо повторила Агнесса Игоревна. — Почему копия? Это подлинник…

— Нет, — оборвал ее Старыгин. — Я как раз хотел вам показать…

— Нет, Анечка, это копия! — запальчиво воскликнул Иван Филаретович. — И ты должна была это сразу узнать!

Хранительница переводила взгляд с одного собеседника на другого, ничего не понимая.

— Барабан, Анечка, барабан! — старичок подкатился к правому краю картины, туда, где из-за обреза холста, как из-за театральной кулисы, выглядывал барабанщик. — Барабан не прострелен!

— Боже мой! — дама прижала руки к щекам. —Как же я не обратила внимания…

— Посмотрите сюда! — привлек ее внимание Старыгин.

Агнесса Игоревна склонилась над экраном ультразвукового сканера, увеличила резкость…

— Что это? — она отстранилась, совершенно растерянная. — Под этими красками…

— Под копией «Дозора» другая картина, — проговорил реставратор, сдвигая раму сканера.

Агнесса Игоревна едва ли не без чувств упала на стул.

— Но это же катастрофа! — прошептала она и покрылась смертельной бледностью. — Это же скандал мирового масштаба!

В дверь постучали, и вошел представитель пресс-службы Эрмитажа.

— Что мне сказать журналистам? — осведомился он. — Уже толпа набежала и телефоны обрывают!

Агнесса Игоревна прижала руки к горлу, как будто ей не хватало воздуха.

— Что, все так плохо? — испугался вошедший и сделал шаг ближе к картине.

Старыгин мигом втиснул свое крупное тело между ним и картиной, так чтобы ничего нельзя было рассмотреть.

— Пока не говорите журналистом ничего определенного, — твердо сказал он, — размеры повреждения уточняются.

Выпроводив опасного гостя за дверь, он велел Агнессе Игоревне взять себя в руки и немедленно обращаться к самому высокому начальству.

— Да, Анечка, теперь это уже не нашего ума дело, — подал голос Иван Филаретович.

В ожидании начальства Старыгин не терял времени даром. Через несколько минут он повернулся к искусствоведам и сообщил:

— Явно какой-то мифологический сюжет. Точнее скажу позже.

— Но холст…

— Холст семнадцатого века, — подтвердил Старыгин ее недоговоренную мысль. — Поэтому сначала и не обратили внимания…

— Боже мой! — Агнесса Игоревна снова побледнела и опустилась на стул. — Что же это.., как же.., что же теперь будет…

— Что будет — трудно сказать, — отозвался реставратор. — Я не Нострадамус. А вот что было можно предположить: кто-то взял холст соответствующего времени и подходящего размера и выполнил на этом холсте приличную копию «Дозора».

На некоторое время в комнате воцарилась тишина.

— «Прощание Гектора и Андромахи», — сообщил Старыгин через короткое время. — Если, конечно, я не ошибаюсь…

— Не ошибаетесь, голубчик, — подтвердил Иван Филаретович, который до сих пор безмолвно стоял за спиной реставратора, — Херман ван Свеневельт, современник Рембрандта. А вот где она хранится, то есть хранилась — не скажу, запамятовал.., склероз, знаете ли!

— Не кокетничайте, Иван Филаретович! — усмехнулась Агнесса Игоревна. — Не можете же вы помнить все обо всех голландцах семнадцатого века!

— Раньше помнил! — горестно вздохнул старичок.

— Не беда! — Старыгин отошел к столу с компьютером. — На что существует Интернет?

Он включил компьютер, дождался загрузки системы и пощелкал «мышкой».

— Не верю во все эти новомодные штучки! проворчал старый искусствовед. — Специалист должен полагаться на собственные глаза и руки.., и на собственную память!

— Тем не менее иногда это бывает очень полезно! — Старыгин повернулся и сообщил:

— По данным Интернета, картина Хермана ван Свеневельта «Прощание Гектора с Андромахой» принадлежала к собранию замка Шварценфельд в Чехии…

— Тамошнего хранителя я знаю! — взволнованно проговорила Агнесса Игоревна. — Мирослав Пешта.., надо созвониться с ним…

— Постойте, — прервал ее Старыгин. — Я же сказал, что картина принадлежала к собранию замка, принадлежала до июня прошлого года, когда она была среди ряда других произведений искусства продана с аукциона…

— Продана! — разочарованно протянула дама.

— Ну да, ряд полотен не самого первого ряда продали с аукциона. Приобрел «Гектора и Андромаху», а также три другие работы голландцев семнадцатого века, некий коллекционер русского происхождения, проживающий в Карловых Барах…

Совещание высокого начальства состоялось здесь же, возле картины. Из простых смертных допущены к нему были Агнесса Игоревна и Старыгин, а также бывший сотрудник Иван Филаретович Крестовоздвиженский, которого в суматохе просто не заметили — так тихо он себя вел. Собственно, суть совещания сводилось к тому, что все случившееся — ужас, кошмар и полная катастрофа. Самое главное, никто не знал, где была подменена картина, одно известно точно до этого года ее никогда не вывозили из Амстердама, только перевешивали несколько раз. Сначала картина, которая называлась тогда по-другому, висела в здании Стрелковой корпорации Амстердама и потемнела там от копоти и даже от прикосновения не слишком чистой одежды многочисленных посетителей, которые курили трубки, жгли коптящие сальные свечи и задевали ее нечищеными латами и мушкетами. От такого безобразного обращения картина поменяла цвет, и потомки посчитали, что рота почетного караула выступает в поход глубокой ночью, что, безусловно, несколько странно и не вписывается в образ жизни богатых амстердамских бюргеров.

А когда в 1715 году картину решили перенести в здание ратуши Амстердама, с ней и вовсе поступили варварски. Стена, где должен был висеть «Ночной дозор», оказалась слишком мала, так что практичные голландцы не придумали ничего лучше, как обрезать картину со всех сторон, да так сильно, что с правой стороны отсекли солидный кусок барабанщика, а с левой вообще исчезли два особенно невезучих персонажа. На этом варвары не остановились и продолжили свое черное дело, обкромсав холст сверху, так что с картины исчез кусок арки, а также урезав снизу полосу сантиметров в двадцать, здорово исказили в пропорции.

Просто удивительно, каким образом огромная картина (приблизительно три с половиной на четыре с половиной метра), висевшая на виду, не стала добычей завоевателей, ибо времена в Европе были беспокойные — войны, бунты, беспорядки.

Впрочем, был один случай, когда «Ночной дозор» едва не вывезли из Голландии.

Во времена Великой Французской революции в 1791 году в Лувре открылся первый публичный музей. Идея принадлежала еще Вольтеру и Дидро — музей должен был стать наглядной «энциклопедией культуры», своеобразным аналогом созданной французскими просветителями «Энциклопедии». Так что Робеспьер и его соратники воплотили мечту классиков в жизнь.

Сначала они свозили в музей картины и скульптуры, реквизированные у местных «врагов народа» — французского короля и аристократов, но когда французская армия вторглась в Европу, Конвент подписал указ о том, чтобы забирать предметы искусства в странах, захваченных революционной Францией.

Однако искусство, принадлежащее народу, то есть муниципальную собственность, эмиссары Робеспьера не трогали. Таким образом и уцелел «Ночной дозор», который висел в ратуше, то есть принадлежал гражданам города Амстердама.

Однако после того, как картину перенесли в Амстердамский государственный музей, или Рийксмузеум, к ней относились бережно, лелеяли и гордились ею.

* * *

Перед тем как отправить бесценное произведение в тур по городам Европы, страховая компания произвела тщательную экспертизу и застраховала «Ночной дозор» на баснословную сумму в тридцать миллионов евро. Так что можно с уверенностью считать, что до отъезда с картиной было все в порядке.

Сейчас дирекция Эрмитажа срочно связалась со страховой компанией. Широкому кругу людей пока решили не объявлять о несчастье. Как только информация просочится в прессу, сразу же Эрмитаж начнут осаждать случайные и просто любопытные люди.

Старыгин отправился писать официальное заключение о подделке, нужно было заполнить множество бумаг, а по дороге решил побеседовать с Лидией Александровной, той самой героической сотрудницей, которая дежурила в тот день в Николаевском зале и сумела остановить неизвестную женщину.

Проходя длинными служебными коридорами, Старыгин задумался, отчего все-таки так случилось. Отчего та женщина бросилась именно к картине Рембрандта?

Все тот же пресловутый комплекс Герострата? Стремление любым, пусть даже преступным способом, войти в историю? Или у нее были какие-то особые причины?

Он знал, что преступницу быстро схватили и увели из зала. Посетителей попросили выйти как можно быстрее, зал закрыли. Пока хлопотали над картиной, начальник службы безопасности Эрмитажа Легов допрашивал преступницу. Она ничего вразумительного не говорила, только трясла головой и стучала зубами. Вызвали врача, испугавшись, что охранник схватил ее слишком сильно и повредил женщине что-нибудь жизненно важное при задержании. Врач наскоро осмотрел ее, сделал успокоительный укол. Женщина перестала трястись, глянула не то чтобы осмысленно, но не так дико, и заговорила. Впрочем, ничего интересного не сказала, даже имени своего не назвала, только твердила, что они велели ей уничтожить картину. На вопрос, кто такие они, женщина не дала вразумительного ответа, снова начала трясти головой, как будто отгоняла невидимых мух.

Старыгин вспомнил, что тот школьный учитель из Амстердама, который повредил картину в 1975 году, тоже утверждал, что ему велели это сделать они, опять-таки ничего не уточняя. Скорей всего, известная картина просто притягивает сумасшедших.

* * *

— Смотри у меня, — мефрау Саския приподнялась на подушках и погрозила пальцем. —Если я только прознаю о твоих шашнях с господином…

На ее бледном от долгой болезни лице выступили мелкие капли пота. Она закусила губу и скривилась от боли.

— Как можно, мефрау! — Гертджи потупилась, как положено порядочной служанке, и попятилась к дверям. — У меня и в мыслях не было такого непотребства…

— Я вижу тебя насквозь! — с трудом выдохнула хозяйка и зашлась изнуряющим кашлем. — Ты спишь и видишь, как бы забраться в его постель! В нашу постель!

— Мне обидно слышать такие слова! — Гертджи сложила полные руки на фартуке и поджала губы. — Я порядочная вдова! Позвольте уйти, мефрау, меня ждет рыбник!

— Иди… — Саския отняла от губ платок с крошечным пятнышком крови, откинулась на подушки и прикрыла глаза в изнеможении. — Иди, но помни мои слова…

Гертджи присела в полупоклоне и выскользнула за дверь.

Чахоточная свинья! Собака на сене! Она уже одной ногой в могиле, а все туда же! Сама несколько месяцев не спит с господином, а он еще молод и полон сил! Нет, мы еще посмотрим, кто будет настоящей хозяйкой в этом доме!

Большой и богатый дом в фешенебельном районе на Сант-Антониесбреестраат очень нравился вдове трубача Гертджи Диркс. Он нравился ей гораздо больше, чем хозяин. После ее покойного мужа, бравого трубача Диркса, мейстер Рембрандт был, честно говоря, мужчина незавидный. С утра до вечера он торчал в своей мансарде, где располагалась мастерская, а если и выходил из дома, так таскался по лавкам старьевщиков и торговцев редкостями, где покупал за немыслимые деньги всякую бесполезную ерунду — старинные одежды, никому не нужные и поеденные молью, дорогие ткани, оружие.., якобы все это нужно ему для работы! А когда Гертджи напоминала ему, что рыбнику не платили уже две недели, он только отмахивался, как будто она говорила не заслуживающую внимания ерунду! Если уж говорить прямо, голова его была полна тараканов. Вместо того чтобы угождать богатым заказчикам, рисовать их так, как они пожелают — кого-то сделать помоложе, кого-то повыше ростом, и уж всех показать во всей красе, бравыми молодцами, как то принято в богатом городе Амстердаме, вместо этого мейстер ван Рейн на последней своей картине учинил форменное безобразие расставил господ стрелков в неподобающих позах, как будто они не порядочные бюргеры, а бродячие актеришки. К тому же он вырядил их в разные костюмы, вовсе не подходящие важным господам, и, вооружил не поймешь как — так что минхейр Баннинг Кок, придя, чтобы посмотреть, как подвигается заказанная работа, долго вздыхал и неодобрительно покачивал головой. А это, всем известно, плохой признак.

Господа стрелки — важные, уважаемые в городе люди, каждый из них заплатил по сто гульденов, это очень большие деньги, и за эти деньги они вправе получить то, что пожелают. Если так пойдет и дальше, мейстер Рембрандт не найдет новых заказов!

А ведь говорят, что лет десять назад он был очень популярным художником, у него не было отбоя от заказчиков, и деньги текли к нему рекой.., тогда-то он женился на мефрау Саскии, и на ее денежки купил этот замечательный дом…

Гертджи прикрыла глаза и представила, что станет хозяйкой дома, важной и уважаемой дамой. Ради этого можно еще немного потерпеть придирки Саскии, ради этого можно ублажать ее муженька, со всеми его странностями.

Гертджи спустилась по лестнице, вошла в просторную кухню, где ее поджидал рыбник, почтенный господин Сваммер. Подумать только, ее, вдову трубача, пригласили в этот дом, чтобы ухаживать за детьми, а теперь на ее плечи переложили все хозяйственные заботы!

Придав своему круглому лицу строгое выражение, Гертджи приблизилась к рыбнику.

— Что вы принесли сегодня? — она неодобрительно оглядела его корзину и удивленно подняла светлые брови. — Как? Опять одна селедка, да в придачу пара тощих щук? Вы меня удивляете, минхейр Сваммер!

— А чего же вы хотите, мефрау? — рыбник осклабился. — Сколько уж вы мне задолжали?

— Подождите еще пару дней. Мейстер ван Рейн получит плату за картину от того итальянского господина и за все рассчитается…

— Или опять накупит на эти деньги каких-нибудь.., редкостей! — возразил рыбник, поставив корзину на черно-белый, как шахматная доска, кафельный пол.

— Вот что я вам скажу, мефрау! — в его голосе послышались доверительные, задушевные интонации. — Зря вы гробите свою молодость и красоту в этом доме! Вы вдова, и я вдовец, и мы с вами могли бы отлично поладить…

— До свидания, минхейр Сваммер! — холодно оборвала его Гертджи. — Надеюсь, завтра вы принесете что-нибудь получше селедки!

Бр! Выйти замуж за рыбника — это уже крайность.

Его тусклые, как у дохлой трески, глаза, его холодные руки, и этот вечный, неистребимый запах рыбы.., нет, никогда! Или уж только в самом крайнем случае, если не удастся стать хозяйкой этого богатого и красивого дома…

Рыбник поклонился и вышел, и почти тут же за дверью послышались знакомые шаги.

Сердце Гертджи неровно, болезненно забилось.

Она поняла, что пришел тот человек, чьи визиты вызывали у нее смутный, безотчетный страх.

Дверной молоток стукнул пару раз, и она, взяв себя в руки, устремилась к двери.

Действительно, на пороге стоял он, тот господин в черном, что в последнее время зачастил к мейстеру ван Рейну.

— Здравствуй, красавица! — приветствовал он Гертджи и ущипнул за полный подбородок.

Рука его была холодной и равнодушной, как и его голос, как и весь его облик, в котором не было ничего отчетливого, ничего запоминающегося, ничего человеческого.

— Как, красавица, ты уже добилась своего?

— О чем вы, минхейр? — с трудом выдавила Гертджи, опустив глаза в пол.

— Отлично понимаешь, о чем! — усмехнулся Черный Человек. — Залезла в кровать к хозяину?

— Что за непотребство вы говорите! Хозяин женат, да если бы даже и не был, — я порядочная женщина!

— И что с того? — усмехнулся гость. — Порядочные женщины тоже хотят красиво жить и чувствовать себя хозяйками в доме! И зря ты, красавица, так меня сторонишься, я ведь мог бы тебе помочь!

— Я вас не понимаю, минхейр! — прошептала Гертджи и сквозь опущенные белесые ресницы бросила на посетителя осторожный внимательный взгляд.

— Отлично понимаешь, красавица! — Он снова ущипнул ее за подбородок твердой холодной рукой и проговорил совершенно другим голосом, громким и деловитым:

— Где твой хозяин? Мне нужно с ним поговорить по важному и неотложному делу.

— Мейстер ван Рейн в мансарде, в своей мастерской! — сообщила Гертджи и присела в полупоклоне. — Доложить о вас, минхейр?

Она надеялась, что он наконец назовет ей свое имя, но он опять ускользнул, верткий и неуловимый, как угорь:

— Не надо, я сам о себе доложу. У него там, конечно, как всегда ученики?

— Только молодой господин ван Домер!

Черный Человек кивнул и направился к лестнице.

Гертджи проводила его взглядом и с удивлением осознала, что опять не может вспомнить его лица. Вот, кажется, он только что стоял перед ней, а она уже не может припомнить, каков он из себя.

* * *

— Ваше имя? — терпеливо повторил Легов.

Ответом ему было молчание.

— Ну что ж, это только осложнит ваше положение. Думаю, вы понимаете, насколько оно серьезно. Мы все равно установим вашу личность, современные методы это позволяют, а потом выясним и все остальное. Узнаем, кто толкнул вас на преступление.

— Они приказали мне, — настойчиво повторила хрупкая женщина, глядя прямо перед собой.

— Кто же эти они? — Евгений Иванович Легов в сотый раз повторил свой вопрос, буравя преступницу холодным пристальным взглядом. —Вам все равно придется выдать своих сообщников, и чем раньше вы это сделаете, тем лучше для вас! Ведь вы не хотите стать единственной виновной в том, что произошло?

— Сообщников? — женщина удивленно взглянула на Легова, и ее белое безжизненное лицо исказилось гримасой, отдаленно напоминающей усмешку. — Каких сообщников?

— Но вы же только что сказали, что они приказали вам это сделать! Приказали наброситься на картину с ножом и изрезать ее!

— Вы ничего не понимаете! — холодно отрезала женщина, и ее лицо снова окаменело, закрылось от внешнего мира, сделавшись недоступным, как банковский сейф.

Она и была чем-то вроде банковского сейфа, хранящего тайну удивительного происшествия.

Женщина не только не объясняла причины своего чудовищного поступка, не только не открывала имена предполагаемых сообщников, но не сообщила даже собственного имени.

Ее маленький рост и хрупкое телосложение не обманывали Евгения Ивановича, он знал, что такие миниатюрные, слабые на первый взгляд люди бывают на редкость сильными и упорными.

Но он и сам был крепким орешком.

Круглое лицо его на первый взгляд казалось приветливым и добродушным, но оно могло обмануть только тех, кто никогда близко не сталкивался с начальником отдела безопасности Эрмитажа. Легов был человеком жестким, можно даже сказать — жестоким, а самое главное, чрезвычайно упорным. Так что в данном случае нашла коса на камень.

— Ну что ж, — проговорил он с деланным добродушием, откинувшись на спинку резного деревянного кресла. — Значит, вы не хотите ничего сообщить о своих сообщниках…

Женщина промолчала, и невозможно было даже понять, слышит ли она своего собеседника.

— А они тем не менее подставили вас…

На лице женщины не дрогнул ни один мускул.

— Ведь они не сказали вам, что картина, на которую вы набросились, была подделкой…

Легов рисковал.

Он выдал подследственной важную тайну, сообщил ей то, что до сих пор не знала ни одна живая душа, кроме непосредственных участников событий и руководства музея. Но он считал, что тайна не покинет стен этой комнаты, а такая важная новость может сбить спесь с подследственной и заставить ее говорить.

И он не ошибся.

Белая неподвижная маска, окаменевшее лицо хрупкой женщины вдруг растрескалось и перекосилось, как будто раскололось на тысячу маленьких кусков. Легов на мгновение даже испугался, что подследственная действительно рассыплется в прах, как упавшая на каменный пол фарфоровая статуэтка.

— Вы лжете! — выкрикнула женщина, и впервые за все время допроса ее взгляд стал осмысленным и ясным.

— Ничего подобного! — Легов лениво потянулся, делая вид, что разговор ему смертельно наскучил. — Рембрандт не имеет никакого отношения к этой картине, она подделана, хотя и довольно искусно. Так что вы совершенно зря разыгрываете здесь героизм. Это никому не нужно. Ваши сообщники вас вульгарно подставили!

Он встал, сделал пару шагов к двери и повернулся к хрупкой женщине, как будто внезапно вспомнил о ней:

— Подумайте немного, стоит ли играть в эту игру. Я вернусь через несколько минут и очень надеюсь, что вы будете вести себя как разумный человек.

Он вышел из комнаты, плотно закрыл за собой дверь и замер, как кошка перед мышиной норой. Он знал, что лед тронулся, подследственная сломалась. Узнав, что ее поступок был напрасным, бессмысленным, что она набросилась на фальшивую картину, она утратила внутреннюю опору, утратила уверенность в себе и теперь непременно заговорит.

Надо только немного выждать, дать ей созреть. Буквально несколько минут…

Как только дверь закрылась за Леговым, худенькая женщина беззвучно встала, покосилась на дверь и взялась за массивное старинное кресло черного дерева.

Кресло было необыкновенно тяжелым, просто неподъемным, но в хрупкое тело женщины словно вселилась какая-то нездешняя сила. Она подняла кресло, как пушинку, подбежала к огромному окну и бросила кресло в проем.

Огромное стекло, одно из немногих сохранившихся в музее розоватых зеркальных стекол восемнадцатого века, треснуло и разлетелось на мелкие куски, тяжелое черное кресло вылетело в окно и с грохотом обрушилось на тротуар. И сразу же вслед за креслом в окно ринулась хрупкая женская фигура.

Казалось, в ней было столько энергии, что женщина полетит не вниз, к земле, а вверх, в бледно-голубое весеннее небо…

Но неумолимая сила тяготения победила.

Женщина рухнула на асфальт, среди обломков черного кресла.

Она жила еще несколько секунд.

Перед ее глазами была серая поверхность тротуара, медленно темнеющая от крови.

От ее собственной крови.

И тогда, собрав остатки своей несокрушимой воли, женщина заставила правую руку немного передвинуться. Рука не слушалась, но женщина сжала зубы и принудила руку подчиниться.

Когда же наконец рука переместилась на несколько сантиметров вправо, женщина обмакнула дрожащий палец в собственную кровь и начертила на асфальте маленький загадочный значок.

Весенний день померк, и на глаза умирающей опустилась последняя тьма.

* * *

Легов услышал за дверью грохот и рванул ярко начищенную дверную ручку.

Неужели он просчитался? Неужели он недооценил подследственную?

Дверь не открывалась. Он наконец понял, что поворачивает ручку не в ту сторону, и тихо выругался: разве в его положении можно настолько терять самообладание?

Справившись с ручкой, он распахнул дверь и ворвался в собственный кабинет.

В первую секунду он его не узнал.

В кабинете было гораздо светлее, чем всегда, и в нем пахло свежестью, весной.

В следующую секунду Евгений Иванович все понял.

Огромное окно было выбито, и в него ворвался весенний невский воздух и яркий свет.

Подбежав к окну, Легов перегнулся через широкий подоконник.

Внизу, под окном, среди обломков черного дерева, виднелась скорченная, изломанная фигура.

И вокруг нее расплывалось кровавое пятно.

* * *

Старыгину удалось побеседовать с дежурной Лидией Александровной только на следующий день. Она уже полностью пришла в себя и была полна праведного негодования.

— Нет, вы подумайте! — возмущалась она. —С ножом на картину! На мировой шедевр! А как она его пронесла мимо поста охраны на входе в музей, хотелось бы знать? Я Легову прямой вопрос задала, чего уж теперь стесняться!

— И что он ответил? — усмехаясь, спросил Старыгин.

Он не любил начальника службы безопасности Евгения Ивановича Легова и не считал нужным это скрывать, поскольку тому были веские основания.

Нельзя сказать, что раньше их отношения были безоблачными, Евгений Иванович был не таким человеком, чтобы общаться со всеми запанибрата. Хоть внешность у него была самая безобидная — небольшого роста, круглая лысая голова покоится прямо на плечах, настолько коротка шея, маленькие детские ручки… Но каждый, кто хоть раз заглянул в глаза Легову, сразу понимал, что перед ним человек решительный, который твердо знает, чего хочет, и использует любые средства, чтобы достигнуть своей цели.

Менее года назад Старыгин имел несчастье в этом убедиться. Сейчас он вздрогнул, как будто повеяло холодом. Да не из окна, выходившего на набережную Невы, где синее неяркое, словно вылинявшее, апрельское небо отражалось в воде, не полностью освобожденной ото льда, а из глубины веков. Он вспомнил тот кошмар, в котором находился десять дней, когда из Эрмитажа пропала одна из картин Леонардо да Винчи бесценная «Мадонна Литта». До сих пор Старыгин не понимает, как удалось сохранить все в тайне те несколько дней, пока искали картину. Но Легов тогда повел себя далеко не лучшим образом <См, роман Н. Александровой «Ад да Винчи». СПб., 2005.> …

— Да что он ответил! — махнула рукой Лидия Александровна. — Сказать-то нечего! Плохо работает охрана, вот что я скажу! Ну стоит у них контур этот на входе, так все подряд идут — и ни у кого не звенит. Тут уж если кто пулемет понесет или прямо на танке поедет, тогда может трезвон начнется. А на ключи, к примеру, не реагирует прибор.., я раз пошла через тот вход с ключами, так хоть бы что! Так и с ножом — протащила она его как-то. А могла ведь и баллончик с кислотой пронести. Как представлю — мороз по коже.

Старыгин согласно кивнул, вспоминая, как в аэропорту такой же контур срабатывает от ключей, мобильных телефонов, даже от металлических набоек на обуви, а в Париже его долго не хотели пускать в часовню Сен-Шапель, потому что за подкладкой кармана оказалась фольга от жевательной резинки.

— Одно слово — безобразие у нас творится! в запале продолжала служительница. — Три года назад, помните, картину украли из отдела французской живописи?

— Помню, «Бассейн в гареме», — ответил Старыгин, — среди бела дня вынесли, и до сих пор не нашли ее, ни слуху ни духу…

— Вот когда я про ту картину упомянула, как начал Легов на меня орать! — призналась служительница. — Вы, говорит, свои обязанности не выполняете, на работе спите. И за свою, говорит, преступную халатность вы еще ответите перед руководством. Я говорю — хорошенькая история, я, пожилая женщина, все-таки заметила неладное и хоть что-то предотвратила, а ваш-то охранник куда смотрел? А с этим, Легов отвечает, я сам разберусь, вы не вмешивайтесь не в свое дело.

— Хам какой! — не выдержал Старыгин.

— Вот-вот. И я тогда очень на него рассердилась и не показала ему вот это, — Лидия Александровна огляделась по сторонам, хотя в комнате кроме них никого не было, и достала из кармана сложенную вчетверо желтоватую бумажку.

Еще раз оглянувшись, она расправила бумажку, и Старыгин удивленно ахнул. Перед ним был схематичный рисунок «Ночного дозора». Фигуры на переднем плане были обведены контурами, причем не просто так — палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек… Нет, рисунок был сделан вполне профессионально, чья-то твердая рука одним уверенным росчерком карандаша изобразила две центральные фигуры — капитана и лейтенанта, за ними рослого, плечистого знаменосца, еще одного импозантного стрелка с мушкетом слева, что на картине изображен в красном, затем силуэт девочки, чья фигурка видна из-за мужчины в красном костюме, а справа от лейтенанта, почти в самом углу картины контур стрелка в шляпе с пышным белым воротником. И еще слева силуэт бравого сержанта с алебардой и в каске. Всего Старыгин насчитал на рисунке восемь силуэтов. Каждый был обозначен своим номером, но номера эти шли не по порядку — от одного до восьми, а вразбивку — третий, девятый, двенадцатый.., двадцатый… Один номер был неразборчив — не то 13, не то 15.

— Что это? — сам того не сознавая, Старыгин понизил голос. — Откуда это у вас?

— Вы не представляете! — прошептала в ответ Лидия Александровна. — Как только началась вся эта суматоха, то есть когда охранник ту маньячку скрутил, все бросились к картине. А меня ноги не держат, я так и села на пол. И вдруг подходит ко мне один мужчина, подняться помог, на стул бережно усадил, спросил, как себя чувствую. Я отдышалась немножко — ничего, говорю, спасибо вам, все в порядке. А он тогда сует мне эту бумажку-это, говорит, у той несчастной из кармана выпало, когда вы с ней боролись. Я взяла машинально, а пока развернула бумажку — его и след простыл.

— Не нашли его среди публики потом?

— Куда там! Понабежала охрана, всех нас как свидетелей опросили наскоро, потом посетителей отпустили, а со мной уже Легов стал разговаривать — ну, про это вы знаете. Только того мужчины среди посетителей уже не было.

— А как он выглядел? — сам не зная зачем, продолжал спрашивать Старыгин.

— Прилично, — твердо ответила служительница, — средних лет, с бородкой, одет аккуратно во что-то красное — не то свитер, не то куртка.., не помню. Наверное, решил уйти, чтобы потом на допросы не таскали, вот и отдал мне бумагу эту.

— А вы?

— А я так на Легова рассердилась, что вначале про бумажку эту и забыла совсем! — призналась Лидия Александровна. — А потом уж вернулась, можно, говорю? А он как рявкнет — не мешайте работать! Не видите — я занят! Вы, говорит, не одна у меня на очереди! Ну, я и пошла себе. А потом как раз это случилось, та женщина из окна выбросилась… Ну ясно, ненормальная… И думаю, что какая теперь разница? Ну зарисовала эта сумасшедшая схему себе на бумажке, кто знает, что у таких в голове творится? Все равно ведь ее уж и нет на свете? И картину, кажется, не сильно повредили. А к Легову я больше ни за что не пойду, мне уже и так хватило! Он теперь злющий такой — еще бы, неприятности будут, не уследил…

— Ну ладно, я этот рисуночек возьму, мало ли пригодится… — пробормотал Старыгин, свертывая бумагу.

— Попрошусь в какой-нибудь зал поспокойнее, — горестно вздохнула Лидия Александровна, — сил больше нету. В мои-то годы такие переживания!

Она была уже в том возрасте, когда женщина, вспоминая о годах, не ждет немедленных многословных уверений в том, что она еще достаточно молода, и прекрасно выглядит, посему Дмитрий Алексеевич распрощался.

* * *

Однако странный рисунок не давал ему покоя. Хорошо бы, конечно, побеседовать с Леговым, узнать, что говорила та сумасшедшая перед смертью, возможно, это прояснит кое-что. В одном Старыгин был уверен: этот вовсе не она сделала рисунок. У преступницы при жизни явно были проблемы с психикой — неуравновешенность, неумение сосредоточиться, мысли расплываются, руки трясутся… Здесь же чувствовалась твердая рука профессионала.

Запищал мобильный телефон — это Старыгина искала секретарь замдиректора Эрмитажа.

В кабинете он застал неугомонную Агнессу Игоревну. И снова в уголке тихонько пристроился Крестовоздвиженский.

— Дмитрий Алексеевич, — немного помолчав, обратился к нему замдиректора, крупный, необыкновенно полный мужчина, — мы вот тут посоветовались…

Чувствовалось, что слова даются ему с трудом. Старыгин сразу же заподозрил неладное. Когда начальство мнется и вздыхает, ничего хорошего не жди! Либо поручат какую-нибудь срочную, муторную работу, либо ушлют в такую глубинку, что и телефонной связи там нету.

— Просто не знаю, как начать! — рассердился замдиректора. — Агнесса Игоревна, вечно вы меня втягиваете в авантюры!

— Дмитрий Алексеевич, голубчик! — Агнесса отмахнулась от начальства и ринулась в атаку. — Дорогой вы мой! Поезжайте в Чехию!

— Да что я там потерял? — от неожиданности Старыгин высказался не слишком вежливо.

— Не вы, а мы! — пылко воскликнула Агнесса. —Мы все потеряли! Картину Рембрандта!

— Ну-у, — Старыгин отвернулся и махнул рукой.

— Дима, я ведь серьезно. Ведь у вас еще виза действует, с тех пор как вы в Прагу ездили на конгресс, так? А я уже звонила Мирославу Пеште, он готов вас принять. Хотя вам, в общем-то, к нему и не надо, потому что Пешта обещал познакомить вас с доктором Абстом, это как раз тот человек, который хорошо знаком с русским коллекционером, который приобрел ту голландскую картину. Дима, ну, пока суть да дело, вы бы разузнали кое-что приватно, а?

— Но позвольте, ведь будет официальное расследование, я-то тут при чем?

— А при том, что в прошлом году… — запальчиво начала Агнесса Игоревна, но ее прервал замдиректора:

— Успокойтесь, и хватит бесполезных разговоров! Мы не можем никого заставлять! И вообще, идея эта была неверной! Пускай все идет своим чередом — завтра приедет представитель страховой компании, они будут проводить расследование, а вы…

— А у меня вообще отпуск! — брякнул Старыгин.

— Просто сердце разрывается! — вздохнула Агнесса Игоревна. — Видно, пропала картина совсем. Какой позор для музея!

* * *

Поднявшись в мансарду, Черный Человек толкнул дверь мастерской и вошел внутрь.

Мейстер Рембрандт с мрачным лицом стоял перед огромным полотном и, прикрыв ладонью левый глаз, смотрел на фигуру в левом углу. Ученик, молодой Ламберт ван Домер, растирал краски.

— Здесь не хватает черного! — проговорил посетитель вместо приветствия.

— Вы думаете? — Рембрандт покосился на него. — А на мой взгляд, эта сторона и без того темновата!

— Попомните мое слово — со временем эта картина станет куда темнее! Гораздо темнее, словно дело происходит глубокой ночью. Впрочем, я пришел не для дискуссии о колорите вашей картины.

— Да? — язвительно осведомился Рембрандт. — А для чего же? Все, что вы говорили мне в прошлые свои визиты, было, прямо скажем, не слишком разумно!

— Каждый судит в меру своего разума. Попросите вашего ученика на какое-то время покинуть нас…

— Зачем это? — Рембрандт подозрительно окинул фигуру гостя. — У меня нет от него тайн!

— Вы ошибаетесь, — Черный Человек усмехнулся. — Вы что, рассказываете молодому ван Домеру и о ваших делишках с иностранными торговцами, которым тайно сбываете кое-какие работы, чтобы деньги не попали к вашим кредиторам?

— Ламберт, выйди! — торопливо проговорил художник. — Пойди к Гертджи, может быть, ей нужна помощь!

— Ей безусловно нужна помощь! — подхватил гость. — Правда, я думаю, что гораздо охотнее она приняла бы вашу помощь, а не молодого господина ван Домера…

Едва дверь мансарды захлопнулась за учеником, Рембрандт повернулся к гостю:

— Откуда вы прознали про те картины? Чего вы от меня хотите — денег?

— Нет! — Черный Человек усмехнулся одними губами. — Деньги мне не нужны! В отличие от вас. Ведь у вас, мейстер ван Рейн, большие долги, не правда ли? И за дом выплачено меньше половины цены.., так что невинную шутку с иностранными покупателями вполне можно понять. Понять и простить.

— Что вам нужно? — повторил художник.

— Я ведь вам уже говорил.., для начала мне нужно, чтобы вы поместили мое лицо на этой картине.

Он подошел к групповому портрету роты амстердамских стрелков, прищурился и показал в самую середину холста.

— Допустим, где-нибудь здесь!

— Почему вы не пришли пораньше? — поморщился Рембрандт. — В начале работы я легко вписал бы вас в композицию. И взял бы недорого — те же сто гульденов, что с остальных…

— Господа стрелки не считают, что сто гульденов — это такие уж маленькие деньги! — усмехнулся Черный Человек. — Они думают, что могли бы за свои гульдены получить нечто большее.

— Они ничего не понимают! — Рембрандт вспыхнул и отошел к окну. — Это будет прекрасная картина, каких еще не бывало!

— Я же не спорю с вами, — примирительным тоном проговорил посетитель. — И я готов заплатить куда больше, чем господа стрелки. Что вы скажете, например, о пяти сотнях? А раньше прийти к вам я не мог, я был занят.., в очень далеких краях.

— Пятьсот гульденов? — художник оживился и внимательно пригляделся к заказчику. —Что ж, за пятьсот гульденов я мог бы несколько переменить композицию…

Произнеся эти слова, он неожиданно растерялся.

Лицо заказчика было каким-то странным. Он, опытнейший и прекраснейший портретист, неожиданно понял, что не может ухватить его черты. Они были какими-то ускользающими, неуловимыми. Казалось, у этого человека вовсе нет лица, или, наоборот, у него сотни, тысячи лиц, ежесекундно меняющихся, приходящих на смену одно другому. При этом лицо странного посетителя не было живым, подвижным.., наоборот, в иные минуты оно казалось застывшей мертвой маской.

— Не беспокойтесь о внешнем сходстве, мейстер ван Рейн, успокоил его заказчик, как будто прочел мысли художника. — Оно проявится само, так или иначе. Больше того, вы можете поместить меня в тени, за спинами у других персонажей, так чтобы виден был один глаз или небольшая часть лица…

— И вы все равно заплатите мне пятьсот гульденов? — недоверчиво спросил художник.

— Непременно! — Черный Человек приложил руку к груди. — Непременно заплачу! Правда, у меня будет к вам еще одна просьба.., совсем небольшая, незначительная…

— Вот как? — глаза Рембрандта подозрительно сверкнули. — Так я и подозревал! Что же это за просьба?

Заказчик приблизился к художнику, взял его под локоть и что-то убедительно зашептал в самое ухо.

* * *

Сказать, что Старыгин был не в самых лучших отношениях с Евгением Ивановичем Леговым, значило бы не сказать ничего.

Когда в Эрмитаже случилось невероятное происшествие, связанное с «Мадонной Литта» великого Леонардо, Легов попытался сделать из Старыгина козла отпущения. Дмитрию Алексеевичу пришлось тогда бежать, и только блестяще распутав ту загадку, он смог снять с себя обвинение.

Но не преодолеть неприязнь Легова.

Впрочем, это чувство было взаимным.

И сейчас, направляясь к кабинету начальника службы безопасности, Старыгин испытывал не слишком приятные чувства.

Перед входом в кабинет Легова нервно курил высокий светловолосый парень. Старыгин узнал в нем того охранника, который задержал покушавшуюся на «Ночной дозор» маньячку.

— Шеф занят? — спросил Старыгин, показав глазами на массивную дверь кабинета.

Парень округлил глаза, загасил сигарету и вполголоса проговорил:

— Не ходите к нему сейчас! Он там в таком состоянии, что запросто может убить. Об меня сейчас чуть дорогую китайскую вазу не расколошматил.

— А что такое? — Старыгин приостановился: Легов и в спокойном состоянии не вызывал у него симпатии.

— Вы что — ничего не слышали? — охранник опасливо покосился на дверь и перешел на шепот:

— У него подозреваемая в окно выбросилась!

— Да знаю я! — Старыгин попятился и махнул рукой. — Уж весь город, наверное, знает!

— Между прочим, это я ее задержал, а шеф не придумал ничего лучше, чем оставить ее одну в кабинете! Психолог, блин! Думал, она там дозреет, как помидор на грядке, и все ему выложит. Ну, она дозрела.., и в окно сиганула!

Парень нервно закурил новую сигарету и с интересом взглянул на Старыгина:

— А я вас знаю! Это ведь вы тогда шефа на место поставили, когда с «Мадонной» неприятность вышла!

— Было дело… — неохотно признался Старыгин.

— Я вам одну вещь хочу показать, — парень снова перешел на заговорщический шепот и отошел от кабинета начальника к столу, над которым ярко светило бронзовое бра. — Сейчас это дело у нас заберут, тут ведь насильственная смерть, так что милиция будет заниматься.., но вот это вас точно заинтересует!

Он выложил на стол несколько больших фотографий.

Старыгин наклонился над столом и невольно вздрогнул.

На всех фотографиях была мертвая женщина, в нелепой, противоестественной позе разметавшаяся на тротуаре. Ноги и руки ее были так неестественно вывернуты, как будто это был не человек, а сломанная кукла. Под мертвым телом растеклось большое темное пятно.

— Господи! — проговорил Старыгин. — Это.., это она?

— Да, — довольно спокойно подтвердил охранник. — Но я вам хотел показать вот что… — он отложил одну из фотографий и концом шариковой ручки показал на правую руку погибшей. — Посмотрите, это она нарисовала прежде чем умереть…

Около правой руки на асфальте был криво нацарапан какой-то значок, что-то вроде вписанной в круг звезды.

— Это действительно нарисовала она? — спросил Старыгин, с трудом справившись со своим голосом.

— Конечно, — подтвердил парень. — Нарисовала собственной кровью. Палец еще двигался, когда к ней подошли. И он был в крови.

— Господи! — повторил Старыгин.

— Значит, это было что-то очень важное… парень склонился над фотографией, напряг глаза. — Я думал, может быть, вы знаете, что это за значок…

Старыгин сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, затем достал из кармана любимую старинную лупу и поднес ее к снимку.

На асфальте был начерчен круг со вписанной в него шестиконечной звездой.

— Так я и думал…

— Что это? — заинтересованно спросил охранник.

— Это — символ, обозначающий колесо судьбы, — проговорил Старыгин, складывая лупу. —Один из старших, или как их называют, мажорных арканов таро.

— Таро? — разочарованно протянул охранник. —Это ведь вроде такие карты?

— Таро, или тарок, — это не только карты, это сложная система символов, которой около пяти тысяч лет. Эта система, по одним воззрениям, восходит к Древнему Египту, по другим — ее автором является легендарный основатель алхимии Гермес Трисмегист, или трижды величайший…

— В общем, сектанты какие-то! — вздохнул парень. — От этой публики вечно жди неприятностей!

Старыгин неопределенно хмыкнул и распростился с охранником.

Желание общаться с Леговым, и до того не слишком горячее, окончательно прошло, особенно учитывая состояние заместителя по безопасности. Зато после разговора с охранником Старыгин захотел увидеться со своей старинной знакомой, работающей в одном из отделов Эрмитажа.

Пройдя по узкому служебному коридору, он поднялся по лестнице на третий этаж и оказался перед высокой дверью с медной табличкой «Кабинет рукописей».

Старыгин позвонил, и через полминуты за дверью послышались торопливые, немного неровные шаги.

Дверь отворилась, и на пороге появилась невысокая сутулая женщина лет сорока. Увидев Старыгина, она радостно улыбнулась, и ее бесцветное невыразительное лицо неожиданно преобразилось.

Кажется, Лев Толстой говорил, что красивые люди — это те, кого красит улыбка, а некрасивые — те, кого улыбка портит. Если классик прав, то хранительница кабинета рукописей была необыкновенно красивой женщиной, во всяком случае, от улыбки она удивительно похорошела.

— Дима! — радостно воскликнула она. — Какой редкий гость! Заходи, я сварю тебе кофе!

— Тебе же пожарник не разрешает!

— А он не узнает! Знаешь, где я прячу кофеварку? В несгораемом шкафу для особо ценных документов! Надеюсь, ты меня не выдашь?

— Ага! — Старыгин рассмеялся. — Теперь мне есть чем тебя шантажировать! Если ты не будешь мне давать нужные рукописи…

— Ну вот, — женщина погрустнела. — Конечно, ты опять пришел исключительно по делу…

— Не обижайся, Танечка, но ты же знаешь, какие дела творятся в Эрмитаже! Ты же слышала, что произошло с «Ночным дозором» Рембрандта…

— Слышала… — женщина вздохнула, повернулась и, слегка прихрамывая, пошла между двух рядов стеллажей, до самого потолка уставленных папками с бесценными рукописями.

В конце этого узкого коридорчика располагался ее рабочий кабинет. Собственно, это был не кабинет, а кусок свободного пространства, отвоеванный у стеллажей и шкафов, с письменным столом посередине. Единственной роскошью в этом кабинетике были два огромных окна, одно выходило на Неву, второе — на Зимнюю канавку и здание Эрмитажного театра. Знатоки считали, что вид из этих окон — один из красивейших в Петербурге.

Впрочем, Старыгин бывал здесь довольно часто и привык к этой красоте.

— Ну, так что тебе нужно на этот раз? — осведомилась хранительница с ноткой обиды в голосе. — Пособие двенадцатого века по разведению шелковичных червей или инструкция по ведению допросов для начинающего инквизитора?

— Не сердись, — Старыгин вздохнул и погладил Татьяну по руке. — Положение действительно очень серьезно.., мне нужна рукопись Франциска Падуанского, так называемый кодекс «Омега»…

— Никогда бы не подумала, что в сферу твоих интересов входит гадание… — фыркнула Татьяна, усаживаясь за компьютер и пробегая тонкими пальцами по клавиатуре.

— Это не совсем гадание, — поправил ее Старыгин. — Точнее, не только гадание. Это нечто гораздо большее…

— Все равно не понимаю, какое отношение это имеет к картине Рембрандта. Ну, это твое дело. Вот, я ее нашла: единица хранения.., впрочем, этот номер тебя не интересует.., стеллаж семнадцатый, полка шестая…

Она встала из-за стола и, прихрамывая, подошла к одному из стеллажей. Привстав на цыпочки, достала с полки картонную коробку и бережно передала ее Старыгину:

— Тебя предупреждать не надо, ты и так знаешь, что работать с рукописью можно только здесь и обращаться с ней следует с чрезвычайной осторожностью.

— Конечно! — нетерпеливо отозвался Старыгин и осторожно выложил на стол стопку желтоватых от времени листов, исписанных крупным наклонным почерком, коричневатыми выцветшими чернилами. Каждый лист манускрипта для сохранности был аккуратно запакован в прозрачную пленку.

Рукопись была написана на латыни, а этим мертвым языком Старыгин владел в совершенстве.

Он перевернул несколько страниц и начал читать, на ходу переводя латинский текст:

«Сию книгу составил Гермес Трижды Величайший, коего египтяне именовали еще Тотом. Он даровал сии знания людям мудрым и проницательным, передав им сию великую книгу, а также поместив двадцать две тайные картины в подземную галерею под одною из пирамид.., коли кто из людей желал проникнуть в тайное знание, жрецы подвергали такого человека тяжким испытаниям, дабы проверить силу его стремления. И только один из ста, преодолев оные испытания, попадал в ту галерею и лицезрел те картины.., и тот человек проходил Великое Посвящение, и позволялось ему прочесть сорок две тайные книги Гермеса Трижды Величайшего…»

— Что ты здесь пытаешься найти? — фыркнула Татьяна. — Какая-то средневековая мистическая ахинея…

— Постой, — Старыгин перевернул страницу. Теперь перед ним были изящно выполненные рисунки, краски которых почти не потеряли своей яркости за прошедшие века.

Первая картина представляла собою старца в темном одеянии, с жезлом в одной руке и кубком в другой.

— Первый из Великих Арканов — Маг, — прочел Старыгин подпись под рисунком. — Буква, его обозначающая — алеф, число его — один, в книге Сефирот соответствует он Короне, алхимическое значение его — Земля, в астрологии нет ему соответствий.., непосвященные называют его шутом, или ярмарочным фокусником…

Следующий рисунок изображал женщину, восседающую на троне.

— Второй Великий Аркан — Жрица, или Папесса… — продолжил Дмитрий Алексеевич. — Буква этого аркана — бет, число его — два, в книге Сефирот его значение — Мудрость, в алхимии — Воздух, в астрологии соответствует ему Луна…

Третий рисунок тоже представлял собою женщину на троне, но если одеяние Жрицы было простым и строгим, то у этой одежды из драгоценной парчи были расшиты золотом, а голову венчала усыпанная драгоценными камнями корона.

— Третий Великий Аркан — Императрица, буква его — гилель, число — три, в книге Сефирот ему соответствует Разум, в алхимии — Огонь, в астрологии — Венера…

На четвертом рисунке был изображен Император, на пятом — Верховный Жрец…

— Ты собираешься прочесть мне всю эту рукопись? — поинтересовалась Татьяна. — Я, конечно, не против, но рабочий день скоро закончится…

— Нет, извини, — Старыгин оторвался от манускрипта. — Вот оно, то, что я искал, то, что она нарисовала на асфальте…

Очередной рисунок представлял собой вписанную в круг или колесо, шестиконечную звезду.

— Десятый Великий Аркан — Сфинкс, буква его — Йод, число — десять, в книге Сефирот соответствует ему Царство, в алхимии — Порядок, в астрологии — созвездие Девы.., непосвященные именуют его Колесо Судьбы.., истинное значение его — учение о целостности, единстве и законченности мироздания, о неразрывности и связи отдельных его составляющих…

— О чем ты говоришь? — перебила его Татьяна. — Кто нарисовал этот символ на асфальте? Что еще за тайны мадридского двора?

— Прости, — Старыгин смущенно улыбнулся. —Я и так наговорил слишком много лишнего, а в многом знании, как говорят мудрецы — многая печаль.., так что лучше тебе не знать об этих печальных событиях.

— Как хочешь, — хранительница надулась и с обиженным видом уткнулась в экран своего компьютера.

Старыгин же достал из кармана листок, который отдала ему Лидия Александровна, сверился с ним и быстро выписал семь Арканов: Императрица, Император, Правосудие, Отшельник, Повешенный, Башня, Страшный суд.., восьмая надпись была немного неразборчивой, это мог быть тринадцатый Аркан — Смерть, или пятнадцатый — Дьявол.

Отметив про себя, что как тот, так и другой вариант из не слишком приятных, он записал на всякий случай символические значения обоих и вернул манускрипт Татьяне.

Она все еще дулась на него, но Старыгин не стал выяснять отношения и отправился в собственную мастерскую.

Там он раскрыл альбом с хорошей репродукцией «Ночного дозора», положил рядом с ней рисунок самоубийцы и принялся сличать оба изображения.

Центральный персонаж картины, командир муниципальной гвардии капитан Франс Баннинг Кок был обозначен на схеме не первым, а четвертым номером. Если вначале это показалось Старыгину непонятным, то теперь, зная значения старших Арканов Таро, он понял эту логику: ведь четвертый Аркан — это Император, а кто же, как не командир гвардейцев должен носить это символическое звание!

Второй по значимости персонаж, лейтенант Биллем ван Рейтенбюрх, был помечен на схеме номером восемь. Справившись со своими записями, Старыгин прочел:

«Восьмой Аркан — Фемида, или Правосудие, соответствует букве шет, в книге Сефирот обозначает Славу, в алхимии соответствует Распределению, а в астрологии — зодиакальному созвездию Рака».

Кроме этих двух, наиболее известных гвардейцев, на рисунке были помечены цифрами еще четверо мужчин. Знаменосец Ян Корнелиссон Вишер, хорошо видный на композиции благодаря высокому росту, был помечен числом двенадцать (которому соответствовал мрачный Аркан «Повешенный»). Следующие по значению — сержант Рейнер Энжелен, расположенный в левом краю картины задумчивый мужчина в каске и с алебардой, и сержант Ромбут Кемп, хорошо видный в правой части композиции, в черной шляпе и кружевном воротнике, были обозначены соответственно числами шестнадцать и девять. Старыгин прочел, что девятый Великий Аркан — Отшельник, или Незримый Свет. Буква его тет, число его девять, в книге Сефарот символическое значение его — Форма, в алхимии — Посвящение, в астрологии соответствует он созвездию Льва…

Шестнадцатый же Аркан — Башня, или Дом Божий, соответствует букве айн, обозначает Страх божий и соответствует зодиакальному созвездию Козерога.

Еще один гвардеец, очень хорошо видный на первом плане мужчина в красном камзоле и большой шляпе с пером, которого некоторые исследователи считают Якобом Дирксеном де Рой, был помечен числом двадцать.

Дмитрий Алексеевич прочел, что двадцатый Аркан называется Суд, или Воскресение из мертвых.

Кроме того, маленькая, ярко освещенная фигурка то ли девочки, то ли женщины с белым петухом на поясе — одна из самых загадочных фигур на картине — была помечена цифрой три (Императрица).

И, наконец, неразборчивое число, то ли тринадцать, то ли пятнадцать, было написано над еще одним таинственным персонажем картины, большая часть лица которого скрыта и лишь один глаз виден за левым плечом знаменосца. Многие исследователи, в частности Сальвадор Дали, считали, что это — скрытый автопортрет самого Рембрандта.

В любом случае этому загадочному персонажу соответствовали наиболее зловещие Арканы: тринадцатый — Смерть, или Коса, с алхимическим значением Разрушение, пятнадцатый Аркан — Дьявол, или Тифон, в астрологии связанный с созвездием Стрельца, а в алхимии — с магическим агентом, как иногда называли знаменитый философский камень…

* * *

Старыгин долго сидел над бумагами, стараясь упорядочить собственные мысли, однако это плохо ему удавалось. Ясно было одно: снова его против воли втягивают в нечто тайное и опасное. Еще бы не опасное, когда в этом деле уже есть одна смерть. Непонятная и таинственная. Неизвестная женщина выбросилась из окна. Для чего? Чтобы избежать наказания за свое преступление? Но ведь не приговорили бы ее к смерти!

Скорей всего отправили бы в сумасшедший дом, как того ненормального, что повредил в свое время, около двадцати лет назад, «Данаю».

Она не пожелала рассказать, кто или что заставило ее изрезать картину, но, умирая, из последних сил нарисовала собственной кровью таинственный знак, который может привести к разгадке. Причем узнать этот знак мог только человек сведущий. Вот именно, вряд ли тот же Легов сходу определил бы, что это такое. Сейчас дело о самоубийстве неизвестной уже передали милиции, возможно, там заинтересуются знаком. И обратятся к специалистам. Хотя, скорее всего, не обратят на него внимания. Но во всяком случае пройдет довольно много времени, пока все разъяснится. Сейчас нужно решить, что делать с тем листком, который передала ему Лидия Александровна.

Старыгин представил, как он долго и упорно выясняет, к кому ему обратиться в милиции, потом пытается объяснить следователю, что такое карты Таро и как они связаны с картиной Рембрандта.

— Интересно, — сказал он вслух, — как я сумею это сделать, если и сам не понимаю…

В самом деле, получается странная история. Какой-то неизвестный передал служительнице бумажку с номерами и сказал, что видел, как она выпала из кармана преступницы. Сам же тотчас исчез. Следователь не посчитает это заслуживающим внимания доказательством и будет прав.

Ведь только для Старыгина связь очевидна, он чувствует это интуитивно. И еще он знает, что теперь не будет ему покоя, пока он не разберется в этой истории.

«Очевидно, что среди моих предков были авантюристы и искатели приключений, — подумал Старыгин с усмешкой, — возможно, даже пираты и конкистадоры. Иначе каким образом я, человек спокойной, кабинетной, можно сказать, сидячей профессии, умудряюсь попадать во всевозможные переделки?»

Пока что у него было две возможности: забыть про листок с номерами и символ, нарисованный кровью, сдать кота Василия на попечение соседки и уехать куда-нибудь в теплые страны. Или сказать всем, что уехал, а самому отключить телефон и проводить время в обществе книг и того же Василия. Второй вариант гораздо заманчивее… Но Старыгин знал уже, что он выберет вариант номер три.

Он поедет в Прагу — город необычайной красоты, город, где в самом воздухе разлит аромат тайны и приключения, город, где в свое время император Рудольф собрал со всей Европы множество колдунов и алхимиков. Император покровительствовал им, так как хотел получить рецепт изготовления золота. Из свинца или из ртути, он был согласен на все, потому что постоянно нуждался в золоте.

Именно в Праге находится знаменитая Староновая синагога, построенная в XIII веке, а ведь слово «Тарок» или «Тарот» означает то же, что и еврейское «Тора» — закон. Не случайно в колоде Таро двадцать две карты — ровно столько, сколько букв в еврейском алфавите.

И наконец, именно там побывал «Ночной дозор», перед тем как попасть в Эрмитаж, и именно в Чехии находился холст, на котором выполнили подделку.

Старыгин аккуратно собрал свои бумаги, запер дверь кабинета и направился к выходу. Он принял решение.

* * *

Лестница, ведущая на мансарду, заскрипела под тяжелыми шагами.

Гертджи Диркс снова почувствовала неприятное сердцебиение и сухость во рту, по которым поняла, что тот человек в черном возвращается, переговорив с мейстером Рембрандтом.

Действительно, он появился в холле, как всегда, улыбаясь одними губами.

— Вот что, красавица, — проговорил он, поравнявшись с Гертджи и снова ухватив ее за подбородок. — Я тебе, пожалуй, помогу.

— Не понимаю, о чем вы, минхейр… — прошептала Гертджи, холодея от страха и смутного предчувствия.

— Отлично понимаешь! — ответил тот и приблизил узкие, неприятно красные губы к самому уху Гертджи. — Она может еще очень долго проболеть! Может быть, год, или даже больше! Неужели ты так и будешь ждать?

— Я не хочу вас слушать, минхейр… — едва слышно проговорила женщина, пытаясь отстраниться, убежать, спрятаться от этого страшного человека, но руки и ноги не слушались ее, и она не сдвинулась с места.

— Ты видела, какие драгоценности лежат в ее перламутровой шкатулке? Видела, какой там чудесный розовый жемчуг?

— Не хочу слушать! — проговорила она куда громче и хотела заткнуть уши, но не смогла поднять рук.

— А ведь твоя молодость проходит! — продолжал тот, и его блеклые глаза смотрели в самую душу несчастной женщины. — Долго ли еще ты будешь молодой и красивой?

— Я не слушаю, не слушаю… — бормотала Гертджи, как молитву или заклинание. — Я не слушаю и ничего не понимаю!

— Слушаешь и понимаешь! — холодно отрезал Черный Человек. — И очень хорошо запомнишь мои слова. Ты пойдешь на Нийстраат, возле зеленного рынка, и спросишь там старую Кэтлин. Она тебе поможет. Она знает, что нужно делать в таких прискорбных случаях.

Гертджи попыталась перекреститься, но Черный Человек так зыркнул на нее, что рука снова бессильно повисла вдоль тела.

Он резко отстранился от Гертджи, и она едва не упала, как платье, из-под которого выдернули деревянную портновскую подставку.

Черный Человек еще раз взглянул на нее холодно, внимательно, пристально, как на случайно залетевшее в дом насекомое, и улыбнулся, как всегда, одними губами.

— До свиданья, красавица! — промолвил он и направился к двери. — Так запомни — старая Кэтлин!

Когда полчаса спустя мейстер Рембрандт спустился из своей мастерской, Гертджи стояла в дверях, застегивая коричневый суконный влигер, отороченный недорогим куньим мехом.

— Куда ты собралась? — без особого интереса осведомился хозяин.

— На зеленной рынок, — проговорила Гертджи, подхватив корзинку. — Зеленщик не принес майорана и базилика.

* * *

На табло зажглась надпись «Пристегнуть ремни, не курить». Соседка отложила журнал и взглянула на Дмитрия.

— Простите, вы не могли бы поменяться со мной местами? Боюсь, что голова закружится, если буду смотреть в окно…

«Сразу не могла сказать», — раздраженно подумал Старыгин.

Он устал, уже два дня почти не спал и беспрерывно нервничал. Кроме того, он не успел толком позавтракать и теперь мучился голодом. Однако сделал над собой усилие и любезно улыбнулся соседке, поглядев на нее внимательнее. Была она белокура и румяна, кожа того фарфорового оттенка, какой любили изображать голландские художники. Она чуть склонила голову, ожидая ответа, и Старыгину вдруг привиделось нечто знакомое в этой белокожести и пухлых щеках.

Однако, пока она неторопливо выплыла в проход, долго искала что-то в дорожной сумке, потом укладывала ее наверх, наваждение прошло. Дама оказалась не первой молодости, а может, просто слишком полна.

«Обычная белобрысая тетеха, — снова впадая в раздражение, подумал Дмитрий Алексеевич, небось будет весь полет с разговорами лезть, поспать не даст».

Старыгин пристегнул ремень и отвернулся к окну. Самолет оторвался от земли и набирал высоту. На душе было тревожно.

Он краем глаза поглядел на женщину в соседнем кресле. Она читала глянцевый рекламный журнал. И — что это? Он не поверил своим глазам. С журнальной страницы на него смотрела та самая картина, о которой он думал третий день без перерыва. Нуда, разумеется, «Ночной дозор» Рембрандта!

Он придвинулся немного ближе и вытянул шею, чтобы заглянуть соседке через плечо. Прямо перед глазами оказались аккуратное розовое ушко и белая шея, уходящая за воротник шелковой блузки. Пахнуло свежими духами — что-то весеннее. Мелькнула мысль, что женщина все же довольно молода — просто полна не в меру, оттого движения медленны и тяжеловаты.

И где же все-таки он видел это лицо?

Соседка с удивлением покосилась на него и сделала попытку отодвинуться, которая ей, впрочем, не удалась — не в проход же выезжать! Старыгин опомнился и извинился, потом схватил точно такой же журнал и торопливо нашел нужную страницу.

И ничего странного, никакой мистики, просто сообщают о выставке одной картины в Эрмитаже, которая открылась третьего дня. Открыли на свою голову!

Старыгин вздохнул и закрыл журнал. Ну что за невезение! В первый день — и вдруг варварское повреждение картины! Хотя после того, что обнаружилось далее, про повреждение как-то забыли.

Снова Старыгин вздохнул да так тяжко, что соседка покосилась на него с тревогой. Он поскорее закрыл глаза и сделал вид, что дремлет.

Однако сон не шел — мешал шум моторов, чувство голода и грустные мысли. Зачем он летит в Прагу? Вряд ли удастся выяснить там что-то важное. Уж если неизвестные преступники сумели ловко подменить усиленно охраняемый шедевр, то наверняка они тщательно замели следы. И он не найдет никаких концов.

По аналогии он вспомнил историю с мадонной Леонардо. Однако в тот раз он поработал очень даже неплохо! Но тогда ему помогала Маша — молодая журналистка, неглупая и в некоторых случаях весьма беспринципная, как и большинство ее коллег по «второй древнейшей профессии». Она-то не стеснялась по мелочи нарушать закон для того, чтобы добыть нужную информацию.

Старыгин улыбнулся, не поднимая век. После их совместных приключений зеленоглазая красотка написала книгу, которая сразу же стала бестселлером. А Мария, в свою очередь — ужасно популярной фигурой. Она часто появлялась на различных светских тусовках и поначалу пыталась таскать за собой Старыгина. Ему понадобилось совсем мало времени, чтобы понять: такая жизнь его совершенно не устраивает. Конечно, он был очень увлечен прелестной журналисткой и даже пошел по этому поводу на охлаждение отношений с Василием.

Кот страшно ревновал хозяина ко всем особам женского пола. Корректно относился он только к старушке-соседке, на чье попечение Старыгин оставлял Василия, когда уезжал в командировки.

Старыгин снова вздохнул, представив, сколько кошачьего презрения и капризов придется вынести по возвращении, и забеспокоился, не слишком ли часто он стал вздыхать. Да еще так тяжко, по-стариковски.. Нужно брать себя в руки.

Чтобы отвлечься от пустых мыслей, он стал думать о «Ночном дозоре».

Рембрандт написал картину в 1642 году, и до сих пор искусствоведы всего мира спорят, зачем он это сделал. Картина должна была называться «Парад национальной гвардии». Художнику заказали групповой портрет корпорации амстердамских стрелков. Члены корпорации вербовались из рядов богатых и именитых граждан города Амстердама, на них лежала забота об общественной безопасности. Кроме того, стрелки осуществляли почетный караул во время приезда коронованных особ. Служба считалась престижной, командные должности в корпорации ценились чрезвычайно высоко.

Чтобы увековечить себя и войти в бессмертие, у обеспеченных горожан стало модным заказывать свои групповые портреты.

Старыгин вытянул поудобнее ноги и расслабился. Перед его мысленным взором тотчас встали две картины, хранящиеся в Эрмитаже на втором этаже в галерее Нидерландов, где всегда ужасно холодно, даже летом. Голландский художник Дирк Якобе написал две картины под одинаковым названием «Групповой портрет корпорации амстердамских стрелков». Между ними разница в тридцать лет, а работу Рембрандта Якобе опередил в среднем лет на сто.

Обе картины очень похожи — примерно полтора десятка мужчин в одинаковой черной с белым одежде в два ряда сидят и стоят на фоне далекого и неявного пейзажа. На более поздней картине мужчин чуть больше, и все они гораздо старше. Эти две картины по композиции напоминают групповую фотографию, сделанную в доме отдыха — все персонажи расположены в ряд и хорошо видны, только снизу никто не лег и не присел на корточки.

Такой групповой портрет воплощал представление голландцев о равенстве и справедливости — конечно, внутри закрытого для посторонних сообщества. Каждый из позировавших художнику стрелков платил за право быть увековеченным одну и ту же сумму, причем сумму довольно значительную, поэтому он имел право получить свой портрет в том виде, что и все остальные — он имел право на хорошо видный, узнаваемый, достойный образ, который будут с уважением лицезреть самые отдаленные потомки.

Старыгин отвлекся от размышлений, потому что стали разносить завтрак. Самолет принадлежал чешской авиакомпании, стало быть и меню будет чешским. Он в общем-то не против, только бы не кнедлики — гордость чешской кухни. Дмитрий Алексеевич считал себя человеком некапризным, но один вид шариков из клейкого картофельного теста приводил его в уныние.

И разумеется, вот они, кнедлики, да еще и остывшие к тому же! Старыгин еле слышно застонал. Соседка не обратила на него никакого внимания, она была поглощена завтраком — не спеша раскрывала упаковки, внимательно исследуя содержимое.

Голод не тетка, так что Старыгин не заметил, как съел все. Соседка тоже кушала с большим удовольствием, и он, глядя на нее, снова вспомнил современниц Рембрандта, которые славились своим отличным аппетитом и могли есть наравне с мужчинами.

После кофе настроение немного улучшилось. Старыгин уселся поудобнее и снова закрыл глаза, чтобы без помех предаться размышлениям.

Каждый из девятнадцати членов корпорации стрелков заплатил Рембрандту по сто гульденов. Выражаясь современным языком, сумма набежала немалая. Даже на одну треть этих денег амстердамский ремесленник с семьей мог жить и кормиться около года.

Неудивительно, что увидев готовую картину, господа стрелки были ужасно недовольны. Еще бы им удовлетвориться такой работой!

Вместо того чтобы сделать приличный групповой портрет в лучших традициях того времени, художник изобразил стрелков в пышных нарочитых костюмах, с разным оружием, в абсолютно театральных позах.

Начать с того, что фоном выбрана якобы набережная одного из каналов Амстердама, а изображенная на картине арка является аркой здания Стрелковых обществ, где по замыслу и должна была висеть картина. Но известно, что такое количество народа никак не поместилось бы на узких ступенях здания. Для чего Рембрандту понадобилось такое искажение пространства?

Далее, впереди двое мужчин — капитан с лейтенантом — мило беседуют, еще один стрелок заряжает мушкет, еще один — стреляет чуть ли не по товарищам, и пожилой стрелок в шлеме и латах отводит мушкет, чтобы не поранить лейтенанта. Копья слишком длинны, опять-таки невозможно устоять с ними на узких ступенях. Тут же барабанщик бьет в барабан вместо того, чтобы слушать капитана и ждать приказа. Слева мальчишка в шлеме несется куда-то с пустым рогом для пороха — забыл наполнить, куда уж тут в поход выступать…

Никто из искусствоведов не сомневается, что Рембрандт изначально не собирался писать портрет группы стрелков, «Ночной дозор» трактуют как историческую картину. Старыгин со своей стороны всегда считал картину сценой из спектакля. В самом деле — нарочитые позы участников, ступени, выглядящие как театральные подмостки, каски и латы, надетые неумело — кому-то велики, кому-то малы, костюмы сидят плохо и выглядят на некоторых персонажах как будто с чужого плеча… Такое впечатление, что передвижная актерская труппа собралась играть спектакль. Кто-то не слишком трезв, кто-то спросонья схватил чужую шляпу, кто-то едва может удержать длинное тяжелое копье… Можно ожидать, что сейчас в этой суматохе прогремит из-за сцены возглас «Занавес!» и начнется действие пьесы.

Для чего художнику понадобилось изображать солидных людей в таком виде? Что это каприз мастера? Шутка гения?

Господа стрелки решительно не хотели понимать таких шуток.

Отчего Рембрандт не ограничился девятнадцатью стрелками, а добавил еще множество людей? Например, фигуру старого барабанщика Яна ван Кампоорта на первом плане справа, который вообще был наемником и не являлся членом команды капитана Баннинга Кока. Еще какие-то люди, которые явно не платили по сто гульденов, чтобы быть увековеченными на портрете.

И самое удивительное — это фигура девочки почти в центре картины, освещенная золотым светом, в красивом платье, с жемчугом в волосах. Ее-то уж господа стрелки никак не хотели видеть в своих рядах. Кто она такая? Никто не знает. Зачем художник изобразил ее с такой тщательностью и любовью? Некоторые замечают в ее лице сходство с Саскией — первой женой Рембрандта, умершей молодой в том же году, когда была написана картина. Возможно, художник сделал ее похожей на Саскию неосознанно. На поясе у девочки висит кошелек и белый петух, по поводу которого все исследователи творчества Рембрандта дружно пожимают плечами.

Известно, что Рембрандт собрал огромную коллекцию ценных и редкостных вещей. Кроме произведений искусства, в нее входили научные инструменты, дорогие старинные ткани, экзотические сосуды, останки окаменелых животных, растения, привезенные из Азии и Африки. Все эти предметы художник использовал в работе — одевал персонажи в необычные костюмы, драпировал ценными тканями. Но петух?

Раньше Старыгин был склонен думать, что Рембрандт руководствовался только своими творческими капризами, теперь же вполне возможно, что в картине есть некая строгая система, все персонажи важны. А вот для какой цели они служат, он обязательно узнает.

* * *

Первое, что увидел Старыгин, пройдя таможенный и паспортный контроль, — это свое имя, написанное на картонном листе крупными латинскими буквами. Картонку держала высоченная девица, одетая в черные обтягивающие джинсы и кожаную курточку непонятного цвета и покроя — всю прошитую нарочито суровыми нитками.

«Наверное, это очень модно», — подумал Старыгин, с опаской приближаясь к девице и замечая, что пуговицы на курточке разного цвета и фасона.

— Добрый день! — сказал Старыгин по-английски, приблизившись и задрав голову, потому что вблизи девица оказалась выше него. — Дмитрий Старыгин — это я. А вы, очевидно, та особа, кто отвезет меня к доктору Абсту?

— Я — доктор Абст, — ответила девица низким хрипловатым голосом и сняла темные очки. —Доктор Катаржина Абст, — и добавила сухо по-русски. — К вашим услугам.

С первого взгляда Старыгин мог довольно точно определить возраст картины. Более того, он мог точно определить возраст какой-нибудь женщины, изображенной на картине. Но с реальными женщинами у него такое получалось плохо. Доктор Катаржина Абст была высока, худа и немного угловата. Темные волосы подстрижены коротко, так что прилегали к голове наподобие шапочки. Очень темные вызывающие глаза и большой ярко накрашенный рот.

«Наверное, все же тридцать-то ей есть, — подумал Старыгин, — не сразу же после школы она защитила диссертацию… Черт бы побрал эту косметику! Недаром есть поговорка: никогда не заглядывайтесь на женщину, только что покинувшую салон красоты — она может оказаться вашей бабушкой!»

— Где вы так хорошо выучили русский? — задал он традиционный вопрос.

— Училась в Москве, — коротко ответила доктор Абст, и он постеснялся спросить, как давно это было.

На стоянке возле аэропорта пани дожидался ярко-красный дамский «Пежо».

— Если вы не устали с дороги, — бросила она Старыгину, усаживаясь в машину, — я бы хотела сразу же отвезти вас в Карловы Вары к Коврайскому.

— Это тот человек, который купил картину Свеневельта?

— Да, он, Борис Коврайский. Пан Мирослав Пешта позвонил мне вчера, и я сразу договорилась с Коврайским о встрече, чтобы не терять времени.

Это следовало трактовать таким образом, что доктор Абст — очень занятая леди, и что она согласилась сопровождать Старыгина к господину Коврайскому только из хорошего отношения к Мирославу Пеште, а вовсе не из-за прекрасных глаз самого Старыгина.

«Могла бы быть полюбезнее», — обиженно подумал Старыгин, но тут же вспомнил, что Агнесса Игоревна, разговаривая с паном Пештой, ни словом не обмолвилась о том, что «Ночной дозор» оказался подделкой и представила его, Старыгина, как сотрудника Эрмитажа, который пишет монографию о малоизвестных голландских художниках семнадцатого века. Конечно, скромный сотрудник Эрмитажа вряд ли мог заинтересовать такую экстравагантную даму, как пани Катаржина.

Он задумался и очнулся только от мелькания деревьев за окном. Машина летела по шоссе с абсолютно дикой скоростью. Старыгин кашлянул, стараясь унять неприятную дрожь в коленях.

— Не беспокойтесь, — бросила Катаржина, верно оценив его волнение, — Чехию приняли в Евросоюз только после того, как были построены отличные современные дороги.

«Утешила, нечего сказать», — Старыгин отвернулся от окна, потому что от мелькания закружилась голова.

— Вы давно водите? — поинтересовался он.

— Получила права сразу же после окончания школы, — с усмешкой ответила она, после чего ловко вписалась в поворот.

Снизить скорость она и не подумала, так что Старыгина бросило прямо на нее. Плечо, обтянутое кожей, было жестким и угловатым. Старыгин про себя окрестил доктора Абст «железной леди» и надолго замолк.

* * *

Машина свернула на подъездную аллею, обсаженную ровными рядами стройных кипарисов, и вскоре остановилась перед белыми металлическими воротами.

Над самыми воротами висела камера видеонаблюдения.

Катаржина выглянула в окошко машины и отчетливо проговорила в камеру:

— Мы договаривались с паном Коврайским!

— Прошу вас, пани Абст! — прозвучал вежливый голос из невидимого динамика, и ворота плавно разъехались.

Катаржина подъехала к самому дому.

Вблизи это строение из белого камня оказалось еще воздушнее и наряднее. На террасе перед крыльцом стоял невысокий мужчина в темных очках, джинсах и белом свитере. Вежливо улыбаясь, он шагнул навстречу гостям:

— Здравствуйте, Катаржина! Чем обязан вашему визиту?

— Познакомьтесь, Борис, — мой коллега из Эрмитажа Дмитрий Старыгин!

— Рад, рад, — хозяин чуть заметно скривился, но протянул Старыгину руку. Рука у него была маленькая и узкая, но достаточно крепкая и сильная. И сам он был как будто выточенная из дерева статуэтка — миниатюрный, но крепкий и подтянутый. Лицо Коврайского вблизи было каким-то болезненным — бледным нездоровой мучнистой бледностью, словно этот человек большую часть своей жизни провел в подвале, в отсутствие солнечного света.

— Пойдемте в дом, — пригласил Коврайский, снова слегка скривившись. — Я плохо переношу солнце!

Они вошли в просторный холл. По стенам висели старинные гравюры и офорты, в дальнем конце холла виднелась резная деревянная статуя какого-то святого. Святой стоял, сгорбившись, и смотрел на вошедших из-под руки, словно пытался припомнить, видел ли он их прежде.

Хозяин повернул голову в ожидании, и тут же рядом с ним возник человек в черном костюме.

— Накрой чай в восточной галерее! — распорядился хозяин и снова повернулся к гостям:

— Так, извините, я не расслышал — чем я обязан удовольствию вашего визита?

— А мы пока и не говорили, — вступил в разговор Старыгин. — Дело в том, что я пишу монографию о голландских художниках семнадцатого века, и очень хотел осмотреть ваше «Прощание Гектора и Андромахи» ван Свеневельта…

Хозяин скривился еще больше и повернулся к Катаржине:

— Разве вы не в курсе, Катаржина? Меня не так давно обворовали! Украли как раз эту картину и еще две, поменьше — ван Сванельта и Саардикстру.

— Боже! — воскликнула доктор Абст, и голос ее от волнения стал еще ниже. — Те самые картины, что я помогла вам купить на прошлом аукционе! Я ничего об этом не слышала.., наверное, это произошло как раз в то время, когда я уезжала в Шотландию…

— Надо же, какая незадача! — разочарованно проговорил Старыгин. — Выходит, я зря сюда прилетел!

— Не зря, — Коврайский усмехнулся. — Благодаря вам пани Катаржина вспомнила о моем существовании!

Старыгин успел перехватить взгляд, которым доктор Абст наградила Коврайского за это замечание. Темные глаза на миг сверкнули, в них появился огонек интереса, но тотчас потух, и глаза снова стали непроницаемы.

— Могу я узнать, как это случилось? — поинтересовался Дмитрий Алексеевич, оглядевшись по сторонам. — Ведь у вас, как я вижу, хорошая система сигнализации, и охрана…

— Действовали настоящие профессионалы, довольно равнодушно ответил хозяин. — А против профессионалов никакие замки и никакая сигнализация не помогут. Правда, меня удивляет — зачем людям такого уровня понадобилось красть не слишком дорогие картины? Вряд ли их хлопоты окупились!

Старыгин промолчал.

У него было вполне сложившееся мнение на этот счет: картина Свеневельта понадобилась злоумышленникам из-за своего размера, для того чтобы сделать на ней поддельный «Дозор», а две другие, скорее всего, похитили для отвода глаз.

Однако поделиться своей версией Дмитрий Алексеевич не мог ни с Катаржиной, ни, тем более, с владельцем похищенных полотен. По крайней мере, сейчас.

За чаем разговор шел об искусстве. Хозяин выказал нешуточную осведомленность о последнем событии в Эрмитаже. В прессе много писали о повреждении знаменитой картины Рембрандта. Пани Катаржина тоже задавала вопросы по существу. Старыгин ловко ушел от расставленных ловушек и перевел разговор на отвлеченную тему. Хозяин не предложил осмотреть свою галерею, мотивируя это тем, что там сейчас идет ремонт меняют сигнализацию.

Простились в холле, молчаливый человек в черном костюме вышел проводить их до машины. Напротив террасы на солнечной лужайке, на большой круглой клумбе расцвели весенние цветы — желтые нарциссы, лиловые крокусы, что-то еще… Немолодой садовник распрямил спину и поклонился гостям. Слугу в черном позвали из дома, пани Катаржина остановилась и заговорила с садовником по-чешски. Он улыбнулся и отвечал очень дружелюбно и без подобострастия. Дмитрий Алексеевич ничего не понял из их разговора, потому что говорили они быстро и вполголоса.

Слуга вернулся, извинившись, и они продолжали путь к воротам. Старыгин удрученно молчал. След оборвался. Ему нечего будет сказать Агнессе Игоревне сегодня вечером по телефону.

— Просто удивительно, — сказал он, вовремя спохватившись, чтобы не сопроводить слова тяжким вздохом, — при такой сильной охране и вдруг кража! Господин Коврайский, по-моему, слишком спокойно все воспринимает… И даже не сказал, когда это случилось — не так давно, ну надо же!

— Именно об этом я сейчас говорила с садовником, — спокойно ответила Катаржина, — видите ли, это пан Воржичек, мой старинный знакомый. Раньше он работал садовником в замке Карлштайн, а я там подрабатывала летом, будучи студенткой…

Старыгин снова отметил, что его спутница не сказала, как давно это было.

— Пан Воржичек многого не знает, — продолжала Катаржина, — но слуги болтали, что сигнализацию кто-то отключил. Причем очень быстро и тихо. Полицию, конечно, вызывали, но хозяин просил не поднимать шума — дескать, картины не слишком ценные, и он не хочет, чтобы его репутация пострадала.

— Но садовник хотя бы помнит, когда это случилось? — Старыгин не сумел скрыть досаду. —Из беседы с хозяином у меня сложилось такое впечатление, что ему все равно.

— Три месяца назад, после Нового года, — ответила пани доктор, и добавила, усмехнувшись, если вам нужна точная дата, можно выяснить в полиции.

— Стало быть, ограбил кто-то из людей приближенных, вхожих в дом? — быстро задал следующий вопрос Старыгин.

Хозяин дома показался ему весьма скользким типом, и вполне возможен такой вариант, что он сам имитировал кражу. Чтобы в случае чего, быстро откреститься — украли, мол, картину, и он понятия не имеет, где она сейчас находится.

— Код сигнализации знает всего несколько человек, — продолжала доктор Абст, — все они вне подозрения. Как вы, наверное, заметили, господин Коврайский — весьма оригинальная личность. Он живет очень уединенно и редко выбирается из дома. Терпеть не может шумные компании и яркий свет. Однако до кражи, его весьма часто навещала какая-то дама, так что даже садовник это заметил. Потом она пропала, просто исчезла. То есть больше он ее не видел.

— Дама? Может он знает, кто она такая? встрепенулся Старыгин.

Глаза Катаржины блеснули неподдельным интересом, но Старыгин этого не заметил.

— Русская. Полная, очень белокожая блондинка, — ответила она с нескрываемым ехидством, имени и адреса своего она, к сожалению, садовнику не оставила…

Старыгин наконец сообразил прекратить расспросы, которые выглядели по меньшей мере странно.

* * *

— Сколько раз я тебе говорила про кофе! —Алиса швырнула чашку на ковер и с удовлетворением проследила за тем, как коричневое пятно расползлось по светло-бежевой поверхности.

— Что про кофе? — испуганно переспросила горничная.

— Что про кофе! — передразнила ее хозяйка. —Не делай вид, что ты еще глупее, чем кажешься! Я тебе сто раз говорила, что кофе должен быть горячим! Горячим! Ты это слово понимаешь? Или тебе нужно показать его в словаре?

— Он был горячий… — робко возразила горничная.

— Так ты еще будешь со мной спорить? взвизгнула Алиса и запустила в строптивую девчонку тарелкой.

— Нет, Алиса Васильевна, — проговорила та, увернувшись. — Не буду…

— Еще раз такое повторится — и можешь считать себя уволенной!

На самом деле кофе был вполне сносный, но Лика Сарычева, большой авторитет по части отношений с прислугой, говорила, что время от времени непременно нужно закатывать скандалы, иначе горничные распускаются и садятся хозяевам на шею. Допустить такого Алиса не хотела, поэтому решила начать день с воспитательного скандала.

— Долго я буду ждать свой кофе? — проговорила она умиротворенным голосом.

Горничная метнулась к двери, но прежде чем она скрылась, Алиса добавила:

— И пятно на ковре не забудь отчистить!

Алиса облегченно перевела дыхание. Все-таки воспитательная работа очень утомительна!

Дверь малой столовой снова распахнулась.

Алиса удивленно подумала, что горничная уже несет кофе взамен вылитого, но это была Анфиса. Остановившись, как всегда, с дебильным видом, она сложила руки на животе и сообщила:

— Алиса Васильевна, к вам господин Крество… Крестовоздвиженский!

С гордостью выговорив такую сложную фамилию, она застыла, как египетская мумия.

Алиса подскочила: ведь сегодня и вправду должен был приехать какой-то музейный таракан по поводу той новой статуэтки! Его тоже удалось раздобыть через Лику, у Сарычевой просто немыслимое количество знакомых!

— Проси, — милостиво разрешила Алиса.

В столовую колобочком вкатился кругленький седенький старичок с младенчески розовым лицом и длинными, лихо закрученными усами. Алиса поднялась и сделала несколько шагов ему навстречу, как-никак старик — какая-то большая величина в своем музейном мире…

— Здравствуйте, Иван… Фиолетович! — произнесла она тоном царственной особы, принимающей иностранного посла.

— Филаретович, душечка, Филаретович! — поправил ее старикан.

— Ах, извините, — светским тоном протянула Алиса. — Я всегда путаю эти иностранные имена!

— А это имя самое что ни на есть русское! пропыхтел старик, озираясь по сторонам.

— Да что вы? Никогда бы не подумала! Хотите кофе? Или, может быть, чаю?

— Да нет, душечка, работа есть работа, никогда не смешиваю разные жанры! Где у вас тот.., предмет, о котором вы хотели узнать мое мнение?

— Ну, пойдемте тогда в библиотеку! — Алиса проследовала к дверям и сделала въедливому старику приглашающий жест.

Библиотекой Алиса гордилась. Здесь у нее были собраны всевозможные редкости, в основном — с подачи той же Лики Сарычевой. Четыре огромных шкафа были снизу доверху заполнены книгами в красивых кожаных переплетах (куплены по случаю у какого-то профессора), по стенам красовались картины русских художников, на каминной полке стояли две бирюзовые китайские вазы. Здесь же Алиса пристроила ту самую статуэтку, из-за которой пришлось пригласить музейного старичка.

Дело в том, что статуэтку Алиса купила у одного знакомого, и когда Лика ее увидела, сразу начала кричать, что Алису обманули, подсунули фальшивку, новодел. Ну да — разобиделась, конечно, что Алиса проявила самостоятельность, что-то купила сама, не через Лику!

Но статуэтка Алисе очень нравилась, и тогда Лика предложила прислать этого старичка, который прекрасно разбирается во всех старых цацках. Если он скажет, что новодел — значит, и правда…

— Вот эта вещица! — протянула Алиса, указывая на небольшую терракотовую статуэтку — женская фигурка в свободных греческих одеждах…

Старичок осторожно взял статуэтку в руки, поправил очки, внимательно пригляделся.

— Что скажете? — осведомилась Алиса.

— А что вы хотите услышать? — отозвался старичок, поставив статуэтку на место. — Как вам это продали?

— Как Грецию, первый век до нашей эры…

— Ну, насчет того, что Греция — вас не обманули…

— Ой, правда? — обрадовалась Алиса. Она представила, как утрет нос этой задаваке Лике.

— А вот насчет возраста — тут вам немножко приврали.

— Что — не первый век? — разочарованно протянула Алиса.

— Не первый, — старичок развел руками. — Не могу вас вводить в заблуждение!

— А какой?

— Двадцать первый, душечка!

— Двадцать первый? — изумленно выдохнула Алиса. — Двадцать первый век до нашей эры?

— Почему же — до? Двадцать первый век христианского летосчисления, то есть наши с вами дни.., хотя, впрочем, я уже давно чувствую себя обломком прошлого.., в некотором смысле — антиквариатом!

— Вы уверены? — переспросила Алиса.

— Конечно, душечка! — старичок погладил ее по руке. — Конечно, уверен! В сувенирных лавках Пирея такие статуэтки продаются по десять евро…

— Ах он, мерзавец! — выдохнула Алиса. — Клялся, что контрабандой вывез ее из Греции, купил на раскопках…

— Из Греции уже сто лет ничего такого не вывозят! — проговорил Иван Филаретович. — Да вы не расстраивайтесь так! С кем не бывает! Зато ван Сванельт у вас очень хороший!

— Кто? — удивленно переспросила Алиса.

— Ван Сванельт, голландский художник середины девятнадцатого века, — старичок подошел к картине в массивной золоченой раме, внимательно посмотрел на нее. — И Саардикстра тоже очень приличный…

— Вы что-то путаете! — сухо проговорила хозяйка. — Это Творогов, русский художник-передвижник…

— Да нет, деточка! — Иван Филаретович улыбнулся детской лучезарной улыбкой. — Вот это —Густав ван Сванельт, а это — Саардикстра…

— Что вы такое говорите! — возмущенно выпалила Алиса. — Это Евлампий Творогов! Вот же, подпись его в углу! Эта картина называется «Амбар», а эта — «Пейзаж с рожном».., между прочим, по сто тысяч за каждую выложила!

— Деточка, — старичок надулся. — Насчет того, что я ошибаюсь — это вы зря, я как раз по голландской живописи специализируюсь! А как раз эти картины не так давно видел, они на аукционе проходили…

— А как же подпись?

— Да вам любой студент из Академии художеств за пять минут любую подпись изобразит!

Почувствовав перемену в настроении хозяйки, Иван Филаретович добавил:

— Да что вы так расстраиваетесь? Сванельт и Саардикстра — очень хорошие художники, куда лучше вашего Творогова!

— Да? — раздраженно выдавила Алиса. — Голландцы и всякие шведы по пять — шесть тысяч евро идут, а русские передвижники — по сто — сто пятьдесят! Я же вам говорю — за эти по сто тысяч выложила! Да вы ничего не путаете?

— Деточка, — Иван Филаретович скривился, как ребенок, которому вместо конфеты подсунули рыбий жир. — Ну сколько же можно! Я ведь вам сказал — эта вот картина-Густав ван Сванельт, называется «Старый амбар», выполнена между восемьсот восьмидесятым и восемьдесят пятым годом, а эта — Яан Саардикстра, «Пейзаж с мельницей»…

— Ага! — радостно воскликнула Алиса. — Вот видите! Какой же это пейзаж с мельницей? Где тут мельница, где?

— Вот тут была мельница, в правом углу! — старичок ткнул в холст дужкой очков. — Видите, она записана, причем не очень аккуратно.., видно, что человек торопился…

— Торопился! — как горное эхо, повторила Алиса. — Ну да, Лика говорила, что хозяин уезжает в Мексику, и покупать надо быстрее.., ах она, сволочь!

— Я же вам говорю, — не унимался Иван Филаретович. — Я эти картины хорошо знаю, я их оценивал для того аукциона…

— И во что вы их оценили?

— Сванельта в семь тысяч, Саардикстру — в пять с половиной.., но это начальная цена, ушли они немножко дороже…

— Ах она, мерзавка! — Алиса скрипнула зубами. — Так кинуть подругу! Ну я ей это припомню!

— Не волнуйтесь так, душечка! — старичок погладил Алису по руке. — Волнения плохо сказываются на цвете лица!

Едва проводив Ивана Филаретовича, Алиса позвонила Лике.

— Ну что, — защебетала та, едва на ее мобильнике высветился номер Алисы. — Что тебе сказал этот старый таракан? Ведь статуэтка фальшивая, да?

— Фальшивая, — сквозь зубы процедила Алиса.

— А я тебе говорила, говорила! — радостно заверещала Сарычева. — Нечего у случайных людей покупать! Если бы ты имела дело только с проверенными людьми, никогда бы не нарвалась…

— С проверенными? — повторила Алиса. — То есть с тобой?

— Ну, хотя бы и со мной.., а почему нет?

— Ты еще спрашиваешь?

До Лики, наконец, дошло, что с подругой что-то не так.

— А что случилось-то?

— Этот твой старичок — он что, крутой спец?

— Круче не бывает! Ты же меня знаешь — фуфла не держим!

— Так вот, этот твой крутой спец однозначно мне сказал, что тот передвижник, которого ты мне толкнула — никакой не передвижник!

— То есть как — не передвижник? Я тебя не понимаю!

— Все ты понимаешь! — Алиса перешла на визг. — Лажу ты мне подсунула, вот что!

— Что, Филаретыч сказал, что Творогов фальшивка?

— Хуже! Фальшивка — это бы еще полбеды! С кем не бывает.., твой Фиолетыч мне однозначно сказал, что это никакой не Творогов, а два каких-то тусклых голландца! А кому они нужны, твои голландцы?

— Стой! — перебила ее Лика. — Во-первых, голландцы не мои.., их сама Выпетовская продавала! А Выпетовская — большой человек, ты знаешь! Во-вторых…

— Не будет никакого «во-вторых»! Не будет никакого «в-третьих»! Я от тебя мокрого места не оставлю, если ты вопрос не разрулишь! Даю сроку до завтра!

Лика Сарычева помрачнела.

Она знала Алису не первый год, и не сомневалась: если та грозит с ней разделаться — она это сделает.

Алиса Прытко была женщина самостоятельная.

Она своими руками создала свой бизнес, сделала его процветающим и рентабельным, смела с дороги многочисленных конкурентов и дала понять остальным, что лучше не становиться у нее на пути.

В известной рекламе зубной пасты утверждают, что нормой для человека являются тридцать два зуба. У Алисы их было не меньше пятидесяти, и все — острые, как у акулы. Деловые знакомые — из тех, что не стояли на ее пути, — обычно и называли ее «Акула Прытко». Или просто «Мадам Акула». Разумеется, только за глаза.

При том что бизнес у нее был самый что ни на есть мирный.

Алиса торговала памперсами.

Естественно, она не стояла с ними на рынке. Она закупала эти необходимые каждому современному младенцу предметы вагонами и кораблями, на нее работали крупнейшие производители Европы, Америки и Юго-Восточной Азии. Кроме того, у нее был собственный завод в Тверской области, выпускавший миллион памперсов в сутки.

Короче, Алиса была монополистом на этом рынке.

Пару лет назад один бойкий сибирский бизнесмен пытался конкурировать с Акулой, но кончилось это печально. Разумеется, для него. Однажды, чудесным весенним вечером, возвращаясь с удачно проведенных переговоров и находясь по этому поводу в превосходном настроении, темпераментный сибиряк подсадил в свою машину симпатичную миниатюрную блондинку с трогательными голубыми глазами. Поднявшись в квартиру сибиряка, блондинка, вместо того чтобы приятно провести с ним вечер, так отделала злосчастного бизнесмена, что он провел в больницах и санаториях почти полгода, и даже после этого заикался и вздрагивал при виде любой женщины. Естественно, в бизнесе ему больше нечего было делать.

— Короче, — проговорила Алиса холодным, не оставляющим никаких сомнений голосом. — Разбирайся как хочешь со своей Выпетовской, но чтобы деньги мне вернула!

Лика хотела возразить, что Выпетовская вовсе не ее, но возражать было некому: Алиса уже повесила трубку.

* * *

На одной из линий Васильевского острова, в старом, давно нуждающемся в ремонте доме с плохо сохранившимися располневшими кариатидами на фронтоне, был антикварный магазин. Он вовсе не был шикарным заведением с огромными зеркальными витринами, через которые виднеются ампирные мебельные гарнитуры (пара-тройка вещей настоящие, остальное — откровенный новодел, изготовленный в Подмосковье), бронзовые лампы и картины в пышных золотых рамах. У дверей таких магазинов стоит обычно солидный немолодой швейцар в маскарадной форме с золотым галуном, а внутри встречают редких посетителей предупредительные продавцы с вкрадчивыми голосами и профессиональными ласковыми улыбками.

Этот магазин скорее можно было назвать магазинчиком, он занимал полуподвальный этаж. Вошедший попадал в маленькое, тесно заставленное помещение, тут была разномастная, разрозненная мебель, светильники, стены завешаны картинами, которые никто не покупал. В витрине выложены довольно безвкусные безделушки и столовое серебро — все в розницу.

Прошли девяностые годы прошлого века, годы, благословенные для торговцев антиквариатом, когда оголодавшие старушки «из бывших» несли продавать остатки фамильных вещей. Тогда ловкий антиквар без комплексов и моральных устоев в короткий срок мог составить настоящее состояние. Теперь же скучающие продавцы в течение долгого рабочего дня с грустью смотрят в окно или стирают пыль с выставленных вещей.

В магазине на Васильевском все было внешне так же, как в десятках подобных заведений. Однако сведущие люди знали, что самое главное происходит не в салоне, на виду у случайных людей, а сзади, в кабинете владелицы магазина Александры Выпетовской. Туда приходили к ней нужные люди и серьезные заказчики, туда приносили тщательно упакованные свертки и таинственные пакеты, там происходили переговоры, а в особых случаях, к важным и богатым клиентам мадам Выпетовская ездила сама.

Вообще-то мадам редко можно было застать в кабинете — она вела активный образ жизни, много ездила по аукционам и картинным галереям, встречалась с известными экспертами и музейными работниками. Дела у нее шли отлично, ее знали не только в Петербурге, но и в Москве, считалось модным и престижным покупать картины именно у нее, мадам Выпетовская сумела создать репутацию и зарекомендовать себя на антикварном и художественном рынке.

Лика Сарычева притормозила и привычно чертыхнулась: на узкой улице негде было припарковать машину. Нужно было заезжать во двор магазина или проехать два квартала до стоянки. Лика махнула рукой и припарковалась в тупичке возле ворот, проигнорировав запрещающую табличку.

В магазине, как всегда, было мало народу. Молодой продавец с успехом продавал двум школьницам серебряную цепочку турецкого производства как старинную и краем глаза присматривал за скромно одетой женщиной средних лет, которая выбрала изящную жардиньерку и теперь прикидывала мысленно, как будет смотреться на ней горшок с фуксией.

Лика с налету проскочила небольшое помещение, продавец и ухом не повел — он хорошо ее знал. Однако у двери в святая святых сидел крепкий мужчина в хорошо сидящем костюме с достаточно приятным выражением лица. Присутствие в качестве охранника обычного мордоворота с саженными плечами и крошечной, постепенно отсыхающей за ненадобностью головой перед своим кабинетом мадам Выпетовская считала неуместным.

— Вам назначено? — охранник приподнялся со стула.

— Мне срочно! — голос у Лики прерывался от волнения, глаза глядели дико, волосы растрепались —Алиса Прытко кого угодно доведет до нервного срыва.

На лице охранника промелькнуло сомнение с одной стороны, Лику он знал, поскольку видел достаточно часто. Лика была посредником весьма полезным для мадам Выпетовской человеком. Среди клиентов она была своя — посещала те же салоны красоты, те же фитнес-центры, рестораны и клубы, была завсегдатаем всевозможных модных тусовок и закрытых вечеринок. Страшно общительная, она быстро сходилась с незнакомыми людьми, хотя в тех кругах, где она вертелась, все были хотя бы шапочно знакомы. Лика быстро заводила подруг, напрашивалась вроде бы случайно в гости, а придя в дом, начинала расхваливать интерьер и вкус хозяйки.

— Все прекрасно, — говорила она. — Все подобрано с таким вкусом! Но вот тут я бы, пожалуй, повесила какой-нибудь пейзаж. А вот здесь — поставила лампу. Или бронзовую статуэтку. Или несколько фигурок из фарфора…

Хозяйка тут же увлекалась плодотворной идеей, а Лика предлагала свои услуги, то есть попросту сводила ее с мадам Выпетовской. За это та платила Лике приличный процент с каждой проданной вещи.

Правда, в последнее время Лика решила, что этот процент — слишком скромная награда за ее труды и способности и начала приторговывать на собственный страх и риск.

— Я доложу… — неуверенно произнес охранник.

— Да что там докладывать! — хрупкая, субтильная Лика оттолкнула охранника и ворвалась в кабинет.

Правильнее было бы сказать кабинетик, небольшое, очень скромно обставленное помещение — стол из обычного ореха, а вовсе не из ослепительной карельской березы, стеллаж и вовсе простой, заполненный солидными немецкими каталогами и альбомами по живописи. На стене против стола висел не Шишкин и не Айвазовский, а картина когда-то маститого советского художника, вышедшего нынче из моды едва ли не навсегда — крупная краснощекая девочка в бумазейной рубашке и синих сатиновых шароварах смотрит в распахнутое окно с улыбкой, полной идиотического оптимизма. За окном, как водится, полыхает куст неизбежной сирени. Называлась эта оптимистическая картина не то «Утро в Подмосковье», не то «Рассвет на Клязьме», а может и вовсе «Заре навстречу».

Кабинет не производил на посетителей особого впечатления, впечатление производила сама мадам Выпетовская — крупная шатенка всегда в строгих английских костюмах. Волосы длинные и густые — были закручены в тяжелый гладкий узел, узкие губы едва тронуты розовой помадой. Особенно обращали на себя внимание глаза мадам Выпетовской. Глаза эти могли глядеть на мир и на то, что перед ними, совершенно по-разному, в зависимости от обстоятельств.

Богатым клиентам мадам смотрела прямо в лицо честными прямодушными глазами. Конкурентам вежливо улыбалась, при этом в глазах проявлялись твердость и несгибаемое упорство, и бывали случаи, когда человек, поглядев в глаза мадам, считал благоразумным уйти с ее дороги без боя.

На свой обслуживающий персонал мадам вроде бы вообще не глядела, однако прекрасно знала, кто и чем в данный момент занимается. Ее боялись.

Лика влетела в кабинет и без разрешения опустилась на стул, оттого, что ноги ее не держали. Мадам говорила по телефону, отвернувшись от двери, быстро закончила разговор и взглянула на Лику. Глаза ее глядели сурово.

— Ну? — спросила она, не утруждая себя приветствием — они с Ликой были старые знакомые, и незачем было изображать вежливость, которую можно приберечь для клиентов.

— Ты еще спрашиваешь! — накинулась на нее Лика, порывисто вскочив с венского стула. — Ты еще имеешь наглость делать вид, что ничего не случилось!

— Короче, — приказала Александра Николаевна, — мое время стоит дорого.

Этой фразой она хотела поставить Лику на место, но добилась обратного результата. Лика взяла себя в руки, оглянулась на дверь, подошла совсем близко к столу и процедила:

— Дорого? Конечно, дорого! А мне оно вообще обошлось в кругленькую сумму!

— О чем это ты? — процедила Выпетовская. В глазах ее, однако, мелькнуло беспокойство.

— Те две картины, ранний Евлампий Творогов, как ты мне говорила, — они откуда?

— Что значит — откуда? — Выпетовская откинулась на стуле. — В честь чего это я должна давать тебе отчет, откуда я беру вещи на продажу? Будь спокойна — это подлинный Творогов, эксперт из Русского музея подтвердил!

— Не знаю ничего про твоего эксперта, может, он полный болван, а может, ты его подкупила, но только ты мне продала вместо Творогова двух гребаных голландцев! — Лика помахала мятой бумажкой, где были записаны фамилии со слов Алисы Прытко, естественно, немилосердно перевранные.

— Чушь! — Выпетовская и бровью не повела. —Ты ничего не понимаешь в живописи, а берешься судить!

— Кабы я, — злорадно рассмеялась Лика, — если бы я разбиралась в живописи, я бы к тебе и близко не подошла! Картины авторитетный человек опознал! Из Эрмитажа!

— Кто? — отрывисто спросила мадам, прикрыв глаза, чтобы не показать интенсивную работу мысли.

— Крестовоздвиженский! — выбросила Лика свой козырь.

Мадам сжала кулаки — имя Ивана Филаретовича Крестовоздвиженского ей было хорошо знакомо. Старик являлся глубочайшим знатоком в своей области и славился тем, что никогда не ошибается.

— А ты знаешь, что я продала эти чертовы картины Алисе Прытко! — вскричала Лика со слезой в голосе. — Картины ценой по пять тысяч каждая я продала ей за сто!

— Вот как? — Выпетовская подняла тщательно выщипанные брови. — А у меня ты их купила по восемьдесят. Захотела свой гешефт сделать — вот и получила!

— Ах ты стерва! — Лика попыталась выцарапать Выпетовской глаза, но через стол это оказалось трудновато.

— В общем так, — мадам встала и в упор поглядела на Лику, — я знать не знаю никакой Алисы Прытко. В жизни ее не видела, и даже имени ее не знаю. Если бы ты меня с ней напрямую свела тогда другое дело. Ты же сама захотела иметь с ней дело, а жадность, как известно, до добра не доводит.

— Забери картины назад и верни деньги!

— И не подумаю, — Выпетовская была тверда, как гранитная скала. — Что сделано, то сделано. В следующий раз будешь знать свое место. Твое дело — свести меня с клиентом и получить потом свой процент. Ты же решила подзаработать самостоятельно. А для этого, милая, нужны мозги и характер. Не твои, дорогуша, мозги, и не твой характер! Ты же умеешь только по парикмахерским да косметическим салонам болтаться, так что поделом тебе…

— Но я же брала те картины у тебя!

— А кто об этом знает? — холодно возразила мадам. —Договора никакого мы с тобой не оформляли, так ведь? Так вот я, дорогуша, ничего подтверждать не стану. Так что иди себе по-хорошему, пока я Валентина не крикнула.

— Ах ты! — Лика зашипела от возмущения. —Ну смотри! Деньги Алисе я отдам, что уж теперь делать. Но и тебе так просто это с рук не сойдет. Говоришь, мозгов у меня нету и характер не тот? Ничего, как-нибудь и с такими мозгами проживу! Еще посмотрим, кто из нас будет смеяться последним! Думаешь, молчать про это буду? Всех знакомых сегодня же обзвоню, всех предупрежу, что твои картины — поддельные. Экспертов найду настоящих! Не твоих, на корню купленных, которые любую мазню за Айвазовского подпишут! Вот и пускай они с тобой разбираются! Там такие люди в клиентах ходят — это не то что со мной, они тебя мигом в порошок от запора сотрут! Ты их за лохов держала, думала — не догадаются, так теперь посмотрим, кто из нас лох!

— Что-о? — мадам вскочила, с грохотом опрокинув стул. — Да я тебя.., да я тебе…

Но Лика уже выскочила из кабинета, вихрем пронеслась мимо охранника и оказалась на улице как раз в тот момент, когда возле ее машины остановился мусоровоз, которому надо было попасть за ворота. Понукаемая грозными криками водителя, Лика мигом рванула с места, и охранник Валентин, которому Выпетовская приказала задержать Лику, ничего не успел сделать.

* * *

На вернувшегося охранника Выпетовская посмотрела такими глазами, что он решил после окончания рабочего дня купить газету с вакансиями, поскольку дело идет к тому, что эту работу он потеряет. Одним выразительным движением бровей хозяйка велела ему закрыть дверь, а сама углубилась в раздумья. Поскольку женщина она была деловая, раздумья эти продолжались ровно пять минут, после чего она вызвала по телефону нужного человека и велела охраннику никого не пускать во время важного разговора.

Доверенный человек имел польскую фамилию Пшибышевский и длинную биографию, косвенно связанную с искусством. Когда-то давно он учился в Академии художеств, правда, его выперли оттуда со второго курса, что, однако, дало ему право считать себя человеком, разбирающимся в живописи. Действительно, кое-какие познания у него были, а также он обладал обширными знакомствами в нужной области, то есть если требовалось изобразить нужную подпись, либо же записать кое-что на картине или слегка переделать — у Пшибышевского всегда был в запасе нужный специалист, который не станет болтать и задавать лишних вопросов. Внешность Пшибышевский имел самую заурядную — небольшого роста, очень подвижный типчик с маленькими бегающими глазками и едва заметной плешкой на затылке — величиной со старую пятикопеечную монету.

— Приветствую, Александра Николаевна! — разлетелся он с порога по-польски галантно, но тут же встретился взглядом с хозяйкой магазина и остановился посредине комнаты, как будто наткнулся на невидимую, но непреодолимую преграду.

— Ты откуда те картины взял — месяц назад, помнишь двух голландцев?

Она спросила вроде бы спокойно, но у Пшибышевского сильно потяжелело на сердце.

— Александра Николаевна, дорогая! — забормотал он. — Так ведь не в первый же раз! Датчанина того помните? Удачно за Киселева сошел, Васильева две картины из кого сделали? Шведа одного я нашел, вот фамилию запамятовал…

— Все ты помнишь… — процедила Выпетовская, — не придуривайся. Склероз при твоей профессии — непозволительная роскошь.

Ее собеседник понял, что дело серьезное и что мадам крайне обеспокоена.

— И нечего мне тут вечер воспоминаний устраивать! — мадам повысила голос. — Сама знаю, что делаю!

— Да в чем проблема-то? — встревоженно спросил Пшибышевский. — Ну, достал я их по случаю…

— Ты говорил, что купил их по дешевке у одной старушки, так?

— Ну так… — глаза Пшибышевского забегали, но тут же остановились, прикованные к ледяному взгляду мадам.

— Лучше скажи все как есть… — с угрозой в голосе проговорила Выпетовская.

Пшибышевский и сам понимал, что лучше будет, если он все расскажет, но он так привык врать и жульничать, что душа его бурно сопротивлялась правдивому рассказу. Несмотря на оставшуюся от польских предков галантность и увертливость, Пшибышевский держался твердо.

Они знакомы несколько лет, и никогда еще у мадам не было случая быть им недовольным. Он никогда не подводил мадам Выпетовскую ни в сроках, ни в качестве поставляемых картин. Надо отдать мадам должное, она тоже никогда не подводила его с деньгами. Но он же не спрашивает, за сколько она продала хотя бы тех двух голландцев, хотя ему лично она заплатила по десять тысяч за картину. А ведь всем известно, что он имеет доброе и мягкое сердце, что, согласитесь, в наше время не каждый может себе позволить. Особенно в их непростом и психологическом бизнесе. Да и он тоже, кроме убытков, ничего от своего мягкого характера не получает, потому что больше половины денег он отдал тем людям, что предложили ему картины.

Тут Пшибышевский здорово приврал, потому что в свое время и польстился-то на сомнительную сделку только потому, что продали ему те картины совершенно по дешевке.

— Короче! — рявкнула потерявшая терпение Александра Николаевна, так что в коридоре возле кабинета охранник покрутил головой и поежился. — Ближе к делу!

Поминутно запинаясь, кашляя и отводя глаза в сторону Пшибышевский сообщил, что картины эти предложили ему одни такие.., в общем, шустрые молодые люди, с которыми он некоторое время близко и плодотворно сотрудничает. Парни, в общем, не слишком хорошо разбираются в искусстве, зато имеют практическую сметку и изобретательность.

— Ворованное скупаешь, — презрительно сморщилась мадам Выпетовская.

— Ну, Александра Николаевна, — тихий голос Пшибышевского обрел твердость, — на вашем месте я не был бы так щепетилен. Где бы я в противном случае нашел для вас столько подходящего материала — северных сельских и лесных пейзажей? Сами же говорили — нужно скорее, пока конъюнктура есть! Пока эти лохи, по вашему собственному выражению, берут передвижников, мы их им предоставим! Спрос рождает предложение — закон рынка!

— Ты меня коммерции не учи, сама умею!

— Уж это точно, — пробормотал себе под нос Пшибышевский и уставился на мадам преданными, кристально честными глазами, что, надо сказать, получалось у него неважно, глаза все время норовили скользнуть в сторону-то на картину «Утро на Клязьме», то в окно, то с вожделением — на дверь.

Ему хотелось уйти из этого кабинета и вообще оказаться как можно дальше от мадам Выпетовской, однако обстоятельства требовали прояснить ситуацию.

— Не могли бы вы поконкретней объяснить, что все-таки случилось? — вкрадчиво спросил он.

— Один старик из Эрмитажа увидел эти картины в богатом доме, — буркнула мадам, — узнал своих голландцев и поднял бучу! Зациклен он на них, понимаешь?

— А нельзя его… — Пшибышевский выразительно пощелкал пальцами, — ну, того…

— Ты что? — Выпетовская приподнялась из-за стола. — Мы все-таки деловые люди, а не разбойники с большой дороги! Да и потом, это ничего не даст.., он уже сделал все, что мог!

— Вы меня не так поняли! — залебезил Пшибышевский. — Я имел в виду.., поговорить со стариком, чтобы он свои слова назад взял — ошибся, мол, по старости.., глаза уже не те и все такое.., за определенное вознаграждение, конечно…

— Нельзя, — Выпетовская выразительно вздохнула, — во-первых, он не берет, а во-вторых, он никогда не ошибается, старость тут совершенно ни при чем, нам бы такие глаза и такую память… Так что говори быстро — откуда картины?

— Как Бог свят, не знаю! — Пшибышевский снова сделал честные глаза, что у него получилось довольно плохо. — Кто их, всех этих старух, упомнит…

— Старух, говоришь? — простонала мадам. —А вот по моим, чрезвычайно достоверным данным, эти картины полгода назад купил с аукциона один богатый человек, проживающий в Карловых Варах! На бедную старушку он явно не тянет! И каталог аукциона имеется, так что не отопрешься! Говорила же — не связывайся с богатыми людьми! Это тебе не нищие старухи, они за себя постоять сумеют! И потом они — новые русские, стало быть, и коллекции у них новые! Все на виду! Все прозрачно! Это не у старух висит картина сто лет на одном месте, они понятия не имеют, что это такое!

— Виноват! — Пшибышевский наклонил голову. — Как совершенно правильно говорил великий поэт Пушкин: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной!»

— Пушкин тут ни при чем! — припечатала мадам. — Пушкина можешь в налоговой инспекции вспоминать!

— Тушите пожар… — осмелился посоветовать Пшибышевский после продолжительного молчания и отступил к двери.

— Сама знаю, что делать, — сквозь зубы ответила Выпетовская. — В твоих советах не нуждаюсь.

Но собеседник знал ее отлично, и вообще, это была его профессия — отличать людей с первого взгляда — кто чего стоит. Поэтому сейчас он своими бегающими глазками прекрасно видел, что на этот раз мадам несколько растеряна, что она, едва ли не впервые на его памяти, не имеет твердого плана действий.

«Так-то, голубушка, это тебе не на меня орать, злорадно подумал он, — любишь кататься — люби и саночки возить. Денежки-то кто брал с клиентов за подделку? И немалые денежки.., а кому достается основная часть денег — тому и рисковать больше приходится».

Впрочем, он тут же отбросил злорадные мысли и стал думать, чем лично ему грозит этот неприятный инцидент. С богатыми клиентами он дела не имел, у них будут претензии лично к Выпетовской, а он — человек маленький. Но если раскрутится громкое дело, то к нему может иметь претензии милиция. Тут опасно только последнее дело с этими голландцами, будь они неладны совсем!

Однако за свою бурную, богатую приключениями жизнь Пшибышевский уже имел общение с милицией и выходил после этого общения без особых потерь. Если и докажут факт кражи, то была-то она в Чехии, а у нашей милиции своих дел хватает, некогда с чужими кражами разбираться.

«Бог не выдаст, свинья не съест, — подумал он, успокоившись, — главное правильно себя вести».

— Целую ручки! — повеселевшим голосом крикнул он, собравшись уходить.

— Ты так просто не отделаешься! — вслед ему прошипела Выпетовская. — Я тебя в этом деле крайним сделаю! На кошачьи консервы пущу! Ты меня еще не знаешь!

* * *

Оставшись одна, мадам Выпетовская схватила телефон и набрала номер Лики Сарычевой.

Пшибышевский, конечно, мелкий жулик, но не совсем дурак, и в одном он, безусловно, прав: пожар надо тушить, и чем скорее, тем лучше. Пока его еще можно локализовать малыми силами. Когда он разгорится в полную силу, поздно будет искать огнетушитель. Если Лика Сарычева, с ее патологической глупостью и болтливостью, поднимет шум, последствия могут быть самыми катастрофическими. В сложном и тонком бизнесе, которым занималась Выпетовская, репутации создаются годами, а рушатся в считанные часы.

Надо ее перехватить…

Первым делом она набрала номер Ликиного мобильного. Но равнодушный механический голос сообщил, что абонент временно недоступен.

— Опять, разгильдяйка, батарейку не зарядила! — раздраженно прошипела мадам Выпетовская, и набрала номер домашнего телефона Сарычевой.

На этот раз ей ответили короткие сигналы.

Номер был занят.

Он действительно был занят.

В эту самую минуту Лика Сарычева разговаривала с известной всему городу особой — Розой Туманян, женой крупного бизнесмена и владелицей популярного косметического салона.

Муж приобрел Розе салон в качестве подарка на последний день рождения — ее счета от косметологов достигли таких астрономических цифр, что собственный салон оказался бы большой экономией. Кроме того, он должен был развлечь Розу, занять ее свободное время и отвлечь от постоянной слежки за неверным мужем.

И Роза, действительно, очень увлеклась новой игрушкой. Теперь она практически все свое время проводила в салоне, соединяя приятное с полезным: занималась своей внешностью и в то же время чувствовала себя бизнес-леди.

— Розочка, — начала разговор Сарычева. — Ты сидишь? Если стоишь, то лучше сядь.

— Нет, я лежу, — отозвалась Роза. — Лежу в ванне. А в чем дело?

— Ты не поверишь! Это такой скандал! Я сначала сама не поверила, но теперь не сомневаюсь!

— Да в чем дело? — Роза поднесла телефон ближе к уху и чуть не уронила его в розовую ароматную пену.

— Выпетовская торгует фальшивками! Хуже чем фальшивками! Я купила у нее пару картин.., для одной подруги, не буду называть ее имени, но, в общем, под видом Евлампия Творогова Выпетовская подсунула мне каких-то зачуханных голландцев! Ты представляешь себе мое возмущение? В общем, ничего у нее не покупай! Или, по крайней мере, очень тщательно проверяй!

Из трубки донеслось глухое бульканье, Роза от удивления с головой ушла под воду. Правда, телефон она удержала на поверхности — сработал инстинкт.

Выплюнув воду и сдув розовую пену с телефона, она снова поднесла трубку к щеке и протянула:

— Руста-амчик, милый, не хулигань! Мама рассердится!

— С кем это ты там разговариваешь? — заинтересовалась Лика.

— Ну это же мой померанский шпиц, Рустамчик! Ты разве его не видела? Правда же, он прелесть?

— Видела, видела! Прелесть, конечно, прелесть! Так ты поняла насчет Выпетовской?

— Это то-очно?

— Точнее не бывает! Рустамчику привет!

На этом Лика поспешно закончила разговор, потому что из кухни до нее донесся запах подгорающих булочек. Кажется, горничная снова забыла о своих прямых обязанностях.

Да и вообще, дело было сделано, то, что стало известно Розе Туманян, стало известно всему городу, потому что владелица косметического салона — это, можно сказать, частное информационное агентство.

Действительно, не успев распрощаться с Сарычевой и не вылезая из ванны, Роза тут же набрала номер своей заклятой приятельницы Варвары Тугоуховой.

Роза была знакома с Варварой столько лет.., куда больше, чем ей давали по внешности. Одно время Варвара даже была замужем за теперешним мужем Розы.., или наоборот, Роза была замужем за теперешним мужем Варвары.., в общем, их связывали давние и тесные отношения, и Роза просто, обязана была немедленно сообщить подруге волнующую новость.

Кроме того, что Розе не терпелось поделиться горячей информацией, она только что приобрела у Выпетовской две картины и теперь чувствовала себя преданной, обманутой, униженной и оскорбленной. И очень хотела срочно убедиться, что не она одна попала в такую глупую ситуацию.

— Варенька, — начала Роза сладким голосом. —Ты уже отделала свой новый пентхаус?

— Заканчиваю, — отозвалась подруга несколько приглушенным голосом. — На следующей неделе всех соберу.., уж тебя-то в первую очередь, не беспокойся…

— Да я и не беспокоюсь! Я в тебе никогда не сомневалась! Ведь мы с тобой подруги! Я совсем по другому поводу! Хотела кое-что тебе рассказать.., это просто сенсация! Но ты, кажется, занята., так я перезвоню попозже!

— Нет-нет! — вскрикнула Варвара, испугавшись, что сенсация пройдет мимо и она узнает о ней не самой первой. — Ты что себе позволяешь! Тебе не нужна работа?

— Что? — удивленно переспросила Роза.

— Это я не тебе, Розочка! У меня массажист.., так в чем дело, я тебя внимательно слушаю!

— Ты ведь для этого пентхауса, кажется, недавно прикупила несколько картин?

— Ну да.., а в чем, собственно, дело?

— Надеюсь, ты покупала их не у Выпетовской?

— А что такое? — на этот раз Варвара действительно заволновалась.

— Говорят, Выпетовская устроила целую фабрику по производству фальшивых передвижников! У нее на даче в Зеленогорске работают двадцать художников — негров…

— Негров? — удивленно переспросила Варвара. — Афроамериканцев или настоящих негров из Африки?

— Ну при чем здесь Африка! — раздраженно проговорила Роза, обиженная, что ее перебивают.

— Но ты же сама сказала про негров!

— Да это просто так говорят! Негры — это такое выражение! На самом деле это никакие не негры, а молодые художники, студенты Академии художеств! Они сидят на даче Выпетовской в ужасных условиях, как негры на плантациях, и круглые сутки подделывают передвижников! Картина в день! Или даже две! А Выпетовская сбывает все эти фальшивки по всему городу! И даже до Москвы добралась! Одного фальшивого Пшеницына продала.., ты просто не поверишь, кому!

— Да что ты говоришь? — выдохнула Варвара. —Я тебя выгоню к чертовой матери!

— Что? — вскинулась Роза.

— Да это я не тебе, Розочка! Это я массажисту!

— Надеюсь, ты ничего у нее не покупала?

— Ничего… — Варвара тоскливо уставилась на «Пейзаж с коровой», который буквально на прошлой неделе приобрела у мадам Выпетовской. Некоторым утешением ей могло служить только то, что ее приятельница Василиса Курицына, жена крупного банкира, купила тогда же три картины русских передвижников. Нужно срочно позвонить Василисе, порадовать…

* * *

Машина выкатилась за ворота, поехала по дороге, пестрой змейкой извивающейся над долиной речки Теплой. Внизу, вдоль самой реки, промелькнули нарядные набережные, ухоженные разноцветные особняки отелей и вилл. Дорога свернула и вскоре превратилась в безликое европейское шоссе. Карловы Вары с их кукольным европейским очарованием остались позади.

— Жаль, получилось, что вы съездили впустую, — проговорила Катаржина, с любопытством взглянув в зеркало заднего вида на своего помрачневшего спутника. — Честное слово, мне было бы куда легче помогать вам, если бы я знала причину вашего интереса. Конечно, ради пана Мирослава я могу умерить свое любопытство, но все же — откуда такой интерес к второстепенной картине? Неужели у вас не нашлось более увлекательной темы для исследований?

— Какие у вас хорошие дороги! — протянул Старыгин. — Просто зависть берет!

Доктор Абст усмехнулась одними губами, глаза ее снова блеснули, но теперь в них промелькнуло недовольство.

— Что собираетесь теперь делать? — спросила пани по прошествии некоторого времени и энного количества километров.

— А я вообще-то в отпуске, — признался Старыгин и улыбнулся как можно беззаботнее, — так что торопится мне некуда. Погуляю по городу, осмотрю достопримечательности, окунусь в глубину веков… Давно не был в Праге!

— Знаете, у меня тоже образовалось некоторое количество свободного времени, — мягко сказала Катаржина, — так что я могла бы быть вашим гидом…

— Не сомневаюсь, что гид вы замечательный! тут же галантно ответил Старыгин, тщательно скрывая свое удивление, ибо по волнующему голосу пани, он понял, что она явно им заинтересовалась. Что ж, это поможет ему выяснить некоторые вещи…

— А как у вас прошла выставка «Ночного дозора»? — казалось бы, без всякой связи с предыдущим разговором поинтересовался Дмитрий Алексеевич.

Прежде чем ответить, Катаржина снова с интересом стрельнула в него глазами.

— Все ваши слова имеют двойной смысл, проговорила она, — но что-то мне подсказывает, что этот вопрос и есть именно то, что вас интересует больше всего. А вовсе не та второстепенная картина, за которой мы таскались в Карловы Вары…

«А вот тут вы, милая пани, не правы, — подумал Старыгин, — как раз та картина имеет для меня первостепенное значение. Та картина и ее судьба… Но раз вы про нее ничего не знаете, возможно, вы поможете мне в другом вопросе…»

— Какая-то психически больная женщина порезала ножом «Ночной дозор», в первый же день выставки в Эрмитаже, — продолжала Катаржина. — Я не настолько отстала от жизни. Об этом событии трубили все средства массовой информации мира. А в Шотландии, где я была, тоже, как ни странно, есть телевидение и Интернет. Неужели же все так серьезно, и картина не подлежит восстановлению? Либо же ее обрызгали кислотой, как «Данаю»?

— Нет-нет, господь с вами! — Старыгин замахал руками. — Разрез маленький, края ровные, располагается внизу картины, как раз между сапогами лейтенанта. Можно сказать, жизненно важные органы не задеты. Так что ущерб небольшой и поправимый… Но эта женщина, преступница., она вела себя так странно…

Старыгин поймал на себя пристальный, немного насмешливый взгляд темных глаз и едва избавился от ощущения, что доктор Абст видит его насквозь.

— Так вот я и хотел узнать, — мужественно продолжал он. — Не было ли во время выставки в Праге каких-нибудь неожиданностей?

— Покушений на картину не было, если вы именно это имели в виду, иначе вы непременно узнали бы об этом.., вместе со всем остальным человечеством, — пани пожала плечами.

— Само собой! — Старыгин усмехнулся. — Но, может быть, были просто какие-то странности.., необычные посетители.., подозрительные события…

— То есть вы подозреваете, что у вашей маньячки могли быть сообщники? Но, насколько я знаю, она — просто ненормальная! А душевнобольные, как правило, не объединяются в многочисленные группы! Психическое заболевание это продукт сугубо индивидуальный… Вообще, Дмитрий, скажите честно — для чего вам все это? Кто вы такой на самом деле?

— Как это кто? — Старыгин сделал честные глаза. — Я всего лишь скромный сотрудник Эрмитажа!

— Да, именно так мне сказал пан Пешта, а он всегда говорит правду! Но вот его-то могли ввести в заблуждение!

— Вы допрашиваете меня с таким умением, что хочется задать вам, доктор, встречный вопрос а вы не сотрудница спецслужбы? — рассердился Старыгин.

Катаржина проигнорировала последний вопрос, прибавила скорость и снова взглянула на Старыгина:

— Даже если что-то подобное и было на выставке «Ночного дозора», я об этом не знаю. Впрочем, ничего сложного, мы можем заехать в галерею и поговорить с пресс-службой, мимо них никакие «странные события» не проходят, потому что это — пиар…

Вскоре показались пригороды Праги. Машин на дороге стало гораздо больше, и Катаржина сбросила скорость.

Впереди открылась поразительная панорама крыши Старого Города, извилистая лента Влтавы, знаменитый Карлов мост с шеренгой средневековых статуй…

Машина двигалась все медленнее, то и дело застревая в пробке. Наконец, пришлось припарковаться, и последний участок пути пройти пешком.

Миновав ворота Пражского Града, древней крепости, расположившейся на высоких холмах над Влтавой, Старыгин и его спутница вошли в первый двор, так называемый парадный, пересекли его и оказались во втором дворе. Обойдя поразительно красивый фонтан в стиле барокко, они вошли в здание Картинной галереи.

Катаржина свернула к двери с надписью «Только для сотрудников музея», показала охраннику служебное удостоверение и провела Дмитрия Алексеевича по узкому коридору.

Они оказались в небольшой комнате, стены которой до самого потолка были заставлены рядами папок с вырезками. Такими же папками были завалены несколько столов.

В середине комнаты, за компьютером, с трудом угнездившемся на свободном пятачке, отвоеванном все у тех же папок, сидел сутулый мужчина в огромных очках. Он что-то проворчал, повернулся к двери и вскочил, сбросив несколько папок на пол:

— Катаржинка! Какими судьбами!

— Привет, Иржик! — девушка поцеловала его в щеку. — Познакомься, это Дмитрий из Эрмитажа…

— О! Я слышал, что у вас произошло! — Иржи повернулся к Старыгину, снял очки и протянул руку:

— Иржи!

Старыгин попытался пожать протянутую руку, но Иржи выронил очки, наклонился за ними и ударился головой об угол стола. Потирая ушибленную голову, он разогнулся и горестно проговорил:

— Вот так всегда! Подо мной ломаются стулья и ступеньки лестниц, на меня падают сосульки и куски черепицы.., не понимаю, как я до сих пор еще жив! Так что, вы сказали, вас интересует?

— Я пока не сказал, но вообще, меня интересует любая пресса о выставке «Ночного дозора» Рембрандта. О вашей выставке, в Галерее Пражского Града.

— Одну минутку, — Иржи повернулся к высокому стеллажу, протянул руку и ловко выдернул одну из папок. При этом, правда, все соседние папки попадали на пол, но Иржи воспринял это с философским спокойствием.

— Вот, здесь подобраны все печатные материалы о выставке. Если вас интересуют и телевизионные сюжеты — надо будет спуститься в подвал, там у нас хранятся видеоматериалы…

— Спасибо, пока просмотрю это, — Старыгин расчистил место на соседнем столе, пристроился рядом и принялся листать страницы.

Собственно, он и сам толком не знал, что ищет.

В папке были вырезки из чешских газет и журналов, посвященные открытию выставки, а также самой картине Рембрандта.

Старыгин не слишком хорошо понимал по-чешски, но даже он смог разобрать, что авторы большинства статей пишут все о том же — почему картина, изображающая ясный солнечный день, называется «Ночной дозор», кто изображен на ней, почему заказчики не были довольны работой Рембрандта…

Переворачивая страницу за страницей, Дмитрий Алексеевич перестал вчитываться в текст, и только скользил взглядом по многочисленным фотографиям.

В основном на них были изображены лица посетителей выставки — дети и взрослые, простые люди и высокопоставленные особы, равнодушные и восхищенные взгляды…

Вдруг одно из лиц зацепило взгляд Старыгина. Он машинально перевернул страницу и снова вернулся назад, чтобы еще раз рассмотреть это лицо.

Оно было удивительно знакомо, хотя Дмитрий Алексеевич мог поклясться, что не встречал этого человека.

Что за ерунда?

Лицо приковывало его, не отпускало, не давало отвести взгляда…

Черт!

Он перевернул еще несколько страниц, чтобы найти снимок самой картины.

Здесь детали были слишком мелкими, однако мелькнувшая у него догадка, кажется, подтверждалась…

— Иржи, у вас здесь случайно нет приличной репродукции «Ночного дозора»?

— Почему же случайно? Совершенно не случайно! — Иржи поднялся, достал с полки толстую книгу в глянцевой суперобложке и, разумеется, тут же уронил ее себе на ногу. Беззлобно чертыхнувшись, он поднял ее и передал Старыгину.

Дмитрий Алексеевич раскрыл альбом на нужной странице и положил рядом с фотографией, которая так заинтересовала его.

Он переводил взгляд с одного изображения на другое, все больше убеждаясь в собственной правоте.

— Да это капитан Франс Баннинг Кок! — раздался у него за спиной голос.

Старыгин вздрогнул и обернулся.

Катаржина смотрела через его плечо на фотографию.

То, что она тоже заметила удивительное сходство посетителя выставки с центральным персонажем картины, убедило Дмитрия Алексеевича в собственной правоте. Да, то же лицо, те же бесцветные глаза, такая же рыжеватая бородка.., впрочем, лицо это вполне заурядно, и в этом сходстве нет ничего сверхъестественного.

Вот только выражение лица…

На полотне Рембрандта капитан Франс Баннинг Кок, подтянутый и импозантный, в темной одежде, оживленной яркой перевязью, стоит в театральной позе, вытянув вперед левую руку, и передает приказ внимательному молодому лейтенанту.

На современной фотографии двойник капитана смотрит на картину Рембрандта странным, многообещающим взглядом.., как будто ему известно будущее этой картины.

— Интересная фотография, — проговорила Катаржина. — Этот малый мог бы выступать на шоу двойников! Впрочем, в этом нет ничего сверхъестественного..

— Пожалуй, — задумчиво согласился Старыгин. — А нельзя ли поговорить с человеком, который сделал эту фотографию?

Иржи подошел к столу, взглянул на подпись под снимком.

— Фотография Вацлава Шольца. Я его хорошо знаю. Подождите минутку…

Он набрал номер на мобильнике, коротко переговорил и сообщил Старыгину:

— Вацлав сейчас занят, но он может встретиться с вами завтра, в ресторанчике возле Пороховой башни, в двенадцать часов дня, если вас это устроит.

Старыгин согласился, хотя сам не знал, что рассчитывает узнать у этого совершенно незнакомого человека.

Они распрощались с Иржи и вышли из здания галереи.

На улице пахло весной и временем, казалось, что древние камни Пражского Града что-то шепчут прохожим.

Катаржина предложила своему гостю пройтись по крепости. Из второго двора они перешли в третий, почти целиком занятый монументальным собором Святого Вита. В медленно опускающихся на город сумерках грандиозная громада готического собора, подавляющая и вместе с тем стройная, поражала воображение. Казалось, это древний рыцарь в темных стальных латах восседает над таинственным городом, как его подлинный правитель, и высокомерно посматривает на мелкую человеческую суету.

— Этот собор строился почти тысячу лет! — негромко проговорила Катаржина, увидев восхищенный взгляд своего гостя. — Еще в начале десятого века святой князь Вацлав заложил на этом месте церковь, посвященную святому Биту. Через сто лет на месте этого храма построили романскую базилику, а в первой половине четырнадцатого века началось строительство готического кафедрального собора. И только в начале двадцатого века здание было полностью достроено!

Словно в ответ на слова Катаржины откуда-то сверху, с одной из готических башен, венчающих собор, донесся хриплый издевательский хохот. Казалось, сам собор насмехался над людишками, которые посмели нарушить его покой.

— Что это? — удивленно спросил Старыгин.

— Какая-то птица, — неуверенно отозвалась Катаржина и зябко поежилась. — Может быть, сова.., или филин.., они любят селиться на старых башнях…

— Может быть, — согласился Дмитрий Алексеевич.

— Ну что ж, пойдемте дальше, — Катаржина сбросила странное оцепенение, охватившее ее после таинственного хохота.

Они обошли громаду собора с юго-востока, полюбовавшись высоким резным порталом и великолепной готической розой круглого окна, и перешли в следующий двор, называемый Георгиевской площадью по имени древнейшей базилики святого Иржи — то есть Георгия, чье стройное здание расположено в дальнем конце этой площади, напротив апсиды храма Святого Вита.

Когда они шли через эту площадь, Старыгину послышались сзади негромкие, словно крадущиеся шаги. Он оглянулся, но никого не увидел. Ему правда показалось, что в тени кафедрального собора стремительно промелькнула какая-то еще более густая тень, но он не был в этом вполне уверен.

— Что там? — спросила его Катаржина, заметив, что ее спутник настороженно всматривается в темноту.

— Да так.., наверное, та самая сова пролетела, смущенно отозвался Дмитрий Алексеевич.

Ему не хотелось показаться перед Катаржиной законченным неврастеником или пугливым провинциалом, шарахающимся от каждого куста.

Обойдя базилику святого Георгия, Катаржина повернулась к своему спутнику и сказала:

— А сейчас мы увидим одно из самых интересных и, наверное, самых загадочных мест Праги.

— Вы меня окончательно заинтриговали, — усмехнулся Дмитрий Алексеевич. — По-моему, здесь и без того загадка на загадке, Прага вообще волшебный город…

Катаржина свернула налево и протянула руку широким жестом, как будто представляя Старыгину нового и, несомненно, заслуживающего внимания человека:

— Вот это — Золотая улочка! Еще ее называют улочкой алхимиков, потому что здесь жили придворные алхимики короля Рудольфа II, которые по приказу своего властителя пытались раскрыть тайну философского камня и секрет изготовления золота. Ну и заодно, конечно, открыть тайну бессмертия.

— Ну и как — успешно? — проговорил Старыгин заинтригованным тоном, чтобы подыграть девушке.

— Увы! — Катаржина развела руками. — Да и вообще, это скорее всего легенда, на самом деле в домиках на этой улочке жили стрелки, которые несли охрану Града. Позднее здесь поселились чеканщики по золоту, так называемые златники. Впрочем, один настоящий волшебник здесь действительно жил, правда недолго…

Катаржина сделала паузу, и Старыгин, не дождавшись продолжения, спросил:

— Кто же это?

— Великий писатель Франц Кафка написал несколько своих удивительных произведений в домике под номером 22, — сообщила пани, как будто выдала собеседнику великую тайну.

Старыгин полюбовался маленькими, в два-три окна домиками, прилепившимися к крепостной стене, как ласточкины гнезда лепятся к обрыву. Яркие, жизнерадостные, выкрашенные в веселые цвета — розовые, желтые, голубые, эти домики совершенно не ассоциировались с мрачными тайнами средневековья и загадками алхимиков, ночи напролет трудившихся над своими ретортами и ткавшими шелк из лунного света. Скорее можно было поверить, что сейчас двери одного из этих домиков откроются, и гостеприимная старушка в крахмальном чепце и белоснежном переднике предложит поздним гостям зайти и выпить чаю.

— Есть еще одна легенда, связанная с этой улочкой, — продолжила Катаржина. — Говорят, что иногда, в густом тумане, здесь можно увидеть еще один дом, который называют «Дом у последнего фонаря». Если подойти к окну этого призрачного дома, можно увидеть его хозяина, дряхлого старика — алхимика, бьющегося над древними загадками природы. В обычное время там можно увидеть только большой серый камень, под которым, как утверждают, покоится огромный клад, зарытый там средневековыми монахами, так называемыми «азиатскими братьями».., а вот там, над нарядными домиками Золотой улочки, вы видите словно голову в остроконечной шляпе — это Башня Голода, Далиборка, где некогда томились несчастные узники…

Катаржина замолчала, словно прислушиваясь к эху своих слов.

И тут Старыгин снова услышал за поворотом улицы едва слышные, крадущиеся шаги.

«Глупости! — подумал он. — Мало ли какой поздний путник так же, как мы, гуляет по вечернему Граду!»

— Наверное, я вас замучила прогулками, — заботливо сказала Катаржина, — вы устали и замерзли, пойдемте ужинать.

И она привела своего спутника в небольшой подвальчик, где подавали еду и замечательное чешское пиво.

— Эта старая пивница, на этом месте варят пиво уже более четырехсот лет, не меняя рецепта.

Пиво было тягучим, темным и удивительно ароматным. Еще оно было очень крепким, так что Старыгин, жадно выпив полкружки, не то чтобы опьянел, но все окружающие предметы утратили некоторым образом свою четкость, как будто он смотрел на них через золотистую дымку. Впрочем, в подвале было полутемно, да еще Катаржина усадила его в самый дальний угол. Сама она сняла куртку и осталась в желто-оранжевом тонком свитере. Старинная кованая лампа освещала Катаржину неярким вкрадчивым светом, Старыгину казалось, что это от самой женщины, сидящей напротив, исходит это золотое слабое свечение, совсем как на картинах Рембрандта.

Принесли заказанную рыбу. Катаржина молча ела, изредка прихлебывая пиво. Мысли Старыгина неспешным хороводом вертелись вокруг Рембрандта, Праги и той пани, что сидела напротив и улыбалась ему загадочной улыбкой.

Официантка убрала тарелки и принесла кофе. Старыгин очень устал и прикидывал про себя, не обидится ли его спутница, если он сейчас деликатно откланяется и пойдет в гостиницу спать.

Катаржина отставила чашку и поглядела на него в упор.

— — Не надейтесь, Дмитрий, что вот так просто сумеете от меня уйти, — промурлыкала она, — вы должны мне кое-что рассказать.

— Я весь к вашим услугам, — вымолвил Старыгин, сделав над собой усилие, чтобы не поморщиться.

— Итак, для чего вы на самом деле приехали в Прагу? — прямо спросила доктор Абст. — Только не надо морочить мне голову той картиной! И не надо представляться скромным сотрудником Эрмитажа — этакий книжный червяк, звезд с неба не хватает, копается всю жизнь в старых не слишком известных голландцах!

— Но все так и есть… — слабо запротестовал Старыгин.

— Хм.., видите ли, — блестя глазами, сообщила пани Катаржина, — я иногда почитываю русскую литературу — так, для практики, чтобы язык не забыть. И попадаются среди прочего довольно любопытные книжки. Вот недавно прочитала так называемый арт-детектив, называется «В погоне за Мадонной», автор некая Мария Магницкая. Не встречалась вам случайно эта книжка?

— Нет, — Старыгин уткнулся в пустую чашку.

— Жаль, очень хотелось бы ее с вами обсудить, протянула пани Катаржина, — должна заметить, очень интересно написано, у девушки несомненные литературные способности. Ну, там, конечно, сказано, что все, что случилось в книге — это от начала и до конца выдуманная история, и все совпадения могут быть только случайными. Но трудно не узнать в реставраторе Сергее Сапрыкине вас, Дмитрия Старыгина. Тем более, госпожа Магницкая очень подробно описала вашу внешность — немного неуклюжий, любит свободную одежду, волосы с проседью, голос мягкий, приятного тембра…

— Ну, мало ли что напишут в книжках! — Старыгин решил твердо стоять на своем, то есть все отрицать. — Уверяю вас, Катаржина, вы ошибаетесь!

— А скажите, вот постельные сцены в книге это с натуры или девушка выдумала их.., как это говорится.., для красного словца? — Катаржина веселилась от души. — Вы что — и в самом деле такой страстный любовник?

— Она преувеличивает, — буркнул Старыгин и махнул рукой официантке, чтобы принесла счет.

Он был страшно зол на вредную бабу. И как это ей попалась та книжка? И отчего он решил, что улыбка у нее загадочная? Даже улыбки-то нет, одна насмешка!

— Не торопитесь, Дмитрий, — Катаржина взяла его за руку, — оставим пикантные подробности.

— Вот именно, — Старыгин радовался, что в полутьме она не видит, как он покраснел.

— Вы себе не представляете, сколько можно выдернуть полезных сведений из Интернета про Дмитрия Старыгина. Я знаю, что вы очень востребованный реставратор и крупный эксперт. О вас множество хвалебных отзывов.

— Вы преувеличиваете… — смутился Старыгин.

— Не скромничайте, — живо возразила Катаржина. — Не всегда скромность украшает мужчину! И не уводите меня в сторону от важного разговора. Итак, я повторяю свой вопрос: что понадобилось вам, ответственному и очень занятому человеку здесь, в Праге? Если вы меня не обманываете, «Ночному дозору» действительно причинен не такой уж большой ущерб. То есть, конечно, это отразится на его стоимости, но такие финансовые вопросы будет решать страховая компания. Поймите, я могу вам помочь в поисках, если, конечно, вы расскажете, что же такое вы здесь ищете.

— Ну хорошо, — Старыгин поставил локти на стол и положил подбородок на руки, — я скажу. Только учтите: сообщаю вам это исключительно как частное лицо, если вздумаете проболтаться прессе — я вам ничего не говорил. Если ничего не изменится, все и так станет известно на днях. Дело в том, что «Ночной дозор», тот что сейчас в Эрмитаже — подделка.

— Как? — вскричала Катаржина и тотчас зажала себе рот рукой. — Вы уверены?

Старыгин только горько усмехнулся в ответ.

— Ах, ну да, что же это я… — забормотала она, разумеется, вы знаете, что говорите… Но каким образом?..

Дрожащими руками она достала из сумочки длинную сигарету и закурила. Чтобы дать ей успокоиться, Старыгин отвернулся. Пивница находилась в полуподвале, так что из небольшого окошка видна была часть каменной мостовой и ноги проходящих людей.

Катаржина докурила сигарету и вопросительно поглядела на Старыгина, требуя подробностей. Она больше не выглядела такой ошарашенной, губы были плотно сжаты, глаза — непроницаемы. Старыгин наклонился к ее лицу и вполголоса рассказал про картину, которая обнаружилась под подделкой.

— Вот поэтому я и приехал — чтобы выяснить, как, каким путем эта картина Хермана ван Свеневельта попала к тому, кто украл «Ночной дозор».

— Не могу поверить… — еле слышно сказала Катаржина, — не могу представить, что «Ночной дозор» похитили.., при всех мерах безопасности…

— Скажите… — нерешительно начал Старыгин, — вы ведь хорошо знаете господина Коврайского… Не может ли он быть замешанным в эту историю? Откровенно говоря, мне показалась очень подозрительной эта кража…

— Борис? Не-ет! — Катаржина разразилась резким хриплым смехом. — Он, конечно, себе на уме и вообще человек со странностями, как говорят у вас — с тараканами в голове, но бесспорно умен. Так что если бы даже он и был замешан в этом деле (чему я никогда не поверю), то нашел бы способ добыть картину Свеневельдта более правдоподобно. Украсть у самого себя — что может быть глупее!

Старыгин совершенно намеренно не рассказал пани Катаржине ничего из остальных событий, сопутствовавших похищению картины, ни про то, как умирающая женщина нарисовала собственной кровью на асфальте знак «Колесо судьбы», ни про таинственный рисунок с фигурами под номерами, которые соответствуют арканам Таро. Не то чтобы он ей не доверял, просто все это было так неожиданно и не правдоподобно, он сам не был уверен, что идет по верному следу.

— Пойдемте отсюда, — отрывисто сказала Катаржина, — здесь слишком душно…

* * *

Павел Казимирович Пшибышевский сидел за столиком своего любимого кафе «Авокадо» на Васильевском острове и не получал от этого никакого удовольствия.

Он любил это кафе по двум причинам: во-первых, зал был разгорожен нарядными расписными перегородками, так что, сидя за столиком, можно было чувствовать себя в полном уединении. И даже проводить маленькие деловые совещания, если, конечно, не слишком шуметь и не разговаривать в полный голос. И, во-вторых, здесь очень неплохо готовили. Когда у Павла Казимировича разыгрывался застарелый гастрит, он заказывал нежнейшие творожники с медом, если же гастрит вел себя прилично, он просил подать итальянский салат с сыром моцарелла и горячим хлебом. И кофе здесь варили отменно.

Но сегодня ни салат, ни кофе нисколько его не радовали.

После разговора с мадам Выпетовской настроение Павла Казимировича было не то чтобы на нуле. Оно было в глубоком антарктическом минусе.

Пшибышевский мрачно глядел в тарелку с нетронутыми деликатесами и думал, как дальше жить.

Маленькие радости, которые он позволял себе в последнее время, вроде завтраков в этом кафе или посещений (один — два раза в неделю) одной симпатичной особы, проживающей на Малой Морской улице, могли стать недоступны на долгое, очень долгое время. Мадам Выпетовская вполне в состоянии перекрыть ему кислород, лишив немолодого, измученного гастритом Пшибышевского источника безбедного существования.

Больше того, при ее больших связях и ужасном характере она могла устроить ему колоссальные неприятности. Такие неприятности, о которых не хотелось даже и думать.

Павел Казимирович тяжело вздохнул и поднял глаза.

И расстроился еще больше.

В его уютный отсек бесшумно проскользнули двое давних знакомых — шустрые молодые ребята, известные в определенных кругах как Васик и Стасик.

Васик был повыше и пошире в плечах, он носил крошечную остроконечную бородку и длинные светлые волосы. Стасик, напротив, стригся коротко, росту был невысокого, телосложения довольно хрупкого, что очень помогало ему в работе. Кроме того, что он мог легко проскользнуть в форточку или другое не слишком широкое отверстие, иногда он для пользы дела надевал длинный платиновый парик, приклеивал накладные ресницы, наряжался в платье и вполне сходил за молоденькую девушку.

— Здравствуйте, Павел Казимирович! — жизнерадостно приветствовал Пшибышевского Васик, бесцеремонно усаживаясь рядом с ним. —Что это вы ничего не едите?

Стасик, не говоря ни слова, устроился напротив, закинув ногу на ногу и кокетливо обмахиваясь меню.

— Аппетита нет, — проворчал Пшибышевский, отодвинув тарелку. — Вашими, между прочим, стараниями! И незачем так громко называть меня по имени-отчеству!

— Ну, не будьте таким букой! — усмехнулся Васик. — Я не сомневаюсь, что у вас это имя — далеко не единственное! А насчет аппетита.., я уверен, он у вас улучшится, как только вы увидите, что мы вам принесли! — и он ногой пододвинул под столом к Пшибышевскому большую матерчатую сумку.

— Вы с ума сошли! — прошипел Павел Казимирович, с омерзением оттолкнув сумку обратно. — Умнее ничего не придумали, чем сюда притащиться с товаром?

— Какой-то вы сегодня нервный! — проговорил Стасик, откинувшись на спинку сиденья. —У вас что — критические дни?

— У нас всех скоро будут критические дни! —Пшибышевский скрипнул зубами. — Вы мне что прошлый раз подсунули?

— Вы даже не поинтересуетесь тем, что у нас в сумке? — не унимался Васик. — Имейте в виду такая вещь уйдет в шесть секунд! Люди уже выстраиваются в очередь!

— Это вы отсюда вылетите в шесть секунд! —Пшибышевский повысил голос и нервно оглянулся на соседнюю кабинку. — Я вас еще раз спрашиваю — что вы мне прошлый раз подсунули?

— Да каких-то второсортных голландцев… скучающим голосом протянул Васик. — А почему такой пессимизм в борделе? Комиссия из центра ожидается?

— Голландцев! — раздраженно повторил за ним Павел Казимирович. — Я не о том спрашиваю! У нас с вами какой договор был? Вы интеллигентно щиплете скромных одиноких старушек, белых музейных мышей на пенсии, из-за которых никто не будет поднимать большого шума! Почему я с вами и работал! Наше правило — никакого насилия, никаких скандалов и никаких связей с общественностью! А у кого вы взяли этих голландцев? У кого, я вас спрашиваю?

Васик и Стасик переглянулись. На свежих щеках Стасика выступил девичий румянец.

— Павел Казимирович, да что такое случилось? — с невинным видом проговорил он. — Ну, не у старушки взяли, каемся! Не у старушки, у старичка! Да какая разница?

— У старичка? — трагическим шепотом повторил Пшибышевский. — Вы обчистили большого человека! Человека с деньгами и связями! А самое главное — вы мне сплавили картины, которые незадолго до того прошли через крупный аукцион!

До сих пор его взаимоотношения с этой предприимчивой парочкой строились по несложной и относительно безопасной схеме.

Молодые люди по его наводке или по собственным разведданным проникали в квартиры немногочисленных сохранившихся еще старушек, у которых имелись старые картины. Пусть даже не слишком известных авторов и не в самом лучшем состоянии. Так даже лучше. Лишь бы эти картины нигде прежде не светились, не попадали в поле зрения музеев или крупных коллекционеров. Павел Казимирович выполнял так называемую предпродажную подготовку — приводил картины в товарный вид, ставил на них подпись более-менее известных художников, делал из немецких или скандинавских пейзажей более ходовые среднерусские, и уже после этого продавал картины мадам Выпетовской.

Все было так хорошо, и вдруг — такой прокол!

— И какого черта вас понесло в Карловы Вары? простонал Пшибышевский. — Что — на курорт захотелось? Вы ведь еще так молоды! У вас нет гастрита.., и вообще, вы так хорошо работали на родине! Ну что же это творится — все лучшие специалисты постепенно уплывают за рубеж! Научные кадры, технические, теперь вот даже уголовные…

— Виноваты, Павел Казимирович! — покаянно вздохнул Стасик. — Бес попутал!

— Что вы заладили — бес да бес! Какой еще бес? Вы люди молодые, должны быть материалистами!

— Ну, допустим, не бес… — Стасик вздохнул еще печальнее. — Дамочка одна.., странная, можно сказать, особа.., сумела нас уговорить. В общем, взяли небольшой заказ на стороне.., то есть как раз довольно большой.., подрядились изъять одну очень форматную картину, три с половиной на четыре с половиной метра, у нашего соотечественника, обитающего в этих самых Карловых Варах. Ну, да вы, как я понял, уже в курсе. Вы нас тоже должны понять — мы, можно сказать, молодые специалисты, нам нужно думать о карьере, о профессиональном росте.., а какой там рост, когда чистишь старушек, пока они стоят в очереди в собесе? Вот, захотели показать, на что мы способны, выйти на новый уровень.., на международную, так сказать, арену…

— А при чем здесь те голландцы, которых вы мне всучили? — Пшибышевский сцепил пальцы и сжал их так, что костяшки побелели. — У вас же был заказ на конкретную картину!

— Опять же — бес попутал! — скромно потупившись, проговорил Васик. — Висели рядом эти две картины.., ну, мы сразу и подумали о вас. Самый, можно сказать, ваш материал. Просто просились к вам на доработку. Что же, думаем, добру пропадать?

— Подумали! — передразнил его Павел Казимирович. — Нечего сказать — подумали! Вот теперь думайте, как отсюда ноги унести! А я лично с вами больше незнаком! И видеть вас больше не желаю! И сумку свою поганую немедленно заберите! — он с отвращением пнул матерчатую сумку, лежащую под столом.

— Осторожно! — вскрикнул Стасик, и бережно придвинул сумку к себе. — Вы даже не знаете, что здесь лежит!

— И знать не хочу!

Перед входом в кабинку возникла официантка.

— Молодые люди желают сделать заказ? — осведомилась она.

— Молодые люди уже уходят! — раздраженно ответил за Васика и Стасика Пшибышевский. —Они вообще зашли сюда совершенно случайно, ошиблись заведением!

— Очень жаль, — официантка с интересом оглядела симпатичных мальчиков.

* * *

Катаржина проводила Старыгина до гостиницы, где был забронирован номер. Это был маленький частный отель на Малой Стране, на левом берегу Влтавы неподалеку от Карлова моста. Старыгин видел, что она здорово нервничает. Вот уж не думал, что ее так потрясет известие о подделке «Ночного дозора»! Но он тут же вспомнил, что перед ним — доктор искусствоведения, и что женщину эту он сегодня утром увидел первый раз в жизни и возможно составил о ней неверное впечатление.

Усталость пропала, и он предложил коллеге выпить по коктейлю в баре гостиницы, но у нее зазвонил мобильник. Пани недолго поговорила, на лице ее появилось озабоченное выражение, и она поспешно откланялась, не объяснив причины.

Портье, долговязый белокурый юноша с пухлыми, как у младенца, губами, узнав имя постояльца, оживился:

— Для пана есть послание!

— Что еще за послание? — Старыгин протянул руку, и портье достал из-под стойки сложенный вдвое желтоватый листок бумаги.

Развернув этот листок, Дмитрий Алексеевич увидел единственную запись — косо нацарапанные цифры «22.00».

Что это? Скорее всего, время. На часах в холле было без четверти девять, то есть до назначенного времени оставалось чуть больше часа. Но что эта записка должна значить? Что произойдет в 22.00? Появится какой-то гость? Но Старыгин никого сегодня не ожидал, да и вообще, пока у него в этом городе было всего двое знакомых…

Он поднялся в номер — небольшой, но очень уютный, из окна которого открывался замечательный вид на реку. Принял душ, переоделся и спустился в бар. Пива больше не хотелось, он заказал коктейль — очень много льда и немножко виски — и уселся в темном углу напротив большого зеркала.

Народу в баре почти не было, только двое американцев пили пиво у стойки, да за самым дальним столиком женщина разглядывала какой-то рекламный проспект. Играла тихая музыка, бармен, позевывая, перетирал стаканы. Старыгин не спеша отхлебывал из бокала, дожидаясь десяти часов, хотя не смог бы дать вразумительного ответа, для чего он это делает. Наконец часы в холле пробили десять раз. И ничего не случилось. Никто не появился в баре, никто не окликнул Старыгина по имени. Женщина в дальнем углу уронила буклет, встала, отодвинув стул. Ее плавные движения, поворот головы показались Старыгину знакомыми, но тут взгляд его уперся в зеркало.

В этом зеркале отражалась стойка портье.

Белокурый парень вполголоса разговаривал с невысоким мужчиной средних лет. Веночек жестких вьющихся волос окружал лысую макушку незнакомца, тускло отсвечивающую в сиянии матовых плафонов. Недостаток волос мужчина пытался компенсировать бородкой, которая в общем-то мало ему шла, поскольку была седоватая и не слишком опрятная. Старыгин машинально потрогал собственный подбородок, который успел покрыться внушительной щетиной.

Незнакомец оживленно разговаривал с портье, пригнувшись к стойке, и то и дело поглядывал в сторону бара. Что-то в этом разговоре насторожило Старыгина. И лицо этого человека… Дмитрий Алексеевич, безусловно, где-то видел это лицо… Однако он тут же мысленно обругал себя за то, что поддается первому впечатлению. Человек был ему незнаком, они никогда не встречались.

Он взглянул на часы. Они показывали пять минут одиннадцатого.

Дмитрий Алексеевич встал, кивнул бармену и направился к стойке портье.

Лысого мужчины перед стойкой не было, портье сосредоточенно просматривал какие-то записи в компьютере. Увидев Старыгина, он улыбнулся и проговорил:

— Чем я могу помочь пану?

— Здесь сейчас был человек.., это не он оставлял для меня записку?

— Простите? — парень недоуменно поднял брови. — Пан ошибается, здесь никого не было…

— Как же так? Но я видел.., лысый мужчина средних лет.., вы с ним только что разговаривали…

— Пан ошибается! — настойчиво повторил портье.

Старыгин оглянулся, скорее почувствовав, чем заметив движение в дальнем конце холла. Там мелькнула мужская фигура, и тотчас скрылась за дверью.

— Вот же он! — выпалил Старыгин и бросился вслед за незнакомцем.

— Минутку, пан! — поспешно окликнул его портье, но Старыгин и не подумал остановиться. Вслед за неизвестным он выскочил на вечернюю улицу.

Темная фигура быстро удалялась.

— Постойте! — крикнул вслед ей Старыгин. —Остановитесь! Мне нужно спросить…

Собственно, он и сам не знал, что хочет узнать у этого человека, но сильно подозревал, что его появление может помочь ему как-то разобраться в путанице событий. В пылу погони он забыл о приличиях, о том, что фактически преследует совершенно постороннего человека. Кто докажет, что именно он оставил Старыгину записку? Тем более, все его поведение говорит об обратном.

Незнакомец свернул за угол.

Старыгин прибавил шагу, надеясь догнать его.

Узкие улочки Малой Страны и окружающие их старинные дома производили в этот час жуткое, фантастическое впечатление. Откуда-то сверху, с Градчан, сползал туман, тускло подсвеченный редкими, словно неуверенными фонарями. Казалось, что этот туман населен призраками тех бесчисленных поколений жителей, которые населяли город на протяжении его тысячелетней истории.

На улицах не было ни души, все шумные толпы туристов, снующие здесь днем со своими фотоаппаратами и видеокамерами, разбрелись по уютным пражским кабачкам и ресторанчикам, и теперь городом владела мертвая тишина и его подлинные хозяева — призраки прежних жителей.

Из-за неплотно прикрытых ставень вырвался тонкий призрачный луч света. Этот луч осветил высохшее дерево на углу двух улиц, и показалось, что это дерево сейчас оживет, шагнет навстречу незваному гостю, протянет к нему сухую деревянную руку…

Здесь, на улицах этого древнего города, по которым в средние века расхаживал глиняный человек Голем, оживленный заклинаниями ученого каббалиста, все казалось возможным.

Старыгин хотел уже вернуться в отель, но шаги незнакомца зазвучали громче, казалось, еще немного, и они столкнутся…

Свернув в переулок, Дмитрий Алексеевич погрузился в глухую темноту, в непроницаемый туман, словно в тяжелую болотную воду. Шаги незнакомца звучали совсем рядом. Старыгин напряг зрение, и из тумана выступил мрачный дом.

Тут же на фоне этого дома мелькнула сгорбленная фигура — скорее всего, того самого лысого незнакомца, и скрылась, негромко скрипнув дверью.

Старыгин бросился вслед, пересек улицу и оказался перед той же самой дверью.

Дверь была не заперта.

Старыгин действовал не раздумывая, повинуясь посторонней воле, словно его кто-то вел за руку, кто-то куда более сильный и решительный, чем он сам.

Он толкнул дверь и осторожно вошел внутрь.

Хорошо, что он задержался на пороге, ощупав ногой пол за дверью — почти сразу же начинались ступени, ведущие вниз, в подвал.

Почувствовав наползающий снизу сырой холод, Старыгин невольно попятился.

Нет, он просто сошел сума, сам устремившись в расставленную ловушку! Еще немного — и он сломал бы шею, рухнув в этот мрачный подвал! И если бы даже каким-то чудом уцелел, страшно даже представить, что могло ожидать его там, в глубине!

Старыгин нащупал рукой дверную ручку у себя за спиной, дернул ее…

Дверь была заперта.

Несмотря на окружающий холод, несмотря на сквозящую снизу ледяную сырость, на лбу Старыгина выступила испарина.

Старыгин сам, по собственной глупости вошел в эту ловушку, и она захлопнулась за ним. Колдовской город играл с ним по своим правилам, иначе каким бы образом он, вполне здравомыслящий человек, мог поддаться искушению и бежать куда-то за совершенно незнакомым человеком, войти в чужой, а возможно необитаемый дом…

Все его чувства удивительно обострились. Неожиданно по коже прошелестел легкий ветерок. Видимо, кто-то приближался в темноте, невидимый и неслышимый. Старыгин в страхе отстранился, прижавшись спиной к двери.

Из темноты донесся едва слышный шепот:

— Капитан.., капитан здесь. Ты должен встретиться с ним на могиле создателя глиняного слуги.

— Кто здесь? — проговорил Старыгин и вытянул руку вперед, пытаясь схватить своего невидимого собеседника, но схватил только сырой холодный воздух.

Тогда он еще раз, без надежды на успех, попробовал открыть дверь.., и это ему удалось: видимо, первый раз он просто повернул ручку не в ту сторону.

Он толкнул, дверь и выбрался на улицу.

Ночной воздух показался ему свежим и чистым после сырой тьмы, струившейся из подвала. Он перешел на другую сторону узкой улочки и вгляделся в дом, стараясь запомнить номер. Но его не было, зато Старыгин заметил силуэт башни, который был виден смутно на фоне ночного неба. Он припустил в обратный путь, опасаясь, что не найдет отель в ночном лабиринте средневековых улиц, но через несколько минут увидел впереди светящуюся вывеску.

Перейдя на шаг, Дмитрий Алексеевич постарался успокоиться и привести в порядок разбегающиеся мысли.

Что ему сказал таинственный голос в темноте?

Что-то про капитана, и еще про могилу.., про могилу создателя глиняного слуги.

«Капитан здесь».., какого капитана имел в виду незнакомец?

На ум Старыгину пришел только один капитан — Франс Баннинг Кок, командир роты амстердамских стрелков, вошедший в историю благодаря полотну Рембрандта.

Но тот капитан умер триста пятьдесят лет тому назад…

Однако вполне возможно, что речь идет о его двойнике, о том человеке с фотографии, удивительно похожем на Баннинга Кока? В этом чертовом городе Старыгин готов был поверить во что угодно…

* * *

Гертджи Диркс шла вдоль рядов, где степенные огородники и румяные крестьянки разложили свой товар — травы, зелень, овощи. Смазливую вдовушку окликали, предлагали ей пучки салата, крупные корни сельдерея, сочные кочаны капусты. Она шла мимо, не решаясь заговорить. Наконец, остановилась возле одной старухи, перегнулась через прилавок и спросила, понизив голос:

— Не скажете ли, где найти мефрау Кэтлин?

— Кого? — громко переспросила глуховатая огородница. — Какую еще мефрау?

— Мефрау Кэтлин! — повторила Гертджи, мучительно покраснев.

Ей показалось, что весь зеленной рынок уставился на нее, вся эта деревенщина только и слушает ее слова.

— Она, наверное, ищет старую Кэтлин! проговорила соседка старухи, толстая торговка с бородавкой на щеке и большими, красными, как у прачки, руками.

— Ах, тебе нужна старая Кэтлин! — старуха окинула Гертджи любопытным взглядом. —А, ну тогда я тебе скажу! Уж я-то ее хорошо знаю! Слышь-ка, она ищет старую Кэтлин! повторила она, повернувшись к другой соседке, сухопарой огороднице с редкими желтыми зубами, и хрипло захохотала.

— А мне-то что? — отозвалась та и на всякий случай немного отодвинулась.

— Пойдешь сейчас мимо того дома, что возле канала, — она ткнула в нужном направлении скрюченным желтым пальцем. — К нему сбоку притулилась лачужка, вот там-то и живет старая Кэтлин! Только запомни, красавица туда-то дорога близкая, а вот обратно ее вовсе нет!

— Обойдусь без советчиков! — огрызнулась Гертджи и торопливо зашагала в указанном направлении.

Поравнявшись с лачугой Кэтлин, она оглянулась по сторонам постучала в дверь.

Дверь тут же отворилась.

На пороге никого не было, из глубины лачуги тянуло дымом и неприятным сладковатым запахом.

— Заходи, красавица! — послышался из полутьмы гнусавый старческий голос. — Заходи, я давно тебя жду!

«Должно быть, это он предупредил ее о моем приходе, тот странный господин в черном!» — подумала Гертджи, робко проходя на середину комнаты.

Единственным источником света был ярко горевший в очаге огонь, над которым кипело в чугунном котелке какое-то подозрительное варево. Перед огнем сидела в глубоком кресле старая женщина в серой юбке и бархатной кофте на пуговицах. Она штопала носок и, улыбаясь, поглядывала на вошедшую.

Гертджи облегченно вздохнула.

Она-то боялась, что увидит здесь настоящую ведьму в разодранном платье, с торчащими изо рта клыками и спрятанным под одеждой хвостом, что у той будут развешаны по комнате летучие мыши и дохлые лягушки, а в котле будет вариться страшное варево из змей и человеческих потрохов.., а тут такая милая старушка.., впрочем, бог ее знает, что такое варится в ее котелке!

— Это укрепляющее снадобье из лесных трав, — проговорила старая женщина, словно прочитав мысли своей гостьи. — Садись, красавица, и расскажи, что тебя привело к старой Кэтлин!

— Мефрау Кэтлин… — начала Гертджи, устроившись на низенькой скамеечке. — Дело в том…

— Какая я мефрау! — прервала ее хозяйка. —Называй меня просто — старая Кэтлин! Мне так больше нравится!

— Хорошо, старая Кэтлин, — Гертджи опустила глаза. — Я хотела спросить твоего совета. Моя хозяйка болеет.., у нее чахотка.

— А хозяин — видный, нестарый еще мужчина? — проговорила Кэтлин с улыбкой, когда Гертджи замолчала.

— Да… — неуверенно кивнула молодая женщина. — Опять же дом.., очень хороший дом на Антониесбреестраат.., и такой жемчуг в перламутровой шкатулке…

— На Антониесбреестраат? — переспросила старуха и уважительно кивнула. — Хорошее место! И жемчуг…

— А она может прожить еще целый год! — зашептала Гертджи, сжав руки. — А то и больше!

— А твоя молодость проходит! — вздохнула Кэтлин. — Долго ли еще ты будешь красива и молода? А там хозяин может взять и другую служанку, помоложе!

— Вот именно! — Гертджи скрипнула зубами. — У меня есть деньги, Кэтлин! Я заплачу тебе целых пять гульденов! Только помоги мне с ней сладить!

— Отчего не помочь? — Кэтлин легко, как молодая, поднялась и подошла к шкафчику с резной дверцей. — Пять гульденов — это хорошие деньги!

Она отворила шкафчик.

Гертджи через плечо старухи заглянула внутрь, но не увидела там ничего особенного только склянки и пузырьки, да какие-то небольшие коробочки. Прямо как в аптеке у минхейра Маасбюрха, куда она иногда ходила за лекарствами для мефрау Саскии.

— Вот это подойдет, — старая Кэтлин повернулась к ней, держа в руке маленький стеклянный пузырек. — Спрячь его хорошенько, чтобы никто из домашних не заметил!

— Уж это непременно, — кивнула Гертджи. —Что же я, не понимаю? А что мне дальше-то с этим делать?

— Дальше-то? — переспросила старуха. —А вот будешь готовить ей питье — так и подбавь туда малость из этого пузырька! Самую малость, красавица! Этого должно хватить!

— Спасибо, Кэтлин! — пробормотала Гертджи, торопливо схватив пузырек. — Я непременно так и сделаю!

Она вытащила из рукава платочек, в который были завязаны ее пять гульденов, и отдала знахарке.

* * *

Старыгин вошел в холл отеля, оставив за дверью мрак и холод ночного города, а вместе с ними его бесприютных призраков.

— Пан догнал своего знакомого? — вежливо осведомился светловолосый портье.

— Догнал, — лаконично ответил Старыгин, проходя к лестнице.

Он не собирался вдаваться в подробности своей ночной прогулки.

Несмотря на пережитые волнения, заснул он мгновенно, но сон не принес покоя. Старыгину снились уходящие в темноту неровные ступени, по которым он спускался, придерживаясь рукой за осклизлую каменную стену.

На ступенях сидел какой-то человек.

Когда Старыгин приблизился к нему, этот человек повернул голову.., и Старыгин едва сдержал крик ужаса: у сидящего на ступенях человека не было лица. Вместо лица был ровный мясистый овал, сероватый и бледный, как выросшее в подвале растение.

И этот безликий человек протянул вялую дрожащую руку, пытаясь схватить Старыгина…

Дмитрий Алексеевич в ужасе отшатнулся, не удержался на ступенях и покатился вниз по крутой лестнице, все глубже и глубже…

И проснулся.

Он лежал на сбившихся, скомканных простынях, подушка была сброшена на пол, а в окно просачивался тусклый рассвет — сероватый и бледный.., как выросшее в подвале растение…

Старыгин попытался снова заснуть, но все его попытки были безуспешны. Тогда он встал, принял душ, тщательно побрился и вышел из номера.

За стойкой сидел все тот же вчерашний портье, только лицо его после ночного дежурства утратило свежий румянец. А может быть, серый свет пасмурного утра окрашивал все лица в свои безрадостные тона.

Портье сонно поздоровался, Старыгин негромко ответил ему и вышел на улицу.

Ночной туман поспешно уползал к реке, как раненый хищник, спешащий зализать свои раны.

Город просыпался, его вековые призраки попрятались по своим темным норам.

Ночные страхи покинули Старыгина. Он приободрился и прибавил шагу, решив прогуляться по утренней Праге, пока город еще не захлестнуло море туристов.

По дороге ему попалась маленькая уютная кофейня. Он заказал у приветливой девушки в нарядном клетчатом переднике большую чашку кофе со сливками и пару свежих булочек.

Кофе был горячим и ароматным, сливки — свежими и воздушными, булочки распространяли божественный запах свежей выпечки, корицы и шоколада.

Жизнь снова была прекрасна.

Дмитрий Алексеевич расплатился и двинулся дальше по улочкам Малой Страны. Свернув в узкий переулок, он неожиданно понял, что идет той же дорогой, которой ночью преследовал своего таинственного посетителя. Сейчас эти дома не казались ему такими мрачными и угрожающими, как в темноте. Он снова свернул, собираясь взглянуть при свете дня на тот дом, где провел несколько страшных минут на верхней площадке спускающейся в подвал лестницы, где услышал таинственный шепот. Старыгин надеялся, что таким образом он окончательно избавится от ночных страхов…

Но на углу двух улиц ему пришлось остановиться. Он без труда узнал дом — сзади него виден был силуэт башни. Даже в этом старинном городе башня казалась очень старой. Сложенная из крупных, плохо отесанных камней, она мрачно глядела на город крошечными бойницами. Под крышей из темно-красной черепицы гнездились голуби, их тревожное курлыканье долетало вниз, отражалось от каменной мостовой и снова поднималось вверх, к небу.

Старыгин поежился — несмотря на то что всходило яркое солнце, и день обещал быть чудесным, ему стало прохладно.

Он увидел, что возле того самого дома стояли две машины, — полицейская с включенной мигалкой и «Скорая помощь». Около машин толклось несколько любопытных ранних прохожих, вяло переговаривающихся с унылым долговязым полицейским.

— Проходите, проходите, господа, — бубнил тот. — Нет ничего интересного…

Дверь открылась, и на улицу вышли двое плечистых санитаров с носилками.

На носилках, накрытое простыней, лежало человеческое тело.

Старыгин нервно сглотнул и подошел чуть ближе.

Когда санитары подошли к машине с красным крестом, случайный порыв ветра немного отогнул край простыни, и Дмитрий Алексеевич увидел тускло блеснувшую лысину, окруженную венчиком черных вьющихся волос. Голова мужчины была неестественно повернута в сторону, как у манекена, выброшенного за ненадобностью на помойку. Санитары ловко запихнули носилки в машину и по тому, как они спокойно двигались, Старыгин понял, что для их клиента уже все кончено.

Жизнерадостное настроение улетучилось, казалось, на Малую Страну снова опустился тяжелый ночной туман, населенный призраками…

— Проходите, проходите, пан! — на этот раз полицейский обращался к нему. — Ничего интересного!

Хоть к нему обращались по-чешски, Старыгин прекрасно понял, пробормотал что-то неразборчивое и прибавил шагу.

Несомненно, на носилках был тот самый человек, который приходил накануне в отель и спрашивал Старыгина, да еще и оставил ему записку. Так что если полиция будет расспрашивать портье — тот непременно припомнит этот факт. Вспомнит он и то, что русский пан бросился вслед за незнакомцем, а вернувшись, сказал, что догнал его…

Так что Старыгин в глазах местной полиции может стать подозреваемым номер один. Вот еще как некстати…

Но что же на самом деле произошло здесь ночью?

И почему этот странный человек так настойчиво искал встречи с русским реставратором, а потом убегал от него по ночным улицам?

И что он шептал Старыгину в сырой темноте старого дома?

В том, что он слышал ночью голос именно этого человека, Старыгин почти не сомневался. Он споткнулся и заметил в щели между каменными плитами какой-то предмет. Карта Таро! На карте была изображена круглая башня, которую разрушает молния. «LA TORRE» — Башня! И номер аркана-16!

Рисунок, который выпал из кармана неизвестной, пытавшейся уничтожить картину, встал у Старыгина перед глазами. Он так часто рассматривал его, что теперь без труда вспомнил, что под шестнадцатым номером там значится мужчина в каске и с алебардой, что изображен с левой стороны, сержант Рейнер Энжелен, который сидит на парапете моста.

И тут Старыгина озарило: он понял, кого напоминал ему человек, с которым он говорил вчера в сыром и темном подвале. Разумеется, сержанта с картины! Старыгина ввела в заблуждение лысая макушка, которую на картине не видно из-за блестящей каски. И вот теперь этот человек мертв — судя по всему, сломал шею, скатившись по крутой лестнице в глубину подвала. Сам ли он поскользнулся на липких ступенях или его кто-то столкнул… Теперь это уже неважно. Принимая во внимание найденную карту, Старыгин был склонен считать, что все происшедшее отнюдь не случайность. Человек пытался ему что-то сообщить, и важно, чтобы его смерть не прошла даром.

Он постарался вспомнить услышанные в темноте слова.

«Капитан здесь. Вы должны встретиться с ним на могиле хозяина глиняного слуги».

Кажется, так. Но какой в этих словах смысл?

Неожиданно в кармане Старыгина зазвонил мобильный телефон.

— Доброе утро, пан Дмитрий! — раздался в трубке жизнерадостный голос Катаржины Абст. —Чем занимаетесь? Я вас не разбудила?

— Нет, что вы, — Старыгин попытался не выдать своего беспокойства. — Я гуляю по Малой Стране…

— Ну и чудесно! Я как раз неподалеку. Мы можем встретиться возле Валленштейнского дворца. Вы знаете, где это?

— Найду, — Старыгин обрадовался. Ему не хотелось оставаться одному, он был рад услышать знакомый голос.

Путь лежал мимо отеля, Старыгин заглянул в холл через стеклянные двери и увидел, что ночной портье уже сменился. Вместо него за стойкой сидела молоденькая светловолосая чешка с не правдоподобно огромными голубыми глазами. Старыгин поднялся в номер, наскоро побросал в сумку вещи, рассовал по карманам мелочи и вышел, удачно миновав встречу с горничной, которая могла его запомнить. Он расплатился с девушкой за стойкой и вернул ей ключ. Небесное создание одарило его на прощанье дежурной улыбкой и похлопало голубыми глазами.

Прошагав два квартала, Старыгин облегченно вздохнул. Если полицейские и станут расспрашивать служащих близлежащих отелей, они не скоро доберутся до ночного портье, к тому времени Старыгина он может позабыть. А он снимет номер в другом отеле, подальше отсюда. В конце концов он не виноват в смерти того человека, он точно помнит, что не толкал его в глубину подвала.

Он не сразу узнал пани Катаржину. Он ожидал увидеть высоченную худую девицу в джинсах и коже, а его встретила романтичная пани в длинных развевающихся одеждах. Впрочем, насчет романтичности Старыгин тут же усомнился, потому что при ближайшем рассмотрении одежда пани напомнила ему детскую загадку про капусту — «Сто одежек и все без застежек».

Длинная пышная юбка с воланами, блузка явно из бабушкиного гардероба — тонкого белого батиста с вышитыми по вороту наивными голубенькими незабудками, поверх блузки — короткая вылинявшая майка, так что блузка торчала снизу, а сверху еще курточка — кожаная, но не та что вчера, а самая обычная. Кажется, было что-то еще, Старыгин не стал приглядываться. Наряд довершали длинный полосатый шарф и торба на завязочках.

Старыгин в общем-то был равнодушен к дамским нарядам. В данном случае он не мог не признать, что хоть на первый взгляд все вещи были абсолютно разные, но по цвету отлично подходили друг к другу, что ему, как человеку с большим художественным вкусом несомненно импонировало. Второй приятный момент заключался в том, что не нужно было задирать голову при разговоре с рослой пани, поскольку сегодня вместо туфель на высоченных каблуках на ногах у нее были простые сандалии, похожие на те, что лежали в потертом чемодане маленького Димы Старыгина, когда родители отправляли его с детским садом на дачу в деревню «Большие Опенки».

Она не слишком удивилась, увидев его с сумкой, но все же спросила, не собирается ли он уезжать. Старыгин нехотя ответил, что съехал из отеля и пробормотал что-то насчет неудобного номера и шумных соседей. Тонкие черные брови поднялись к вискам, глаза удивленно блеснули, но пани тут же рассмеялась и сказала, что пока поставит его сумку к одним знакомым владельцам магазинчика открыток и сувениров.

* * *

Через четверть часа они шли с Катаржиной вдоль нарядного пруда в саду дворца. Под темной поверхностью воды проплывали, сверкая спинами, крупные медлительные рыбы.

— Скажите, Катаржина, кто такой хозяин глиняного слуги? Ведь, если я не ошибаюсь, речь идет о Големе? — начал Старыгин осторожные расспросы.

— Ну конечно! — Катаржина расхохоталась, смех был резкий, но весьма заразительный. — Стоило вам провести ночь в Праге, и вы уже заражены ее легендами! Ну да, это самая известная легенда средневековой Праги. Во времена императора Рудольфа, покровительствовавшего алхимикам и астрологам, в пражском гетто жил раввин Лев, прекрасный знаток каббалы. Он слепил из глины человеческую фигуру, вложил ей в рот бумажку с магическим заклинанием — такая бумажка называется шем — и глиняный человек, или Голем, как его называли, ожил. Голем помогал своему создателю — он носил воду, рубил дрова и выполнял прочую тяжелую работу. Только каждый вечер у него нужно было непременно вынимать изо рта шем, чтобы Голем мог отдохнуть. Однако однажды раввин торопился на вечернее богослужение и забыл вынуть шем изо рта своего слуги. Голем пришел в неистовство и принялся крушить все подряд. Раввина позвали соседи, он прибежал, и с трудом сумел вытащить шем. Голем навсегда превратился в бесформенную глиняную глыбу, которую и сейчас еще показывают посетителям старого гетто…

Катаржина сделала эффектную паузу и закончила, драматически понизив голос:

— Впрочем, многие старожилы Праги утверждают, что каждые тридцать три года Голем появляется на улицах Йозефова…

— Йозефова? — переспросил Старыгин.

— Ну да, так называют еще пражское гетто, квартал получил это название в честь австрийского императора Йозефа II, по приказу которого гетто было полностью перестроено во второй половине восемнадцатого столетия.

— Простите, что перебил вас.., так что говорят старожилы?

— Что Голем торопливо проходит по улицам гетто, и многие видели его издалека. Он высок ростом, безбород, с плоским невыразительным лицом и слегка раскосыми глазами…

Старыгин невольно вспомнил сидящего на ступенях человека из своего сна. Впрочем, у того вовсе не было лица.

— Еще одна странность есть в появлениях Голема. Он идет навстречу человеку, но при этом постепенно уменьшается, как будто уходит вдаль, пока вовсе не исчезает…

— Но это, разумеется, легенда, и могилы хозяина глиняного человека не существует?

— Отчего же! Голем, конечно, легенда, но его создатель, большой знаток каббалы раввин Лев историческое лицо, человек, живший в гетто в семнадцатом веке, и его могила сохранилась. Она относится к числу самых посещаемых надгробий на старом еврейском кладбище. И все-таки, скажите, почему эта легенда так вас заинтересовала?

— Ну.., хотелось бы взглянуть, я бывал в Праге, но никогда не посещал это место…

— Все ясно, — укоризненно сказала Катаржина, — вы решили совместить приятное с полезным. Погулять по весенней Праге и осмотреть достопримечательности. Устроили себе отпуск! Это в то время, когда «Ночной дозор» может быть уже вывезли из России!

— А может быть, его туда и не ввозили, — ответил Старыгин.

Ему не понравился ее тон. Дмитрий Алексеевич очень не любил, когда с ним разговаривают таким сварливым тоном. Еще он не любил женщин, которые помыкают и командуют. Именно поэтому он счастливо дожил до сорока с лишним лет в обществе кота Василия, и никакая женщина не могла затесаться в их теплую компанию. Следует отметить, что таких было не слишком много.

Надо отдать должное пани Катаржине — она тут же опомнилась. И даже пробормотала извинения.

— Я так волнуюсь, — она взяла Старыгина за руку и заглянула в глаза. — Промедление в таких делах смерти подобно!

— Русские в делах обычно руководствуются поговоркой «Поспешишь — людей насмешишь!», уклончиво ответил Старыгин и взглянул на часы.

До встречи с фотографом было еще достаточно времени.

— А далеко до этого кладбища?

— Нет, Йозефов находится в самом центре Старого Города, нам достаточно перейти на правый берег Влтавы, а там — рукой подать… — послушно ответила Катаржина, и Старыгин мысленно порадовался своей маленькой победе.

Они миновали предмостные башни и перешли реку по знаменитому Карлову мосту, как по галерее под открытым небом — между двумя рядами старинных статуй и скульптурных групп.

Катаржина на мгновение задержалась перед статуей святого Франциска Серафинского и прочла надпись на каменном свитке:

«Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих».

Пройдя под огромной Староместской предмостной башней, они оказались в Старом Городе.

— Здесь проходила «коронационная дорога», по которой чешские короли поднимались на Град в день своей коронации, — сообщила Старыгину Катаржина.

Обогнув памятник Карлу IV и пройдя мимо собора Святого Сальватора, они свернули в одну из узких и живописных староместских улочек.

Вокруг теснились сувенирные лавки, маленькие магазинчики, в которых продавались богемский хрусталь, цветное стекло, сувенирные пивные кружки, нарядные куклы, плоские бутылки с карлсбадской настойкой «Беккеровкой», бутылки с абсентом, изделия из гранатов, календари с видами Чехии и репродукциями знаменитого чешского художника Йозефа Мухи…

Туристов постепенно становилось все больше, и они перетекали из лавки в лавку, фотографируясь на фоне средневековых домов.

Катаржина, не задерживаясь, быстро шла по этим улочкам, хорошо знакомым ей с детства, и наконец, после очередного поворота, остановилась и сообщила:

— Вот он, Йозефов. Вот это — Еврейская ратуша, видите, на ней необычные часы — их стрелки движутся в обратном направлении, отмеряя время, оставшееся до конца света. А вот это — так называемая Староновая синагога, она построена еще в тринадцатом веке.

Она показала на скромное здание серого камня с треугольным готическим фасадом. Стены здания начинались на полметра ниже окружающего тротуара, так что к его входу нужно было не подниматься, а спускаться, как бы погружаясь в глубину времен. Старыгин понял, что синагога за семьсот с лишним лет своего существования, можно сказать, вросла в землю. Здесь особенно осознавалась глубокая древность города.

— А вот здесь, — продолжила Катаржина, — на месте Клаусовой синагоги, находилась школа раввина и философа Лева бен Бецалеля, того самого раввина Лева, который, по легенде, создал и оживил Голема.

— Но я хотел увидеть его могилу…

— Это совсем рядом!

Катаржина свернула вправо от здания ратуши.

Они прошли коротким кривым переулком и оказались в странном месте.

Казалось, они перенеслись в совсем другой мир.

Вокруг больше не было многолюдного города, древнего и в то же время современного.

Под сенью старых корявых деревьев, сцепивших в вышине свои сухие ветви, как старческие руки, бесконечными рядами громоздились, наползая друг на друга, надгробные камни. Замшелые, растрескавшиеся от времени, покрытые темными пятнами от тысяч и тысяч дождей, прошедших над ними за бесконечные века, камни стояли и лежали в несколько слоев. Казалось, они что-то пытаются сказать прохожим на древнем клинописном языке надписей.

Простые прямоугольные плиты, на которых с трудом можно было прочесть остатки средневековой эпитафии, и богатые надгробия, украшенные сложной и вычурной резьбой, надгробия, скрепленные широкими свинцовыми скрепами и разваливающиеся от времени, покрытые еле различимыми полустертыми надписями, наползали одно на другое, как тюлени на лежбище. Между серыми камнями с трудом пробивалась свежая весенняя трава, как сама жизнь пробивается среди мрачных камней древнего города.

— Здесь, на этом небольшом кладбище, больше двадцати тысяч надгробий, — негромко проговорила Катаржина, словно боясь потревожить покой мертвецов. — Местами они громоздятся одно над другим в девять слоев.

— А как здесь найти нужную нам могилу?

— Это просто. Могила раввина Лева — одна из самых известных и посещаемых на этом кладбище.

Катаржина пошла по узкой тропке между камнями, на секунду задумалась, свернула и остановилась перед массивной резной плитой, украшенной каменными завитками и увенчанной вырубленным из песчаника экзотическим плодом.

— Вот она, могила создателя Голема!

Старыгин остановился перед надгробием и огляделся.

Как сказал ему тот человек во тьме — вы должны встретиться с капитаном на могиле хозяина глиняного слуги?

Но он на этой могиле, и никого не встретил. Вокруг вообще не было ни души.

Надгробный камень хранил молчание. Даже если он что-то знал, никто не смог бы заставить его заговорить. Старыгин понял, что зря рассчитывал встретить здесь капитана, даже если тот в действительности существует. Но почему нет? Ведь видел же он двойника сержанта вчера ночью…

Но с чего он взял, что двойник капитана будет его ждать здесь, на могиле, да еще круглосуточно?

А ведь тот человек придавал этой встрече большое значение, и в конечном счете заплатил за нее огромную цену! Расплатился собственной жизнью…

— О чем вы думаете? — вторглась Катаржина в невеселые размышления Старыгина. — И скажите мне, для чего вы так стремились на эту могилу?

Старыгин вздохнул и, прежде чем ответить, еще раз внимательно огляделся.

Старые камни угрюмо молчали, не желая ничем помочь любопытному пришельцу, храня свои мрачные тайны. Словно суровые, неприязненные лица, обступали они спутников со всех сторон. У Старыгина было такое неприятное чувство, какое бывает, когда кто-то пристально смотрит тебе в спину.

— Ну что же — вы видели эту могилу, — напомнила о себе Катаржина. — Теперь мы можем покинуть кладбище? А то, честно говоря, мне здесь как-то неуютно…

— Еще одну минуту… — Старыгин наклонился над надгробием создателя Голема.

Перед тем, как уйти, он решил еще раз внимательно осмотреть камень… И его старание было вознаграждено.

Заостренная с одной стороны металлическая скрепа, стягивавшая сбоку начавшее разрушаться надгробие, словно стрелка компаса, указывала на соседнюю плиту, наполовину скрытую травой. И там, на этой плите, среди древних полустертых букв, Старыгин разглядел еще одну стрелку, нарисованную чем-то коричнево-красным.

— Возможно, обыкновенная губная помада? неуверенно спросил Старыгин, указывая на рисунок. Стрелка была едва различима, но ее явно нарисовали совсем недавно, иначе ее смыло бы дождем.

Проследив за ее направлением, Старыгин увидел еще одну стрелку, прочерченную на корявом стволе старого вяза. Эта стрелка была красно-коричневого цвета, только очень смелая женщина выбрала бы такой оттенок помады.

Катаржина с сомнением потерла стрелку, брезгливо вытерла руки о траву, но наблюдала за его поисками молча.

Старыгин сделал несколько неуверенных шагов от могучего дерева и остановился перед прямоугольной плитой, косо торчавшей из кладбищенской земли, как расшатавшийся и готовый выпасть зуб огромного чудовища.

Осмотрев эту плиту, он окончательно удостоверился, что шел по верному следу: тем же инструментом в углу плиты была условно изображена вписанная в круг звезда, символ десятого Старшего Аркана Таро — Колесо Судьбы, алхимический символ Порядка. Теперь уже оттенок и вовсе не напоминал цвет губной помады. Разве что ведьма могла намазать губы этой субстанцией буро-коричневого цвета.

Старыгин отошел назад, чтобы лучше видеть рисунок. Тот самый рисунок, который в последнюю секунду своей жизни начертила на асфальте женщина, выбросившаяся из окна Эрмитажа.

Тот знак на петербургском асфальте был нарисован свежей человеческой кровью.., этот символ, несомненно, начертан тоже кровью, она уже успела засохнуть.

— Что это значит? — едва слышно спросила Катаржина.

Оставив вопрос без ответа, Старыгин вгляделся в наклонную плиту.

В отличие от всех окружающих надгробий, надпись на ней была сделана не на древнееврейском языке, а на латыни, которую Старыгин хорошо понимал.

Эта надпись состояла всего из четырех слов:

«Tempi i Omnium Pacis Abbas»

— Священник храма всего мира, — машинально перевел Старыгин эту надпись и повернулся к Катаржине. — Вы случайно не знаете, чье это надгробие?

— Нет, конечно, — она зябко пожала плечами. —Здесь ведь около двадцати тысяч надгробий, и никто не знает их все. Если на камне не написано, кто под ним похоронен, установить это практически невозможно.

— Однако надпись довольно странная… — протянул Старыгин. — Не представляю, на чьей могиле могли написать такую многозначительную фразу…

— Особенно странно то, что она сделана на латыни.

— И кто-то очень хотел, чтобы я эту надпись нашел…

Старыгин достал из кармана листок бумаги, ручку и тщательно переписал с надгробного камня надпись, стараясь сохранить даже особенности почерка.

Затем он осмотрел плиту и обошел ее, чтобы убедиться, что на задней стороне камня нет никакой дополнительной информации.

И именно там, позади плиты, наклонно погруженной в землю, он увидел какой-то маленький пестрый сверток, похожий на самодельную куклу. Опустившись на одно колено, Дмитрий Алексеевич поднял этот предмет из густой травы.

Это действительно была маленькая, довольно уродливая кукла.

Она отдаленно напоминала женскую фигурку, что подчеркивалось, несомненно, женской одеждой, но на голове среди соломенных волос виднелись маленькие черные рожки, а из-под юбки торчал кончик длинного хвоста.

— Ведьма.., чертовка… — неуверенно проговорил Старыгин.

— Чертовка? — повторила за ним Катаржина. —Но ведь в Праге есть речка с таким названием, боковой рукав Влтавы, отделяющий остров Кампа от Малой Страны…

— Идем туда! — оживился Старыгин. — Несомненно, эта кукла — послание, в котором нас хотят переадресовать на Чертовку!

— Хорошо, — согласилась Катаржина.

Старыгин мимоходом удивился ее сговорчивости, однако решил, что ей просто хотелось как можно скорее уйти с мрачного кладбища.

Покинув границы средневекового гетто, спутники снова пересекли Старый Город и вскоре вышли на остров Кампа, большую часть которого занимал обширный парк. Сбоку от острова начиналась узкая протока, вдоль которой теснились к самой воде нарядные невысокие домики под аккуратными черепичными крышами. Никакой набережной не было, и попасть к этим домам можно было только с воды, как к венецианским дворцам.

— Как можно осмотреть эту речку? — спросил Старыгин свою спутницу.

— Очень просто, — Катаржина показала на пристань, возле которой были пришвартованы несколько лодок. Лодочники в нарядных костюмах на разные голоса зазывали туристов.

Спутники прошли по деревянным мосткам и перебрались в одну из свободных лодок. Лодочник, молодой парень с густыми рыжими волосами, оживился, отвязал канат и оттолкнулся от причала концом весла. Повернувшись к пассажирам, он спросил, на каком языке они хотят прослушать рассказ о речке Чертовке.

Старыгин поблагодарил и отказался, но парень тем не менее, ловко управляясь с веслами, принялся тараторить по-английски о том, сколько мельниц прежде приводила в движение эта маленькая речушка.

Тут, кстати, справа по ходу лодки показалась последняя сохранившаяся водяная мельница с огромным неподвижным колесом. Старыгин повернулся к ней и хотел задать лодочнику какой-то вопрос, но вдруг он увидел на мостках возле мельничного колеса маленький пестрый сверток.

Приглядевшись, он рассмотрел такую же самодельную куколку, как та, которую нашел на кладбище.

— Пришвартуйтесь! — потребовал он у лодочника.

— Пан, никак не можно, то нехорошее место… — начал тот, но, увидев в руке пассажира крупную купюру, пожал плечами и направил лодку к мосткам.

Едва край лодки ткнулся в деревянный настил, Старыгин перепрыгнул на берег и подал руку Катаржине. Она пыталась перепрыгнуть, но длинная юбка зацепилась за скамью, раздался треск, Катаржина вскрикнула.

Лодочник что-то неодобрительно пробормотал и поспешно отгреб подальше от мельницы. Старыгин, не оглядываясь, устремился к кукле. Катаржина не стала задавать ему никаких вопросов, она удалилась в сторонку, чтобы без помех рассмотреть повреждения на юбке.

Подобрав самодельную куклу и убедившись, что она ничем не отличается от первой, Старыгин огляделся по сторонам.

Вокруг было тихо и безлюдно. Лодка с рыжим гребцом скрылась за поворотом речки. Огромное водяное колесо было неподвижно, причем по тому, как его покрывал зеленоватый мох, было ясно, что оно неподвижно уже многие годы. Позади него в аккуратно побеленной стене дома была маленькая темная дверка. Поскольку никакого другого выхода с мостков не наблюдалось, Старыгин шагнул к этой дверке и громко постучал в нее кулаком.

На его стук никто не отозвался. Дмитрий Алексеевич повторил попытку, и вдруг дверь со зловещим скрипом отворилась.

Из-за нее пахнуло сыростью и застоявшимся, горьковатым запахом прелого зерна.

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — крикнул Старыгин, пригнувшись и заглянув внутрь дома.

Никто не отозвался, но в темноте мелькнула какая-то едва различимая тень.

— Постойте, я хочу с вами поговорить! — с этими словами он шагнул за порог.

В ту же секунду в его голове разорвалась бомба.

По крайней мере, так показалось Старыгину в первый момент.

В следующий миг он осознал, что барахтается в ледяной воде, а на него медленно надвигается какая-то темная громада.

Собрав в кулак всю свою волю, он нырнул, чтобы избежать столкновения с этой темной массой, проплыл под водой, вынырнул, поднял голову над водой и глотнул воздуха. В голове немного прояснилось, и он понял, что находится в мельничной протоке, а деревянное колесо, непостижимым образом пришедшее в движение, вот-вот снова затянет его под воду.

Старыгин снова ушел в глубину. Все его тело налилось свинцовой тяжестью, легкие разрывались от боли, в глазах постепенно темнело. Однако он сделал над собой еще одно немыслимое усилие и снова вынырнул на поверхность.

На краю протоки, свесившись над водой, полулежала Катаржина и пыталась дотянуться до Старыгина, подать ему руку. А прямо за ее спиной стоял коренастый мужчина средних лет с огромной палкой в руках. Он занес свою дубину над головой девушки. Еще секунда — и он оглушит Катаржину и сбросит в воду, как сбросил Старыгина…

Дмитрий Алексеевич попытался крикнуть, чтобы предупредить Катаржину о грозящей ей опасности, но дыхания не хватило, и вместо крика он сумел издать только едва слышный хрип.

Но дубина не опустилась на голову пани.

Она опустилась на воду возле Старыгина, и подозрительный мужчина выкрикнул:

— Держитесь, пан!

Старыгин что было сил уцепился за палку, и через несколько секунд Катаржина и незнакомец совместными усилиями вытащили его на деревянный настил.

— Как же пан был так неосторожен! — причитал над спасенным человек, оказавшийся жителем дома при мельнице. — Пан, должно быть, поскользнулся, мостки такие скользкие.., не понимаю только, почему колесо закрутилось! Оно застопорено уже много лет…

Старыгин хотел рассказать о мелькнувшей в глубине помещения тени, и о том, что кто-то ударил его по голове и столкнул в воду.., но тут же передумал. Вряд ли его рассказ будет принят с доверием. Больше того, он перехватил испуганный взгляд Катаржины и сделал ей знак на всякий случай помалкивать.

Спаситель подал Старыгину фляжку с крепкой и душистой беккеровской настойкой и не хотел его отпускать, предлагая немедленно вызвать врача.

Старыгин заверил его, что не нуждается во врачебной помощи, и попросил только разрешения просушить свою одежду.

Хозяин, которого звали Лойза, проводил спутников в просторную комнату с большим камином.

— Ну что вы стоите, раздевайтесь! — Катаржина поворошила поленья в камине. — Вода в апреле холодная, простудитесь…

Она сама расстегнула ему пуговки на, рубашке и провела рукой по груди.

— Я так испугалась… Вы могли погибнуть…

— Меня кто-то ударил по голове, — начал Старыгин.

— Да нет, — она помогла ему снять рубашку, вы поскользнулись и упали в воду, я закричала, слава богу, прибежал этот Лойза…

— Но шишка…

— Да где там шишка… — она потрогала его затылок, для этого пришлось прижаться к нему, хотя да. Верно вы ударились под водой о мельничное колесо… До свадьбы заживет…

И в этот момент Старыгин громко клацнул зубами.

— Слушайте, может быть, вы все-таки отвернетесь? — взмолился он. — Сами же говорили, что вода ледяная…

Глаза ее вспыхнули, но Старыгин не обратил внимания — он пытался развязать мокрые шнурки на ботинках.

Хозяин принес ему не слишком чистое шерстяное одеяло, извинившись, что больше ничего нет. Старыгин был рад и этому. Катаржина вышла из комнаты, кажется, слегка на него обидевшись, Старыгин решил пока не брать в голову ее несомненный интерес к нему — этому не способствовала ледяная ванна.

Устроившись в глубоком кресле перед самым огнем, он развернул отсыревший листок, на котором записал латинскую фразу с надгробного камня. Он думал воспользоваться временным бездельем, чтобы поломать голову над ее смыслом.

Чудом уцелевший листок насквозь промок, и надпись проступила с обратной стороны листка. Только, само собой разумеется, буквы читались задом наперед, в зеркальном отражении. При этом некоторые из них были более отчетливы.

— Что это? — удивленно проговорил Старыгин. — Не может быть!

— Что вас так удивило? — оказывается Катаржина появилась неслышно, подошла к нему и наклонилась над отсыревшим листком.

— Посмотрите!

Он записал на листе бумаги фразу с надгробия — Tempi i Omnium Pacis Abbas, что значит священник всемирного храма. Некоторые буквы отпечатались яснее, составив сокращенную надпись, загадочное слово Temonpab, или, из-за нечеткого написания, Temohpab. Когда же на обратной стороне листа проступили эти буквы, из них составилось совсем другое слово — Baphomet.

— Бафомет! — удивленно прочел это слово Старыгин. — Так вот в чем смысл этой надгробной надписи! Понятно.., почитатели Бафомета и вправду считали его первосвященником единого всемирного храма…

— Что вы такое говорите, пан! — подал голос Лойза, неслышно появившийся в дверях. — Не можно говорить такие слова в наших местах! Это не к добру!

— О чем вы говорите? — Катаржина удивленно переводила взгляд с Лойзы на Старыгина. — Что это за такое слово, которое не нужно произносить в приличном доме? Какие почитатели? Какой всемирный храм? Я ничего не понимаю…

— Бафомет — это одно из имен дьявола, — пояснил Старыгин. — Иначе его называют Черный Козел, или Козел Иуды. В средние века Бафомета иногда изображали в виде человеческого черепа или мертвой человеческой головы. Считалось, что этому идолу поклонялись рыцари Ордена тамплиеров, или храмовников, считая его источником могущества, плодородия и богатства. В 1307 году король Франции Филипп Красивый, которому не давали покоя несметные богатства храмовников, обвинил Орден тамплиеров в ереси, беспутстве и многих других грехах, а также, помимо всего прочего, в почитании Бафомета. Утверждали, что тамплиеры тайно поклоняются мертвой голове и смазывают ее жиром умерщвленных детей…

— Господи! — вздохнула Катаржина. — Что за страшные сказки! Думаю, уж в наше-то время в такое никто не верит…

— Прошу пана не повторять это слово! — настойчиво проговорил Лойза. — У нас на Чертовке многих женщин еще лет сто назад обвиняли в том, что они вступали в связь с ним.., с тем, чье имя нельзя произносить!

— Извините меня, пан Лойза! — смущенно проговорил Старыгин и все же добавил вполголоса, повернувшись к Катаржине:

— Кроме всего прочего, этим же словом.., называть которое я не стану из уважения к нашему хозяину, так вот этим же словом называли иногда пятнадцатый Мажорный Аркан Таро…

— Тарок? — Лойза расслышал последнее слово и оживился. — Пан знает про Тарок? У нас в городе многие гадают по этим картам. То очень старые карты, и говорят, что они иногда оживают и ходят по улицам Праги. Пан наверняка слышал про Голема?

— Конечно, слышал! — подтвердил Старыгин.

— Так вот, старики говорили, — Лойза понизил голос и огляделся, как будто боялся, что его подслушают. — Старики говорили, что Голем это есть ожившая двенадцатая карта, Пагад!

— Пагад? — переспросила Катаржина. — Еще одно таинственное слово! Что это значит?

— Пагад — это человек — отражение, — ответил ей Старыгин. — Или человек с одной стороной…

— Пан так много знает! — уважительно проговорил Лойза.

Вдруг зазвонил телефон. Оказалось, старомодный черный аппарат стоял на столе, запрятанный под кипой старых газет.

Хозяин торопливо снял трубку, выслушал сообщение и помрачнел. Коротко ответив, повернулся к гостям и сказал:

— Должен покинуть вас! Случилось то, чего я боялся: возле устоев Манесова моста опрокинулась лодка с туристами. Все оттого, что вода в реке еще слишком высока! Я предупреждал, но разве кто слушает Лойзу? Их уже вытащили, но я должен заняться лодкой: то моя работа. Будьте как дома, а я приду через час.

Он накинул темный непромокаемый плащ и удалился, громко хлопнув дверью.

Едва стихли шаги хозяина, Катаржина повернулась к Дмитрию Алексеевичу и проговорила:

— Что за знаки вы делали мне там, возле воды? И как вас угораздило свалиться в запруду?

— Я не хотел говорить при нашем гостеприимном хозяине, но там, возле мельничного колеса, кто-то прятался, и этот человек ударил меня по голове, а потом столкнул в воду. Я точно помню, я получил удар до того, как упал, а вовсе не столкнулся с мельничным колесом, — он поморщился, потому что грубое одеяло нестерпимо кусало кожу.

На лице Катаржины явственно отразились сомнения, однако вслух она ничего не сказала.

Старыгин придвинулся ближе к огню и принялся рассматривать запись, скопированную с надгробия.

В комнате наступила тишина.

Это была напряженная, мучительная, настороженная тишина, которая в любую секунду, казалось, готова прерваться чем-то неожиданным и страшным. , И вдруг в этой тишине из соседней комнаты донесся странный зловещий скрип.

— Что это? — испуганно вскрикнула Катаржина.

Старыгин вскочил и бросился к двери, придерживая заменявшее ему одежду одеяло. Катаржина опасливо держалась позади него.

Соседнее помещение оказалось огромной клетью, или попросту кладовой, где в прежние времена хранили предназначенное для помола зерно. Там было темно, пахло многолетней слежавшейся пылью и плесенью, на полу были грудой свалены пустые мешки. Когда глаза Старыгина привыкли к темноте, он разглядел в дальнем конце помещения темный неподвижный силуэт.

— Кто здесь? — Старыгин шире открыл дверь, чтобы осветить эту странную фигуру.

Незнакомец не шелохнулся и не издал в ответ ни звука. Что-то в нем было странное, противоестественное.

В это время дрова в камине вспыхнули необыкновенно ярко, и их отсвет проник в темную кладовую, на мгновение озарив таящийся во тьме силуэт.

Старыгин ахнул и попятился.

То, что он принял за прячущегося в темноте человека, было…

Собственно, это и был человек, только он был подвешен вниз головой к потолочным стропилам. Он висел, привязанный за одну ногу, вторая нога была нелепо подогнута к животу. Длинные густые волосы свисали до самого пола. От проникшего в кладовую дуновения воздуха, человек покачнулся, и снова Старыгин услышал тот самый зловещий скрип.

— Господи! — прошептала Катаржина и, оттолкнув Старыгина, бросилась к повешенному. Дмитрий Алексеевич последовал за ней, преодолев охватившее его при виде страшного зрелища оцепенение.

Но он не успел еще дойти до середины помещения, как Катаржина, повернувшись к нему, выкрикнула:

— Он мертв! Пульса нет!

Старыгин остановился, оперся о стену, чтобы сохранить равновесие, и случайно наткнулся на кнопку выключателя.

Помещение озарилось тусклым желтоватым светом.

И в этом свете представшая перед Старыгиным картина показалась особенно чудовищной. Подвешенный за одну ногу человек медленно покачивался, как туша в мясном магазине. Катаржина стояла в шаге от него, прижав руки к лицу, чтобы не видеть страшного зрелища.

Внезапно с глаз Старыгина словно спала пелена.

— Ян Корнелиссон Вишер… — проговорил Дмитрий Алексеевич. — Вот он, двенадцатый Аркан!

— Что вы несете! — закричала Катаржина, опустив руки и отступив к стене. — Вы сошли с ума! Здесь мертвый человек, а вы твердите что-то о каких-то Арканах! Вы что — совсем рехнулись?

Вдруг она замолчала, бессильно опустила руки вдоль тела и тихо проговорила:

— Простите, я сама не знаю, что говорю.., вы что — знаете этого человека? Как, вы сказали, его зовут?

— Ян Корнелиссон Вишер, — повторил Старыгин.

— Но ведь это… — она вскочила и топнула ногой от гнева, — это имя знаменосца с картины Рембрандта.., вы бредите!

— Это его двойник. Разумеется, он носит другое имя. И я опоздал к нему на встречу.

Старыгин подошел к мертвецу, прикоснулся пальцами к его шее.

Пульса не было, и кожа начала уже холодеть. Только длинные волнистые волосы, едва заметно колыхавшиеся под дуновением сквозняка, казались еще живыми. Старыгин аккуратно отвел волосы с лица. В искаженных чертах лица с трудом можно было разглядеть что-то знакомое. Несомненно, это был двойник знаменосца с картины.

— Ему уже ничем не поможешь. Наверное, нужно оставить все, как есть, до прихода полиции.

— Нас же опознает лодочник! — Катаржина схватилась за голову.

— И пан Лойза, — Старыгин осторожно взял ее за руку и вывел в соседнюю комнату.

Там он усадил ее к самому камину, налил полный стакан хозяйской настойки и поднес к губам. Катаржина сделала один жадный глоток и передала ему стакан. Крепчайшая жидкость обожгла желудок, глаза заслезились, но стало гораздо легче. Катаржина тоже успокоилась, не зря доктор Беккер утверждал, что его настойка помогает едва ли не от всех болезней.

— А теперь повторите мне все, что вы говорили, — приказала Катаржина, — в этом деле следует разобраться.

— Этот человек как две капли воды похож на знаменосца амстердамских стрелков с картины Рембрандта, на Яна Корнелиссона Вишера. И вместе с тем — он висит в позе Повешенного с двенадцатой карты Таро, двенадцатого Старшего Аркана Таро. Вниз головой, с подогнутой к животу ногой. В позе Пагода.., того самого, о котором мы говорили с хозяином.., прежде чем он ушел.

— Пагод… — медленно проговорила Катаржина, уставившись на огонь. — Человек — отражение… Странно…

— Этот Лойза… — Старыгин потер лоб, — вам не показалось, что он очень странно себя вел? И так неожиданно умчался, оставив нас одних в своем доме.., наедине с этим… — он покосился в сторону соседней комнаты. — Он тут хозяин, стало быть должен знать все закоулки. Человек умер совсем недавно, так может, он его и убил?..

— Не знаю, — Катаржина пожала плечами. — Вокруг нас и без того хватает странного.., и страшного. Вернее, вокруг вас. Потому что я родилась в Праге и провела в этом городе много времени и ни разу не попадала в подобную ситуацию.

— Вы прекрасно знаете, что я не убивал того человека! — вспылил Старыгин. — Я все время был у вас на глазах. К вашему сведению, меня самого едва не убили! Но не будем ссориться. Сейчас гораздо больше меня волнует, что нам делать дальше. Для начала, думаю, следует сообщить в полицию об убийстве…

Он снял трубку с телефонного аппарата, но из нее не доносилось ни звука.

— Странно.., аппарат не работает.., а ведь хозяин только что разговаривал по этому телефону… Нет, определенно, пан Лойза очень подозрителен…

Катаржина молчала, не сводя глаз с камина. Старыгин почувствовал, как сильно он устал. Может быть, эти люди погибли по его вине? Два человека… Он ничего не нашел, ничего не сделал. Умнее всего будет вызвать полицию, сказать, что очутились они тут случайно. Катаржина сумеет с ними объясниться, а потом он поедет домой…

— Нужно позвонить в полицию по мобильному телефону! Мой аппарат не работает, после того, как попал в воду. Позвоните по своему!

Катаржина кивнула, достала мобильник из кармана и показала Старыгину:

— Разрядился! А ведь я заряжала его перед уходом…

— Одно к одному! — проговорил Старыгин. —Значит, нужно уходить отсюда! Вызовем полицию из города!

— Я все ждала, когда вы сами догадаетесь, проговорила Катаржина, — совершенно ни к чему нам здесь торчать. Сами же говорили, что хозяин подозрителен. Отчего вы думаете, он так быстро отсюда удалился? Чтобы оставить нас наедине с трупом…

Старыгин проверил свою одежду, развешенную возле огня. Одежда еще не совсем просохла, но он оделся, так как оставаться здесь далее, зная, что в соседней комнате висит мертвец, было выше его сил.

* * *

Старыгин запер дверь массивным старинным ключом, спрятал этот ключ под крыльцо.

На улице светило солнце, и Катаржина немного приободрилась.

Рядом с дверью на стене был выведен коричневой краской номер дома.

— Дом номер двенадцать, — проговорил Старыгин. — Такой же номер, как у карты Повешенный., и такой же, как…

Он не договорил, но достал из кармана листок с тем схематическим рисунком, который отдала ему эрмитажная служительница. Старыгин хотел убедиться, что знаменосец действительно обозначен на этом рисунке двенадцатым номером.

Вынимая из кармана листок, он случайно выронил оттуда какие-то картонки. Нагнулся и поднял их с мостовой.

Это были две карты Таро.

Потрепанные, засаленные карты с полустертым, плохо различимым изображением.

На первой карте из темного фона проступали два сухих, искореженных временем и непогодой дерева. Ветви их сплетались, как высохшие узловатые старческие руки, и к этим переплетенным ветвям за одну ногу был подвешен человек.

Он был повешен в той самой позе, в которой они с Катаржиной только что нашли двойника амстердамского знаменосца.

Двенадцатая карта. Повешенный. Пагод. Зеркальный человек, перекинутый как мост между небом и преисподней, между жизнью и смертью, между прошлым и будущим.

Голова повешенного была перечеркнута жирным крестом. Тем же самым блекло-красным цветом, которым были сделаны знаки на старом кладбище.

Вторая карта изображала пышно одетого человека в короне, усыпанной драгоценными камнями, восседающего на троне.

Четвертый из Старших Арканов, Император.

Четвертым номером на рисунке был помечен капитан гвардейцев, Франс Баннинг Кок.

— Что это у вас? — Катаржина приблизилась, глаза у нее горели как у кошки.

— Это карты Таро, — обреченно вздохнул Дмитрий Алексеевич, — все сходится.

— Нет, не это! — ее рука с длинными тонкими пальцами выхватила у Старыгина помятую бумагу.

— Та-ак, — протянула она зловеще, — та-ак… И как, интересно, вы это объясните?

Старыгин подумал, что он ничего не должен ей объяснять, потом вспомнил, что там, за дверью, остался труп человека.

— Вы все время чего-то недоговариваете, — Катаржина сделала явственное усилие и говорила теперь гораздо спокойнее, — вам не кажется, что мы должны больше доверять друг другу?

— Да, но… — он замялся и отвел глаза, потому что вспомнил, каким хищным огнем только что зажегся ее взгляд.

— Дмитрий, вы приехали в Прагу не просто так, не наугад, — она положила руку ему на плечо, и сквозь ткань пиджака он почувствовал, как горяча эта рука, — у вас были какие-то наводки, кроме той украденной картины Коврайского, ведь так?

— Ну-у, это не совсем точно… — Старыгин понял, что если сейчас все не расскажет, вспыльчивая пани Катаржина может очень на него рассердиться. И не станет больше ему помогать. И куда он денется тогда в этом чужом городе? К тому же полиция им может заинтересоваться, а он почти не говорит по-чешски…

Он решительно протянул руку и отобрал у нее рисунок. Затем прошел несколько шагов по берегу и присел на лежащее на песке бревно. Вода и солнце давно уже сделали его темным и гладким.

— Эти номера на рисунке соответствуют номерам Арканов Таро. Выбросившись из окна, перед тем как умереть, она нарисовала кровью знак «Колесо судьбы», — начал Старыгин. —Я посмотрел в одном старинном трактате и понял, что речь идет об Арканах Таро.

— Но рисунок? Откуда вы его взяли? — настойчиво спрашивала Катаржина.

— Он был у нее…

— Не может быть, — взволнованно воскликнула Катаржина. — Этого просто не может быть! Его нашли у нее в кармане?

— Нет, если бы это было так, рисунок забрала бы милиция… — нехотя признался Старыгин. —Один человек, случайный посетитель, видел, как листок выпал у нее из кармана и передал его мне…

Он решил не упоминать имени служительницы — так, на всякий случай.

— Какой человек? — жадно спросила Катаржина. — Как он выглядел?

— Слушайте, что вы все спрашиваете! — возмутился Старыгин, который понятия не имел, как выглядел тот мужчина — кажется с бородкой, одет в темное… — Откуда такой интерес к постороннему мужчине?

И, поскольку она молчала, он продолжал, накаляясь:

— Согласен, все это выглядит не правдоподобным! Но вы же сами были со мной на мельнице и видели покойника! И ночью…

— Что — ночью? — зловеще спросила Катаржина.

— Ночью один незнакомый тип упал с крутой лестницы в подвал и сломал себе шею, — выдавил из себя Старыгин, — а утром я нашел там карту Таро…

— Разумеется, вы случайно проходили мимо? язвительно спросила Катаржина.

— Вот именно, гулял.

На самом деле все происходившее безусловно не было случайным. Ему пытались назначить встречу, капитан должен был сообщить ему нечто важное.

Старыгин вспомнил фотографию в газете, на которой перед картиной Рембрандта стоял человек, удивительно похожий на капитана амстердамских стрелков. Он просто обязан его найти, и тогда этот человек сможет пролить свет на удивительные события, развернувшиеся вокруг «Ночного дозора»!

— У меня ведь сегодня назначена встреча с фотографом! — проговорил Дмитрий Алексеевич, вставая и повернувшись к своей спутнице. — Он наверняка уже ждет! Далеко отсюда до Пороховой башни?

— Совсем недалеко, сейчас мы перейдем реку по Манесову мосту, а там не больше десяти минут…

Через несколько минут они подходили к мосту. На берегу реки, возле перевернутой лодки, собралось несколько человек.

— А где пан Лойза? — спросил Старыгин мужчину в колоритном костюме лодочника.

— Кто? — переспросил тот.

— Ну, тот пан, который живет в доме с водяной мельницей! Он сказал, что будет здесь, возле Манесова моста.., он — смотритель лодок на Чертовке…

— Не знаю никакого Лойзы, — лодочник пожал плечами. — И в том доме, где мельница, давно никто не живет!

— Странно, он сказал, что будет здесь, что такие происшествия — это его работа…

— Пан что-то путает, — хмыкнул лодочник. —Может, пан выпил абсента? От этого бывают и не такие видения! Говорю же — в доме с мельницей никто не живет!

Старыгин отошел, недоуменно морщась и потирая лоб.

— Они говорят, что в том доме вообще никто не живет… — сообщил он Катаржине. — Как же так…

— Вы что — с ума сошли? — прошипела она, оттаскивая его подальше от людей. — Ходите по берегу и орете во все горло, что были в том доме! Неужели не ясно, кто такой Лойза? Убийца! И его никто не видел, так что когда найдут труп, подумают на вас!

— Или на вас, — огрызнулся Старыгин.

— Вы странно себя ведете, — она блеснула глазами.

— По-моему, здесь все странно себя ведут, ответил ей Старыгин, потирая виски. — Мне кажется, что человек, который захотел бы прослыть большим оригиналом, должен вести себя не странно. Это моментально привлекло, бы к нему всеобщее внимание. Впрочем, мы должны поторопиться: боюсь, пан Штольц может нас не дождаться.

— В таком случае поспешим!

Хрупкий мир был восстановлен, и Катаржина взяла его под руку.

Перейдя Манесов мост, спутники снова углубились в улочки Старого Города, где Катаржина чувствовала себя как рыба в воде.

Сейчас, в отличие от раннего утра, здесь толпились бесчисленные туристы — перетекая из лавочки в лавочку, из ресторанчика в ресторанчик, запасаясь сувенирами и впечатлениями, переговариваясь и фотографируясь на фоне знаменитых зданий.

Чванливые тяжеловесные немцы, сухопарые сдержанные англичане, громкоголосые подвижные итальянцы, миниатюрные улыбчивые японцы — казалось, весь мир послал на эти узенькие улочки своих представителей. Часто встречались и русские туристы, ничуть не отличающиеся от американцев и жителей Западной Европы — разве что большей самоуверенностью и показным расточительством.

Старыгину показалось, что эта разноязыкая толпа всосала в себя всю неповторимую тайну Праги, поглотила ее древнее очарование и унесла на тысячах и миллионах фотоснимков и видеокадров. Призраки Старого города в страхе разбежались под натиском самоуверенных пришельцев, попрятались по темным углам и ждут ночи.

Еще немного — и этот город ничем не будет отличаться от других туристических центров. Если сейчас среди этой толпы появится Голем, никто не разбежится в страхе — туристы примут его за еще одну местную достопримечательность и спросят, сколько нужно заплатить, чтобы сфотографироваться рядом с ним…

Оставив слева знакомые уже здания пражского гетто, спутники миновали Староместскую площадь, где уже просто яблоку негде было упасть: заезжие гости толпились перед зданием Староместской ратуши, чтобы послушать бой знаменитых курантов и полюбоваться шествующей каждый час из окна в окно процессией фигурок апостолов.

Миновав площадь и еще немного пройдя по многолюдным улицам, Катаржина протянула руку:

— Вот уже видна Пороховая башня! Скоро мы придем на место встречи с фотографом.

Действительно, впереди, в узком просвете улицы, показался массивный квадратный силуэт старинной башни, украшенной многочисленными гербами и статуями святых и правителей. В основании башни виднелся проход в Новый Город.

— А вот и та пивница, где вы должны были встретиться. Надеюсь, пан Штольц еще не ушел. По крайней мере, это приятное место для долгого ожидания…

Катаржина толкнула низкую дубовую дверь в массивной каменной стене и пропустила Старыгина вперед.

* * *

Мейстер Рембрандт взял на кончик кисти самую малость «жженой кости», смешал с белилами и прищурился. Вот здесь, в этом месте холста поместит он лицо странного заказчика.

Он нанес на холст осторожный точный мазок, немного отступил.

Что за оказия с этим лицом?

Дважды уже приходил заказчик в мастерскую, дважды позировал мейстеру Рембрандту, но все наброски, сделанные углем и свинцовым карандашом, никуда не годились. Рембрандт смотрел на них и горестно вздыхал. Никакого сходства! Больше того, казалось, что на всех набросках изображен разный человек. Лицо заказчика ускользало, словно у него вовсе его не было, или, наоборот, у него было множество лиц и заказчик менял их, как карнавальные маски.

Что за оказия!

Непременно нужно выполнить этот заказ, ведь пятьсот гульденов — это очень большие деньги…

Рембрандт вспомнил о своих долгах и снова вздохнул.

Кто-то из знакомых спросил, почему у всех людей на его картинах такие грустные лица.

— Они не грустные, а озабоченные! — ответил мейстер Рембрандт. — Они озабочены безденежьем!

Он и сам не понимал, как умудрился потратить за несколько лет так много денег — и тех, что заработал за первые, удачные годы в Амстердаме, и тех, что принесла ему Саския. Конечно, он привык платить, не считая — особенно за красивые, редкие вещи, которые приносили ему антиквары. Но ведь он — художник, мастер, и эти редкости нужны ему, чтобы украшать ими свои картины…

Тут он вспомнил, что старый торговец Авраам из еврейского квартала предлагал купить замечательный мраморный бюст. Подлинный антик… Авраам уверяет, что это Гомер. Правда, торговец запросил за него чересчур много, но мрамор того стоит.., можно будет изобразить этот бюст на одной из новых картин…

Рембрандт снова вздохнул и нанес на холст еще один мазок. Да, пожалуй, здесь это будет уместно…

И за дом он по-прежнему очень много должен. Два года уже он не вносил очередных платежей, а проценты-то растут…

Неужели придется продать этот замечательный дом, такой удобный и вместительный, дом, в котором прошли его самые счастливые годы, и перебраться в какую-то бедную тесную лачугу?

Нет, тогда последние заказчики отвернутся от него! Они поймут, что мейстер Рембрандт не тот, что прежде. Что он больше не процветающий, удачливый художник, свой человек при дворе принца Оранского. И тогда ручеек заказов, и без того скудный, совсем иссякнет.

Они, эти заказчики, и без того стали слишком привередливы и разборчивы. Прежде они во всем полагались на него и говорили: сделайте мой портрет в своей манере, мейстер ван Рейн! Теперь же они требуют чего-то другого и смеют проявлять недовольство.

Кроме того, Авраам дал ему понять, что цены на недвижимость упали, и сейчас не удастся выручить за дом тех денег, каких он стоил десять лет назад…

А может быть, занять денег у кого-нибудь из друзей? Но ведь эти деньги придется отдавать, да еще и с процентами! Ведь в Амстердаме не принято давать в долг просто так.., дружба — дружбой, но деловые люди не забывают и про выгоду…

Мейстер Рембрандт нанес еще пару мазков. Новый персонаж ничуть не портил картину. Правда, сходство с заказчиком было сомнительным, но, впрочем, его лицо почти не видно за плечом знаменосца, лишь один глаз выглядывает из глубокой тени…

Тем не менее что-то в этом лице не так, что-то смущает живописца.

Рембрандт отступил на шаг, внимательно посмотрел на картину и нечаянно перевел взгляд на старинное венецианское зеркало в серебряной раме.

Что это?

Из зеркала на него взглянул тот же самый глаз, что смотрел с картины.

Художник шагнул в сторону, приблизился к зеркалу.., как же он не заметил этого раньше!

На тех набросках, что он делал с заказчика последний раз, лицо получилось похожим на его собственное.

Так что за деньги заказчика мейстер Рембрандт поместил на картине автопортрет…

Как же это понимать? Ведь этот заказчик вовсе не похож на него! А на кого он похож?

Художник напрягал память, но так и не мог вспомнить лицо Черного Человека. Перед его глазами и вправду возникали собственные черты…

За спиной Рембрандта едва слышно скрипнула дверь.

Он обернулся, подумав, что пришел Ламберт Домер, сын торговца рамами и единственный его ученик.

Но в дверях мастерской стояла Гертджи, Гертджи Диркс, вдова трубача, которую он нанял, когда Саския тяжело заболела. Рембрандт хмуро взглянул на молодую женщину, недовольный, что ему помешали, и вдруг понял, что она красива.

Надо будет подумать — не написать ли ее портрет.., впрочем, продать его потом будет непросто…

— Что тебе? — проговорил он нелюбезно, за показной грубостью постаравшись скрыть внезапное смущение.

— Я ищу минхейра Ламберта, — проговорила Гертджи после затянувшейся паузы. — Он обещал принести мне павлинье перо, чтобы сметать пыль с полок!

— Его здесь нет! — отозвался хозяин.

* * *

Прямо от порога пивницы вниз вели крутые каменные ступени, истертые ногами тысяч и тысяч посетителей, спускавшихся по этой лестнице за кружкой пива.

Старыгин осторожно зашагал вниз, нащупывая ногой каждую ступеньку.

Внизу его встретил приветливый служитель в длинном фартуке, обтягивающем внушительный живот. Он обратился к Старыгину, смешивая английские, немецкие и чешские слова, но тут же пригляделся и перешел на ломаный русский.

— Пан желает пива? У нас это есть, у нас найдется для пана очень хорошее пиво! Отменное пиво! Здесь варят пиво уже.., как это.., пятьдесят.., нет, пятьсот лет!

Старыгин представил, как в этом подвальчике пили пиво еще в то время, когда Колумб плыл в поисках Нового Света, и почувствовал невольное уважение к человеку в фартуке.

— Меня должны здесь ждать, — сообщил он служителю. — Пан Штольц, фотограф!

— О, да! — служитель широко улыбнулся. — Пан давно уж здесь, и выпил немало пива! Я провожу вас к пану…

Они пошли по длинному извилистому коридору. Потолок его был довольно низок, и Старыгину приходилось немного пригибаться. Впрочем, у Катаржины, с ее высоким ростом, была та же проблема.

Каменные стены были оштукатурены и побелены, поэтому подвал не производил на гостей мрачного и гнетущего впечатления. Кроме того, по этим стенам тут и там были развешаны связки чеснока и лука, ячменные колосья и пучки душистых трав, распространявших приятный пряный запах.

Коридор кончился, и началась вереница низких сводчатых залов, заставленных простыми деревянными столами. Вокруг столов сидели шумные компании, стучавшие огромными пенными кружками, распевавшие застольные песни и встречавшие взрывами хохота чью-то удачную остроту.

Наконец провожатый вошел в небольшую комнату, где помещалось всего два стола. За одним из них сидел круглолицый мужчина с длинными обвислыми усами.

— Пан Штольц, к вам пришли! — сообщил служитель и деликатно удалился.

Фотограф приподнялся навстречу прибывшим и улыбнулся так широко, как будто только что узнал о крупном выигрыше в лотерею. Скорее всего, подумал Старыгин, его прекрасное настроение объяснялось большим количеством опустошенных пивных кружек.

— Присаживайтесь, друзья! — Штольц широким жестом указал на скамью. — Я жду вас давно, но с приятностью. Какое пиво вы предпочитаете — темное, светлое?

— Темное, — решил Старыгин.

— То правильно! — одобрил фотограф. — Темное пиво здесь выше всяких похвал! А для дамы?

— То же самое.

Штольц сделал неуловимый жест рукой, и тут же откуда-то возник кельнер.

— Для начала принеси три кружки темного, потребовал фотограф. — Ну и закусочки, конечно.., капусты, шпикачек, соленых крендельков., а там посмотрим.

На столе буквально через минуту стало тесно от кружек, тарелок и тарелочек.

Только теперь, решив, что правила гостеприимства соблюдены, Штольц удобно откинулся на спинку скамьи и проговорил:

— Иржи мне сказал, что у вас ко мне есть вопрос!

Старыгин вытащил из кармана газетную страницу с фотографией, которую дал ему Иржи. При этом оттуда выпала на пол карта Таро. Подняв ее, Дмитрий Алексеевич положил фотографию на стол перед Штольцем и спросил:

— Это ведь ваша работа?

— Моя, — удовлетворенно хмыкнул Штольц, приглядевшись к снимку. — Темновато, конечно, но настроение схвачено…

— Хороший кадр, — Старыгин решил начать с комплимента. — А вот этот человек на первом плане.., с бородкой, с таким странным выражением лица.., вы его не помните?

— Знаю, я его хорошо знаю… — равнодушно сообщил фотограф и протянул руку к потрепанной карте. — А это у вас откуда? Какой интересный экземпляр!

— Вы его знаете? — оживился Старыгин. — Какая удача!

— Да, знаю, конечно, — отмахнулся Штольц, не сводя глаз с карты. — Прага — город маленький, здесь все всех знают.., а все-таки, откуда у вас такая редкая карта? Извините, пан Старыгин, за мою настойчивость, я коллекционирую старинные карты, но такой рисунок вижу впервые. У вас только один лист или вся колода?

— Есть еще две карты, — Старыгин вытащил остальные из кармана. — Они попали ко мне случайно…

— Какая редкость! — фотограф внимательно разглядывал потертые карты. — Это не позднее чем семнадцатый век, и такое замечательное состояние! Пан не мог бы подарить мне эти листы? Или продать, если пану будет угодно?

— Может быть, позднее… — Старыгин замялся, — когда закончится мое расследование, я непременно подарю вам эти карты.., пока они нужны мне в поисках…

— Что ж, не смею настаивать, — Штольц взглянул на карты с сожалением и развел руки.

— Так вы сказали, что знаете этого человека? напомнил Старыгин, показав на двойника амстердамского капитана.

— Знаю, — спокойно подтвердил фотограф. —То пан Мирослав Войтынский, сотрудник Клементинума.

Старыгин, разумеется, много слышал о Клементинуме — бывшей иезуитской коллегии, грандиозном комплексе средневековых зданий в центре Старого города, где в наше время размещается Государственная библиотека Чехии.

— Вы не могли бы устроить мне встречу с этим паном? — попросил он фотографа.

— То не проблема, — ответил Штольц и снова протянул руку к одной из карт — четвертому Аркану, Императору.

— Интересно.., очень интересно… — проговорил он и вытащил из кармана складную лупу.

Поднеся стекло к рисунку, он снова повторил:

— Интересно…

— Что вас так заинтересовало, пан Штольц? —Старыгин перегнулся через стол.

— Взгляните, — фотограф протянул ему карту и увеличительное стекло. — Видите, что Император держит в руке?

— Символы власти, скипетр и державу…

— Скипетр — да, это так. Но взгляните, что у него в левой руке…

Старыгин поднес лупу к изображению.

В левой руке венценосца был традиционный шар, напоминающий королевский символ, державу. Но приглядевшись, Дмитрий Алексеевич понял, что в действительности это — небольшой, украшенный изящной резьбой и драгоценными камнями глобус.

— Что же это такое? — удивленно проговорил Старыгин. — И что это значит?

— Я скажу вам, что это значит, — Штольц отхлебнул пива и отставил кружку в сторону. — Это значит, что у пана в руках — огромная редкость. Я никогда не видел ничего подобного, а я давно и серьезно интересуюсь старинными картами. Глобус, который держит император — это маленькое изображение драгоценного старинного глобуса из собрания Математического кабинета Клементинума. Кстати, именно там работает пан Войтынский. А это, в свою очередь, значит, что ваши карты отпечатаны в семнадцатом веке именно здесь, в Праге…

— И это значит, что мне непременно нужно побывать в Клементинуме, — закончил за него Старыгин. — Пан Штольц, вы обещали мне устроить встречу с вашим знакомым! Теперь у меня появилось вдвое больше причин добиваться этой встречи!

— То не проблема! — повторил фотограф и достал из кармана мобильный телефон.

Через несколько минут и несколько звонков он сообщил Старыгину, что пан Мирослав Войтынский на месте, но к телефону не подходит, видимо, занят, а мобильный телефон его отключен.

— Но до Клементинума рукой подать, и если пан Старыгин больше не желает пива, я могу проводить его и познакомить с паном Мирославом. Думаю, его тоже заинтересует ваша карта.

— Я был бы вам очень признателен, однако это, возможно, нарушит ваши собственные планы…

— Пусть пан не сомневается — меня так заинтересовало это изображение, что я сам очень хочу посетить Клементинум!

Катаржина, которая молча наблюдала за разговором, сказала, что не сможет присоединиться к мужчинам, поскольку у нее имеется неотложное дело, и договорилась встретиться с Дмитрием Алексеевичем ближе к вечеру в небольшом ресторанчике «У золотого карпа» на Малой Стране, неподалеку от его отеля.

Через четверть часа Старыгин со своим новым знакомым подошли к пышному барочному фасаду бывшей иезуитской коллегии.

— Чтобы выстроить эту коллегию, в шестнадцатом столетии снесли целый район, застроенный жилыми зданиями, костелами и садами, сообщил Штольц, который добровольно взял на себя роль экскурсовода. — Вы видите на этом фасаде великолепно выполненные бюсты римских императоров…

— Императоров! — повторил за ним Старыгин. —Все один к одному! Мы идем по верному следу!

Они миновали пышный портал, прошли через внутренний двор, вошли в одну из дверей. Штольц поздоровался со служительницей библиотеки и сказал ей, что они с русским коллегой ищут пана Войтынского.

— Пан Мирослав у себя в отделе, изучает новые поступления. Вы знаете дорогу?

— Конечно, — Штольц кивнул и направился по длинному коридору, стены которого украшали многочисленные фрески.

Миновав несколько залов, украшенных старинными росписями и заставленных стеллажами с тысячами средневековых фолиантов, спутники подошли к высоким резным дверям. Возле этих дверей сидела за небольшим инкрустированным столиком скромно одетая женщина средних лет, внимательно изучавшая старинную гравюру.

Она чем-то неуловимо напоминала эрмитажную знакомую Старыгина — Татьяну из кабинета редких рукописей. Видимо, на нее тоже наложила свой отпечаток многолетняя работа с пыльными старинными книгами.

— Пан Мирослав здесь? — осведомился Штольц, приветливо поздоровавшись.

— Да, он не выходил, — женщина подняла на посетителя большие красивые глаза и проговорила:

— Взгляните, пан Штольц, вас наверняка заинтересует эта гравюра…

Фотограф склонился к столу и заахал:

— Какая редкость! Где вы такое нашли? Никогда не видел ничего подобного!

Спохватившись, он повернулся к Старыгину и сказал:

— Подождите несколько минут, я сейчас освобожусь!

— Не волнуйтесь, пан Штольц! Занимайтесь своим делом! — Старыгин огляделся по сторонам, но потом не выдержал и толкнул дверь Математического кабинета.

За этой дверью находился огромный зал, как и все прочие, украшенный пышной лепкой и потолочными росписями.

Однако в первый момент не это поразило Старыгина.

Ему показалось, что помещение, в которое он вошел, наполнено бесчисленным количеством невидимых насекомых, сверчков или цикад. Во всяком случае, со всех сторон доносился разноголосый стрекот.

Прислушавшись, Дмитрий Алексеевич понял, что это — не стрекот живых созданий, а неумолчное тиканье многочисленных механизмов, созданных человеческими руками.

Зал был полон десятками старинных часов.

Часы стояли на разнообразных изящных столиках с ножками в форме звериных лап и маленьких фавнов, на резных консолях и мраморных подставках. Это были часы в футлярах из бронзы и драгоценных пород дерева, из перламутра и слоновой кости, большие и совсем миниатюрные, часы в форме башен и колесниц…

Еще здесь были десятки старинных глобусов, также выполненных из различных драгоценных материалов, на резных подставках и самого разного размера.

И почти сразу Старыгин узнал тот глобус, который был изображен на его карте. Глобус, который держал в левой руке Император.

Это был довольно небольшой глобус удивительно тонкой работы, выполненный из слоновой кости и палисандра. Моря и реки были сделаны из цветной эмали, а города — из ценных камней.

Старыгин подошел к этому глобусу, и только тогда понял, что не видит того человека, ради которого пришел в Клементинум.

— Пан Мирослав! — окликнул он, еще раз оглядев зал. — Пан Мирослав Войтынский!

Ответа не последовало, и в зале по-прежнему не было слышно ничего, кроме ровного, многоголосого тиканья часов.

Старыгин удивленно подумал, что хранитель легкомысленно оставил свои сокровища без присмотра, а сам, должно быть, ушел через дверь в глубине зала.

Направившись в ту сторону, Дмитрий Алексеевич обогнул огромный глобус в человеческий рост, установленный на резной палисандровой подставке.., и застыл на месте.

На узорном паркете позади глобуса, широко раскинув руки, лежал человек.

Это, несомненно, был тот, с кем Старыгин хотел встретиться — пан Мирослав Войтынский. И сейчас Старыгин убедился, что сотрудник библиотеки действительно как брат-близнец похож на голландца семнадцатого века — командира отряда амстердамских стрелков капитана Франса Баннинга Кока.

То же бесцветное лицо, та же тонкая кожа, свойственная рыжеволосым, те же блеклые глаза, та же маленькая рыжеватая бородка.

И теперь сходство еще усилилось, поскольку, как и амстердамский капитан, давно нашедший упокоение в семейном склепе, пан Мирослав Войтынский был, несомненно, мертв.

Потому что глаза живых людей не смотрят перед собой с такой отрешенностью от всего земного, с таким великолепным равнодушием к окружающему.

И еще потому, что вокруг головы пана Войтынского по драгоценному паркету зала растекалось огромное пятно крови.

Старыгин попятился, в ужасе глядя на мертвого человека.

Что происходит вокруг него?

Один за другим погибают люди, так или иначе связанные с поисками пропавшей картины. И погибают они едва ли не на глазах у Дмитрия Алексеевича, как будто кто-то не хочет допустить их встречи. Сначала человек, сорвавшийся ночью с крутой лестницы на Малой Стране.., это еще можно было посчитать за несчастный случай, но за ним последовал повешенный на Чертовке.., и теперь, наконец, этот человек, двойник капитана…

Старыгин снова посмотрел на мертвого человека.

Он действительно был удивительно похож на капитана Баннинга Кока. И как капитан на картине Рембрандта протянул вперед правую руку, показывая на что-то своему помощнику, молодому лейтенанту, так и его мертвый двойник вытянул правую руку, словно пытался до чего-то дотянуться или привлечь к чему-то внимание…

Дмитрий Алексеевич проследил за направлением его руки.

Ему пришлось пригнуться, поскольку справа от мертвеца стоял резной столик с часами. И там, под столиком, он увидел еще одни часы, сброшенные на пол или случайно упавшие со стола. Именно на них указывала мертвая рука, словно пан Войтынский в самый миг своей смерти настойчиво привлекал внимание к этим часам…

Старыгин опустился на одно колено и внимательно взглянул на сброшенные часы.

Они были невелики — куда меньше других, стоявших на том же столе. Часы не шли, видимо, остановившись в момент падения, от удара об пол. И случилось это всего несколько минут назад, если верить положению стрелок.

Старыгин осознал еще одну ужасную вещь.

Если Войтынского убили несколько минут назад — значит, Дмитрий Алексеевич автоматически попадает под подозрение! Точно так же, как в случае с человеком на малостранской лестнице…

Да нет, все это глупо! У него нет никаких мотивов для совершения этих убийств!

А у кого такие мотивы есть? Должно быть, Войтынский что-то знал, и мог сообщить это Старыгину.., все-таки почему он перед смертью показывал на эти часы?

Дмитрий Алексеевич снова пригляделся к старинному прибору.

Корпус из розового дерева был украшен перламутровыми вставками и тонкой, хорошо сохранившейся росписью. На одной стороне футляра были изображены весы, на другой человек в монашеском одеянии, заботливо склонившийся над другим человеком, больным или умирающим. На третьей стенке были нарисованы пучки трав и разноцветные шары. Выше, над этими шарами, помещалась небольшая золотая корона с виноградными листьями по ободку.

Роспись довольно странная.., по крайней мере, прежде Дмитрий Алексеевич никогда не сталкивался с такими сюжетами.., какая связь между весами, травами и склонившимся монахом? И при чем тут цветные шары?

Почему Войтынский перед смертью пытался привлечь внимание к этим часам?

Или вовсе не к часам, а к чему-то совсем другому?

Что-то, какая-то ускользающая мысль промелькнула в голове Старыгина, что-то связанное с разноцветными шарами, но он не успел додумать эту мысль до конца, потому что в дальнем конце зала раздался едва слышный, но вполне отчетливый звук.

Старыгин выпрямился и успел заметить, как человеческая фигура метнулась к противоположной двери и скрылась за ней.

Значит, убийца Войтынского до сих пор прятался здесь, в кабинете математики, укрывшись за одним из огромных глобусов, и только сейчас убежал!

Старыгин, не раздумывая, бросился вслед за ним.

За дверью оказался новый коридор, но гораздо менее нарядный, чем все прежние, без цветных росписей и пышной лепнины, его своды были просто выбелены. И в конце этого коридора мелькнула все та же сгорбленная фигура. Старыгин побежал, его шаги громко отдавались от низких сводов, эхо множило их, и можно было подумать, что по коридору бежит целая толпа.

В конце коридора оказалась винтовая лестница, уходившая вниз, и туда, вниз по этой лестнице убегал убийца.

Старыгин несся следом за ним, перескакивая через ступеньки и ежесекундно рискуя сломать себе шею, но расстояние между ними не уменьшалось.

Лестница кончилась, снова начался коридор, но это был уже мрачный коридор подвала, едва освещенный редкими светильниками, извилистый, с многочисленными поворотами и неожиданными развилками, с низкими и сырыми кирпичными сводами.

Здесь, в этих подвальных катакомбах, иезуиты, несколько веков владевшие всем огромным комплексом Клементинума, могли проводить тайные суды над еретиками и подвергать подозреваемых немыслимым пыткам…

В неверном свете мелькнула фигура человека, он быстро шел по коридору. На нем был короткий плащ или куртка с капюшоном, так что фигура казалась бесформенной, но по твердым, уверенным шагам можно было определить, что человек силен и очень опасен.

Человек свернул вправо по коридору, и Старыгин ускорил шаги, чтобы не потерять его из вида.

Подвалы были сухими, но холод подземелья проникал под куртку. Легкие с трудом проталкивали спертый воздух. Старыгин добежал до поворота. Этот коридор был гораздо уже и темнее, однако глаза уже привыкли к скудному освещению, и Старыгин хорошо видел фигуру впереди. Коренастый человек с широкими плечами, что-то в его походке казалось знакомым…

Убийца оглянулся и оскалил зубы в злобной усмешке, глаз его было не разглядеть из-за низко надвинутого капюшона. Здесь он допустил большую ошибку, поскольку не заметил ступенек, что шли вниз, споткнулся и упал с криком. Старыгин помчался вперед огромными шагами, осознав, что это последний шанс догнать неизвестного.

Ступени вели в полукруглый зал с низкими кирпичными сводами, и когда Старыгин добрался до места, слегка запыхавшись, убийца уже встал на ноги. В зале было темно, свет проникал из боковых коридоров, но Старыгин видел, как горели яростью глаза убийцы.

Раньше в пылу погони он не думал, как станет бороться с вооруженным человеком. Он и в рукопашном-то бою не слишком силен…

Убийца шагнул к нему, и Старыгин отскочил в сторону, дернув за плащ. Капюшон упал, и Старыгин вскрикнул:

— Пан Лойза! — хотя не очень удивился.

Действительно, это был тот самый человек, который представился им хозяином мельницы на реке Чертовке. Теперь Старыгин был уверен, что именно он убил двойника знаменосца, который значился на рисунке под номером двенадцать. Отчего же тогда он не убил их с Катаржиной, хотя имел возможность это сделать?..

Так или иначе, если тогда он отчего-то этого не сделал, то сейчас решил воспользоваться предоставленной возможностью.

Лойза попытался ударить Старыгина в лицо, тот снова отскочил.

«Только бы не нож, — подумал он, — чем он Войтынского-то приложил, хотелось бы знать…»

Он заметил, что противник движется как-то скованно, прижимая левую руку к боку, и постарался зайти слева. Внушительный кулак снова мелькнул возле его лица, но Старыгин отклонился, и удар пришелся в плечо. Если бы его угостили в челюсть, не миновать больницы, решил Старыгин и двинул своего противника в левый бок. Тот громко чертыхнулся, послышался треск, и на пол выпал бумажный рулон. Вот отчего Лойза так скованно держался, он прятал рулон под плащом, прижимая к груди. Он отпихнул Старыгина и бросился поднимать рулон. Теперь они боролись на полу, слышался треск разрываемой бумаги. Старыгин с трудом поднялся, топча ногами мятые клочки, и тогда Лойза, у которого освободились руки, угостил его отличным ударом в солнечное сплетение.

Старыгин охнул и осел на пол. Перед глазами замелькали красные мухи. Когда же чувства вернулись, он осознал, что сидит на полу в темном каменном помещении, где пахнет плесенью, и нет света. Он с трудом поднялся и удивился, что голова не кружится, ощупал себя и понял, что может идти. Под ногами валялись его бумажник и разные мелочи, что выпали во время драки. Старыгин, не глядя, сгреб все в кучу и запихал в карман. Затем он побрел по длинному коридору, делая усилие, чтобы не останавливаться.

Шаги убийцы доносились откуда-то издалека, и обманчивое эхо сбивало Старыгина с толку, мешало ему правильно определить направление. Он, видимо, свернул не в ту сторону, и скоро совершенно потерял дорогу.

Под ногами хлюпало. Шаги убийцы постепенно стихли в таинственной глубине подземелья, и наступила глухая тишина, изредка нарушаемая только падающими с потолка каплями.

Старыгин растерянно огляделся. Он понял, что преследование незнакомца было глупым и совершенно бесполезным делам и только усугубило его положение.

Он повернул назад и неуверенно двинулся туда, откуда пришел, стараясь припомнить дорогу.

Коридоры бесконечно ветвились, и очень скоро он понял, что полностью утратил ориентацию.

Прежде он считал, что неплохо запоминает дорогу, но то было в лесу или под открытым небом, где существуют десятки примет, по которым можно определить направление — мох на стволах деревьев или на камнях, по-разному растущие ветки и травы.., не говоря уже о солнце днем или о звездах ночью.

Здесь же, в подземелье, ничего подобного не было, и приходилось полагаться только на интуицию.

Перед ним было два пути — влево и вправо, и они ничем не отличались один от другого, там и там были низкие мрачные своды, уходившие в темную глубину.

Он выбрал левый коридор. Ему показалось, что оттуда едва заметно веет свежестью, а не тоскливой сыростью подвала.

Он шел и шел, понемногу теряя надежду.

Казалось, уже много часов он блуждает по этому подземелью, но когда по пути попалась тускло светящаяся лампочка, он взглянул на свои часы и с удивлением убедился, что прошел только час с тех пор, как он выбежал из Математического кабинета.

Коридор снова повернул.., и Старыгин в ужасе застыл: перед ним оказалась комната, заставленная орудиями пыток.

Заржавленные крючья и щипцы были развешаны по стенам, в центре помещения стояла так называемая «железная дева» — огромный пустотелый футляр в форме человеческого тела, изнутри утыканный острыми шипами. Несчастную жертву заталкивали внутрь и потом закрывали футляр, так что шипы вонзались в тело…

Здесь же валялись деревянные тиски для пальцев, усаженные шипами доски, чудовищные пилы с огромными кривыми зубьями и другие чудовищные приспособления, о назначении которых Старыгин предпочел не думать.

И вдруг где-то позади этой комнаты пыток раздался скрип явственный скрип закрываемой двери.

Несмотря на холодную сырость подвала, лоб Старыгина мгновенно покрылся испариной. Он резко развернулся и устремился прочь из этого страшного места. Теперь он забыл, как совсем недавно гнался по этим темным коридорам за таинственным человеком, чей силуэт увидел на месте преступления. Он хотел бежать отсюда прочь, и мечтал только об одном выбраться отсюда, из этого ужасного подземелья, и снова увидеть человеческие лица и солнечный свет…

Он бежал, не разбирая дороги, бежал куда глаза глядят, и на этот раз интуиция сослужила ему хорошую службу.

Прошло всего несколько минут, и он увидел перед собой поднимающиеся вверх ступени.

Это была не та лестница, по которой он незадолго до того спустился в подземелье, но ему было все равно — лишь бы выбраться отсюда, лишь бы подняться к свету, к людям…

Еще немного — и он толкнул тяжелую дубовую дверь.

Она с ревматическим скрипом распахнулась и Старыгин чуть не ослеп от хлынувшего в глаза солнца.

Он был неподалеку от набережной Влтавы, на мощенной серым тесаным камнем площади, и в нескольких шагах от него стоял молодой полицейский.

Полицейский повернулся на скрип открывшейся двери, и его лицо удивленно вытянулось.

— Эй, пан! — проговорил он и шагнул к Старыгину. — Эй, пан! Одну минутку…

Старыгин, который минуту назад готов был облобызать любого человека от радости, что сумел выбраться из иезуитского подземелья, теперь невольно попятился. Он вспомнил об обстоятельствах смерти пана Войтынского, и о предыдущих смертях.., и желание общаться с полицией моментально пропало.

И в этот самый миг рядом с ним затормозила машина.

— Садитесь, Дмитрий! — раздался знакомый голос.

За рулем сидела Катаржина в темных очках и надвинутой на глаза кожаной кепке. Она распахнула дверцу, и Старыгин, не раздумывая, плюхнулся на сиденье.

Машина взревела и помчалась по залитой солнцем набережной.

Молодой полицейский проводил машину взглядом и еще раз неуверенно воскликнул:

— Эй, пан! — и недоуменно пожал плечами. Он всего лишь хотел спросить бледного как смерть туриста, выбравшегося из подвалов Клементинума, не нужна ли ему помощь.

— Ваше питье! — проговорила Гертджи, поднося хозяйке чашку с травяным отваром.

— Что ты принесла? — Саския приподнялась в постели и недоверчиво принюхалась к содержимому чашки. — Какая гадость!

— Вам станет легче от него, мефрау! — Гертджи левой рукой поправила подушку. — Выпейте, это должно помочь!

— Ты хочешь меня отравить, — проговорила Саския, отпив горький отвар и сморщившись. — Я знаю — ты хочешь меня отравить и занять мое место! Мое место в доме, мое место в постели господина…

— Как вы можете говорить такое, мефрау! привычно отмахнулась Гертджи от ее слов. —Я порядочная вдова, и мне обидно слушать такое.., допивайте лучше свое питье!

— Я знаю — ты надевала мое ожерелье! — не унималась Саския. — Когда я спала, ты входила и примеряла его…

— Да с чего вы взяли! — Гертджи отстранилась от хозяйки. — И почем вы знаете, коли вы спали?

— Знаю, и все! — отрезала Саския. — Дождись хотя бы, когда я помру! Тогда можешь делать, что тебе заблагорассудится.., но и тогда! Имей в виду — я буду следить за тобой с того света!

— И не грех вам говорить такое, мефрау! —Гертджи перекрестилась. — Как только у вас язык повернулся!

— В своем доме я вольна говорить все что хочу! — Саския закашлялась, поднесла к губам кружевной платочек.

Гертджи поднялась, забрала чашку с остатками питья и направилась к двери.

Саския откашлялась, вытерла губы и проговорила ей вслед:

— Запомни мои слова! И вот еще что — принеси мне разбавленного подогретого вина, а то от этого отвара у меня отвратительный привкус во рту!

Закрыв за собой дверь, Гертджи прошипела:

— Свинья! Чахоточная свинья! А я-то еще сомневалась, стоит ли воспользоваться эликсиром старой Кэтлин! Я-то жалела ее, старалась всячески ей угождать! Нет, эта больная свинья не понимает хорошего отношения! Не понимает и не заслуживает!

Она прошла на кухню, подогрела в ковше немного воды, добавила в нее терпкого красного вина, того, что прислал хозяину минхейр До-мер, отец ученика, затем оглянулась на дверь.

Убедившись, что поблизости кроме нее никого нет, достала из-за выреза платья маленький стеклянный пузырек, вытащила плотно притертую пробку.

— Как там сказала знахарка, — припомнила она, склонившись над бокалом. — Довольно будет и самой малости? Но на всякий случай нужно дать ей побольше, чтобы уж подействовало наверняка!

Она наклонила пузырек и проследила за тем, как несколько темных, маслянистых капель упали в бокал и растворились в прозрачной красной жидкости.

Это хорошо, что вино такое терпкое. Оно отобьет запах снадобья, и хозяйка ничего не почувствует…

В пузырьке осталось еще немного снадобья, совсем немного, но ведь знахарка сказала, что много и не понадобится. Так что это тоже лучше приберечь…

Гертджи плотно заткнула пузырек и спрятала его обратно, за вырез платья.

Здесь уж никто не посмеет искать.

Она взяла бокал с вином и снова направилась в спальню госпожи.

— Тебя только за смертью посылать! — недовольно проговорила Саския, приподнявшись на локте. — Только за смертью!

— Зачем вы говорите такие слова? — обиженно вымолвила Гертджи, подавая ей бокал. —Вот ваше вино.., пока я разогрела воду, пока я смешала ее с вином…

— Ты как следует развела вино? — осведомилась Саския, поднося бокал к губам, отмеченным синевой болезни.

— Конечно, мефрау! — успокоила ее Гертджи и снова поправила подушку.

Саския жадно, в несколько глотков опустошила бокал, и лицо ее немного порозовело.

— От этого больше пользы, чем от тех отваров, — проговорила она, откинувшись на подушки. — Право слово, не буду больше пить эти травяные отвары…

— Как же можно, мефрау! — увещевала ее Гертджи, прибирая бокал. — Ведь вам велел принимать эти отвары минхейр Маасбюрх, аптекарь, а уж он-то понимает в болезнях…

— Да, если вспомнить, скольких людей он своими лекарствами отправил на городское кладбище, — жалобно проговорила Саския. —Прости меня, Гертджи! — неожиданно в ее голосе послышались мягкие, просительные нотки. — Прости, что я бываю так резка.., это не я, это моя болезнь кричит на тебя!

— Я понимаю, мефрау! — кивнула Гертджи. —Я понимаю и нисколько не сержусь.

— Побудь еще со мной, Гертджи! — Саския схватила служанку за руку, сильно сжала ее. —Побудь со мной, мне так одиноко!

— Потом, мефрау, попозже! — Гертджи резко высвободила руку. — Сейчас должен прийти рыбник, минхейр Сваммер. Нехорошо заставлять его ждать…

Выйдя за дверь спальни, Гертджи замерла на месте, прикрыв глаза.

Сколько еще нужно ждать?

Старая Кэтлин, помнится, говорила, что это произойдет не сразу. Оно и лучше — нехорошо, если это случится прямо при ней. Но все же — полчаса, час, или еще больше?

А потом.., потом можно будет дать себе волю! Окрутить хозяина будет просто, таких мужчин Гертджи повидала на своем веку!

И наконец-то она станет настоящей госпожой, богатой и уважаемой! Мефрау Гертджи Диркс!

Гертджи прикрыла глаза и замерла, наслаждаясь предвкушением счастья.

* * *

— Как вы тут оказались? — слегка отдышавшись, полюбопытствовал Старыгин. — Мы договаривались встретиться гораздо позже…

— Я соскучилась, — сквозь зубы, пробормотала Катаржина, — за те два дня, что мы знакомы, я успела так к вам привязаться, что когда мы расстались ненадолго, мне стало чего-то не хватать…

Старыгин внезапно ужаснулся: только что он видел очередного покойника и едва не догнал убийцу, только что рухнули все его надежды внести хоть какую-то ясность в это запутанное дело, не прошло и пяти минут, как он улепетывал от полицейского, и вот, спокойно сидит в машине и перекидывается с Катаржиной ничего не значащими словами.

Неужели он настолько зачерствел душой, что его не трогает смерть трех человек? Все существо его бурно запротестовало. Просто здесь, в этом колдовском городе, его захватила нереальность всего происходящего. Никак не укладывалось в голове, что те трое были живыми людьми, а не фигурами с картины Рембрандта. Те-то тоже в свое время были живыми, но ведь с тех пор прошло триста пятьдесят лет…

— Вы все же не хотите узнать, что случилось? —Катаржина стала серьезной. — И кстати, как прошла встреча с Войтынским?

— Это ужасно, — выдохнул Старыгин, — но.., вы все равно узнаете. Его тоже убили…

— Что за черт! — машина вильнула, и Катаржина вцепилась в руль. — Этак и в аварию попасть недолго!

— Дело плохо, — вполголоса проговорила она, переезжая на другой берег Влтавы. — Вас разыскивают. Портье в вашем отеле сообщил полиции, что вы преследовали человека, который наутро был найден мертвым. Ну да, тот лысый мужчина. В доме с башней.

— Там, в подвале замка, я почти столкнулся с убийцей Войтынского!

— Значит, дело еще хуже, чем я думала! И еще тот повешенный на Чертовке…

— Но вы-то, по крайней мере, не думаете, что это я их всех убил?

— Не думаю, — Катаржина покосилась на спутника. — Но доказать это будет трудно…

— Я опоздал буквально на минуту! — простонал Старыгин. — Когда я вошел, убийца еще был в комнате! Пан Войтынский что-то хотел сообщить, но не успел… И я…

Он хотел сказать ей, что узнал убийцу, но Катаржина резко затормозила на перекрестке, и слова так и не сорвались с его губ.

— Вам нужно выбираться из города, — деловито заметила Катаржина, — иначе попадете в полицию. Разбирательство долго продлится. Там в багажнике ваша сумка с вещами.

«Как она умудрилась так много успеть за такое короткое время? — удивился Старыгин. Ведь прошло не больше часа… Прихватила его сумку, сама переоделась и ожидала совсем в другой стороне от главного входа в замок». Он покосился на свою спутницу — сейчас у нее был совершенно неприметный дорожный вид. Коротенькое пальтишко из ворсистой ткани в клетку, джинсы. И кепка, надвинутая на лоб. Солнце убежало за тучку, и Катаржина сняла темные очки.

Старыгин задумался, машинально глядя по сторонам.

Вдруг он схватил Катаржину за руку:

— Стойте!

— Черт! — она едва справилась с управлением и резко затормозила:

— Никогда так не делайте! Мы могли разбиться!

— Что там, на углу? — возбужденно проговорил Старыгин. — Что за магазинчик мы только что проехали?

— Аптеку, — Катаржина пожала плечами. — Почему это вас так взволновало? Вам что — срочно нужно лекарство от нервов? Мы по дороге заедем в какую-нибудь другую аптеку…

— Аптека! Ну да, конечно, аптека! — Старыгин рассмеялся. — Как же я сразу не догадался! Разумеется, аптека! Шары.., разноцветные шары в витрине…

— Да что с вами такое? Объясните, наконец! Или у вас от перенесенных невзгод началась истерика?

— Да нет, я в порядке, — отозвался Старыгин и вкратце рассказал о том, в каком положении обнаружил он пана Войтынского.

— Так вот, я сначала не понял, что изображено на старинных часах, до которых Войтынский пытался дотянуться. Весы, монах, склонившийся над больным.., травы.., и наконец разноцветные шары! А теперь все встало на свои места! Весы это главный инструмент аптекаря, лечебные травы — здесь все понятно, именно травами всегда пользовались целители, а шары с глубокой старины были символом аптекарей, шары помещали в окна аптек и вешали над их входом. И те же шары были в гербе семейства флорентийских правителей Медичи. Именно потому, что Медичи по-итальянски — это и значит медики, лекари, и предки правителей когда-то держали аптеку.., так что эти часы наверняка принадлежали когда-то герцогам из семейства Медичи!

— Медичи! — как эхо, повторила Катаржина, и на ее лице появилось какое-то странное выражение. — Ведь история семейства Медичи на несколько столетий стала историей Флоренции. Восхождение рода началось с Козимо Медичи, банкира, который за тридцать пять лет сумел подмять под себя все банки и стал некоронованным правителем Флоренции. И вы хотите сказать, что те часы принадлежали Медичи?

— Да, герцогам Медичи! — повторил Старыгин. —Поскольку над шарами была герцогская корона, украшенная виноградными листьями. И именно на это хотел перед смертью указать Войтынский. То есть он считал это чрезвычайно важным…

— А «Ночной дозор» перед Прагой побывал во Флоренции, в музее Уффици! — подхватила Катаржина. — Так что именно туда уходит след! Нам нужно ехать в Италию!

— Вряд ли это получится, — Старыгин помрачнел. — Вы же сами сказали, что меня разыскивают! Надо мной висит подозрение в убийстве, а теперь, возможно, и в двух!

— Тем более, вам нужно покинуть Чехию, — не уступала Катаржина. — И чем скорее, тем лучше!

— Меня задержат в аэропорту, при проверке документов!

— Значит, не нужно пользоваться самолетом! Поедем на машине, это проще всего!

— Вы хотите сказать, что на дороге документы проверяют не так тщательно?

— Да их, можно сказать, вовсе не проверяют. Единственное место, где могут попросить паспорт — это на границе Чехии с Австрией, а австрийско-итальянскую границу можно проехать почти не снижая скорости! Это же Евросоюз, можно сказать, одна страна!

За разговором они миновали пригороды Праги, и вдоль дороги потянулись ухоженные поля, расчерченные на геометрически ровные прямоугольники. Вдали, на горизонте, промелькнула невысокая гора, увенчанная хорошо сохранившимся замком с зубчатыми башнями, словно срисованным с детской книжки про спящую красавицу. Затем за окном машины пролетели аккуратные домики небольшой деревни, кирпичное здание пивоварни с высокой трубой, нарядные палисадники. Справа появилось белое двухэтажное здание придорожного ресторанчика или, скорее, трактира — яркие резные ставни, кружевные занавески в окнах, реклама местного пива над входом.

— Пожалуй, надо поесть и отдохнуть, — проговорила Катаржина, сворачивая на подъездную дорожку.

В зале было почти пусто, только пара краснолицых толстых немцев за угловым столом поглощала пиво и громко обсуждала достоинства чешских женщин. Одна из этих самых женщин, рослая голубоглазая блондинка в клетчатом платье и крахмальном переднике, подошла к посетителям и предложила им меню.

— Что вы предпочитаете? — спросила Катаржина.

— Только не кнедлики! — усмехнулся Старыгин, вспомнив комочки клейкого теста, которые ему подавали в самолете.

— Зря! — Катаржина покачала головой. — Как раз кнедлики здесь неплохо готовят!

— Лучше какую-нибудь рыбу.

— Могу предложить пану карпа, запеченного в шпике, — проговорила официантка.

Карп действительно оказался очень хорош, ароматная корочка буквально таяла во рту. Катаржине принесли большую круглую котлету с молодым картофелем и отдельно — что-то красное.

— Это наш местный сыр, называется «Хермлин», — пояснила она, — он очень хорош жареный с брусничным вареньем.

Старыгин только пожал плечами. Он так устал и измучился, что совершенно не интересовался изысками чешской кухни. Он отказался от пива, и Катаржина попросила принести белого вина.

— Вам надо расслабиться, — сказала она, притушив голос до мягкости. — То, что с вами происходит, кого угодно может выбить из колеи…

Он поглядел в темные глаза и подумал с благодарностью, что первое его впечатление об этой женщине было не правильным. Несмотря на резкий голос и внешнюю угловатость, пани Катаржине не чужда некоторая мягкость и заботливость, как и всякой женщине. За редким исключением, конечно.

Старыгин слегка опьянел от сытной еды и от вина, окружающие звуки стали как-то глуше, впрочем в ресторане было тихо и пустынно, немцы уехали на своем «Мерседесе».

Завершив обед чашкой крепкого кофе, Катаржина подозвала официантку и спросила, нет ли при ресторане комнат.

— Мы хотели бы отдохнуть, нам сегодня еще долго ехать…

Старыгин удивленно взглянул на спутницу, но ничего не сказал.

— Одна свободная комната есть, — сообщила официантка с двусмысленной ускользающей улыбкой, и через минуту принесла ключ.

Не слишком твердо ступая по шатким ступеням, Старыгин поднялся вслед за Катаржиной по лестнице, захлопнул дверь маленькой уютной комнаты, большую часть которой занимала огромная кровать, повернулся к своей попутчице…

Дальнейшее было для него полной неожиданностью.

Доктор Катаржина Абст притянула его к себе и впилась в его губы долгим жадным поцелуем. Обняв его левой рукой, правой она повернула ключ в замке. Старыгин выронил дорожную сумку, неуверенно покосился на дверь, за которой раздавались удаляющиеся шаги официантки, и обнял Катаржину. Она торопливо расстегивала его куртку, гладила горячими руками шею, запустила пальцы в волосы, затем мелкими острыми зубами прихватила ухо…

Старыгин забыл обо всем на свете, подхватил Катаржину и понес к кровати. Отдельные детали одежды разлетались по комнате, как осенние листья в бурю.

Действительно, все происходящее напоминало бурю своей стремительностью, неожиданностью и бешеным темпом. Катаржина жадно и безжалостно набрасывалась на любовника, впивалась в его тело горячими неутолимыми поцелуями, раздирала его кожу острыми ногтями. Во всем этом было больше боли и борьбы, чем любви и наслаждения.

И, как всякая буря, это быстро кончилось.

Они лежали рядом, потные и изможденные, как выброшенные волнами на берег жертвы кораблекрушения, и темные короткие волосы Катаржины щекотали шею Старыгина.

Тут он несколько пришел в себя и с удивлением подумал, что же все это значит.

До сих пор он не замечал в своей спутнице ни малейшего проявления женского интереса, да и она, признаться, была не в его вкусе — угловатая, резкая, насмешливая… Дмитрий Алексеевич предпочитал женщин мягких, нежных, романтичных.

Поэтому налетевшая на них буря африканской страсти очень удивила его.

Он смотрел на ее тело — длинное, мускулистое, покрытое смуглой матовой кожей, и она казалась ему загадочной, непостижимой, как египтянка с древнего барельефа.

Катаржина почувствовала его взгляд, приподнялась на локте и ответила долгим изучающим взглядом — без улыбки, без нежности, с каким-то непонятным любопытством, и вдруг нежно и страстно поцеловала в ямку в основании горла.

— Ты как вампир, — охрипшим от волнения голосом проговорил Старыгин и обхватил темную, коротко стриженную голову.

— Почему — как? — проурчала она, покрывая его тело поцелуями, спускаясь все ниже и ниже. — Я и есть вампир.., точнее — вурдалак, ты разве не знал, что Чехия — родина вурдалаков? Я сейчас выпью твою кровь, и ты тоже станешь вурдалаком…

Старыгин задохнулся и потерял голову.

На этот раз все было гораздо медленнее, прозрачнее, полнее. Они смаковали каждое прикосновение, каждый поцелуй.

Когда все завершилось, Старыгин почувствовал себя легким и опустошенным, как будто Катаржина действительно выпила всю его кровь. Он бережно обнял ее левой рукой и начал засыпать, перед глазами поплыли какие-то цветные пятна, смутные образы прошедшего дня, но легкая рука потрепала его по щеке, и хрипловатый волнующий голос проговорил:

— Эй, соня, пора вставать! Нам действительно нужно ехать! Уже много времени!

— Ехать? — сонно пробормотал Старыгин. —А как же.., мы хотели.., немножко поспать…

— Поспишь в дороге! — Катаржина ущипнула его. — Вставай, лентяй! Нам нужно проехать пол-Европы!

— Ты неутомима, — проворчал он, нехотя поднимаясь. — У тебя что — внутри батарейка?

— Я же тебя сказала — я вурдалак, а у вурдалаков неисчерпаемый запас энергии! Я же напилась твоей крови и теперь отлично себя чувствую! Ну ладно, отдохни несколько минут, я первая пойду в душ!

Через час, расплатившись, они покинули трактир и покатили дальше по прекрасной европейской дороге.

Старыгин задремывал, окрестные пейзажи сливались перед его глазами в мешанину цветных пятен и таяли в солнечных лучах.

— Спишь? — повернулась к нему Катаржина. —Вот теперь делай вид, что действительно спишь, не вздумай просыпаться! Мы подъезжаем к границе!

От этих слов сон моментально слетел со Старыгина, он подскочил и уставился на приближающуюся пограничную будку.

— Я сказала — спи! — сквозь зубы прошипела Катаржина, не поворачивая головы.

Старыгин закрыл глаза и откинулся на сиденье.

Катаржина затормозила, опустила стекло и проворковала:

— Пан офицер, какая прекрасная погода!

— Попрошу паспорта! — отозвался пограничник, приложив руку к козырьку.

— Вот мой паспорт, — Катаржина подала ему книжечку. — Я еду к брату, он живет в Вене, у него завтра день рождения.., представляете, пан офицер — в Вене никто не умеет как следует приготовить кнедлики! Так что я сама буду их готовить для брата!

— Кнедлики? — переспросил пограничник, у которого от ее болтовни спутались мысли. — Пани, хорошо умеет готовить кнедлики?

— О, меня научила моя бабушка, а уж как она их готовила — просто пальчики оближешь!

— А тот пан, — пограничник кивнул на Старыгина. — Кто тот пан? Где его паспорт?

— То мой муж, — пренебрежительно махнула рукой Катаржина. — Перепил пива, и теперь его не разбудить! Уж я его знаю! Говорила я ему — не пей так много, хватит тебе! Но разве же мужчины когда слушают умных советов? А куда он засунул свой паспорт.., кто же его знает.., так рассказать пану офицеру, как я готовлю кнедлики? Для начала нужно взять молодую картошечку…

Сзади за машиной Катаржины стоял огромный грузовик. Водитель грузовика высунулся из кабины и прокричал:

— Вы что там застряли? У меня груз скоропортящийся, яйца, мне долго ждать нельзя! Кто будет платить, если яйца протухнут?

— Потом нужно взять хорошего шпика, совсем немного… — как ни в чем не бывало, продолжала Катаржина. — И немного припустить его на слабом огне…

— Ладно, пани, проезжайте! — отмахнулся от нее пограничник. — На обратном пути расскажете!

— Непременно, пан офицер! — широко улыбнувшись, Катаржина нажала на педаль газа.

— Ты, наверное, регулярно возишь контрабанду, — вполголоса проговорил Старыгин, когда граница осталась позади. — У тебя это так естественно и профессионально получилось — сразу видно, что не первый раз!

— Ну конечно — я и вурдалак, и контрабандист, усмехнулась Катаржина. — И вообще, я глава мафии! Лежи, не шевелись! Мы еще не очень далеко отъехали!

— Вот еще что меня интересует, — не умолкал Старыгин. — Что значит — припустить на слабом огне?

— Понятия не имею! — Катаржина фыркнула и пожала плечами. — Ты что же, думаешь, что я действительно умею готовить кнедлики?

— А что — разве нет? Ты так убедительно об этом рассказывала, что я тебе поверил! Вот, думаю, идеальная получится жена — даже кнедлики готовить умеет!

Катаржина хихикнула и покосилась на спутника:

— Я же — искусствовед, а главное, чему должен научиться искусствовед — убедительно и красиво рассказывать о том, чего он совершенно не умеет делать.

* * *

Мейстер Рембрандт вернулся с похорон в отвратительном настроении.

Само собой, похороны жены — это не самое веселое занятие, но дело было не только в том, что он потерял Саскию. Хотя, конечно, у них были хорошие времена, но жена долго и тяжело болела, и Рембрандт понемногу привык к мысли о ее смерти.

Дело было не только в смерти как таковой.

Дело было в тех неожиданных и неприятных переменах, которые эта смерть принесла в его жизнь.

Во-первых, он с горечью узнал, что Саския незадолго до смерти переписала свое завещание, назначив своим наследником маленького Титуса. Правда, она назначила мужа единственным опекуном девятимесячного сына, но тем не менее, как ни крути, фактически она лишила Рембрандта наследства.

И кроме того, на похоронах Хендрик ван Эйленбюрх, родственник покойной, посмел предъявить мейстеру Рембрандту какие-то неуместные претензии. Он заявил свои права на часть имущества покойной, говорил о ее драгоценностях..

Нет, нет и нет! Жадные родственники не получат ни гульдена, ни крошки из наследства Саскии! У него и без того хватает долгов!

— Гертджи! — раздраженно выкрикнул Рембрандт. — Гертджи! Где тебя черти носят?

— Я здесь, минхейр! — служанка возникла в дверях со странной, блуждающей улыбкой на пухлых губах.

— Принеси мне вина! — потребовал хозяин. —Того, ты знаешь.., того, что прислал мне минхейр Домер…

— Сию минуту, хозяин… — Гертджи опустила глаза и исчезла.

Пожалуй, и правда надо будет написать ее портрет.., у чертовки красивая кожа…

Но что же делать с деньгами? Подходит срок очередного платежа по закладной.., правда, тот странный человек заплатил ему пятьсот гульденов, но от них уже почти ничего не осталось.., деньги имеют обыкновение таять с необычайной скоростью.., конечно, он купил тот античный мрамор, но это ведь для дела…

Гертджи беззвучно вошла в комнату, поднесла хозяину бокал с темно-красным вином, склонилась к нему, как бы нечаянно прикоснувшись высокой грудью.

Рембрандт взволнованно сглотнул, поднял глаза, встретился с жарким, пристальным взглядом служанки. Ее мягкие губы что-то прошептали. Бокал с громким, обиженным звоном упал на черно-белые плиты пола, разбился на сотни мелких кусков, темно-красное вино обрызгало все вокруг, как кровь.

Как кровь Саскии, почему-то подумал Рембрандт.

* * *

За окном машины потянулись чистенькие австрийские деревушки, аккуратные домики, улочки, словно вымытые шампунем, газоны и садики без единой соринки.

Старыгин подумал, что жить здесь, наверное, очень удобно и комфортно, но безумно скучно.

Он снова задремал, а когда проснулся, совсем стемнело.

Они ехали по горной дороге, справа темнело бездонное ущелье, слева из темноты смутно проглядывал силуэт горного кряжа. Дорога нырнула в ярко освещенный туннель, снова вырвалась наружу среди горных склонов, и по сторонам шоссе загорелись указатели, предупреждающие о приближении итальянской границы.

— На этой границе можно вовсе не беспокоиться, — проговорила Катаржина, заметив, что ее пассажир проснулся.

Действительно, дорожный указатель сообщил, что нужно снизить скорость до восьмидесяти километров в час.., потом до шестидесяти.., потом до сорока, до двадцати.., и они на небольшой скорости проехали границу Австрии и Италии.

— Ну вот, теперь больше не будет никаких препятствий, — проговорила Катаржина, съезжая на обочину. — Если ты выспался, давай, поменяемся местами — ты поведешь машину, а я немного отдохну.

Старыгин сел за руль, и они продолжили путешествие.

Дорога вилась среди гор, то и дело ныряя в туннели или проносясь по невесомым ажурным мостам над пропастями. В глубине ущелий россыпью драгоценных камней светились горные деревеньки.

Рядом, на пассажирском сиденье, спала Катаржина. Лицо ее во сне было неподвижно и напоминало маску. Не шевелились губы, не дрожали ресницы, дыхание было почти неслышно.

Дмитрий Алексеевич покосился на нее и подумал, что совершенно ничего не знает об этой красивой и сильной женщине.

Скоро начало светать, и силуэты гор стали проступать из тьмы во всем своем великолепии.

Белоснежные скалы возносились к самому небу, по ним тут и там струились зеленые нитки водопадов, сверкающие каменные осыпи прочерчивали крутые склоны. Солнце озарило сначала самые вершины гор, потом постепенно залило все окрестности, затопило их ослепительным золотым сиянием.

Не успел Старыгин привыкнуть к этому ослепительному блеску, как горы расступились, и дорога вырвалась на бескрайнюю равнину.

За какой-нибудь час пейзаж совершенно переменился — вместо могучих горных кряжей вокруг была равнина, плоская и ровная, как стол, покрытая аккуратными, словно по линейке высаженными эвкалиптовыми рощами.

— Это Венето, венецианская область, — вполголоса проговорила проснувшаяся Катаржина. —Прежде здесь были сплошные болота. Эти эвкалипты высажены здесь лет пятнадцать назад для осушения почвы и оздоровления климата.

Скоро засаженная эвкалиптами равнина уступила место живописным невысоким холмам, по которым тут и там были разбросаны деревенские домики.

Старыгин подумал, что если деревенские дома в Австрии были аккуратны и чисты до безобразия, а участки при них выметены и подстрижены, как породистый пудель к выставке, то здесь, в Италии, многие постройки явно нуждаются в ремонте, стены часто покрыты трещинами, участки запущены, но все это выглядит куда естественнее и красивее.

По полуосыпавшейся кирпичной стене вьется живописная виноградная лоза, среди нестриженного кустарника попадаются яркие весенние цветы, и кажется, что всего этого пейзажа касалась рука кого-нибудь из великих художников Возрождения.

Попадавшиеся им изредка жители были одеты с гораздо большим вкусом, чем австрийские крестьяне, с каким-то врожденным чувством прекрасного.

Дорога влилась в огромную широкополосную автостраду. Скорость движения возросла, чтобы держаться в потоке, Старыгин разогнал машину до ста сорока километров в час. Тем не менее мимо время от времени на куда большей скорости проносились мотоциклисты, в своих зеркальных шлемах и кожаных доспехах они напоминали средневековых рыцарей или инопланетян.

Пейзаж по сторонам шоссе изменился: вдали потянулись невысокие пологие холмы, по склонам которых ровными шеренгами выстроились виноградники. Вершины холмов венчали пинии, ветви которых складывались в крону, плоскую как тарелка или ладонь, протянутая в благословляющем жесте.

Эти далекие холмы, теряющиеся в голубоватой дымке, напоминали Старыгину задние планы картин флорентийских мастеров эпохи Возрождения.

Так прошло еще несколько часов.

Катаржина достала из «бардачка» дорожный атлас, нашла нужную страницу и сказала, что примерно через сорок минут нужно сворачивать с автострады.

Действительно, вскоре появился указатель на Флоренцию.

Свернув с автострады, машина помчалась среди пологих тосканских холмов, укутанных нежной дымкой весенней зелени.

— Виноградники Кьянти! — проговорила Катаржина, как будто представила Старыгину старого знакомого.

Холмы расступились, по сторонам дороги замелькали заправочные станции, закусочные и небольшие отели. Наконец дорога сделала плавный поворот, и у Старыгина захватило дух.

Он не первый раз попал во Флоренцию, но никак не мог привыкнуть к поразительному виду на город и на долину реки Арно, открывающемуся с холма Сан Миньято. Огромный купол собора Санта Мария дель Фиоре, стройная колокольня Джотто, башня Барджелло, знаменитый мост Понте Веккио с ювелирными мастерскими, построенными на мосту еще в шестнадцатом веке и до сих пор славящимися на весь мир, и с километровым коридором, построенным Вазари над крышами этих мастерских и соединяющим резиденции великих герцогов Медичи на двух берегах реки — все это создавало неповторимую, единственную в своем роде картину.

— С чего мы начнем свои поиски? — проговорил Старыгин, повернувшись к своей спутнице.

— С того, что снимем номер в гостинице и приведем себя в порядок. Не знаю как ты, а я чувствую себя так, как будто неделю ночевала на вокзалах. Спать в машине, знаешь ли, не слишком полезно…

Очень скоро Катаржина остановила машину возле дома с вывеской недорогого отеля и сказала, что сама снимет номер на двоих и лучше, чтобы их не видели вместе.

— Хорошо, — кивнул Старыгин, — тогда я пока куплю кое-какие мелочи. Я, видишь ли, забыл в Праге бритву. И зубную щетку кажется…

Крошечный магазинчик располагался в доме напротив. Старыгин пересек узкую улочку и открыл стеклянную дверь. Нежно звякнул колокольчик. В магазинчике торговали всякой всячиной — непременными открытками с видами Флоренции, глянцевыми путеводителями, яркими шелковыми платками, кепками с изображением купола Брунеллески, а также кожаными брелоками для ключей и кошельками. В самом углу Старыгин нашел то, что нужно — на крошечном прилавке лежали батарейки, дешевые темные очки, одноразовые бритвенные станки и зубные щетки.

В магазине было пусто, даже за прилавком у кассы никого не было. Старыгин достал деньги и постучал по стеклу. Из-за занавески кто-то крикнул по-итальянски «Да-да, сейчас иду!».

И в это время ноздрей Старыгина достиг очень знакомый аромат. Что-то свежее, весеннее, определенно так пахнут какие-то ранние цветы. Ландыши? Нет, ландыши резковаты и знакомы, их ни с чем не спутаешь. Фиалки? Старыгин задумался, как пахнут фиалки. Отчего-то ему казалось, что аромат более нежный и весенний. Может быть, так пахнут подснежники… Хотя подснежники, кажется, вообще не пахнут. Или эти маленькие синенькие цветочки, которые покрывают ковром перелески, едва только стает снег…

И аромат этот ему очень знаком. Старыгин поднял глаза к потолку, что-то стало наплывать, какое-то воспоминание, и в этот момент послышался шелест, и из-за стойки с открытками показалась женщина. Старыгин подавил изумленный возглас, потому что сразу же вспомнил запах ее духов, вспомнил, как в самолете он случайно прижался к ее плечу, и от его дыханья шевельнулась прядь светлых волос у нее на щеке, и пахнуло свежим весенним ароматом.

Несомненно, это была она, его соседка по самолету. Та же сливочно-белая кожа, легкий розовый румянец, небрежно заколотые светлые волосы, плавные неторопливые движения. На миг они встретились глазами, и в ее взгляде тоже проступило узнавание, по губам скользнула легкая улыбка. Старыгин сделал шаг к ней, задел стойку, и проклятая стойка повалилась на пол, рассыпав открытки. Тут же на шум выскочил из-за занавески маленький встрепанный итальянец и запричитал, прижимая руки к сердцу. Старыгин отвлекся, поднимая открытки, а когда поднялся с колен, женщина уже уходила. Приличия не позволили ему бежать за ней, да и зачем? Спросить, что она тут делает? Как она попала в Италию? Да точно так же, как и он, приехала на машине. В конце концов, это совершенно не его дело, и мало ли какие бывают совпадения, Европа — континент маленький…

Звякнул дверной колокольчик, и одновременно Старыгин уловил еще один звук. Что-то упало и покатилось по каменному полу. Он нагнулся и поднял дешевую безделушку — круглую коробочку из розовой эмали. Посредине был выдавлен стилизованный цветок — не то ромашка, не то маргаритка. Лепестки у него были разного цвета — в общем цветик-семицветик из сказки.

Колокольчик звякнул отчаянно — это в магазин вихрем ворвалась Катаржина.

— Что это у тебя? — она цапнула из его рук находку, Старыгин и моргнуть не успел. — Зачем ты купил дамскую пудреницу?

— Да нет, это одна женщина уронила…

— Какая женщина? — сердито прищурилась Катаржина. — Ты познакомился с какой-то другой женщиной? Господи, оставить нельзя ни на минуту!

— Да что ты несешь! — возмутился Старыгин. —Я с ней ни слова не сказал, просто случайно столкнулись!

Он тут же опомнился — с чего это он вздумал оправдываться? И с чего это она вздумала разговаривать с ним таким тоном, как будто они давние супруги, и он только и делает, что пялится на посторонних молодых женщин, чтобы отдохнуть от надоевшей половины.

— Слушай, о чем мы вообще говорим? — Катаржина рассмеялась. — Извини, я очень ревнива, это у нас семейное…

— Твоя прабабушка зарубила своего мужа топором из ревности? — язвительно поинтересовался Старыгин.

— Примерно так, — с этими словами она повернулась к прилавку. — Иди к машине, тут разные подозрительные типы крутятся.

Она выскочила почти сразу за ним, купив все необходимое, и сказала, что отдала пудреницу хозяину — вдруг та дама хватится пропажи и вернется. Старыгин отчего-то вздохнул и поймал себя на мысли, что предпочел бы отдать вещь лично.

В номере он повалился на кровать, лениво наблюдая за Катаржиной, которая сновала по комнате, разбирая вещи. Неиссякаемая энергия этой женщины его сильно удивляла.

— Что ты молчишь? — она присела рядом на кровать. — Ты знаешь, где мы будем искать следы?

— Легко сказать, — недовольно отозвался Старыгин, — откуда мне знать? Все, что я помню это часы с гербом Медичи.

— Здесь, во Флоренции, Медичи на каждом шагу, — возразила Катаржина, — недаром они правили городом несколько столетий, сначала, так сказать, на демократической основе, захватив всю финансовую власть в городе и добившись почетного звания «гонфалоньер справедливости», потом, вернувшись в освобожденный от французов город — уже в качестве великих герцогов… Так что если ты вздумаешь проверить все гербы семьи Медичи, тебе придется болтаться по городу до второго пришествия…

— А тебе? — спросил Старыгин, улыбкой смягчив язвительный вопрос.

— Мне некогда, — серьезно ответила она, — у меня очень много важных и неотложных дел. Так что придумай, пожалуйста, что-нибудь…

С этими словами она сбросила одежду и закрыла за собой дверь ванной, лишив тем самым Старыгина возможности ответить в таком духе, что он тоже прибыл в Европу не шутки шутить и не отдыхать, и что если ей так некогда, то зачем вообще она прилипла к нему, как банный лист сами понимаете к чему…

Он тут же устыдился своих мыслей, вспомнив, что это она вывезла его в Италию. И при этом рисковала. И вообще, она очень помогла ему в Праге. И поможет здесь… Хорошо, что он сдержался и не стал выяснять отношения, при ее вспыльчивом характере это вылилось бы в скандал.

Как уже говорилось, Дмитрий Алексеевич был личностью творческой, но работу выбрал спокойную и тихую, можно сказать, кабинетную. Отдыхать он любил в кресле с хорошей книгой и с котом на коленях, оттого и не женился.

Под шум воды, доносящейся из ванной, Старыгин задремал. Но и во сне не было ему покоя. Перед глазами проплывали старые дома с полуразвалившимися башнями, мрачные средневековые подземелья с каменными сводами, нависающими над головой. Ему слышались шаги, гулко стучащие по каменным плитам, он задыхался в спертом воздухе подвала…

— Ты пойдешь в душ? — проник в его сон голос Катаржины.

Старыгин нехотя поднялся с кровати.

— И вытащи все из карманов, я отдам куртку в чистку! — недовольно сказала она. — Просто удивительно, до какой степени вы, мужчины, умудряетесь запачкать вещи! Где ты в ней валялся?

Старыгин вспомнил, что действительно он валялся в этой куртке на каменном полу в подземельях Клементинума, так что на куртке скопилась пыль веков. Он обшарил карманы и вытряхнул на постель мелкие деньги, шариковую ручку, пачку бумажных носовых платков, а также клочок желтоватой выцветшей бумаги. Бумажка была, по-видимому, оторвана от большого листа, причем лист был когда-то прочный и хорошего качества, сейчас же клочок выглядел старым и мятым, однако на нем все еще можно было разглядеть надпись. Старыгин разгладил его на столе и прочитал вслух:

— «Bruciamento della vanita»…

— Что это? — удивилась Катаржина. — Откуда это у тебя?

И Старыгин вспомнил, как он боролся с убийцей в темноте и сырости подвала, как тот, убегая, придерживал под плащом какой-то рулон из плотной бумаги, как Старыгин выхватил у него рулон, и как они потом топтали его ногами в драке.

— Это была гравюра! — сообразил он. — Убийца уносил оттуда какую-то гравюру, очевидно затем, чтобы я ее не увидел… Пан Войтынский пытался показать мне эту гравюру, но потом, чтобы навести меня на мысль о Флоренции, у него остались только часы с гербом Медичи. Но что же это значит?

— «Bruciamento della vanita», — повторила Катаржина.

— «Сожжение сует»… — перевел Старыгин с итальянского на русский.

Они поглядели друг на друга и сказали хором:

— Савонарола!

Действительно, имя монаха Джироламо Савонаролы навеки связано с Флоренцией.

Пятнадцатый век, жизнь богатого города сложна и беспокойна. С одной стороны — блистательный двор Медичи, вокруг которого группируются философы, поэты, художники и музыканты. С другой — два враждующих религиозных ордена — доминиканский и францисканский, которые борются за власть над душами (а заодно и кошельками) флорентийцев. Центром доминиканцев становится монастырь Сан-Марко, где долгое время жил и работал замечательный мастер фра Беато Анджелико.

Джироламо Савонарола тоже был монахом-доминиканцем. А стало быть, проповедником. В своих проповедях он смело критикует правителей города, уличая их в распущенности, в поощрении пороков и безверия, напоминает слушателям о Страшном Суде, обвиняет в отходе от Бога. Его проповеди становятся необычайно популярны среди горожан, аскетический монах с горящими глазами собирает толпы слушателей, у него появляется множество последователей, и когда Медичи вынуждены были бежать, поскольку в город вступают войска французского короля, Савонарола воспользовался благоприятным случаем и стал устанавливать свои порядки.

Прежде всего, он придумывает «полицию из детей». Дети убегают от родителей и становятся обличителями суетного, безнравственного образа жизни. Им Савонарола доверяет определять, является ли данное произведение искусства моральным или греховным. Маленькие негодники молотками разбивают бесценные античные статуи, рвут на куски пергаменты и старинные книги, ломают ценные инструменты. Савонарола не устает обличать «предметы суеты» — картины, где изображены мадонны с обнаженной грудью, либо женщины в дорогих красивых одеждах, усыпанных драгоценностями.

На главной площади города — площади Сеньории — разжигают огромный костер, куда дети-инквизиторы, а также множество взрослых последователей Савонаролы тащат всевозможные «предметы суеты и анафемы».

В костре горят карнавальные костюмы и маски, вольнодумные книги, ноты, мандолины и лютни, а также шахматы и карты, и множество предметов, с помощью которых легкомысленные женщины украшают себя в угоду бесу. И еще картины, бесценные произведения художников Возрождения.

Религиозное безумие охватывает практически весь город. Даже великий художник Сандро Боттичелли собственноручно приносит на площадь и бросает в «костер суеты» свои собственные бесценные творения.

— Сожжение сует… — повторила Катаржина, знаешь ли ты, что в университете я писала курсовую работу из истории Флоренции и прочитала кучу материалов? Некоторые историки полагают, что Савонарола был величайшим человеком своего времени. Он хотел создать идеальное общество, где все любили бы только Бога…

— Фанатик и мракобес! — сердито ответил Старыгин. — Сколько бесценных произведений искусства пропало из-за его проповедей!

— Так или иначе, его все же отлучили от церкви и сожгли на костре, а стало быть, он мученик, заметила Катаржина, — но мы отвлеклись. Собирайся, мы идем в монастырь Сан-Марко!

Старыгин ушел в душ, Катаржина еще что-то говорила, правда, негромко: сквозь шум льющейся воды едва был слышен ее голос.

— Кто-нибудь приходил? — спросил он, выходя из душа и причесывая мокрые волосы.

— Я говорила по телефону…

— С кем? — спросил Старыгин, потому что внезапно ему захотелось узнать что-то о ней.

— Какая разница! — раздраженно отмахнулась она, но тут же, очевидно, почувствовав его настроение, повернулась и ответила мягко:

— Муж звонил из Мюнхена.

— У тебя есть муж? — изумлению Старыгина не было предела. Менее всего к доктору Катаржине Абст подходило определение «замужняя женщина».

— Да, а отчего это тебя так удивляет? — она нахмурила тонкие темные брови.

Старыгин промолчал и отвернулся.

— Не думала, что тебя так волнуют вопросы морали, — протянула Катаржина, — успокойся, муж бывший. Уже некоторое время мы с ним в разводе.

— Извини, — Старыгин погладил ее по руке, я не должен был спрашивать.

Про себя он подумал, что, в общем, его нисколечко не волнует, замужем она или нет, есть ли у нее дети, он просто хочет знать про нее хоть какие-то подробности. Пока что рядом с ним находится женщина-загадка.

«Может быть, так и лучше? — спросил он себя. —Вовсе незачем обязательно докапываться до самой сути… Тем более что она явно этого не хочет».

* * *

Миновав прекрасную площадь Сантиссима Аннунциата, с трех сторон охваченную легкими открытыми галереями, спутники подошли к пышному резному порталу монастыря Сан-Марко.

Массивная деревянная дверь была полуоткрыта.

Старыгин толкнул ее и вошел в прохладный полутемный холл монастыря.

— Музей скоро закрывается! — сообщил посетителям толстенький краснощекий человечек со сложенными на животе руками. — Мы открыты для посетителей только до двух часов!

Все остальное время принадлежало монахам, Старыгин знал, что монастырь действующий.

— Хорошо, — кивнул Старыгин, — мы не будем задерживаться.

Миновав первый этаж, где в просторных монастырских помещениях были расставлены и развешаны многочисленные работы самого знаменитого обитателя монастыря, монаха и художника фра Беато Анджелико, Старыгин и Катаржина поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где размещались кельи монахов.

Прямо против лестницы на беленой стене они увидели величайшую фреску фра Анджелико —"Благовещение". Трогательное, исполненное величия лицо Девы Марии, с удивлением взирающей на коленопреклоненного архангела, стройная колоннада, под которой она нашла приют, нежная зелень травы с разбросанными по ней цветами — неудивительно, что этот художник получил прозвание Беато, что значит блаженный. Казалось, что фреска излучала чистый, прозрачный свет, незамутненный злобой дня, свет райской безмятежности.

Миновав «Благовещение», спутники пошли вдоль ряда монашеских келий, в каждой из которых фра Беато Анджелико создал по одной фреске.

Строгие и сдержанные картины одна за другой разворачивали сюжеты жизни и мученичества Иисуса Христа — Рождество, Преображение, Страсти Христовы…

Перед закрытием в музее не было ни души, Старыгин старался ступать неслышно, чтобы не нарушать благоговейную тишину этого удивительного места. Простые беленые стены выгодно подчеркивали фрески.

— Что ты тянешь время, — прошептала Катаржина, — музей закрывается, нам нужно найти келью Савонаролы…

Наконец в дальнем углу они нашли крошечную келью, где стоял стол из грубо обработанного дерева, большой сундук, который служил, очевидно, монаху постелью, а на стене висело распятье и портрет Джироламо Савонаролы.

Тотчас материализовался еще один толстенький краснощекий человечек, похожий на того, что сидел при входе, как брат-близнец. Он всплеснул коротенькими ручками и затараторил:

— Перед вами, сеньоры, маленький музей великого человека своей эпохи монаха и проповедника Джироламо Савонаролы. Он жил здесь и даже какое-то время был настоятелем монастыря Сан-Марко. Если фра Беато Анджелико обессмертил свое имя великими картинами и иконами, то Савонарола вошел в историю тем, что своими пламенными проповедями побудил своих сограждан-флорентийцев уничтожить множество прекрасных произведений искусства, сжечь на кострах сотни картин, украшений и книг, убедив их, что служение красоте и искусству неугодно Богу. Даже великий Боттичелли, подпав под гипнотическое воздействие красноречивого монаха, сжег несколько своих картин… при этих словах человечек воздел коротенькие ручки к потолку.

Дмитрий Алексеевич переглянулся со своей спутницей — непрошенный гид им очень мешал. Катаржина, кивая головой и улыбаясь, стала потихоньку теснить его в коридор.

— Впрочем, и сам Савонарола вскоре закончил жизнь на костре, обвиненный в ереси, — в упоении рассказывал гид. — Монастырь Сан-Марко взяли штурмом стражники Сеньории и противники Савонаролы. Монахи дрались отчаянно, защищались подсвечниками и дароносицами. Савонароле предлагали бежать, но он отказался. Именно в этой келье его арестовали, отсюда повели в тюрьму. Потом отлучили по приказу папы от церкви, подвергли пыткам и сожгли на костре. Последователи из числа горожан отвернулись от него, так что оплакивала его смерть только горстка преданных монахов. Что же вы хотите, сеньоры, это эффект толпы! — с пафосом закончил экскурсовод уже в коридоре.

Старыгин, не теряя времени, оглядел келью. Стол был девственно чист, тогда он попытался открыть сундук. Тот был заперт. Старыгин перевернул портрет Савонаролы и тоже ничего не нашел. Тогда он заглянул под столешницу, обшарил все углы, но поиски не увенчались успехом.

Не найдя таким образом ничего заслуживающего внимания, кроме пыли, Старыгин перешел в соседнее помещение, и на пороге его застыл, как охотничья собака при виде дичи.

На стене этой кельи в неповторимой, поэтичной манере Беато Анджелико была изображена простая и трогательная сцена, на первый взгляд не имеющая отношения к Священному Писанию.

Человек в грубом монашеском одеянии заботливо склонился над больным или умирающим.., он или оказывал ему помощь, или выслушивал последнюю исповедь.

Именно та сцена, которую Старыгин видел на часах в пражском Клементинуме. Именно та сцена, на которую в последнее мгновение своей жизни указывал сотрудник Клементинума Мирослав Войтынский, как две капли воды похожий на капитана Франса Баннинга Кока!

Голоса Катаржины и гида доносились издалека. Старыгин вошел в келью и внимательно, сантиметр за сантиметром оглядел ее.

Впрочем, это было не слишком сложно: все убранство кельи состояло из грубой деревянной скамьи да доски, на которой на нескольких языках была сообщена краткая информация для туристов.

Неслышно подошедшая Катаржина остановилась перед этой доской, читая многоязычный текст. Старыгин отступил к окну, и из этого положения увидел какой-то темный плоский предмет, едва заметно высовывающийся из-под ножки скамьи.

Быстро наклонившись, он вытащил то, что оказалось старинной картой Таро.

Девятая карта Старших Арканов — Отшельник.

Седобородый старец в монашеском капюшоне, с посохом в левой руке и горящим фонарем в правой.

Непонятно почему, под действием какого-то мгновенного неосознанного импульса, Старыгин спрятал карту в карман, прежде чем Катаржина заметила ее.

— Ну что, — повернулась к нему спутница, это именно та фреска, которую ты искал?

— Несомненно, — кивнул Дмитрий Алексеевич.

— И что теперь?

Старыгину нечего было ответить.

* * *

Гертджи приподнялась на локте, пристально посмотрела на лицо лежащего рядом мужчины.

— Что тебе? — хриплым, неуверенным голосом проговорил Рембрандт.

— Ты позволишь мне надеть тот жемчуг.., то розовое ожерелье, которое она хранила в своей черной шкатулке?

— Нельзя, — отмахнулся Рембрандт. — Как ты не понимаешь, если кто-то увидит.., родичи Саскии и без того очень недовольны. Они могут пойти к судье…

— Никто не увидит! — Гертджи лукаво рассмеялась, на круглых щеках появились такие славные ямочки. — Я же не собираюсь надевать этот жемчуг на люди! Что же, ты считаешь — я ничего не понимаю? Только примерить., никто не увидит, кроме тебя!

Он ничего не ответил, просто не успел ответить, а она уже вскочила — бесстыжая голая девка с большой грудью и круглыми голубыми глазами, ничем не отличающаяся от дешевых шлюх с Нийстраат, нахально расхохоталась, тряся своими обильными телесами, и вытащила из кармана его теплой домашней куртки, висящей на стуле, маленький медный ключик.

Через несколько минут она вернулась ожерелье из крупного, словно светящегося в темноте розового жемчуга на полной розовой шее было единственным ее одеянием.

— Тебе нравится? — проговорила она низким, волнующим голосом, и снова скользнула под одеяло. — Я же сказала, глупенький — никто не увидит, кроме тебя!

— Ты как ребенок, — прошептал Рембрандт, почувствовав, как мгновенно проходит все его раздражение, и обнял ее.

* * *

Гертджи лежала на спине, прислушиваясь к ровному дыханию спящего мужчины.

Вот и все, она добилась того, чего хотела.

Конечно, еще не скоро удастся сделаться его женой и полноправной хозяйкой этого дома, но теперь уж хозяин никуда не денется. Она не выпустит его из своих пухлых ручек.

Конечно, ему далеко до ее покойного мужа, до этого беспутного трубача.., вот тот был мужчина хоть куда!

Но зато у мейстера Рембрандта есть прекрасный дом, а у его покойной жены — замечательные украшения…

Гертджи почувствовала кожей теплый, словно живой, жемчуг и мурлыкнула от удовольствия, как сытая кошка.

Сонный мужчина почувствовал это и принял на свой счет, сладко потянулся.

Дурачок! Им будет очень легко вертеть…

Вдруг какое-то движение возле двери спальни заставило Гертджи повернуть голову.

В дверях стояла та.

В длинной мятой рубахе, с растрепанными волосами, с красными лихорадочными пятнами на щеках, она смотрела на Гертджи с плохо скрытой насмешкой.

— Что ты смотришь? — прошептала живая женщина, почти не разжимая губ. — Нечего тебе тут делать! Отправляйся обратно, в свою могилу! Зря, что ли, на тебя навалили такую гору земли? Убирайся на кладбище! Покойники по тебе скучают!

Однако мертвая и не подумала уходить. Она подняла бледную полупрозрачную руку и погрозила живой сопернице. И снова странно усмехнулась.

— И что ты смеешься? — прошипела Гертджи, приподнимаясь в постели. — Тебе ли смеяться надо мной? Видела это? — и она приподняла левой рукой розовое ожерелье, чтобы та могла хорошенько его рассмотреть. — Видела? Твой жемчуг у меня на шее, твой муж — у меня в постели.., так чему же ты смеешься?

Рембрандт, недовольно пошевелившись, что-то сонно проговорил на каком-то непонятном, невразумительном языке.

— Спи, спи! — бросила ему живая женщина. —Мы тут сами без тебя разберемся!

Она снова повернулась к двери.

Покойница что-то шептала, не переставая усмехаться, и Гертджи неожиданно почувствовала странную неуверенность.

Может быть, сражение еще не выиграно, и ей так и не удастся стать настоящей хозяйкой этого дома?

Она вспомнила того человека в черном, его холодные твердые руки, его глаза, будто видящие ее насквозь.., нет, советы такого человека не могут обернуться добром!

* * *

— Что будем делать? — довольно спокойно спросила Катаржина, когда они оказались на улице.

Старыгин не сразу откликнулся, потому что сам себе удивлялся, не мог разобраться в собственных ощущениях. Отчего он не хочет поделиться со своей спутницей полученной информацией? Отчего ведет себя скрытно, как будто не доверяет ей? Однако что сделано, то сделано, и он решил, что если сейчас признается, то темпераментная его подруга может устроить грандиозный скандал. И хорошо бы ему сейчас остаться одному хотя бы ненадолго.

— Выпьем кофе, — кивнул он на витрину небольшого уютного кафе, и как только Катаржина направилась к стойке, спустился вниз, где в узеньком коридорчике располагались две двери с мужским и женским силуэтами.

Тщательно заперев дверь и усмехнувшись, он достал из кармана карту Таро, найденную в монастырской келье.

Там, в монастыре, он только мельком взглянул на нее, и сейчас нужно было изучить ее гораздо подробнее и внимательнее, пока Катаржина не хватится его.

Возникшая между ними недоговоренность разрасталась, как снежный ком, карта стала его собственной тайной.

Первое, что он несомненно понял, рассмотрев находку — это то, что карта была из той же колоды, что и три прежние, найденные в Праге. Тот же стиль, та же рука художника, да и время оставило на этом листе точно такие же отпечатки — тот же желтоватый оттенок картона, так же потерты сотнями рук края карты.

Значит, и речи не может быть о том, что эта находка случайна.

Карта была оставлена в келье именно для него, она была посланием к нему, запиской, причем оставили ее совсем недавно, чтобы никто посторонний не перехватил это послание.

Но что же ему пытались сообщить?

Он снова внимательно рассмотрел изображение.

Сгорбленная старческая фигура отшельника, длинная седая борода, морщинистое лицо, темно-зеленый плащ с наполовину опущенным капюшоном, посох пилигрима в левой руке, зажженный фонарь в правой.., отшельник, девятый Аркан Таро.., что же хочет сообщить ему этот сгорбленный старик?

Дмитрий Алексеевич перевернул карту обратной стороной, рассмотрел рубашку.

Ничего особенного.

Снова перевернул лицевой стороной, и тут заметил, что номер Аркана, изящно выписанная девятка чуть заметно подчеркнута буровато-коричневой чертой.

Значком того же цвета, каким были нарисованы стрелки на старом пражском кладбище. Что это — губная помада странного оттенка? Или засохшая кровь?

Девятка. Девять. Что это может значить?

Скорее всего, время. Время, когда кто-то будет ждать встречи со Старыгиным.

Место встречи обозначено фреской с изображением врача и больного, и, как в старом советском фильме, изменить место встречи нельзя. А вот время ему сообщили таким способом…

Впрочем, может быть, это ловушка? Или, как в Праге, он найдет в монастыре очередной труп?

Но так или иначе, он должен принять брошенный вызов. Другого пути у него нет.

Когда он поднялся наверх, Катаржина пила кофе за столиком. Взгляд ее темных глаз был непроницаем, Старыгин тоже постарался выглядеть совершенно спокойным.

После кофе она предложила прогуляться.

— Раз уж мы все равно здесь, отчего бы не совместить приятное с полезным? Возможно, мы наткнемся на что-нибудь, что наведет тебя на мысль, где можно искать следы картины…

Он согласился, чувствуя себя двуличным обманщиком. Они долго ходили по городу, потом обедали в крошечной траттории, где подавали удивительно вкусную лазанью и, само собой разумеется, кьянти. Катаржина была спокойна и ровна в обращении, никуда не спешила, пила вино маленькими глотками, ничуть не пьянея, только в глазах ее темный огонь горел все ярче. Старыгин невольно поддался обаянию этой женщины. Она была не из тех, кем хотелось любоваться, кому хотелось дарить цветы, целовать руки, гладить по голове. В ее присутствии не хотелось шутить и дурачиться. Но сила, исходящая от нее, притягивала Старыгина, как магнит. И еще загадка.

Кто она? Сколько ей лет? Где жила все это время? О чем думала, вставая утром и глядя в окно? И какие картины расстилались перед ней? Черепичные крыши средневековой Праги? Или суровые замки Шотландии? Или дивные пейзажи Италии — уходящие вдаль поля, одинокие деревья на горизонте, горы, смыкающиеся с небом? Говорят, что итальянские художники эпохи Возрождения, для того, чтобы создать на картине знаменитую голубоватую дымку «сфумато», жгли специальные породы дерева, образовывая легкий полупрозрачный дымок. И только великий Леонардо терпеливо, день за днем, дожидался нужного освещения.

«Кажется, я выпил слишком много кьянти», подумал Старыгин, поймав себя на том, что едва не сказал последнюю фразу вслух.

— Пойдем в гостиницу, — шепнула Катаржина, взяв его под столом за руку.

Темные глаза зазывали и манили, обещая раскрыть тайну. Или загадать новую загадку.

* * *

На этот раз она не набрасывалась на него с бешеной всепоглощающей страстью, она прильнула с томительной нежностью, была тиха и покорна. Одежда соскользнула на пол, обнажив тело худое, но не костлявое, с рельефными тренированными мышцами, тело спортсменки и альпинистки. Старыгин не мог сказать этого о себе однообразная сидячая работа не способствует развитию спортивной фигуры. Представив, что Катаржина о нем думает, он почувствовал, как лицо и шею заливает краска смущения.

Однако очень скоро эти несвоевременные мысли вылетели у него из головы. Губы ее были податливы, руки горячи, резкий пряный аромат духов подхлестывал его страсть. Он подумал, что так и не понял, чем эта женщина притягивает его.

— Ты колдунья, — прошептал он, приподнявшись и заглянув ей в лицо. — В Средние века тебя сожгли бы на костре инквизиции!

Глаза ее были полузакрыты, ресницы едва трепетали. Она перевернула его на спину и уперлась руками в грудь.

— Закрой глаза! — приказала она, и страсть захватила его снова.

И вот, когда все близилось к концу и наслаждение, подкравшись постепенно, захватило его в свои сети, он посмотрел на нее.

Лучше бы он этого не делал, потому что совсем близко он увидел ее глаза. Ни тени страсти не было в них, просто холодное, рассудочное любопытство, с каким рассматривают божью коровку, случайно севшую на руку — куда поползет? Почувствовав его взгляд, она тотчас опустила веки, как шторы над вечерним окном. Но Старыгин успел увидеть, и наваждение прошло.

Как он и рассчитывал, Катаржина отправилась в душ. Оглядываясь на дверь, он торопливо похватал свою одежду, напялил кое-как. На часах было пять минут девятого — он едва успеет к девяти в монастырь Сан-Марко.

На улице уже стемнело, Старыгин из-за занавески осторожно выглянул — ему показалось, что напротив, возле магазинчика мелькнула знакомая тень.

Коренастый мужчина с широкими плечами и длинными руками напомнил ему мрачное подземелье Клементинума. Этой самой рукой он так двинул Старыгина в живот, что до сих пор больно дышать. Неужели убийца из Праги, тот, кого Старыгин знает под наверняка вымышленным именем Лойза, уже здесь?

Нет, должно быть, показалось. Тень пропала, возле магазина никого не было.

«У страха глаза велики», — подумал Старыгин и осторожно нажал на ручку двери. Она была заперта. Ну да, Катаржина ее запирала при нем, но вот куда она дела ключ?

Он пошарил на тумбочке, заглянул под кровать. Не могла же она унести его с собой в душ? Драгоценное время уходило. Шум воды в ванной прекратился.

В полном отчаянии Старыгин схватил дамскую сумочку, что валялась на тумбочке. Кошелек, паспорт, губная помада, расческа, пестрый шелковый платок, что повязывала Катаржина в дороге, разные дамские мелочи…

И в самой глубине он увидел яркую пудреницу, покрытую розовой эмалью, на крышке которой был выдавлен цветок с разноцветными лепестками.

«Что это значит? — подумал Старыгин, вертя пеструю безделушку в руках. — Почему она не отдала ее продавцу? И почему обманула меня? Захотела оставить себе? Но даже я, мужчина, не слишком интересующийся женской одеждой и косметикой, понимаю, что детская дешевая штучка не может заинтересовать такую женщину, как Катаржина».

Он открыл пудреницу. Там не было ничего, даже пудры. Старыгин пожал плечами и тут увидел ключ, который лежал, оказывается, на подоконнике. Дверь он открыл без скрипа и сбежал по лестнице, забыв поприветствовать портье.

* * *

Мейстеру Рембрандту ван Рейну снился странный и неприятный сон.

Снилось ему, что он идет вдоль одного из амстердамских каналов.

Идет под руку с женщиной, только вот лица этой женщины никак не может разглядеть. То ли это покойная Саския, то ли вдова трубача Гертджи…

Они идут вдоль канала, ни слова не говоря, а навстречу им по одному, по двое проходят те, кого писал мейстер Рембрандт за прошедшие годы — пророк Иеремия с трясущейся седой бородой, апостол Павел в сером грубом рубище, доктор Тюльп в белоснежном кружевном воротнике, с ухоженной бородкой, торговец Николас Руте в меховой шапке, в пышном воротнике — фрезе, широкоплечий могучий Самсон с коротко и неровно остриженными волосами…

И все они показывают художнику на что-то, плывущее по темной воде канала.

Мейстер Рембрандт подходит к самой воде, склоняется.., и видит плывущие мимо него полуувядшие цветы — тюльпаны, лилии, розы.., он следит за этими цветами, пытаясь понять, откуда и куда они плывут, и вдруг там же, в этой темной маслянистой воде, видит он лицо.., лицо своей Саскии, так рано его покинувшей…

И мертвая Саския открывает глаза, смотрит на него со странным укором, и тянет из воды к нему руки, словно пытается схватить и утянуть к себе, в воду…

— Что ты, Саския, мой цветочек! — в испуге говорит ей мейстер Рембрандт. — Разве я в чем-то перед тобой виноват? Почему ты хочешь моей смерти?

И она что-то отвечает ему, только слов не слышно.., она отвечает ему с укором…

Рембрандт проснулся в ужасе. Приподнявшись в постели, уставился перед собой невидящими глазами.

К чему такой сон? Неужели покойная жена с того света пытается протянуть к нему руки?

Он повернулся и увидел спящую рядом Гертджи.

Полное плечо отливало молочным серебром под льющимся сквозь неплотно прикрытые ставни лунным светом. Женщина дышала спокойно и ровно, словно совесть ее была чиста, как слеза младенца. Вот она немного повернулась и пробормотала сонными губами какое-то слово, какое-то неразборчивое имя…

Рембрандт успокоился и снова лег рядом с Гертджи.

Должно быть, этот сон ничего не значит, незачем беспокоиться о пустяках. Говорят, покойники снятся к перемене погоды. Другое действительно беспокоит его: деньги тают, как снег под лучами весеннего солнца.., долг за дом не уменьшается, да и других долгов у него чересчур много.., и Саския оставила наследство не ему, а девятимесячному сыну.., и еще этот странный заказчик, этот Черный Человек — какую необычную задачу поставил он перед художником.., такого ему никогда не приходилось слышать. Лучше всего было бы отказаться, послать этого человека подальше, но деньги, проклятые деньги! Ведь он уже взял у заказчика пятьсот гульденов…

Вот что, надо посоветоваться с торговцем Авраамом, он умный и опытный человек и может дать дельный совет…

Мейстер Рембрандт тяжело вздохнул, обнял сонную Гертджи и снова заснул.

* * *

Старыгин вышел на улицу.

Толпа туристов к вечеру не поредела, но стала более нарядной. Еще немного — и все разбредутся по многочисленным ресторанчикам, тратториям и пиццериям. Все музеи уже закрыты, скоро закипит бурная ночная жизнь многолюдного туристского города.

Многочисленная публика двигалась неторопливо, наслаждаясь теплым весенним вечером, и озабоченный, стремительно несущийся Старыгин вызывал недоуменные, недовольные взгляды. Он продирался сквозь нарядную толпу, как сквозь густой кустарник, рассыпая во все стороны извинения.

Наконец он добрался до площади Сантиссима Аннунциата, где вокруг фонтана сидела многочисленная толпа подростков. Один из них вяло бренчал на гитаре, остальные негромко подпевали. Молодежь проводила спешащего Старыгина удивленными взглядами, кто-то выкрикнул ему вслед насмешливую фразу.

Старыгин подбежал к массивным дверям монастыря.

На часах было уже без пяти минут девять.

Он подергал бронзовую, ручку. Она не поддавалась.

— Музей давно закрыт, синьор! — проговорил полный одышливый прохожий. — Приходите завтра!

Старыгин и сам уже это понял.

Он растерянно огляделся и двинулся вдоль стены монастыря.

Огромные часы где-то высоко над головой начали отбивать положенные девять ударов.

И в это мгновение маленькая дверца в монастырской стене, мимо которой проходил Дмитрий Алексеевич, приоткрылась, из проема высунулась худая рука в сером холщовом рукаве, схватила Старыгина за локоть и потянула его внутрь.

Он пригнулся и скользнул за дверь.

Дверь тут же захлопнулась за ним.

Он был в полутемном монастырском дворике. В воздухе царил волшебный аромат цветущих лимонных деревьев.

Рядом, в густой тени стены, стоял человек, точь-в-точь похожий на Отшельника с девятой карты — монашеский плащ с капюшоном, посох в левой руке…

Только лица отшельника не было видно под низко опущенным капюшоном, да фонаря не было в правой руке. Отшельник предостерегающим жестом поднял эту руку и сделал Старыгину знак следовать за собой.

Часы пробили последний, девятый раз.

Услышав этот удар, Старыгин с удивлением осознал, как мало прошло времени с тех пор, как он шел в смятении вдоль монастырской стены, не зная, как проникнуть внутрь обители.

Его проводник приблизился к небольшой, скрытой среди деревьев часовне, толкнул дверь и пропустил Дмитрия Алексеевича внутрь. Прикрыв дверь за собой, он зажег свечу и откинул капюшон.

Это был худощавый человек средних лет, с узким, костистым, выразительным лицом и маленькой остроконечной бородкой. Старыгин уже без всякого удивления осознал, что это лицо хорошо ему знакомо, внимательно пригляделся к нему и понял, что человек в монашеском плаще похож на второго сержанта с картины Рембрандта, того, что стоит справа от лейтенанта, в нарядном костюме из темного бархата с белоснежным воротником — фрезой.

— Ромбут Кемп! — произнес он вполголоса имя амстердамского сержанта.

— Вы правы, — тот сдержанно кивнул и выше поднял свечу. — Мне нужно многое вам рассказать. Здесь нам никто не помешает…

Старыгин окинул часовню взглядом, насколько это позволяло скудное освещение. , Беленые стены смутно проступали из темноты, на одной из них виднелась полустертая фреска с изображением Голгофы. Рядом стояли прислоненные к стене козлы, за ней открытый квадратный люк в полу, пара простых скамей довершала скудную обстановку. Возле задней стены часовни стояли деревянные леса, на которых днем, наверное, работали реставраторы. В воздухе чувствовался легкий запах воска, церковных благовоний и еще чего-то, острого и незнакомого, напоминающего ароматы тропических цветов. Колеблющееся пламя свечи, отбрасывающее на стены неровные пятна света, вызывали в памяти живопись Рембрандта, с излюбленной великим голландцем фантастической игрой тьмы и света. Особенно усиливало это сходство худое выразительное лицо человека в плаще.

— Вы правы, — повторил он. — Ключ к тайне — в сходстве с амстердамскими стрелками. Только собрав всех вместе, можно открыть… — неожиданно двойник сержанта закашлялся, так что Старыгин не расслышал конец фразы.

— Что открыть? — нетерпеливо переспросил Дмитрий Алексеевич, шагнув навстречу своему таинственному собеседнику. — И ведь трое уже погибли?

— Я знаю, — проговорил тот, справившись с кашлем. — Времени мало, нужно спешить.., вас уже ждут в Амстердаме, но прежде нужно собрать всех, кто остался в живых…

Экзотический запах усилился, и Старыгин почувствовал, что у него слегка першит в горле. И перед глазами его поплыли пестрые радужные пятна.

— А вы знаете, что картина подменена? — быстро проговорил он, справившись с подступающей дурнотой. — Знаете, что в Эрмитаже находится подделка?

— Да, — человек с бородкой утвердительно кивнул и прикоснулся левой рукой к груди, словно ему было трудно дышать. — Мы вынуждены были это сделать. Только так ее можно было спасти. Не волнуйтесь, картина в безопасности!

— Но где же она? Ее нужно вернуть…

— Только когда все будет закончено! Картина находится.., берегитесь!

Глаза незнакомца расширились от ужаса. Он глядел на что-то, находящееся за спиной Старыгина, и Дмитрий Алексеевич инстинктивно обернулся.

На него медленно, как в страшном сне или в замедленных кадрах кинохроники, падали деревянные леса. Старыгин отпрыгнул в сторону, и под правой его ногой оказалась пустота. Покачнувшись, он попытался ухватиться за козлы, но не удержал равновесие и рухнул в открытый люк. В глазах у него потемнело.

Кажется, прошло совсем немного времени.

Старыгин открыл глаза.

Он лежал на холодном земляном Полу, прямо над головой виднелся квадратный проем открытого люка, из которого сочился неровный, слабый свет свечи.

— Вы живы? — послышался сверху озабоченный голос.

Над краем люка показалось худое костистое лицо с острой бородкой. Двойник сержанта заглядывал в подпол, держа в руке свечу.

— Вы в порядке? — повторил он. Старыгин пошевелился, приподнялся на локте, осторожно встал.

Как ни странно, падая, он ничего себе не сломал, только чувствительно расшиб плечо и правый бок.

— Я цел! — ответил он. — Вот только как отсюда выбраться?

— Сейчас я вам помогу, — пообещал двойник. —Очень важно, чтобы вы успели…

— Куда успел? Что я должен сделать? — нетерпеливо переспросил Старыгин.

Но человек над люком ничего не ответил. Его лицо странно исказилось, глаза округлились, рот широко открылся, он судорожно глотал воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Что с вами? — воскликнул Старыгин, приподнявшись на цыпочки. — Что случилось?

Тот ничего не отвечал. Глаза его вылезали из орбит, лицо было перекошено чудовищной гримасой. Особенно страшным делало его скудное освещение часовни, неровный колеблющийся свет.

И только теперь Старыгин увидел, что шея двойника Ромбута Кемпа перехвачена скрученным в жгут пестрым шелковым платком, и этот жгут беспощадно затягивается.

Двойник сержанта захрипел, на его губах выступила обильная пена.., и в следующую секунду он без всяких признаков жизни рухнул к ногам Старыгина.

Над краем люка мелькнула смутно различимая человеческая фигура, и крышка с гулким грохотом захлопнулась.

Старыгин оказался в полной темноте.

В темноте и тишине.

Только где-то совсем близко раздавался тихий, равномерный, неустанный стук.

Прошло несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем он понял, что это стучит его собственное сердце.

Выждав еще какое-то время (несколько минут? Полчаса? Час? Целую жизнь?), он рискнул пошевелиться, наклониться и протянуть вперед руку.

Рука наткнулась на что-то мягкое и теплое.

С ужасом отдернув ее, Старыгин сосчитал до десяти, чтобы успокоиться. Это не помогло. Он досчитал до тридцати, потом до пятидесяти.

Нуда, перед ним лежит тот человек.., двойник амстердамского стрелка, сержанта Ромбута Кемпа.., ведь он видел, как этого человека задушили и сбросили в люк…

А может быть, он еще жив? Во всяком случае, он показался на ощупь теплым…

Старыгин собрал в кулак всю свою волю, вытянул вперед руку, нащупал лежащее на полу тело. Сдерживая дыхание, осторожно обшарил его. В руку попал кусочек картона.., небольшой чуть помятый прямоугольник.

Секундой позже Старыгин понял, что это такое.

Еще одна карта Таро.

Спрятав карту в карман, снова прикоснулся к безжизненному телу, нашел шею, попытался прощупать пульс…

Пульса не было.

И тело показалось более холодным.

Оно остывало.

Просто с мгновения смерти прошло совсем мало времени.

Этому человеку уже ничем не поможешь.

Старыгин, нервно сглотнув, отдернул руку.

Несмотря на то что в подвале было холодно, на лбу выступили капли пота.

Отступив от трупа, чтобы случайно не наткнуться на него, чтобы не пережить снова этот тоскливый ужас, он начал методично обшаривать стены своей маленькой тюрьмы.

Если бы у него был хоть какой-то свет!

Не фонарь, нет, это слишком, об этом не приходится и мечтать, но хотя бы зажигалка, хотя бы коробок спичек!

Старыгин готов был отдать все что угодно за крошечный источник света, за жалкий луч света в этом темном царстве!

Ощупывая дальнюю стену, он вдруг почувствовал легкое дуновение ветерка, едва ощутимый сквозняк.

Шагнув навстречу этому ветерку, он вытянул вперед руки.., и понял: перед ним был узкий лаз. Узкий, но вполне достаточный, чтобы пробраться по нему ползком.

Он оглянулся назад, туда, где на холодном земляном полу лежал мертвый человек. Впрочем, оглянулся скорее по привычке, потому что в окружающей непроницаемой темноте ничего не было видно.

Он ничем не мог помочь этому человеку.., и, что мучило его ничуть не меньше, не мог узнать, что тот хотел сказать ему, для чего вызвал на это ночное свидание, которое обошлось ему так дорого.

Ничего другого не оставалось. Придется оставить его здесь, в темноте и одиночестве.

Старыгин нырнул в темный лаз, как в бездонный омут.

* * *

Тяжело дыша от напряжения, Старыгин полз по тесному каменному лазу. Локти и колени были стерты в кровь, в ушах шумело от усталости, а коридор все не кончался. Больше того, он все круче забирал вверх, так что ползти стало еще труднее. Кроме того, воздух становился все более тяжелым и спертым.

Старыгин ненадолго остановился, чтобы передохнуть и собраться с силами. Внезапно его руки коснулось что-то живое. Он отдернул руку, и в ту же секунду по другой руке пробежали крошечные лапки, послышался отвратительный писк. В темноте мелькнули, как два уголька, маленькие злобные глазки.

Крысы! Только этого ему не хватало!

Он вспомнил страшные рассказы об узниках мрачных средневековых подземелий, загрызенных и обглоданных крысами, и с удвоенной скоростью пополз вперед. Позади послышался злобный писк, в котором можно было различить разочарованные нотки — кажется, крысы жалели об ускользающей добыче…

Лаз еще круче пошел вверх и вдруг разделился на два.

Старыгин на мгновение задержался, чтобы выбрать направление.

Ему показалось, что в правом коридоре брезжит едва различимый свет, и он, недолго раздумывая, пополз направо.

Действительно, понемногу становилось светлее, Дмитрий Алексеевич мог уже различить выщербленные камни стен и собственные руки. Кроме того, стало немного легче дышать, воз-Дух стал чуть свежее и вместе с тем теплее, в нем почувствовался едва заметный запах смолы и дыма.

Прибавив ходу, насколько позволяли стертые локти и колени, Старыгин безостановочно двигался вперед.

Стало заметно светлее, на каменных стенах лаза замелькали трепещущие, мерцающие тени, какие создает отсвет близкого живого огня, лаз сделал небольшой поворот, и, наконец совсем близко впереди, буквально в метре перед собой, Старыгин увидел пробивающийся через небольшое отверстие в стене коридора яркий свет.

Из того же отверстия доносились голоса.

В первый момент Старыгин испытал немыслимое облегчение. Он почувствовал, что долгое путешествие во тьме отняло у него последние силы, почувствовал, что не вынесет продолжения этого мучительного пути, и хотел позвать на помощь…

Но что-то остановило его.

Он подполз к отверстию, стараясь двигаться бесшумно, и осторожно выглянул в него.

Перед ним была пустая, очень просто обставленная комната, похожая на монастырскую келью. Скорее всего, это и была средневековая келья.

Вся обстановка состояла из двух простых деревянных скамей и грубого дощатого стола, на котором теплилась свеча в тяжелом медном подсвечнике. В большом камине, сложенном из грубо отесанных камней, пылали дрова. Именно их запах почувствовал Старыгин в каменном коридоре, когда выбирал направление.

В келье было два человека, но Дмитрий Алексеевич видел только одного из них, второй стоял под самым отверстием, через которое смотрел Старыгин, в мертвой зоне.

Тот, кого Дмитрий Алексеевич мог видеть, был высоким, немного сутулым мужчиной в черном монашеском плаще с капюшоном. Капюшон почти полностью закрывал его лицо, но и то, что можно было разглядеть, казалось просто сгустком темноты. Да и вся фигура этого человека, его осанка и манера поведения показались Старыгину какими-то неопределенными, ускользающими. Как будто человек в черном плаще каждую секунду становился другим, менял свой облик. Когда же он заговорил, голос его тоже показался Старыгину неуловимым — то тихий и вкрадчивый, то хриплый и дребезжащий, то высокий и звенящий, как струна.

— ..Недоволен? — проговорил этот таинственный человек, явно продолжая разговор. — Конечно, я недоволен! Как можно было упустить его? Непростительное легкомыслие! Последствия могли быть самыми ужасными! Все должно быть под контролем! Каждая минута! Каждый шаг! Каждое движение! Еще немного — и ситуация могла стать неуправляемой! Он получил бы ключевую информацию, и что тогда нам оставалось бы делать?

— Но все было сделано своевременно… — тихо проговорил второй человек, тот, кого Старыгин не мог видеть. — Он не успел получить информацию!

— Риск был велик. Еще секунда — и пришлось бы устранить не только «стрелка», но и его! А он нам пока нужен, он ведет нас в необходимом направлении! Так случилось, что он многое узнал, и эти люди доверяют только ему! И ищут с ним встречи, несмотря на риск быть убитыми! Если исчезнет он — исчезнут и они! И мы никогда их не найдем! А если мы не найдем и не устраним их всех, то.., ну, об этом не стоит говорить вслух, вы все сами прекрасно знаете…

— Я понимаю, — едва слышно, почти шепотом, ответил второй человек. — Я постараюсь, чтобы это не повторилось…

Старыгин вслушивался в эти негромкие слова, и пытался понять — знаком ли ему этот голос? Но невидимый человек говорил так тихо, что с трудом удавалось различить только смысл его слов, сам же голос был неузнаваем — он с равным успехом мог быть молодым и старым, мужским и женским.., если бы привидения и бесплотные духи могли говорить, то они говорили бы такими голосами.

— Вот именно! — выкрикнул человек в черном. —Это ни в коем случае не должно повториться! Иначе.., надеюсь, я не должен объяснять, что будет в противном случае?

— Нет… — едва слышно прошелестел призрачный голос. — Не нужно ничего объяснять…

Старыгин придвинулся ближе к отверстию, чтобы попытаться разглядеть этого второго человека, при этом он задел непрочно закрепленный камень, и тот с негромким стуком сорвался со стены и покатился по дну лаза.

— Что это? — настороженно проговорил Черный Человек и вскинул голову.

Его глаза, вспыхнув в темноте под капюшоном, уставились прямо в отверстие, за которым затаился Старыгин, и тому показалось, что их взгляды встретились. Дмитрий Алексеевич резко отстранился, отполз в темноту.

Сердце его колотилось где-то в горле.

Встретившись взглядом с Черным Человеком, он пережил мгновение одуряющего ужаса. Казалось, еще немного — и он утратит собственную волю, собственное "Я", сделается послушной марионеткой в руках этого человека…

— Крысы, наверное, — прошелестел призрачный голос второго, невидимого человека. — Здесь их полно!

— Крысы? — повторил человек в черном. — Возможно, это крысы.., но лучше бы найти более безопасное место.., такое, где нет ни крыс, ни других нежелательных свидетелей…

* * *

Мейстер Рембрандт постучал в дверь тяжелым бронзовым молотком и огляделся. Здесь, в еврейском квартале, он до сих пор бывал нечасто, и окружающие его мрачные, приземистые дома показались художнику живописными и полными загадок.

Туман от ближнего канала наползал на узкую улицу, скрадывая очертания домов и немногочисленных прохожих, и от этого все вокруг казалось еще более мрачным и зловещим.

Но и сам Рембрандт, должно быть, казался здешним обитателям редким и необычным зрелищем. Чудилось, что все дома, все жалкие лавчонки квартала подглядывают за необычным гостем, внимательно прислушиваются к нему. Впервые он понял подлинный смысл выражения «здесь и стены имеют уши». Впрочем, эти мрачные, закопченные стены имели не только уши, но и глаза.

На противоположной стороне узкой улочки приподнялась занавеска в окне второго этажа, и кто-то с любопытством выглянул в образовавшуюся щелку.

Мейстер Рембрандт почувствовал себя неуютно под этими изучающими взглядами и еще раз громко постучал в дверь.

За дверью послышались шаркающие шаги, женский голос проговорил что-то на незнакомом языке, и дверь наконец с ревматическим скрипом отворилась.

На пороге стояла старая служанка Авраама.

Склонив голову к плечу, она разглядела гостя, отступила в сторону и проговорила:

— Заходите, любезный минхейр, заходите, хозяин дома!

Она снова что-то крикнула в глубину дома на незнакомом Рембрандту языке, ей ответил хриплый недовольный голос хозяина.

Рембрандт пересек полутемную прихожую, поднялся на несколько ступеней, едва не сломав ноги, и вошел в небольшую, тесно заставленную старой, тяжеловесной мебелью комнату.

Его всегда удивляло, как бедно и неудобно живет Авраам — ведь торговец был богат, даже очень богат.

— Здравствуйте, любезный минхейр ван Рейн! — проговорил хозяин, поднимаясь навстречу гостю. — Чем могу вам служить? Может быть, бокал вина, чтобы сделать разговор более приятным? Впрочем, вы, должно быть, поститесь, поскольку соблюдаете траур по поводу безвременной кончины вашей досточтимой супруги…

— Спасибо, не нужно вина! — отказался Рембрандт, вспомнив неопрятную служанку.

— Как вам будет угодно! Тогда поведайте мне, что привело вас в мое скромное жилище? Может быть, вы хотите посмотреть новые поступления в моей лавке? Есть одна очень красивая греческая статуя, привезли только на прошлой неделе. Для вас она будет стоить совсем недорого…

— Нет, минхейр Авраам, — Рембрандт с сожалением развел руками. — Я и так много вам должен.., очень много…

— Какие счеты между друзьями! — Авраам усмехнулся и заглянул в потертую книжицу. —Не так уж много.., тысячу двести гульденов.., ну и проценты, конечно.., думаю, теперь, после смерти вашей досточтимой супруги вы сможете рассчитаться.., впрочем, я вас вовсе не тороплю.., вы же пришли ко мне с каким-то делом?

— Да, минхейр Авраам, — кивнул Рембрандт. — С делом, и делом довольно странным.

Он опустился в свободное кресло, печально заскрипевшее под его тяжестью, вздохнул и начал:

— Вы знаете, должно быть, что я сейчас выполняю заказ гильдии стрелков.

— Знаю, любезный минхейр! — уважительно кивнул Авраам. — Хороший заказ, хорошие деньги! Надеюсь, вы успешно справитесь с этой работой…

— Не о том речь, — отмахнулся Рембрандт, работа над этим групповым портретом уже подходит к концу. Но тут ко мне зачастил один странный господин…

— Странный господин? — переспросил хозяин. — В чем же его странность, любезный минхейр ван Рейн?

— Этот господин… — Рембрандт внезапно замолчал, не находя нужных слов. Тишина в комнате сгустилась, она стала живой и ощутимой, как будто была третьим человеком, третьим участником беседы.

— Этот господин… — повторил Рембрандт. —Я даже не могу сразу сказать вам, в чем его странность — и это-то особенно странно, минхейр Авраам!

Авраам не сказал ни слова, он только склонил голову к плечу, внимательно слушая своего гостя.

— И его лицо.., стоит ему покинуть мой дом, и я не могу вспомнить его лицо! А я ведь художник, Авраам, у меня очень хороший глаз! Я прекрасно улавливаю сходство! Мои портреты всегда славились точностью изображения человеческих лиц!

— Это так, — кивнул Авраам. — Я помню, как похоже вы изобразили моего племянника Шмуэля в виде силача Самсона! И гранильщика алмазов Исхака Леви — в виде вашего святого Петра! Конечно, Бог Израиля не позволяет изображать людей, но вы — христианин, вам это позволено, и вам за это платят хорошие деньги.

— Так вот… — Рембрандт провел рукой по лицу, словно стерев с него невидимую паутину. — Я не могу вспомнить его лицо.., а когда пытаюсь его нарисовать — выходит мой собственный портрет, как будто я смотрюсь в зеркало…

— Это нехорошо, — с нарастающей тревогой в голосе проговорил Авраам.

— Но это еще не все! — перебил его Рембрандт, в волнении сжав руки. — Этот Черный Человек…

— Черный Человек? — переспросил Авраам гостя. — Отчего вы так странно назвали его, минхейр ван Рейн?

— Отчего? — переспросил художник. — Разве я не сказал вам, Авраам? Этот человек.., он всегда одевается во все черное.., только черное! Даже воротник.., когда он входит в дом, такое чувство, как будто он вносит с собой кусок ночи!

— Нехорошо, минхейр ван Рейн, — проговорил Авраам и легко, как молодой, поднялся на ноги. Он пересек комнату, отворил дверцу старинного резного шкафа и достал оттуда большую тяжелую книгу в потертом кожаном переплете.

— Что это за книга? — с какой-то робостью спросил Рембрандт.

— Это старинная книга, — ответил Авраам, положив фолиант на низкий столик и сдув с него пыль. — Это мудрая книга, которая знает о жизни немножко больше, чем знаем мы с вами.

Он раскрыл книгу, немного отстранился и начал переворачивать страницы справа налево, скользя по строчкам подслеповатыми слезящимися глазами.

— Вот оно, — проговорил он наконец, отыскав нужную страницу, и начал вслух читать на непонятном Рембрандту гортанном языке.

Затем, будто внезапно вспомнив, что гость не понимает ни слова, он начал переводить на голландский:

— Тот, кто одевается лишь в черное, в любой день, праздничный и будний.., тот, лицо которого нельзя запомнить.., тот, чьи слова ложь и обольщение…

В комнате, и до того полутемной от заполнявшей ее массивной мебели, от тяжелых и пыльных бархатных штор, стало совсем темно. Наверное, над Амстердамом нависли грозовые тучи, тяжелые, как груженые лесом барки из Любека. Авраам поднялся, зажег свечи в золотом семисвечнике. От неровного света коптящих свечей тени по углам сгустились и как будто ожили. Хозяин переставил семисвечник ближе, чтобы свет падал на раскрытую книгу.

Мейстер Рембрандт невольно залюбовался выразительным старым лицом, выступающим из густой клубящейся темноты, как из древней библейской старины. Свет коптящих свечей отражался в темных глазах старика, падал на его темно-красные одежды.

«Надо будет написать портрет Авраама, подумал художник. — Надо будет написать его портрет при таком скудном освещении, в этих красных одеждах».

Авраам снова прочел несколько слов на своем древнем языке и продолжил переводить на голландский:

— Он приходит из снов, и сны приносит с собой, черные, как он сам. Горе тому, чей дом он посетил! Имя ему — Мем, число его — сорок, сущность его — любовь и разрушение. Чтобы понять его, должен ты узнать, что Мир, который человек зрит в данный миг, есть недвижимая форма, запечатленное мгновение вечно живущего, неустанно стремящегося к переменам истинного мира. Вселенная подобна океану, который создает сам себе берега, на время ограничиваясь ими, чтобы в последний миг разрушить их и в новом виде воссоздать. Мир есть отражение Бога, мир истинный, вселенски необъятный, единый целостный и нераздельный, и в каждый миг величие мира истинного ткет беспрестанно изменяющийся узор своей преходящей внешности, тот океан миров, в котором мы живем. И Мем, Черный Человек такая же необходимая часть в этом беспрестанно изменяющемся узоре…

— Я ничего не понял, минхейр Авраам! взмолился художник. — Нельзя ли объяснить это попроще?

— Потому этот Черный Человек имеет неуловимую, непрестанно изменяющуюся внешность, что сам он — воплощение изменяющегося узора внешнего мира, Любовь и вызванное ею Разрушение. Потому истинный образ его — Смерть…

Авраам отодвинул книгу, снова подошел к шкафу и достал из него небольшую шкатулку черного дерева. Отомкнув эту шкатулку, он достал оттуда колоду карт.

— Знакомы ли вам, минхейр ван Рейн, эти карты?

— Это Таро.., иначе Тарок… — проговорил Рембрандт, разглядев красивые цветные рисунки. — Конечно, мне случалось играть в эту игру…

— Таро — это не игра! — недовольно проговорил Авраам. — Таро — это древняя наука, которая говорит о мире больше любой ученой книги. Таро — это послание от того, кто знал.., от Гермеса Трисмегиста, Гермеса Трижды Величайшего!

— Какое отношение это имеет к моему странному гостю? — недоверчиво проговорил художник.

— Самое прямое!

Авраам перебрал несколько листов и положил перед своим гостем карту с номером тринадцать.

Рисунок на ней представлял собою человеческий скелет, бредущий по дороге, опираясь на суковатый посох. Скелет, пустыми глазницами пристально взирающий в сгущающуюся темноту.

— Вот он — тот, чья буква мем, чье число сорок, чья сущность — Любовь и Разрушение!

И хотя нарисованный на карте скелет нисколько не напоминал таинственного заказчика, мейстер Рембрандт мгновенно увидел за этим несходством внутреннее сходство, и внезапно прозрел истинную внешность своего гостя, Черного Человека.

— Для того чтобы мироздание находилось в равновесии, необходимо и достаточно, чтобы каждый ее член уже носил в себе самом те последствия, которые могут возникнуть при вхождении во взаимодействие этого члена с другими, — продолжал читать Авраам. — Потому суть тринадцатого Аркана — Смерть, потому смысл его — Любовь и Разрушение, что в каждой любви таится уже зерно смерти, зерно разрушения. Каждый из нас убивает того, кого любит — или быстро, ножом или ядом, или медленно — ложью и несправедливостью., но каждый шаг его ведет и к своей собственной смерти…

Мейстер Рембрандт слушал эти завораживающие, таинственные слова, и ему казалось, что он начинает понимать смысл того странного узора, который складывался из его дней и ночей.

Любовь и разрушение, любовь и смерть…

Должно быть, неслучайно после того, как Черный Человек появился в его доме, умерла Саския. Правда, она давно уже болела, но казалось, что еще немного — и болезнь отступит…

Должно быть, неслучайно его стали каждую ночь посещать странные, мрачные сны, в которых неизменно присутствует смерть…

И то, что Гертджи, вдова трубача, разделила его постель — случайно ли это?

Вдруг боль охватила железным обручем его голову.

Рембрандт не хотел больше думать об этих страшных вещах, он боялся, что эти мысли приведут его в такую темную чащу, из которой нет возврата…

— Минхейр Авраам, мне непонятны слова вашей книги! — прервал он хозяина срывающимся голосом. — Я ведь пришел "к вам, чтобы попросить совета. Позвольте, я расскажу до конца историю о своем странном заказчике, и тогда, возможно, вы посоветуете мне, как поступить, чтобы спасти свою душу…

— Слушаю вас, минхейр ван Рейн! — Авраам опустил глаза, смирившись с желанием гостя пойти по более простому пути, по пути, привычному для детей жизни и света.

— Этот Черный Человек, тот, кого вы назвали странным именем Мем, он пришел ко мне две или три недели назад, и предложил очень странный заказ. Он предложил заплатить мне пятьсот гульденов, чтобы я изобразил его на той большой картине, которую пишу по заказу гильдии амстердамских стрелков…

— Пятьсот гульденов — это хорошие деньги! — уважительно кивнул Авраам. — Господа стрелки, если я не ошибаюсь, заплатили вам, минхейр, по сто гульденов!

— Вы не ошибаетесь, Авраам! — художник улыбнулся. — В том, что касается денег, вы никогда не ошибаетесь!

— Но, если мне будет позволено, из тех денег, какие вы получили от господ стрелков, вы не смогли выкроить ни одного гульдена, чтобы сократить свой долг бедному Аврааму., но я не осуждаю вас, я только вспоминаю об этом.., так, к слову.

— Я продолжу, — перебил его Рембрандт. —Даже с этим простым условием у меня возникли сложности. Как я уже сказал вам, Авраам, мне никак не удавалось уловить внешность заказчика. Я делал набросок за наброском, эскиз за эскизом — но его лицо ускользало от меня, как песок вытекает из сложенных ладоней, больше того — как туман вытекает из решета.., в конце концов, случилась странная вещь я попытался рисовать самого себя, глядя в зеркало, и вдруг понял, что добился сходства с заказчиком!

— Верно, — Авраам кивнул. — Свою переменчивую внешность Мем подгоняет под того человека, к которому приходит. Ибо каждый человек сам носит в себе собственную смерть…

— Но однако заказчик потребовал за свои деньги не только этого, — продолжил художник. — Он потребовал еще кое-чего, и потому-то я и пришел к вам за советом…

— И это неудивительно, — проговорил Авраам. — Мем широко расставляет свои силки, чтобы уловить в них человеческое сердце! Деньги, полученные от него, приходится отрабатывать вдесятеро!

— Не перебивайте меня, минхейр Авраам! —Рембрандт повысил голос, и пламя свечей метнулось в сторону, как будто отшатнувшись от него. — Не перебивайте меня, мне и без того трудно говорить. Вот, взгляните, он дал мне две эти склянки, — мейстер Рембрандт осторожно развернул небольшой сверток, который прятал в складках своей одежды, и подал Аврааму два крошечных стеклянных пузырька, один — из темно-синего стекла, другой из прозрачно-зеленого.

Авраам бережно принял склянки из рук художника, посмотрел сквозь них на пламя свечи, потом поставил пузырьки на стол и поднял глаза на Рембрандта.

— Что же вы должны сделать с содержимым этих склянок?

— Я должен подмешать его к своим краскам. Содержимым синего пузырька я должен пометить лица господ стрелков. Не всех, но только шестерых важнейших. Это капитан Баннинг Кок, лейтенант Биллем ван Рейтенбюрх, знаменосец Ян Корнелиссон Вишер, два сержанта и господин Якоб Дирксен де Рой…

Авраам кивнул, как будто ему был понятен тайный замысел Черного Человека.

— Содержимое же зеленого пузырька я должен подбавить к тем краскам, коими буду писать лицо самого заказчика.., то есть.., получается, свое собственное лицо!

— Так, — Авраам снова кивнул и зябко поежился, словно ему стало холодно в жарко натопленной комнате.

— Что же мне делать? — воскликнул мейстер Рембрандт, вскочив и сделав несколько шагов, как будто этими движениями рассчитывал усмирить снедавшее его беспокойство.

— Вы приняли от него деньги, минхейр ван Рейн? — деловито осведомился Авраам.

— Принял, — с горестным вздохом ответил художник.

— Значит, обратного пути нет… — очень тихо проговорил Авраам. — Приняв деньги Мема, вы приняли вместе с тем обязательство выполнить его поручение. Такие договора нерасторжимы.., значит, вам придется сделать все, что обещали.

— И каковы будут последствия? — спросил Рембрандт, повернувшись к Аврааму.

— Попробую узнать… — старик снова встал, подошел к тому же шкафу и достал из него небольшой кованый сундучок.

— Надеюсь на вас, минхейр ван Рейн, проговорил он, отмыкая крышку сундучка и выставляя на столик склянки и коробочки различного размера и цвета, стеклянные реторты, аптечные весы и какие-то странные инструменты. — Надеюсь, вы не станете никому рассказывать о том, что видели в этой комнате!

— Разумеется, — кивнул Рембрандт.

— Полагаюсь на ваше слово.., в противном случае меня могут ожидать серьезнейшие неприятности.., серьезнейшие! Вы меня понимаете, минхейр ван Рейн?

Рембрандт кивнул. Авраам склонился над столом. Осторожно открыв зеленый пузырек, он наклонил его над пустой склянкой, куда вытекла капля маслянистой зеленоватой жидкости. В комнате запахло чем-то острым и пряным — то ли рождественской еловой хвоей, то ли морской йодистой пеной.

Закрыв пузырек, Авраам подбавил в склянку красноватую жидкость из маленькой бутылочки, подсыпал бурый порошок, взболтал и поднес к пламени свечи.

Рембрандт нервно расхаживал по комнате, сжимая руки, и поминутно спрашивал Авраама:

— Ну что? Есть ли результат?

Старик не отвечал ему. Он колдовал над содержимым склянки, то подогревая его над пламенем, то добавляя еще какое-нибудь снадобье, и негромко бормотал, перемежая слова на своем древнем языке с голландскими, но столь же непонятными словами:

— Секрет каракатицы.., лист аконита… Меркурий во второй четверти.., медвежья лапа.., яд африканской рогатой змеи сурукуку.., сульфур нитратум.., лист папоротника…

Вдруг содержимое склянки забурлило, над ней поднялся желтоватый дымок, и в комнате запахло поистине адским смрадом.

Авраам закашлялся, отставил склянку в сторону, покачав головой, и взял другую, чистую. В нее он вытряхнул каплю жидкости из синего пузырька.

На этот раз в комнате запахло чем-то резким и неприятным, и словно сделалось холоднее. Рембрандт припомнил посещение анатомического театра, где он зарисовывал мертвые тела, когда работал по заказу принца над «Страстями Христовыми». Там стоял такой же неприятный запах, и тоже было холодно.

Авраам запахнул полы своего домашнего бархатного камзола и снова принялся колдовать над содержимым склянки.

На этот раз Рембрандт не вслушивался в его слова, а только следил за руками старика, то что-то подбавлявшего в склянку, то размешивающего ее содержимое серебряным шпателем.

Снова жидкость в склянке забурлила, но на этот раз в комнате распространился запах изысканных восточных благовоний.

Авраам взял в руки обе склянки и слил их содержимое воедино.

Рембрандту показалось, что две жидкости противились этому соединению, не желая сливаться, но закон природы оказался сильнее их противодействия.

Смесь жидкостей забурлила, задымилась, но вскоре успокоилась.

В склянке была теперь прозрачная жидкость, неотличимая от родниковой воды.

— Это и есть вода, — проговорил Авраам, как будто расслышал мысли своего гостя. — Слив воедино две противоположности, мы получили ничто — прозрачную и чистую воду!

— Что же за противоположности вы сливали? — нетерпеливо спросил художник.

— Люди несведущие называют это мертвой и живой водой, — ответил Авраам после недолгого раздумья. — Так оно, собственно, и есть — первый состав содержит в себе концентрированную субстанцию смерти, второй субстанцию жизни…

— Почему же первый состав распространил после ваших алхимических манипуляций столь отвратительный запах, а второй — столь пленительный аромат?

— Потому, минхейр ван Рейн, что жизнь содержит в себе много отвратительного и низкого, смерть же — это покой и чистота.., впрочем, не все согласны с этой точкой зрения.

— Допустим, — Рембрандт махнул рукой, словно отгоняя докучливое насекомое. — Куда больше, чем эти ученые рассуждения, меня беспокоит, что же произойдет в результате выполнения моего договора с тем человеком.

— Когда ваша картина будет закончена, равновесие света и тьмы в нашем мире нарушится, — ответил Авраам так спокойно, как будто говорил о видах на урожай капусты. — Войны, голод, эпидемии охватят Европу, как пламя охватывает сухую солому, и ваша картина будет средоточием несчастий, то есть чем ближе к ней, тем больше будет происходить ужасного…

— Вы так спокойно говорите об этом, минхейр Авраам…

— Я стар, — Авраам пожал плечами. — Моя жизнь почти закончена.., нужно принимать с философским спокойствием то, что не можешь исправить…

— Неужели ничего нельзя исправить? вскрикнул Рембрандт.

— Не думаю… — Авраам прикрыл глаза, помолчал и продолжил. — Если вы откажетесь выполнить заказ — последствия могут быть еще страшнее. Впрочем…

Он открыл глаза, и мейстеру Рембрандту показалось, что в них блеснула жизнь.

Взяв колоду Таро, Авраам несколько раз перетасовал ее, разложил на три кучки, снова смешал. Подумав секунду, вынул карту из самой середины колоды и бросил ее на стол.

Рисунок на карте изображал величественную женщину в драгоценных одеждах, увенчанную короной и восседающую на высоком троне.

— Третий Аркан, — проговорил Авраам, —Императрица, или, для посвященных — Венера Урания. Буква ее — гимель, число ее — три, имя ее в книге Сефирот — Бинох, или Разум. Каббалистическая же сущность этого Аркана —Нежность. В алхимии третьему Аркану соответствует Вода, в астрологии же ^— Венера…

— Ничего не понимаю! — раздраженно прервал старика Рембрандт. — Не переведете ли вы все это на человеческий язык?

— Охотно, — ответил Авраам. — Я разложил карты Таро, и они ответили мне, что преодолеть губительное влияние Мема можно Арканом более сильным, чем Смерть. И этот Аркан — перед вами. Не случайно алхимическое значение Венеры Урании — вода, ибо вода растворяет все и побеждает любую силу своей чистотой. Вы видели, что при смешении двух жидкостей, которые передал вам Мем, мы получили чистую воду? Итак, победить козни вашего заказчика можно силой Воды, силой Венеры Урании, значение которой — Нежность…

— А еще проще нельзя? Что мне делать?

— Ваша картина, как я понял, еще не закончена?

— Нет, но осталось доделать совсем немного.

— Конечно, я не художник, и не могу им быть, поскольку мой Бог не позволяет изображать свои творения на холсте или дереве. Но осмелюсь посоветовать: поместите на своей картине кого-то, кого вы любили со всей нежностью своей души. Вложите в это изображение память об этой любви, и добавьте к краскам, какими будете писать, жидкость из зеленого флакона. Тогда сила Мема будет побеждена…

— Кого-то, кого я любил? — как эхо повторил Рембрандт.

— Именно!

Авраам задумался, а затем снова разложил на столе карты Таро.

Трижды перемешав колоду, снова сложил карты и вынул один лист из самой середины колоды.

Бросив карту на стол, он, как и в первый раз, назвал Аркан, перечислил его буквенное и числовое значение, а также алхимическую и астрологическую сущность.

— Этот Аркан будет вспомогательным, — закончил Авраам. — Он соответствует одному из стрелков, — и Авраам назвал имя.

— Но его портрет уже закончен!

— Не страшно, минхейр Рембрандт. Вам нужно будет только коснуться его изображения кистью, смоченной в жидкости из зеленого флакона.

— И если я сделаю все, как вы сказали, планы Черного Человека не осуществятся?

— Не осуществятся, — подтвердил Авраам. —По крайней мере, до тех пор, пока картина не покинет Амстердам.

* * *

Голоса в келье затихли, и когда Старыгин отважился снова заглянуть в отверстие, там уже никого не было. Дрова догорали, помещение освещали только тускло тлеющие угли. Было очень глупо сидеть возле отверстия и смотреть на пустую комнату, откуда наверняка есть выход наружу.

Старыгин попробовал пролезть в каменную дыру.

Начал с правой руки. С ней-то было все в порядке, пролезла легко, да еще и плечо. Настал черед головы.

Кажется, в какой-то сказке Андерсена ученый доктор утверждал, что если в узкое отверстие пролезет голова, то и все тело тоже протиснется. Старыгин попробовал просунуть в отверстие голову и решил не рисковать.

А может, это такая средневековая пытка? Человек застревает в узком отверстии и не может вылезти ни вперед, ни назад.

Он представил себе расположение кельи, снова отполз в темноту и очень скоро узкий темный лаз стал расширяться. Можно было не ползти, а идти согнувшись, и наконец Старыгин совершенно распрямил уставшую спину.

За последнее время с ним столько всего произошло, что он уже ничему не удивлялся. И даже смерть очередного двойника расстроила его только потому, что он так и не успел узнать, что же все-таки нужно сделать, чтобы спасти картину.

Проход закончился деревянной дверью, разбухшей от сырости. Без надежды на успех Старыгин потянул за ручку, и ему повезло — дверь оказалась не заперта. С трудом оттянув тяжеленную дверь, только чтобы проскользнуть, он вышел в тот самый монастырский двор, сам себе удивляясь, быстро нашел дверцу в стене, через которую его не так давно пустил человек, что лежит сейчас мертвый под каменными плитами возле часовни. Никого не было вокруг, часы показывали без двух минут одиннадцать. Старыгин почистился, как мог, и вышел на площадь Сантиссима Аннунциата.

Молодежи на ступеньках было гораздо меньше, чем днем, фонтан тихо журчал, изливая воду из голов мифических чудовищ. Старыгин миновал площадь, стараясь держаться темных уголков, хотя никому похоже до него не было никакого дела, и махнул рукой приближающемуся такси.

Портье одарил его красноречивым взглядом, в котором как в зеркале отразился внешний вид Старыгина. Он спросил ключ у портье, но тот ответил, что сеньора все еще в номере. Старыгин почувствовал некоторые угрызения совести — все же он обошелся с Катаржиной по-свински — удрал тайком, ничего не сказал…

Катаржина сидела за столом, уставясь на экран портативного компьютера. Ее длинные пальцы быстро летали по клавишам.

— Привет! — сказала она, не повернув головы. —Хорошо прогулялся?

— Да уж, прогулка удалась, — буркнул Старыгин.

Хоть она и не бросила на него взгляд, все равно небось заметила, в каком он виде — всклокоченный, в грязных брюках, а куртка вообще порвана.

Еще в такси он решил: если она спросит, отчего не взял ее с собой, отвечать, что опасался за ее жизнь, хотел уберечь от опасности. Но она ни о чем его не спрашивала, сидела молча, полностью сосредоточившись на работе.

— Что ты делала весь вечер? Никуда не выходила?

— Нет, нужно было разобраться с письмами…

Он поскорее снял разорванную куртку и спрятал ее подальше, причесал волосы и, кажется, стал хотя бы немного похож на нормального цивилизованного человека. Она молчала, так что Старыгин не выдержал первым:

— Отчего ты не спросишь, где я пропадал весь вечер?

— Оттого, что ты сам мне расскажешь, — ответила Катаржина с плохо скрытой насмешкой и подняла на него глаза. — О, дорогой, какой же у тебя нелепый вид!

— Скажи лучше — отвратительный! — проворчал он. — Я и чувствую себя отвратительно. Ну да, я обманул тебя, когда сказал, что ничего не нашел в монастыре Сан-Марко! Я нашел там карту — вот эту! — он бросил на стол перед ней карту Таро. — Девятый Аркан, Отшельник.

— Ты видел его? — спросила Катаржина.

— Да, в девять часов… Я не хотел брать тебя с собой, чтобы не подвергать опасности… — он постарался, чтобы голос звучал как можно правдивее.

— Ну разумеется, — ответила Катаржина, и он отогнал от себя мысль, что эта женщина способна видеть его насквозь.

— Хватит! — резко сказал он. — Мои поиски ни к чему хорошему не приводят. Тот человек, двойник сержанта Ромбута Кемпа, тоже убит. Я ничего не узнал, только привел к нему убийцу. Он погиб на моих глазах и не успел мне ничего сообщить.

— Так-таки и ничего?

— Бессвязные слова — «нужно собрать всех, кто остался.., как можно скорее…» В общем, я уезжаю! — выпалил Старыгин.

— Куда? — на этот раз ему удалось ее удивить.

— Домой! Мне здесь больше нечего делать! отрубил он. — Может быть, с моим отъездом, закончатся все смерти. Все равно я понятия не имею, что теперь делать здесь, в Италии.

— Но как ты можешь все бросить? — вскричала она. — Ведь от тебя так много зависит.

— Откуда ты знаешь? — закричал он в ответ. —Откуда ты знаешь, что я им нужен?!

— Догадаться нетрудно, — процедила она, если бы ты не был нужен той силе, что противостоит двойникам стрелков, тебя бы давно убили.

Старыгин, осознав эту мысль, надолго замолчал. Действительно, его вполне мог убить Лойза в подземельях Клементинума, либо утопить в Чертовке. И сегодня он мог погибнуть под лесами.

— Это Лойза убил того человека в монастыре! сказал Старыгин. — Я видел его возле нашей гостиницы.

— Не может быть! — не поверила Катаржина. —Лойза остался в Праге!

— Они следят за нами, они знают каждый мой шаг!

— Тебе нужно выпить, — твердо сказала Катаржина. — Иначе не успокоишься.

— Никуда не пойду! — тут же решительно заявил Старыгин. — Сил никаких нет!

— Я пойду, спрошу у портье, может быть, хоть пиво у них в автомате есть! — она исчезла.

Старыгин рассеянным взглядом скользнул по экрану компьютера и тут же оживился. Что такое? Письмо было написано по-английски, подпись — Борис. Старыгин взглянул на адрес — ну да, письмо от Коврайского, богатого русского коллекционера, которого они посещали в Карловых Варах. Разумеется, нехорошо читать чужие письма, но тут такое важное сообщение… И опять-таки, она бы не оставила личное письмо на экране…

Коврайский обращался к Катаржине официально — доктор Абст, и сообщал удивительные вещи.

"Мне стало известно, — писал он, — что отыскались те две картины, что похитили у меня несколько месяцев назад вместе с той, что так интересовала вашего коллегу. Обе работы голландских художников второй половины XIX века, Густав Ван Сванельт — «Старый амбар» и Яан Саардикстра — «Пейзаж с мельницей». Картины не то чтобы отыскались, но всплыли совершенно случайно в одной частной российской коллекции. Владелица приобрела их как работы русского художника второй половины XIX века Евлампия Творогова. Кажется, в России по этому поводу разгорелся нешуточный скандал, что меня, в сущности, не слишком удивляет.

Скажу откровенно, меня больше волнует судьба третьей картины — Херман ван Свеневельт, «Прощание Гектора и Андромахи», о которой пока никаких известий. Я ценил ее гораздо больше. Но и те две картины все же хотелось бы получить назад. Я со своей стороны приму необходимые меры, а вы поставьте в известность вашего друга, возможно, это облегчит ему поиски".

Старыгин отмахнулся от беспокойной мысли, что Коврайский вычислил его настоящие намерения так же легко, как и пани Катаржина в свое время. Сейчас нужно было думать не об этом, нужно срочно звонить в Россию Крестовоздвиженскому, он на этих старых голландцах собаку съел.

Так, сейчас одиннадцать часов, в Петербурге час ночи, но ничего, у старика бессонница, ложится поздно.

— Иван Филаретович! — крикнул он, едва дождавшись, когда там, в далеком Петербурге, снимут трубку. — Что у вас там за афера с голландцами, вы в курсе?

— Дмитрий Алексеевич! — закудахтал старик. —Куда ж вы пропали? Ни слуху ни духу, мы уж места себе не находим!

— После, Иван Филаретович, после! — нетерпеливо отмахнулся Старыгин. — Вы лучше про свое расскажите!

— Так что рассказывать? Был я у одной дамы.., по другому делу.., статуэтку просила оценить. Вы ведь голубчик, знаете, подрабатываю я понемногу, отчего не помочь людям, если глаза еще смотрят, и голова не все забывает?

— Да знаю я, знаю!

— Ну, вот там я и увидел те две картины. Хозяйка их за произведения Евлампия Творогова изволила приобрести. Он, видите ли, сейчас очень в цене вырос! Уж и не знаю, чем это объяснить — патриотизм, что ли, у новых русских проснулся или как, но только скупают исключительно произведения русских художников девятнадцатого века. Шишкин и Айвазовский — эти, конечно, вне конкуренции, этих они по школьным учебникам запомнили, оттого и берут. Но на всех ведь Шишкина не хватит, да и цены поднялись до заоблачных высот, не каждый новый русский такое потянет! Тогда в ход идут художники того же времени, но второго, а то и третьего ряда, которых раньше-то только специалисты знали! Киселев, допустим, или вот тот же Творогов… Всех перешерстили! Тогда одна дама, антиквар с позволения сказать, придумала как горю помочь. Покупает на маленьких аукционах или у частных коллекционеров картины датских художников или финских. Что-нибудь нейтральное — лес там, речка, полянки… И преспокойно ставит подпись того же Киселева! Или Творогова! Пейзаж-то северный — тут елочки и там елочки! А Творогов ведь был пенсионером Академии художеств, манера у него западная!

— Да по правде сказать, и манеры-то никакой особенной нету! — вклинился Старыгин. — Но ведь полотна непременно должны были пройти экспертизу?

— А как же! — радостно согласился Иван Филаретович. — Без этого никак нельзя! Да ведь вы же знаете, что мы, Эрмитаж, можем экспертизу проводить только если нам картину на продажу принесут или в дар, а со всем остальным — в Русский музей. Или в Третьяковку. Ну, нашелся эксперт в Русском, все сделал правильно. Холст девятнадцатого века — однозначно, рама, краски — все того времени. И подпись засвидетельствовал. А манера — сами говорите, особенной манеры у Творогова нету, все больше подражание. Ну, он и дал заключение — подлинники Евлампия Творогова. И висели бы они у моей знакомой дамы в библиотеке, если бы я к ней не пришел и не увидел. И ведь что, шельмецы, проделали! «Старый амбар» — он и есть амбар — деревья, снопы, телега стоит, а на «Пейзаже с мельницей» мельница-то голландская! Ну никак ее с русской не перепутаешь! Так они ее записали! Причем так нагло, халтурно, торопились видно очень! Или совесть потеряли совсем!

— Да кто этим занимается? — вскричал Старыгин, услышав, как стучат по лестнице каблуки Катаржины. — Фамилия у этой антикварной дамы есть?

— Некая Выпетовская, — сообщил старик, года три назад она в Петербурге объявилась. Приехала откуда-то из провинции, с присущей всем провинциалам энергией. И вот, пожалуйста, такое громкое дело, по неофициальным данным — на миллионы!

— Иван Филаретович, дорогой, — забормотал Старыгин в трубку, — ведь картины-то эти украдены были тут в Чехии у одного русского вместе с ван Свеневельтом, который под «Ночным дозором» поддельным!

— Не может быть! — ахнул старик.

— Точно! Так вы напустите на эту Выпетовскую Легова, расскажите ему кое-что, только про меня ни слова. Пускай он все свои связи поднимет, вцепится в нее как бульдог, может и выйдет на похитителей картин и узнает, кому они ван Свеневельта продали!

— Господи! — восклицал старик, — да я-то что могу! Я ведь лицо неофициальное теперь!

— Только тихо, без шума поговорите с Леговым! — заклинал Старыгин.

— Да в Эрмитаже такое творится…

Тут Старыгин заметил, что Катаржина стоит в дверях, и скоро распрощался.

— Ты слышала? — он жадно выхватил у нее бутылку пива, хотя никогда особенно не увлекался этим напитком. — Вот видишь, это судьба. Мне нужно уезжать. В конце концов, я прибыл в Европу с единственной целью — отыскать следы «Ночного дозора». Прежде всего нужно спасти картину! А они, те люди, двойники персонажей картины, считают, что прежде всего нужно спасти человечество!

— Ты им не веришь? — медленно спросила Катаржина. — Ты считаешь, что все это пустое?

— Как я могу так считать, если произошло уже столько смертей? Они-то настоящие, я уверен… Тот последний уверял меня, что картина в безопасности. Они видите ли, прибрали ее пока для сохранности! Но где она? И когда можно будет получить ее назад? Нет, нужно ехать в Россию и искать там — теперь есть след, эта самая, как ее? —Выпетовская…

— Безусловно, картина важна, — сказала Катаржина, и отхлебнула пива из его бутылки, — но отчего ты так уверен, что она в России? Сам же говорил, что подменить подлинник на копию никак невозможно было в Эрмитаже — прошло слишком мало времени, картина была на виду. Стало быть, в Эрмитаж уже привезли подделку.

— Пожалуй ты права… — он почувствовал жажду, хотел выпить пива, но увидел, что на горлышке остался след ее темно-красной помады.

Старыгин вздрогнул, хотя помада была совсем не того оттенка, что рисунки на еврейском кладбище в Праге. Тем не менее пива ему расхотелось.

* * *

Мейстер Рембрандт стоял перед незаконченной картиной и думал.

Он выбрал уже место для того изображения, о котором говорил Авраам. Между капитаном Баннингом Коком и представительной, ярко выписанной фигурой стрелка в широкополой шляпе с пером, Якоба Дирксена де Рой. Теперь он думал о том, чьи черты придать задуманному персонажу…

Впрочем, думал он недолго.

Конечно, это должна быть Саския, покойная и возлюбленная жена.

Но не та Саския, какой была она в последний год своей жизни, когда тяжелая болезнь источила ее тело и сделала ее капризной и раздражительной. И даже не та, какой она была в их первые, счастливые и радостные годы.

Это должна быть юная Саския, такая, какой он ее не знал, но какую все годы их супружества пытался найти в жене. Саския, пронизанная золотым светом нежности, не женщина и не ребенок, но и женщина и ребенок в одно и то же время.

Отчасти он выразил что-то подобное год назад, когда написал портрет Саскии в виде Флоры — с невзрачным цветком в руке, другой рукой придерживающую воздушные складки одежды на груди, Саския смотрит перед собой с загадочной, неопределенной улыбкой и затаенной нежностью…

Мейстер Рембрандт взял на кончик кисти немного густой прозрачно-золотой краски и нанес первый мазок. И тут с ним случился тот удивительный приступ, тот чудесный, родственный лунатизму припадок, каких не бывало уже несколько лет. Он забыл о самом себе, о своих повседневных заботах, забыл о времени, как бы потеряв сознание. Мир сузился до малой части холста, до густо измазанной краской палитры и нескольких кистей в руке.

Рембрандт бросался на картину, как на величайшего своего врага, наносил ей удар кончиком кисти, как будто в руке его была боевая рапира, точный, разящий, безупречный удар, и отскакивал, чтобы приготовиться к следующему удару. Он как будто сражался с неоконченной картиной, вел с ней кровавый поединок не на жизнь, а на смерть, но — о, чудо! — по ходу этого поединка возникала не смерть, но жизнь, картина оживала, начинала дышать и чувствовать.

В мастерской начало темнеть, работать стало почти невозможно, и только тогда мейстер Рембрандт опомнился. Он отступил от картины и взглянул на то, что возникло на холсте почти само, каким-то чудом, как бы без его участия.

За спиной импозантного стрелка, заряжающего аркебузу, возникло светлое видение, женщина-дитя, с лицом, полным нежности и лукавства, излучающая волшебное золотое свечение.

Конечно, это была Саския.

Но такой Саскии он не знал, он застал ее позднее, когда черты лица сформировались, приняв законченную, неизменную форму. А здесь они еще были по-детски переменчивыми, неустоявшимися.

Рембрандт зажег несколько свечей, осветил холст, который в свете канделябра засиял еще ярче, и осмотрел его внимательно и отстранение как если бы это было творение другого, известного ему художника.

Этот художник был хорош. Это был подлинный мастер. Рембрандт даже немного позавидовал ему.

Особенно удалось ему лицо маленькой женщины — одновременно юное и зрелое. Жемчуг сверкал в ее растрепанных, словно взметенных порывом ветра волосах. К поясу подвешен кошелек и мертвый петух — Рембрандт задумался, для чего это художник поместил здесь петуха, но потом понял, что не всякая загадка имеет разгадку и не всегда можно добраться до самого дна истины.

Зато отчетливо понял он другое: только с появлением этой маленькой фигурки, излучающей нежный золотой свет, его картина стала законченной и полноценной, маленькая женщина уравновесила темные фигуры господ стрелков, внесла в композицию завершенность и гармонию.

И когда мейстер Рембрандт хотел уже задуть свечи и покинуть мастерскую, потому что работать дальше было невозможно — маленькая женщина что-то сказала ему.

Он вздрогнул от неожиданности, поднял выше канделябр, чтобы пламя свечей ярче осветило девичье лицо.

Нет, не может быть. Эти губы, конечно, кажутся живыми, но все же они не могут говорить…

* * *

Павел Казимирович Пшибышевский шел по Среднему проспекту Васильевского острова в самом скверном настроении. Настроение его объяснялось двумя причинами: во-первых, с того момента, как он поссорился с мадам Выпетовской, его финансовые дела шли все хуже и хуже. Она не только сама перестала покупать у него «доработанные» картины, но и всех остальных клиентов настроила против Павла Казимировича, дала им понять, что работать с ним опасно и невыгодно. Так что Пшибышевский утратил основной источник своего существования, и жизнь его утратила все свои яркие осенние краски. Даже симпатичная особа, проживающая на Малой Морской улице, в простых и доходчивых выражениях объяснила ему, что его визиты совершенно нежелательны, и врезала новые замки.

Хуже всего было то, что вполне отчетливое предчувствие говорило Павлу Казимировичу: мстительная Выпетовская не ограничится чисто экономическими санкциями, и следует ожидать еще более серьезных неприятностей. Что толку, что у нее самой сейчас земля горит под ногами? Она-то найдет способ выйти из положения, у нее везде все схвачено, такие всегда выкручиваются. А вот его вполне может сделать крайним, с этим у нее быстро…

Второй причиной скверного настроения был неожиданно разыгравшийся гастрит. То есть нельзя назвать это действительной неожиданностью — это поведение гастрита было, несомненно, спровоцировано тяжелыми мыслями, переживаниями и ухудшившимся питанием.

Подумав о питании, Пшибышевский поднял глаза и увидел вывеску своего любимого кафе «Авокадо». Конечно, здесь дороговато, а с деньгами у него сейчас неважно, но здесь подают такие приличные творожники с медом, а при его гастрите нужно хорошо питаться…

Павел Казимирович вздохнул и вошел в кафе.

Однако насладиться здешней кухней ему так и не удалось.

Едва официантка поставила на стол тарелку с аппетитными, в меру поджаренными творожниками и блюдечко с густым темно-золотым медом, едва она удалилась, цокая каблучками по керамическим плиткам пола, едва Павел Казимирович взял в руки нож и вилку, как рядом с ним раздалось негромкое покашливание.

— Вы разрешите к вам подсесть?

Пшибышевский недовольно повернулся и проговорил:

— Кажется, почти все столики свободны!

— Но мне хотелось бы сесть именно рядом с вами, Павел Казимирович!

Только тут он разглядел незнакомца.

Собственно, было бы не правильно сказать, что он его разглядел.

У этого человека была такая странная внешность, что как раз разглядеть его было очень сложно. Казалось, что он каждую секунду меняется, становится совершенно другим, совершенно непохожим на самого себя, преображается, как небо на закате или как море под надвигающимся штормом.

Если бы кто-то попросил Пшибышевского описать этого человека — он совершенно растерялся бы. Широкое у него лицо или узкое? Непонятно., какого цвета глаза? Какого-то неопределенного, переменчивого…

Единственное, что было в нем совершенно определенно — это то, что он был одет во все черное. Во все черное и какое-то удивительно старомодное.

— Са.., садитесь… — с заметным трудом вымолвил Павел Казимирович и подвинулся, освобождая незнакомцу часть сиденья.

— Благодарю, — произнес тот вполне вежливо. Однако дальнейшие его действия вежливостью не отличались.

Опустившись на сиденье рядом с Пшибышевским, он внезапно толкнул его в бок, так что несчастный Павел Казимирович впечатался в стенку с нарядным логотипом заведения.

— Что.., что такое.., в чем дело… — пробормотал он, отдышавшись.

Впрочем, в глубине души он уже понял, в чем дело.

Долгожданные неприятности, кажется, начались.

— Вас.., вас прислала Выпетовская? — проговорил Пшибышевский дрожащим голосом.

— Выпетовская? — переспросил незнакомец. —М-да.., предположим, Выпетовская.., хотя трудно представить, что меня кто-то мог прислать…

— Что.., что вам нужно? — Павел Казимирович справился с голосом и попытался перехватить инициативу. — Уверяю вас, что я совершенно ни при чем! Она прекрасно знала, что продает! Вы ее не знаете! Это такая личность — пробы ставить негде!

— Да что вы говорите? — с деланным изумлением отозвался незнакомец. — А с виду — такая приличная дама! Вот ведь как обманчива бывает человеческая внешность! Прямо как у вас!

— А что у меня? Что у меня? — забеспокоился Пшибышевский.

— Вы вот тоже — с виду такой приличный человек, можно даже подумать — литератор или преподаватель вуза, а на деле — мелкий жулик и фальсификатор…

— Ложь! — вскрикнул Павел Казимирович. —Это ложь! Вас ввели в заблуждение! Выпетовская из личной мести распространяет порочащие меня слухи…

— Меня? Ввели в заблуждение? — незнакомец хихикнул. — Должен сказать, друг мой, вы меня развеселили! Надо же! Меня — ввели в заблуждение? Нет, не думаю!

Вдруг возле входа появилась официантка.

— Вы меня звали? — обратилась она к Пшибышевскому. — Вам еще что-нибудь принести?

— Да, я хотел… — начал тот, еще не зная, чем ему может помочь официантка, но человек в черном опередил его:

— Спасибо, красавица, нам ничего не нужно. У нас все, все есть! Представьте себе — абсолютно все! Даже приятельница на Малой Морской! Правда, она стала немного капризной.., а вот вам, пожалуй… — он щелкнул пальцами и протянул зардевшейся девушке крупную купюру, после чего слегка пришлепнул по заду:

— И идите, идите, мы разговариваем!

— Кто вы такой? — задал, наконец, Пшибышевский вполне естественный вопрос.

Незнакомец промычал что-то неразборчивое, Павлу Казимировичу послышалось то ли «мум», то ли «мем».

— Я не понял…

— И не надо, — незнакомец посерьезнел и снова придвинулся:

— Откуда вы взяли те две голландские картины?

— Ка.., какие картины? — залебезил Пшибышевский, почувствовав, что разговор подошел наконец к самому главному. — Я не знаю, о чем вы говорите…

Он и сам не понимал, почему не выкладывает правду. Видимо, сказалась многолетняя привычка к лжи и умолчанию. Но на этот раз она не принесла ему ничего хорошего.

— У вас гастрит? — задумчиво проговорил незнакомец и вдруг, без всякого предупреждения, резко и сильно ударил Пшибышевского в живот.

Павел Казимирович разинул рот, как выброшенная на берег рыба, и несколько секунд безуспешно пытался вдохнуть. На глаза его выступили слезы. Боль была несусветная.

— Лечиться надо, — раздумчиво, доброжелательно произнес Черный Человек. — С гастритом шутки плохи, одной диетой вы от него не отделаетесь…

Он посмотрел на часы, как будто вспомнил о неотложном деле, и снова заговорил:

— Ну как — вспомнили? У кого вы взяли те две голландские картины? Или у вас в придачу к гастриту еще и склероз?

— Вспомнил, вспомнил! — поспешно закивал Павел Казимирович. — Есть такая парочка, Стасик и Васик… Но я понятия не имею, где их можно найти, вот только телефон, мы по нему связывались…

* * *

В антикварном магазинчике на Васильевском было, как всегда, тихо. То, что у директора неприятности, продавцы, конечно, знали, но на положении магазина это пока никак не отразилось. Даже стало немного посвободнее, поскольку мадам Выпетовская была занята своими делами и ослабила контроль над персоналом.

В помещении магазина продавец, тоскливо поглядывая в окно, на лужи, по которым бил в свое удовольствие нахальный дождь, ничуть не напоминающий весенний, беседовал со старушкой, которая принесла на продажу черепаховый гребень и старый театральный бинокль, инкрустированный перламутром. Вещи были недорогие, старушка принесла их не на комиссию, а просто так, на всякий случай прицениться, и теперь, удостоверившись, что денег за них дадут мало, решила пока оставить себе. Сейчас она углубилась в воспоминания о прошлом, речь ее текла гладко, и продавец машинально кивал, думая о своем.

В машине Легова было трое.

— Вот черт! — сказал водитель. — В этих старых районах совершенно негде машину приткнуть.

— Встань там! — показал Легов на ворота, на которых висела грозная табличка. — Мы ненадолго.

Он выпрыгнул из машины, потопал ногами, разгоняя кровь, велел водителю никуда не отлучаться, а второго послал во двор, к черному ходу магазина.

— Там я сам разберусь, ты смотри, как бы дамочка не слиняла…

— Гражданин, вы куда это? — заорал очнувшийся продавец. — Там служебное помещение!

Он протянул руку к сигнальной кнопке, но посетитель, невысокий мужчина с круглой головой и маленькими ручками, неожиданно утратил свой добродушный и безобидный вид и сказал строго:

— Сидеть тихо! Ничего не нажимать!

Он не успел сунуть продавцу удостоверение, а старушка, которая за долгие годы повидала всякого, мигом сообразила, что вошедший — человек серьезный, явно из органов, так что нужно держаться от него подальше. Она прихватила свои незатейливые вещицы и бросилась к выходу, едва не задев Легова. Тот воспользовался суматохой и проскользнул за дверь, так что в магазине остался один продавец, который решил последовать совету и сидеть тихо, рассудив, что там, возле кабинета вошедшего перехватит Валентин, а он за те деньги, что ему платит директор, в охранники не нанимался.

Охранник Валентин оказался, однако, более хорошим физиономистом — почти как многоопытная старушка. Он сразу же распознал в вошедшем человека из силовой структуры — он и сам там когда-то служил, поэтому с пониманием переглянулся с Леговым и углубился в газету с вакансиями, которую читал уже несколько дней и даже отмечал карандашом интересные варианты.

Взглянув на хозяйку кабинета, Легов с уважением отметил, что для женщины с такими огромными неприятностями она выглядит очень неплохо.

За последние несколько дней Александра Николаевна выслушала массу угроз от облапошенных клиентов, среди них были простые и незамысловатые типа «Урою, на фиг» и более вежливые «Подам в суд и обеспечу приличный срок». Лика Сарычева успела-таки растрепать всем про фальшивых передвижников, и сама же, дуреха, первой от этого пострадала. От нее-то точно отвернутся теперь все друзья и знакомые — ведь это она сводила их с Выпетовской, рекомендовала ее, как отличного знатока своего дела.

Мадам Выпетовская не достигла бы ничего, если бы не умела держать удар. Поэтому она держалась осторожно, прикидывая, как выйти из сложившейся ситуации с наименьшими потерями, а после переехать из Петербурга в Москву там вроде бы пока все тихо и слухи о ее бизнесе еще не пошли.

Легов еще с порога понял, что с этой женщиной крики и запугиванье никак не пройдут, — она сама кого хочешь запугает, да не словом, а делом.

Чтобы сразу расставить все точки над i, он выбросил перед ней удостоверение полковника ФСБ.

— Что вам угодно? — сухо спросила Выпетовская, не поведя и бровью.

— Мадам, — задушевно начал Легов, — меня ваши проделки с картинами в данный момент не интересуют.

— А что же вас в данный момент интересует? усмехнулась она.

— Меня интересуют те люди, которые продали вам две картины тех самых голландских художников. Мне необходимо с ними побеседовать. И как можно скорее.

— Могу я спросить…

— Не можете! — твердо оборвал ее Легов. — Не будем тратить время. Я — занятой человек.

— Что ж.., я знаю только посредника… Попробуйте его найти… — она протянула Легову квадратик с номером телефона.

— Вот еще незадача! — нахмурился он. — Это усложняет дело… Вот что, позвоните ему сами и узнайте все! С вами, я думаю, он будет более разговорчив.

Выпетовская не шелохнулась, и Легов понял, что она не из тех, кто просто так будет выполнять чужие приказы, даже сейчас, в сложном положении.

— Думаю, что смогу быть вам полезен в дальнейшем, — сказал он, протягивая свою визитку, я, видите ли, сейчас не по прежней части, но связи-то остались.

Она подняла брови, прочитав на визитке магическое слово «Эрмитаж», и посмотрела пристально. Затем набрала номер телефона.

— Павел Казимирович! — голос звучал почти весело. — Ну-ка, быстренько расскажите мне все координаты ваших ребят — ну, тех самых, шустреньких…

— Как, и вам они тоже понадобились? — голос у Пшибышевского был какой-то придавленный.

— Я жду! — рявкнула мадам, и Пшибышевский послушно продиктовал контактный телефон, присовокупив, что больше ничего про ребят не знает, и для пущей убедительности поклялся старенькой мамой.

Номер, разумеется, был отключен. Легов подумал немного уже в машине, а потом велел водителю ехать к Эрмитажу. Но не к служебному входу, а к набережной, где дождь уже прошел, и на весеннем солнышке расположились художники со своими специфическими творениями.

Город Санкт-Петербург издавна богат художественными ресурсами. Этому способствует месторасположение города — на берегу широкой Невы, с множеством живописных речек и каналов, пересекающих город. Центр города удивительно красив — прямые как стрела улицы, огромные площади, великолепные дворцы, чугунные резные решетки… Недаром Петербург называют Северной Венецией, а красивее Венеции, как известно, нет города в Европе.

Привлекают художников летние ясные дни, когда солнце пляшет в старинных розоватых стеклах дворцов, и веселые облака отражаются в синей воде Невы, и купола соборов и церквей обжигают глаза золотым блеском.

Или белой прозрачной ночью Нева едва плещет, закованная в серый гранит, «мосты повисли над водами.., и светла адмиралтейская игла…», как гениально выразился классик.

Наполнен город художниками, едва ли не на каждом углу в центре сидят зимой и летом люди с задубевшими, как у рыбаков и матросов, лицами и хватают прохожих за руки, предлагая нарисовать портрет дочки, внучки или любимой собачки.

На небольшом пятачке на Невском, возле лютеранской церкви, расположились те, кто не рисует, а продает. Картины в основном похожие акварельки с видами города, неизбежные букеты сирени, алые маки, киноактеры, собаки и кошки в разных позах…

Но возле Зимнего дворца публика иная. Здесь торгуют копиями. Причем исключительно тех картин, которые можно видеть в Эрмитаже. Расчет тут простой.

Погулял турист по мировому музею, поглядел на картины, а рядом — копия, да недорого, вот люди и соблазняются, берут на память. Вот тебе мадонны Леонардо выстроились в ряд, вот камеристка Рубенса, вот розовощекие девушки Ренуара, вот Ван Гог, а вот молодой человек Рембрандта (кружевной воротник и шляпа).

Вся эта компания была Легову хорошо знакома по долгу службы. Несмотря на то что художники — люди творческие, а, стало быть, безалаберные, вся компания на набережной Невы была подчинена строжайшей дисциплине — иного Легов бы не потерпел. Заведовал творческим содружеством некто Владимир, имевший милую фамилию Ряпушкин. Он строго следил за порядком, чтобы художники не толпились возле работ, а со временем просто нанял нескольких продавцов, которые к тому же знали два-три языка, поскольку клиент попадался исключительно иностранный.

Ряпушкин имел внешность самую располагающую, обаятельную улыбку, и хоть возраст его уже подходил к пятидесяти, все звали его просто Вовой.

Вова Ряпушкин ввел узкую специализацию одни художники, к примеру, копировали только импрессионистов, другие — исключительно титанов итальянского Возрождения, третьи — малых голландцев. Специализация введена была для облегчения нелегкого творческого труда, ибо по закону никак нельзя было просто так прийти с мольбертом и расположиться в залах Эрмитажа возле нужной картины. За право копирования требовалось заплатить руководству музея большие деньги. Если солидный клиент заказывал полюбившуюся работу и готов был заплатить сколько спросят — Вова испрашивал разрешение на копирование по закону. Обычно же люди покупали самые известные вещи, так что если художник уже нарисовал, допустим, таитянок Гогена двенадцать раз, то на тринадцатый ему и не нужно видеть перед собой оригинал, рисуя новую копию.

Машина остановилась возле группы с картинами.

— Володя где? — крикнул Легов в окно.

Впрочем, Ряпушкин и сам уже торопился к машине, зная, что такой солидный человек, как Легов, по пустячному поводу беспокоить не станет.

— Тут у тебя столько народу толчется, не знаешь ли таких парней — Стасика и Васика? — спросил Легов. — Один такой лохматый, с бородкой, волосы светлые…

Ряпушкин спрятал подозрительно блеснувшие глаза, но Легов уже все понял:

— Знаешь их? Говори, как найти!

— Ну-у, — протянул Вова, — а что мне за это будет?

— Слушай, это не шутки! — разозлился Легов. —Дело государственной важности, а ты тянешь…

— Про то, что у вас внутри творится, знать ничего не знаю! — отмахнулся Ряпушкин. — Мне бы со своими делами разобраться!

— Что надо? — прямо спросил Легов, сообразив, что Ряпушкин твердо настроился цыганить и тянуть резину.

— Разрешения на пять копий! — бухнул тот с ходу, как в воду холодную кинулся.

Как уже говорилось, несмотря на безобидную внешность, Евгений Иванович Легов был крут, шутить с ним мало кто решился бы. Но по сравнению с пропажей «Ночного дозора» Ряпушкин просил так мало — всего лишь выполнить бесплатно копии с пяти картин…

— Три! — решительно отрубил Легов.

— Согласен! — Ряпушкин рассчитывал на меньшее, поэтому даже обрадовался.

В дальнейшей беседе выяснилось, что Стасик и Васик — личности Вове Ряпушкину известные. Один из парней — он точно не помнит кто именно — неплохо владеет кистью, вроде бы раньше учился в Академии художеств, но там случилась некрасивая история — пропала картина из музея при Академии. Потом воров поймали, но Стасика (или Васика) к тому времени уже выперли по подозрению в краже, в числе нескольких студентов. Стасик (или Васик), надо сказать, не слишком огорчился, подвизался некоторое время в галерее на Пушкинской, вроде бы даже у небезызвестных «митьков», видели его в арт-кафе на Малой Морской, потом поработал он на Ряпушкина, но недолго, поскольку выяснилось, что копиист парень, может быть, и неплохой, но совершенно отсутствует у него чувство дисциплины. Пару раз заставали его коллеги за мелким художественным хулиганством, а именно: книга, которую на его копии держит перед собой евангелист Лука, вовсе не Библия, а Устав Коммунистической партии Советского Союза, либо же на портрете Гойи у женщины в кружевной мантилье в ухе оказывалась сережка в виде металлического черепа, которую носят рокеры и байкеры. А один раз разобиженный клиент вернул «Любительницу абсента» Пикассо, потому что перед ней на столе лежал мобильный телефон последней модели.

— Так-так… — протянул Легов, — ну и какой же итог?

А итог такой, охотно продолжал Вова, что пришлось им расстаться. У него, Ряпушкина, предприятие солидное, фирма работает как часы, без накладок и обманов, клиент имеет право получить то, что он хочет. Впрочем, расстались они мирно, без скандалов, Стасик (или Васик) вообще парень несклочный. Далее про него достоверно известно, что где-то подхватил он себе в напарники Васика (или Стасика), и теперь парни работают от себя, а уж чем конкретно занимаются, он, Ряпушкин, не интересовался, у него своих забот по горло. А найти парней, конечно, можно, потому что человек — не иголка, в стогу сена не спрячешь… И опять же, Петербург город маленький, все на виду… Снимают они на пару у одного бывшего советского художника мастерскую. Фамилия художника Затирушин. Он сам-то от дел отошел, а мастерская осталась, вот он и сдает.

— Адрес? — рявкнул потерявший терпение Легов.

Вова сверился с записной книжкой и продиктовал адрес. Стасик и Васик проживали на Садовой, но не в самой приличной ее части, а наоборот, в том бомжеватом и подозрительном районе, который раскинулся в сторону Апраксина двора.

Дом был серый и обшарпанный, подъезд не только не был снабжен домофоном, но вообще не запирался, дверь свободно болталась на одной петле. В этот раз Легов взял с собой двоих сотрудников, а водителю строго велел никуда не отлучаться, поскольку Стасик и Васик — ребята шустрые, могут и в бега пуститься.

— Михаил, — обратился Легов к своим, — ты — к черному ходу, в таком доме он точно есть, а ты, Анатолий — со мной.

Хоть номера квартиры ему Ряпушкин не сказал, Легов рассудил, что мастерская должна быть на самом верху. Лифта, разумеется, в таком доме быть не могло, и пока Легов добрался до шестого этажа, он уже изрядно запыхался. Его молодой напарник чувствовал себя гораздо лучше.

Звонка на двери не было, но только Легов собрался постучать, как дверь сама распахнулась.

На пороге стоял высокий плечистый парень, белобрысый и кудрявый, с крошечной остроконечной бородкой.

— Вы, граждане, к кому? — удивился он.

Но удивляться ему пришлось недолго, всего две секунды, потому что подчиненный Легова мигом схватил его за руку и защелкнул на ней наручник, второй же наручник был у него на запястье. Парня втолкнули в квартиру и захлопнули дверь.

Мастерская представляла собой обширное светлое помещение, солнце проникало в нее не только через окна, но и через стеклянный наклонный потолок. Одну стену занимало огромное панно, на котором изображены были в ряд пионеры, девушки в спортивных шароварах, молодые люди с отбойными молотками и грудастые поселянки со снопами колосьев. У всех персонажей были широко открыты рты. Легов задумался, что бы это значило, но вспомнил, что хозяин мастерской был видным художником советского времени.

— А чего они все рот-то разинули? — Анатолий ткнул прикованного парня.

— А картина называется «Поющая молодость», — охотно объяснил тот, нисколько не расстроившись, что его держат в собственном доме в таком унизительном прикованном состоянии.

В комнате было навалено еще множество свернутых холстов и подрамников, а в самом почетном углу помещалась женская гипсовая статуя в полтора человеческих роста. Статуя представляла собой самую обычную девушку с веслом, каких понаставлено было раньше в садах и парках нашей страны несметное количество. Единственное отличие состояло в том, что эта деваха была совершенно голой, то есть явственно просматривались пышные гипсовые формы.

— Шутка гения, — усмехнулся парень. — Это Затирушин на старости лет такое отчебучил. А никуда не взяли, так он здесь ее хранит, как память, и выбрасывать не велит.

— Ты нам зубы не заговаривай! — прикрикнул Анатолий. — Дома есть кто еще?

— Никого, я один… — протянул парень, — а что? Это было сказано таким честным голосом, что Легов не поверил, тем более откуда-то из глубин помещения доносился звук льющейся воды. Легов заглянул в небольшой коридорчик, как вдруг откуда-то вынырнула худощавая тень и угостила его хорошим ударом ногой по ребрам. Легов присел, а тень метнулась к тем двоим, прикованный парень сделал подножку, Анатолий, падая, ухватился за статую, и все трое свалились на пол с ужасающим грохотом.

— Васик! — заорал молодой человек субтильного сложения, в одних плавках и босиком. — Что ты наделал? Затирушин нас убьет!

Действительно, статуя раскололась на множество кусков.

— Да плюнь ты на нее, Стасик! — Васик озабоченно рылся в карманах бесчувственного Анатолия. — Куда он ключ от наручников положил?

Тут гипсовая пыль немного осела, и парни увидели, что на них решительно глядит дуло леговского пистолета.

— Ну, ребята, — расстроенно говорил Легов, ну, я от вас такой глупости не ожидал. Нападение при исполнении — это уж ни в какие ворота… К чему такая агрессия? Я же только поговорить хотел…

— Ага, в наручниках, — проворчал Васик, найдя наконец ключ и высвободив руку.

— Так вы же шустрые, еще удерете… Ладно, парни, — он стал серьезным, — быстро говорите мне, куда дели ту картину, что увели у нового русского в Карловых Варах? Две голландские картинки меня не интересуют — не мой профиль. Шутки кончились, дело-то серьезное.

Свободной рукой он показал им удостоверение.

— Понять не могу, у кого из-за той картины душа болит! — Стасик пожал плечами. — Откровенно говоря, ничего особенного, «Прощание Гектора с кем-то там…»

— С Андромахой, — медленно проговорил Васик, как видно именно он когда-то учился в Академии художеств, — говорите, вы из Эрмитажа? А картина-то большая, размер совпадает с.., мама моя дорогая! — он взъерошил светлые волосы.

— Молчи! — приказал Легов. — Говори, кто вас на ту картину подрядил?

— Женщина одна, — Васик хмыкнул, — такая… он сделал в воздухе жест, изображающий нечто воздушное, но немалых размеров.

— Как она вас нашла?

— Нашла и все, говорит, есть для вас работа в Чехии. Дорогу оплатила, план дома дала, даже сказала какой код у сигнализации. Наше дело было только картину вытащить и ей доставить. Мы и согласились.

— Зовут ее как? Фамилия? — отрывисто спрашивал Легов.

— Зовут Маргарита, фамилию не знаем, — ответил Стасик, — сама русская. Но языки прилично знает, в Европе живет.., вроде бы в Амстердаме. Звонила туда при нас.

— Как выглядит?

— Классная такая тетка! — одобрительно сказал Стасик. — То есть не тетка — дама! Она молодая, полная такая, белая.., похожа на кого-то, Васик, тебе ведь тоже понравилась, да? Ты так на нее смотрел…

— А вы разве не из этих? — Легов покрутил головой.

— Обижаешь, начальник! — весело завопил Васик. — У вас как если вместе люди живут, так сразу уже из этих!

Но было видно, что он нисколько не обиделся, и вообще, ему наплевать, что о них с другом подумают.

— Так на кого она похожа? — настаивал Легов.

— На женщин Рембрандта! — выпалил Васик. Евгений Иванович Легов не был творческой личностью, при его профессии это бы здорово помешало. Но, работая последние годы в Эрмитаже, он все же не совсем был далек от искусства, а посему не стал махать рукой на наблюдения Васика, а отнесся к ним с должным пониманием.

— Ну вот что, — сказал он, подходя ближе и с неудовольствием наблюдая, как Анатолий, растерянно крутя головой, сидит на полу весь в гипсовой пыли, — вы мне еще понадобитесь, так что из города — никуда. И вообще, кончайте вы эту самодеятельность, попадетесь ведь рано или поздно. Или вляпаетесь в серьезную историю, вот как сейчас.

Во время этой речи Васик ел Легова не правдоподобно честными глазами, а Стасик краснел и опускал длинные, как у девушки ресницы.

Анатолий встал, пошатываясь и потирая затылок, — ему здорово попало гипсовой статуей.

— Ну это же надо… — бормотал он, направляясь к двери.

— Зевать по сторонам не надо, — ворчливо заметил Легов, — а то разинул варежку вон, как эти! он махнул рукой в сторону панно.

Едва за ними закрылась дверь, Стасик переглянулся с Васиком. Оба поняли друг друга отлично, никаких слов им не понадобилось, и Стасик, крутанувшись на босой пятке, исчез из комнаты, чтобы появиться через две минуты полностью одетым, с небольшим рюкзачком за плечами. Васик за это время собрал кое-какие ценные вещицы в большую матерчатую сумку, после чего осторожно, стараясь не скрипеть, приподнял старую оконную раму. Стасик послушал у двери, остался удовлетворен и махнул рукой приятелю, тогда тот полностью открыл окно. Сам же он нагреб в мусорное ведро остатки разбитой гипсовой статуи и подвесил ведро над входной дверью, с тем чтобы оно обязательно ударило всякого входящего по лбу, после чего удовлетворенно ухмыльнулся и скользнул вслед за Васиком в окно.

Как уже говорилось, этаж был последний, так что окна мастерской выходили на крышу соседнего, вплотную стоящего дома. Стараясь не греметь кровельным железом, приятели перебежали по ней и спрыгнули на соседнюю крышу. Та была покатой, так что пришлось двигаться медленнее, зато одна стена дома уже несколько лет стояла в лесах, что, конечно, было очень удобно. Приятели спустились по лесам в соседний двор, выскочили в переулок, который упирался в забор маленькой фабрички. Что на ней когда-то изготовляли, не знал уже никто, но в проходной сидел сторож, и ворота были закрыты.

Васик махнул сторожу рукой, тот покивал в своей стеклянной будке, приятели заскочили на территорию и открыли двери большого гаража. Васик вывел оттуда огромный и блестящий «Харлей Дэвидсон», Стасик вытащил два шлема. Через секунду роскошный мотоцикл уже выезжал в открытые сторожем ворота, взревел мотором и пропал из виду вместе с седоками.

Легов страшно недовольный спускался по лестнице. Приходилось сдерживать шаг, потому что Анатолий, тащившийся сзади, все время отставал, жалуясь на головокружение и боль. Внизу, при выходе из подъезда, Легов едва не столкнулся в полутьме с кем-то. Человек был одет во все черное, и даже профессиональный взгляд Легова не смог рассмотреть, как следует, его лицо. Не то оно молодое, не то старое, не то широкое, не то узкое, глаза вроде темные, а может и светлые…

На один миг лицо это показалось Легову удивительно знакомым, однако они разошлись, и Легов так и не вспомнил, где он видел это лицо. Человек неторопливо поднимался наверх, на шестой этаж, где, надо сказать, никто его уже не ждал.

* * *

— Вы слышали, Старыгин? — в голосе Легова слышалась не слишком скрываемая неприязнь, однако он сам решил позвонить, исключительно для пользы общего дела. — Эти два мелких ворюги утверждают, что в деле с похищенной картиной замешана какая-то женщина — скорее всего русская, по имени Маргарита, но имя может быть фальшивое. Полная блондинка с очень белой кожей, молодая… Знает несколько языков, по некоторым их предположениям, живет и работает в Амстердаме. Вам ни о чем не говорит мое описание?

— Да-да… — рассеянно ответил Старыгин.

Перед глазами его встало лицо с молочно-белой кожей и нежным румянцем, светлые волосы, плавный поворот головы и запах ее духов едва слышный аромат весенних цветов…

— Старыгин! — надрывался Легов. — Вы меня слышите? Где вы встречали эту женщину?

— Да-да, — невпопад ответил Дмитрий Алексеевич.

Конечно, это она, его соседка по самолету! А потом он видел ее в баре гостиницы, но не узнал, отвлекся погоней за первым двойником. А наутро, когда узнал, что того убили, встреча выпала у него из головы. И разумеется, это с ней он столкнулся по прибытии во Флоренцию в том крошечном магазинчике возле гостиницы! И постеснялся подойти, а нужно было забыть о приличиях, схватить ее за руку и спросить, отчего она все время попадается на его пути?

— Я буду это иметь в виду! — сказал он Легову и поскорее отсоединился.

От волнения на лбу Старыгина выступили мелкие бисеринки пота. Он полез в карман за платком, и тут в руку ему попал мятый картонный прямоугольник.

Он вытащил его из кармана, поднес к глазам…

Это была карта Таро.

Та карта, которую он подобрал в подвале под часовней на территории монастыря Сан-Марко.

Потертая, залоснившаяся от долгого употребления, но все еще яркая и выразительная.

Из узорных, декоративных облаков в верхней части карты выглядывал кудрявый юноша в красной одежде, с синими крыльями за спиной и золотой трубой возле губ. Судя по всему, это был архангел, трубными звуками возвещающий день Страшного Суда. Впрочем, старинный рисунок был выполнен так условно и наивно, что можно было подумать, будто крылатый юноша пьет из узкого горлышка золотистое вино.

В нижней части рисунка из адского пламени поднимались уродливые костлявые тела — спешащие на Страшный Суд грешники.

Двадцатый Аркан.

Страшный Суд, или Воскресение из мертвых.

Старыгин вспомнил строки из старинного манускрипта:

«Буква этого Аркана — реш, число его — двести, тайное значение в книге Сефирот — Голова человека, в каббале суть его — Вечная Жизнь, в алхимии — Духовное Возрождение, в астрологии знак его — Сатурн… Аркан двадцатый есть учение о воскресении из мертвых, о великом переломе в бытии человека, об обретении им истинной жизни…»

— Откуда у тебя эта карта? — поинтересовалась Катаржина.

— Я нашел ее сегодня в монастыре, — коротко ответил Старыгин, предпочитая не углубляться в подробности.

— И какой смысл ты вкладываешь в нее?

— Меня удивляет одна вещь… — проговорил Старыгин, разглядывая карту. — До сих пор такие послания я получал, когда находил убитым соответствующего данной карте двойника. Но двадцатому Аркану соответствует, насколько я понимаю, Якоб Дирксен де Рой, импозантный гвардеец, заряжающий аркебузу на первом плане картины. А его двойник пока жив.., точнее, мы пока не нашли его труп.

— По-моему, ты все слишком усложняешь.., или, наоборот, упрощаешь! Все-таки мы имеем дело с жизнью, а не с головоломкой, не с ребусом из воскресного журнала!

— Головоломкой? — как эхо повторил Старыгин, не отрывая взгляда от карты. — Может быть, ты и права!

— Ты меня совершенно не слушаешь! — раздраженно воскликнула Катаржина. — О чем ты только думаешь?

— О двадцатом Аркане, — ответил Старыгин. —Ведь он не случайно называется «Воскресение из мертвых». Если мы хотим понять смысл этого послания, нужно отправиться в дом мертвых…

— Куда? — удивленно переспросила Катаржина.

— В городской морг!

— Ну, знаешь ли! Иногда я просто отказываюсь тебя понимать!

— Я и сам-то иногда себя не понимаю! Однако я уверен, что именно там нас ждет что-то важное!

Катаржина не стала спорить. Она позвонила на рецепцию отеля, и там, нисколько не удивившись вопросу, тут же сообщили ей адрес городского морга.

Через полчаса они вышли из машины на невзрачной улочке в окраинном районе Флоренции. Сюда не заглядывали многочисленные туристы, да и вообще, кажется, никто не заглядывал. Только большая грязно-белая собака валялась поперек тротуара, практически перегородив дорогу. Когда спутники подошли к ней, псина сонно приподняла голову, взглянула на них без особого интереса и даже не подумала подвинуться, так что пришлось сойти с тротуара, чтобы обойти ее.

Неказистый одноэтажный дом виднелся за низким забором. Даже здесь, в этом унылом и мрачном месте, за забором пышно цвели рододендроны.

Старыгин толкнул калитку. Она не была заперта.

К двери дома вела узкая, выложенная керамической плиткой дорожка. Рядом с домом стояла машина с красным крестом.

Старыгин надавил на кнопку звонка.

Дверь почти сразу распахнулась, на пороге появился тощий высоченный парень в белом халате, с всклокоченными черными волосами и выражением вселенской скорби на лице.

— Мама миа! — воскликнул он, воздев тощие руки к небу. — Неужели еще кого-то привезли? Еще какой-то чертов турист перепился до смерти? О Мадонна! Куда же мне его пристроить? Все с ума посходили! Мало того, что все отели переполнены, так уже и в морге места нужно заранее бронировать! У меня больше нет мест!

— Не беспокойтесь, сеньор, — ответил ему Старыгин на своем неплохом итальянском. — Мы никого не привезли! Мы только хотели навести справки об одном своем знакомом, который мог поступить к вам вчера или сегодня. Это мужчина лет сорока, с небольшой бородкой и усами.., возможно, голландец или бельгиец…

— Святая Троица! — темпераментный хозяин царства мертвых снова сложил руки выразительным театральным жестом. — Это очень, очень беспокойный постоялец! К нему сегодня уже приходили посетители.., точнее, один посетитель., можно подумать, что у меня — не морг, а дом свиданий!

— Кто же к нему приходил? — заинтересовался Старыгин. — Это был мужчина? Как он выглядел?

— Как выглядел? — служащий морга внезапно задумался и даже на полминуты замолчал, что было для него совершенно нехарактерно. — О Мадонна! Я совсем не помню, как он выглядел. Мужчина? Да, это был мужчина. Весь в черном.., бр! Хотя.., если он носит траур по этому своему другу — это можно понять.., но вот как он выглядел — нет, не могу вспомнить!

— Что ж, неважно, — Старыгин помрачнел. —Тогда будьте любезны, проводите нас.., мы хотели бы как можно скорее взглянуть на тело нашего знакомого.

Кудлатый парень на мгновение замялся, как будто на него напал приступ сонной болезни, и Старыгин вспомнил, что в Италии мелкие взятки почти так же распространены, как в России, и являются, можно сказать, правилом хорошего тона.

Он вытащил из бумажника купюру в пять евро и сунул в руку служителю. Тот мгновенно оживился и повел посетителей по длинному, выкрашенному светло-бежевой краской коридору в глубину своих мрачных владений.

Открыв одну из высоких белых дверей, он вошел в длинный зал, где было очень холодно и стоял неприятный резкий запах, запах какой-то химии, а возможно — запах самой смерти.

Стены зала представляли собой бесчисленные металлические секции с ручками, за которые их можно выдвигать, и пластиковыми табличками для коротких записей, отдаленно напоминающие ячейки вокзальной камеры хранения.

— Вот здесь ваш друг, — проговорил служитель, сверившись с записями и указав на одну из ячеек.

Он нажал какие-то кнопки и затем потянул за ручку.

Из стены выехала металлическая конструкция вроде раскладной кровати, застеленной белоснежной простыней.

Никакого трупа на ней не было.

— Вы, наверное, ошиблись номером секции? предположил Старыгин, взглянув на растерянного служителя.

— Порка Мадонна! — воскликнул тот, уставившись на пустую простыню. — Ошибка? Нет никакой ошибки! Вот его номер, он совпадает с записью в книге! Он был здесь, был!

— И куда же он, интересно, подевался? — подала голос Катаржина. — Сбежал?

— Сбежал? — повторил за ней парень. — Но мои клиенты не бегают! О мама миа, я понял, синьора шутит! Это очень смешно! Нет, мои клиенты — спокойные клиенты! За это я их уважаю! Но тогда.., тогда я ничего не понимаю!

Он выдвинул соседнюю секцию. Там оказалась прикрытая простыней старушка. Ее тут же задвинули обратно, выдвинули еще одну — там лежал красивый молодой филиппинец с удивленным лицом, покрытым сложной цветной татуировкой, и темным аккуратным отверстием в середине лба. Это отверстие было таким аккуратным, что его можно было принять за часть татуировки.

— Ничего не понимаю! — повторил владыка мертвых, недоуменно разведя руками.

— Двадцатый Аркан, — негромко проговорил Старыгин, повернувшись к Катаржине. — Воскресение из мертвых.., этот человек воскрес и сбежал, но вот как это ему удалось…

Он шагнул ближе к пустой секции.

На пустой белой простыне лежал маленький кусочек глянцевого картона. На светло-голубом фоне был нарисован охваченный обручем шар так обычно изображают планету Сатурн.

И чтобы никто не сомневался, чуть ниже было напечатано округлыми золотыми буквами — «Сатурн. Виа Реппублика 200».

— Что это? — служитель морга потянулся к нему.

— Вы знаете такое заведение? — спросил Старыгин, показав ему карточку, но не выпуская ее из рук.

— «Сатурн»? — густые брови парня поехали вверх. — О Мадонна порка! Это плохое место, очень плохое, туда не стоит ходить, особенно по вечерам! Плохое, опасное место, мама миа! Оттуда к нам очень часто поступают клиенты!

* * *

Виа Реппублика оказалась унылой окраинной улицей, нисколько не соответствующей своему торжественному названию. Однако здание, где размещался клуб «Сатурн», резко выделялось из ряда унылых безликих строений. Это был куб из стекла и металла, разливающий вокруг разноцветные потоки неонового света.

Оправдывая название клуба, над входом вращался серебристый светящийся шар, вписанный внутрь сияющего кольца — традиционное изображение планеты Сатурн.

Оставив машину неподалеку от входа, среди десятков дорогих автомобилей и сотен ярких демократичных мотороллеров, Старыгин и его спутница подошли к входу в клуб.

— Не стоит тебе сюда идти! — еще раз настойчиво повторил Старыгин. — Ты слышала, что сказал парень из морга? Это плохое, очень плохое место! Здесь опасно!

— Тем более, тебе понадобится моя помощь! усмехнулась Катаржина. — Не думаю, что в твою университетскую программу входили курсы самообороны!

— А в твою что — входили? — хмыкнул Старыгин.

— Современная женщина должна уметь за себя постоять!

В дверях клуба стоял бледный, лысый мужчина в черном костюме, удивительно похожий на Фантомаса. Судя по всему, этот оригинальный тип осуществлял в этом заведении фэйс-контроль.

— Постойте, сеньор! — приказал он Старыгину и весьма профессионально пробежал руками по его одежде. Ничего не найдя, он нахмурился, задумался на мгновение и решительно проговорил:

— Извините, сеньор, я не могу вас пропустить.

— Почему? — возмутился Старыгин. — На каком основании?

— Я не обязан вам отвечать. Это — частный клуб, и любому посетителю может быть отказано без объяснения причин.

— А мне можно пройти? — игривым тоном осведомилась Катаржина.

— Вам, сеньорина, можно!

Катаржина показала Старыгину язык и скрылась за дверью клуба.

— Безобразие! — воскликнул Старыгин и попытался войти следом, однако «Фантомас» вежливо, но весьма недвусмысленно отодвинул его от входа.

Дмитрий Алексеевич скрипел зубами от злости и оглядывался по сторонам, как вдруг дверь клуба приоткрылась, оттуда выглянула молодая женщина, лет двадцати восьми — тридцати, в элегантном брючном костюме, с тонкой сигаретой в руке.

Окинув Старыгина взглядом, она повернулась к «Фантомасу» и спросила:

— В чем дело, Джованни?

Тот пригнулся к ее уху и что-то прошептал.

Женщина снова оглядела Старыгина.

Тот подумал, что дама вовсе не так молода, как показалось ему в первый момент. Скорее всего, ей уже около сорока.

— Пропустить, Джованни! — распорядилась она.

Старыгин с любезной улыбкой поблагодарил ее и прошел внутрь клуба. Проходя рядом с ней, он сделал еще одну поправку относительно ее возраста: судя по опытному, циничному взгляду, даме было уже далеко за сорок.

Войдя внутрь, он окунулся в море света и музыки.

Вокруг, в сиянии разноцветных прожекторов, сновали хорошенькие официантки с подносами, чуть дальше, на вращающейся тарелке танцпола, бесновалась публика.

В подавляющем большинстве это была молодежь, скорее даже подростки, и Старыгин почувствовал себя ископаемым, обреченным на вымирание. Впрочем, в яркой толпе мелькнул мужчина лет пятидесяти, в тонком черном свитере, с золотой цепью на шее. Удивительно худой, с узкой черной бородкой, он напоминал оперного Мефистофеля. Усиливали сходство яркие, горящие безумным пламенем глаза с неестественно расширенными зрачками.

«Кокаин, скорее всего!» — подумал Старыгин, медленно двигаясь вперед.

Словно ответ на эту мысль, рядом с ним возник молодой негр в элегантном светлом костюме, с алой розой в петлице. Чуть понизив голос, что, впрочем, было не обязательно среди бешено ревущей музыки, он проговорил:

— Кокаин? Гашиш? Амфетамины? Звездная пыль?

— Поливитамины! — в тон ему отозвался Старыгин.

— Что? — брови дилера удивленно поползли вверх. Он решил, что столкнулся с каким-то новым наркотиком.

— Спасибо, ничего не надо!

Дилер плотно сжал губы и прошипел что-то крайне неодобрительное.

Старыгин двинулся дальше, пытаясь найти в толпе стройный силуэт Катаржины.

Обойдя танцпол по широкой дуге, он наконец увидел свою спутницу.

Она стояла в полутемном углу, в стороне от танцующих, и с ней явно было не все в порядке.

Ее держал за руку приземистый длинноволосый парень с короткой толстой шеей и серебряной серьгой в левом ухе. С другой стороны от нее стоял, криво улыбаясь и отрезая путь к отступлению, выбритый наголо тип, затянутый в черную кожу.

— Отвали! — довольно громко проговорила Катаржина парню с серьгой и резко вырвала руку.

Тот грязно выругался и грубо схватил ее за плечо.

— А ну, отпусти девушку! — выкрикнул Старыгин, протиснувшись через толпу и развернув к себе мерзавца.

— А это еще что за миротворец? — ухмыльнулся тот и двинулся на Старыгина, сжав кулаки.

Старыгин попытался вспомнить все, что знал о рукопашных единоборствах, но ничего подходящего в голову не приходило. Вот если бы понадобилось перевести латинский текст или отреставрировать старинную гравюру, тогда, конечно, он был бы на высоте!

Тем не менее он собрал все силы и ударил противника в ухо.

Точнее, попытался это сделать, но в том месте, где только что было это самое ухо с серебряной серьгой, оказалось пустое место, а вот кулак хулигана пришел в соприкосновение с нижней челюстью Дмитрия Алексеевича. Он отлетел в сторону и только каким-то чудом удержался на ногах.

А на него уже надвигались оба хулигана. Причем в руке бритоголового сверкнул нож.

Старыгин решил, что дорого продаст свою жизнь, и двинулся навстречу мордоворотам.

Тип с серьгой коротко замахнулся и попытался повторить свой коронный удар в челюсть, но на этот раз Старыгин был наготове: он довольно ловко пригнулся и отступил в сторону, одновременно нанеся противнику сильный короткий удар. Правда, он попал не в солнечное сплетение, куда метил, а в правый бок, но мерзавец покачнулся, в его глазах промелькнуло удивление, и на мгновение он утратил стратегическую инициативу.

Старыгин снова замахнулся, но в это время прямо перед ним оказался второй бандит, тот самый бритоголовый, и нож в его руке был угрожающе занесен…

Дмитрий Алексеевич понял, что супермена из него не получилось, его недолгие удачи на сегодня закончились, и в ближайшем будущем будет боль, кровь и унижение.

Но тут произошло нечто непонятное: бритоголовый тип выронил свой нож, отскочил в сторону и взвыл от боли.

Старыгин удивленно уставился на него, и только теперь заметил, что рядом возникла Катаржина. Причем вид у нее был самый решительный и самый угрожающий.

Отступив на полшага назад, она ловко подпрыгнула, выбросила вперед ногу и в прыжке ударила бритоголового ногой в лицо. Тот изумленно охнул и отлетел к стене, окончательно утратив все свои агрессивные намерения.

Удивлению Старыгина не было предела. Что-то подобное он раньше видел только в китайских фильмах о кун-фу, но там такие номера выделывали крепкие парни, а не стройные молодые женщины с университетским дипломом.

Однако сражение еще не закончилось. Длинноволосый тип с серебряной серьгой вполне оправился и наступал на Старыгина, должно быть, решив, что это именно он так успешно разделался с его бритоголовым приятелем.

Старыгин принял боевую стойку и решил показать, на что он способен, но Катаржина довольно невежливо отодвинула его в сторону, подскочила к противнику и нанесла ему несколько быстрых и точных ударов — в живот, в лицо и в ключицу.

Бандит охнул и, как подкошенный, рухнул на пол.

Местная публика нисколько не удивилась. Должно быть, такие сцены случались здесь нередко. Победителей окружили кольцом и наградили аплодисментами.

— Надо уходить, — прошептала Катаржина, настороженно оглядевшись.

Действительно, сквозь толпу к ним пробирались несколько мужчин весьма внушительного вида.

В это мгновение совсем рядом со Старыгиным приоткрылась дверь. За ней мелькнуло женское лицо, показавшееся Дмитрию Алексеевичу удивительно знакомым. Неужели это она?

Он шагнул к двери. Катаржина задержалась, оглянувшись на приближающихся мужчин.

— Бежим! — поторопил ее Старыгин.

— Иди, — ответила она. — Я тебя догоню!

Старыгин хотел возразить, но кто-то втолкнул его в дверной проем.

За дверью оказался слабо освещенный коридор. Никакой женщины там не было, зато как из-под земли возник высокий гибкий парень в светлом костюме.

— Вас ждут! — бросил он Старыгину и, подхватив его под локоть, повел по коридору.

— Кто ждет? Куда вы меня ведете? Что вам нужно? — Старыгин попытался сбросить руку незнакомца, но тот вцепился в него, как клещами, и вполголоса проговорил:

— Скорее! Время не терпит! Это касается картины!

— Но моя спутница… — пытался возражать Дмитрий Алексеевич.

— Она нас догонит! Вы же видели — она вполне может постоять за себя!

С этими словами парень подтолкнул Старыгина к забранной матовым стеклом двери и повторил:

— Вас ждут!

Старыгин толкнул дверь и оказался в большой, красиво обставленной и очень светлой комнате. Диваны, оббитые белой кожей, низкий стеклянный столик, по стенам — картины современных художников в белых рамах. В центре, на небольшом возвышении, стоял белый рояль. За ним сидел импозантный мужчина средних лет в черных вельветовых джинсах и красном свитере. Остроконечная бородка и широкое доброжелательное лицо показались Старыгину удивительно знакомыми.., ну да, это же двойник Якоба Дирксена де Роя, гвардейца в широкополой шляпе, заряжающего аркебузу на первом плане картины Рембрандта!

— Мне нужно многое вам рассказать, — проговорил двойник гвардейца, повернувшись к Старыгину. — Этот клуб принадлежит мне, так что, надеюсь, здесь нам никто не помешает.

Старыгин почувствовал то, что называется «дежа вю» — все это уже было, то же самое, почти слово в слово, говорил ему двойник сержанта Ромбута Кемпа в часовне возле монастыря Сан-Марко! И чем это закончилось!

Он хотел сказать это своему собеседнику, но тот, словно прочитав его мысли, сказал:

— Противник у нас очень сильный, и, чтобы выиграть время, мне пришлось инсценировать свою смерть. Я принял индийское снадобье, временно приостанавливающее все процессы в организме, знакомый врач выписал свидетельство о смерти, и меня отвезли в морг. А потом друзья забрали меня оттуда. Так что пока наши враги считают меня мертвым, и у нас есть немного времени…

— Кто эти враги? — выпалил Старыгин давно мучивший его вопрос. — Чего они хотят?

— Как и вы, они ищут картину. Но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они нашли ее раньше вас…

— Где картина? — спросил Старыгин, шагнув на середину комнаты.

— Она находится… — начал двойник гвардейца, но вдруг глаза его округлились, глядя на что-то, находящееся за спиной Дмитрия Алексеевича. Старыгин резко обернулся. Дверь комнаты медленно приоткрылась, и на пороге возник широкоплечий, приземистый, слегка сутулый мужчина.., пан Лойза из Праги!

Двойник гвардейца привстал и выдернул из-за пазухи плоский черный пистолет.

Выстрел прозвучал совсем негромко, не громче лопнувшего воздушного шарика, но пан Лойза покачнулся и тяжело грянулся об пол. Однако прежде чем пуля настигла его, он успел резко вскинуть правую руку. В воздухе сверкнул какой-то небольшой серебристый предмет.

Старыгин повернулся к своему загадочному собеседнику и увидел, что тот сидит в кресле перед роялем, безвольно откинув голову, а в горле его, под самым подбородком, торчит рукоятка метательного ножа.

Глаза «гвардейца» еще жили, в них было непереносимое страдание, а по груди стекала темная кровь.

Старыгин бросился к умирающему, хотя и понимал, что вряд ли может чем-то ему помочь…

Их глаза встретились. Губы раненого чуть заметно приоткрылись, он пытался что-то сказать Старыгину, но вместо слов на губах выступила только кровавая пена. Тогда правая рука «гвардейца» едва заметно шевельнулась, приподнялась и упала на клавиатуру рояля.

Пальцы пришли в движение и проиграли три ноты.

В следующую секунду глаза «гвардейца» погасли навсегда.

Дверь комнаты распахнулась, в нее вбежал давешний парень в светлом костюме.

— Джакопо! — воскликнул он полным страдания голосом и прижал к себе голову мертвеца. —Джакопо!

В следующую секунду он повернулся к Старыгину.

— Это ты? — проговорил он срывающимся от ненависти голосом.

Старыгин не мог говорить. Он покачал головой и показал на труп «пана Лойзы» возле дверей.

— Уходи! — выдавил парень, отвернувшись. —Уходи скорее! Не хочу тебя видеть! Он погиб из-за тебя! Уходи! Скоро здесь будет полиция!

Старыгин кивнул и вышел в коридор.

В его ушах звучала коротенькая мелодия, которую проиграл перед смертью двойник амстердамского стрелка. Всего три ноты. Он проиграл их, когда понял, что пробитое ножом горло не даст выговорить ни слова. Этой коротенькой мелодией он что-то хотел сообщить Старыгину. Что-то настолько важное, что волновало его в последнюю секунду перед смертью…

Старыгин повторил про себя эти три ноты.

Внезапно в его памяти всплыло далекое детство.

Уроки музыки. Строгая учительница Евгения Львовна заставляет его часами отрабатывать технические приемы. Чтобы он лучше запоминал какие-то музыкальные фразы, она пропевает коротенькие стихотворные строчки или просто слова.., и вот эти самые три ноты.., кажется, это называется синкопа.., и чтобы он лучше запомнил, учительница округляет губы и выводит:

— А-ам-стер-дам…

Ну конечно! Ведь и тот человек, который погиб в монастыре Сан-Марко, успел сказать Старыгину, что картина находится в Амстердаме! Ведь неизвестная женщина, так часто встречающаяся на его пути, тоже живет в Амстердаме!

Навстречу Старыгину метнулась знакомая высокая фигура.

Катаржина заглянула ему в лицо, обеспокоенно спросила:

— Что с тобой? На тебе просто лица нет!

— Его тоже убили, — выдохнул Дмитрий Алексеевич.

Катаржина не спросила, о ком он говорит. И вообще, ее лицо осталось удивительно спокойным. Она спросила только об одном:

— И что же ты собираешься делать дальше?

— Я еду в Амстердам, — твердо ответил Старыгин.

— Мы едем, — поправила его Катаржина.

* * *

— Смотри у меня, — Гертджи Диркс прижала к стене новую служанку и погрозила ей кулаком. — Если я только прознаю о твоих шашнях с господином…

На ее румяном лице выступили мелкие капли пота. Ей вдруг показалось, что все это уже было.

— Как можно, мефрау! — Хендрикье Стеффелс, служанка, нанятая хозяином в помощь Гертджи, потупилась, как положено порядочной девушке, и попятилась к дверям. — У меня и в мыслях не было такого непотребства…

— Я вижу тебя насквозь! — с трудом выдохнула Гертджи и прикрыла глаза. Было, все это было! И эти слова, и эта бессильная, изнуряющая ненависть!

— Ты спишь и видишь, как бы забраться в его постель! В нашу постель! Шлюха!

— Мне обидно слышать такие слова! — Хендрикье выскользнула, отступила к кухонной двери, поправила сбившийся фартук. — Я порядочная девушка! Позвольте уйти, мефрау, меня ждет зеленщик!

— Иди… — Гертджи скривилась, отвернулась от наглой девки и пошла в сторону мастерской — узнать, не нужно ли чего-нибудь минхейру Рембрандту.

Честно говоря, она сама настояла на том, чтобы взять в дом новую служанку. Ей хотелось освободиться от грязной и тяжелой работы. В конце концов, она теперь — почти что хозяйка в этом богатом и красивом доме.., правда, дом этот только кажется богатым, на самом деле он весь оброс долгами, как корабль за долгое путешествие обрастает ракушками, да и сам хозяин, минхейр Рембрандт — мужчина не особенно завидный, если, скажем, сравнить его с беспутным трубачом, покойным мужем Гертджи. И вообще, он человек со странностями.., особенно после того, как схоронил свою жену, мефрау Саскию…

Вспомнив покойную хозяйку, Гертджи фыркнула.

Вот ведь, эта чахоточная свинья угрожала ей, кричала на нее, чуть не каждый день устраивала скандалы.., и где она теперь? На кладбище!

Но эта белобрысая девка, Хендрикье, та еще штучка! Не успела появиться в доме, как принялась строить хозяину глазки!

Нет, шалишь! Не для того Гертджи приложила столько сил, не для того она рисковала спасением души, чтобы теперь все досталось какой-то неотесанной деревенщине!

Гертджи свернула к лестнице, ведущей в мастерскую, и вдруг из полутьмы выступила знакомая фигура.

Покачиваясь и колыхаясь, как сгусток речного тумана, поднимающегося по вечерам от каналов, из полутьмы выступила покойная мефрау Саския. В той же длинной рубахе, что прошлый раз, с всклокоченными, спутанными волосами, с лихорадочным румянцем на щеках, она смотрела на Гертджи из-за поворота коридора. В коридоре потянуло могильным холодом и сыростью, как в открытом после зимы погребе, и запахом реки.

— Что смотришь? — Гертджи отступила на шаг и уперла руки в крутые бока, как во время базарной перебранки. — Все никак не угомонишься? Отправляйся обратно, в могилу, к своим мертвым дружкам! Черви еще не всю тебя изъели? Убирайся прочь! Ты меня не запугаешь! Я победила, и тебе с этим придется смириться!

Однако мертвая женщина не успокоилась, не подчинилась строгому приказу своей преемницы. Она запрокинула голову и зашлась громким, издевательским хохотом.

Гертджи испуганно попятилась.

Как она смеет? Как она может смеяться над ней? Ведь за ней, Гертджи, осталась победа! Она хозяйничает в доме, носит украшения покойницы, крутит как хочет ее мужем…

Мертвая женщина отсмеялась, подняла бледные руки, словно собираясь проклясть живую, но вместо этого бесследно растворилась в воздухе.

Гертджи попыталась перекреститься, но раздумала, плюнула в темный угол и поднялась по скрипучей лестнице в мансарду.

Новый ученик старательно копировал портрет мрачного бородатого старика.

Сам минхейр Рембрандт все трудился над большой картиной для господ стрелков. Пора бы уж ему закончить ее да взяться, наконец, за какой-нибудь другой заказ! Деньги, полученные за эту картину, давно уже кончились.

— Вам что-нибудь нужно? — вежливо обратилась Гертджи к хозяину, при ученике держась почтительно. — Я могу принести вам вина или хоть воды…

— Мне нужно, чтобы мне не мешали! — огрызнулся хозяин. — Разве ты не видишь, что я работаю?

Гертджи фыркнула, но смолчала: не след при учениках показывать свой нрав…

Она пригляделась к неоконченной картине.

В ней появилось кое-что новое.

В самой середине, у ног красавца-знаменосца, минхейр Рембрандт нарисовал маленькую девчонку в золотистом платье.

Маленькую, но со взрослым, хитрющим лицом.

Кто это? Маркитантка, или колдунья, или случайная прохожая?

Растрепанные волосы, как у той покойницы.., да и сама похожа на мертвую мефрау Саскию! Как же это Гертджи сразу не поняла? Вылитая Саския! И глядит с такой усмешкой, как будто знает, что ждет в недалеком будущем вдову трубача Гертджи Диркс…

* * *

Дверной молоток ударил несколько раз подряд, и Гертджи бросилась открывать.

Обычно это было делом новой служанки, Хендрикье, но сегодня был особенный день, в доме мейстера Рембрандта ждали важных гостей, и Гертджи отослала девчонку на кухню, а сама принарядилась и вертелась в прихожей.

Она отворила дверь и учтиво приветствовала гостей.

На пороге стоял сам господин капитан Баннинг Кок, переговариваясь с давним своим приятелем, почтенным господином Клаесом ван Круисбергеном. Немного позади держались их разряженные жены.

— Ну, как твой хозяин закончил свою работу? — добродушно проговорил господин капитан, потрепав присевшую в полупоклоне Гертджи по щеке.

— Вы сами увидите, минхейр Баннинг Кок! уклончиво ответила Гертджи, скромно опустив белесые ресницы.

— Следует обращаться к минхейру капитану «господин де Пумерланд!» — недовольно проговорила супруга капитана, дочка амстердамского бургомистра Оверландера. — Его высочество принц пожаловал господину капитану дворянство!

— Слушаюсь, мефрау! — Гертджи склонилась еще ниже. — Прошу извинить меня, мефрау! Покорно прошу извинить меня, минхейр де Пумерланд!

— Ничего, красавица! — капитан игриво подмигнул Гертджи и, ущипнув ее за подбородок, проследовал в сторону мастерской.

А следом уже подходили новые гости — почтенные господа Барент Хармансен и Паулюс Шоонховен с женами, богатый холостяк Яан Клаесен Лейдеркерс, господин сержант гвардии Рейнер Энжелен со своей сухопарой супругой, известной на весь город сплетницей, и его коллега Ромбут Кемп…

Как всегда, последними появились молодые господа — красавец лейтенант Биллем ван Рейтенбюрх, ближайший помощник капитана, и рослый, представительный Ян Корнелиссон Вишер, знаменосец отряда муниципальной гвардии.

Господа гвардейцы столпились перед входом в мастерскую, ожидая приглашения и негромко переговариваясь.

Здесь собрались самые знатные и уважаемые граждане славного города Амстердама, те, на ком лежала высокая обязанность состоять в почетном карауле во время посещения Амстердама высокородными особами королевской крови.

Именно стрелковая корпорация капитана Баннинга Кока пять лет назад, во время пребывания в Амстердаме королевы-матери Марии Медичи, была мобилизована для ее торжественной встречи.

В прочее время господа стрелки не слишком утруждали себя заботами об общественной безопасности, от случая к случаю собираясь для упражнений в стрелковом искусстве. Раз в год проводились соревнования по стрельбе, за которыми, разумеется, следовал непременный торжественный банкет, сопровождаемый игрой муниципального духового оркестра.

— Ну, что там минхейр ван Рейн? — проговорил наконец господин капитан, в нетерпении потирая руки. — Он заставляет нас ждать! Это неучтиво с его стороны!

И в эту самую минуту двери мастерской широко распахнулись.

Мейстер Рембрандт стоял напротив входа в домашнем кафтане, вытирая испачканные краской руки, как будто только что закончил работу над картиной.

— Прошу, — сухо проговорил он и отступил в сторону, жестом приглашая гостей в просторную мастерскую и как бы снимая с себя ответственность за дальнейшее.

Господа гвардейцы затихли и чинно прошли в ярко освещенную комнату. Огромная картина стояла чуть в стороне, возле стены, и они не сразу разглядели ее. Но как только разглядели — поднялся настоящий гвалт, как на рыбном рынке, когда там ловят воришку.

— Что это? — воскликнул господин Шоонховен, покраснев как вареный рак. — Может быть, это бродячий театр? Или передвижной цирк? Разве так положено изображать самых знатных, самых почтенных граждан города Амстердама? Никакого достоинства! Никакого уважения к нашему высокому положению! К нашему весу в городском обществе! Это самая оскорбительная, самая безнравственная картина, какую мне когда-нибудь случалось видеть!

— Нисколько не похоже на прежние групповые портреты нашей корпорации! — поддержал его моложавый Барент Хармансен. —Тот портрет, который выполнил для наших дедов мейстер Дирк Якобе, был куда как солиднее…

— Надеюсь, ты не оставишь этого без последствий, Рейнер! — визгливо выкрикнула сварливая жена сержанта Энжелена. — Какого-то наемного барабанщика видно едва ли не лучше, чем тебя! А ты ведь не рядовой член корпорации…

— Тем не менее вашего супруга хотя бы можно разглядеть, — обиженно проговорил Ян Клаесен Лейдеркерс. — Меня же вовсе не видно! А я, между прочим, заплатил художнику точно такую же сумму! Сто полновесных гульденов! Чем мои сто гульденов хуже, чем сто гульденов вашего уважаемого супруга?

— Вот именно! — загалдели прочие господа стрелки. — Мы все платили равную сумму, и имеем равные права! Художник должен был изобразить нас с одинаковым вниманием и уважением!

— Как покойный мейстер Дирк Якобе! продолжал гнуть свое Барент Хармансен. — Который, между прочим, взял за свою работу куда меньшие деньги…

— Ну, тогда и времена были другие… — примирительным тоном проговорил красивый господин Биллем ван Рейтенбюрх. — С тех пор, минхейр Хармансен, все чрезвычайно подорожало. Вы ведь тоже, почтенный минхейр, за шелка и сукна берете гораздо большую цену, чем ваш покойный батюшка!

— Так и ткани у меня куда тоньше и лучше качеством! — господин Харменсен поспешно перешел в активную оборону. — Или уж, по крайней мере, не хуже!

— И вообще, досточтимый минхейр Рейтенбюрх, — поддержал старинного приятеля Ян Клаесен Лейдеркерс. — Ваша снисходительность объяснима, вы вполне хорошо видны на этой картине, а меня, к примеру, вовсе не видно!

— Вон там, сбоку, за правой рукой минхейра Ромбута Кемпа, видно ваше лицо, — возразил господин ван Рейтенбюрх.

— Где? — Лейдеркерс приблизился к картине, вгляделся в ее правый край и разочарованно протянул:

— И это все, что я получил за свои сто гульденов? Это же просто издевательство! Где же то равенство, за которое сражались с испанцами наши деды? Меня тут едва можно разглядеть!

Он еще ближе подошел к картине, распушил усы, как готовящийся к драке кот, и запыхтел:

— А что это за поношенная шляпчонка у меня на голове? Между прочим, я потратил немалые деньги на свою стрелковую экипировку, а меня вырядили каким-то шутом гороховым!

— И вообще, — подхватил господин Барент Харменсен. — Мейстер Рембрандт взял с нас такие деньги, а поскупился на костюмы и экипировку! Вырядил в какие-то старые каски, которые давно уже не приняты на вооружение! Где он только откопал это старье?

— А кто заплатил за этого нищего барабанщика, который помещен едва ли не на самом видном месте? — снова раздался визгливый голос супруги господина Энжелена.

— Господа, не угодно ли вина? — попыталась Гертджи смягчить разбушевавшихся заказчиков.

Кое-кто из стрелков откликнулся на ее предложение, но большая часть продолжала возмущенно обсуждать картину.

— А это еще что за маленькая ведьма? — не унималась мефрау Энжелен. — С какой стати мой досточтимый супруг должен из своего кошелька оплачивать ее изображение? Да еще и выписана она куда тщательнее моего Рейнера!

— Не знаю, не знаю… — заговорил наконец минхейр Баннинг Кок, он же — свежеиспеченный господин де Пумерланд. — Право, не знаю, господа.., все мы знаем, что мейстер Рембрандт — достойный живописец.., несколько его картин приобрел наш высокочтимый господин принц Фридрих Генрих Оранский для своего дворца в Гааге, два полотна мейстера Рембрандта купил английский король Карл.., может быть, у такого славного живописца были свои соображения, когда он создавал столь странную картину? Я склонен все же выслушать, что мейстер ван Рейн скажет нам в свое оправдание!

— Не собираюсь оправдываться! — хмуро проговорил мейстер Рембрандт, выступив на середину комнаты. — Я не берусь учить вас торговле и мореплаванию, производству шелков и сукон. Так и вы — не судите о свете и тени, о красоте и уродстве. Оставьте это мне и поверьте: если вас вспомнят через многие годы и даже столетия — то только благодаря этой картине!

* * *

Господа стрелки, в основной своей массе весьма недовольные, удалились. Мейстер Рембрандт без аппетита поужинал и снова поднялся к себе в мастерскую. В последнее время он иной раз и ночевал там, несмотря на все уговоры Гертджи.

Он сидел в жестком неудобном кресле, не зажигая огня, и смотрел перед собой невидящим взглядом.

К счастью, стрелки согласились принять заказ, но они остались недовольны. А ведь они цвет городской знати! Значит, если они недовольны — и без того скудный ручеек заказов может окончательно иссякнуть! Что тогда делать?

Собственные деньги почти растаяли. Можно наложить руку на наследство маленького Титуса.., но родня покойной Саскии будет недовольна и, что гораздо хуже, может через суд добиваться лишения его опекунства…

Он поднял глаза.

Перед ним из сгущающихся сумерек выступала злополучная картина.

Неужели это его последний большой заказ?

А картина получилась неплохой! Что бы ни говорили эти самодовольные господа стрелки, но за эту картину ему не стыдно!

И эта золотая девичья фигурка, которую пришлось поместить почти в центр холста вопреки первоначальному замыслу, вовсе не испортила композицию! Напротив, это пятно золотого радостного света сделало картину более гармоничной, более законченной, уравновесила ее, увязавшись с такой же светлой фигурой молодого лейтенанта ван Рейтенбюрха…

За спиной Рембрандта послышался негромкий скрип.

Он повернулся и едва сдержал испуганный возглас.

В дверях мастерской стоял Черный Человек.

— Это вы? — проговорил художник внезапно охрипшим голосом. — Я не слышал, как вы пришли.

— Это не удивительно, — насмешливо отозвался поздний гость. — Я часто прихожу без стука и без предупреждения. И как вы, должно быть, заметили, передо мной открываются любые двери. Даже запертые на очень надежные замки.

Он пересек комнату и остановился перед картиной.

— Кажется, сегодня, мейстер Рембрандт, у вас уже были гости? А я-то по наивности думал, что меня вы пригласите первым взглянуть на эту картину! Ведь я, как-никак, заплатил вам больше, чем любой из господ стрелков! Но, впрочем, это не так важно.

Он склонил голову к плечу и внимательно посмотрел на картину.

В комнате наступила тяжелая тишина.

— Вот как! — проговорил, наконец, снова повернувшись к художнику. — Я вижу, вы внесли в картину кое-какие изменения! Интересно, кто вам это посоветовал? Впрочем, неважно!

Лицо его исказила злобная гримаса.

— Вы думаете, что перехитрили меня? Думаете, что своими ничтожными усилиями свели на нет мою многолетнюю работу? Как бы не так! Это вам не под силу! И вам, и тому, кто подсказал вам эти.., переделки! Вы не представляете, какой силе пытаетесь противостоять! Впрочем, этот разговор совершенно бесполезен!

Он резко развернулся и направился к выходу из мастерской. В дверях он на мгновение задержался и еще раз полыхнул на Рембрандта испепеляющим взглядом.

Мейстер Рембрандт испытал такое чувство, как будто ему ткнули в лицо горящей головней. Однако при этом он почувствовал, что вышел победителем из этой стычки.

* * *

— Добро пожаловать в Амстердам! — усмехнулась Катаржина. — Ты ведь первый раз здесь? Тогда держись, с непривычки может быть трудно…

В первый момент Старыгин подумал, что попал на какой-то странный карнавал или на день открытых дверей в огромном сумасшедшем доме. Прохожие в основной массе выглядели более чем странно. Мужчина средних лет гордо вышагивал по улице в широких розовых, в синюю клеточку трусах, в красно-зеленых гольфах и в приличном офисном пиджаке. Его миловидная спутница выкрасила волосы в черно-оранжевый цвет, из-под короткого серебристого плаща выглядывали вязаные чулки в красно-желтую полоску. По мостовой неторопливо проехал на допотопном велосипеде задумчивый хиппи с сальными волосами, едва не достающими до земли и чудом не застревающими в спицах колеса. При этом он был одет в арабский бурнус, расшитый удивительными узорами и в лиловые джинсы, а его уши, нос и губы были так густо утыканы металлическими колечками, что при любом движении он дребезжал, как связка пустых консервных банок, привязанная за машиной молодоженов.

Следом за ним на аккуратном серебристом мотороллере ехала благообразная старушка в синем платье в меленький горошек с кружевным воротником. Перед ней, в специально оборудованной корзинке, укрепленной на руле мотороллера, ехал, с любопытством взирая на окружающих, йоркширский терьер в таком же, синем в белый горошек, нарядном комбинезончике.

Навстречу Старыгину шла, гордо откинув голову, высокая негритянка (или, как полагается здесь говорить, афроголландка) в длинном полупрозрачном балахоне, сквозь который весьма отчетливо просматривалось нижнее белье.

Очень скоро от бесконечного разнообразия костюмов и причесок, усов и бород, велосипедов и скутеров самых немыслимых расцветок голова Старыгина пошла кругом. Возможно, этому способствовал и воздух Амстердама, в котором к свежему запаху моря примешивался подозрительный сладковатый дурманящий аромат.

— Ну да, — напомнила Катаржина, заметив, что он втягивает носом воздух. — Здесь ведь официально разрешены легкие наркотики, так что весь город пропах гашишем и марихуаной.

Но пахло вокруг не только морем и наркотиками: в воздухе чувствовался легкий, едва ощутимый аромат цветов.

В стороне, на маслянистой воде канала, располагался знаменитый плавучий рынок, пестревший морем самых невообразимых цветов. Конечно, больше всего там было тюльпанов, но каких тюльпанов! Черные, синие, самых удивительных оттенков лилового, фиолетового и оранжевого, необыкновенной формы…

Старыгин загляделся на цветочный рынок, и на него едва не налетел высоченный тощий растоман в бесчисленных спутанных косичках-дредах и длинной, до колен, холщовой рубахе. В руке он держал дымящийся косячок, а на лице у него было написано выражение абсолютного блаженства.

— Извини, друг! — проговорил он, дружелюбно полуобняв Старыгина за плечо и обдав его сладковатым запахом марихуаны. — Я тебя не заметил, понимаешь! Настроение хорошее, понимаешь? Хочешь курнуть? У тебя тоже будет хорошее настроение! — и он, широко улыбнувшись, протянул свою самокрутку.

— Спасибо, друг! — в тон ему ответил Старыгин. — Как-нибудь в другой раз!

— Ладно, друг, до следующего раза! — и растоман растворился в пестрой толпе.

— Не отвлекайся, — строго сказала Катаржина, у нас все-таки дело.

Еще в самолете Старыгин ломал голову, что же делать в Амстердаме, и понадеялся на то, что его найдут и дадут какую-нибудь наводку. Он боялся признаться самому себе, а уж тем более Катаржине, что надеется на встречу с той самой загадочной женщиной, которая, с одной стороны, все время попадалась на его пути, а с другой — все время ускользала. Возможно оттого, что он был недостаточно настойчив. Но теперь-то он не станет стесняться и миндальничать, если надо, он привяжет неуловимую незнакомку к себе и добьется, чтобы она сказала ему о судьбе картины.

Повернув за угол, Старыгин на мгновение остановился от неожиданности. Он оказался в знаменитом квартале красных фонарей, который едва ли не в такой же степени является визитной карточкой Амстердама, как многочисленные каналы, цветочные рынки и кафе-шопы, где свободно продают марихуану.

Все первые этажи на этой улице представляли собой огромные витрины, за которыми был выставлен на продажу единственный товар женское тело. Полуобнаженные жрицы любви стояли и сидели за стеклом в призывных позах, время от времени прохаживались, как пленные животные в зоопарке, и жестами приглашали прохожих. Большинство среди них было некрасивыми и весьма немолодыми, хотя попадались и довольно привлекательные.

Некоторые витрины были задернуты шторами — это значило, что там в данный момент происходит процесс обслуживания клиента, и через несколько минут на улицу выйдет мужчина с обескураженным лицом, на котором читается вечный вопрос: как, и это все?

Прохожие непрерывным потоком двигались мимо выставленных в витринах прелестниц, обращая на них довольно мало внимания. Исключение, пожалуй, составляла хрупкая старушка в инвалидном кресле, которая в полном восторге разглядывала этот экзотический товар — должно быть, в ее повседневной жизни не хватало адреналина…

Старыгин поравнялся с одной из витрин, за которой откровенно скучала вполне привлекательная девица, весь наряд которой составляла длинная подвенечная фата. Заметив Дмитрия, она призывно замахала руками и окликнула его по-русски:

— Эй, молодой-интересный, иди сюда! — и для верности добавила на ломаном английском:

— Кам хиа, бьютифал!

Старыгин усмехнулся, но не замедлил шаг. Что ж, кому-то он все еще кажется «бьютифал».

— Послушай, — сказала подошедшая Катаржина, — мы уже два часа ходим по городу, у тебя есть какие-нибудь мысли?

— Есть, — со вздохом ответил Старыгин, — идем в Рейксмузеум.

— Зачем? — недовольно спросила Катаржина. —Ты думаешь, что «Ночной дозор» сам вернулся и висит себе теперь на своем месте?

— Ничего я не думаю! — рассердился Старыгин. — Просто больше у меня нет никаких идей!

* * *

Спутники вошли в просторный зал.

— Вот здесь, в этом зале, висела знаменитая картина Рембрандта ван Рейна «Групповой портрет роты амстердамских стрелков», которую обычно называют «Ночным дозором», — заученным тоном проговорил служитель. — В данное время картина находится…

— Знаем, где она находится, — прервал его Старыгин и подошел к пустой стене.

На стене, где многие годы находилось знаменитое полотно, висела скромная табличка. На нескольких языках она сообщала, что в настоящее время картина совершает турне по крупнейшим музеям Европы.

— Уффици во Флоренции, — читала Катаржина перечень этих музеев. — Музей Пражского Града в Чехии, Эрмитаж в Петербурге, музей «La Torre» в Лиссабоне…

— Одну минуточку! — прервал ее Старыгин. —Это еще что за музей? Насколько я помню, картина Рембрандта в начале своего турне побывала вовсе не в Португалии, а в Испании! В музее Прадо!

— Никакого музея «La Torre» вообще не существует! — подхватила Катаржина.

— Зато существует один из Старших Арканов Таро — «La Torre», Башня! Шестнадцатый Аркан!

— Вас что-то интересует? — снова подал голос скучающий служитель.

— Спасибо, мы сами разберемся! — довольно невежливо отмахнулся от него Старыгин и продолжил, повернувшись к Катаржине. —Этот несуществующий музей — явно сообщение, адресованное нам! Только вот что оно значит?

Он вытащил из кармана план Амстердама, развернул его.

— Португальская синагога, — нашел он название на карте. — И от нее идет Португальская улица. Думаю, нам нужен дом номер шестнадцать по этой улице, ведь не случайно упомянута Башня — шестнадцатый Аркан!

— Что это за район? — Старыгин протянул карту служителю и показал ему нужное место.

— Бывшее еврейское гетто, — ответил тот обиженным тоном. — Там нет ничего интересного.

— Спасибо, — Старыгин широко улыбнулся. —Это именно то, что нам нужно!

Он оглянулся и заметил, что Катаржина разговаривает по мобильнику.

— Что, снова муж звонит? — осведомился Старыгин. — Из Мюнхена?

— Из Гамбурга, — машинально ответила она, убирая телефон, — иди вперед, я тебя догоню…

Старыгин медленным шагом двинулся от музея. Его обогнали две девушки — у одной светлые волосы были заплетены не в две, а в четыре косички и завязаны четырьмя розовыми бантами. Сверху был надет на голое тело бронежилет, а снизу — шелковая цветастая юбка. Вторая была наголо брита, в коротеньком трикотажном платьице и в тяжеленных солдатских ботинках.

Рядом с этими девушками неожиданно возник парень в пестрых лохмотьях и в колпаке с бубенчиками, как у средневекового ярмарочного шута. Он прошелся колесом, показал девушкам язык и вдруг налетел на Старыгина. Тот хотел возмутиться, но странный парень так расстроился от собственной неловкости, так жалобно забормотал извинения на четырех языках, что вся злость Старыгина моментально испарилась.

* * *

Человек в черном вышел из дома мейстера Рембрандта и огляделся.

На город опустились тяжелые сумерки, и как всегда в это время дня, от грахтов — городских каналов — ползли плотные клочья тумана. Эти сырые сгустки казались живыми и злобными существами.

Один из таких сгустков тумана заклубился на пути Черного Человека. Он сгустился еще больше, и вдруг из него выступил высокий седобородый старик в красных одеждах. Встав на пути Черного Человека, он сложил руки на груди и глубоко вздохнул.

— Я так и знал, что это — твоих рук дело! процедил Черный Человек сквозь зубы, гневно сверкнув глазами. — На что ты надеешься, старик? Все равно я добьюсь своего!

— Сыграем партию, Мем? — предложил Авраам, подняв воротник и зябко поежившись. — Мы с тобой еще не завершили свою игру! Сыграем партию в Тарок! Времени у нас с тобой достаточно!

— Партию в Тарок? — переспросил Черный. —Но ты ведь знаешь…

— Я знаю, что эта игра старше нас с тобой, и от того, как лягут карты — зависит очень многое! — перебил его старик. — И еще я знаю, что ты не можешь отказаться от этой игры. Потому что ты — Мем, тринадцатый Аркан! Власть Таро распространяется на тебя!

— Ну что ж, старик, — Черный Человек хмыкнул. — Ты сам это предложил.., вряд ли результат игры сместит стрелку весов в твою пользу!

— Посмотрим, Мем, посмотрим! — Авраам усмехнулся и двинулся вдоль грахта. — Пойдем ко мне, там будет удобнее…

Через полчаса они подошли к мрачному дому в еврейском квартале.

Здесь клочья тумана были еще гуще, да и темнота окончательно завладела городом.

Старая служанка быстро отворила дверь, испуганно покосилась на гостя и поспешно удалилась на кухню своей шаркающей походкой.

Авраам с гостем пересекли маленькую полутемную прихожую, поднялись по нескольким скрипучим ступеням и вошли в комнату, заставленную тяжелой старой мебелью. Авраам ловко протиснулся между креслом с когтистыми звериными лапами и резным шкафом, зажег свечи в золотом семисвечнике.

Комната осветилась неровным колеблющимся светом, тени в углах ожили и зашевелились. Мраморные статуи и резные маски, грифоны и львы на мебели, казалось, пытались что-то сказать хозяину, о чем-то предупредить его.

— Не желаешь ли вина? — предложил Авраам.

— Незачем разыгрывать гостеприимного хозяина! — насмешливо ответил его спутник. —Мы пришли играть — так начнем же игру!

— Ну что ж, — Авраам кивнул, подошел к шкафу и достал из него резную шкатулку из черного дерева. Отомкнув шкатулку, достал из нее колоду карт.

Карты высыпались на стол, сами собой перемешались и вдруг улеглись странным узором.

— Не надо показывать передо мной эти дешевые балаганные фокусы! — раздраженно проговорил Черный Человек. — Меня этим не удивишь!

— И в мыслях этого не держал! — усмехнулся Авраам. — Тебе ли не знать, что эти карты живут своей собственной жизнью и ведут себя так, как им заблагорассудится? Тебе ли не знать этого, Мем, тринадцатый Аркан?

Старик уселся за стол, собрал карты, взял колоду в руки и еще раз тщательно перемешал.

Черный Человек нетерпеливо протянул руку, снял часть колоды, подозрительно покосившись на старика. Авраам усмехнулся и быстрыми, ловкими движениями разложил карты на две кучки. Взял верхнюю карту справа и раскрыл ее. Это был шестнадцатый Аркан — Башня.

Старинная Башня из тесаного камня, увенчанная зубчатой короной, возвышалась над темным озером. В небе над ней клубилось темное клочковатое облако.

В то же мгновение из густой тени в углу комнаты, словно картина из волшебного фонаря, возник смутный силуэт печального мужчины в каске, с алебардой в руке.

Черный Человек усмехнулся, снял верхнюю карту с правой кучки и бросил ее поверх Башни.

Из облака на картинке ударила змеистая молния, снеся с Башни зубчатый венец. Послышался приглушенный грохот, и призрачный воин в углу комнаты, схватившись за голову, вскрикнул и покатился по крутым ступеням невидимой лестницы.

Пламя свечей качнулось, и на мгновение в комнате стало темнее.

— Твоя карта бита! — провозгласил Черный Человек, потирая руки. — Неплохое начало!

Он покосился в угол, откуда еще доносился затихающий крик невидимого стрелка:

— Прощай, сержант Рейнер Энжелен! Твоя беспорочная служба закончилась!

— Но наша партия только начинается! — перебил противника Авраам и снова смешал колоду.

Он долго тасовал карты, затем снова позволил Мему снять часть колоды и вновь разделил ее пополам.

Верхняя карта справа легла вверх рисунком.

Двенадцатый Аркан. Повешенный.

Два дерева сплелись могучими ветвями, и к одному из них за ногу подвешен человек в нарядном старинном кафтане.

Тень в углу комнаты сгустилась, превратившись в рослого могучего юношу со знаменем в руке — знаменосца амстердамских стрелков.

— Тем лучше! — воскликнул Черный Человек, снимая верхнюю карту с левой стопки.

Повешенный на картинке содрогнулся, словно его охватила ужасная судорога, дернулся несколько раз и затих. И тут же призрак знаменосца Яна Корнелиссона перевернулся вниз головой и с криком боли задергался на веревке.

— И эта карта бита! — насмешливо проговорил Мем и издевательски поклонился Аврааму. — Поздравляю, минхейр, мы успешно приближаемся к концу партии!

— Играем дальше! — оборвал его старик и снова принялся тасовать карты.

На этот раз сверху оказался четвертый Аркан — Император.

Грозный муж в золотой короне хмурился с цветного рисунка, сжимая в руках скипетр и державу.

— Сильная карта, ничего не скажешь! — с наигранным испугом промолвил Черный Человек.

Возле стены, проступив из клубящейся тени, как рисунок на детской переводной картинке, возник человек средних лет в бархатном камзоле, перехваченном красной перевязью — призрак капитана Франса Баннинга Кока, господина де Пумерланда. Господин капитан протянул вперед руку, словно указывая на что-то, видимое только ему.

— Сильная карта! — повторил Мем и бросил поверх Императора свою карту.

При свете свечей мелькнул хищно оскалившийся череп, ссутулившийся скелет, танцующий свой бесконечный танец, — Смерть, тринадцатый Аркан.

— И Император тоже бит! — торжествуя, воскликнул Мем.

И правда, лицо Императора на карте исказилось гримасой страдания, он выронил атрибуты своей власти.

И тут же призрак капитана гвардейцев покачнулся, шляпа слетела с его рыжеватых волос, а по лицу потекли струйки крови. Капитан шагнул вперед, ноги его подкосились, и он беззвучно рухнул на пол.

— Ну что, старик, ты хочешь продолжать игру? — Черный Человек откинулся на спинку кресла, удовлетворенно потирая руки. — Кажется, все уже и так ясно!

— Не торопись, Тринадцатый! — негромко проговорил Авраам, снова собирая карты. —Мы с тобой — всего лишь пешки в руках судьбы, а она еще не сказала своего последнего слова!

Пламя свечей вновь покачнулось и запылало ярче, тени немного отступили, маски зверей и сказочных чудовищ скривились в издевательских гримасах.

Авраам перемешал карты и бросил их на стол двумя кучками.

Верхняя карта из правой стопки сама перевернулась.

Отшельник, девятый Аркан.

Седобородый старик в синем капюшоне, чем-то похожий на самого Авраама. Тяжелый плащ, фонарь с горящей свечой в правой руке, сучковатый посох в левой.

В углу комнаты возник призрак сержанта Ромбута Кемпа — худощавый мужчина с желчным, раздраженным лицом, в пышном воротнике и черной шляпе.

— Старый знакомый! — Черный Человек откровенно веселился, исход партии, казалось, ему уже ясен. — Ну что ж, а мы его вот так!

Он бросил на стол свою карту, и Отшельник на карте выронил фонарь, лицо его перекосилось гримасой боли.

В ту же секунду призрак в углу комнаты схватился руками за горло, пытаясь сорвать стягивавший его скрученный жгутом платок. Он пытался крикнуть, но перетянутое удавкой горло не издавало ни звука.

Призрак покачнулся и растаял среди колеблющихся теней.

— Ну что, Авраам, тебе уже надоело играть? осведомился Мем. — Но теперь уже я вошел во вкус! Сдавай свои карты, судьба продолжает говорить!

Авраам кивнул, смешал карты.

Пламя свечей снова качнулось, как будто его коснулся легкий, неощутимый ветерок. Но на этот раз в комнате стало темнее, тени разрослись и придвинулись к столу, будто они тоже наблюдали за игрой.

Старик перетасовал карты, разделил колоду пополам, снял верхнюю карту с правой половины.

Из нарядных облаков в верхней части карты выглядывал кудрявый юноша в красной одежде, с ярко-синими крыльями за спиной и золотой трубой возле губ — архангел, трубными звуками возвещающий день Страшного Суда.

В нижней части рисунка из условно изображенного адского пламени поднимались уродливые костлявые тела — спешащие на Страшный Суд нераскаявшиеся грешники.

Двадцатый Аркан.

Страшный Суд, или Воскресение из мертвых.

— Ах, ах, ах! — Черный Человек сделал вид, что рисунок на карте внушил ему мистический ужас. — Ну надо же, какая сильная карта! Что мне делать, что делать?

Возле стены из тени выступил рослый, представительный мужчина в красном камзоле и широкополой шляпе с пером. В левой руке он сжимал аркебузу.

— Господин Якоб Дирксен де Рой! — покосился на него Мем. — Ну что ж, посмотрим, что вас ждет!

Он схватил верхнюю карту из левой стопки, бросил ее на стол…

Архангел на карте выронил трубу, адское пламя заколебалось и погасло.

— Страшный Суд отменяется! — дурашливым голосом воскликнул Мем. — Твоя карта снова бита, старик!

Призрак гвардейца покачнулся. В его горле появилась рукоятка ножа, по камзолу потекла кровь, почти незаметная на красной ткани.

— Ну что, старик, может быть, на этом мы закончим? — Черный Человек со скучающей миной поглядел на своего противника. — Ты сам предложил мне эту партию, так что сам и ответишь за ее исход!

Авраам встретил взгляд противника без страха.

Его морщинистое лицо, тускло озаренное пламенем свечей, казалось вырезанным из темного дерева. Морщины на лбу пришли в движение, и старик проговорил:

— Мы продолжим. Карты сказали еще не все.

Он произнес несколько слов на древнем гортанном языке, на мгновение прикрыл глаза, сделавшись еще больше похожим на изваяние. Затем он открыл глаза, улыбнулся странной улыбкой и снова принялся тасовать карты.

Опять две стопки легли рядом на стол.

Но на этот раз две верхние карты из правой колоды раскрылись сами собой — третий Аркан, Императрица, и восьмой — Правосудие.

Величественная женщина, восседающая на троне. Богатые парчовые одежды, золотая корона, символы власти в руках.

На второй карте — Фемида с весами в одной руке и карающим мечом в другой.

В комнате стало немного светлее.

Возле дальней стены возникли две светящиеся фигуры, словно облаченные в золотое сияние — молодой красавец-лейтенант в нарядном желтом костюме, расшитом золотом, и маленькая женщина с личиком колдуньи и растрепанными волосами, облаченная в пышное золотистое платье…

— Вот как! — воскликнул Черный Человек. —Ты раскрыл сразу две карты, две свои самые сильные карты, старик? Но и это тебе не поможет!

Он произнес несколько непонятных слов, схватил верхнюю карту из левой стопки и бросил ее на стол.

Карта перевернулась, открыв тот же сгорбленный скелет, ухмыляющийся череп тринадцатого Аркана…

— Одной и той же картой бьешь ты все мои… — негромко проговорил Авраам. — Одной и той же…

— Что делать, если она выпадает мне раз за разом, и если это — самая сильная карта? словно эхо, откликнулся Черный Человек. —Все карты этой колоды трепещут перед ней! Кто устоит перед Смертью? Отшельник и Император, Папа и Маг, все в ужасе ждут ее! Ни Правосудие, ни Ангелы, ни Звезды заодно с Солнцем — ничто не устоит перед ее властью! Ну что, старик, ты смиришься, наконец, со своим поражением?

— Постой, — прервал его Авраам. — Разве ты не видишь, что на этот раз твоя карта не сыграла?

Мем удивленно взглянул на стол.

С раскрытыми картами ничего не происходило. Императрица и Правосудие взирали перед собой с прежним величественным спокойствием. И две золотистые фигуры возле стены ничем не выказывали страха или трепета.

Зато со скелетом на тринадцатой карте происходило что-то странное. Он дрожал, стуча всеми своими костями, словно чего-то или кого-то панически боялся. И ухмылка черепа была теперь не издевательской, а жалкой и напуганной.

— Что это? — раздраженно проговорил Черный Человек. — Старик, что ты затеял? Ты знаешь, что в этой игре нельзя передергивать!

— Нельзя, — кивнул Авраам. — Карты сами решат, как лечь! И мы с тобой здесь бессильны!

Вдруг третья карта с правой стороны слетела на стол рядом с первыми двумя, частично накрыв тринадцатый Аркан Смерти.

На ней был нарисован человек в пестрых лохмотьях и дурацком колпаке.

Нулевой Аркан. Безумец.

— Имя его — Шин! — торжественно произнес Авраам. — Тайное значение в книге Сефирот — Стрела. Число его — ноль, ибо он — Ничто, Абсолют, Первопричина, То, с чего все началось и чем все закончится! Суть его —Подлинная Реальность! Это — поистине самая сильная карта среди Старших Арканов, и она бьет твою!

Скелет на тринадцатой карте задрожал еще сильнее и вдруг рассыпался на тысячу крошечных кусков.

В комнате стало светлее, и две сияющие фигуры у стены выступили вперед.

А позади них появилась третья фигура, неразличимая.

— Кто это? — в гневе выкрикнул Черный Человек, вскочив с кресла. — Кого это ты ввел в игру, старик, утаив его от меня?

— Ты проиграл, Мем, — отозвался Авраам, подняв голову и положив на стол тяжелые старческие руки. — Твоя единственная карта бита, а другой у тебя нет и не будет! А кто мой неизвестный игрок.., со временем ты узнаешь!

Мем бросил на него полный ненависти взгляд, запахнулся в свой черный плащ и шагнул к двери.

— Помни! — бросил вслед ему Авраам. —Пока картина не покидает прежнего места ты бессилен.., но даже если это произойдет, если она отправится в путешествие — ты видел мои карты и знаешь, что тогда произойдет!

Свечи на столе запылали гораздо ярче. Золотистые призраки у стены растаяли, как тает туман на рассвете. Только резные маски зверей и мифических чудовищ проводили Черного Человека скрипучим издевательским смехом.

* * *

Этот район редко посещали туристы. Мрачные приземистые дома занимали, должно быть, какие-то склады, по крайней мере, вид у них был совершенно нежилой. От грязного канала, по которому плыли апельсиновые корки, пустые пластиковые бутылки и прочий мусор постиндустриальной эпохи, поднимался клочьями серый зловонный туман, с которым не мог справиться неяркий солнечный свет, время от времени пробивавшийся в разрывы туч.

Многие из зданий на этой улице явно в ближайшее время должны были пойти на снос — все жители заблаговременно выехали из них и вывезли свои вещи, и даже окна были по большей части разбиты.

Таким оказался и нужный дом под шестнадцатым номером — пустой, с выбитыми окнами и болтающейся на одной ржавой петле обшарпанной дверью.

Старыгин осторожно толкнул эту дверь и вошел внутрь.

Он оказался в полутемном захламленном холле. Под ногами хрустели битые стекла и белели клочки разорванных бумаг. В проемы выбитых окон лился тусклый сероватый свет, и в потоках этого света кружились столбы пыли.

В дальнем конце холла послышался какой-то шорох.

Старыгин вгляделся в темный угол и увидел крупную крысу, которая сидела на задних лапах, поводя носом, и удивленно разглядывала человека, вторгшегося в ее владения.

Старыгин поднял с пола пустую картонную коробку и запустил в крысу. Однако наглый грызун не принял эту угрозу всерьез и не спеша удалился по своим неотложным делам, сохраняя достоинство и аристократическое высокомерие.

Старыгин медленно пересек мрачное пустое помещение. Перед ним оказалась полукруглая арка, за которой начиналась ведущая вниз крутая лестница. Дмитрий Алексеевич начал медленно спускаться по ней.

Снизу тянуло сыростью и холодом. Казалось, он спускается в глубину кладбищенского склепа, больше того — спускается в глубину времени, в глубину далекого прошлого. С каждым шагом вокруг становилось все темнее. К счастью, Старыгин догадался взять с собой фонарь, и теперь он светил на выщербленные ступени перед собой, иначе наверняка переломал бы ноги.

Он спускался все глубже и глубже.

Если эта лестница вела в прошлое, то — в далекое прошлое, на сотни лет назад. Старыгин уже потерял счет ступеням, а они все не кончались.

Но все в жизни кончается, и наконец лестница кончилась, уткнувшись в глухую оштукатуренную стену. Старыгин остановился в растерянности: дальше пути не было. Под ногами валялся битый кирпич и все те же осколки стекла.

Он осветил преградившую дорогу стену. На сырой серовато-желтой штукатурке в круге яркого электрического света проступил странный коричневатый рисунок, полустертая фреска. Старыгин вгляделся в это изображение и узнал схематические очертания Европы. Итальянский сапог, Британия, извилистая береговая линия, условно намеченные кровеносные сосуды рек.., фреска представляла собой карту Европы, на которой были отмечены главные города. Скорее всего, это была карта Европы четырехсотлетней давности, времен Рембрандта.

Старыгин поднял фонарь, осветив верхнюю часть карты.

Северная Европа… Скандинавия… Фландрия… Голландия.., крупным кружком изображен Амстердам…

И там, над Амстердамом, над самой картой, был помещен хорошо сохранившийся рисунок, не имеющий, казалось бы, никакого отношения к географии. Взявшиеся за руки мужчина и женщина в развевающихся одеждах.

Рисунок показался Старыгину удивительно знакомым.

Ну да! Конечно! Это же шестой Аркан Таро, Влюбленные!

Старыгин почувствовал, как его сердце взволнованно забилось. Он на правильном пути!

Если до этой минуты он не был уверен, что направился по верному следу, то теперь всякие сомнения отпали. Карты Таро, точнее, Старшие Арканы, отмечали каждый шаг его погони за пропавшим полотном Рембрандта. И вот — очередной знак…

Но как расшифровать этот знак? Что хотят ему сказать Влюбленные?

И при чем здесь карта Европы? Неужели путешествие еще не закончено, и ему придется снова пересекать континент в поисках неуловимой разгадки?

Старыгин внимательно вгляделся в рисунок.

Рядом с изображением мужчины и женщины проступали на штукатурке какие-то буквы. Они были почти уничтожены подвальной сыростью и безжалостным временем, но Дмитрий Алексеевич кое-как различил вторую — латинскую "М". Первая буква была почти совсем неразличима, а вот четвертая.., кажется, это "R"! Ну да, конечно! Как он сразу не догадался! AMOR! Любовь!

Старыгин отступил на шаг и еще раз осветил рисунок.

Мужчина и женщина держались за руки. Но если мужчина пристально смотрел на свою возлюбленную, то она кокетливо отвернулась от него, глядя в сторону…

Не просто в сторону. Она смотрела на ту самую надпись, которую Старыгин только что прочел. На слово AMOR.

Может быть, это не случайно? Может быть, тем самым она хочет что-то сообщить? Но что?

Правой рукой женщина сжимала руку своего спутника, а в левой держала небольшое ручное зеркало. Вряд ли это случайная деталь!

Она смотрит на слово AMOR и держит в руках зеркало.

Так, может быть, это слово нужно прочесть наоборот, в зеркальном отражении?

Это нетрудно: AMOR в зеркале читается как ROMA. То есть Рим, Вечный город…

Значит, ему снова придется лететь через весь континент, в Италию, которую он только что покинул? Но ведь все приметы вели его сюда, в Амстердам.., похоже, что карты просто дразнят его, издеваются, высмеивают!

Он нашел на полустертой карте Рим.

Кружок, обозначавший на карте местоположение Вечного Города, был крупнее и заметнее всех остальных. Это неудивительно — ведь Рим столица католической церкви, резиденция папы, святой город для всех католиков…

Но этот кружок был не только крупнее и заметнее остальных. Осветив его фонариком, Старыгин заметил, что этот кружок немного выступает из стены.

Еще не додумав свою мысль до конца, Дмитрий Алексеевич прикоснулся к этому выступу, слегка надавил на него…

В глубине стены послышался громкий надсадный скрип, и вся стена, преграждавшая ему путь, вместе с фреской, медленно отъехала в сторону.

Так вот что пыталась сказать ему женщина с карты «Влюбленные»! Вот какую тайну она хранила все эти годы!

Перед Старыгиным открылся большой, уходящий в таинственную глубину зал.

Он посветил фонариком вперед, но слабый луч света не достигал противоположной стены. Впрочем, не для того же он объездил пол-Европы, чтобы теперь остановиться на пороге тайны!

Он шагнул вперед.

В зале было темно, но эхо шагов и едва уловимые движения воздуха явственно говорили, что этот зал очень велик, и своды его поднимаются на огромную высоту. Посветив своим фонариком по сторонам, Дмитрий Алексеевич увидел каменные стены, покрытые фантастическими резными узорами. Через равное расстояние к стенам были прикреплены массивные бронзовые держатели с факелами. Старыгин вытащил из кармана зажигалку, поднес ее к ближайшему факелу и он, как это ни удивительно, вспыхнул!

Через несколько минут уже десятки факелов пылали коптящим багровым светом, озаряя уходящие ввысь своды и мрачные стены подземной часовни.

Это помещение действительно напоминало часовню, но вместо картин со сценами из Священного Писания и житиями святых по стенам были изображены Арканы Таро.

Яркие краски удивительно хорошо сохранились, изображения Арканов поражали своей выразительностью. Наверное, этому впечатлению способствовало мрачное, зловещее окружение.

Старыгин шел вдоль стены, разглядывая рисунки.

Маг с длинной седой бородой, с торжественно воздетым к небу волшебным жезлом. Жрица в высокой тиаре, с раскрытой книгой в руках. Императрица в расшитых золотом одеждах. Император в тяжелой золотой короне, сжимающий в руках символы власти. Папа в высоком головном уборе, с молитвенно сложенными руками. Влюбленные — та самая пара, которая открыла Старыгину тайну этого подземного святилища. Колесница… Правосудие… Отшельник…

Дальше, где по очередности должно было размещаться Колесо Судьбы, Старыгин увидел другую фреску.

Она была гораздо крупнее всех предыдущих и выполнена в совершенно другой манере.

Если Арканы были нарисованы ярко, выразительно, эффектно, но без тщательной проработки деталей, без стремления к реализму и портретному сходству, то эта фреска поражала именно своим мрачным, сосредоточенным реализмом.

Казалось, над этой картиной потрудился сам Рембрандт — с таким тщанием, с таким искусством была воссоздана полутемная комната, едва освещенная свечами в массивном золотом семисвечнике. Только Рембрандт мог так блистательно передать дрожащий свет этих свечей и клубящиеся по углам комнаты тени, только Рембрандт мог так выразительно изобразить лица двух людей, за небольшим столом играющих в карты. В карты Таро, как понял Старыгин, приглядевшись.

Один из игроков был старик в темно-красных одеждах, с длинной седой бородой и изрезанным морщинами лицом, казалось, вырубленным из одного куска дерева.

Лицо этого старика показалось Старыгину знакомым — кажется, этот человек действительно позировал Рембрандту для одного из многочисленных портретов, созданных амстердамским гением в последние годы жизни.

Но вот второй человек…

Одетый во все черное, он тоже был на кого-то неуловимо похож.., и в то же время не похож совершенно ни на кого. Казалось, его лицо меняется каждую секунду, как меняется море в ветреный день. Старыгин отступил на шаг, снова всмотрелся в это лицо — и вдруг понял, кого этот человек напоминает ему.

Собственное отражение в зеркале.

Да, этот человек был похож на него, на Дмитрия Алексеевича Старыгина — хотя, возможно, этого сходства не было минуту назад и оно снова исчезнет, стоит Старыгину отойти от картины. Этот человек был словно живое зеркало — он напоминал того, с кем сталкивался в данную минуту, и не только внешне напоминал, но и проникал в его самые потаенные мысли.

Старыгину и впрямь хотелось как можно скорее отойти от этой картины, стоя перед ней, он испытывал какое-то странное беспокойство, ему казалось, что сейчас что-то произойдет, что-то непоправимое…

Он двинулся вперед вдоль стены часовни.

Снова перед ними были изображения Старших Арканов Таро.

Колесо судьбы — тот самый символ, который перед смертью начертила на асфальте безумная женщина, покушавшаяся в Эрмитаже на картину. Сила… Повешенный…

Следующим должен был идти тринадцатый Аркан, Смерть, но ряд картин прервался. Старыгин оказался в самом центре часовни, там, где положено находиться алтарю.

И здесь, в тусклом свете чадящих факелов, он увидел то, за чем гонялся по всей Европе.

Групповой портрет роты стрелков под командованием капитана Франса Баннинга Кока.

«Ночной дозор».

Старыгин не смог сдержать радостного возгласа, и этот возглас трижды отразился от каменных стен часовни.

Но нет, это не было эхо, как показалось сначала Старыгину.

Это был звук приближающихся шагов.

Старыгин резко обернулся.

Звук шагов внушил ему внезапный страх, смутную тревогу, сменившую радость от долгожданной находки.

В первый момент он испытал облегчение: к нему приближалась Катаржина.

— Куда ты пропала? — спросил Старыгин, и не узнал свой голос, который в этом подвале звучал глухо, как в преисподней. — Я ждал, потом решил идти сюда один.

— Это правильно, — проговорила она, — это правильно, что ты пришел сюда один. Здесь нам никто не помешает…

Ее голос тоже звучал странно — низко, хрипло, совсем не по-женски. И вся она была какой-то странной. Впрочем, в этом подвале все казалось странным, Старыгин давно уже чувствовал себя не в своей тарелке.

Он подошел к картине, поймав себя на мысли, что неохотно поворачивается к Катаржине спиной.

— Ты видела? Мы нашли ее!

— Мы? — переспросила она. — Ты уверен?

И когда он взглянул на нее, удивленный, она приказала голосом, резким, как удар хлыста, как выпад клинка:

— Отойди от картины! Не смей прикасаться к ней!

— В чем дело? — Старыгин пытался спрятаться за обыденные вопросы, стремясь отодвинуть от себя очевидное. — Что все это значит?

Одетая в узкие черные джинсы и черную кожаную куртку, с мрачным и решительным лицом она приближалась к Старыгину, держа руки в карманах.

— Чего ты от меня хочешь? — проговорил Старыгин, невольно попятившись. Странное выражение ее лица его пугало.

Она подошла к картине и смотрела на нее пристально, в глазах ее горел темный угрюмый огонь.

— Так вот она где… — пробормотала Катаржина, — а мы-то гонялись за ней по всей Европе…

Старыгин почувствовал себя очень неуютно и бесшумно отступил назад. Сначала на шаг, потом еще на один. Он понятия не имел, что нужно делать дальше — обращаться в полицию? Или в музей? В одном он был твердо уверен — с такой Катаржиной не стоит оставаться наедине в темном подвале.

Но кусок битого стекла хрустнул под ногой, и Катаржина повернулась к нему и направила прямо на Старыгина маленький черный пистолет.

— Не уходи! — она криво усмехнулась. — Ты ведь так прост и доверчив, любовничек! Так доверчив и простодушен! Ты так хорошо проделал для нас всю работу! Нам оставалось только, слегка подталкивать тебя да следить, чтобы ты ничего не пронюхал раньше времени!

Старыгин застыл на месте. Голову словно охватил железный обруч.

Как глуп он был! Как глуп и легкомыслен!

Очень многое в поведении Катаржины казалось ему странным, подозрительным — но он закрывал на это глаза! Сейчас же в голове, несмотря на боль, всплыли все неясности и двусмысленности в ее поведении. Ее явное пренебрежение к нему вначале, а потом проснувшийся интерес, как только она узнала, что он — не обычный искусствовед, а тот самый Дмитрий Старыгин, который замешан в истории с «Мадонной Литта».

Ее непритворный ужас, когда она узнала, что «Ночной дозор», находящийся в Эрмитаже, подделка. А он, остолоп, не придумал ничего умнее, как довериться первой попавшейся сомнительной личности. Ее, видите ли, рекомендовал Мирослав Пешта, которого он, Старыгин, в жизни не видел, так с чего он решил, что этой экстравагантной даме можно доверять?

И ведь судьба старалась уберечь его, а он доверчиво шел в расставленные силки, как глупая куропатка! Она заморочила ему голову колдовскими штучками средневековой Праги, и он перестал обращать внимание на нестыковки и подозрительные вещи!

Тогда, еще в Праге, после трагической гибели человека, сорвавшегося со ступеней лестницы, она проговорилась, сказала, что тот был лыс — а ведь она не могла его видеть! Это был двойник сержанта Энжелена, а на картине он в шлеме!

И после, в доме на реке Чертовке, там, где они впервые столкнулись с так называемым Лойзой… Кроме них троих там никого не было, только повешенный…

— Это ведь ты ударила меня по голове на пражской мельнице? — запоздало догадался он. — Ты столкнула меня в воду?

— Положим, в воду ты свалился сам, — ответила она. — Но ударила тебя я, признаюсь! Мне нужно было выиграть время, чтобы Лойза успел расправиться с двойником знаменосца, который ждал тебя там. Какие смешные люди! Они пытались действовать втайне, им не понять, что бороться против несокрушимых сил бессмысленно…

— Значит, вы с Лойзой вступили в заговор? Но с какой целью?

— С Лойзой! — Катаржина расхохоталась громким и хриплым смехом, похожим на воронье карканье, — Лойза — это мелкий винтик, машина для убийства, он делал все только из-за денег! Но надо сказать, что этот Лойза был не слишком хорошим исполнителем! За ним вечно все приходилось подчищать! Ему постоянно требовалась помощь! А я ведь должна была еще присматривать за тобой, а ты увидел на снимке фотографию капитана, отыскал фотографа…

— С твоей помощью, — напомнил Старыгин.

— Ну да, нужно же было узнать, кто это такой. И вот тогда в дело вступил Лойза…

— Я едва не догнал его там, в подземелье Клементинума…

— Да, неожиданно ты проявил несвойственную тебе сноровку, — согласилась Катаржина, начал задумываться, пытался сопоставить факты… Пришлось применить самые действенные меры…

Старыгин почувствовал, что краснеет, но не от смущения, а от злости.

— Зачем тебе понадобилось тащить меня в постель?

— За тем, что ты, дорогой мой, ужасно старомоден, — ответила Катаржина, — в тебе сидит убеждение, что мужчина и женщина, покувыркавшись часа полтора в постели, неизбежно становятся близкими людьми. А близкому человеку ты, конечно, всегда можешь довериться…

«Тут она права, — Старыгин скрипнул зубами, я — полный идиот!»

— Не расстраивайся, — утешила его Катаржина, — я тоже не все смогла предусмотреть. Если бы я сразу поняла, что тебя опекает эта голландская девка! Я бы не выпустила ее из своих рук!

Старыгин вспомнил, как там, во Флоренции, она поспешила забрать у него пудреницу, которую уронила в магазине его соседка по самолету, и обещала передать эту пудреницу продавцу — но и не подумала это сделать! Почему? Не потому ли, что в этой пудренице было заключено какое-то важное сообщение для него?

— Ну да, ну да! — ответила Катаржина на невысказанный вопрос, — она пыталась передать тебе место и время встречи. И еще кое-что сообщить. Но ты должен был играть по нашим правилам, так что пришлось подбросить тебе карту, а ты же умный, ты сам все сообразил. И думал, что провел меня?

— Ты прекрасно знала, куда я иду! И ты… Только теперь Старыгин сообразил, отчего ему показался знакомым платок на шее задушенного двойника сержанта Ромбута Кемпа.

— Это ты его убила? — в ужасе спросил он.

— Да, потому что этот разгильдяй Лойза задержался, — хладнокровно ответила она.

— Но для чего было убивать всех этих людей? вскричал он.

— Чтобы они не смогли помешать… — загадочно ответила Катаржина.

И тут он понял, кого ему напоминает ее голос, именно она разговаривала с неизвестным человеком в келье, а он, Старыгин, полз во тьме, пытаясь спастись.

— Кто же ты такая? — воскликнул он, словно впервые увидел эту черноволосую женщину.

— Доктор Катаржина Абст! — ответила она с насмешливой гордостью.

— Хоть это правда! — выдохнул Старыгин. —Я думал, что в тебе все — ложь!

— Да, я действительно доктор Абст, — продолжила она, не обращая внимания на его слова. —Только вот вряд ли ты догадаешься, в какой области лежат мои научные интересы! Докторскую диссертацию я написала на тему «Значение карт Таро для мировоззрения позднего средневековья». И во время работы над этой диссертацией я сделала такое удивительное открытие! Такое удивительное, — повторила она, понизив голос, что я не стала делиться этим открытием со своими коллегами.

Она ненадолго замолчала, а затем продолжила, глядя Старыгину прямо в глаза:

— Вот ты — реставратор. Представь, что ты реставрируешь какую-нибудь знаменитую картину, общепризнанный шедевр, и вдруг.., вдруг эта картина под твоими руками оживает, ее персонажи начинают дышать и говорить? Ты, конечно, понимаешь, что это — нечто сверхъестественное, что ты, сам того не ведая, коснулся чего-то высшего, перешел черту… Девятьсот девяносто девять человек из тысячи, наверное, испугались бы и пошли на попятную! И это обычное явление, но ведь ординарным, сереньким людишкам, простым обывателям судьба никогда и не предоставит такой шанс! Иное дело — ты! От тебя зависит, чтобы картина ожила, ты чувствуешь себя Творцом! Так неужели же ты испугаешься и отступишь, даже если для этого придется продать душу дьяволу? И это при том, что мы, ученые, в массе своей материалисты, и наверняка не доказано, есть ли она вообще — душа…

Как видно в существовании дьявола Катаржина не сомневалась.

Старыгин ничего не ответил, и Катаржина посчитала его молчание за ответ.

— Вот и я не отступила! — проговорила она с неожиданной силой. — Вот и я не отступила, встретившись со своим повелителем!

— Повелителем? — как эхо повторил Старыгин. И в эту секунду из тени за колонной выступил второй человек.

Одетый во все черное высокий мужчина, лицо которого было похоже на тысячи других лиц — и не похоже ни на одно лицо в мире, как будто оно было переменчивым и подвижным, как ртуть.

Внезапно Старыгин понял, кто стоит перед ним.

Тот человек со старинной фрески, которую он только что видел. Второй игрок в Таро, игрок, одетый во все черное. Но не только игрок — он еще и воплощение тринадцатого Аркана.

«Тринадцатый Аркан, — вспомнил Дмитрий Алексеевич текст старинного трактата. — Имя его Мем, или Смерть. Тайный смысл его — Любовь и таящееся в ней Разрушение, смерть и перевоплощение. Мир, который зрит человек в данную секунду, есть неподвижная форма, застывшее мгновение вечно живущего, непрестанно изменяющегося истинного мира, который подобен океану, ежесекундно создающему собственные берега, на время ограничиваясь ими, чтобы тут же разрушить их и заново воссоздать…»

— Для того чтобы мир находился в равновесии, — заговорил Черный Человек, как будто прочтя мысль Старыгина и продолжая ее, — необходимо, чтобы каждый его элемент уже носил в себе собственное будущее, а значит — и собственную смерть!

— Смерть и перевоплощение! — подхватила Катаржина.

Старыгин хотел ответить им, хотел им возразить, но его охватило странное оцепенение, странное равнодушие, безразличие к тому, что произойдет. Он почувствовал, что все уже предопределено, все уже записано в Книге судьбы, и никакие его действия ничего не могут изменить.

— Ты привел нас к картине, — удивительно мягким, убаюкивающим голосом проговорил Черный Человек. — Ты снял заклятье шестого Аркана и открыл для меня этот вход. Твое дело сделано, и ты свободен. Окончательно свободен.

Сердце Старыгина сковал странный холод. Окончательная свобода.., свобода от всего, от всей этой мелкой повседневной суеты.., свобода и покой.., последний покой.., смертный покой…

Вдруг за спиной его раздался скрип, как будто отворилась заржавленная железная дверь.

В часовне стало светлее. Старыгин вздрогнул, сбрасывая оцепенение, и оглянулся.

За его спиной стояли два человека, словно озаренные золотым закатным светом.

Женщина в золотистом платье, с нежно-розовым, словно фарфоровым лицом, женщина одновременно юная и бесконечно мудрая, с глазами, полными волшебства и загадки, и молодой мужчина в светлом костюме, тоже казавшемся золотистым в странном свете, льющемся от картины Рембрандта.

— Игра еще не закончена, Мем! — звонким, высоким голосом проговорила женщина.

— Кого я вижу! — дурашливо воскликнул Черный Человек и церемонно поклонился. — Мадам Императрица, мое почтение! Мистер Правосудие, рад вас видеть в добром здравии! Впрочем, это ненадолго, ненадолго! Игра не закончена, говорите вы? — его голос набрал силу и гулко зазвучал под сводами часовни. — А я думаю, она закончена, или закончится в ближайшие минуты! А самое интересное только начинается! Все честно — нас двое и вас двое. Теперь все зависит только от расклада. Третий и восьмой Арканы — сильные карты, не спорю, но тринадцатый бьет их! Ваше время пришло! Простите за каламбур, но над вами сейчас свершится высшее правосудие!

Он шагнул вперед и поднял над головой худые длинные руки. В часовне потемнело, и в багровом свете дымных факелов сквозь черты Черного Человека проступила его подлинная сущность — костистые очертания черепа. И сам он сделался страшен и зловещ, как сама смерть.

Старыгин почувствовал тяжелую щемящую тоску. Он подумал вдруг, что больше никогда не увидит солнечного света, зелени деревьев, живых человеческих лиц.

В поисках поддержки он обернулся, к тем двоим, что стояли за его спиной. Но они тоже выглядели не лучшим образом — нежное лицо женщины заливала смертельная бледность, ее золотистое платье погасло, сделавшись тускло-желтым. Молодой мужчина, тяжело дышал и держался за грудь.

— Твой.., твой ход… — прошептала женщина, с надеждой глядя на Старыгина.

— Что я могу сделать… — едва слышно отозвался Старыгин.

— Верно! — подхватил его слова Мем. — Что может сделать слабый человек, когда игру ведут самые могучие силы Вселенной?

Старыгин почувствовал, как ледяная рука сжала его сердце. На лбу выступили капли холодного пота. Он сунул руку в карман, за платком…

И нащупал картонный прямоугольник.

Карту Таро.

Он вытащил карту из кармана, удивленно взглянул на нее.

На потрепанном листе был изображен смеющийся человек в пестрых лохмотьях и в колпаке с бубенчиками.

Нулевой Аркан, Безумец.

Старыгин невольно вспомнил того странного парня, с которым столкнулся при выходе из музея. Такое же смеющееся лицо, бубенчики на колпаке., вот кто подсунул ему в карман эту карту!

Пламя факелов вспыхнуло с новой силой, и под сводами часовни прогремел низкий раскатистый голос:

— Имя его — Шин! Тайное значение его — Летящая Стрела! Число его — ноль, ибо он — Ничто, Абсолют, Первопричина, То, с чего все началось и чем все закончится! Суть его — Подлинная Реальность!

На мгновение грозный голос затих, а потом пророкотал с новой силой:

— Игра окончена!

Черный Человек зашатался, с его лицом начали происходить странные метаморфозы. Если прежде оно было похоже разом на все человеческие лица, как живое зеркало отражая того, кто смотрел на него в данную минуту, то теперь в нем не осталось ничего человеческого, оно стало блестящим и бесформенным, как лужица ртути.

Но и с глазами Старыгина что-то происходило. Очертания окружающих предметов утратили резкость, стали размытыми, стены часовни заколебались и задрожали, как дрожит мираж перед тем как растаять.

Его подхватила под руку женщина с нежным фарфоровым лицом, она улыбнулась странной ускользающей улыбкой и проговорила:

— Пойдемте скорее отсюда! Игра закончена, через полчаса здесь будет полиция. Нам незачем привлекать к себе лишнее внимание. Мы уже сделали все, что могли.

* * *

Они сидели за столиком уличного кафе на берегу Императорского канала. Мимо них текла яркая амстердамская толпа. Бесконечное разнообразие лиц, нарядов и причесок, как будто в этом городе царил никогда не прекращающийся карнавал.

Напротив Старыгина сидела женщина с нежным и загадочным лицом, лицом то ли девочки, то ли древней колдуньи.

— Полиция нашла картину в подвале полуразрушенного дома на Португальской улице, — говорила она, маленькими глотками отпивая кофе. —Картина возвращена на свое место, в Рейксмузеум. Больше она его не покинет, и это хорошо. Всякие перемещения «Ночного дозора» приводили к ужасным последствиям. Даже тогда, когда картина не покидала Амстердам, а всего лишь была перенесена из Стрелковой корпорации в здание ратуши, в 1715 году, в Голландию пришла чума.., и сейчас, когда картина надолго покинула город, это могло привести к настоящей катастрофе. Особенно если подданные темной стороны сумели бы повредить холст, нанести ей вред. Поэтому, в то время, когда «Ночной дозор» находился в Праге, мы с господином Войтынским сумели заменить его искусной подделкой, а подлинник вернули в Амстердам и спрятали до подходящего момента…

— Представляю, что завтра будут писать в газетах! — воскликнул Старыгин. — Шум поднимется на всю Европу.., впрочем, меня это больше не касается.

— Меня тоже, — его собеседница опустила глаза и положила в рот кусочек пирожного.

— А кто были все те люди, с которыми я сталкивался в Праге и во Флоренции? — задал Старыгин давно мучивший его вопрос. — И наконец кто вы?

Женщина улыбнулась мягкой ускользающей улыбкой и приложила палец к губам:

— Я — самая обыкновенная женщина. Русская, но давно уже живу в Голландии. Меня действительно зовут Маргарита. Я замужем. И все люди, с которыми столкнула вас судьба, — самые обыкновенные люди. Да и вы сами.., разве вы чем-то отличаетесь от окружающих людей? — она обвела взглядом пеструю толпу. — А ведь вы тоже сыграли в этой истории свою роль.., очень важную роль. Дело не в них. Дело не в нас. Дело в картах Таро, которые живут своей собственной жизнью и ведут свою нескончаемую игру. Это карты сделали нас на время другими. Даже тот человек в черном.., он всего лишь человек, всего лишь марионетка, послушная картам. Это под влиянием карт он вообразил себя.., кем-то или чем-то другим. Этим картам четыре тысячи лет.., а может быть, и гораздо больше. Может быть, они старше нашего мира или так же стары, как мир. В них воплощены вечные силы Вселенной. Не нужно думать, что они на стороне добра или зла. Этих понятий для них не существует. Для них существует только равновесие. Вечное равновесие вечных сил.

— Еще одно мне непонятно… — продолжил Старыгин. — Почему вы ничего не сказали мне сразу.., когда мы столкнулись в самолете?

— Потому что все должно было идти своим чередом. Так, как предопределено. Так, как легли карты.

— Но жизни! Человеческие жизни можно было спасти!

— Неужели вы думаете, — Маргарита подняла на Старыгина грустный взгляд, — неужели вы думаете, что несколько человеческих жизней что-то значат для тех вечных сил, которые управляют судьбами Вселенной? Неужели вы думаете, что мы с вами что-то значим для них?

— Мы с вами… — как эхо повторил Старыгин. —Мы с вами еще когда-нибудь встретимся?

— Нет, — женщина мягко улыбнулась и прикоснулась к руке Старыгина легкой как весна рукой. — Нет, эта история закончилась, а возвращаться в прошлое никому не дано.

— Ну что ж, — Старыгин вздохнул. — Придется возвращаться к моим книгам, к моим картинам, к моим пыльным рукописям. Все-таки я возвращаюсь именно в прошлое!

Он прикрыл глаза. В воздухе пахло весной, морем и еще чем-то легким, прозрачным, неуловимым.., должно быть, это были духи его прекрасной собеседницы.

Старыгин жестом подозвал продавщицу цветов в нарядном кружевном переднике, купил у нее букетик черных тюльпанов и протянул Маргарите.

— Спасибо, — она снова улыбнулась своей ускользающей улыбкой. — У меня для вас тоже есть небольшой подарок. Может быть, он будет напоминать вам обо мне, об Амстердаме и о том, что нам пришлось пережить.

Она положила перед ним колоду пожелтевших, потертых, тронутых неумолимым временем карт. Карт Таро.

Content

Наталья АЛЕКСАНДРОВА
ТАЙНА «НОЧНОГО ДОЗОРА»

***