Владимир Аренев

Вся наша жизнь

ПРИБЫТИЕ

В ущелье Крина мы попали только к вечеру. Автобус, порыкивая и выпуская сизые клубы дыма, остановился перед гостиницей, и пассажиры, разомлевшие от жары и долгой тряски, вывалились наружу. Кто-то стал щелкать фотоаппаратом, но слишком лениво, скорее по привычке — туристы все-таки…

Большинство же просто стояло и, запрокинув головы, глазело на Последнюю башню . Это массивное каменное сооружение на самом деле когда-то было сторожевой башней, но с тех пор минуло уже несколько сотен лет. Нынче же важная стратегическая единица старого Ашэдгуна превратилась в не менее важную туристическую единицу Ашэдгуна нового. Верно сказал древний мудрец Исуур: Время — великая сила, обладающая способностями лекаря и капризным характером ребенка . Годы превратили башню в предмет паломничества тех, чьи предки когда-то штурмовали ее стены. А что будет еще через пару сотен лет?..

От этих мрачных мыслей меня оторвал негромкий, но властный голос:

— Господа туристы, прошу вас подойти ко мне.

У подножия широкой каменной лестницы, ведущей наверх, стоял сухощавый старик, облаченный в серую хламиду и подпоясанный нарагом — поясом с метательными ножами. Светло-голубые глаза внимательно осмотрели каждого из прибывших, затем последовали шаг вперед и почтительный поклон:

— Гостиница Последняя башня рада приветствовать дорогих гостей. Я ваш повествователь, господа. Меня зовут Мугид, и именно мне предстоит познакомить вас с трагической историей четырех башен Крина.

Мы приблизились к старику и смотрели на него во все глаза. Вроде бы ничего особенного в нем не было. И тем не менее, он — повествователь. Один из немногих людей, способных не только на словах, но и зрительно-аккустическо-тактильными образами передать все, что произошло здесь четыре сотни лет назад. Талантом повествователя обладают считанные единицы, и все они добровольно соглашаются стать живым аттракционом.

Странные люди… До сих пор неясно, например, как удается повествователям передавать эти самые образы, как они добиваются того, что внимающий испытывает эффект присутствия, откуда, наконец, они знают о том, что случилось сотни лет назад. Ученые давно уже потеряли надежду исследовать сей феномен и только махнули рукой: пускай живут, как хотят. И повествователей это, похоже, вполне устраивает.

— Впрочем, господа, — продолжал тем временем старик, — сегодня вы должны как следует отдохнуть, чтобы завтра мы могли всецело заняться повествованием. Прошу вас, следуйте за мной.

Он развернулся и стал подниматься по лестнице. Мы последовали за ним, благоговейно притихшие и готовые погрузиться в романтическую атмосферу былого.

К сожалению, это погружение началось буквально с первых шагов. По непонятной причине хозяева Башни решили не тратиться на сооружение здесь лифта или другого подъемного устройства, и мы вынуждены были идти наверх пешком.

Впрочем, лучше так, чем подземными путями да в полной темноте, — подумалось мне. — Ведь когда-то даже этой лестницы не было, а все четыре башни, расположенные в ущелье, имели лишь два входа, — по одному на каждую сторону, — и начинались они где-то аж в долине Ханха. Это потом уже в стене вырубили лестницу, — когда Крина потеряло свое стратегическое значение.

Делавшие ее позаботились об усталых путниках: через равные промежутки ступеньки чередовались небольшими площадками, на которых можно было остановиться и перевести дух. Мы честно останавливались и переводили.

Площадки, в отличие от самой лестницы, были оборудованы невысокими металлическими ограждениями. Я подошел к краю, прислонился к холодной трубке и, перегнувшись, посмотрел вниз. Автобус, который привез нас сюда, уже почти выехал из ущелья, и можно было различить только его ярко-желтую крышу. Далекий чуть слышный рев мотора с трудом пробивался через мощные завывания ветра.

Солнце садилось, и в Крина стало темнее и прохладнее. В сумерках дно ущелья просматривалось плохо; там зашевелились тени, и казалось, это духи древних воинов пришли сюда, чтобы поприветствовать на свою современницу. Я поежился и взглянул на повествователя. Старик стоял в стороне от группы и смотрел туда же, куда и я, — вниз. Его загорелое лицо в накатывающейся темноте выглядело совсем черным, только развевались на ветру седые пряди. Мугид словно забыл о том, где он и кто он: безжизненно повисли руки, и взгляд устремился в одну точку, наблюдая нечто, скрытое от нас, не-повествователей. Потом старик вздрогнул и, извинившись, повел нас дальше.

Теперь мы были даже рады продолжить восхождение, потому что на лестнице стало ощутимо холоднее. К тому же, не знаю, как других, — меня смущал вид вечернего Крина. Было в нем нечто мистическое, древнее, — вызывавшее из самых глубин памяти тот давний, детский, казалось, навсегда побежденный страх перед темнотой.

Оставшийся путь мы преодолели значительно быстрее, и вскоре Мугид распахнул перед нами высокие металлические створки, за которыми были тепло и свет. Мы ввалились в большой гулкий зал, который освещали изготовленные в виде факелов лампы. Вообще, интерьер гостиницы был стилизован под древнеашэдгунский: на стенах висели старинные гобелены, копии мечей и щитов, головы диких зверей и знамена.

К нам подошло несколько слуг, одетых в цветастые наряды, опять-таки, соответствующего покроя.

— Сейчас вас отведут в комнаты, — объяснил старик. — Через час в Большом зале начнется ужин. Слуги к этому времени придут за вами, так что заблудиться в Башне вам не грозит. После ужина каждый будет предоставлен сам себе. Я бы советовал пораньше лечь спать, чтобы набраться сил для завтрашнего дня. Но, господа, это я оставляю на ваше усмотрение. Итак, встретимся через час.

Он поклонился и исчез в одной из неприметных дверец, рядом с гобеленом красно-бурых тонов, на котором была изображена охота вельмож. Стремительно несущиеся кони вперемешку с гончими настигали затравленного оленя. Тот откинул на спину изящные рога и бежал из последних сил, роняя на траву капли крови. Над лопаткой у зверя торчала стрела, еще одна нависла над ним, выпущенная азартным стрелком. Что-то кричал молодой принц, охаживая своего жеребца плеткой-девятихвосткой; пронзительно трубил загонщик, и вспугнутые шумом птицы вились над их головами.

Красиво вышито, хотя и излишне жестоко. Гобелен, разумеется, изготовили специально по заказу владельцев гостиницы — вряд ли он сохранился бы так хорошо, если б ему было несколько сотен лет. Я не удержался и прикоснулся рукой к оленю: мягкие шелковистые нити напоминали звериную шерсть. Я провел пальцами чуть выше, там, где виднелось древко стрелы с черно-алым оперением. Здесь нити были жестче и более упругие, словно я касался не гобелена, а настоящей стрелы.

Легкое покашливание за спиной вынудило меня обернуться. Мои спутники уже поднимались по широкой лестнице, прижавшейся изнутри к стенкам башни, из прибывших внизу остался лишь я один. Рядом со мной стоял слуга и ждал. Он был из тех молодых людей, чье лицо, увидев, мгновением позже забываешь, — неприметная, ничем не выдающаяся на первый взгляд личность.

Слуга протянул руку к моей дорожной сумке, переброшенной через плечо:

— Позвольте, господин.

Я с радостью отдал ему сумку и последовал за своим провожатым.

Мы поднялись на четвертый этаж, вошли через арочный проем в кольцевой коридор и зашагали мимо ряда массивных каменных дверей. У одной из них слуга остановился, извлек из кармана громадный ключ и стал ворочать им в замочной скважине. Раздался скрежет, дверь отворилась, и мы вошли внутрь.

Здесь было тесновато, но ничего другого я, признаться, и не ожидал:

все-таки мы находились в сторожевой башне, пускай и переделанной в гостиницу. (Тем более, что и сама гостиница предназначалась лишь для тех, кто приезжал внимать повествователю). Низкий потолок, маленькое узкое окошко. В комнате стояла вполне современная кровать, у окна — небольшие столик и тумбочка. У другой стены высился деревянный шкаф, тоже оформленный под старину. С потолка свисала трехрогая люстра с плафонами в виде свечей, а над кроватью привинтили массивный светильник — видимо, на тот случай, если жильцу вдруг захочется почитать ночью. Окно было закрыто стеклянной заглушкой, которая при желании легко снималась. Слуга показал мне, как это делается, пообещал вернуться через час, чтобы отвести в Большой зал, и ушел. Его шаги некоторое время отдавались приглушенным эхом, потом стихли, и все вокруг погрузилось в махрово-ворсистую тишину.

Когда через час слуга явился за мной, я был, как говориться, при полном параде. Запер дверь и последовал за слугой. По пути он показал мне, где располагается туалет и ванная комната, и сообщил, что курить здесь принято только в специально отведенной комнате. Я ответил, что не курю, и он бесстрастно кивнул, ни на мгновение не скомкав шага.

Мы вышли из кольцевого коридора на лестницу и спустились до второго этажа. Распахнулись высокие парадные двери, испещренные иероглифами древнеашэдгунского алфавита, и я оказался в Большом зале.

Если бы не длинный прямоугольный стол, я принял бы это помещение за одно из отделений исторического музея. Впрочем, создавалось впечатление, что сама Башня — один огромный музей. Здесь, например, было та его часть, в которой собрались экспонаты, так сказать, кулинарно-сервировочного направления.

Расписные блюда с мастерски запеченной или зажаренной дичью, разнообразные салаты в древних фигурных салатницах, старинные вина в плетеных бутылях, горки ажурных пирожных и печенья… — да, жили когда-то люди! Часть гостей уже восседала за столом на высоких стульях с ножками в виде львиных лап. За столом же находился и наш повествователь. Он знаком попросил меня садиться, и я сел, оглядываясь по сторонам, как восторженный мальчишка.

— Удивительно, правда? — произнес у меня над ухом очаровательный голос.

Я повернулся, чтобы посмотреть на его обладательницу. Рядом со мной сидела невысокого роста девушка в красном вечернем платье, весьма и весьма облегающем. Чуть улыбаясь, она смотрела на меня и ждала ответа. Она ехала сюда вместе с нами, и я, конечно, обратил на нее внимание, но мы сидели далеко друг от друга, да и я был слишком занят

/мыслями о том, что предстоит сделать/

предвкушением повествования…

— Верно, — кивнул я ей. — Такое ощущение, словно мы перенеслись лет на четыреста назад.

Хм, банально. Мог бы придумать что-нибудь получше.

— Я не о том, — покачала она головой, озорно улыбнувшись. — Удивительно, как можно так заблуждаться. Ведь здесь намешано сразу несколько эпох, понимаете? Стулья эти — и рядом гобелены, мечи, копья — все из разных времен. Наверное, на простых обывателей это производит впечатление, но тем, кто в этом более-менее разбирается…

Она махнула изящной ручкой, обнаженной до весьма соблазнительного плечика, а я подумал, что вот, нежданно-негаданно попал в разряд простых обывателей.

Обидно!

Девушка словно прочла мои мысли:

— Вы только не обижайтесь, пожалуйста. Я постоянно забываю, что не все в этом мире — историки. Конечно, человеку, не знакомому с деталями тех эпох, трудно разобраться, что к чему. Не обижаетесь?

— Нет, — пробормотал я. — Не обижаюсь. Так вы историк?

— Да, — кивнула она, легким движением поправляя и так идеальную прическу.

Ее мягкие черные волосы были каким-то непостижимым образом подняты кверху и закреплены так, что напоминали одновременно распускающийся цветок и тонкую башню. К моему удивлению, все это сооружение держалось и не думало разваливаться.

— Да, — повторила моя новая знакомая. — Я — историк. Вот, приехала воочию исследовать то, чем занимаюсь большую часть своей жизни.

— А я здесь с более прозаическими намерениями. Захотелось как-нибудь необычно провести отпуск. Согласитесь, довольно скучно валяться целыми днями на пляже. К тому же давно хотел испробовать на себе: что это такое — повествование.

— Мне тоже интересно, — призналась она. — Если честно, я даже немножко боюсь. И…

В это время в зал вошел еще один гость: высокий и необычайно подвижный парень лет этак двадцати-двадцати пяти. На шее у него висел массивный фотоаппарат со вспышкой, из многочисленных карманчиков кожаного жилета выглядывали блокнот, самопишущая ручка и еще какие-то неузнаваемые вещицы.

Увидев всех нас, парень тут же замер, навел объектив и ослепительно щелкнул.

— Простите, господа, — развел он руками. — Прошу меня великодушно простить. Поймите правильно, я журналист, и поэтому…

— Присаживайтесь, господин журналист, — сказал, поднимаясь, Мугид. — Присаживайтесь и не волнуйтесь, все понимают правильно.

Он дождался, пока парень сел, и продолжил.

— Итак, господа, я имею честь приветствовать вас в гостинице Последняя башня . Этот скромный ужин, надеюсь, позволит вам познакомиться друг с другом и проникнуться атмосферой нашего общего дома на ближайшие несколько дней. Вам предстоит познакомиться с величественной и трагичной историей ущелья Крина, с судьбой Пресветлого Талигхилла и многих других людей, оказавшихся в те роковые дни рядом с ним. Но все это завтра, господа, а сейчас прошу вас приступить к трапезе и попытаться расслабиться. Приятного аппетита, господа, — с этими словами старик сел и подал нам всем пример:

стал накладывать на тарелку салат.

Мы тоже принялись за угощения; кто-то с громким хлопком распечатал бутыль вина, кто-то просил передать ему во-он то блюдо, да-да, с печеньем в виде звезд . В общем, начался пир горой.

Я ухаживал за своей новой знакомой, не забывая, впрочем, и о собственном желудке. Хотя еще час назад мне совершенно не хотелось есть, вид (а главное

— вкус) того, что было на столе, переубедили мой усталый организм. Девушка также по достоинству оценила наш скромный ужин . При этом она оказалась неплохой собеседницей — мы не скучали.

Через пару часов гости стали расходиться. Карна (так ее звали) тоже встала и сказала, что пора, пожалуй, идти. Я вознамерился было проводить девушку до ее апартаментов, но за ней уже пришел слуга, а мой рукав мгновением позже оказался в плену у того самого журналиста.

— Простите, — сказал он, отпуская меня, — но не могли бы вы уделить мне несколько минут.

— Слушаю вас, — наверное, это прозвучало неприязненно. Я присел рядом на свободный стул и присмотрелся повнимательнее к этому типу. Короткая стрижка, гладко выбритое и надушенное лицо, нежная белая кожа на руках — одним словом, франт. И еще эта странная одежда, с карманчиками.

Он заметил мой неодобрительный взгляд и смущенно развел руками:

— Поймите…

— Понимаю, — кивнул я, — профессия . Так в чем же дело?

— Скажите, что вы чувствовали, поднимаясь по этой лестнице? — он цепко впился глазами в мое лицо, словно от того, как я отвечу, зависела его проклятая жизнь. Все-таки неприятный народ эти журналисты.

— Послушайте, я понимаю, что вам нужны какие-нибудь слова об ощущении дыхания веков и все такое, но в тот момент я просто шел наверх и думал, что устал и мне холодно. Вот и все.

— Разве? — спросил он, не переставая пялиться на меня во все глаза. — А мне показалось, вы все-таки что-то такое почувствовали. Когда смотрели вниз, а?..

— Скажите, милейший, а вы что-то почувствовали? — я уже злился на самого себя за то, что ввязался в этот разговор. — Вам ведь положено подмечать такие вещи.

— Почувствовал, — сказал он, неожиданно тихо и серьезно. — Потому и вас спрашиваю, что почувствовал. Это не связано с работой — с профессией . Знаете, мне вдруг ужасно захотелось оказаться как можно дальше от этого ущелья. А еще больше мне захотелось этого, когда мы попали внутрь. Все это убранство — вам не кажется, что за ним кроется нечто…

совсем другое?

— Не понимаю.

— Я тоже, — он рассмеялся мелким истеричным смехом. Наверное, хватил лишку. Эти древние вина такие крепкие, что сам не разберешь, когда переходишь допустимые пределы. — Представьте, я — тоже. Вы хоть знаете, что иногда внимающие повествователю отождествляют себя с теми, о ком внимают, и в конце концов сходят с ума? Просто не могут вернуться обратно. Представляете себе такое, а?

— Кажется, вы представляете себе это чересчур живо, — холодно заметил я.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, — кивнул он. — Завтра свидимся.

Я не ответил. Может же человек двумя-тремя фразами испортить все настроение!

Прежде, чем лечь, я немного почитал, чтобы успокоиться. Разговор с журналистом встревожил меня, и прежде всего — из-за того, что он сказал в конце. О том, что можно сойти с ума, если вжиться в повествование. Я, разумеется, тоже слышал об этом, но не верил. А сегодня, кажется поверил.

Не слишком утешительно, если учесть, что завтра я буду внимать.

В номере было душно, непривычно тихо и светло от бледных лучей луны, проникавших сюда через маленькое окошко. Книга отвлекла меня от глупых мыслей, я выключил свет и лег на кровать, укутавшись в одеяла. Покрутился с боку на бок, раскрылся, но духота все равно не давала заснуть.

Шлепая босыми ногами по стылым камням пола, я добрался до окна-бойницы и снял заглушку. При этом зацепил какой-то камешек, невесть откуда появившийся на подоконнике — камешек упал наружу, и я невольно прислушался, ожидая стука. Прозвучал он, этот стук, позже, чем должен был бы по моим представлениям. Значительно позже. Я оставил окно открытым и снова забрался под одеяла.

Очень скоро мне пришлось пожалеть о своем поступке, так как в комнату вместе со свежим ночным воздухом проник протяжный мощный звук — это в ущелье выл ветер. Мрачная песнь, словно погребальный гимн, дрожала и переливалась, то затихая, то становясь невыносимо громкой. Некоторое время я завороженно вслушивался в эти звуки; мне казалось, что я различаю слова древней ашэдгунской речи: Мертвых уносит огонь, а тела рассыпаются прахом.

За далекие звезды мертвых уносит огонь. В звездное небо живые смотрят с печалью и страхом, не замечая, как жжет их пламя побед и погонь. Мертвых уносит огонь…

Потом все пропало — я заснул.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Утром вставать не хотелось, но в дверь стучали настойчиво и громко. Я выбрался из-под пласта одеял, проворчал: Сейчас! , и стал одеваться. За ночь комната остыла окончательно, так что делал я это максимально быстро, в результате чего только запутался в штанинах и чуть было не одел рубашку навыворот.

Проклиная собственную невнимательность, я наконец справился с одеждой и открыл дверь. Молодой слуга, — тот самый, что водил меня вчера по башне, — с легким поклоном сообщил, что до повествования осталось чуть больше часа и все давным-давно завтракают в Большом зале.

И правда, когда я пришел туда, гости уже расправлялись со сладким. Я рухнул на свободный стул и принялся наверстывать упущенное. Одновременно искал взглядом свою вчерашнюю собеседницу. Она сидела на другом конце стола, рядом с журналистом, и о чем-то говорила с ним. Потом Карна перехватила мой взгляд и приветливо кивнула, но все равно продолжала слушать этого писаку.

Мугид, как и в прошлый раз, сидел во главе стола. Старик подождал, пока все позавтракают, а потом попросил нас следовать за ним.

Разбившись на группки и негромко переговариваясь, мы вышли из Большого зала и спустились на первый этаж. Здесь старик отпер одну из дверей и знаком пригласил входить.

Там была небольшая комнатка, с мягкими удобными креслами, неярким светом и стенами, обитыми темным деревом. Кресла стояли полукругом, в центре же возвышалось еще одно, разительно отличавшееся от остальных. Это был скорее трон, с необычайно высокой спинкой и жестким сидением. Его вырезали из цельного куска какого-то незнакомого мне камня; без обязательных вычурностей, трон имел тем не менее свою особую притягательность и красоту, красоту мертвого камня.

Старик велел нам рассаживаться по креслам, а сам подошел и устроился на троне, расслабленно возложив обе руки на широкие ровные подлокотники.

Мое место оказалось между Карной и молодым журналистом. Тот посмотрел на меня и подмигнул, словно намекая на что-то, ведомое только нам двоим. Я презрительно посмотрел на него и отвернулся к центру комнаты, сосредоточив все внимание на повествователе.

— Господа, — проговорил старик ровным негромким голосом, обводя нас спокойным взором. — Настала пора заняться тем, ради чего мы здесь собрались. Вынужден предупредить вас о том, что история ущелья изобилует довольно мрачными сценами. Именно поэтому мы установили для туристов возрастной ценз, и поэтому же я настоятельно прошу вас: если кто-то почувствует, что ему становится все тяжелее внимать мне, не стесняться и сказать об этом. Я надеюсь на ваше благоразумие, господа.

Итак, если нету возражений, начнем.

Интересно, на что это похоже…

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЕРВОЕ

Похоже, мне суждено умереть не от вражеской стрелы и даже не от яда завистника-отравителя. Меня убьет скука.

Талигхилл, наследный принц Ашэдгуна, покачал головой, словно не веря самому себе. Эта проклятая жара вкупе с ничегонеделаньем довели его до немыслимого: сегодня Талигхилл сорвал свое раздражение на Домабе.

Управитель загородного имения молча выслушал резкие слова и, поклонившись, ушел, — но на душе у принца остался едкий осадок. Он никогда не говорил такого Домабу, и прежде всего потому, что управитель менее других заслуживал подобные слова. Это все жара.

Принц потер виски и дернул себя за длинный тонкий ус — не полегчало.

Талигхилл вышел из беседки, которая ничуть не спасала от тошнотворной жары, и направился к центру парка. Ярко-голубые и черные камешки, выстилавшие дорожку, тихо похрустывали под его остроконечными туфлями. Принц мельком отметил то, что листья на многих кустах и деревьях пожелтели, а розы уже роняют высохшие лепестки, хотя зацвели совсем недавно. Садовники не успевали выметать эти ломкие пластинки, и они шуршали в раскаленном воздухе, поднимаясь, когда их задевал легкий ветерок, и оседая в листве.

Считалось, пруд в парке был всегда. Он неизменно оставался сердцем усадьбы, тем центром, от которого все исходит. Более постоянную вещь Талигхиллу трудно было представить.

Теперь пруд высох почти наполовину, и флегматичные карпы, обитавшие в нем, все чаще разрезали блестящую поверхность спинными плавниками. Ивы тянулись к воде каждым листочком, но не дотягивались, и только роняли их; листва скапливалась у берегов, сбиваясь в бесформенные комки. От пруда поднимался тяжелый запах застоявшейся воды и гнили.

Принц спустился к самому берегу, оставляя за собой неглубокие вмятины в пока еще влажной почве. Он присел на корточки у воды и посмотрел в свое отражение, едва подрагивающее на слабой ряби. Рослый тридцатилетний мужчина с широко расставленными голубыми глазами, в которых застыла скука. Черные волнистые волосы коротко острижены впереди, а сзади собраны в пышный длинный хвост, перевязанный узкой полоской золотистой ткани. Ястребиный нос над тонкими губами, под ними — острый подбородок, к которому тянутся обвисшие — жара! — усы. На груди распахнут вышитый халат, перехваченный поясом с бахромчатыми концами; натянулись на коленях белые шелковые штаны, на правой штанине уже откуда-то взялось черное пятнышко. Вот такие мы, наследные принцы. Приглядишься — и ничего особенного.

Талигхилл зевнул и в сотый раз за сегодня подумал о том, что было бы неплохо чем-нибудь заняться. Но чем?! Читать древние свитки? Наслаждаться очередной резиново-послушной наложницей? Ублажать чрево? Или — отправиться по такой жаре на прогулку? скажем, в горный охотничий домик?

Последняя идея показалась ему не такой уж неудачной. Вот только на сей раз он не поедет в горы, нет. Сегодня есть дело поважнее. Нужно же извиниться перед Домабом? Нужно. Но принцу казалось, что извинений будет недостаточно и к ним было бы неплохо присовокупить какой-нибудь подарок. Он не представлял себе, что именно, но для того и существует рынок в столице (куда, кстати, от усадьбы не так уж долго добираться). Значит, решено.

Вот только на коне ехать неохота. Лучше уж в паланкине, все равно ведь от телохранителей никуда не деться. Если из дворца Талигхиллу иногда удавалось выбираться незамеченным своими охранниками (или он думал, что выбрался незамеченным, чего, в принципе, было вполне достаточно), то с усадьбой этот фокус не пройдет.

Он поднялся, бросил последний взгляд на мелеющий пруд и направился к дому, попутно размышляя о том, не переодеться ли. Да ну, наверное, не стоит, пятнышко не настолько заметно. И так уже почти полдень, успеть бы вернуться до вечера. Можно, конечно, остаться на ночь в столице, но как-то не хочется. Отец собирается с дипломатической миссией в Хуминдар, — там недавно поменялась власть, — и дворец на несколько ближайших дней превратился во взбесившийся котелок с супом. Да и парит там больше, чем здесь; вообще не дворец — а плотно заселенная пустыня.

Принц энергичной походкой пересек парк и вошел в дом. Заметив его ищущий взгляд, откуда-то явился слуга и с поклоном замер перед Талигхиллом, терпеливо дожидаясь приказаний.

— Скажи, чтобы готовили паланкин. Я отправляюсь в город, — слуга смиренно кивнул и скрылся.

Талигхилл вышел на просторную веранду, опустился в кресло из туньского бамбука и расслабленно вытянул перед собой ноги. Здесь было чуть прохладнее, чем в парке, — наверное, за счет козырька крыши, далеко выдающегося вперед. Тени фигурных львов и птиц, пришпиленных на самом краю козырька, лежали в полузасохшем цветнике, вытянутые и помертвевшие. Принц наклонился, взял со столика бокал с соком, отхлебнул. Теплая и невыносимо сладкая жидкость проскользнула в горло, ничуть не утоляя жажды. Когда же это закончится? Эта проклятая жара. Если бы отец не уезжал в Хуминдар, я бы мог сам отправиться куда-нибудь на север, а так вынужден сиднем сидеть в Гардгэне — только потому, что здесь необходимо присутствие кого-нибудь из Пресветлых.

На веранду неслышно вошел Джергил, один из личных телохранителей принца.

— Паланкин готов, Пресветлый, — сообщил он, бесстрастно глядя перед собой. По широкому лицу телохранителя струйками стекал пот — видимо, Джергил тоже страдал от жары. Наверное, даже сильнее, чем принц, ведь телохранитель был значительно крупнее и массивнее Талигхилла.

— Отлично, — сказал Пресветлый, вставая с кресла.

Он подошел к цветнику и вылил в него остатки сока, отстраненно наблюдая за тем, как густые желтые струйки впитываются в потресканную землю. Позади еле слышно сглотнул Джергил.

— Пойдем, нам предстоит долгий путь, — Талигхилл направился к застывшим у веранды носильщикам. Те безмолвно встали на одно колено, опуская паланкин так, чтобы пресветлый мог в него забраться. Принц разместил свое вялое тело на подушках, опустил занавеску и скомандовал:

— В Гардгэн. Да поскорее.

Паланкин мягко закачался, когда носильщики развернулись и легким пружинистым шагом направились к выходу из усадьбы. Некоторое время принц думал о том, что же подарить Домабу, но так ничего конкретного и не выбрал.

Плавные покачивания убаюкали Талигхилла, и он уснул…

— Вставайте, Пресветлый. Гардгэн, — тихий, но настойчивый голос Джергила вырвал его из пучин сна. Телохранитель приподнял занавеску и легонько тряс Талигхилла за плечо, чтобы тот проснулся. Сквозь отверстие в паланкин проник яркий свет и далекий ровный гул, свойственный городским улицам.

— Вставайте, Пресветлый, — повторил Джергил. — Мы уже под стенами столицы. Куда прикажете дальше?

— На рынок, — сонно пробормотал Талигхилл. — И опусти наконец эту проклятую занавеску, иначе я совсем ослепну!

— Слушаюсь, — телохранитель исчез, а баюкающее покачивание возобновилось, но принц уже не хотел спать. Он потер глаза, сел поудобнее и попытался ухватить за краешек плаща тот сон, от которого его оторвал Джергил.

Черные лепестки, прилипшие к туфлям. Черные лепестки — как пепел.

Больше ничего вспомнить не удалось. Сходить, что ли, к толкователю снов?

Впрочем, он, как всегда, начнет говорить о Богах и знамениях, а толком так ничего и не скажет. Вот и назывался бы знаменателем снов, а не толкователем. И потом, довольно сложно человеку, который не верит в Богов, внимать подобным провидцам . Даже если сам ты — Пресветлый, и дар твой — пророческие сны.

В конце концов, сбываются они не так уж часто! И в любом случае, этому можно найти разумное объяснение. А сегодня и вовсе смешно — только какие-то лепестки. И это — пророческий сон?!

Пока Талигхилл пытался убедить самого себя, а заодно — окончательно проснуться, носильщики с паланкином уже оказались в городе. Джергил и его коллега Храррип шли впереди и зычными голосами время от времени требовали:

Дорогу! Дорогу! Впрочем, это была излишняя мера предосторожности — любому достаточно взглянуть не широкие плечи и мрачные лица телохранителей, чтобы самому догадаться очистить им путь.

И все равно, продвижение паланкина значительно замедлилось. Принц приподнял занавеску, чтобы можно было смотреть наружу, не становясь при этом доступным для посторонних глаз. В меру широкие улицы Гардгэна кипели людьми: торговцами, громкими голосами мастерски зазывавшими к лоткам и расхваливавшими свой товар; слугами, спешившими куда-то по приказаниям господ; молодыми повесами, которые шагали к ближайшему трактирчику, задиристо поглядывая по сторонам и держась за рукоять клинка; изредка появлялись носильщики с паланкинами, — как у Талигхилла, только украшенными победнее; почти на каждом перекрестке встречались стражники в тусклых шлемах, с пиками и круглыми щитами на спине. Все это принц видел вблизи не раз и не два — когда тайком от телохранителей уходил из дворца и окунался в эту жизнь, совсем не похожую на жизнь Пресветлых. В особенности же Талигхилл любил бывать на рынке Гардгэна — именно там, куда он направлялся и сегодня.

Рынок занимал собой огромный район столицы и растягивался на несколько десятков кварталов — самых шумных и опасных кварталов города. Или, если угодно, самых привлекательных и таинственных. Но уж непременно — самых неожиданных. Там можно было купить все, о чем только может помыслить человек: от перламутровой пуговицы до каравана верблюдов, от щепотки порошка из желтых лепестков ша-тсу до пучка моркови, от… Короче говоря, там можно было купить все. Рынок посещали как беднейший обитатель столицы, так и сами Пресветлые; туда съезжались торговцы из окраинных областей страны, до сих пор представляющих для придворных географов вполне определенный интерес; там заключались сделки на один грош и на целое состояние. Практически, это был город в городе, со своими негласными законами, своей тайной властью и ее охранителями. Здесь даже имелись свои проводники. С их помощью покупатель мог найти нужную ему вещицу всего за полдня вместо того, чтобы тратить на ее поиски пару суток. Разумеется, работали проводники не за бесплатно, но обе заинтересованные стороны (вернее, все три, если помнить о торговцах) оставались довольны таким сотрудничеством.

Сейчас к паланкину принца подбежал один из местных проводников — маленький вертлявый человечек неопределенного возраста с мелкими живыми глазками и длиннющим носом.

— Что угодно господам? — поинтересовался он предупредительным тоном, выработанным за многие годы практики. — Коктар знает рынок лучше, чем кто-либо другой, и готов оказать вам помощь в поиске нужных товаров — за символическую плату.

Джергил обернулся к принцу, ожидая указаний.

— Пускай отведет нас к статуэткам, — велел Талигхилл. Он еще не был уверен в том, что именно собирается подарить Домабу, дабы загладить свою вину перед ним, но для начала статуэтки казались не хуже чего-либо другого.

Коктар поклонился так, что его длинные волосы едва не коснулись булыжников мостовой: — Какие именно статуэтки желает осмотреть господин? Сделанные из слоновьей кости или же вырезанные из дерева? Со скрытыми сюрпризами или без? Строгие или забавные, или, может быть, срамные? Каких размеров? Или…

— Все равно, — оборвал его Талигхилл. — На твое усмотрение.

— Слушаюсь, — молвил проводник. — Следуйте за мной, господа.

Он мгновенно ввинтился в толпу, пронзительно выкрикивая: Дорогу!

Посторонись! Дорогу! Телохранители вторили ему, хотя несколько ленивее, чем раньше. Толпе было достаточно предупреждений Коктара — видимо, его здесь хорошо знали.

Принц рассеянно смотрел на человеческое море, расступающееся перед его паланкином.

Черные лепестки на туфлях. Что бы это значило?

Полуденный сон не давал покоя. Если б хотя бы можно было вспомнить поточнее! Талигхилл изо всех сил напрягал память, но кроме отдельных непонятных фрагментов, ничего больше не вспоминалось. Но не верю же я во все это на самом деле!?..

Коктар уверенно двигался к одному ему ведомой цели. Прошло не так много времени, и он остановился у небольшого магазинчика, над дверью которого было написано Статуэтки божественные, человеческие и звериные — из слоновьей кости .

— Начнем, пожалуй, отсюда, — пробормотал себе под нос проводник, распахивая дверь и приглашая господ войти внутрь.

Носильщики опустили паланкин, принц выбрался на мостовую, огляделся по сторонам и переступил порог магазинчика, сопровождаемый Джергилом и Храррипом.

Внутри было в меру светло, курились в специальных держателях ароматные палочки, на многочисленных полках стояли статуэтки. У входа, на небольших стульчиках, восседали двое громил. Их задачей, видимо, было уберегать неосторожных посетителей магазинчика от тяжкого греха — кражи. Внешне похожие на еще два изваяния, — просто чуть крупнее, чем остальные, имеющиеся в ассортименте, — громилы внимательно отслеживали каждое движение любого, кто находился рядом с полками. А устроен магазинчик был так, что слишком много людей в нем просто бы не поместились.

Из-за столика вскочил толстый бородатый торговец с типичным лицом мелкого барышника и засеменил к вошедшим.

— Чем могу служить, господа? — живо проговорил хозяин Статуэток . Судя по всему, он даже не знает, с какой стороны взяться за резец, и просто скупает у неизвестных мастеров их поделки за гроши.

— Я хотел бы осмотреть твой товар, — произнес принц.

— Как вам будет угодно, господин, — поклонился толстяк. — Как вам будет угодно.

Он отошел в сторонку и стал о чем-то шептаться с Коктаром. Талигхилл же побрел вдоль полок с товаром, разглядывая то одну, то другую статуэтку.

Пожалуй, вот эта: длиннобородый старец стоит, опираясь на посох, и прищурившись, глядит вдаль. Интересно, что он видел за все то время, пока стоял здесь? Наше счастье, что некоторые из вещей не могут говорить, иначе они порассказали бы!..

/Интересно, почему фигурка кажется такой знакомой?/

— Сколько стоит вот эта? — спросил он у толстяка.

Тот вздрогнул, подскочил к полкам:

— Которая, господин? Вот эта? Понимаете…

Принц резким жестом остановил торговца:

— Избавь меня от истории, которая поведает об уникальности этой статуэтки. Просто назови цену.

Толстяк выпалил сумму и чуть ли не зажмурился в надежде: А вдруг пронесет? Кто их знает, этих вельмож… В деньгах не разбираются, так что…

— Я просил назвать цену одной статуэтки, а не всего магазина, — покачал головой Талигхилл. — Мне он ни к чему.

— Но господин…

Позади чуть пошевелился Джергил, демонстративно зевнул и расправил хрустнувшие руки.

Толстяк нервно зыркнул на громил, но те по-прежнему безмятежно восседали на стульях. Никто ведь ничего не украл.

— Хорошо, господин, — обреченно сказал торговец.

И ведь все равно назвал завышенную цену!

— Заплатите ему, — велел Талигхилл. — И проследите, чтобы упаковал ее, как должно.

Принц вышел из магазинчика и снова забрался на подушки. Следом за ним из Статуэток вышел Коктар и склонился перед паланкином.

— Куда вы пожелаете отправиться теперь?

— Пожалуй, к выходу.

Проводник кашлянул.

— Если мне будет позволено… Недавно на рынке появился товар, достойный господина.

— Что за товар? — раздраженно спросил Талигхилл. Хотя, пожалуй, этот малый должен разбираться в таких вещах и вряд ли предложит мне купить несколько мешков черного перца.

— О, господин, это очень необычный товар, — прицокнул языком Коктар. — Это игра.

— Игра? — переспросил принц.

— Игра, господин, — подтвердил проводник. — Прошу вас, взгляните на нее, и если вы сочтете, что она не стоила вашего внимания, я откажусь от платы за свои услуги.

— А если стоила, потребуешь в десять раз больше, — усмехнулся Талигхилл.

— Хорошо, договорились. Веди.

Как раз в это время из магазинчика вышли Джергил с Храррипом. Они передали принцу небольшой сверток, который тот уложил в специальное отделение, устроенное в паланкине для подобных вещиц. Потом отправились вслед за Коктаром.

Проводник не обманул. По крайней мере, других людей товар неизвестного купца привлекал с завидным постоянством. Носильщикам было все сложнее протискиваться сквозь толпу; пару раз телохранителям даже пришлось поработать кулаками, подгоняя нерасторопных.

— Махтас, великая игра, достойная Пресветлых, — вещал издалека чей-то зычный голос. — Махтас, великая…

Паланкин опустили, принц вышел и, ведомый Коктаром, приблизился к шатру, откуда, собственно, и доносился завлекающий голос. Джергил шел чуть впереди и буквально расшвыривал липнувших ко входу людей.

— Они что, играют в нее? — спросил у проводника Талигхилл.

Тот удивленно обернулся, потом покачал головой: — Смотрят, господин.

Просто смотрят?

Наконец они протолкались к центру шатра и остановились недалеко от ограды, сооруженной из толстого каната, натянутого на металлические шесты. На канате через равные промежутки висели треугольные флажки, которые, впрочем, мало помогали сдерживать натиск любопытствующей толпы. Этому, скорее, в большей степени способствовали высокие мускулистые мужчины, застывшие по периметру ограждения и сжимавшие в руках короткие увесистые дубинки.

За ограждением, на большом круглом столе была разложена огромная доска, расчерченная на правильные восьмиугольники. Там стояли какие-то фигурки, но до тех пор, пока Талигхилл не подошел ближе, он так и не смог понять, кого они изображали. У доски в мягком кресле сидел седовласый старик в дорогом халате и полуприщуренными глазами наблюдал за толпой. Видимо, подобное зрелище представало перед его взором очень часто, и ничего нового для себя он не видел. Как не видел и потенциальных клиентов для своего специфического товара.

Но вот старик заметил Талигхилла, и лицо торговца на мгновение дрогнуло. Он перевел взгляд на зазывалу, потом — снова на Талигхилла и спутников принца.

Коктар еле заметно кивнул старику, делая это так, чтобы Пресветлый не заметил. Тот, тем не менее, заметил, хотя и смолчал. Не стоит забывать, что проводник работает одновременно на себя, клиента и торговцев.

— Ну и что же дальше? — спросил принц. — Мы так и будем стоять и пялиться на эти фигурки, или же кто-то соблаговолит объяснить нам суть игры?

— Разумеется, господин, — испуганно ответил Коктар. — Сию минуту.

Старик уже встал со своего кресла и приближался к ним.

— Я вижу, господ заинтересовал махтас, — проговорил он резким скрипучим голосом, внимательно разглядывая Талигхилла. Похоже, торговец проверял на глаз, хватит ли незнакомцу денег, чтобы купить игру, или же не стоит даже тратить время. Хотя, вряд ли, — Коктар редко ошибался.

Принц кивнул старику, что да, мол, заинтересовал, но не так, чтобы слишком. Он был знаком с обычаями рынка: стоит тебе хоть на мгновение показать, что хочешь чего-то, как это что-то поднимется в цене просто неимоверно. И скорее из принципа, чем от жадности, Талигхилл не собирался переплачивать лишние деньги.

— Пойдемте, пойдемте, — проскрипел старик. — Я все расскажу и покажу.

Он приподнял канат так, чтобы клиент мог пройти через ограждение и выжидающе посмотрел на Пресветлого. Принц склонил голову и перешел на ту сторону, за ним последовали телохранители с Коктаром. Толпа недовольно зашумела, когда охранники по приказу старика стали выпроваживать всех из шатра, помогая самым нерасторопным толчками в спину.

Старик снова уселся в свое кресло и предложил принцу немного подождать:

сейчас парни закончат и принесут точно такое же кресло ему. Талигхилл опешил от такой неучтивости, хотел было послать все к демонам и отправиться обратно в усадьбу, но потом передумал. Потому что присмотрелся наконец к фигуркам, что стояли на доске, и понял: перед ним миниатюрные изображения крепостей.

А еще — воинов и боевых зверей, колесниц и деревьев. Он не знал, чему удивляться прежде: тому ли, что все это разительно похоже на живых существ, или тому, что каждая фигурка размером с сустав его пальца. О том, чтобы рассердиться и уйти, он уже и не думал.

Стражники тем временем выгнали зрителей, опустили полог шатра и принесли Талигхиллу кресло. Тот рассеянно рухнул в него, не отрывая взора от доски и всматриваясь в детали: каждая фигурка отличалась от прочих и несла в себе столько же индивидуальности, сколько и живой человек. Я знаю, что так пялиться на товар нельзя, но… А вон тот, вон тот, с надменным лицом и плюмажем из пышных перьев — хорош, до чего же хорош! Вот только… как в это играть?

Старик с довольным видом сидел напротив, медленно потирая руки, словно у него внезапно заломило кости. Он дал покупателю (кажется, уже не потенциальному, а самому что ни на есть настоящему) как следует рассмотреть фигурки, а потом чуть слышно кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

— Если позволите, я расскажу вам о правилах игры в махтас, — он пытливо посмотрел на принца, словно подсчитывал, сколько с того запросить.

— Расскажи, — позволил Пресветлый.

— Вот это — игральное поле, — старик указал на расчерченную восьмиугольниками доску. — Как видите, оно поделено на секторы, а каждый сектор — на отдельные клеточки. На каждой такой клеточке может уместиться не больше одной боевой единицы. — Талигхилл вопросительно взглянул на торговца, и тот пояснил. — Боевыми единицами называются эти фигурки. Так вот, — продолжал он, — на каждой клеточке может стоять лишь одна фигурка.

Разумеется, существуют исключения… — старик встал с кресла и, извинившись, ушел куда-то, бормоча себе под нос.

— Что с ним? — спросил принц у Коктара.

Тот пожал плечами:

— Не знаю, господин. Раф-аль-Мон всегда такой… Немножко странноват.

Вернулся старик с толстенным свитком, который еле умещался в трубчатом футляре из мягкой кожи. Раф-аль-Мон выковырял оттуда свиток и развернул, нимало не смущаясь тем, что все присутствующие внимательно за ним наблюдают.

— Вот! — заявил торговец, указывая пальцем на какую-то едва различимую строку. На одной клеточке может стоять более одной фигуры в том случае: А — если происходит сражение по правилу сто семнадцатому (см. выше), Б — если командиры обмениваются войсками или же…

— Минуточку, — прервал его Талигхилл. — Мне хотелось бы услышать более общие правила. Об исключениях мы поговорим потом — когда… если я пожелаю купить эту игру.

— Разумеется, господин, — Раф-аль-Мон поднял кверху обе руки, из-за чего пергамент стал потихоньку сползать с его худощавых колен. — Разумеется, все, как вы пожелаете. — Старик ловко подхватил пергамент и переложил его на игровое поле.

— Итак, на чем же мы остановились? — он погладил седую бороду и продолжал. — Да, на боевых единицах. Как видите, они разные. Как и в жизни, в махтасе имеются и простые солдаты, и военачальники, крепости, боевые звери и многое другое. Согласно правилам, боевые единицы взаимодействуют друг с другом, стремясь к одному: уничтожить противника и занять все крепости. В махтас можно играть как с одним или несколькими живыми людьми, так и самому с собой. Конечно же, интереснее сражаться с кем-то, но иногда полезно оттачивать мастерство именно в поединках с самим собой. Если станете покупать, я обещаю сыграть с вами несколько раз, дабы вживую объяснить правила и помочь сориентироваться, что к чему.

— И сколько же стоит эта игра? — бесстрастно произнес принц. Он догадывался, что сумма, которую назовет Раф-аль-Мон, ему не понравится, а еще меньше она понравится дворцовым казначеям; но также он догадывался о том, что купит махтас, сколько бы тот не стоил. Кажется, только что Талигхилл отыскал то единственное лекарство, которое было способно излечить его от невыносимой скуки.

Раф-аль-Мон назвал цену. Принц сокрушенно покачал головой и начал торговаться. Впрочем, даже после долгих и упорных переговоров сумма все равно осталась немыслимой, лишь чуть-чуть приблизившись к приемлемой. Тем не менее, Талигхилл сказал, что покупает махтас. Раф-аль-Мон наклонился, скрывая появившуюся на устах ухмылку, и спросил, когда принц пожелает, чтобы игру доставили во дворец.

Не во дворец, а в усадьбу, поправил Талигхилл, и не доставили, а доставил

— лично Раф-аль-Мон; заодно и играть поучит, и расписку на выплату денег получит. Торговец как-то незаметно проглотил ухмылку и спросил, когда же являться.

— А зачем тянуть? — сказал Пресветлый. — Завтра утром и являйся.

Торговец заверил, что да, непременно; принц принял заверения и встал с кресла — пора было возвращаться в усадьбу. Он с жалостью поглядел на доску с фигурками, кивнул телохранителям и пошел к выходу из шатра.

Парни Раф-аль-Мона услужливо распахнули клапан и проводили покупателя почтительными взорами. Не глядя на них, принц покинул шатер и забрался в паланкин. Коктару он только молвил: К выходу , — и весь оставшийся путь провел в молчании, опустив занавеску и невидящим взглядом скользя по подушкам в такт покачиваниям.

У границы рынка с остальными районами города проводник остановился и выжидающе посмотрел на паланкин. Принц поначалу даже не понял, почему возникла задержка, выглянул из-за занавески, поморщился и велел Джергилу расплатиться. Коктар благодарно кивнул — совсем не так подобострастно, как раньше, — и исчез в людской толпе.

— Куда теперь, господин? — поинтересовался телохранитель.

— В усадьбу.

Носильщики пустились в обратный путь, а он покачивался на подушках и думал об игре. Возможно, махтас поможет разогнать скуку, пока не вернется отец. А потом — на север, как можно дальше в горы, забраться в какой-нибудь охотничий домик, просыпаться с рассветом, скакать по склонам и стрелять в горных козлов; выслеживать барсов, купаться в студеных ручьях — все, что угодно, только бы подальше от этой сводящей с ума жары.

/И снов/

Да, и снов. Хотя, от них-то не скрыться даже в горах.

Разумеется, покачивания привели к тому, что Талигхилл снова заснул. А иначе и быть не могло. Не ломать же себе голову над тем, что значили те черные лепестки на туфлях…

Скорбь. Великая скорбь и великие заботы. Лепестки липнут к подошвам, и их не стряхнуть. Разумеется, подошвы. Это же сон. Это же просто сон! Но скорбь здесь все равно чувствуется, как наяву. Она переполняет душу, и Талигхилла трясет от нахлынувших чувств. Трясет. Проклятые лепестки!

— Вставайте, Пресветлый. Мы уже вернулись, — это, разумеется, Джергил.

Странно все-таки, как может наш разум преобразовывать внешние раздражители в сновидческие образы.

Талигхилл потер висок, удивляясь этой чужой мысли, потом посмотрел поверх плеча телохранителя и увидел сереющее небо. Приближался вечер. В саду уже раздавались одиночные трели цикад; очень скоро они сольются в общий стрекот, приветствуя бледный лик луны. Если ты не хочешь поднимать Домаба с постели, чтобы извиниться перед ним, — стоит поспешить.

Вынув из специального отделения сверток, принц зашагал к дому. Позади слуги похрустывали разноцветными камешками дорожки, унося паланкин. Храррип и Джергил, наверное, отправились на кухню промочить горло. Талигхилл понимал их и сам с удовольствием занялся бы тем же, но прежде всего следовало покончить с досадным недоразумением, случившимся сегодня утром.

Он поднялся по низеньким широким ступенькам на крыльцо и потянул за металлическое кольцо, открывая массивную створку двери.

Талигхилл вошел в зал с высоким потолком, и многочисленными украшениями на стенах: трофейными шкурами и головами убитых на охоте диких зверей, оружием, гобеленами, скульптурами и многим другим. Здесь горели свечи, а в дальнем углу трещали в камине дрова — как будто и так вокруг не было невыносимо жарко! Широкая, покрытая богатым ковром лестница вела на второй этаж — в комнаты, которые занимал принц. Там же, наверху, иногда останавливался отец или подобные ему высокопоставленные особы, когда наведывались в усадьбу. Была там и комната покойной матери — в ней единственной всегда жила пустота и ничего не менялось с того трагичного дня, когда Пресветлая умерла; только слуги ежедневно чистили ковры и сметали пыль с мебели. А на первом этаже размещались кабинеты отца и самого Талигхилла, хозяйственные помещения, комнаты слуг и, разумеется, столовая, гостиная и музей. Сейчас Пресветлый стоял в гостиной и прикидывал, где имеет смысл искать Домаба. Статуэтка, завернутая в шершавую бумагу, оттягивала руку к полу, и принц положил ее на ближайший столик.

В это время дверь справа раскрылась и в комнату вошел низенький лысеющий мужчина преклонного возраста, в аккуратном, но не богатом халате с вышитыми по краям вепрями. Не замечая Талигхилла, он подошел к потрескивающему камину и устало опустился в кресло перед огнем, вытянув в сторону пламени ноги в мягких туфлях. Так он сидел некоторое время, изредка вздыхая и подбрасывая щипцами выпадающие угольки обратно в огонь. Талигхилл же стоял на прежнем месте и все никак не решался заговорить.

Наконец он все-таки поднял со столика сверток и направился к мужчине в кресле, нарочито громко ступая по коврам. Ковры, разумеется, не обращали на это никакого внимания и делали то, что им и положено: смягчали шаги до полной беззвучности.

— Домаб… — Талигхилл надеялся, что в его голосе не отражалась та нерешительность, что была сейчас в сердце.

Мужчина в халате с вепрями взглянул через плечо и тихо вздохнул, так как резкое движение причинило ему боль.

— Это ты, Талигхилл? Храррип говорил мне, что вы ходили на рынок. Каково там, в столице? Так же прохладно, как здесь?

Принц удивленно развел руками:

— Домаб, там так же жарко, как здесь.

— Разумеется, — кивнул управитель, соглашаясь. — Разумеется, вам, молодым, жарко. А я вот, видишь, даже позволил себе маленькое самоволие и растопил камин — мерзну.

— Домаб… — Талигхиллу очень захотелось дернуть себя за ус или потеребить бахромчатый конец пояса, — но сдержался. — Сегодня утром я был резок с тобой — и совершенно не имел на то оснований. Когда умерла мать, ты заменил мне и ее, и отца, воспитывая меня и помогая мне. Демон! — я не умею говорить красиво, я просто хочу сказать, что не должен был срываться сегодня утром!

Принц вздохнул:

— Ну вот, я снова сорвался. Это все проклятая жара. Знаешь, ведь я даже не помню, по какому поводу, собственно, накричал на тебя.

— Садись, — Домаб указал на кресло рядом с собой. — Я напомню тебе.

— Я не думаю, что…

— Мы говорили о снах, Талигхилл, — управитель посмотрел прямо в лицо этому тридцатилетнему мужчине, которому рано или поздно предстояло стать правителем страны. Другие трепетали перед взглядом Пресветлого, но Домаб уже привык к этим излишне бесстрастным, словно неживым глазам. И он привык говорить принцу ту правду, которой тот не хотел слышать. — Речь шла о снах.

Твоих вещих снах. Я спросил, не приснилось ли тебе сегодня ночью что-нибудь подобное — слишком уж мрачным было твое лицо. А ты стал утверждать, что тебе никогда ничего подобного не снится. Ты взрослый мужчина, Талигхилл.

Пора посмотреть правде в глаза: Пресветлые — не просто династия правителей. Каждый из… вас обладает теми или иными Божественными способностями, дарованными свыше.

— Домаб, подожди, — принц поднял руку, словно желая оградиться от этих слов. — Я знаю про способности. Это что-то связанное с наследственностью, но, демон! не нужно говорить о богах.

Управитель тяжело вздохнул и покачал головой:

— Ты столь же упрям, как и раньше. Боюсь, даже мне тебя не переубедить.

Жаль. Жаль, потому что лучше бы переубедил я, чем жизнь. А уж она-то рано или поздно примется за тебя.

— С жизнью я как-нибудь разберусь, — натянуто улыбнулся Талигхилл.

— Дай-то Боги, — снова покачал головой Домаб. — А что это у тебя в руке?

— Это? — переспросил принц. — Подарок. Я решил, что одних извинений будет недостаточно, и выбрал вот это.

Он стал разворачивать сверток. Домаб наблюдал, и по мере того, как статуэтка освобождалась от объятий бумаги, на губах его все явственнее проступала легкая ироничная улыбка.

— Как ты думаешь, кто это? — спросил управитель.

— Мудрец, наверное, — Талигхилл повертел в руках свой подарок. — А что?

— Да нет, ничего особенного, — улыбнулся Домаб. — Просто это изваяние Бога Мудрости, Оаль-Зиира. Удивительное совпадение, не правда ли?

Принц не нашел, что ответить.

/Так вот почему она казалась знакомой/

— Кстати, — заметил он, — чуть было не забыл. Сегодня на рынке мне удалось купить удивительную игру, которая называется махтас. Представь… — и он стал пересказывать все, что произошло с ним сегодня в городе.

— Интересно будет взглянуть, — согласился Домаб.

— Ну что же, — сказал он, поднимаясь, — большое спасибо за подарок; и за слова добрые — тоже спасибо. Пойду, поставлю его куда-нибудь, где он будет чувствовать себя хорошо, — управитель улыбнулся, но улыбка тотчас покинула его лицо. — Но мне все-таки кажется, что сегодня у тебя был вещий сон. Не знаю… — он постоял, опустив взор книзу и рассеянно двигая губами. — Не знаю, почему, но мне хочется предостеречь тебя от чего-то — одни Боги ведают, от чего. Наверное, обитая бок о бок с вами, Пресветлыми, поневоле получаешь частицу вашего Божественного дара. И холод этот опять же…

Пойду, — вымолвил он наконец. — Но если захочешь поговорить со мной — буди посреди ночи, — буди, когда пожелаешь.

— Хорошо, Домаб, — кивнул ему вслед Талигхилл. — Обязательно.

Управитель ушел, унося с собой фигурку Оаль-Зиира, а принц отодвинулся от огня и задумчиво посмотрел на листы оберточной бумаги, разбросанные по полу. Я уже взрослый человек, а этот мужчина заставляет меня почувствовать себя несмышленым мальчишкой. Пожалуй, стоит пересмотреть свое отношение к нему.

Он думал так уже много раз, но все оставалось по-прежнему. И останется, наверное, еще на очень долгий срок.

Принц поднялся с кресла — он только сейчас почувствовал, что очень голоден. Если задуматься, он даже еще не обедал!

Талигхилл вызвал слуг и велел накрывать на стол, а сам вышел на веранду и, облокотясь на ограждение, слушал нарастающий стрекот цикад. В парке похолодало, пускай и не сильно. Принц поплотнее запахнул халат и с досадой подумал, что все равно станет ворочаться ночью с боку на бок, изнывая от духоты. Подумал было о наложнице, но тут же поморщился: слишком жарко, да и сонный он сегодня какой-то — не стоит. На самом-то деле ты боишься, что она услышит твое бормотание и перескажет Домабу. Что ты станешь шептать во сне на сей раз? Вероятно, что-нибудь о черных лепестках, прилипших к твоим туфлям.

— Все готово, господин, — сообщили за его спиной. — Извольте ужинать.

— Изволю, — кивнул Талигхилл. — Уже иду.

Принц с аппетитом принялся за еду и был искренне рад, что та хоть ненадолго отвлекла его от тягостных мыслей. Но рано или поздно все заканчивается, и Пресветлый направился в спальню, уже заранее предчувствуя то, что ожидало его в снах.

Фигурка Оаль-Зиира стояла на небольшом мраморном постаменте перед той лестницей, что вела на второй этаж, в покои Талигхилла. Принц не сомневался, что местоположение для статуэтки выбрано Домабом намеренно. И ведь не потребуешь, чтобы переставил — обидится.

Принц миновал уже половину лестницы, когда что-то под ногами приковало его взгляд. Он посмотрел вниз, на свои туфли — к правой прилип черный овальный листок. Наверное, прицепился, когда Талигхилл стоял на веранде. Принц вздрогнул и наклонился, чтобы содрать его и швырнуть подальше. Некоторое время Пресветлый наблюдал, как листок, медленно кружась, падал на ковер гостиной; потом продолжил свое восхождение.

Он вошел в спальню и сел на кровать, уставясь прямо перед собой невидящим взором. Потом лег на покрывала и погасил светильники. И уснул.

В снах его, разумеется, поджидали черные лепестки.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Тишина вокруг меня буквально взорвалась разноголосым гамом — все спешили поделиться впечатлениями от первого повествования. Я, между прочим, тоже.

— Боги, как жарко! У вас нету чего-нибудь попить?

— Эти лепестки. И голоса. Они же говорили на древнеашэдгунском! Я же не знаю древнеашэдгунского, разве только чуть-чуть, в пределах школьной программы! Но я понимал все, что говорил Талигхилл!

— Согласитесь, господа, это… впечатляет! Но как же здесь жарко! Нет ли у кого-нибудь с собой воды?

Сидевший справа от меня журналист расстегнул один из своих многочисленных карманов и извлек оттуда флягу. Он надолго приложился к ней, потом предложил Карне, глядя поверх меня, словно я вовсе не сидел здесь. Девушка с благодарной улыбкой приняла флягу, а этот хлыщ тем временем покачал головой:

— Боги, ну и ну! Никогда не верил в подобное до конца. Тысячу раз слышал рассказы внимавших, а не верил. Демоны! я чувствую, этот репортаж получится на славу.

Я саркастически хмыкнул и повернулся к девушке:

— Ну, как вы после такого? С вами все в порядке?

Она мило улыбнулась и передала мне флягу:

— Спасибо. Вроде бы, все нормально. Хотя, конечно, берет за душу.

Я сунул полупустую флягу журналисту (разумеется, не отпивши ни глотка) и хотел было снова повернуться к Карне, но неожиданно этот писака цепко схватил меня за руку:

— Погодите, Нулкэр. Вас ведь зовут Нулкэр?.. Только не говорите мне, что не чувствуете жажды. Пейте, с меня не убудет. Пейте, чудак-человек, и не обижайтесь на меня за вчерашнее.

Я сухо поблагодарил, но воды отхлебнул. И впрямь, жарища в комнате стояла невыносимая. А может, просто так казалось после повествования. Как бы там ни было, я отдал-таки проклятую флягу журналисту и снова повернулся к Карне. Девушка утешала сидевшую рядом с ней полную женщину с большими испуганными глазами и сильной одышкой; женщина постоянно хваталась за сердце и мотала головой из стороны в сторону, отчего растрепавшиеся кудряшки крашеных волос хлестали ее по лицу. Остальные внимавшие тоже находились под впечатлением от повествования и не умолкали ни на секунду.

Мугид дал нам выговориться всласть, потом встал со своего каменного трона и попросил тишины. Тишину ему, конечно, предоставили, хотя в ней, словно на сетчатке глаза после того, как смотришь на яркий свет, остались следы наших голосов.

— Итак, господа, — молвил сей удивительный старик, — сегодня мы начали знакомство с историей ущелья. Впереди нас ждет еще много повествований, но на этот день, думаю, достаточно. Все вы, как и Талигхилл, наверное, проголодались и с удовольствием поужинаете.

— Пообедаем, — поправил его кто-то.

— Я не обмолвился, — покачал головой Мугид. — Поужинаете. Повествования отнимают огромное количество времени. Сейчас уже вечер, господа. Прошу вас проследовать в Большой зал. Думаю, стол уже накрыт.

Мы стали подниматься и, не прекращая обсуждать пережитое, направились к выходу из комнатки. Я чуть подзадержался, пропуская впереди себя дам, а потом неожиданно почувствовал чью-то крепкую ладонь на своем плече.

Обернулся.

— Господин Нулкэр, — проговорил Мугид, глядя мне прямо в глаза, словно хотел просверлить во мне две сквозные дыры. — Господин Нулкэр, я повествователь со стажем. Поэтому мне доступны многие вещи, о которых иные люди могли бы лишь догадываться. Будьте поосторожнее, господин Нулкэр, не вглядывайтесь чересчур пристально и не пытайтесь запомнить.

— О чем вы, господин Мугид? — недоумевающе спросил я. — Что вы имеете в виду.

— Вы знаете, что я имею в виду, — с нажимом произнес старик. — Повторяю, не вглядывайтесь чересчур пристально и не пытайтесь запомнить. Бесполезное занятие. Я бы даже сказал, вредное.

С этими словами он легонько подтолкнул меня к выходу и, словно в насмешку, произнес:

— Приятного аппетита, господин Нулкэр.

— И вам того же, — сказал я, не поворачивая головы. — Но я не понимаю…

Сзади заскрипела дверь, и твердые шаги застучали по камням, удаляясь прочь.

Я оглянулся. Повествователь не шел вместе со всеми к лестнице, он приблизился к одному из гобеленов, откинул матерчатый прямоугольник и исчез в проеме за ним.

Что он имел в виду?

— Вы идете, Нулкэр? — это была Карна.

— Разумеется, иду, — я помахал ей рукой и стал подниматься на второй этаж, к нашему ужину. Пока поднялся, понял, что зверски голоден, и поэтому не сразу обратил внимание на то, что Мугид уже сидел во главе стола. Но он же остался внизу! Наверное, какой-то скрытый лифт.

Конечно, это была полнейшая ерунда — насчет лифта, но ничего более разумного на тот момент в голову мне не пришло. Я откинул все загадки этой проклятой Башни и вплотную приступил к еде. Об остальном у меня будет время подумать и после.

Когда все поужинали и сидели, медленно расправляясь со сладким и делясь впечатлениями, повествователь встал, сообщил нам, что завтрашний сеанс начнется примерно тогда же, когда и сегодняшний, после чего пожелал всем спокойной ночи и удалился. Я проводил его пристальным взглядом, но старик так и не обернулся. Не вглядывайтесь чересчур пристально . Да пошел он!..

Он-то пошел, но я остался — и снова угодил в лапы к журналисту. Этот хлыщ прикоснулся к моему рукаву, желая обратить на себя внимание, и заговорил:

— Знаете, мне кажется, вы все еще сердитесь на меня. Наверное, я не имел права задавать вам те вопросы и так настырно требовать на них ответа, но…

Я едва удержался от того, чтобы не прокомментировать. В конце концов, человек пытается извиниться.

— Эта дурацкая обстановка, — он обвел вилкой зал и растерянно покачал головой, — эти псевдофакелы, псевдогобелены и псевдобашня — они произвели на меня странное впечатление. Вот и цеплялся вчера, как репей. Мне показалось, вы тоже почувствовали… Простите, — снова возвращаюсь ко вчерашней теме. Да, кстати, я ведь до сих пор не преставился. Ваше-то имя я знаю — поделилась Карна, — а вы мое — нет. Данкэн, журналист, пишу для нескольких столичных изданий, в том числе и для…

— Прошу прощения, что перебиваю вас, — вмешалась подошедшая Карна. — Просто хотела пожелать вам спокойной ночи и приятного времяпровождения.

Она очаровательно улыбнулась и ушла, сопровождаемая слугой. Я мысленно выругался. Опять Данкэн лез со своей беседой в самый неподходящий момент.

Он, кажется, почувствовал перемену в моем настроении, потому что прервал себя на полуслове и сокрушенно покачал головой.

— Знаете, Нулкэр, иногда мне кажется, что я зря ввязался во все это.

— Во что это ? — похоже, в моем голосе все-таки проскользнула нотка раздражения. — И почему вы считаете своим долгом признаться во всем этом именно мне?

— А кому еще? — чуть вызывающе спросил он и снова обвел вилкой зал, указывая на расходящихся потихоньку гостей. — Кому? Той толстухе, что тряслась после первого же сеанса взбесившимся студнем? Или во-он тому очкарику, который только и делает, что нервно поправляет свои нелепые стекляшки и пялится на все, словно рыба из аквариума? Или, может, этому старичку, напоминающему генерала в отставке? Уверен, после второго-третьего сеанса половина из них умчится отсюда, даже не взяв компенсационных денег.

А половина оставшихся начнет тихо сходить с ума.

— Тогда расскажите Карне, — посоветовал я. — Или ее вы тоже относите к людям второго сорта ?

Данкэн покачал головой:

— Во-первых, я не говорил, что считаю их людьми второго сорта. Просто у каждого своя нервная система, и у некоторых она послабее, чем нужно для всех этих повествований. А во-вторых, я уже рассказал Карне.

— И?..

— И она поняла меня. И даже сказала, демон меня забери! что она почувствовала нечто подобное, когда поднималась вчера по лестнице — и потом, позже.

Я вдохнул побольше воздуха и стал медленно выдыхать его, надеясь таким образом хоть немного успокоиться. Разговор приобретал несколько абсурдную окраску.

— Подождите. Что нечто подобное ей привиделось? И почему вы рассказываете обо всем этом мне?! Почему?! демон вас забери!

— Потому что я не могу держать все это в себе! — отчаянно прошептал, наклонившись почти к самому моему лицу, Данкэн. — Вот почему! Потому что я боюсь — и сам не знаю, чего именно.

Неожиданно он откинулся на спинку стула и покачал головой:

— Что же касается нечто подобного , то, думаю, вы сами прекрасно понимаете, что я имел в виду.

— Нет! — прорычал я, взбешенный. — Я не какой-нибудь растреклятый Пресветлый с даром чтения мыслей, и я не понимаю того, о чем не говорят в открытую и даже думать боятся! Вы псих, Данкэн, просто молодой человек с расшалившейся фантазией, навыдумывавший демоны знает какой чуши и пытающийся теперь спастись от нее, рассказывая о ней другим! Боги, вам что, мало повествований?! Зачем еще нагнетать и без того тяжелую атмосферу, скажите на милость?! Неужели только за тем, чтобы можно было написать крутой репортаж из проклятой башни ?

— Вот! — сказал он внезапно, тыкая вилкой в опасной близости от моих глаз. — Вот! Вы только что сами признались.

— В чем? Ну в чем я признался, скажите на милость?!

— В том, что здесь тяжелая атмосфера, — заявил он, невозмутимо уставясь на меня своим блестящим черным взглядом. — И теперь вам не отвертеться.

И здесь я сделал, наверное, единственное, что могло обескуражить его. Я рассмеялся. Я смеялся долго и со смаком, не обращая внимания ни на его удивленную физиономию, ни на осторожные взгляды слуг. Отсмеявшись, похлопал его по плечу и встал:

— Мне не от чего отворачиваться . Если желаете, — если вам будет от этого легче, — я готов тысячу раз повторить: здесь тяжелая атмосфера . Вы довольны, дружище? Надеюсь, что да, потому что больше мне нечем вам помочь.

Приятного времяпрепровождения. Надеюсь, за завтраком мы с вами не увидимся.

С этими словами я развернулся и вышел прочь из зала. Сумасшедший день и достойное его завершение.

В комнате было невыносимо холодно. Когда я уходил, забыл закрыть окно заглушкой, и теперь ночной воздух пробирался внутрь, остужая простыни и одеяла. Выругавшись, я поднял прислоненную к стене заглушку и плотно притиснул ее к окну. Ужасно хотелось спать, и веки не желали слушаться моих команд. Но спать еще было рано.

Я раскрыл сумку, достал оттуда диктофон и принялся за работу. Кроме того, нужно было сделать хотя бы пару эскизов, пока изображения свежи в памяти.

Почему-то казалось, что впереди меня поджидают тяжелые деньки с минимумом свободного времени, а при таком раскладе, как правило, то, что не фиксируешь сразу, потом очень быстро и безвозвратно забывается.

Закончил я только через пару часов, забрался под одеяла и наощупь потушил свет. Конечно, нужно было еще обдумать все, случившееся сегодня после повествования, и обдумать серьезно, — но сил на это уже не было. Сон проникал в меня, и оставалось только надеяться, что в нем не будет никаких черных лепестков и сумасшедших журналистов. Впрочем, если бы нужно было выбирать между тем и другим, я бы, наверное, выбрал лепестки.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Меня разбудили еще раньше, чем вчера. Слуга бесстрастным голосом сообщил, что пора завтракать, и что сразу после завтрака начнется повествование, так что если я не хочу его пропустить, лучше поторопиться. Я не стал уточнять, что именно если я не хочу пропустить — завтрак или повествование, — просто сполз с кровати и начал одеваться. Я не желал пропускать ни того, ни другого.

Спустившись в Большой зал, с некоторым удовольствием заметил, что за столом собрались не все. Вот Данкэна, например, нет. Мелочь, а приятно. Небось спит без задних ног после вчерашних откровений. Наверное, и напился еще, как сапожник.

Я опустился на стул с львиными лапами вместо ножек и улыбнулся Карне:

— Привет! Как спалось?

Она мило сморщила носик:

— Спасибо, не очень. В этих комнатах или слишком жарко, или слишком холодно. Вчера мерзла всю ночь под одеялами, а сегодня — наоборот.

Почему-то кажется, что отчасти в этом виновато давешнее повествование.

— Не исключено, — согласился я, накладывая себе салат. — Помните, как вчера сразу после него всем захотелось пить?

— Точно. Я тогда еще удивилась, а потом забыла — столько было впечатлений.

— Да, — кивнул я, — впечатлений предостаточно.

Даже больше, чем хотелось бы.

— Кстати, вы не видели Данкэна?

Я покачал головой:

— Нет. Мы расстались с ним вчера, и с тех пор — не имел чести. А что?

— Да ничего, в общем-то. Просто я подумала, что он — единственный, кого сегодня нет за столом. Странно, не так ли?

— Ну, эта странность — ничто по сравнению с ним самим, — ответил я, немного злорадствуя. — Он ведь сам — одна большая ходячая странность.

— Он не понравился вам, — констатировала Карна. — Почему?

При этом она пытливо посмотрела на меня, словно желала видеть, когда я скажу неправду.

— Данкэн говорит странные вещи, — осторожно произнес я. — Неприятные и непонятные вещи. Вчера мне показалось, что он немного не в себе. Психически неустойчивый человек.

— Может быть, — задумчиво прошептала девушка. — Может быть, вы и правы. Но все-таки, почему его нету с нами? Странно.

Мы завершили завтрак в молчании, и я готов был побиться об заклад, что Карна все время думала об этом проклятом писаке. Подобные мысли раздражали, но я напомнил себе, что нахожусь здесь не за тем, чтобы ухлестывать за молоденькими девушками. Даже если они демонически хороши. В конце концов, стоит мне закончить это дело, как отбою от них не будет. Тогда ничто не помешает даже отыскать Карну и попробовать продолжить все в совершенно другой обстановке.

От этих мыслей меня оторвал чей-то ощутимый толчок. Я обернулся, почти на сто процентов уверенный, что это появилась наконец наша пропажа — растреклятый Данкэн. Но это был не он. Это была та самая толстуха с крашеными завитыми волосами — та, которую успокаивала вчера Карна. Видимо, дама чересчур увлеченно орудовала вилкой с ножом и не рассчитала силу замаха на тот искромсанный кусок мяса, что лежал в ее тарелке. Теперь женщина приложила к своей необъятной груди ладонь и стала извиняться. Я уверил ее, что все это сущие пустяки и поспешил отвернуться. Паршивое настроение. Сегодня, похоже, решающий день. Нужно быть внимательным и собранным, и не отвлекаться на мелочи… Где же этот Данкэн?

Толстуха что-то лепетала у меня под ухом. Кое-кто стал даже оборачиваться, чтобы посмотреть, что происходит.

Я взглянул на Мугида. Тот сидел, прямой, словно наглотался шпаг, и бесстрастный, как скала. Он и не думал вести нас в ту комнатку. А толстуха все не переставала болтать.

Когда терпение уже готово было покинуть меня, старик поднялся со стула и попросил всех следовать за ним. Я вздохнул с заметным облегчением и чуть ли не бегом покинул зал. Карна, как это ни удивительно, осталась позади и даже поддержала беседу с той надоедливой теткой. Я велел себе не обращать внимания — есть цель поважнее.

Внизу у гобеленов нас поджидал Данкэн — эту долговязую подвижную фигуру было трудно не узнать. Он выглядел так, словно его шарахнули по голове чем-то тяжелым. Другими словами, начал наконец-то соответствовать своему поведению.

Стоило ему заметить нас, журналист нервно дернулся, замер в нерешительности, а потом шагнул навстречу всей честной компании.

— Доброе утро, господин Данкэн, — поприветствовал его Мугид. — Вы решили сегодня не завтракать?

— Да, — пробормотал тот, краснея. — Решил.

Никогда бы не подумал, что этот хлыщ умеет краснеть, но не верить собственным глазам не было никакой причины.

Все вошли в комнатку и разместились там же, где и вчера. Данкэн при этом сидел, отодвинувшись от меня настолько далеко, насколько смог, и бросая время от времени в мою сторону настороженные взгляды. Кажется, он окончательно сошел с ума.

— Начнем, господа, — проговорил Мугид, усаживаясь в каменное кресло. — Все ли чувствуют себя в состоянии внимать?

Мы закивали, и он…

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВТОРОЕ

— Он пришел уже давно, Пресветлый. Просто никто не решался вас будить.

Талигхилл нетерпеливо вздохнул и покачал головой. Разумеется, они не решались его будить! Раф-аль-Мон уже давным-давно ждет его, а они не решались его будить! Принц энергично откинул край одеяла и начал одеваться.

Слуги сунулись было помочь ему, но Пресветлый свирепо глянул, и те отошли в сторонку, больше на подобное не претендуя. В этой скучной жизни хотя бы привилегию одеваться самостоятельно Талигхилл оставлял за собой. Отец ворчал, что это блажь, но ему-то легко говорить. Руалниру было чем заняться, все-таки он — правитель. Конечно, это означало прежде всего колоссальные заботы, но лучше заботы правителя, чем ничегонеделание наследного принца. По крайней мере, Талигхилл считал именно так. И поэтому, даже торопясь, он одевался самостоятельно. Да и кто сказал, что слуги оденут вас быстрее?

— Велите, чтобы накрывали на стол и пригласили господина Раф-аль-Мона позавтракать вместе со мной.

Один из слуг низко поклонился и исчез за тихонько скрипнувшей дверью.

Принц, щурясь от яркого света, залившего всю спальню, разбирался с шелковыми штанами. Черное пятнышко на них вызвало очередную волну раздражения, но менять одежду уже не было никаких сил. Талигхилл наконец попал ногами в штанины и прорычал:

— Да задерните же хоть немного шторы, вы, изверги!

Слуги бросились исполнять приказ и перестали наконец на него пялится так, словно за последние несколько лет одевающийся принц был для них самым впечатляющим зрелищем.

Наконец он справился с проклятой одеждой и сбежал вниз по лестнице, на ходу запахивая халат и чувствуя, как под ложечкой посасывает от нетерпения.

Махтас уже был где-то здесь, и принцу больше всего на свете хотелось сейчас же приступить к игре. Но, к сожалению, существовали еще такие условности, как необходимость позавтракать. В животе капризно заурчало, подтверждая то, что да, позавтракать было бы неплохо.

Спускаясь, принц скользнул взглядом по фигурке Оаль-Зиира и недовольно скривился.

Боги ! Что Домаб понимает о Богах? Что вообще кто-либо из них, верующих , на самом деле знает о предмете своей веры?

Эти мысли настолько не соответствовали радостному и солнечному утру, что принц отпихнул их подальше и благополучно обо всем забыл. До урочного часа.

В столовой — огромном гулком зале, как и гостиная, украшенном богато и со вкусом — на столе уже дымились различные блюда. На месте Талигхилла сидел Раф-аль-Мон и заинтересованно принюхивался к тому, что стояло прямо перед ним: супница была неплотно накрыта крышкой, и из-под нее наружу проникал завораживающий запах. Перед тем, как войти, Пресветлый замедлил шаг и придал лицу соответствующее выражение. После — вошел и не спеша приблизился к столу, лениво раздумывая, согнать ли торговца со своего места или же приберечь сей сюрприз до конца завтрака и сообщить уже потом, когда менять что-либо будет поздно. То-то старик сконфузится.

Решив, что все-таки подобный поступок был бы не к лицу Пресветлому, Талигхилл сел в кресло рядом с Раф-аль-Моном и знаком приказал слугам начинать. Те стали поднимать крышки с блюд, и букет аппетитных запахов наполнил всю столовую. Желудок принца заурчал — совсем не величественно.

Раф-аль-Мон сделал вид, что ничего не заметил, и слабо улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал принц. — Надеюсь, вы приятно провели время, дожидаясь меня?

— Разумеется, — кивнул торговец. — Просто чудесно. Ваши слуги столь же обходительны сколь и гостеприимны.

— Да, — согласился Талигхилл. — Этого у них не отнимешь, — даже если очень постараться. — Ну что, приступим к трапезе?

Раф-аль-Мон недоумевающе посмотрел на Пресветлого, и тот сообразил, что старик, как и каждый истинно верующий, перед тем, как принять пищу, возносит молитву Богам.

— О, — усмехнулся принц. — Простите, не обращайте внимания. У меня свое отношение к тому, что называется религией. Молитесь, если вам так угодно — меня это не смутит.

Старик выглядел растерянным.

— Но… Это не мне угодно, Пресветлый. Это угодно моим Богам.

— Разумеется, — кивнул Талигхилл. — Разумеется, вашим Богам. Так молитесь им. Повторяю, меня вы этим не заденете.

Раф-аль-Мон снова покосился на принца, но встал со стула, вытянувшись в струнку и воздевши глаза к потолку. Принц негромко постукивал ложкой, выбирая из своей тарелки куски получше и вполуха слушая ту чепуху, которую бормотал торговец. Он не понимал, как можно верить в подобную чушь — Боги .

Сейчас Раф-аль-Мон очень напоминал ему того священника, что читал погребальную молитву над гробом матери — точно так же свисала к земле и судорожно подергивалась при каждом слове белесая борода, точно так же подобострастно глядели в небо широко раскрытые глаза. И все вокруг маленького Талигхилла тоже смотрели в небо, а он — он один — смотрел на лицо мамы. Ее укусила — подумать только! — ее укусила бешеная собака, неизвестно каким образом пробравшаяся в усадебный парк. Какая нелепая смерть! С тех пор, разумеется, ни одна тварь не могла приблизиться к усадьбе ближе чем на сотню шагов, не рискуя быть подстреленной из лука охранниками или же изрубленной ими в капусту. Но маму-то это не спасло. Не оживило. И о каких Богах — всемогущих и справедливых — могла идти речь в таком случае? Они не уберегли самую светлую и невинную душу во всем мире — его мать. У нее был удивительный для Пресветлых дар — она лечила болезни.

Смертельные болезни. А вот себя вылечить не смогла. Отец, дар которого заключался в способности выигрывать в азартных играх, только кусал себе губы от бессилия, а Талигхилл… У Талигхилла как раз накануне ее смерти впервые был вещий сон. Но он не верил в Богов. Несмотря на сны, несмотря на все прочее, он все равно не верил в Богов. Нету их — всемогущих и справедливых, нету и не было. И уже никогда не будет. И поэтому когда он видел молящихся, принц чувствовал страшное раздражение на людей, таких слепых и ничего не понимающих в окружающей действительности. Им хотелось верить, и поэтому они верили. А на самом-то деле Богов, конечно, не существует.

Наверное, Раф-аль-Мон почувствовал на себе тяжелый взгляд Талигхилла. А может, он уже дочитал свою молитву. Как бы там ни было, торговец тяжело опустился в свое кресло (если быть точным, то в кресло принца) и принялся за еду. На лице старика можно было прочесть замешательство и непонимание. В стране мало афишировали неверие наследного принца в Богов. Да и никого это особенно не волновало, по крайней мере, до тех пор, пока Талигхилл оставался наследным принцем.

— Вы привезли игру? — спросил Пресветлый, когда с первой и второй переменой блюд было покончено, и завтракающие перенесли свое внимание на сладости.

— Вне всякого сомнения, — невпопад ответил Раф-аль-Мон. Видимо, недавнее недоразумение все еще занимало его мысли. — Привез, Пресветлый, и готов преподать несколько уроков. Надеюсь, они пригодятся вам.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал принц. — Ну так что же, перейдем непосредственно к нашим занятиям?

— Где прикажете установить игральное поле? — вежливо поинтересовался торговец, попутно выбирая кусок пирога побольше. Он явно не рассчитывал на столь быстрое завершение пиршества, тем более, что сладкое подали совсем недавно.

— Наверное, в парке, — проговорил принц, задумчиво теребя кончик усов. — Думаю, в беседке или на веранде. Что посоветуете, почтенный?

— На веранде, — Раф-аль-Мон покосился на дальнюю чашу с фруктами. — Вне всякого сомнения на веранде.

— Тогда пойдемте, я отведу вас туда, — принц встал и подал слугам знак убирать со стола. — А где же игра?

— Запакована. Носильщики, что прибыли со мной, сейчас, наверное, сидят в людской. Прикажите, чтобы их вместе с грузом проводили к веранде.

Талигхилл повернулся к ближайшему слуге:

— Выполняй.

— Пойдемте, почтенный, — он взял Раф-аль-Мона за локоть и повел к выходу.

Они перешли на веранду и удобно разместились в легких плетеных креслах.

Вскоре появились носильщики с пакетами. Торговец попросил, чтобы ему выделили широкий устойчивый стол.

Когда внесли стол, Раф-аль-Мон поднялся и стал самостоятельно распаковывать свертки, заявив, что не доверяет носильщикам — те могут случайно что-нибудь сломать.

Появилась знакомая уже Талигхиллу игровая доска, расчерченная на правильные восьмиугольники, а на ней начали выстраиваться фигурки воинов, башен, боевых зверей и прочее. Принц завороженно следил за процессом и с нетерпением ожидал, когда же наконец начнется сама игра.

Наконец все было расставлено, оберточную бумагу и шерсть унесли расторопные слуги, а Раф-аль-Мон достал трубчатый футляр из мягкой кожи и принялся извлекать оттуда толстенный свиток — Свод правил для игры в махтас .

Талигхилла буквально переполняло желание поскорее приступить. Он поплотнее запахнул халат на груди и в который уже раз поменял свое положение в кресле: пошевелился и закинул ногу за ногу.

Раф-аль-Мон неторопливо опустился на свое место, перелистнул несколько страниц, пожевал губами и поднял свой задумчивый взгляд на Пресветлого:

— Ну что же, начнем?

Талигхилл кивнул — как он надеялся, не слишком порывисто.

— Вне всякого сомнения, — сказал торговец, — наилучший способ обучения — немного понаблюдать за тем, как буду играть я.

— Один?

— Я же говорил, что в махтас можно играть и в одиночку, — ответил старик.

— Итак, приступим.

/небольшое смещение во времени — словно перед глазами провели разноцветным пером; на мгновение на сетчатке (или что это там?) остается яркий след.

— Не изволят ли Пресветлый и его гость пообедать?

— Потом, Домаб, потом. Чуть позже. Так что же делать, если тебя окружили, а подмога находится на расстоянии шести клеточек?..

/снова смещение, такое же неожиданное и яркоцветное/

Громкий стрекот цикад. Многочисленные свечи рассеивают тьму вокруг игрового поля и двух склонившихся над ним людей. Глаза у принца азартно сверкают, он что-то говорит, и старик кивает в ответ, передвигая какую-то фигурку. У входа на веранду стоит Домаб и сокрушенно качает головой.

— Уже скоро полночь, принц. Вы же не ели с самого утра.

Талигхилл рассеянно поднимает голову:

— Что? Ты прав, Домаб, не ел… Чуть позже, хорошо?

Раф-аль-Мон мягко накрывает руку принца своей:

— Вам нужно поесть, Пресветлый. И мне тоже.

— Х-хорошо, — протягивает тот. — Хорошо, идем есть. Но мы ведь не закончили партию.

— Закончим, — обещает Раф-аль-Мон. — Только чуть позже. Например, завтра утром.

— Почему же завтра утром? — недовольно спрашивает Талигхилл. — Можно ведь и после ужина.

— Вне всякого сомнения, — кланяется торговец, настойчиво подталкивая принца к выходу. — Вне всякого сомнения. Но, Пресветлый, я немного устал.

— Устал? — поднимает кверху брови Талигхилл. — Что же, вот за ужином и отдохнешь.

Раф-аль-Мон переглядывается с Домабом и за спиной принца беспомощно разводит руками. Управитель хмурится, но молчит.

/перо перед глазами/

После ужина принц был вынужден поддаться на уговоры и позволить Раф-аль-Мону отправиться спать. Старику постелили в гостевой спальне, а слуг разместили в людской. Всем этим занимался Домаб, а Талигхилл, холодно пожелав торговцу спокойной ночи, вернулся на веранду и снова сел рядом с игральным полем. Кое-какие тонкости в правилах ускользнули от него, и Пресветлый желал уточнить некоторые детали.

Он взял в руки свиток с правилами и начал читать, но света от свечей было недостаточно. Тогда Талигхилл отложил Свод в сторону и просто стал смотреть на фигурки махтаса. Ему казалось, что стоит только отвернуться, и они оживут: зазвенят маленькие клинки, вознесутся к небесам крики раненых и яростные вопли одерживающих победу, заревут боевые слоны и зарычат псы.

— Завтра уезжает твой отец.

Талигхилл обернулся. У входа на веранду стоял Домаб. Управитель был в своем любимом халате с дикими вепрями: стоял в дверном проеме и разглядывал игральное поле.

— Да, — кивнул принц. — Хорошо, Домаб. Спасибо, что сказал.

— Ты не поедешь в Гардгэн, чтобы проститься с родителем? — в голосе управителя проскользнула еле заметная нотка удивления.

— Нет, разумеется, — чуть раздраженно ответил принц. — У меня же гость.

Оправдываешься. Значит чувствуешь за собой вину.

— Но…

— Домаб, отец ведь едет не на войну, — покачал головой Талигхилл. — Он просто отправляется в Хуминдар, потому что там поменялась власть. Так сказать, дипломатический визит — не опаснее, чем лесная прогулка на добром коне. А у меня гость.

— И махтас, — еле слышно добавил управитель.

— И махтас, — согласился принц. — Ты видишь в этом нечто позорное для меня?

Сам он мысленно поморщился — слишком уж вызывающе прозвучал вопрос. Но отступать Талигхилл не привык. Я уже взрослый человек, а этот мужчина говорит со мной так, словно я нашаливший сорванец. Пора пересмотреть свое отношение к нему. Ведь я решил так еще вчера, верно?..

— Нет, — прошептал Домаб. — Я не вижу. Моя беда как раз в том, что я не вижу, но чувствую. Этот холод. Он не к добру.

— Какой еще холод? — удивился Талигхилл. — Мухи вязнут в воздухе от жары.

Какой холод, Домаб?

— Мой, — ответил тот. — Мой, личный холод. Он предвещает что-то — что-то нехорошее. Но я не знаю, что. Скажи, Талигхилл, тебе не снилось чего-нибудь… такого?

— Не нужно начинать все сызнова, — в голосе принца зазвенела сталь… или лед. — Я думал, мы вчера обо всем договорились. Мне-не-снится-ничеготакого .

— Да, — медленно кивнул управитель. — Прости. Как же я запамятовал?

Пресветлому постелить прямо на веранде?

— Не стоит, — ответил Талигхилл. — Я предпочитаю ночевать в собственной спальне.

Домаб снова кивнул и ушел.

Принц проводил его взглядом, в котором посторонний наблюдатель не заметил бы и капли какого-либо чувства. Бесстрастность статуи — вот, что было в его глазах.

Вот и хорошо. В конце концов, я ведь не маленький мальчик. И у меня есть своя собственная голова на плечах.

/только достаточно ли ее тебе?/

Последняя мысль была чужой, словно кто-то невидимый сидел внутри и ехидно нашептывал Талигхиллу всякие гадости. Он криво усмехнулся. Пускай. Пускай шепчет, что ему угодно. А я все равно не позволю чему бы то ни было вмешиваться в свою жизнь!

Эта мысль тоже не совсем понравилась ему. Было в ней что-то отступническое, словно он ею признавал существование своих пророческих снов или даже Богов.

Но, разумеется, все это чепуха.

/Лепестки. Тебе ведь сегодня ночью опять снились черные лепестки под ногами. Именно поэтому ты так увлечен махтасом. Игра позволяет тебе забыть об окружающем. И именно поэтому ты сидишь здесь и не решаешься подняться в спальню. Потому что знаешь: там тебя ждут сны с черными лепестками/.

Что за бред?!

Талигхилл встал и сделал шаг к двери. Он ничего не боится и докажет это.

Самому себе докажет. А завтра выиграет у проклятого старика, обязательно выиграет!

Принц вошел в дом, но прежде, чем идти спать, заглянул в столовую и взял со стола несколько печеньев. Он проголодался за день — в этом можно было признаться, хотя бы самому себе.

Перекусив, Талигхилл вышел в гостиную и стал подниматься по лестнице на второй этаж. Уже почти без раздражения взглянул на фигурку Оаль-Зиира и подумал, что в конце концов пусть Домаб ставит ее, куда угодно — это его дело. Но вывести Талигхилла из себя отныне будет не так просто. Еще подумал, что нужно обязательно приказать, чтобы привели наложницу — попышнее да поопытней. Но это завтра, потому что сегодня он чересчур устал и больше всего на свете хочет

/спать без снов/

просто поспать.

Проходя мимо комнаты матери, остановился. Как могут люди быть настолько глупыми, чтобы верить в Богов? Вспомнился Раф-аль-Мон за завтраком, его молитва. Есть все-таки что-то неприятное в этом старике. Но он учит меня игре — и до тех пор полезен. По крайней мере, больше, чем постоянно пытающийся мною управлять Домаб.

Зашел к себе, закрыл дверь и плотно задернул шторы, наученный горьким опытом. Потом опустился на кровать и взглядом скользнул по туфлям.

Снова!

Принц со смешанным чувством гадливости и ужаса отлепил от матерчатой туфли черный листок и отшвырнул прочь, как ядовитую гадину.

Потушил свечи и лег в постель, но никак не мог заснуть. Мысль о том, что где-то рядом, на ковре, лежит эта черная пластинка, не давала покоя.

Пришлось вставать, наощупь зажигать свет и искать черный листок. Когда принц нашел его, он раздвинул шторы и вышвырнул в приоткрытое окно проклятый

/знак/

листок.

Лишь после этого вторично лег в кровать и смог наконец уснуть.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

В комнатке снова было шумно, как на рынке древнего Гардгэна. Правда, сегодня никто не просил воды и не кричал так громко, как в прошлый раз. Да и толстуха не задыхалась.

Кроме того, молчал Данкэн. Эта перемена в нем была настолько необычной, что я даже не знал, радоваться мне или огорчаться. Когда подобные люди молчат, жди чего-то на самом деле необычного. А мне сейчас только на самом деле необычного не хватало, — словно все, что случилось до того, было не на самом деле необычным.

Журналист сидел слева от меня и непрерывно смотрел в мою сторону. Я мысленно попытался разобраться: что же может быть не так? Одел что-нибудь броское? Да вроде, нет. И не тот это человек, чтобы смотреть во все глаза на соседа лишь из-за того, что тот необычно оделся. Тут бы в ход прежде всего пошел язычок, но — в этом-то вся странность! — писака молчал, как камни этих стен.

Я повернулся, изрядно раздраженный его взглядом, и намеревался выдать что-нибудь резкое и колючее, когда журналист испуганно вскинул перед собой руки и прошептал:

— Молчите!

— Что?

— Умоляю вас, молчите! — повторил он, пристально глядя мне прямо в глаза.

Если Данкэн хотел, чтобы я по его взгляду почувствовал всю серьезность сказанного, то он своего добился. Я заткнулся и только слушал. — Молчите, я все вам объясню. Как только выйдем отсюда, я вам все объясню. Объясню, только молчите, умоляю вас!

Кажется, он зациклился, — подумалось мне, но я все-таки промолчал.

— Сейчас полдень, господа, — сообщил нам, поднимаясь с каменного трона, Мугид. — Поэтому у вас есть время, чтобы немного отдохнуть и познакомиться с башней поближе — конечно, кто желает этого.

— Можно вопрос? — это был сухонький низенький человечек, сильно смахивающий на какого-нибудь академика. Да, наверное, он таковым и являлся.

— Слушаю вас, господин Чрагэн, — учтиво кивнул повествователь.

— Скажите, почему вчера мы внимали до позднего вечера, а сегодня сеанс закончился раньше? — человечек погладил свою маленькую бородку, потом извлек из заднего кармана брюк носовой платок и промокнул блестящую от пота лысину. Что ни говори, в комнатке все равно было жарко.

— Ответ прост. Видите ли, господин Чрагэн, дело в том, что каждое повествование похоже на отдельную историю. Ее нельзя разрывать и подавать конец день спустя после того, как вы воспримите начало. Это только повредит, — интересно, что он имел в виду, и кому может повредить это ? — Посему иногда наши сеансы могут длиться полдня, а иногда растягиваться на сутки. Все зависит от того конкретного эпизода, который я должен буду повествовать вам, чтобы во всей полноте описать историю ущелья.

Слишком громко сказано. Не историю ущелья, а всего лишь ее малую часть.

Правда, единственную, более-менее заслуживающую внимания.

— Еще вопросы, господа? — повествователь оглядел каждого из нас, убеждаясь, все ли в порядке.

— Вы говорили о знакомстве с башней, — это поднялась со своего места Карна. — А что именно здесь есть? На что вы посоветуете обратить наше внимание? — она снова очаровательно улыбнулась и села.

— Разумный вопрос, — довольно кивнул Мугид. — Но, господа, я не стану рекомендовать вам что-либо конкретное. Ходите везде, где вам заблагорассудится, и смотрите. Конечно, за исключением тех комнат, куда вход посетителям запрещен.

— А каким образом мы узнаем об этом? — спросил пожилой, с виду рассудительный мужчина в деловом костюме, с короткой стрижкой и гладко выбритым подбородком. Он сидел рядом с женщиной, чуть моложе его, с которой все время находился вместе — видимо, с женой.

— Узнаете, — неопределенно взмахнул рукой Мугид.

— Ну что же… — сомневаясь, покачал головой вопрошавший.

— Не переживайте, господин Валхирр, — успокоил его старик. — Вам с госпожой Валхирр не грозит заблудиться или попасть в какое-нибудь тайное место, увидевший которое подлежит немедленному умерщвлению. Все будет в порядке.

Господин Валхирр натянуто улыбнулся. Я мысленно покачал головой: лицезреть три совсем разные улыбки за столь короткий промежуток времени! И еще молчащий Данкэн. Весьма насыщенный день.

Мугид снова оглядел нас, словно воспитатель — малышей, раздумывающий, выпускать их гулять или же не выпускать. Мне его взгляд, откровенно говоря, не понравился, но удивляться этому было бы глупо — после вчерашних слов я вполне мог судить предвзято.

— Ну что же, господа, — резюмировал наш повествователь. — Я прощаюсь с вами до ужина. Обедать, скорее всего, мы будем в разное время — когда кто пожелает. Просто приходите в Большой зал, а слуги позаботятся о вас.

Впрочем, — добавил он, помедлив, — думаю, с ужином у нас выйдет точно так же. Поэтому до завтра, господа. Возможно, с некоторыми из вас мы сегодня не увидимся.

Я пожелал, чтобы это прежде всего касалось меня — совсем не хотелось лишний раз встречаться с этим человеком. На сегодня мне вполне должно было хватить Данкэна с его сумасшествием.

Тот уже вцепился клещом в рукав моей рубашки и волок прочь из комнатки. Я только и успел бросить прощальный взгляд на Карну и вымученно ей улыбнуться. Кажется, она не обратила на меня особого внимания, увлеченно беседуя с толстухой и господином Чрагэном. Ну вот, еще одна улыбка. Просто день фальшивых улыбок! Только Карна во всей нашей компании и улыбалась открыто, без задних мыслей. Наверное.

Данкэн стоял рядом, дрожа всем телом, словно загнанный конь. Не вызывало сомнений то, что он тяжело болен. Больше всего это походило на лихорадку, но я никогда хорошо не разбирался во всех этих хворях. Здесь для подобных целей должен быть лекарь. Позже спрошу у… да нет, не у Мугида, — у слуг.

Они наверняка знают.

— Простите мне мое поведение, но вы долж… прошу, выслушайте меня. А до тех пор ничего не говорите.

Полно, да Данкэн ли это?!

— Пойдемте, — он так и не выпустил рукав моей рубашки. Я подумал о том, что после сегодняшних приключений ее придется сменить — мятые рукава всегда вызвали у меня легкое отвращение.

Стоило мне воздеть кверху брови и открыть рот, чтобы просто спросить, куда же он намеревается идти, как журналист побледнел и затрясся пуще прежнего.

— Умоляю, молчите!

Я запихнул вопрос подальше, в самый темный уголок кармана памяти, и поинтересовался у самого себя — с какой стати вообще все это делаю. Ответ оказался до банального прост: мне было интересно.

Поэтому я пообещал себе сдерживаться и пошел вслед за Данкэном, ведомый им, словно хозяин — большой и непослушной собакой.

К моему удивлению, наш путь лежал к входной двери. Журналист повернул ручку, и дверь открылась, выдохнув на нас волну свежего прохладного воздуха. Кто-то из гостей оглянулся, чтобы выяснить, почему стало холоднее, но мы уже были снаружи, и дверь захлопнулась, оставляя позади тепло и уют гостиницы (весьма, кстати, относительный).

— Так в чем же дело? — не выдержал я, когда мы остались вдвоем. Сильный ветер мгновенно растрепал все волосы на голове и надул рукава рубахи. — Какого демона?..

— Помолчите! — умоляюще вскрикнул Данкэн. — Помолчите и дайте мне сказать!

— Так говорите же! — прорычал я.

Журналист моментально уставился на меня выпученными глазами; в следующую секунду его словно прорвало. Он говорил непрестанно — примерно так барабанит по клавиатуре профессиональная машинистка.

— Снова! Вы видите, это началось снова! Конечно, я сам виноват. Я довел вас. И ведь знал же, что делаю, но не продумал все до конца. И вот теперь — сызнова. Это началось с самого утра — помните, я не пришел на завтрак и ждал вас всех уже внизу. А знаете, почему я не пришел? Отнюдь не из-за того, что не был голоден или постился. Нет! Я просто не мог прийти.

Слышите! Я проснулся рано утром, оделся, совершил свой утренний туалет, а потом подошел к двери комнаты с твердым намерением выйти оттуда и попасть в Большой зал. Что, вы думаете, со мной произошло? Я не мог двинуться с места! Да-да, я не шучу и не оговариваюсь! Я не мог двинуться с места. Но стоило мне только развернуться и направиться к кровати, как мое тело снова начало слушаться меня. Я попробовал еще раз выйти из комнаты. (Самое интересное, что этим утром я уже покидал ее, когда посещал отхожее место).

Прежде мне это удавалось, но теперь, как только я приблизился к двери, все мышцы мои снова отказались повиноваться. И так несколько раз. В это время пришел слуга и спросил, буду ли я завтракать. Кажется, я ответил что-то крайне грубое, но — поймите меня! — я был растерян и даже испуган. Мне совсем не улыбалось провести остаток своей жизни в этой растреклятой комнатушке. И вот тут-то я вспомнил наш вчерашний разговор. Помните, вы сказали надеюсь, за завтраком мы с вами не увидимся ?

Я кивнул, но, кажется, это не имело никакого значения. Данкэн тараторил, как заведенный, и я уже начал догадываться, кто его завел.

— Вот в этом-то все и дело! В этих ваших словах! Они вынуждали меня оставаться в комнате. И теперь история повторяется снова: вы велели говорить, и я говорю. Я хочу остановиться, но не могу этого сделать. И наверное, не смогу, пока не закончу. …Так вот, возвращаясь к сегодняшнему утру. Когда я догадался, в чем дело, я решил проверить свои предположения.

Стоило только убедить себя, что я иду не в Большой зал, а вниз, — чтобы дожидаться там остальных, — и тело оставалось послушным мне до тех пор, пока я не изменил свои намерения. Я поэкспериментировал некоторое время, догадываясь, что уж его-то у меня предостаточно — вы как раз завтракали.

Потом я все-таки спустился на первый этаж и стал ждать там. Дальнейшее вам известно.

Он замолчал и облегченно вытер лоб. Хотя здесь, на площадке, было холодно, Данкэн за время своего монолога преизрядно вспотел.

Я медленно покачал головой и отошел к парапету, не зная, что и сказать.

Разумеется, я ни секунды не верил в то, что способен управлять другими людьми при помощи слов. В конце концов, раньше этого никогда не случалось, так с какой же стати такой способности появляться теперь? Но и обвинить Данкэна во лжи я не мог. Потому что он не лгал. И не разыгрывал меня. Он говорил правду и искренне верил в то, о чем говорил. Другой вопрос: что же случилось с ним на самом деле? Мысль о самовнушении я отбросил сразу. Не тот Данкэн человек. Но что же тогда?! Я не знал. И, если честно, не особенно желал выяснять. Мне хватало забот и помимо всех этих новооткрывшихся сверхъестественных способностей собственного организма.

Журналист несмело кашлянул за моей спиной, а потом осторожно спросил:

— Ну что?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Вы уверены в том…

Глупости. Конечно, он уверен.

— Может быть, это действует только на меня? — предположил журналист.

Я вздрогнул от резкого дуновения ветра и покачал головой:

— Вряд ли. Вряд ли все это вообще может быть на самом деле.

Данкэн вздохнул:

— Не верите.

— Верю. И все-таки этого не может быть.

— Если желаете, давайте проверим, — предложил он с еле заметной дрожью в голосе.

— На ком? — поинтересовался я. — И зачем?

Ну последнее-то понятно. Но вот на ком?

— Хорошо, — кивнул Данкэн. Он встал рядом со мной у парапета и перегнулся наружу, словно его тошнило. Да наверное, примерно так он себя и чувствовал в тот момент. — Хорошо. А что предлагаете вы?

— Не знаю, — ответил я после долгого молчания. — Давайте подождем и посмотрим.

— На что?! — взорвался он. — На что посмотрим?!

— Не знаю, — кажется, я сегодня был крайне неоригинален. — Пойдемте-ка лучше внутрь, пока мы еще не превратились в две ледяные статуи. Вдруг у Мугида нет ледоколов?

Данкэн повернулся к двери, и когда наши взгляды на секунду пересеклись, в его глазах я заметил страх. Интересно, а что отразилось в моих?..

Внутри было тепло и пусто, только эхо далеких голосов бродило где-то высоко, у самой крыши. Со второго этажа ощутимо тянуло запахом чего-то съестного.

— Ну что, прогуляемся по гостинице и осмотрим местные достопримечательности? Все равно ведь делать нечего.

— Здесь я вам не компания, — покачал головой Данкэн. Правда, эти свои слова он произнес с некоторой долей настороженности, словно боялся, что я стану возражать. — Напомню вам, что еще не завтракал сегодня. Так что — если вы не против — пойду предаваться чревоугодничеству. — Он помолчал и тихо добавил, больше для себя: — Если кусок в горло полезет.

— Приятного аппетита. Если не возражаете, поговорим после ужина.

Журналист молча кивнул и заспешил наверх. Я проводил его взглядом и подумал, что отныне связан с этим человеком, хочу того или нет. Он, кажется, тоже чувствовал нечто подобное — пускай и неосознанно. Проклятье!

Осложнения на каждом шагу!

Нужно было, наверное, идти к себе в номер и заняться тем, ради чего я сюда и приехал, но после разговора с журналистом делать этого совсем не хотелось. А хотелось просто пройтись и поразмыслить над всем, что случилось со мной за последние два дня.

Я стал бродить по первому этажу, разглядывая висевшие там гобелены и прислушиваясь к голосам наверху. Кто-то восторженно восклицал: Взгляните, вы только взгляните на это! , а другие вторили: Какая красота! Первый голос, похоже, принадлежал толстухе с крашеными волосами, остальных я не узнал. Карны, кажется, среди них не было. Жаль. Она — единственный человек, от чьего общества я не смог бы избавиться, если бы мы сейчас встретились. А мне необходимо было одиночество, чтобы разложить все происходящее по полочкам.

Сунув руки в карманы и порождая своими шагами гулкое эхо, я бродил по периметру первого этажа и размышлял о словах Мугида. Что он имел в виду?

Подобные вещи не говорят просто так, да и старик не похож на тех, кто склонен к мистификациям и подпусканию тумана. Хотя… Обычно, мистификаторы и не выглядят таковыми. В этом-то вся соль.

Но если поведение Мугида тревожило меня, то рассказ Данкэна вызывал недоумение. Что же происходит в этой проклятой гостинице? Хинэг предупреждал меня, что я не первый, кто получил подобное задание. И все до меня его проваливали. Почему? Ведь сюда посылали не людей с улицы. Может быть, на это каким-то образом влияют повествования? И Данкэн — всего лишь жертва такого влияния. Скажем, в его сознании я каким-то немыслимым образом приобрел качества Пресветлого. А именно: способность голосом заставлять людей повиноваться. Если учесть то, что с самого начала журналист был склонен к встрече с чем-нибудь тайным и опасным… И все равно, такая гипотеза притянута за уши. Что-то другое? Но что?! Ответа не было.

Единственный вывод, к которому я пришел, пока размышлял: нужно попытаться проникнуть в закулисную жизнь Башни . Тогда я смогу выяснить, что же таится за словами Мугида… а заодно, если получится, решить проблему с Данкэном.

Но конечно, не следует забывать о своей непосредственной обязанности…

Сделав почти полный круг и изучив некоторое количество гобеленов, я обратил внимание на то, что один из них отличается от прочих: нижние края полотнища свободно покачивались в воздухе. Так, словно за ним дверь.

Как раз то, что мне нужно — закулисная жизнь Башни . Загобеленная.

Я осторожно посмотрел по сторонам, чтобы убедиться: рядом никого нету.

Потом приподнял гобелен за краешек и обнаружил за ним каменную плотно пригнанную дверь. На уровне глаз в камне был выбит знак: молния, скрестившаяся с клинком. Когда-то давно это означало предупреждение, хотя сейчас я не мог вспомнить, о чем же именно предупреждали подобным образом.

Я колебался всего лишь мгновение, а потом налег плечом на дверь изо всех сил.

Шансов на то, что ее оставили незапертой — никаких. Но она была незаперта! Я счел это знамением свыше и проскользнул туда, осторожно опуская гобелен за спиной. Дверь отпиралась внутрь, и поэтому я не стал закрывать ее — снаружи видно не было, а туда, где оказался я, проникало хоть немного света. Вполне достаточно, чтобы сориентироваться.

Я находился в просторном помещении с высоким потолком. Отыскав наощупь карманный фонарик, отрегулировал луч света: сделал тоньше и длиннее. Не хотелось бы, чтобы заметили снаружи.

Луч высветил зал, пол которого покрывали крупные плиты, а стены и потолок были высечены прямо из камня. Я находился в той части башни, которая примыкала к скале, так что в этом не было ничего удивительного. С потолка свисали клочья паутины, а в щелях между плитами копошились мокрицы и еще какие-то мелкие твари. Как только зажегся фонарик, они поспешили спрятаться в своих убежищах, и только осторожно поводили усиками — это порождало гигантские фантасмагорические тени. В дальнем углу всполошенно забегала мышь, потом юркнула в дыру и затаилась.

Я пригляделся. Дыра, в которой скрылась хвостатая, была пробита в нижней части еще одной двери: высокой, двустворчатой, находившейся справа от входа в зал. Осторожно ступая по влажным плитам и морщась от затхлого воздуха, я направился к этой двери. На ней был выбит точно такой же знак: скрещенные молния и меч. Только в отличие от предыдущей, эта дверь не открывалась. Я как следует налег на нее плечом, но так ничего и не добился.

Неожиданно в зале стало светлее, а прямо на меня упала, упершись головой в потолок, чья-то огромная тень. Я вздрогнул и резко обернулся, взмахивая фонариком, как саблей.

В дверном проеме, через который я проник сюда, стоял человек. Он ничего не делал, просто стоял, сложив на груди руки и загораживая почти весь проход.

Какого демона!

— Кто вы? — спросил я, предпринимая отчаянные попытки придать голосу твердость и уверенность. — Что вы здесь делаете?

Фигура пошевелилась.

— Полноте, господин Нулкэр. Давайте не будем разыгрывать сцену из дешевого фильма ужасов.

Мне показалось, что с плеч свалился тяжеленный рюкзак, доверху набитый булыжниками. Конечно, а что я себе представлял? Какого-нибудь страшного монстра, который накинется на меня и станет пожирать живьем? А это всего лишь старый Мугид заглянул на огонек.

Вот только… Вот только снаружи вряд ли можно было заметить, что дверь за гобеленом открыта. Всего-то! — но я почувствовал, что рюкзак с булыжниками вернулся на старое место. Убьет и оставит тело здесь, и никто так никогда и не узнает, что же со мной случилось.

— Будьте так добры, опустите свой фонарик, — попросил повествователь. — Свет бьет мне прямо в глаза.

Я судорожно кивнул и сделал так, как он просил.

— Удивительно, — заметил Мугид, — все гости восхищаются коллекцией древнеашэдгунского фарфора, а вы, господин Нулкэр, здесь, в одиночестве, исследуете заброшенные комнаты башни. Вам настолько претит общество других людей?

— Нет, — ответил я, понемногу восстанавливая душевное равновесие. — Просто мне показалось, что здесь интереснее, чем там. В этом все дело.

Повествователь кивнул, словно что-то подобное он и ожидал услышать.

— И все же я вынужден просить вас выйти отсюда, — заявил он бесстрастным голосом. — Это одно из тех помещений, где запрещено находится гостям.

— Почему же? — я смастерил на лице простоватую улыбочку — кустарная работа.

— Прежде всего потому, что так велят правила. Ну и, кроме прочего, этот зал находится в аварийном состоянии. Вы ведь не желаете, чтобы потолок рухнул на вас в то время, как вы будете пытаться взломать наглухо запертую дверь?

— Не желаю, — согласился я. Чушь, конечно. Сюда нужно внести пару ящиков динамитных шашек, чтобы обрушить потолок. И мы оба это знаем. — А, кстати, что находится за наглухо запертой дверью, господин Мугид? Не просветите?

— Выход, — глухо ответил он. — Выход наружу. Тоннель, который ведет к долине Ханха.

— Ясно, — сказал я, сдвинувшись наконец с места. — Спасибо за информацию.

— Не за что.

Приблизившись к старику, я протиснулся мимо него наружу; Мугид стал запирать дверь. Не знаю, откуда он взял ключ и почему раньше дверь в зал была открыта. И вообще… — слишком уж много всего я не знаю.

— Вот так, — веско вымолвил он, опуская ключ в карман своего одеяния.

Зловеще блеснули в ножнах, прикрепленных к нарагу, метательные ножи. — Надеюсь, вы больше не станете рисковать своей жизнью.

— Хоть бы таблички вешали: Посторонним вход воспрещен .

— Думаете, поможет? — иронически поднял бровь Мугид. — Впрочем, я обдумаю это, господин Нулкэр. Спасибо за совет. И прошу вас, помните о моем.

— Если бы я его еще понимал, господин Мугид… — вежливо поклонился я.

— Вы понимаете его, господин Нулкэр, — с нажимом произнес повествователь.

— Впрочем, если вам угодно, делайте вид, что нет.

Он ушел, и опять последнее слово осталось за ним.

Куда же направиться теперь? Обедать мне все еще не хотелось, зато возник интерес к истории ущелья. Только что я прикоснулся к чему-то, почти проник в тайну, и только появление Мугида помешало мне докопаться до этого существенного чего-то . И сие каким-то образом было связано с тем, что произошло несколько сотен лет назад. В Башне ведь, кроме коллекций древнего ашэдгунского фарфора, должна быть и библиотека, верно? Может, там я отыщу ответы на свои вопросы.

Я поднялся на второй этаж и нашел слугу. Он подтвердил, что да, библиотека в гостиннице имеется, — и вызвался отвести меня туда.

Библиотека располагалась тремя этажами выше и занимала две небольшие комнаты, заставленные книжными стеллажами по самый потолок. Причем, в большей степени на стеллажах хранились не современные книги, а старинные свитки и фолианты, на удивление хорошо сохранившиеся в круговерти веков.

Пахло там не старой плесневелой бумагой, а полевыми цветами и немного персиками — я такого совсем не ожидал. Несколько увесистых столов и удобных кресел располагались рядом с узкими, как и во всей башне, оконцами, но на каждом столе было по лампе, так что посетитель не рисковал испортить себе зрение, разбираясь в иероглифах древнеашэдгунского

Слуга отдал мне ключи от библиотеки и пожелал приятного чтения, после чего удалился. Странно, конечно, что они оставляют посетителей наедине с такими раритетами, но это их дело. Чье? Разумеется, владельцев гостиницы. А кстати, кто является этими самыми пресловутыми владельцами ? О них ведь почти ничего не известно. Еще одна загадка Башни ? Похоже. Хотя скорее всего, это просто богачи, пожелавшие остаться в тени.

Я взял в руки толстенный том в шершавой матерчатой обложке, озаглавленный как Каталог . Здесь были перечислены все книги и свертки, имевшиеся в библиотеке, с указанием их местонахождения на стеллажах. Очень удобно.

Ну-ка, посмотрим. Боевые искусства древних ашэдгунцев — не то.

Политико-экономическое состояние Хуминдара в первой половине… — не то.

Феномен Пресветлых — вот! — именно то, что нужно. Я мысленно поблагодарил Хинэга за то, то он в свое время настоял на обучении меня древнеашэдгунскому, и отправился на поиски Феномена .

Книга стояла под самым потолком, и пришлось нести из другой комнаты стремянку. Взобравшись по шатким ступенькам, я стал искать нужный мне фолиант. Сначала я проглядел его, потому что на корешке не было названия — только причудливая вязь, характерная для прежнего Ашэдгуна. Теперь она стала чем-то вроде его символа и используется, пожалуй, даже чаще, чем нужно, к месту и ни к месту. Но в конце концов я разобрался, что к чему, и спустился вниз, бережно прижимая к груди книгу. Что я надеялся найти в ней?

Может быть, подсказку, как мне быть с Данкэном и как вообще объяснить случившееся с ним. Все-таки я считал, что журналист находится под влиянием повествования о Пресветлом. Ну… хотел так считать. А может быть, мне попросту нужно было от чего-то оттолкнуться. Сейчас уже сложно вспомнить.

Итак, я раскрыл книгу в самом ее начале и углубился в чтение.

Династия Пресветлых правила на большей части континента-острова Ильсвура в течении нескольких сотен лет, начиная от воцарения на троне древнего Ашэдгуна Хрегана — первого из династии. Согласно легендам, после сражения у пролива Вааз-Нулг Хрегану была дарована исключительная возможность. Но прежде, чем переходить к детальному описанию самого феномена, расскажем о битве в проливе Вааз-Нулг. Понимание случившегося там приподнимет завесу над причиной таинственного дара, которого удостоился Хреган.

Битва произошла в 237 году от образования Ашэдгуна. Ей предшествовала цепь событий, которые сыграли большую роль…

Ну, это можно пропустить. Я и так знал, что там произошло. Ну, по крайней мере, мне было известно все то же, что и другим. А именно? А именно следующее: Хреган изначально был не более, чем очередным правителем.

Правда, стал он им после переворота в стране, но таких переворотов в те времена случалось по несколько десятков в столетие. А воцарившись на троне, основатель династии тоже не отличался особой оригинальностью: сменил прежних вельмож на тех, что были более лояльны к новому правителю, ввел новые свободы. И, конечно же, новые налоги. В общем, своеобразием не блистал. Таким бы, наверное, и остался в памяти потомков, но вот с опальными вельможами ему не повезло. У всех враги, как враги, а у него — приверженцы Фаал-Загура. И не какие-нибудь там вшивые богопоклонники, а верховные жрецы. Короче, по пути к власти Хреган обеими ногами вляпался в… навозную кучу. Основательно так вляпался. А Боги в то время играли не последнюю роль в делах мирских. И пошли обиженные Хреганом жрецы к Фаал-Загуру плакаться в его волосатую грудь. Еще и переманили на свою сторону кучу народу, совершенно не имеющего никакого отношения к Богу Боли, зато имеющего зуб (и не один) на нового правителя. В общем, компашка сколотилась та еще.

Короче говоря, собрались они все, стали жертвы приносить, молитвы всякие с завыванием читать — взывать к отмщению. Фаал-Загур, натурально, чихать на них всех хотел, но у него имелись свои интересы в этом деле — он и вмешался. Помог, чем мог, как говорится. В результате образовалось прегромадное войско, которое ломанулось всей своей мощью на Гардгэн. Но — что удивительно! — разрушали они при этом не города и веси, а храмы — в основном, храмы Оаль-Зиира и Ув-Дайгрэйса. Конечно, и про других Богов тоже не забывали.

Не понятно, что стало причиной подобного хода со стороны Фаал-Загура.

Легенды сохранились самые разные, и в каждой — своя трактовка. Некоторые утверждают, что он повздорил с Богами из-за того, что умертвили его жену — Богиню Отчаяния. Злобная, говорят, была тетка. Потому что она не олицетворяла собой отчаяние, а несла его другим — это, согласитесь, совершенно разные вещи. А в других сказаниях говорится, что, мол, проигрался Фаал-Загур Богам в карты (или во что они там играют), а долг отдавать не желал, и решил таким вот злодейским нападением сразу все проблемы решить…

А может, просто природа его пакостная взыграла — все-таки, Бог Боли. Он и нес другим боль, пока его не остановили у Вааз-Нулга.

Впрочем, Боги к тому времени со своим восставшим коллегой поделать уже ничего не могли, поскольку храмов у них почти не осталось, а следовательно, и сил, чтобы пребывать на земле воплощенными. Они, небось, и на небе еле-еле удерживались. Еще бы чуть-чуть… Но до этого чуть-чуть дело как раз не дошло. Поскольку божественное божественным, а Хреган жить хотел на земле. Посему он собрал войско и подловил противника в том самом проливе Вааз-Нулг. Изрубил в капусту, поджег вражеские корабли и вообще дал волю своему правительственному гневу. Ну а заодно уничтожил почти всех приспешников Фаал-Загура.

Не думаю, чтобы он это совершил из каких-то там высших интересов, просто так получилось, что они поставили себя по другую сторону крепостных стен.

Но этим поступком Хреган спас остальных Богов, а те, как известно, умели человека так одарить, чтобы тот потом всю оставшуюся жизнь мучился: Чего это было — проклятие или благословение?!

Примерно так они и поступили с Хреганом. В Феномене этому было отведено несколько абзацев, написанных Высоким Слогом (как, впрочем, почти вся книга).

Сошедшие на землю Боги долго советовались между собой, как же быть со Спасителем , — (Спасителем они величали Хрегана. А еще Избавителем и другими столь же оригинальными титулами). — И было решено, что дадут они ему то, чего пожелает сам Хреган. Был он вопрошен и отвечал: желаю, дабы род мой правил до скончания веков. Тогда вопросил у него Оаль-Зиир, каким же образом представляет себе это Избавитель. И ответил…

Короче, Хреган потребовал, чтобы Боги наделили каждого его потомка знаком, по которому того было бы легко отличить. Те пошушукались и нашушукали следующее: во-первых, править род Хрегана будет не до скончания веков, а до тех пор, пока не закончится время властвования нынешних Богов. Хреган махнул на это рукой (и прежде всего потому, что возражать всемогущим не рисковал — умный был мужик). А во-вторых, Боги решили, что знаком отличия для потомков Хрегана будет какой-нибудь дар, сверхъестественная способность. Они долго выбирали, что же именно, но выбрать так и не смогли.

Каждый хотел подарить свое, но тогда вместо людей получились бы новые Боги, а старые были не настолько глупы, чтобы допустить подобное. Тогда выбрали компромисс: потомки Хрегана награждались одним даром от одного из Богов, но каждый раз — от того, чья очередь дарить подходила к тому времени.

Своеобразное решение проблемы! Но оно устраивало всех. …Ну, пожалуй, за исключением тех самых потомков — ведь никто из них не знал, что же достанется ему от щедрот Божественных. Может, способность проходить сквозь стены, а может — воспламенять взглядом предметы. И ее нужно было не просто отыскать (а без этого наследник имел не больше прав на трон, чем любой нищий в стране), а еще и привыкнуть к оной способности. Талигхилл вот, судя по всему, не привык. (Кстати, еще одна интересная деталь. Боги догадывались, что в новообразовавшейся династии мужчины смогут зачать и поболее, чем одного наследника. А если каждому бастарду давать Божественную способность, оглянуться не успеешь, как в мире наступит неразбериха. Опять же, война таких претендентов на трон могла закончиться весьма плачевно.

Поэтому Боги решили, что только первый законный сын — или дочь — правителя получает дар. В случае преждевременной смерти дар переходит ко второму сыну или ближайшему родственнику. Конечно, принимая такое решение, Боги взваливали на себя непомерные хлопоты, но обещание — не воробей…) А титул Пресветлый возник уже потом, видимо, по ассоциации. Фаал-Загур считался Богом тьмы, ну а его противники — соответственно — Богами света. Дальнейшее ясно и трехлетнему ребенку.

Я пролистал все эти страницы, посвященные истории возникновения династии и ее правления, удивляясь тому, что осталось нынче от древнего Ашэдгуна.

Упадок начался еще до Талигхилла, но лишь при нем он проявился в полной мере. Например, сам наследник не верил в Богов и даже когда принял правление страной, не избавился от этого неверия, вопреки жрецам, прикладывавшим немалые усилия, дабы наставить правителя на путь истинный.

Все остались с носами, а Талигхилл с собственными заблуждениями. Он в открытую признавал, что видит сны, но называл их не пророческими, а лишь предвидческими или каким-то подобным образом. Можно подумать, это что-то меняло! В другое время (лет сто спустя) его вполне могли бы сместить, продолжай он отказываться от дара Богов — ведь именно на нем строилась вся система наследования власти. Но обстоятельства сложились так, что больше на тот момент править страной было некому — да никто и не хотел бы взваливать на себя то бремя, которое досталось Талигхиллу. А потом, после Крина, позиции Пресветлого в народе слишком укрепились, чтобы его можно было просто сместить очередным дворцовым переворотом. Да и не происходило таковых уже много лет, а без практики, как говориться…

В общем, упадок веры в Богов ярко выразился именно во время правления Талигхилла. И очень скоро людям аукнулось соответственно. Уже внука Талигхилла сместили с трона, поскольку он (внук, конечно) не обладал даром.

Да и откуда было взяться дару — Боги перестали властвовать, и династия Хрегана пресеклась. Все оказалось очень просто. Правда, иногда все-таки сверхъестественные способности проявляются, — как это видно в случае с Мугидом.

А древний Ашэдгун развалился. Его поглотил Хуминдар, в то время как раз поднимавшийся на ноги. Поглотить поглотил, но проглотить не смог, так как подпал под сильное влияние более ранней и сильной культуры Ашэдгуна. В результате две, прежде враждовавшие страны стали одной, с политическим центром в Хуминдаре и культурным в Ашэдгуне. Вот такие причудливые фокусы вытворяет со всеми нами время.

Я как раз справился с историческим разделом книги и добрался до описания исследований этих самых феноменов , то бишь сверхспособностей Пресветлых, когда меня отвлекли.

— Весьма разумное занятие, молодой человек.

Рядом со мной стоял господин Чрагэн. Не знаю, как он подошел так неслышно, но вряд ли мне это нравится.

Господин Чрагэн заглянул через мое плечо в книгу и улыбнулся:

— Подумать только! Вы решили узнать побольше о предмете, которому посвящены повествования! А знаете, глядя на вас, не скажешь, что вы способны на такое.

— Как видите, — я смущенно развел руками.

Академик извлек на свет носовой платок и промокнул им свою лысину. Потом недоверчиво покачал головой и спрятал платок обратно:

— Нет, как же можно иногда ошибиться в человеке! Вот смотрел я на вас и думал… Знаете, что я о вас думал?

Я честно ответил Нет , догадываясь, впрочем, что это было необязательно.

— Я думал, что вы обычный стиляга, попавший в Башню исключительно потому, что это модно. Чтобы потом, пыжась от сознания собственной значимости, бросать в разговоре между делом: А я внимал Мугиду в ущелье Крина. Как, вы там не были?

— Простите, что разочаровал вас, — пробурчал я, задетый его словами.

Конечно, именно подобное впечатление я и намеревался создать, но все-таки…

— Нет-нет, — замахал руками академик . — Это вы простите, что я так плохо о вас думал. Поддался, знаете ли, первому впечатлению. А оно, оказывается, бывает ошибочным. Простите великодушно.

Я заверил его, что обид не держу, мы пожали друг другу руки и вынесли вердикт: не верь глазам своим. В смысле, не верь глазам господина Чрагэна.

Потом он заметил, что уже давным-давно пора обедать, и что знания — это великолепно, но без соответственной физической поддержки организм может выйти из строя раньше, чем… Короче, я поспешно кивнул и полностью согласился со всем высказанным и невысказанным. Потом вернул книгу на место и пошел вместе с академиком обедать. Право слово, так было намного проще, чем отказаться и выслушивать его поучительную (вернее, поучающую) болтовню о том, что это вам кажется, а на самом-то деле вам очень даже хочется кушать .

После обеда (который по времени больше напоминал ужин) я смог-таки отвязаться от господина Чрагэна и ускользнуть в свою комнату. В подобных условиях было нетрудно напомнить себе, что нужно ведь когда-то и работать.

Я извлек диктофон, бумагу, письменные принадлежности и занимался этим весь вечер. В библиотеку я решил сегодня не возвращаться, потому что подозревал:

академик может устроить там на меня засаду.

Заработался, поэтому ужинать спустился поздно, и ни с кем из гостей так и не повстречавшись, лег спать. К тому времени я, признаться, позабыл и обо всех странностях Данкэна, и о Мугиде — даже о Карне. Я думал о том, как бы выбраться отсюда невредимым и передать результаты своей работы. И еще я думал о том, на что потрачу деньги, когда получу их.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Конечно же, за завтраком мне пришлось вспомнить обо всем. Данкэн смотрел на меня глазами величиной с порядочное блюдце и так выразительно вздрагивал бровями, что и самый непроходимый тупица мог догадаться: журналисту не терпится закидать меня вопросами. Я, впрочем, посмотрел на него не менее выразительно и состроил при этом такую рожу, что Данкэн тут же прекратил все эти мимические упражнения и занялся едой. Очень вовремя, потому что толстуха с крашеными волосами и чета Валхирров уже начали пялиться на нас.

Когда все выходили из зала и спускались в комнатку для повествований, журналист, естественно, вцепился в меня и с тяжелым выдохом спросил:

— Ну что?

Со стороны послушать — всякие гадости в голову лезть начнут. Про сексуальных извращенцев.

— Что что ?! — прошипел я. — Желаете слышать отчет о проделанной работе? Не будет вам отчета! Ничего я не узнал, понятно! А вы ожидали, что я стану бегать по Башне и приказывать всем немедленно встать на уши?

— Успокойтесь, — попросил Данкэн, и в голосе его прозвучала нотка усталости. — Не нервничайте так.

— Я — не нервничаю. И не понимаю, с чего бы вдруг нервничать вам, — лицемерие, конечно, но пускай хоть немного успокоится. Еще свихнется, а мне потом всю жизнь мучаться и себя винить. — Ведь мы здесь не навечно. Пройдет несколько дней, закончатся повествования, и я с вами распрощаюсь, чтобы никогда больше не встретиться. Так что навсегда подпасть под мое дурное влияние вам не грозит. А уж здесь я постараюсь воздержаться от необдуманных высказываний. Довольны?

Он обреченно вздохнул и покачал головой:

— Нет.

Псих. По-моему, процесс уже пошел. Нужно будет справиться у слуг о медпункте. Клиент готов, так сказать.

— Почему же нет?

— Потому что это ведь не решает проблемы, — Данкэн словно объяснял прописную истину пятилетнему умственно отсталому мальчонке. Мне то есть.

— А вам нужно непременно посадить меня под стеклышко и исследовать, желательно — с детальным расчленением? — я начал постепенно выходить из себя.

— Да нет же! Я…

Дальше договорить нам не дали. Мы оказались в повествовательной комнате, а здесь было слишком тесно для подобных разговоров. И так уже на нас стали поглядывать.

Ну что же, договорим…

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРЕТЬЕ

— Ну что же, поговорим с ним, когда вернусь, — Руалнир был недоволен, но старался этого не показывать. В конце концов, мало ли из-за чего принц не смог приехать в Гардгэн, чтобы попрощаться с отцом. Ничего страшного.

Армахог, верховный главнокомандующий армией Ашэдгуна, иначе говоря старэгх, скупо кивнул, не отрываясь от созерцания занавесей на окне. Армахогу было неловко. Он знал, что Руалнир расстроен поступком сына, но ничем помочь правителю не мог. Оба они чувствовали неловкость ситуации, но молчали об этом. Настоящим мужчинам не нужны слова, которые суть форма. Женщины предпочитают играть формами, мужчины умеют молчать о содержании.

— Пора, — вздохнул Пресветлый.

Все было готово, и он отправился бы в Хуминдар часом раньше, но все ждал и надеялся: а вдруг сын просто опаздывает. Дальше ждать не имело смысла. И так понятно: Талигхилл уже не приедет. Жаль, конечно, но — ничего страшного.

— Съезди в усадьбу и передай ему письмо, — напомнил Руалнир.

Армахог заверил Пресветлого, что обязательно передаст. Сегодня же отправится. Правитель рассеянно кивнул — мысли его уже были далеко отсюда.

Пресветлый и старэгх вышли из комнаты и спустились по широким ступенькам во двор, где недовольно взмахивали хвостами заждавшиеся кони и отирали пот люди. К Руалниру подвели жеребца, Пресветлый вскочил в седло и оглядел процессию.

— В путь! — скомандовал он зычным голосом и взмахнул рукой.

Процессия зашевелилась, постепенно выползла из дворцового дворика и устремилась к парадным воротам. Те с легким еле слышным скрипом распахнулись, и делегация Ашэдгуна выехала на улицы столицы.

Этого Армахог уже не видел. Он велел конюху седлать себе жеребца и отошел в сторонку, чтобы не стоять на пути у снующих туда-сюда слуг. Этот пожилой вояка с длинными обвислыми усами и копной рыжих, как грива матерого льва, волос когда-то начинал службу в войске простым пехотинцем и помнил, что жизнь простолюдина достаточно тяжела. Он достиг своего нынешнего положения в государстве собственными силами и поэтому знал цену куску хлеба и мягкой постели, знал даже в большей степени, чем некоторые из придворных финансистов. А еще Армахог знал, что на душе у него сейчас неспокойно. Ему не нравилось то, что Руалнир должен ехать к новому правителю Хуминдара, о котором, к удивлению, ничего толком неизвестно. Все ашэдгунские осведомители как-то в одночасье заболели или пропали, а официальных данных было слишком мало. Слишком мало!

Армахог неодобрительно покачал головой, вспоминая о поступке наследного принца. Старэгх не сомневался: неотложных дел у Талигхилла на сегодня не было. В чем же тогда причина его отсутствия?

Конюх подвел взнузданного и оседланного жеребца, Армахог кивком поблагодарил человека и вставил ногу в стремя.

/смещение во времени и в пространстве, оно бьет по глазам и выжигает на сетчатке прямые параллельные линии — рисунок фантастического пера/

После завтрака Талигхилл снова сел играть. Раф-аль-Мон сегодня выглядел воодушевленным, он несколько раз взмахивал руками и увлеченно принимался что-то объяснять, но потом ловил удивленный взгляд принца и останавливался.

Пресветлый наоборот — чувствовал себя мерзко, но не понимал, что же стало причиной подобного настроения.

Они закончили партию, и Талигхилл, разумеется, проиграл. Глупо было ожидать чего-либо другого, ведь так?

Старик задумчиво пожевал губами, повертел в руках фигурку латника с воздетым кверху мечом и спросил:

— Знаете, господин, в чем ваша ошибка?

— Нет, — покачал головой Талигхилл. — Но буду весьма признателен, если ты объяснишь ее мне.

— Вне всякого сомнения, — пробормотал торговец, — вне всякого сомнения.

Потом он вздрогнул, словно вспомнил, где находится и с кем разговаривает.

— Вы, господин, — пояснил старик, — дорожите каждым своим воином, печетесь о части, а в результате теряете целое. — И Раф-аль-Мон схематически показал, как шел бой и в какие моменты принц поступил так, как поступать не следовало.

— Теперь понимаете?

Талигхилл кивнул, хотя совсем не был в этом уверен. Махтас оказался более сложной игрой, чем представлялось на первый взгляд, — но и более интересной.

— Еще партия?

— Как будет угодно Пресветлому, — поклонился старик.

Вторую схватку Талигхилл проиграл значительно быстрее и с меньшими потерями со стороны противника.

— Еще?

Раф-аль-Мон сокрушенно покачал головой:

— Я очень сожалею, но неотложные дела вынуждают меня отказаться. Если будет угодно Пресветлому, я вернусь несколько дней спустя, дабы продолжить обучение, но сегодня обстоятельства заставляют меня покинуть вас.

Раздраженным взмахом руки принц отпустил торговца. Потом, когда тот был уже у самой двери, неожиданная мысль пришла в голову Талигхиллу:

— Скажи, а откуда у тебя эта игра?

— Мне очень жаль, мой принц, но я не имею права говорить об этом, — дрогнувшим голосом сказал торговец. — Позвольте мне не отвечать вам.

— Ступай.

Все равно ведь не ответил бы. В лучшем случае солгал.

Талигхилл отхлебнул из стакана и принялся расставлять на игровом поле фигурки, чтобы начать новую партию — с самим собой. В это время на входе возник Домаб. Он неодобрительно покосился в сторону махтаса и подчеркнуто холодным тоном сообщил:

— К вам Армахог, Пресветлый. С письмом от вашего отца.

— Пускай войдет, — велел Талигхилл, не отрываясь от своего занятия. — И справься, обедал ли он. Если нет — пускай накроют стол на двоих.

— А если да, господин?

— А если да, тогда принесут что-нибудь легкое на веранду. Тоже на двоих. И, кстати, пускай выпустят Раф-аль-Мона, со слугами и с распиской на получение денег за махтас. Я отпустил его.

— Как будет угодно Пресветлому.

Так бы и запустил чем-нибудь тяжелым в эту морду! Как же он надоел мне со своими вечными заботами!

Армахог вошел на веранду, звякая шпорами, и встал неподалеку от принца, вытянувшись и ожидая, пока на него обратят внимание. То, что старэгх позволял себе в беседе с правителем, того он не позволял при встречах с принцем. Талигхилл умел быть заносчивым и жестоким, словно вознамерился доказать всему миру, что он — наследный принц. Ему невдомек, что и так все об этом знают, даже чересчур хорошо.

Поставив очередного латника на надлежащую клеточку, Пресветлый обернулся и жестом пригласил Армахога садиться.

— Домаб сказал, вы с письмом от отца, — заметил он.

— Да, Пресветлый, — подтвердил старэгх. — Правитель был очень… удивлен тем, что вы не приехали попрощаться с ним. Он ждал вас целый час сверх срока, а не дождавшись, попросил передать вам это письмо.

— Благодарю вас, Армахог, — порази меня молния, если я стану оправдываться перед ним. — Ну-ка, ну-ка.

Талигхилл принял от старэгха запечатанный пергаментный листок, сорвал печать и развернул послание. На миг оторвавшись от чтения, он поднял кверху правую бровь:

— Кстати, ты не голоден?

— Нет, Пресветлый. Благодарю вас, но я завтракал сегодня.

— Ну что ж, как знаете, — принц снова вернулся к прерванному чтению.

В письме отец был довольно сдержан. Он просил Талигхилла на время отсутствия правителя переехать во дворец. Странно, ведь мы же уже говорили об этом и решили, что такие меры не понадобятся. Харлин справился бы со всем сам, а наиболее важные вопросы посылал на рассмотрение мне сюда. Еще отец писал о всяких мелочах, но в общем был краток.

Талигхилл отложил письмо и недовольно покачал головой. Он не хотел переезжать в Гардгэн — там было еще жарче и противнее, чем в усадьбе. И потом — махтас…

— Да, Армахог… — небрежно произнес принц, — если вы не голодны и не торопитесь, может быть, сыграете со мной несколько партий в махтас?

Старэгх неодобрительно покосился на игровое поле, но смолчал. Он догадывался, что не позволило наследнику приехать во дворец, чтобы попрощаться с отцом. И это ему не нравилось.

— Почту за честь, Пресветлый.

— В таком случае я познакомлю вас с правилами, — с облегчением в голосе вымолвил Талигхилл. Его совсем не прельщала перспектива играть в одиночку, а случай сам предоставил ему партнера. Старэгх — кто еще более подходит для того, чтобы оттачивать мастерство игры?

Принц стал объяснять.

/еще одно смещение — неожиданное, как вспышка молнии/

В усадьбу Пресветлых Раф-аль-Мон приехал в карете. Здесь и сейчас кареты были не в моде, но ему больше нравились они, нежели паланкины. Кроме прочего, передвижение в экипаже отнимало меньше времени, а иногда это могло сыграть решающую роль. Как, например, сейчас.

Раф-аль-Мон ждал, устроившись на мягком сидении, пока его слуги запрягали коней, и в очередной раз перечитывал расписку. Сумма, указанная в ней, должна была изрядно удивить придворного казначея. Не исключено, что она удивит некоторое время спустя и самого принца. Но к тому времени Раф-аль-Мон планировал оказаться далеко от Гардгэна. Да и не будет тогда у Талигхилла времени, чтобы разыскивать старого торговца — другие заботы лягут на пресветлое чело.

Раф-аль-Мон выглянул в окошечко кареты и скрипучим голосом окликнул слуг:

— Поживее, поживее, сожри вас демон!

Главный из них, сухощавый Джулах, торопливо подошел и отвесил земной поклон:

— Все готово, господин.

— Тогда чего же вы ждете, бездари? В путь! Немедленно в путь, — велел торговец, захлопывая окошечко перед самым носом слуги.

Карета покачнулась и тронулась с места. Выехала из конюшни, прогремела по мощеной дорожке, ведущей к главным воротам усадьбы, миновала их и запылила по тракту.

Домаб, наблюдавший за отбытием торговца и слышавший его последние слова, недовольно дернул головой: Интересно, куда он так торопится?

Нужно было бы, конечно, рассказать об увиденном принцу, но тот ведь не послушает. Талигхиллу словно вожжа под хвост попала. Домаб попытался убедить себя, что слишком уж рьяно заботиться о том, что не входит в его компетенцию, но убедить себя не удалось. Холодно.

/снова смещение/

Карета Раф-аль-Мона въехала в столицу и направилась прямиком ко дворцу Пресветлых. Задремавший во время пути торговец проснулся, стоило только колесам начать подпрыгивать на булыжнике мостовой. Выругавшись вполголоса и потирая ушибленное плечо, старик уселся поудобнее и выглянул в окошко.

Экипаж подъехал к высокой каменной стене, опоясывающей холм, на котором был построен дворец Пресветлых. Широкая мощеная дорога проскальзывала под щель внизу массивных двустворчатых ворот. Над ними, на стене, возвышались караульных будки, так искусно оформленные снаружи, что несведущему человеку казались лишь украшениями стены. Но Раф-аль-Мон знал, что за узорами и лепными украшениями скрываются лучники, готовые в случае необходимости поразить цель размером с ноготь мизинца. Сейчас эти лучники, вне сомнения, наблюдали за екипажем.

Джулах соскочил со скамеечки позади кареты и подошел к воротам.

— Многоуважаемый Раф-аль-Мон просит аудиенции у Харлина, дворцового казначея.

Ничто не свидетельствовало о том, что слова Джулаха были услышаны, но ворота начали открываться. Карета въехала во двор и остановилась перед двумя стражниками, взявшими лошадей под уздцы. Возница отложил кнут и покорно спустился вниз, как и остальные слуги — кто слезал, как Джулах, со скамеечки позади кареты, кто спешивался и придерживал фыркающих коней.

Джулах с поклоном открыл дверцу, и Раф-аль-Мон ступил на камни внутреннего дворика, щурясь от послеполуденного солнца, бившего в глаза особенно ярко.

Он осмотрелся и кивнул стражнику, который, видимо, был за главного.

— Мне нужно увидеться с господином Харлином, — произнес торговец голосом, не допускавшим каких-либо возражений.

— О вас доложат, господин, — невозмутимо ответил стражник, передавая поводья подоспевшему конюшему. — Прикажете выпрячь коней?

— Нет, — угрожающее проскрипел Раф-аль-Мон. — Прикажу провести меня к господину дворцовому казначею. У меня нету времени — я слишком тороплюсь, чтобы…

— И тем не менее вам придется подождать, — оборвал его стражник. — Не я писал эти правила, господин. И они одинаковы для всех.

Торговец недовольно покачал головой и вернулся в карету, проклиная все на свете. Он не любил задержек, подобных этой.

После ожидания, показавшегося старику невыносимо и неоправданно долгим, явился слуга, — он передал соизволение господина дворцового казначея на то, чтобы допустить к нему гостя. Раф-аль-Мон снова выбрался из кареты и пошел во дворец, сопровождаемый двумя стражниками. Во дворике к тому моменту их набралось предостаточно, чтобы сдержать атаку много большего количества людей, чем было слуг у торговца. И все же он не мог не отдать должное профессиональному уровню охраны дворца.

Это, впрочем, не уменьшило его раздражения. Раф-аль-Мон вышагивал по разноцветным плиткам пола, словно охваченный похотью журавль, высоко вздымая длинные ноги и покачиваясь всем телом. Старик знал, что со стороны это выглядит не лучшим образом, но ничего не мог с собой поделать. Он нервничал… потому что он нервничал.

Харлин сидел в большой комнате, заполненной столами и людьми; люди постоянно что-то говорили, перелистывали или писали. Над их головами, словно невидимое облако, сконцентрировалось ровное гудение осиного гнезда.

И Раф-аль-Мон сейчас сунул туда свою руку.

Дворцовый казначей был невысоким пожилым человеком с намечавшейся лысиной и прочерками седины — отметинами, которые оставил на нем возраст. Одевался Харлин был неброско, но удобно: одеяние не стесняло движений, хотя и не спасало от жары, которая царила в эти дни повсюду. Пот, выступавший время от времени на испещренном морщинами лбу, дворцовый казначей вытирал шелковым платком без привычных узоров и надписей.

На вошедшего торговца сперва никто не обратил внимание, и лишь когда один из сопровождавших его стражников подошел к Харлину и что-то прошептал на ухо, дворцовый казначей оторвался от бумаг и направился к визитеру. При этом с лица его ни на миг не сходила усталая озабоченность. На Раф-аль-Мона Харлину явно было наплевать, и только необходимость (а скорее всего — отсутствие весомых причин для отказа) вынуждали его принять торговца.

— Приветствую вас, — холодно бросил казначей, вперив свой тяжелый взгляд в старика. — Мне сказали, вы желаете говорить со мной.

Раф-аль-Мон неопределенно кивнул и протянул Харлину расписку принца:

Подателю сего… Говорить мне с тобой не очень-то и надо…

Дворцовый казначей пробежал глазами по листку, потом поднял свой взгляд и внимательно изучил лицо Раф-аль-Мона. А после этого снова уткнулся в расписку, но читал на сей раз уже не спеша, приглядываясь к каждой закорючке, к каждой вмятине. Торговец буквально слышал, как поскрипывают, ворочаясь, мозги под этим лысеющим черепом, выискивая лазейку — как бы выкрутиться и не выплачивать всю сумму.

— Ну что же, — кашлянул в конце концов Харлин, опуская руку с распиской, но не торопясь возвращать листок Раф-аль-Мону, — ну что же… Когда вы желаете получить означенную сумму?

Старик улыбнулся — чуть-чуть, одними уголками губ:

— Сегодня. Сейчас, если точнее.

Дворцовый казначей снова кашлянул и потянулся за носовым платком. Промокнув лысину, он недоверчиво покачал головой и поднял было руку, чтобы еще раз перечитать расписку, но одернул себя.

— Сегодня? Но у нас сейчас нет такой суммы наличностью, господин Раф-аль-Мон.

Старик снова улыбнулся — он знал, чего стоила казначею эта учтивость.

— Ничего, господин Харлин, я готов принять означенную выше сумму драгоценными камнями. Думаю, так будет удобнее всем нам.

Казначей закашлялся и потянулся к платку, чтобы промокнуть выступивший пот.

— Как вам будет угодно, — ответил он наконец, преодолевая сильное желание пинками выгнать старикашку вон. — Только вы, надеюсь, понимаете, что получите на руки сумму, меньшую, чем та, что указана в расписке?

Раф-аль-Мон вежливо изогнул левую бровь:

— Почему же?

— Налоги и все-такое, — неопределенно махнул рукой Харлин. — Но если вы желаете опротестовать подобный подход, мы готовы принять ваш протест на рассмотрение. Правда, это займет несколько дней, — (за которые казначей сумеет встретиться с принцем и выяснить, за что этому старикашке выдана такая расписка).

— Нет, господин Харлин, — натянуто улыбнулся Раф-аль-Мон. — Я не желаю опротестовать подобный подход. Я желаю получить означенную в расписке сумму.

— С вычетом налогов?

— Да, с вычетом налогов.

Пауза.

— Прошу вас, следуйте за мной.

Не выпуская из рук проклятой расписки, Харлин стремительно вышел из комнаты. Торговец поспешил за ним, мысленно потирая руки:

Удалось!

Они, словно два правительственных скорохода, промчались по коридорам дворца, вспугивая слуг и служанок, потом стали спускаться по витой лестнице вниз, к сокровищнице Пресветлых. Раф-аль-Мон к этому времени уже задыхался и проклинал резвость казначея; тот чувствовал себя не лучше. Сзади бряцали оружием и доспехами стражники: но не отставали ни на шаг.

Но вот дворцовый казначей остановился перед небольшой дверью, рядом с которой застыли очередные бдящие воины. Ключиком, висевшим на шее, Харлин отпер дверь, провернул несколько раз большое колесо, выпиравшее из стены справа от входа, и лишь после этого нажал на створку, отодвигая ее в сторону. Казначей, а за ним и торговец со стражниками вошли в сокровищницу.

Она оказалась не такой уж большой, какими привыкли расписывать сокровищницы досужие сплетники. И содержимое ее не было разбросано по всему полу в изящном беспорядке. Скорее сокровищница напоминала кладовую бережливой хозяйки — и одновременно закрома деревенской колдуньи. К стенам ее было пристроено огромное количество широких полок с невысокой окантовкой по краю, чтобы содержимое случайно не скатилось на пол. В качестве содержимого здесь были представлены все мыслимые драгоценные камни мира, а также золотые и серебряные слитки; предметы искусства, изготовленные из благородных материалов; жемчужины и многое другое. Каждый предмет имел бирочку, на которой указывалась его стоимость, время и источник поступления и тому подобные важные сведения. Драгоценные камни и монеты лежали в специальных пакетиках, тщательно взвешенные и оцененные; к пакетикам также были пришиты бирочки.

Раф-аль-Мон поневоле восхитился хозяйственным подходом дворцового казначея к своим обязанностям. Что не мешало торговцу чувствовать к Харлину одновременно и неприязнь. В особенности эта неприязнь усилилась, когда старик получил требуемую сумму (уже с вычетом налогов и прочего ). Он недовольно скривился, расписался в получении денег и поспешил прочь из сокровищницы, прижимая к груди несколько мешочков.

Стражники так же бесстрастно вышагивая позади. В результате Раф-аль-Мон заблудился. Он раздраженно обернулся и велел одному из болванов провести его к выходу.

Шагая по лабиринту коридоров, торговец полностью погрузился в свои размышления, поэтому изумленный возглас, разразившийся, подобно весеннему грому, над самым ухом, заставил Раф-аль-Мона нервно вздрогнуть. Он чуть было не выронил мешочки и сердито обернулся, намереваясь высказать наглецу все, что думает по этому поводу.

— Ты?! — гневно повторили у него над ухом.

Рядом с торговцем стоял еще один старик, одетый в простой полотняный халат серого цвета и подпоясанный нарагом. Голова незнакомца напоминала череп, который обтянули загоревшей кожей; причем обтягивали тщательно и со вкусом.

Светло-голубые глаза старика смотрели на Раф-аль-Мона с нескрываемым презрением, а правая рука поневоле легла на рукоять метательного ножа.

— Ты?!

Два возгласа прогремели почти одновременно.

— Что ты делаешь здесь, презренный сын проклятых родителей? — свирепо вопросил старик у торговца, но тот лишь осклабился в ответ.

— Ступай, куда шел, и не путайся у меня под ногами. Тебя это не касается.

— Возможно, — процедил загорелый. — Но если ты до сумерек, — (он демонстративно взглянул в окно — там солнце уже опустилось так, что цепляло одним краем за стену дворца), — если ты до сумерек не покинешь столицу, боюсь, твое тело завтра утром найдут в какой-нибудь сточной канаве.

— Жрецы Ув-Дайгрэйса замарают себя подобным деянием? — презрительно скривился Раф-аль-Мон.

— Для этого всегда найдется кто-нибудь попроще, — ответил загорелый. — Правда, узнай он, кого придется обслуживать , пришлось бы платить больше — за грязь на руках.

— Согласен, — кивнул торговец. — Платить пришлось бы больше. Но не за грязь, а за риск.

— Пшел! — прорычал загорелый.

Раф-аль-Мон хмыкнул и гордо зашагал дальше, сопровождаемый стражниками. Те за все время беседы не проронили ни слова, только прятали довольные улыбки в густых усах. Им тоже не нравился этот заносчивый старикашка, на их глазах нанесший урон сокровищнице Пресветлых — так что они не спешили вмешиваться.

Загорелый постоял, провожая Раф-аль-Мона насупленным взором, потом продолжил свой путь. Правда, теперь он немного изменил направление и шел к сокровищнице, чтобы переговорить с Харлином.

Дворцовый казначей как раз запирал двери хранилища. При этом он несколько раз путался в количестве поворотов колеса, чего раньше с ним никогда не случалось. Расписка, по которой он выдал сегодня драгоценные камни, произвела на Харлина сильное впечатление, в особенности же то, что она была настоящей. Он не мог представить себе, что кто-нибудь в состоянии подделать подобный документ и явиться с намерением получить по нему деньги, но еще меньше дворцовый казначей мог представить, что наследный принц способен выдать такую расписку на самом деле. Боги, да что же такое этот Раф-аль-Мон продал Пресветлому?! — ошарашенно думал Харлин, запирая дверь сокровищницы.

Наконец он справился с замками, и обернувшись, увидел Тиелига — верховного жреца Бога Войны. Жрец застыл на последней ступеньке лестницы черно-серой фигурой и, сложа руки, наблюдал за действиями Харлина. Когда его заметили, Тиелиг приветственно кивнул казначею и сделал шаг навстречу:

— Добрый день, Харлин. Да будут Боги милостивы к вам и вашему дому.

— Добрый день, Тиелиг, — сдержанно ответил тот. — К сожалению, ваше пожелание немного запоздало.

— Боюсь, что так, — согласился жрец. — По дороге сюда я встретил старика, который волочил в своих дрожащих лапах несколько мешочков с бирками сокровищницы. Но поскольку рядом с ним шагали стражники, я не стал останавливать его. Надеюсь, я не ошибся?

— Нет, — покачал головой Харлин. — Думаю, не ошиблись. Что привело вас ко мне в этот предзакатный час?

Тиелиг развел руками:

— Тот вопрос, который я уже успел задать. Что же за услуги Ашэдгуну оказал этот старик?

— Не имею ни малейшего представления, — признался Харлин, промакивая лысину скомканным платком. — Я получил расписку от принца и не имел ни малейших оснований не выплачивать денег.

— Да? — удивился Тиелиг. — Странно, мне всегда казалось, что такой финансист, как вы, способен изобрести сотню-другую причин, если не найдет ни одной настоящей. Времена меняются.

— Скорее уж меняюсь я, — пробормотал с ноткой горечи казначей. — Проклятье! Хотел бы я знать…

Он замолчал и растерянно уставился на загнутые носки своих туфель.

— Думаю, завтра узнаете, — заметил Тиелиг. — Завтра Талигхилл приедет в столицу.

— С чего вы взяли?

— Руалнир просил меня приглядывать за принцем и помочь в случае надобности. Он собирался говорить с ним лично, чтобы тот на время отсутствия правителя находился в городе, но наследник не приехал. А почти сразу же после отбытия Руалнира в усадьбу Пресветлых отправился Армахог с письмом к принцу. Думаю, завтра Талигхилла следует ждать во дворце.

— Вы просто поразительно осведомлены, — слабо улыбнулся Харлин. Последние несколько часов вымотали его, в том числе и сумасшедший бег по коридорам.

— Ничего поразительного, — пожал плечами Тиелиг. — В конце концов, я верховный жрец Ув-Дайгрэйса.

Он развернулся и стал подниматься по лестнице вверх, а Харлин задумался. О том, почему жрец Бога Войны осведомлен о таких вещах, как переезд наследника в столицу. И еще о том, как Тиелиг станет присматривать за принцем, который на дух не переносит служителей и любых других упоминаний о Богах.

Так ни к чему и не прийдя, дворцовый казначей отправился наверх вслед за верховным жрецом.

/смещение, неожиданное и яркое — как, впрочем, всегда/

В парке была глубокая ночь, о чем свидетельствовали хоры цикад и одноглазая луна, наблюдавшая за игрой. На веранде зажгли свечи, а на столике рядом с принцем и старэгхом поставили вазочки с фруктами и печеньем. Здесь же отдавали последнее тепло ночному воздуху чашки с чаем — некогда горячие.

Последняя атака захлебнулась. Талигхилл вывел резервы и добивал остатки Армахогова воинства.

— Все, — неожиданно произнес тот, откидываясь в кресле и протягивая руку к остывшему чаю.

— Что? — не понял сначала Талигхилл.

— Я проиграл, — ответил старэгх, топорща усы и отхлебывая из чашки. — Разбит полностью, и армия восстановлению не подлежит. Поздравляю, Пресветлый.

Принц не сдержался и довольно улыбнулся, надеясь, что пляшущие тени скроют его улыбку — слишком уж мальчишечьей она могла показаться.

— Ну что ж… — он тоже потянулся за чашкой. — А знаете, в чем ваша ошибка?

— Нет, Пресветлый, не знаю, — покачал головой Армахог. Хотел было что-то добавить, но в последний момент все-таки промолчал.

— Все дело в том, что вы… — принц запнулся, подбирая слова, — вы дорожите каждым своим воином, печетесь о части, а в результате теряете целое.

Звучит, как плохо заученная фраза , — почему-то подумалось Армахогу. Он развел руками:

— Я поступаю так, как привык поступать в жизни.

Талигхилл недовольно скривился, и на сей раз он не хотел, чтобы тени скрывали его мимику.

— А махтас и есть одно из проявлений жизни, — заметил принц. — Разве не так?

— Как будет угодно Пресветлому, — поклонился Армахог. — Уже поздно. Я могу идти?

— Да, разумеется. Если желаете, вам постелят в гостевой, а нет — дадут эскорт до столицы. Но если останетесь, завтра отправимся вместе — я тоже еду в город.

— Вряд ли мне потребуется эскорт, Пресветлый, — старэгх отставил чашку с чаем и поднялся. — Сомнительно, чтобы кто-нибудь решился напасть на меня, а если такое и произойдет — что же, в мире станет на несколько нечестивых душ меньше. Спокойной ночи.

Принц проводил Армахога недовольным взглядом.

Потом зевнул и потянулся за яблоком. Случайно заметил лист письма, которое привез днем старэгх.

Отец уехал.

Неожиданная тоска сдавила грудь, так что принц поперхнулся и с силой зашвырнул яблоко в темноту. Демоны! что происходит?!

Но он знал, что происходит. Вернее, только догадывался. Догадывался, что это как-то связано с его снами, но думать о происходящим не желал.

Все образуется.

/Ты же знаешь, что это ложь/

Все образуется! Сны — чепуха!

/Нет. И ты знаешь это/

Чепуха! Чушь! Это всего лишь сны.

/У других людей это было бы всего лишь снами. Но не у тебя. Не у тебя…/

Трудно спорить с самим собой. Значительно проще пойти наверх, в спальню.

Даже если ты знаешь, что там тебя ждут черные лепестки.

/мельканье радужных перьев — смещение/

Армахог горячил коня и ругал себя за собственную глупость. Он вполне мог остаться ночевать в усадьбе. Но последние слова принца о том, что махтас — это одно из проявлений жизни , задели его сильнее, чем старэгх ожидал.

Из-за этой проклятой игры наследник не приехал попрощаться с отцом. Из-за нее…

Навстречу Армахогу из тьмы вылетела карета и, громыхая, пронеслась в противоположном направлении. В приоткрытом окне на мгновение появилось лицо, и это лицо показалось старэгху знакомым. Тот старикашка, что встретился сегодня в усадьбе Пресветлых. Странные совпадения.

Конь всхрапнул под ним, словно сетуя на нелегкую жизнь, но продолжал скакать в сторону Гардгэна. Армахог еще раз оглянулся, но карета уже исчезла в ночи, а гнаться за ней старэгху вовсе не улыбалось. Он дал коню шпор и покачал головой. Тяжелый день. Еще и проигрался в этот треклятый махтас.

Где-то далеко впереди показались огоньки часовых на башнях города.

Когда Армахог въехал на улицы Гардгэна, предварительно выругав нерадивых дежурных, что стояли на страже у ворот, он заметил несколько серых фигур, вышагивающих по мостовой. Но стоило ли чересчур удивляться тому, что в эту необычную ночь, завершавшую столь необычный день, жрецы Бога Войны Ув-Дайгрэйса не спят? Наверное, не стоило.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Я пошевелился, чувствуя, как болит затекшая шея. Да что там шея — все тело ныло, словно я просидел в кресле целый день. Странно, но в прошлый раз я таким разбитым себя не чувствовал. И в позапрошлый тоже. Наверное, тогда сказалось любопытство — все внимание было сосредоточено на том, что произошло, и о боли я совершенно забыл. А вот сегодня… Демоны!

— Господа, — бесстрастным, как обычно, голосом Мугид привлек к себе наше внимание. — Господа, боюсь, многим из вас сейчас нелегко. Не удивляйтесь.

Сейчас — почти полночь. Как я и предупреждал вас, наше повествование заняло больше времени, чем предыдущие. Это связано с тем, что я не имею права разрывать его, не завершив до конца тот фрагмент, который вы внимаете.

Постарайтесь размяться и отправляйтесь на второй этаж — там вас ждет ужин.

Академик поднялся и недовольно спросил:

— Скажите, господин Мугид, вы намереваетесь пересказать нам историю принца Талигхилла или же историю сражения в ущелье Крина?

— Две этих истории слишком тесно переплетаются, господин Чрагэн, — холодно ответил повествователь. — Я понимаю, что вы все ожидали чего-то иного.

Всего лишь иллюстраций к тому, о чем большинству из вас и так известно. Но если вы надеялись получить только это, тогда отсылаю вас к книгам. Здесь же вам предстоит встретиться с настоящей правдой о том, что происходило в те дни, и о том, что стало причиной случившегося. Подчеркну, настоящей правдой. Как уже говорилось, недовольные или же те, кто по различным причинам не способен внимать далее, вольны покинуть Башню . Им возвратят деньги с вычетом стоимости тех дней, в течении которых они находились в гостинице.

Он что-то сказал еще об ужине и о завтрашнем дне, но я прослушал. Меня занимали те слова, что касались ухода из Башни . Глупо, конечно, но с другой стороны…

Под боком ерзал от нетерпения Данкэн. Я свирепо взглянул на него, и журналист притих. Правда, ненадолго. И все равно косился на меня, как…

Д-демоны, что могут подумать окружающие!

Наконец Мугид закончил свою речь, и мы начали выбираться из повествовательной комнатки. Весьма, замечу, своевременно, так как некоторые уже столь откровенно поглядывали на выход, что оставалось только пустить слюну или облизнуться — тогда бы и идиот понял: сидящие здесь крайне голодны. Я, кстати, в этом плане не особенно отличался от остальных.

Но стоило мне шагнуть на первую ступеньку лестницы — проклятый журналист уже сопел под боком и громко кашлял. Может, он надеялся привлечь мое внимание, но оглядывались-то все остальные! А я наоборот старался не смотреть в его сторону и даже пошел быстрее. Данкэн не отставал.

Я поискал глазами, с кем бы заговорить, но все, как на беду, либо беседовали, либо торопливо поднимались на второй этаж и рассаживались за накрытым столом. Оставалось лишь последовать их примеру. Я весьма удачно примостился между господином Чрагэном и толстухой с крашеными волосами, едва удержавшись, чтобы не показать язык растерявшемуся Данкэну. Тот тяжело вздохнул и с видом мученика уселся по другую сторону от академика .

Мы занялись едой, и некоторое время в зале все разговоры прекратились — стоял только тихий, но различимый хруст и чавк. Даже с самых элегантных господ слетает тонкий налет хороших манер, когда их (господ, разумеется) продержат целый день голодными.

Первым утолил голод Мугид. Ничего другого я, признаться, и не ожидал. Он сообщил, что завтра всем нам предстоит не менее тяжелый день, и удалился. Я мысленно хмыкнул.

— Спокойной ночи, Нулкэр, — произнес над моим ухом нежный голосок Карны.

— Вижу, вы чему-то неописуемо рады.

— А? — не понял я. — Что вы имеете в виду?

— Не знаю. Просто вы так улыбаетесь.

— Разумеется, — я развел руками. — Меня держали целый день голодного, а потом таки-допустили до стола. Не плакать же мне.

— Что же, приятного аппетита, — она ушла.

Я покачал головой и выругал себя: нужно держать собственные эмоции под более жестким контролем. Если и Мугид видел меня улыбающимся… Хотя… — не приписываю ли я ему слишком уж большую проницательность? Да и потом, я ведь не завтра собираюсь это сделать. А, скажем, послезавтра. В конце концов, остановить он меня не сможет — уж я постараюсь, чтобы все выглядело правдоподобно…

Академик тоже пожелал спокойной ночи и ушел. За столом стало свободнее, и проклятый журналист придвинулся поближе ко мне, отчаянно сверкая глазами. Я сдержался, но всерьез подумывал о том, чтобы заехать ему по наглой морде.

Ну какого демона так на меня смотреть?!

— Заткнитесь! — велел я ему, стоило Данкэну только раскрыть рот. — До тех пор, пока я не доем — ни говорите ни слова.

Он замер, боясь пошевелиться, кажется, даже задержал дыхание, но потом хрипло расхохотался и произнес:

— Подайте мне, пожалуйста, вон тот салат.

Наверное, я выглядел со стороны болезненно. Но сдержался и салат подал.

Проклятье! И что сие означает?

Он преспокойно наложил себе грибов и чего-то еще, потом с благодарностью вернул тарелку мне. Я поставил ее на место и удивленно уставился на писаку.

— Что все это значит?

— Потом, — он взмахнул вилкой. — Дайте же поесть.

— Немедленно прекратите и объяснитесь! — прорычал я. К тому времени людей за столом уже не осталось, а слуги были слишком далеко… да и плевать я хотел на слуг.

— А не пошли бы вы, — небрежно ответил Данкэн, ковыряясь в своей тарелке.

Я, конечно, не пошел. Я смирился и стал жевать, дожидаясь, пока этот хлыщ соизволит заговорить. Держать новости в себе он долго не сможет; я же видел

— его просто распирало от волнения.

Наконец он завершил трапезу и повернулся ко мне. По лицу журналиста было видно, что он испытывает глубочайшее облегчение.

— Не ожидали?

— Да уж, меньше всего! — свирепо ответствовал я. — Ну и что сие значит?

— Видимо, вы лишились своей… способности воздействовать на меня посредством голоса, — Данкэн развел руками. — А я… я приобрел другую способность.

— Какую же? — все внутри почему-то похолодело и сжалось.

Он усмехнулся:

— Не бойтесь, Нулкэр. Просто я могу видеть сквозь стены.

— Просто ! — возмутился я. — Просто видеть сквозь стены ! Да вас подобными пустяками не удивишь, верно?

— Оставьте этот тон! — неожиданно твердым голосом велел мне Данкэн. — Если вы думаете, что я нахожусь от счастья в краях Богов, то вы ошибаетесь. Это очень неудобно… иногда. Крайне трудно заснуть, знаете ли, когда одна из ваших стен… когда там, вместо камня — пропасть.

— Так вы обнаружили это не теперь?! — воскликнул я. — И молчали все это время?!

— Я пытался вам объяснить, но вы же не давали мне и слова сказать!

Следовало признать его правоту.

— Простите, — промямлил я. — Ну так что же вы намерены делать теперь с этим своим умением?

— Не знаю.

Он усмехнулся:

— Кажется, именно такой ответ вы давали мне не так давно.

— Тем более, — напряженно добавил журналист, — что я уже… я снова вижу все, как нормальный человек.

— Д-демоны! — прошептал я. — Кажется, начинаю понимать…

— Что?

— Ничего, — ответил я, чувствуя, как все внутри обрывается. Вещие сны, видение сквозь стены, управление голосом… А если — убийство одним взглядом?..

Я внимательно посмотрел на него:

— Послушайте, Данкэн. Вы никому не должны говорить об этом ни слова.

Слышите?

— Слышать-то я слышу, — проговорил он. — Но почему?

— Завтра, — пообещал я ему, — завтра все объясню. Если доберусь до библиотеки. И…

— Да?

— Будьте осторожны, — с этими словами я встал из-за стола и почти бегом отправился в свою комнату.

Хотелось бы знать, кто следующий? И чем все это закончится?

Работать было невозможно, но пересиливая усталость и испуг, я сел за диктофон. Писать не стал, разделся и забрался под одеяла, предчувствуя, что не смогу заснуть. Но заснул.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Когда все собрались за завтраком, я прежде всего изучил лица внимающих. Но ничего не обнаружил. Только у Данкэна под глазами чернели круги — видимо, ему плохо спалось этой ночью.

После завтрака, спускаясь по лестнице, мы успели переброситься с ним парой фраз.

— Ну что? — спросил он, приглушая голос.

— Пока ничего, — ответил я. — А почему вы выглядите так, словно вам приснился дурной сон?

— Демоны, это не мне приснился дурной сон! — возмущенно прошептал журналист. — Моя соседка всю ночь кричала, как будто к ней в постель забрались все мыши из Башни . Впрочем, нет — думаю, даже в этом случае она не кричала бы так оглушительно.

— Стены здесь толстые и звук пропускают плохо, — заметил я. — Вы что, обрели способность слышать сквозь стены?

— Да нет же. Я вам серьезно говорю, а вы не верите! Между прочим, ее с нами нету.

— Кого?

— Моей соседки. Может помните, такая полная женщина с крашеными кудрявыми волосами?

— Помню, — кивнул я. — Ну и что…

— Не имею ни малейшего представления, — предвосхитил мой вопрос Данкэн. — По любому поводу — ни малейшего. Оставим это на потом, хорошо?

Мы уже сидели в комнатке повествований.

Я кивнул:

— Хорошо, но только…

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

— Хорошо, но только позаботься о том, чтобы каждую фигурку запаковали отдельно, — принц критически осмотрел слуг, которым предстояло этим заняться. — Домаб, будь добр, проследи за этим лично. Все остальное, думаю, они соберут и без твоей помощи.

Управитель низко поклонился, и вепри на его халате изогнулись, словно готовясь к прыжку.

— Как прикажет Пресветлый.

Талигхилл покинул веранду и направился в парк, дабы не путаться под ногами у слуг. Они готовились к переезду принца в Гардгэн, и сегодня с самого раннего утра весь дом был поставлен с ног на голову.

А ночью Талигхиллу опять снились черные лепестки. Он догадывался, что это как-то связано с… Нет, думать о подобном было невозможно!

Принц прошелся по мягким хрустящим дорожкам, наблюдая то там, то здесь всеобщее увядание. Воду в усадьбу возить слишком накладно

— в тех количествах, которые требовались для поддержания жизни в засыхающих растениях.

Поначалу все же пытались это делать, но потом перестали — когда поняли, что затея бессмысленна.

Он спустился к пруду и снова присел на корточки, как делал это несколько дней назад, перед своей поездкой на рынок и покупкой махтаса.

Как сделает это, наверное, еще не раз. Карпы тяжело ворочались где-то в центре пруда, порождая мощные волны. Пару раз квакнула лягушка, но потом замолчала, испугавшись собственного одиночества, и нагло плюхнулась в воду.

Тоскливо. Талигхилла мучила необходимость вести себя с Домабом так, как с обычным слугой. Он слишком привык к другому, он считал управителя своим вторым отцом. Но тот не имеет никакого права вмешиваться в жизнь принца.

Тем более, с этими своими беспредметными разговорами о Богах и вещих снах. Сны у Талигхилла, конечно, необычные — на то он и Пресветлый — но уж никак не вещие. А то, что цветки сохнут и роняют на землю черные от солнца лепестки — это и так ясно.

/Но они липли к твоим туфлям/

Да! Потому что рано или поздно прольется дождь.

Внутренний голос, преследовавший его последнее время, замолк.

Карпы лениво шевелили плавниками и ждали, пока к ним сверху упадет муха. Желательно, пожирнее.

Вот одна упала — и мгновенно спокойная вода пруда превратилась в дрожащее сумасшествие.

Схватка за муху была отчаянной и безрассудной.

Через несколько минут все успокоилось. Предмет сражения был всеми забыт и утерян. Лягушка, выбравшаяся к тому времени на одинокий лист кувшинки, задумчиво посмотрела на сучащую лапками муху и пошевелилась. Муха исчезла.

Талигхилл мысленно поаплодировал лягушке и поднялся, чтобы идти в беседку

— от долгого сидения на корточках затекли ноги. Он прошагал по дорожке, усеянной разноцветными камешками, но на полпути к беседке свернул и пошел в дом. Мысль о том, что неуклюжие слуги могут случайно уронить и разбить одну из фигурок махтаса, тревожила, и Талигхилл решил лично проследить за тем, чтобы игру запаковали, как следует.

К тому времени, когда он пришел, на веранде уже лежали готовые свертки, слуги постепенно выносили их и грузили в специальный паланкин. Второй паланкин стоял рядом и предназначался для принца. Остальные вещи перевезут в карете.

Талигхилл потянулся, зевнул и вошел в дом, чтобы в последний раз проверить, не забыл ли чего в своих комнатах. Он прошелся по ним, отмечая то там, то здесь мелкие изменения в интерьере. Но не более того. Что был ты здесь, наследный принц, что не был — один демон!

Пресветлый иронически хмыкнул, потешаясь над собственной философичностью. Ишь ты — сопли распустил, словно малое дитя. Не ожидал, старина, не ожидал. Ты еще пойди, поплачься Домабу в его цветастых вепрей — уж он точно оценит и все простит.

Впрочем, сколько на себя не хмыкай, настроение этим не поднять.

Сзади шумно задышали. Можно было не оглядываться — и так ясно, что пришел Джергил и старается как можно деликатнее обратить на себя внимание господина. Но принц, разумеется, обернулся, вопросительно поднимая правую бровь.

— Все готово, господин, — сообщил телохранитель.

— Хорошо. Ждите, я скоро буду.

Он вернулся в гостиную и поднялся на второй этаж, остановившись у двери, за которой последние несколько лет бывали лишь слуги.

Талигхилл положил дрогнувшую ладонь на дверь и нажал. С легким скрипом та отворилась.

Прежде, чем перешагнуть через порог, принц еще подумал, что дверь должна была быть заперта. И пришел сюда Пресветлый, повинуясь лишь минутному алогичному импульсу, потому что пожелай он на самом деле попасть внутрь, ему бы пришлось искать управителя и брать у того ключи.

Потом он вошел.

Домаб сидел на постели матери, обхватив голову ладонями. На звук шагов он оглянулся, и на лице управителя принц увидел страдание напополам с удивлением. Хотя удивляться, вообще-то, следовало как раз Талигхиллу.

Он и удивился. Но удивление было легким, оно притулилось на краешке сознания, а все остальное сейчас заполнил собой праведный гнев. Как смеет этот человек сидеть вот так запросто на постели его матери?! Завтра же — на рудники! Окунать в Ханх до тех пор, пока крокодилы не насытятся, а потом, то, что останется, — на рудники!

Неизвестно, каких пределов достигло бы разгоряченное воображение принца; Домаб прервал мысли Пресветлого совершенно неожиданными словами:

— Как хорошо, что она не видит всего этого!

Принц опешил от такой наглости. Что имеет в виду этот недостойный?!

— Я имею в виду то, что иногда люди меняются. И не всегда — к лучшему. Поэтому предпочтительнее помнить их такими, какими они были до… этих перемен.

— Изволь выражаться пояснее! — приказал Талигхилл. — И поторопись, если не желаешь сегодня же попробовать рудничной пыли.

— Именно об этом я и говорю, — печально произнес Домаб. — Ты изменился. Стал заносчивее и бесчеловечней. Страшные слова, но кто-то должен их тебе сказать, ведь так? Конечно, рудники и все такое… — но кому-то нужно раскрыть тебе глаза, заставить посмотреть на самого себя со стороны. Попытаться заставить, — поправил себя управитель.

— А почему же именно ты раскрываешь мне глаза ? — поинтересовался принц.

— Ты что, самый совестливый в этом доме?

— Нет, пожалуй, — покачал головой Домаб. — Есть и посовестливее меня. Но у них — семьи. А у меня остался только сын.

— Сын? — искренне удивился Талигхилл. — Я никогда не слышал…

— Сын, — с нажимом повторил Домаб. — И потом, кто же еще должен раскрыть тебе глаза на происходящее, как не твой собственный отец?

— Ну он-то далеко… — начал Пресветлый.

И замолчал.

До него дошел наконец смысл сказанного Домабом.

— Что? — тихо прошептал Талигхилл. — Что ты сказал?

— Эта история стара и давным-давно всеми забыта, — вздохнул Домаб. — И правильно сделали, что забыли. Ничего в ней хорошего нету, в этой истории. Да и знало о ней не так уж много людей. Когда Руалнир женился на твоей матери, он был молод и горяч… как ты сейчас. Он не думал о супруге, а предпочитал мыслям о жене охоту и другие развлечения. Опять-таки, наложницы.

Брак-то изначально был политическим, не более того. И мать твоя переехала сюда, в усадьбу. Чтобы не путалась под ногами. А я здесь уже тогда работал — только не управителем, а садовником.

— И ты ее утешил, — выговорил принц ровным голосом.

— Я ее полюбил, — покачал головой Домаб. — И она меня. Тоже. И, между прочим, Руалниру на все это было глубоко наплевать. Он как раз ездил то ли на север, то ли на юг — охотиться, — когда мы поняли, что скоро должен появиться ребенок… Ты, то есть.

Приехал Руалнир. Узнал, естественно. Расхохотался и сказал, что, мол, вместо него неплохо постарались. И ладно, главное чтобы у ребенка имелся дар Богов. А поскольку мать твоя была из Пресветлых, из дальней ветви, у нее, как ты знаешь, такой дар существовал. Хотя и сказано, что Боги дают его только наследнику и только сыну правителя, в жизни всякое случается. А раз у матери дар, то и у тебя — тоже. В общем, родился ты; Руалнир носом крутить не стал — принял, как родного. И вот тогда в нем произошла удивительная перемена; я этого поначалу не углядел, потому что в основном жил здесь, в Гардгэне не появлялся, но потом все-таки обратил внимание: Руалнир к тебе привязался. Мать твою он так никогда и не любил, а вот тебя — на удивление

— да, полюбил. …Скоро она умерла, тогда правитель и вовсе к тебе душой прикипел, словно жена была последним препятствием между ним и тобой. Вот так.

— Звучит трогательно, — холодно заметил Талигхилл. — А как оно было на самом деле, я у отца спрошу. С твоего позволения.

— А если бы я про дар Богов не заговорил, ты бы поверил, — сказал Домаб.

— Знаешь, Исуур утверждал: Закрывший глаза либо наступит на хвост спящего тигра, либо попадет в ловчую яму .

— Это мы обсудим в другой раз, — отрезал принц.

— Значит, на рудники я пока не отправляюсь.

— Верно подметил — пока. А там видно будет, — с этими словами принц вышел из комнаты и с силой захлопнул за собой дверь.

Тонкая высокая вазочка, что стояла в комнате рядом с дверью, зашаталась и рухнула на пол — Домаб заметил это слишком поздно и не успел подхватить. Некоторое время он так и стоял:

полуприсевший, с осколками хрупкого фарфора в пораненных ладонях — и кровь стекала на роскошный ковер, впитываясь в ворс. Потом управитель поднялся, ссыпал осколки на пол и пошел к лестнице, чтобы позвать слуг и приказать им убрать в комнате госпожи.

На улице резкий голос Талигхилла отдавал команды. Из окна было видно, как паланкины и карета направились к главным воротам усадьбы; те поспешно отворились — и процессия запылила по дороге.

Домаб закричал слугам, чтобы поторопились, и…

/смещение — ударом наотмашь по векам. я…/

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Я вздрогнул и потер глаза. Они болели — словно под веки какой-то садист щедро насыпал крупнозернистой соли.

Немного проморгавшись, я отметил, что остальные чувствуют себя не лучше. Слабое, но все же утешеньице.

Рядом в кресле застонал Данкэн:

— Что это было?!

Хотел бы я знать! Но, кажется, Мугид очень скоро даст разъяснения. Он же не хочет, чтобы его растерзала толпа туристов, в самом деле!

Повествователь бесстрастно наблюдал за нашими попытками прийти в себя. Рядом с ним я разглядел чей-то силуэт — кажется, это был один из слуг. Кивнув старику, силуэт удалился с необычайной поспешностью.

Опс! Кажется, у нас ЧП. Вот только что из этого следует? Впрочем, скоро узнаем.

На самом деле, повествователь уже поднимался с трона привычным движением и оглядывал нас — так пастух оглядывает свое стадо. А в стаде-то — недочет!

И тогда все встало на свои места. И кричавшая ночью толстуха, и этот вынужденный перерыв в повествовании, и суетливая фигурка слуги. То есть… почти все… Кое о чем я мог, конечно, только догадываться.

— Господа, прошу простить меня за причиненное неудобство. Боюсь, сегодня повествований больше не будет. Одна из наших гостей решила покинуть Башню , и я вынужден принять соответствующие меры.

Мугид легко и плавно направился к выходу. Я, как привязанный, скользнул за ним, надеясь, что он не заметит, а заметит — не обратит внимания.

Он не обратил. Или просто решил, что я могу слышать и видеть то, что случится.

На первом этаже стояла толстуха, у ног ее лежала дохлым зверем полупустая дорожная сумка. (Я, признаться, ожидал, скорее, какого-нибудь чемодана). Испуганный взгляд толстухи дернулся к Мугиду, и я впервые посочувствовал этому человеку по-настоящему. Похоже, сейчас начнется истерика. И направлена она будет на старика.

Но я ошибся. Толстуха только тяжело нервно вздохнула и почти простонала:

— Скорее!

— Автобус уже вызвали, — мягко произнес Мугид. — Но скажите — если вас не затруднит, конечно, — что стало причиной подобного решения.

Толстуха вздрогнула напуганным желе и неуверенно потянулась к сумке.

— П-понимаете… — она задохнулась от страха и схватила сумку, загородившись ею от старика.

— Успокойтесь, прошу вас, — сказал он тихим, но в то же время властным тоном. — Ничего страшного не случилось.

От этих слов толстуха затряслась еще больше.

— Не случилось, — кивнула она истерично. — Но случится. И я должна предотвратить это!

— Что?

— Мне снилось, что мой сын… Боги — НЕТ!!!

Глаза толстухи закатились, и она стала заваливаться на бок. Видимо, чересчур живо вспомнился сон. Если учесть то, что рассказывал Данкэн…

Он стоял рядом и ошарашенно наблюдал эту сцену. Правда, хвала небесам, пока молчал.

Слуги подхватили обморочную и не дали ей упасть. Наверное, заботились о том, чтобы в полу не образовалась вмятина.

Я скривился от собственных неуклюжих попыток пошутить и бросил осторожный взгляд на старика. Тот бесстрастно наблюдал за тем, как слуги приводят толстуху в себя.

Она очнулась довольно быстро. Судорожно глотнула воздух, икнула и уставилась на Мугида большими выпученными глазами — рыба, попавшая на сушу. Только рыбы не икают.

— Так что же вы видели? — повествователь спросил об этом как ни в чем не бывало. Словно ему

— ему, а не ей! — пришлось на минутку отлучиться, и вот он вернулся к прерванному разговору.

— Я видела, как он умирает, — ослабевшим голосом произнесла толстуха. — Понимаете — умирает!

— Понимаю, — успокоил ее старик. — Думаю, автобус уже прибыл.

Слуги распахнули перед ним входную дверь, и Мугид, а после — толстуха — вышли на площадку. Я последовал было за ними, но один из слуг настойчивым жестом остановил меня:

— Не сейчас, господин.

Я вынужден был согласиться с этим. Вряд ли мое присутствие чем-нибудь помогло бы, скорее — наоборот.

Резкий пронзительный звук, родившийся в ущелье, поначалу напугал меня. Данкэн тоже вздрогнул, да и остальные внимавшие — они к этому времени тоже выбрались из комнатки и наблюдали за происходящим — покосились в сторону площадки.

С минутным запозданием я все же понял, что это гудел автобус.

Толстуха, поддерживаемая под локоть Мугидом, стала спускаться по лестнице.

Когда они исчезли из поля зрения, я повторил свою попытку выйти наружу, и на сей раз мешать мне никто не стал.

На площадке было холодно и ветрено — как, впрочем, и всегда. Я перегнулся через парапет и увидел далеко внизу красный коробок автобуса.

Мугид с толстухой преодолели уже примерно четверть пути и потихоньку продолжали спускаться дальше. Молодец старик. Не дал ей окончательно впасть в истерику.

Рядом появились другие люди, они тоже наблюдали за тем, как повествователь и толстуха спускались. Но с меня было довольно — я уже насмотрелся досыта. Зато выпал случай поговорить с Данкэном.

Я тронул его за локоть. Журналист мгновенно откликнулся и отошел в сторону, словно только дожидался моего знака.

— Вы поняли? — спросил я.

Он кивнул. Конечно, он понял. Толстуха была следующей в очереди на суточное обладание даром Пресветлых. Ей на долю выпала способность видеть вещие сны. Или то, что она сочла вещими снами, если точнее. Вряд ли они имеют какое-то отношение к действительности.

Но нам-то от этого не станет легче. Кто следующий? И что выпадет ему?

— Мне страшно, Нулкэр, — неожиданно прошептал журналист, кутаясь в свой кожаный жилет с карманами. — Я начинаю жалеть, что вообще попал сюда.

— Вы не одиноки, — хмыкнул я. — Но что поделать? Отправляйтесь, если желаете, вслед за ними, — я кивнул в сторону ущелья. Разумеется, отсюда не было видно ни автобуса, ни старика с толстухой, но Данкэн понял. — Еще успеете догнать.

Он вздохнул.

— Знаете, — говорит, — теперь я понимаю, что чувствует обезьяна, когда сует лапу в ящик с апельсином. Вам, должно быть, известна эта старая охотничья уловка. Поимщик берет ящик, раскрашивает его как можно ярче и кладет внутрь апельсин. Делает отверстие — такое, чтобы обезьяна могла просунуть внутрь руку, но вытащить ее с апельсином, зажатым в кулаке, была уже не способна. Считается, что обезьяна настолько глупа, что не может додуматься и сбежать. Глупости! Я только теперь понял: она не бежит, потому что ей интересно. Какой-то частью сознания животное догадывается, что все это неспроста, и его, скорее всего, убьют. Но есть более сильный импульс, инстинкт — называйте это, как угодно — любопытство! Ей любопытно — и она остается, дожидаясь поимщиков. Я сейчас — такая обезьяна.

— А вот идет поимщик, — я кивнул в сторону лестницы.

Не знаю, как Мугид ухитрился так быстро довести толстуху до автобуса, но он уже возвращался. Лицо его не выдавало ни единого чувства. С таким бы лицом в карты играть!

Данкэн вздрогнул и оглянулся. Потом замолчал.

А я подумал, что этим трюком избавился от его вопроса, на который было бы очень сложно придумать правдоподобный ответ. Скажите, Нулкэр, а почему остаетесь вы?

— Господа, — сказал Мугид, оказавшись на площадке и снова окидывая всех взглядом опытного пастуха. — Поскольку нас так неожиданно…

прервали, предлагаю пообедать прежде, чем мы продолжим наше повествование.

Итак продолжим? Тем лучше, поскольку сие означает, что все это закончится для меня раньше. Может быть, уже сегодня.

Конечно, я бессовестно врал себе. Сегодня я бы не рискнул. Мугид и так на взводе. Опасный человек.

Обед прошел в гробовом молчании. Как говорится, атмосфера сгустилась и готова была разразиться бурей. Правда, обошлось без бурь.

После обеда мы продолжили, как и…

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТОЕ

Как Талигхилл и ожидал, во дворце было еще хуже. В смысле, жарче, многолюднее и утомительнее. Плюс ко всему — здесь приходилось возобновлять то, от чего он был благополучно избавлен, находясь в усадьбе: тренировки по владению оружием, занятие делами государственной важности, светские приемы и еще много всякого… непотребства. Но это оставалось пока в недалеком будущем. Слуги распаковывали багаж, а он шагал по длинным коридорам дворца, то и дело встречаясь с вельможами и увязая, как в патоке, в пустых разговорах о здоровье и непостоянных ценах на воду.

Талигхилл каждый раз мысленно кривился и старался поскорее вырваться из лап очередного сахарно-улыбчивого собеседника, но уйти, совсем не поговорив, практически не удавалось. Что, разумеется, мало способствовало поднятию настроения принца.

Впрочем, о каком-таком настроении могла идти речь? Он несколько часов назад узнал о том, что является, по сути, бастардом, пускай и по материнской линии. Его отец — управитель имения Пресветлых! Разумеется, все, что наговорил Домаб, могло оказаться неправдой — могло бы! эх, могло!

Вот только было — принц знал это, чувствовал — было правдой.

Очередной коридор вильнул хвостом, подобно нашалившему псу, и Пресветлый оказался в крыле, где находились его покои. Кроме них, здесь также располагалась дворцовая библиотека, кабинет принца и все такое прочее. Но уж никак не храм Ув-Дайгрэйса, поэтому Тиелиг, отделившийся от тьмы одной из ниш и направляющийся к Талигхиллу, был здесь, мягко говоря, неуместен. Но кажется, принц сейчас не был расположен говорить мягко.

— Добрый день, господин, — поклонился жрец.

— Возможно. Но я этого пока не заметил, — бросил Пресветлый. — Это все, чем вы хотели порадовать меня сегодня? В таком случае, счастливого пути. И пускай этот день будет к вам по-прежнему добрым.

— Благодарю вас, Пресветлый, — Тиелиг снова поклонился. — Но это не все.

— Что же еще?

— Вас хотел видеть Харлин. И он просил меня, чтобы я поинтересовался у вас, когда вы сможете его принять.

— Дело, разумеется, не терпит отлагательств? — предположил принц. — Ну, с Харлином я, положим, сам все решу, а вот что вы, любезный, здесь делаете? Неужели, работаете у дворцового казначея на полставки посыльным?

Непохоже на вас. Или, может быть, пожертвования в храм стали поступать в значительно меньших количествах? Неужели горожане поумнели?

— Нет, хвала небесам, — покачал головой Тиелиг. В его голосе не было ни капли раздражения или неодобрения от сказанного Пресветлым. — Нет, пожертвования поступают все с той же регулярностью. Горожане не поглупели. Просто, господин…

И Тиелиг внезапно замолчал.

Принц с удивлением отметил, что впервые за долгие годы знакомства со жрецом наблюдает его растерянным.

— Так что же, Тиелиг?

Жрец помотал головой:

— Ничего, Пресветлый. Простите, что потревожил ваш покой.

— Ты уверен, что ничего?

— Нет, Пресветлый, не уверен, — Тиелиг медленно, словно в тяжелом раздумье, снова покачал головой. — Совсем не уверен…

— Тогда говори, — велел принц.

— Не буду, господин, — ответил жрец Ув-Дайгрэйса. — Именно потому что не уверен.

Талигхилл пожал плечами:

— Ну, как знаешь…

И пошел к себе, заинтригованный необычным поведением Тиелига.

А жрец еще некоторое время стоял, продолжая недоверчиво качать головой.

Принц вошел в свои покои, рухнул на просторную кровать и пообещал самому себе до завтрашнего дня не заниматься никакими делами — даже делами государственной важности. В конце концов как-то же с ними Харлин справлялся, пока Талигхилл не приехал. А один день погоды не сделает.

В дверь постучали. Уважительно, но в то же время настойчиво: мол, знаю, что ты здесь, и нечего притворяться, будто не слышишь — открывай.

Талигхилл проигнорировал стук и продолжал лежать, пялясь в алый шелк балдахина. Нужно было сказать Джергилу, чтобы никого не пускали.

Неизвестный выждал некоторое время и снова постучал.

— Входите, не заперто! — крикнул принц, понимая, что не отвяжутся.

В комнату вошел Харлин. Отыскал взглядом Пресветлого, поклонился и сразу, с порога, начал говорить о неотложных делах .

Талигхилл прервал его взмахом руки и приподнялся на локте:

— Подожди, не торопись. Что-то на самом деле важное есть? Нету — знаю, что нету. Поэтому давай договоримся так: сегодня ты меня оставляешь в покое, а с завтрашнего дня — так уж и быть — тирань меня, сколько позволю. И не спорь.

Все, ступай.

Харлин поклонился:

— Всего один вопрос, Пресветлый. Один вопрос — и я уйду.

— Ладно, — великодушно согласился Талигхилл. — Один вопрос. Слушаю.

— Кто такой Раф-аль-Мон, господин? Не далее, как вчера, он явился ко мне с распиской на получение… некоторой суммы денег. Расписка была выдана вами.

— Верно, — подтвердил принц. — Мной. А что тебя смущает? Некоторая сумма ? Пустяки. А кто такой этот Раф-аль-Мон, я не знаю. Не имею ни малейшего понятия. Торговец, который продал нечто, что мне понравилось.

— Благодарю, Пресветлый. Значит, завтра…

— Завтра, завтра, — лениво проговорил Талигхилл. — И никак не раньше.

— Как будет угодно Пресветлому, — казначей поклонился и вышел.

На пороге он столкнулся с Джергилом — телохранитель пропустил Харлина и вошел в комнату:

— Ваши вещи распаковали, Пресветлый.

— И махтас?

— Да, как вы и приказывали — в желтой комнате.

— Отлично. Больше никого ко мне не впускайте. Харлина тоже не следовало бы, ну да я не давал вам по этому поводу никаких распоряжений, так что вашей вины в том нет.

Ступай.

Телохранитель покинул комнату принца, а тот снова откинулся на подушки и стал размышлять об услышанном от Домаба. Думать о таких вещах Талигхилл не привык. Некоторое время он лежал на кровати, пытаясь разобраться с собственными чувствами и постановить, как же относиться ко всему, сказанному управителем.

Потом поднялся и подумал, что не помешает немного развеяться. Как быть с тем, что рассказал Домаб, он решит завтра. А сейчас…

Не прогуляться ли мне до желтой комнаты?..

Талигхилл поднялся с мятого покрывала и решительно направился к двери. Джергил вопросительно взглянул на Пресветлого, но тот лишь отмахнулся:

— Можешь остаться здесь. И ты, Храррип, тоже.

Все-таки один из телохранителей должен был следовать за принцем — они переглянулись, и Храррип последовал, а Джергил остался.

Талигхиллу, впрочем, было все равно.

Желтая комната находилась недалеко от его покоев, Пресветлый распахнул дверь и вошел, жестом повелев Храррипу остаться снаружи.

— Вы все еще здесь, Тиелиг? Я думал, мы обсудили все, что вы хотели — и смогли — обсудить.

Жрец оторвал взгляд от игральной доски и поклонился:

— Вы правы, Пресветлый. Но я услышал от слуг об этом чуде, — Тиелиг указал на махтас, — и решил зайти сюда, чтобы взглянуть на него.

— Где я вас и застал, — завершил за него принц. — Удивительно, как много вы стали себе позволять, Тиелиг. Просто удивительно. Ходите там, где ходить вам не положено, заглядываете в покои Пресветлых — просто поражаюсь тому, как вы…

осмелели. Что, культ Ув-Дайгрэйса приобрел популярность в народе?

— Не большую, чем раньше, — ответил жрец. — Я, видимо, должен просить у вас прощения за свои действия.

— Должен, — согласился Талигхилл. — Но ведь не просите. Да и что мне в ваших просьбах?.. Скажите-ка лучше, Тиелиг, вы любите играть в азартные игры?

— Мне не полагается: сан, — с поклоном ответил жрец. — Но, позволю себе заметить (если вы имели в виду махтас), что это — не азартная игра. По крайней мере, в нее мне играть не запрещается.

— Да, я имел в виду махтас, — согласился Пресветлый. — Так что же, сыграем?

— Как пожелаете.

— Пожелаю сыграть, — сказал Талигхилл, усаживаясь в кресло. — Итак, начнем со знакомства с правилами игры…

— Простите, Пресветлый, но мне они уже знакомы, — сообщил Тиелиг, также устраиваясь в кресле.

— Да? — удивился принц. — Откуда же?

— За мою долгую и неспокойную жизнь приходилось встречаться с разными вещами, — уклончиво ответил жрец. — В том числе и с махтасом.

— Выходит, Тиелиг, вы опытный игрок?

— Все относительно, Пресветлый. Есть игроки, по сравнению с которыми я — младенец.

— Отлично. Если вы знакомы с правилами, тогда начнем.

— Начнем, — согласился жрец.

Две армии зашевелились, выстраиваясь в боевые порядки и нацеливаясь на крепость, что находилась в центре поля. Еще некоторое время ей предстояло быть ничейной территорией, а потом…

Потом — как получится.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

После сеанса Мугид попрощался с нами, пожелал спокойной ночи и удалился — только тогда мы начали выходить из комнатки, все так же, в молчании. И взглядами старались друг с другом не встречаться. Наверное, каждый думал о толстухе.

Кроме, разумеется, меня. То есть, я тоже думал о ней, но совершенно иначе, чем все. Я был ей благодарен.

Потом я заметил Карну — она медленно поднималась по лестнице и выглядела очень печально. Наверное, ей было не по себе оттого, что вчерашняя собеседница сегодня сошла с ума.

Я догнал ее, взял за локоть и тихо сказал:

— Мне очень жаль.

Снова банальности, старина.

Мельчаешь.

— Да, — согласилась она, — жаль ее. Но может, это и к лучшему. Как знать, вдруг ей и впрямь удастся благодаря своему сну спасти сына?

— Вы верите в то, что ей снился вещий сон? — удивление в моем голосе не пришлось имитировать — я на самом деле был обескуражен такой суеверностью — глупо верить всуе, в то, чего не может быть. А еще историк…

Девушка внимательно посмотрела на меня:

— А вы что же, после всех этих повествований считаете подобное невозможным?

— Почему же, считаю возможным. Было возможным. Но только не в наше время.

Кривишь душой.

— Почему?

— Потому что Боги ушли, древний Ашэдгун слился с Хуминдаром, а Пресветлых больше нет. Вот почему. Время Богов миновало, Карна. И теперь не стоит надеяться на сверхъестественные силы. Мы сами становимся Богами, изобретая самолеты, пароходы, телевизоры и многое другое, мы летаем в небесах и спускаемся под землю. Мы, если вам будет угодно, заняли ту экологическую нишу, которая до сих пор была прерогативой Богов. А сами Боги вымерли. Поэтому их чудеса стали невозможными, хотя раньше были объективной реальностью; теперь же наши самолеты-телевизоры превратились в такую реальность — а тогда они были невозможными. Вот такие пироги.

— Да, — согласилась она. Ну, по крайней мере, кивнула так, будто согласилась. — Но сон-то ей приснился.

— Мне сны тоже снятся, — признался я. — Некоторые даже сбываются. Конечно, не полностью, но все же…

Понимаете, если я очень хочу приобрести, скажем, дачу на одном из живописных берегов Ханха , как принято об этом писать в рекламных проспектах, — так вот, если я очень этого хочу, думаю об этом все время, то и присниться мне эта дача может запросто, даже не раз и не два. Ну а удивительно ли будет то, что в конце концов я накоплю денег — или, скажем, ограблю банк — и приобрету-таки эту свою двухэтажную мечту? По-моему, вполне закономерное явление.

— Но Сэлла не мечтала о том, чтобы ее сын погиб, — заметила девушка.

— Да. Не мечтала. Но она могла, предположим, беспокоиться о нем, бояться, что такая катастрофа произойдет. Вот и приснилось.

Карна остановилась и внимательно посмотрела мне прямо в глаза.

— Нулкэр, вы же не верите ни единому своему слову. Тогда зачем говорите? Чтобы утешить меня, да?

Не знаю, насчет историка, но психолог из нее великолепный. А утешитель из меня…

— Верю, — сказал я. — Верю, Карна. Потому что если не верить в мои слова, тогда — что же остается?..

— Наверное, раскрыть глаза и посмотреть на правду. Сделать то, чего так боялся Талигхилл.

Карна развернулась и ушла, а я некоторое время так и стоял, с некрасиво отвисшей челюстью. Поговорили, значит. По душам. Только твои слова ее ни в чем не убедили, даже не утешили, а ее — шарахнули тебя по темечку. Только… я же не Талигхилл! Я же знаю: происходит что-то непонятное. Я даже сам догадался про то, что это очень похоже на божественный дар Пресветлых.

Тогда почему?…

— Судорога челюстных мышц? — участливо осведомился Данкэн.

Я отстраненно посмотрел на него, но смолчал. Рот, правда, закрыл.

— Вы сейчас куда? — поинтересовался журналист.

— К себе, — неприязненно ответил я. — Расслабьтесь, Данкэн. Пока все нормально.

Помолчал, а потом добавил:

— Да и изменить сейчас мы ничего не в силах.

Он молча кивнул и ушагал. Наверное, вспомнил про свою работу и пошел разглядывать выставку древнеашэдгунского фарфора — или что здесь еще имеется, в Башне ?

Я тоже вспомнил про работу и решил, что до ужина было бы неплохо ею заняться. Ну и занялся в меру сил, исписал несколько листов, наговорил целых две кассеты. Потом пошел ублажать чрево.

За столом было тихо и задумчиво, словно у нас там поминки справляли. Я пристроился рядом с Карной и злорадно отметил, что Данкэн еще экскурсоводит самого себя по выставкам Башни .

Девушка улыбнулась мне — мягко и искренне:

— Простите, что сегодня сорвалась. Нагрубила, вы, наверное, обиделись. Вы ж хотели как лучше, а я… — она сокрушенно махнула рукой.

Я — тоже.

— Оставьте, мне досталось поделом. Просто день сегодня такой… Тяжелый день.

— Это точно. Знаете, хочется, чтобы пошел дождь. А то в воздухе так… сухо, что ли.

Словно в склепе.

Я согласился с этим ее высказыванием, но сам подумал о том, что в комнатах холодно и так.

Если еще и дождь пойдет, я точно замерзну или простыну. Или — и то, и другое.

Не успел я как следует поесть, а в зал уже ввалился Данкэн, весь сияющий, как лампа-факел с первого этажа нашей распрекрасной Башни . Взглядом отыскал меня и чуть ли не обниматься полез — б-болван! Я, конечно, сверкнул на него глазами, но журналисту — как с гуся вода.

Бухнулся рядом, начал накладывать себе в тарелку все, что только видел, да еще при этом какой-то мотивчик мурлыкал под нос.

— Что с вами, Данкэн? — спросила Карна. — Чему вы так необычайно радуетесь?

Он вскинул голову, несколько секунд растерянно изучал лицо девушки, словно видел ее впервые в жизни, а потом сообщил:

— Представьте, здесь есть библиотека! А там… Там такие книги! Уф!

Завершив свою речь этим многозначительным высказыванием, он уткнулся в тарелку. Я заметил, как удивленно вытянулось лицо господина Чрагэна, а сам он наклонился к уху своего соседа, жилистого седовласого мужчины — этакого генерала в отставке. До меня донеслось сказанное академиком : молодежь просто удивительная — представьте, интересуются книгами! Генерал в отставке скептически хмыкнул и расчленил тушку куропатки, хищно орудуя ножом и трехзубцовой вилкой. Я вздрогнул и поежился.

Карна уже прощалась с нами. Я кивнул и слабо улыбнулся, что должно было означать поддержку… ну и все такое прочее.

А сам подумал: опять придется выслушивать бред Данкэна. Что, интересно, он откопал на сей раз?

Но журналист так ничего вразумительного и не сказал. Я не стал дожидаться, пока он доест, пожелал спокойной ночи и тоже удалился. Завтра будет тяжелый день, и стоит выспаться.

Я даже не догадывался, насколько был прав.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Всю ночь шел дождь. В комнате мгновенно стало еще холоднее и неуютнее, я закрыл окно заглушкой, но выстукивание дождевых капель все равно было слышно. А потом…

Даже не знаю, как это описать. В первый момент я подумал, что башня рушится — началось землетрясение или что-нибудь в таком духе. Все вздрогнуло, меня подбросило на кровати, как детский надувной мячик. Я ощутимо приложился к каменной стене и помянул всех предков до седьмого колена — надо же, угораздило меня оказаться в этом месте в это время! Нет, чтобы дома сидеть, в потолок плевать — поехал деньги зарабатывать. Жить надоело, идиоту!.. — ну и все такое прочее. Потом выпутался из одеял, впрыгнул в одежду, содрогаясь от ночной прохлады, и подумал, что надо бы, наверное, выйти и поинтересоваться, в чем, собственно, дело.

Вышел. Коридор выгибался дугой, а из соседних комнат не выглядывала ни одна озадаченная рожа. Наверное, меня поселили на этом этаже одного. По крайней мере, никого из гостей я здесь не замечал (кроме себя, разумеется).

В общем, тихо в Башне , тихо и благодатно было в эту пору. Что уже само по себе казалось неправильным.

Я вернулся к себе в номер, обулся и вышел снова, мысленно одобряя свой последний поступок. Не шаркать же шлепанцами по х-хол-лодному полу!

Когда я выбрался на лестницу, до меня долетели наконец первые признаки того, что землетрясение (или что это там было?) мне не приснилось. Хотя лучше, наверное, если б все-таки приснилось.

В общем, чей-то громкий голос вопрошал: В чем, собственно, дело?! Я требую объяснений!

Кажется, это был господин Валхирр. Впрочем, я вполне мог и ошибиться — эхо и все такое.

Кто-то вторил вопрошавшему: Да! Кто-нибудь здесь способен прокомментировать случившееся?!

Ну, Данкэн, понятно, был при исполнении. Прокомментировать случившееся !

Да тут бы хоть кто объяснил, что вообще случилось!

Я начал спускаться по лестнице вниз, к голосам, все еще поеживаясь от холода. Тем временем к беседе подключилась и Карна:

Представьте, у меня в комнате была мышь! Это просто…

Я захохотал. Надо было, конечно, сдержаться: во-первых, не прилично, во-вторых, не по-мужски это как-то — смеяться над испуганной девушкой, а в-третьих… В общем, надо было сдержаться. Но не смог.

Они все так и уставились на меня, а я хохотал и хохотал, присев и схватившись руками за живот.

— По-моему, он свихнулся, — заметил Данкэн со свойственной ему непосредственностью.

Я мысленно поаплодировал.

— Что с вами? — строго и как-то обиженно вздымая кверху выцветшие брови, вопросил господин Чрагэн. — Вам нездоровится?

Я расхохотался пуще прежнего.

Потом все-таки нашел в себе силы и простонал сквозь смех:

— Простите… Просто… Тут вся Башня трясется, а… Мышь!..

Карна первой поняла, в чем дело, и засмеялась, весело и задорно.

— А ведь он прав! — заметила она, немного успокоившись. — Здесь земля трясется, а я мыши испугалась.

Остальные по-прежнему смотрели на нас с изрядной долей неодобрения. Но у меня словно гора с плеч свалилась: Карна не обиделась на мой бесцеремонный смех. А мнение остальных меня мало заботило в тот момент.

Появился Мугид, аккуратный и собранный — словно не спал вовсе, а так, стоял где-нибудь в темной нише и дожидался утра; но случилось непредвиденное, повествователю пришлось покинуть нишу и присоединиться к нам. Прежде всего — чтобы успокоить встревоженных и всех отправить по номерам, убеждая и заверяя, что к утру все непременно выяснится. А завтра — день тяжелый, так что вместо того, чтобы мерзнуть на морозе, шли бы вы, гости дорогие, спать. И не путались бы под ногами.

Уж не знаю, как ему удалось, но старик действительно всех успокоил. Утихомирил Валхирра, окоротил журналиста, пообещал Карне непременно извести всех мышей, сколько их есть в окрестностях Башни и в самой гостинице, — в общем, я даже не заметил, как все разбрелись по номерам. Но им-то как раз было хорошо, они здесь жили, на третьем, а мне еще до четвертого нужно было топать и топать. Под пристальным взглядом мугидовых глаз.

И я потопал. А этот старик все глядел мне вслед, словно на спине у меня было написано, сколько ему жить осталось, мелким таким почерком написано, и он все силился разобрать — потому и всматривался.

Вошел я к себе в номер, рухнул на кровать, завернулся в одеяла и стал размышлять о том, что же все-таки произошло. Так ни до чего не додумался, и только решил, что завтра и так выяснится.

Выяснилось.

Утро было какое-то неприятное — полусонное и серое. Все сидели за столом, как травленые Мугидовым ядом мыши, разговаривать разговоры не желали, только изредка вяло скородили вилками да ложками по тарелкам.

Наверное, не я один исстрадался, ломая голову над тем, что же это так знатно громыхнуло. Теперь вот досыпали и додумывали.

Только Данкэн вел себя как-то не так. (Он всегда вел себя как-то не так , но на сей раз это как-то не так отличалось от уже привычного). Журналист тоже сидел, опустив голову, и ни с кем не разговаривал — но ел тщательно, базисно так ел: словно впереди у него было несколько недель поста и он набивал брюхо впрок. Меня это наблюдение словно подхлестнуло, и я тоже с удвоенным старанием налег на еду. В особенности потому, что вспомнил: Мугид предупреждал — некоторые повествования могут затянуться от рассвета до заката. Грех не внять таким словам. Еще больший грех — не сделать из этого соответствующих выводов. Может, и Данкэн поэтому наминает за двоих?

Выяснить сие до повествования мне не удалось. Мугид (видимо, предчувствуя возможные вопросы касательно ночного происшествия) скоренько построил нас, вывел вниз, в повествовательную комнатку, усадил в кресла и начал повествовать. Мы, не то чтобы там вопросы задавать, и оглянуться не успели, как уже началось.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТОЕ

Тиелиг оказался сильным игроком. С ним было интересно, потому что жрец играл… нет, играл-то он по правилам. Только не по тем, что были в свитке Раф-аль-Мона, а по другим. У него имелся свой стиль… вернее, стиля, как такового, у Тиелига как раз не было. Жрец оказался непредсказуемым. В отличие от Талигхилла. И — в отличие от Талигхилла — он не любил играть в махтас. Принц заметил это еще в тот, первый раз, когда застал Тиелига в желтой комнате за разглядыванием игрового поля и фигурок бойцов.

Жрец тяготился игрой — но играл. И почти никогда не отказывался от предложений Пресветлого сразиться на расчерченной правильными восьмиугольниками деревянной доске.

Талигхилл знал, что происходило это не потому, что он — Пресветлый. В чем-нибудь другом Тиелиг, пожелай он того, отказал бы принцу, и сделал бы это абсолютно без страха за собственную жизнь. Он был жрецом, а это многое дозволяло. В том числе — отказывать наследнику.

Но он играл. Садился в кресло, или на коврик, или на подушку, откладывал в сторону высокий деревянный посох и начинал двигать по доске фигурки — но при этом лицо Тиелига застывало, словно маска. И только внимательно приглядевшись, можно было заметить в прорезях-глазах огоньки неодобрения. Может быть, даже ненависти.

Впрочем, принц старался не присматриваться.

Минула неделя, плавно перетекла в другую — такую же жаркую и суетливую, наполненную многочисленными делами, делищами и делишками государственной важности. А еще оставались обязательные тренировки с оружием, после которых впору было лезть в бассейн с благовониями и долго отмокать — так бренное тело пропитывалось потом за эти несколько часов. А еще — церемонии и охота.

А еще — махтас, хотя для него-то оставалось все меньше времени. А еще — черные лепестки, не желавшие покидать сны принца.

Жизнь продолжалась.

В один из таких душных дней, когда все просители были одарены, бумаги подписаны, а улыбки розданы; когда наставник довольно кивнул и сообщил, что на сегодня тренировок достаточно; когда выдалось несколько свободных от людей часов, Талигхилл велел вынести доску с фигурками в сад и установить там в тени каких-нибудь подходящих для этого деревьев. Дворцовый сад, конечно, не чета приусадебному парку — поменьше и поправильнее, но здесь все же лучше, чем во дворце. Да и отыскать здесь принца, наверное, будет посложнее.

Тиелига не нашлось — кажется, сегодня проводились очередные служения в честь Ув-Дайгрэйса — так что играть пришлось в гордом одиночестве. Разумеется, сражаться с живым противником в сотни раз интереснее, но иногда не мешает и вот так — сам с собой. И пускай победит сильнейший!

Он сидел в саду, в легком соломенном кресле, и раздумывал над очередным ходом, когда прямо на игровое поле рухнул белый голубь. То есть, это когда-то птица была белой, теперь же она истекала кровью. Голубь рухнул в самый центр сражения, разбрасывая хрупкие фигурки крылом и вздрагивая всем телом. Сверху на птицу упала легкая тень, принц поднял взгляд и увидел сокола.

Тот, напуганный присутствием человека, не стал преследовать добычу дальше, он сделал над головой Талигхилла круг, пронзительно вскрикнул и улетел в тень деревьев. Там сокол отыскал подходящую ветвь и уселся, внимательно наблюдая за происходящим.

Принц снова посмотрел на игральную доску. Голубь продолжал биться на ней, расшвыривая воителей и башенки в разные стороны.

Видимо, когда падал, он сломал себе крыло, и теперь никак не мог понять, почему же ему так больно. Талигхилл осторожно протянул руки и взял в ладони маленькое липкое тельце. Голубь еще несколько раз ударил крыльями и затих. Тогда принц приподнял его и внимательно осмотрел. На лапке птицы он нашел то, что искал — миниатюрную бамбуковую трубочку, залитую с обеих сторон воском. Он отвязал трубочку от лапки голубя, а птицу уложил обратно на доску. Сокол потоптался на месте, наклонил голову сначала так, потом этак, присматриваясь к человеку. Спасшаяся добыча безжизненно лежала на доске, вывернув левое крыло.

Сцарапать воск и выбить на ладонь плотно свернутую трубочку было делом одной минуты. Потом принц развернул послание, прочитал, перечитал еще раз, дернул шеей, словно на нее села докучливая муха — затем медленно отложил записку в сторону.

Этого не может быть… Отец мертв? То есть… Руалнир — мертв? Война? Войско хуминов уже движется к границе? Бред какой-то!

Талигхилл встал с кресла и направился к дворцу расшатанной походкой дряхлого старика.

Голубь почувствовал, что теперь его уже ничто не спасет, снова забился на доске, сполз почти к самому ее краю, когда сокол решил наконец, что опасности нет, и слетел со своего наблюдательного поста. Он рухнул на добычу, ударил клювом, потом еще раз, и еще — для верности, после тяжело взлетел с безжизненным телом в когтях и отправился подальше в сад, чтобы беспрепятственно пообедать.

Подбежал встревоженный Джергил.

— Что с вами, господин? На вас кровь.

— Не моя, Джергил. Еще не моя.

Телохранитель пронзительно свистнул, в галлерее появилось несколько охранников, и все они помчались в сад, выяснять, что же произошло.

Талигхилл стоял, схватившись за плечо Джергила и не замечая, что тот едва сдерживается от вскрика.

Телохранителю было больно. Принцу было больнее во сто крат.

/смещение, от которого во рту остается горький привкус. У горла — колючий ком/

Храмовый район Гардгэна, как и столичный рынок, жил своей жизнью, обособленной, но не изолированной. В нем размещались все храмы и строения, связанные с той или иной религией.

Кроме, разумеется, запрещенных культов Фаал-Загура и его жены. Приверженцы этих культов до сих пор считали, что Бог Боли и Богиня Отчаянья живы, хотя на самом-то деле, конечно… Ну, положим, как было на самом деле, знали одни Боги, но уж они-то точно правды не скажут. Боги вообще крайне молчаливы. Для того и существуют жрецы — чтобы говорить вместо Богов. А в случае чего… — там уж между собой как-нибудь разберутся.

Вэтнэкл редко бывал в этом районе. Ув-Дайгрэйс, которому он поклонялся, не требовал от своих приверженцев ни частых посещений храма, ни обильных жертвоприношений. Раньше было совсем по-другому. Но времена меняются, и Боги достаточно мудры, чтобы не требовать от людей невозможного.

Молодой воин ступил на мощеную черным булыжником улицу Церемоний. На этой, самой широкой и длинной улице храмового района, сейчас почти не было прохожих. Где-то вдалеке брели два монаха Оаль-Зиира — тощие фигуры в белых халатах, постукивающие хэшагами — традиционными для служителей этого культа посохами. У облупленной стены храма Гээр-Дила, Бога Удачи, сидел низенький обрюзгший человечек и торговал амулетами. Заприметив Вэтнэкла, он набрал в грудь побольше воздуха и крикнул:

— Молодой человек! А, молодой человек! Мне кажется, вам сейчас не помешает немного удачи. Могу кое-что предложить.

Вэтнэкл отмахнулся от продавца и поспешил дальше. Удача, конечно, ему сейчас не помешала бы. Но вряд ли у торговца найдется что-нибудь по-настоящему эффективное — особенно, если учесть масштаб того, что надвигается…

Молодой воин помотал головой: думать об этом сейчас не стоило. Он и не знает-то всей правды. Вот только брошенные мимоходом фразы, которые довелось услышать Вэтнэклу… их было достаточно. Пре-достаточно.

Храм Ув-Дайгрэйса стоял по левую руку, среди наиболее богатых и почитаемых храмов.

Впрочем, даже он выглядел не так ослепительно, как когда-то… Широкие фиолетовые ступени вели к портику перед входом, обрамленному с трех сторон витыми колоннами. Распахнутые створки ворот приглашали: Входи, прохожий!

Вэтнэкл взбежал по ступеням, остановился на мгновение перед раскрытыми створками, вызывая в душе необходимое почтительное состояние — потом ступил в храм.

Внутри оказалось не так жарко, как на улицах; в изящных подставках дымились ароматные палочки. Когда Вэтнэкл входил, в помещении не было ни души, но через мгновение рядом с ним уже стоял мускулистый парень в традиционном одеянии младшего жреца Ув-Дайгрэйса.

— Бог Войны приветствует вас, господин, — пророкотал жрец. — Что…

— Мне нужно видеть Тиелига, — оборвал его Вэтнэкл. — Сообщение от Пресветлого Талигхилла. Срочное.

— Ступай за мной, — велел жрец.

Он направился к алтарю — высокому, со скульптурным изображением Ув-Дайгрэйса, — приоткрыл маленькую дверцу, скрывавшуюся в стене, и жестом пригласил Вэтнэкла входить.

Молодой воин колебался всего мгновение. Нагнувшись, он шагнул сквозь дверной проем и оказался в узком коридоре. Коридор выгибался натянутым луком, а концы его скрывались за поворотами. Сзади кашлянул жрец, Вэтнэкл смущенно отошел от двери, и тогда в коридор пробрался его провожатый. Он запер за собой дверцу и, не задерживаясь, направился в левый отрезок коридора. Вэтнэкл последовал за жрецом.

Они шли недолго, и за все это время повстречали всего одного человека. Жрец удивленно посмотрел на Вэтнэкла и его проводника, но смолчав, отправился дальше по своим жреческим делам. А проводник уже стучался в невысокую деревянную дверь.

— Не заперто.

— К вам посланник, господин, — сообщил проводник. — От Пресветлого Талигхилла.

— Пускай войдет.

Вэтнэкл вошел.

Келья, в которой он очутился, была не слишком просторной, но достаточной для жизни одного человека. Этот самый человек сидел сейчас у стола и прихлебывал из пиалы душистый чай.

Тиелиг внимательно посмотрел на молодого воина и кивнул:

— Приду. Вот только чай допью.

Скороход — уже усатый, но еще юнец — покачал головой:

— Срочно, господин! Пресветлый Талигхилл велел…

Жрец оборвал его небрежным жестом левой руки. Пиала в правой даже не покачнулась.

— Ты слышал мой ответ. Ступай.

Младший жрец мягко подтолкнул посланца к выходу, поклонился Тиелигу и закрыл за собой дверь, оставляя верховного наедине с собственными мыслями и недопитым чаем.

И как только таких молодых пускают с подобными поручениями?

Тиелиг отогнал прочь вздорную мысль, оказавшуюся здесь совершенно некстати.

Началось.

Эта мысль тоже была некстати — здесь и сейчас. Но зато — весьма актуальная.

Он допил чай, отставил пиалу и стал собираться. В общем-то, особенно собирать было нечего: посох, нараг с ножами, несколько мешочков с чаем, бальзамы всякие, то да се. Мудрый живет долго, наживает мало. Потому, кстати, и живет долго.

Тиелиг вышел из кельи и прикрыл за собой дверь — не плотно, так, чтобы не нанесло через порог мусор. Воровать в храме некому. Тем более у верховного жреца. Да и уходит он не навсегда. Просто дела, скорее всего, потребуют его присутствия во дворце — в течении нескольких дней. Руалнир ведь просил приглядывать за сыном.

А если судить по лицу скорохода, приглядывать за Талигхиллом придется. И очень внимательно.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

— А что же дальше? — требовательно спросил кто-то, и я с минутным запозданием узнал дрожащий голос Карны.

— Госпожа, — немного укоризненно проговорил Мугид. — Вам ли, историку, этого не знать?

— Но в летописях нету упоминания о верховном жреце Ув-Дайгрэйса, Тиелиге,

— возразила девушка. — И о многом другом тоже.

— Да, разумеется, вы правы, — согласился старик. — И обо всем том в узнаете в свой срок.

Просто я хотел, чтобы мы все пообедали перед тем, как продолжим.

— Сегодня? — уточнила Карна.

— Сегодня, — заверил ее повествователь.

Девушка, кажется, немного успокоилась. Все стали нехотя подниматься из кресел и выходить наружу. Меня — кажется, это уже стало дурной привычкой! — ухватил за рукав Данкэн и вынудил приотстать.

— Пойдем-ка, прогуляемся, — предложил он мне. — Конечно, это лишит нас обеда, а в сложившихся обстоятельствах сие не очень хорошо, но зато я покажу вам кое-что, достойное внимания.

— Надеюсь, не раритет из местной библиотеки? — ядовито поинтересовался я.

— Нет, — улыбнулся журналист. — Отнюдь. То есть, конечно, могу и раритет показать, их тут несколько, но, думаю, вам будет интереснее узнать о причине ночного шума.

— Данкэн, вы склонны преуменьшать, — заметил я. — То, что случилось, вы называете ночным шумом ?.. Далеко идти-то?

— На самый верх башни, — предупредил журналист. — Но иначе показать вам это, не привлекая внимания других, будет сложновато.

— Вы считаете, что отказавшись от обеда, мы не привлечем их внимания?

— Нет, если потом, когда вернемся в повествовательную комнатку, вы станете расхваливать раритеты.

— …которых я в глаза не видел, — добавил я.

— Что-нибудь придумаете, — небрежно кинул Данкэн. — Они, небось, их тоже не видели. И тоже — в глаза.

Как выяснилось в течение нескольких следующих минут, лестница в башне была очень длинной. А ступеньки какими-то чересчур низкими — одной мало, а через две уже не перешагнешь. Я шел и ругал все, что только приходило на ум. А еще размышлял о том, что имел в виду Данкэн: лишит нас обеда, а в сложившихся обстоятельствах это не очень хорошо .

Подниматься пришлось долго. Я упарился и запыхался, и утешало только то, что журналист тоже выглядел не лучшим образом. Наконец лестница закончилась, упершись в узкую высокую дверь, и Данкэн самым бесцеремонным образом толкнул эту дверь, она распахнулась, и на нас выплеснулась волна обжигающего холодного воздуха.

— Заходите, не бойтесь, — журналист шагнул наружу, показывая мне, что боятся на самом деле нечего. Кроме, разумеется, ветра, который пробирал до самых поджилок, заставляя оные безудержно трястись.

— Ну и чем же таким вы желаете меня порадовать, а? — вопросил я, щурясь от яркого солнечного света, от которого, признаться, отвык за последние дни. — Местными пейзажами вам вряд ли удастся меня удивить.

— И не думал, — хмыкнул Данкэн. — Вы слишком черствый и ограниченный человек, чтобы удивлять вас пейзажами. Себе дороже обойдется.

Вон гляньте-ка лучше туда, — он бесстрашно перегнулся через каменный парапет и тыкал пальцем куда-то вниз.

Мне, признаться, подобный подвиг удался с большим трудом. Не в смысле пальцем тыкать, а в смысле перегнуться через парапет.

Падать было далеко, тут не то что всю жизнь, тут много чего вспомнить можно. Хотя… Что кроме жизни еще вспоминать?..

Глупые какие-то мысли в голову лезут. Крайне несвоевременные. Особенно если учесть…

Я отшатнулся, захлебываясь на вдохе и отказываясь верить своим глазам. Потом задрал голову вверх: над нами возвышалась односкатная крыша, прикрепленная одним своим краем прямо к скале, к которой, собственно, тулилась и вся башня. Между площадкой, на которой мы стояли, и вторым, внешним краем крыши, протянулись каменные полосы, оставлявшие щели для бойниц. Из одной такой бойницы и выглядывал наружу Данкэн, я секунду назад смотрел из второй. Еще, кроме огромного пустого пространства, под крышей имелись большие нечищенные колокола. Пестиков в них не было… — словно языки вырвали.

Но это я уже обращал внимание на совершенно не важные детали. Отвлекался от самого главного. Боялся подумать. Потому что самая важная деталь лежала внизу, на площадке перед выходом из Последней Башни — огромный валун, невесть как там очутившийся. То есть, понятно, что свалился он откуда-то сверху — оттого и грохот ночью был, — но как он свалился, и что стало этому причиной?

Впрочем, положа руку на сердце — даже это сейчас было не важно. А важно было то, что мы оказались запертыми в этой проклятой башне. И мой план разваливался, — как гнилой плот в могучем речном потоке, — разваливался и тонул.

А как было хорошо продумано: истерика, отъезд раньше назначенного срока! Еще бы и деньги сберег. Главное ведь, что я почти все, что можно было, узнал. Осталось только удалиться, не задерживаясь до самых финальных сцен. Потому что все предыдущие мои коллеги оставались до завершения повествований — и неизменно возвращались ни с чем. Если возвращались…

Похоже, и мне грозит разделить их незавидную участь.

Но обо всем этом можно будет подумать и позже, а сейчас нужно спускаться к нашим коллегам-внимающим, дабы не пропустить очередной сеанс.

И мы с Данкэном стали спускаться.

— Мугид уже знает? — спросил я. Глупый вопрос, если задуматься. Конечно, он знает. Вот только — что предпримет?

Журналист кивнул:

— Знает. Я сегодня ночью, когда он всех разогнал по номерам, подумал как раз о чем-нибудь таком, — подобном тому, что мы сейчас видели. И решил сходить посмотреть. Сначала выглянул из своего окна, но оттуда площадку не видно.

Пришлось подниматься наверх. Я, конечно, мог просто попытаться открыть наружную дверь на первом этаже, но… Внизу был Мугид, поэтому я не решился на такое. …В общем, я поднялся наверх.

Увидел то, что сегодня показал вам — было темно, но как раз к тому времени, когда я поднялся, из-за туч вышла луна — и решил было уже уходить. Я к лестнице, а там — стоит старик. Не поверите, но почувствовал себя нашкодившим мальчишкой, которого застали на месте преступления. И теперь должны выпороть… или того хуже. А он только сказал — тихо так, властно: Идите спать , — и отодвинулся вбок. Меня пропускал. Я и припустил вниз по лестнице. А он ведь наверняка поднимался не за тем, чтобы меня в кровать отослать. То есть, может и затем, но не только. Выходит, знает.

…На то, чтобы спуститься, у нас ушло меньше времени, чем на восхождение. Торопились, чтобы не опоздать на сеанс. Но когда пришли, обнаружили, что на первом этаже еще (или уже?!) никого нет. Я решил было заглянуть в комнатку, но сверху на лестнице раздались голоса, и вся честна компания, поевшая и довольная, снизошла к нам.

Впрочем, это только на первый взгляд мне показалось, что они довольные. Потом я пригляделся и понял, что ошибаюсь. Они были скорее перепуганы — просто, слишком старательно прятали свой испуг за фальшивыми улыбками.

Только долговязый юноша в очках смотрел на мир растерянно и кривил уголки губ. Только неестественно громко смеялась Карна. Только…

Мугид заметил нас и произнес ровным голосом, словно говорил о меню на ужин:

— Думаю, новость, которую я сообщил всем вам, господа, повторять для господ Нулкэра и Данкэна не нужно. Вы ведь были наверху и видели все своими глазами, не так ли, господин журналист?

Тот отвесил шутовской поклон:

— Как и вы, господин повествователь. Но если вы поделитесь со мной вашими соображениями по поводу того, что мы предпримем, дабы выбраться отсюда — что вы предпримете — я буду вам очень признателен.

— Пойдемте в комнату, я все расскажу.

Я шагнул к Карне и сжал ее тонкие холодные пальцы:

— Не переживайте, все будет хорошо.

Она кивнула и попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной:

— Конечно, все будет хорошо. Я не переживаю.

Девушка замолчала, хотя чувствовалось: сказала она не все, что хотела.

Мы расселись по своим местам; Мугид опустился на трон и начал вещать ровным бесстрастным голосом.

— Господин Данкэн интересуется, что мы предпримем для того, чтобы выбраться из Башни .

Что я предприму. Так вот, господа, — ничего.

Супруга Валхирра громко охнула. Долговязый юноша напряженно засопел и поправил сползшие на нос очки. Генерал в отставке привстал со своего места и открыл рот, чтобы призвать господина повествователя к самому строгому ответу по всей форме.

— Успокойтесь, господа, — прервал его Мугид. — Дайте мне договорить.

Он дождался, пока генерал сел, и продолжил.

— Так вот, я не предприму ничего, чтобы выбраться из Башни . У нас впереди еще несколько дней с повествованиями, а за это время сюда успеют добраться спасатели, камень уберут, и все вы, живые и невредимые, покинете гостиницу.

Припасов у нас предостаточно, так что не беспокойтесь — от голода или от жажды мы не умрем.

— Отлично! — воскликнул Данкэн. — Прекрасно! Великолепно! А как же сюда доберутся эти самые спасатели?

— Так же, как добрался автобус, который увез госпожу Сэллу. У меня имеется небольшой радиопередатчик, господин журналист.

— Значит, уже завтра здесь будут люди и вход очистят? — гнул свою линию Данкэн.

— Я бы не рассчитывал на завтра. Скажем так: завтра-послезавтра.

Журналист удовлетворенно кивнул и откинулся на спинку кресла.

— Я могу начать повествование? — спросил Мугид.

Возражений не последовало.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕДЬМОЕ

У южных ворот Гардгэна было людно и пыльно. А еще жарко. Стражники, одетые в кольчуги и шлемы, истекали потом и завистливо глядели на проходивших. Те могли себе позволить оголиться до пояса или же вообще идти в одной набедренной повязке — какой спрос с простолюдина?

А им, хранителям порядка, приходилось выстаивать целый день в полном облачении — хуже, чем пытки в застенках Губители. (Губителью называли темницы Гардгэна, которые имели еще и официальное название — Обитель Преступивших). Раньше стражники могли себе позволить мелкие отклонения от устава — и пользовались этим во всю, заступая на пост без кольчуг и шлемов. Но два дня назад ситуация в городе изменилась, и эти перемены отразились также и на стражниках.

Теперь любого, кто рискнул бы появиться на посту без полного облачения, ожидало суровое наказание плетьми. Так что приходилось молчаливо терпеть изощренную пытку руководства и ломать голову над тем, что стало причиной подобных ожесточений.

(Слухи о войне с Хуминдаром еще не просочились за пределы дворца — Армахог позаботился об этом).

Сквозь глотку распахнутых ворот в Гардгэн грязным потоком вливались путники. По большей части это были крестьяне окрестных поселений, везущие на рынок свои товары; значительно реже попадались купцы или вельможи.

Но самым удивительным было то, что за последние два дня — как раз с той поры, когда приказы начальства обрели неожиданную строгость — в город стали стекаться Вольные Клинки. По одному, по двое-трое они входили через южные ворота, ловко швыряли стражам монетку, расплачиваясь за вход, и спрашивали, где находится Благословение Ув-Дайгрэйса . Пока их было еще мало, но умные люди подозревали, что это только пока.

К сожалению, среди приходивших все чаще и чаще попадались нищие, не способные заплатить пошлину. Таких приходилось отгонять прочь. Впрочем, самые ловкие все же проникали в город.

Один из стражников, с узкими слезящимися глазами и бородкой клинышком толкнул в бок другого:

— Опять.

По тракту к воротам шли, пошатываясь, три путника. Их одежды давным-давно превратились в бесформенное и бесцветное тряпье.

Словно вознамерившись отыграться за это, оно обладало резким запоминающимся запахом. Очень резким и очень запоминающимся. Один из бродяг прижимал к впалой, словно вдавленной внутрь груди небольшую котомку. Вокруг котомки распространялось зловоние, которого не перебивал даже специфический аромат нищенских одежд.

Стражник со слезящимися глазами прорычал нечто нечленораздельное и потянулся за алебардой:

— Стоят-ть!!! Я сказал, стоят-ть, выр-родки!

Вся пыльная колонна, постепенно вливавшаяся в котел города, вздрогнула, но сообразив, что обращаются не к ней, продолжила свое движение. Три оборванца остановились и безропотно ждали, пока к ним подойдут.

Стражник вздернул кверху бородку и направился к нищим, небрежно поигрывая алебардой. То ли от того, что она была тяжеловатой, то ли из-за жары и скользких пальцев, алебарда выскользнула из рук воителя и чуть было не отсекла ему полстопы. Стражник крякнул, поднял оружие и злобно посмотрел на бродяг, ставших невольными свидетелями его конфуза.

— Кто такие? Что нужно в столице?

Один из оборванцев заговорил, и голос его оказался неожиданно властным и громким:

— Мы пришли по важному делу. Нам необходимо видеть Армахога или самого Пресветлого. У нас для них очень важные сведения.

Кто-то из проходивших при этих словах хихикнул, представляя, какие важные дела могут быть у бродяг к старэгху или наследному принцу.

Стражник побагровел, выкатил глаза и прорычал:

— Пшли пр-рочь, мр-разь! Живо!

— Ты слишком много себе позволяешь, — заявил оборванец, чем поверг толпу в еще больший восторг. Некоторые даже начали останавливаться лишь затем, чтобы полюбоваться на редкостную картину: нищий отчитывает стражника.

— Ты рискуешь своим….

— Молчать!!! — оборвал его стражник. — Это ты рискуешь — не дожить до завтрашнего…

В это время трое нищих, как по команде, сорвались с места, и пихнувши самым бесцеремонным образом хранителя порядка, ввинтились в толпу. Алебарда снова рухнула в опасной близости от ног стражника, и тот взревел черным буйволом, который во время брачного периода заметил самку.

Сотоварищи оскорбленного кинулись было ловить дерзких оборванцев, но не успели.

Все-таки на них висели доспехи, а демонстрировать рекорды по бегу с такой ношей тяжеловато. Да и толкаться по улочкам Гардгэна, покинув пост на произвол судьбы… Тут дело могло закончиться чем-то большим, нежели просто порка плетьми.

Бродяги же пробежали несколько кварталов, не останавливаясь ни на мгновение, и только окончательно убедившись, что погони нету, позволили себе перевести дыхание. Впалогрудый по-прежнему прижимал к сердцу зловонную котомку — бережно и одновременно брезгливо.

Отдышавшись, бродяги направились в сторону дворца. Видимо, они не лгали стражникам, когда говорили о том, что им понадобилось в столице.

У внешних стен, окружавших дворец, сад и комплекс придворных построек, оборванцев остановили. Здешние стражники тоже не отличались хорошим настроением, поскольку, как и постовые у городских ворот, были вынуждены носить на себе полный доспех. Но эти, по крайней мере, не были настолько тупы, чтобы не понять: если трое бродяг ломятся во дворец, то у них есть для этого какая-то причина. Младшего из караула, как водится, послали к сотнику, чтобы тот решил, что делать с гостями . Но буквально у ворот гонец столкнулся нос к носу с Армахогом, а тот, услышав в чем дело, решил разобраться с бродягами лично.

Старэгх подошел к воротам, и оборванец с впалой грудью неожиданно вскрикнул. Стражники угрожающе надвинулись, но Армахог остановил их резким взмахом руки.

— Шэддаль? Это… ты? — изумленно прошептал военачальник.

— Да, — дрожащим голосом ответил впалогрудый бродяга.

И стражники, присмотревшись, узнали в нем того, кого менее всего могли ожидать встретить в таком виде. Это был Шэддаль — сотник элитной гвардии Руалнира. Вернее, бывший сотник бывшей элитной гвардии.

— Я… — начал было впалогрудый.

— Молчи, — оборвал его старэгх. — Пойдем, вас накормят и отмоют, оденут в нормальную одежду, а уж потом — расскажешь. Письмо дошло.

— Благодарение Богам! — вскричал сотник и неожиданно рухнул на колени, складывая руки в молитвенном жесте. — Благодарение Богам! Они услышали наши мольбы! Значит, вы готовитесь?..

Армахог хмуро кивнул:

— Готовимся. И ты будешь здесь очень кстати. Вставай и пошли.

Он повел гостей через дворик к казармам. Потом резко остановился, досадливо скривил губы и пошел во дворец, знаком приказывая всем троим не отставать.

— Да, — кинул старэгх как можно небрежнее. — О том, что вы знаете — ни слова.

— А если будут спрашивать? — уточнил Шэддаль.

— Демоны, ты же сотник! Вот и рявкнешь на всех, чтобы заткнулись. Или, за время пути сюда разучился?

— Нет, не разучился.

— Вот и отлично. Я поселю тебя у себя, мои слуги не болтают лишнего.

… Армахог оставил сотника и двух его спутников приходить в чувства, а сам поспешил в зал для совещаний. Там уже в течение двух дней, с перерывами на обед и сон, продолжалось заседание военного совета.

В просторном помещении без окон стояли волнистые ароматные свечи; на стене висела карта мира, каким его знали лет этак пятьдесят назад.

Впрочем, за эти полсотни лет никаких особенных изменений в познании мироустройства не произошло, разве только пара-тройка мелких самостоятельных княжеств признала власть империи, да на белом пятне, что красовалось в верхнем правом углу (то есть, на северо-востоке) обнаружилась небольшая долина, а за ней — снова горы. А что за горами, ведают только Боги.

Вокруг п-образного стола сидели люди, от которых сейчас могло что-нибудь зависеть:

Пресветлый Талигхилл (скорее всего, уже не наследный принц, а правитель), военачальники, Харлин и несколько его помощников, градоправитель и Тиелиг. Все они безвылазно находились здесь с момента получения принцем

/то есть, правителем/

письма о том, что посольство в Хуминдар было уничтожено и что теперь к южной границе Ашэдгуна движется огромное войско хуминов.

На повестке дня стоял, практически, всего один вопрос. Война . Талигхилл интересовался, какое войско можно собрать за тот срок, который у них имеется. Харлин мямлил что-то о скудной казне. Армахог заявил, что такие сведения предоставит только через пару дней, но по его предварительным подсчетам рекрутированных вкупе с регулярщиками не хватит

— если, конечно, верны те цифры, которые фигурируют в письме. Тиелиг молчал.

Старэгх вообще не понимал, что здесь делает верховный жрец Бога Войны, как бы парадоксально в данной ситуации это не звучало.

Парадоксальность немножко уменьшалась, если вспомнить о прежнем отношении Талигхилла к Богам и их служителям. Правда, последнее время Тиелиг часто играл вместе с Пресветлым в махтас… Интересно, почему выбор принца (правителя!) пал именно на верховного жреца Ув-Дайгрэйса? И насколько стремился к этому сам жрец?

Армахог рассказал о неожиданном появлении Шэддаля, и сидевшие за столом заметно оживились. Пресветлый объявил небольшой перерыв, и все задвигали креслами, выбираясь из их мягкого плена. Сам Талигхилл с удовольствием поднялся и прошелся по залу, разминая затекшие ноги. Он приблизился к старэгху и вопросительно посмотрел на него.

— Не знаю, — развел руками тот. — Не знаю, Пресветлый, сам мучаюсь в догадках.

— Когда их приведут?

— Как только помоются и переоденутся. И как только будут в состоянии говорить. Насколько я понимаю, весь путь сюда они проделали пешком.

— Из самого Хуминдара? — поразился Талигхилл.

— Не знаю, они не говорили об этом. Просто… по ним не скажешь, что последние несколько дней они ели и спали в достаточном количестве.

Пресветлый кивнул и снова заходил по залу, как дикий зверь, пойманный и посаженый в клетку. Сколь бы не была просторна эта клетка, он все равно будет ходить из угла в угол, словно отыскивая выход, словно не веря собственным глазам, свидетельствующим: выхода нет.

Войска, которое имелось сейчас у них в наличии, недостаточно. А когда — и если — удастся собрать остальное, может быть уже слишком поздно. Наиболее выгодное во всех отношениях место для битвы — ущелье Крина. В нем враг окажется зажат, завязнет и задержится; пообтреплется. Но это сражение не будет решающим для всего хода войны. Для остальных же боев может попросту не хватить солдат. И что делать — Талигхилл не знал.

Раскрылись двери, в зал вошел один из людей Армахога и сообщил старэгху, что Шэддаль со спутниками готовы ответить на все вопросы.

— Пускай войдут, — велел Пресветлый, усаживаясь на свое место. Остальные тоже забирались в кресла и с нетерпением поглядывали на дверь.

Бывший сотник элитной гвардии Руалнира и два гвардейца — все, что от нее осталось, — вошли и замерли на пороге.

— Вы можете совершенно свободно говорить все, что сочтете нужным, — сказал Талигхилл. — На этом заседании нету лишних ушей.

— Пресветлый, мне сказали, что вы уже знаете о том, что произошло в Хуминдаре, — хриплым голосом вымолвил Шэддаль.

— Только в общих чертах. Расскажите подробнее.

— Сперва я должен показать вам то, что мы принесли с собой.

Только сейчас Армахог заметил, что Шэддаль прижимает к своей впалой груди ту самую котомку. Она по-прежнему распространяла зловоние, и кое-кто из сидящих уже уткнулся носом в надушенные платки. Старэгх презрительно хмыкнул, хотя, наверное, не имел права судить этих людей. Все-таки, они не знают, что такое война, они с самого рождения жили в домах знатных вельмож и справляли нужду в туалетах, где пахло розами или нарциссами.

Шэддаль протянул котомку принцу, и на лице бывшего сотника отразилось такое нечеловеческое страдание, что впору было подумать: в котомке лежит сердце впалогрудого.

Он поставил ее на край стола и открыл. В зале завоняло еще сильнее, а Шэддаль медленно опустил в котомку руку и вытащил оттуда за волосы чью-то голову. Распухшая, начавшая разлагаться, она все равно еще не до конца утратила те черты, которые были свойственны ей при жизни. Армахог, например, сразу узнал острый нос и широкие скулы — нос и скулы Руалнира. Да и чью еще голову стал бы нести Шэддаль столько дней, борясь со зловонием и отвращением?..

— Это… — сотник вздрогнул. — Это, Пресветлый, то, что оставили от твоего отца братья Хпирны.

— Кто они такие, эти братья Хпирны? — спросил Талигхилл, и по голосу принца нельзя было даже подумать, что ему только что показали голову родителя. Но Армахог видел глаза Пресветлого и не обманулся: в них застыла сама смерть.

— Это те, кто нынче властвует в Хуминдаре, — объяснил Шэддаль. Он немного успокоился, и голос его уже не так дрожал и хрипел, как раньше. — Они — близнецы.

— Сколько их? — так осведомляться можно о количестве воинов во вражеском отряде, а не о правителях.

— Двое, Пресветлый.

— Хорошо. А теперь расскажите нам о том, что же произошло.

Взгляды всех, кто был в зале, буквально впились в Шэддаля. Тот заговорил.

/смещение — головокружительное и стремительное, как падение с двенадцатого этажа/

Тиелиг шел по улицам Гардгэна и не узнавал их — так все изменилось за последних два дня, которые он провел рядом с принцем и властимущими Ашэдгуна. (Впрочем, теперь принц стал правителем… — станет завтра, когда состоится официальная церемония захоронения тела Руалнира и сразу после этого — возведение Талигхилла на престол). В городе появилось больше людей, в толпе все чаще попадались вооруженные до зубов молодцы, которые со скучающим видом шагали по мостовой и угрюмо смотрели по сторонам.

Каким-то непостижимым образом до них дошла весть о наборе в армию, и воители пришли, чтобы послужить Ув-Дайгрэйсу. Скорее всего, они не знают, что у них очень мало шансов вернуться с этой войны. Но — такова уж суровая жизнь. Вряд ли их оставят в покое, если в Ашэдгуне станут править эти самые братья Хпирны…

Сегодня Тиелиг решил покинуть совещающихся и сходить в храм. Нужно было приготовиться к завтрашней церемонии и возведению на престол. А заодно отдохнуть от постоянных дебатов о том, что же делать.

Властимущие ходили по кругу — до сегодняшнего дня. Они ведь только от Шэддаля узнали состав вражеского войска и то, как быстро армия движется к границе, только сегодня узнали, что случилось в Хуминдаре… Только сегодня Тиелиг, проснувшись рано утром в чужой комнате и с трудом вспомнив, где он находится и почему, понадеялся, что, может, все еще обойдется. Нет, не обошлось. Положение даже хуже, чем он ожидал.

Руалнир и вся его свита были вероломно убиты прямо во дворце Хпирнов. Лишь сотнику и пяти гвардейцам чудом удалось спастись — они во время резни находились за пределами дворца.

Благодаря случайности Шэддаль узнал о происходящем, смог затаиться и даже отправить письмо в Ашэдгун с помощью доверенного человека.

На следующий день в голубятню нагрянули солдаты Хпирнов, и, опять-таки, благодаря невероятному совпадению, Шэддаль и два его гвардейца сумели прорваться сквозь кольцо окружения и сбежать.

Еще троих в этой облаве убили.

Как выяснилось, именно тогда Хпирны решили уничтожить всех осведомителей Ашэдгуна — одним ударом. Они знали многое, так что смогли обезвредить если и не всех, то почти всех.

Остальные, видимо, затаились и боялись лишний раз привлечь к себе внимание, а не то что послать письмо в Ашэдгун.

Тиелиг знал, что подобный рассказ у слушавших вызвал недоверие. Слишком много совпадений. Но жрецу казалось, что Шэддаль не лжет. Сотник на самом деле сумел спастись, на самом деле выкрал голову Руалнира, на самом деле пробрался через все препятствия и попал в Гардгэн всего на два дня позже, чем прилетел почтовый голубь. Шэддаль был не из тех людей, которые способны предать. А Тиелиг был не из тех, кого можно обмануть складными речами или искусной игрой. Поэтому когда Пресветлый спросил, верит ли жрец рассказчику, жрец сказал, что верит. И этим спас сотника от казни — а Талигхилл уже готов был отдать приказ. Разумеется, мальчик держится ничего, но подобные рассказы воспринимать спокойно очень тяжело. Не удивительно, что он был на взводе.

Тиелиг покачал головой и ступил на улицу Церемоний. У облупленной стены храма Бога Удачи, Гээр-Дила, как и два дня назад, сидел торговец амулетами. Тиелиг подошел к нему и встал рядом со столиком.

— Торгуешь? — тихо спросил у низенького человечка.

— Торгую, — согласился тот, не поднимая головы. — Но только никто не желает покупать. Не верят.

— Да, знаю. Не верят. Но возможно, скоро все изменится.

— Думаешь?

— Война, — сказал жрец. — Война заставит их поверить. Когда человеку не на что больше надеяться, когда от его силы, ума, доброты уже ничего не зависит, — он вспоминает о Богах.

— И проклинает их за то, что дали ему слишком мало силы, ума и доброты, — горько рассмеялся торговец амулетами. — Мне кажется, что даже война ничего не изменит. По крайней мере, для Гээр-Дила. Но не для Ув-Дайгрэйса, так что

— поздравляю.

Тиелиг покачал головой:

— Даже не знаю, принимать ли от тебя эти поздравления…

Он заметил вопросительный взгляд продавца и объяснил:

— Война.

После чего, не прощаясь, пошел дальше, к своему храму. Человечек смотрел ему вслед и растерянно перебирал пальцами позвякивающие амулеты.

/смещение/

Принц не спал всю ночь. Ничего удивительного в этом не было, но и ничего хорошего — тоже.

Как внезапно все изменилось! Талигхилл обкатывал на языке слово война так, будто у него болел зуб, и он постоянно дотрагивался до этого зуба; зуб от этого ныл еще больше, но какая-то неведомая сила заставляла касаться его вновь и вновь.

Война .

Талигхилл никогда не был на войне. Вот отец его был.

/положим, не твой отец, а Руалнир/

Да какая, в сущности, сейчас разница?!

/Никакой/

Отец был на войне. Усмирял восточные племена. Усмирил за пару недель и вернулся. Вот и всей войны — одно название.

/Что ты расстраиваешься? Если ничего не изменится, эта война тоже закончится через пару недель. Только в роли Руалнира будут братья Хпирны, а в роли восточных племен — ашэдгунцы/.

Принц перевернулся на другой бок.

Слишком много всего сразу. Признание Домаба, проблемы с войском, которого не достаточно, чтобы сдержать напор хуминов; завтрашняя церемония и последующее возведение на трон. Он должен будет доказать свое право на этот трон. Признать, что у него есть дар Богов, отметина каждого правителя династии Пресветлых.

Да, это всего лишь церемония, но для Талигхилла подобное признание значит слишком много.

И все равно он сделает его. Отказаться от трона в такие дни он не может. Не имеет права.

Придется сжать свою гордость в кулак и выдавить по капле, как смрадный застоявшийся гной.

Да и… Гордость? Но он ведь на самом деле видел сны, которые теперь стали реальностью.

Черные лепестки? Завтра будет вдоволь черных лепестков. Они устелют собою улицы, по которым пройдет траурная процессия.

Я знал это намного раньше, чем отец уехал. Я мог его спасти!

/Во-первых, это не твой отец. А во-вторых, ты не знал. Черные лепестки могли означать и твои собственные похороны. Любого Пресветлого хоронят подобным образом. Вспомни, мать тоже так хоронили/

До утра принц не заснул, а утром круговерть неотложных дел схватила его за шкирку, как беспомощного котенка. Каковым он, в сущности, и являлся в эти дни.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

И мы, между прочим, сейчас не очень отличались от древнего принца. Мы тоже были беспомощны, и все зависело только от того, как скоро до Башни доберутся спасатели и как скоро они смогут убрать камень. Я, конечно, верил словам Мугида о том, что в гостинице имеется достаточный запас пищи и воды, что мы здесь не загнемся от голода или холода; верил, — но волновался не об этом. Старик не учел одного-единственного фактора. Не учел, потому что не знал о нем, или же знал, учел, но смолчал. Все равно — главное, что я тоже знал об этом факторе и поэтому не мог чувствовать себя в безопасности. Я сходил с ума от вопроса: Кто сегодня обладает сверхъестественной способностью? И — какой именно?

— Прошу всех в Большой зал — думаю, там уже накрывают на стол, — Мугид поднялся со своего трона, и я мельком отметил то, что сегодня он двигается как-то замедленно. Устал, наверное.

— Нулкэр, с вами можно?..

— … Поговорить? — завершил я.

Карна удивленно сдвинула брови.

— Простите, но за эти дни подобную фразу мне приходилось слышать слишком часто. Похоже, Данкэн собирается написать обо мне статью. А то и сразу несколько статей.

— Да? Интересно будет почитать.

— Мне тоже, — признался я. — Так о чем вы хотели поговорить со мной?

— О вчерашнем вечере… И об этой жуткой ночи, — поколебавшись, добавила она.

Из комнатки для повествований все уже вышли, так что мы остались с девушкой одни.

— Дело в том, что я, если помните, вчера вечером сказала: Как было бы хорошо, если бы пошел дождь . Или что-то подобное — сейчас уже не могу точно вспомнить.

— А потом всю ночь лил дождь.

— Вот, вы тоже заметили! — воскликнула она.

— Нет, догадался только сейчас, когда вы сказали. Ну так что же, вас смутило подобное дождевое совпадение?

— Вы не знаете всего, — с отчаяньем в голосе произнесла девушка. — Помните, когда упал камень, который завалил вход, все выбежали на лестницу, и я тогда кричала про мышь? Помните? Так вот, я увидела мышь до того, как камень упал. Я почувствовала, что по мне кто-то бегает, испугалась, закричала и наощупь зажгла лампу. Я заметила только серую спину и длинный хвост, потом мышь скрылась в щели, а я со всей силы швырнула туда книгой. Знаете, когда очень напугана…

— Знаю, — я накрыл ее руку своей. — Я понимаю, что вы представили себе. Но даже если ваши предположения верны, все уже закончилось. Вы не можете больше управлять силами природы.

— Откуда вы знаете?..

— Я знаю, потому что я был первым, кто испытал на себе подобное. Вы обретаете некое сверхъестественное свойство — но всего на сутки.

Так было со мной, так было с Данкэном, так было и с вами. И еще с Сэллой. Только у каждого появляются разные способности.

Карна закусила губу и встала.

— Пойдемте к столу. О нас, наверное, уже подумали демон знает что.

Нужно было, наверное, сказать, что я бы не прочь дать повод таким мыслям. Или просто-напросто обнять ее… А я, как проклятый, думал о том, что нас ждет завтра. И еще о том, что в Башне нас семеро — внимающих; и — что будет, когда каждый по разу почувствует себя Пресветлым? И еще мне почему-то казалось, что камень не уберут — ни сегодня, ни завтра. Слишком уж кислая рожа была у Мугида, слишком уверенно он говорил с Данкэном — чересчур уверенно.

Мы вышли из комнатки и стали подниматься на второй этаж, не прерывая своего молчания. В зале находились только Данкэн с генералом, так что наше появление не вызвало излишне пристального внимания.

Я принялся за еду, жалея о том, что не могу как следует порыться в местной библиотеке. Возможно, там имеются ответы на мои вопросы… Возможно-то возможно, но времени на поиски уже не остается.

Если Мугид и дальше станет повествовать так долго, то мы только тем и будем заниматься, что есть, спать и внимать. Конечно, ему это выгоднее всего — ведь тогда на досуге никто не станет задавать себе лишних вопросов. И ему — тоже. Наш старик очень не любит лишних вопросов.

Поужинав, я отправился спать и даже не стал работать — сил уже не оставалось. Слишком много всего навалилось в этот день — камень, война, смерть…

Я вздрогнул и подумал, что начинаю потихоньку отождествлять себя с Талигхиллом. Кажется, еще в самый первый день Данкэн говорил о чем-то подобном. Для полного комплекта не хватает еще только этого!

Сон избавил меня от подобных размышлений, но успокоения не принес.

НОЧЬ С ПЯТОГО ДНЯ НА ШЕСТОЙ

Сегодня ночью снова случился караул. Кажется, это приобретает все более грандиозные масштабы.

Я проснулся от жуткого трубного крика, словно умирало какое-то животное и из последних сил просило о помощи, взывая к человеческому милосердию. Вообще-то я не считаю себя особо впечатлительным, но здесь, в этой проклятой Башне поневоле становишься таковым.

Накинув на себя рубаху и натянувши брюки, я выскочил наружу и помчался к лестнице.

Крик донесся снизу, уже немного тише и спокойнее, словно опасность, угрожавшая тому, кто кричал, миновала.

К моему удивлению, никто, кроме меня, крика этого не услышал. Или же решили отсидеться за дверьми своих номеров, что маловероятно.

Я перегнулся через перила и посмотрел вниз.

Внизу, у одного из гобеленов, стоял олень. Могучий зверь устало запрокинул назад голову, отягченную роскошными рогами, и вздрагивал всем телом; из раны над лопаткой сочилась кровь.

Перепрыгивая через ступеньки, я помчался на помощь . Не знаю, что стукнуло мне в голову, — ведь олень запросто мог распороть мне живот одним взмахом своих роскошных рогов.

Но когда я, запыхавшийся и растрепанный, оказался внизу, зверя и близко не было. Зато там стоял Мугид и невозмутимо смотрел на меня.

— Что-то случилось, господин Нулкэр?

— Где олень?!

— Какой олень? Вам, кажется, приснился дурной сон.

Я покачал головой, с трудом переводя дыхание. Все-таки потерял форму, сидя в этой пр-роклятой Башне !

— Не мне, господин Мугид. Не мне. Так что же вы сделали с оленем?

— А что я, по-вашему, мог сделать с оленем? И — кстати — откуда ему здесь взяться? Если вы не забыли, мы изолированы от внешнего мира. Да и не водятся в горах олени.

— А эта кровь — она откуда просочилась? — я устало ткнул пальцем в черное пятно на полу.

— Полноте! Какая же это кровь, господин Нулкэр? Это просто кто-то из слуг разлил масло. Я прикажу, и к утру пятна не будет.

— Не сомневаюсь, господин Мугид.

Наверху все-таки захлопали двери, и чьи-то ноги застучали по ступенькам. Видимо, господа внимающие решили наконец выяснить причину ора, разбудившего их. А Мугид теперь спишет все на меня — мол, проснулся, выбежал чуть ли не в исподнем и кричал что-то об олене.

Противно стало. Я развернулся и пошел наверх.

— Что случилось? — спросил Данкэн, перевешиваясь через перила.

— Ничего, — угрюмо бросил я.

— Но кто-то же кричал, — раздраженно проговорил Валхирр.

Я отмахнулся:

— Спросите у господина Мугида.

Данкэн, кажется, понял. Остальные захлопали глазами и провожали меня взглядами до тех пор, пока я не скрылся у себя на этаже.

Парня в очках среди них не было — наверное, слишком крепко спал.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Мугид, конечно, оказался прав — утром пятна не было. А раз не было пятна, то и говорить, в сущности, не о чем. Приснилось, привиделось, прислышалось. Показалось.

Я мрачно сидел за столом и с садистским удовольствием расковыривал залежи салата в своей тарелке. Одинокий, умаявшийся от переживаний и весь блестящий маслом гриб, откатился в сторону и делал вид, что он здесь ни при чем и уж конечно — несъедобен. Я наколол его на вилку и сжевал. Нечего прикидываться!

— Признайтесь, Нулкэр, вы ведь вчера что-то видели, — небрежно произнес Данкэн. Великий Конспиратор! Можно подумать, Мугид не заметит наших перешептываний.

Я удивился этой мысли. В конце концов, с какой стати мне скрывать от старика то, что я говорю с кем-либо о вчерашнем? Ведь это я оказался в дурацком положении.

— Видел, — проворчал я. — Скажите, Данкэн, в горах водятся олени?

Тот озадаченно посмотрел на меня и сморщил лоб:

— А при чем здесь олени, Нулкэр? Или вы таким образом пытаетесь уйти от вопроса?

— Нет, просто интересно. Понимаете, я вчера видел оленя.

— Во сне?

— Наяву, Данкэн, наяву! Хотя наш почтенный повествователь желал бы убедить меня в обратном.

Журналист кивнул:

— Итак, олень. И что же он делал, этот ваш олень?

— Стоял и истекал кровью. И еще кричал. Кстати, вы не слышали крик этой ночью?

— Слышал, — Данкэн отпил из своего бокала и потянулся за пирожным. Кажется, не существовало ничего, что могло бы заставить этого человека хоть на несколько минут потерять интерес к завтраку. — Слышал, поэтому и выбежал наружу. Жаль только, что не сразу — сначала лежал и думал: Показалось мне это или нет? Остальные, между прочим, поступили подобным же образом.

— Вы уже и это успели узнать?

— Как говориться, положение обязывает, — самодовольно заявил Данкэн. — По сути, вы последний.

— А вот и нет. Очкарика, по-моему, среди нас нету, так что я думаю, вы его не успели допросить.

Журналист скривился:

— Ну у вас и выраженьица, господин Нулкэр! Допросить! Впрочем, вынужден признать вашу правоту: не успел. Зато выяснил, что юноша заболел. Видимо, держал открытым окно и простудился.

Я пренебрежительно хмыкнул:

— Спрашивали, небось, у Мугида?

— А у кого же еще? — парировал Данкэн. — Он на данный момент — самый информированный человек в гостинице.

— И самый правдивый, — саркастически добавил я.

— Ну, по крайней мере, будем знать официальную версию случившегося.

В это время к моему плечу прикоснулись. Я обернулся.

— Вы сплетничаете, не хуже двух столетних старушек, — сказала, улыбнувшись нам, Карна. — Может, поделитесь парой секретов с умирающей от любопытства девушкой?

Я взглянул на Данкэна:

— Спасем умирающую?

— Вы всегда отличались неоправданным человеколюбием, — заметил тот. — Рассказывайте, а я займусь тортом.

— Похоже, господин журналист наедается впрок, — сказала девушка.

— Ага, он просто узнал, что на самом-то деле запасы в гостинице скоро подойдут к концу, а никакого радиопередатчика у Мугида нету. Вот и старается перед смертью на… накушаться.

— Нулкэр, прекратите грубить! — велел журналист. — Просто не вижу никакой причины обижать повара, готовившего сей шедевр, — он указал на укремленный кусок торта. — Ведь кроме меня его никто не ест: остальные наши, с позволения сказать, коллеги ударились в философию и разглядывают собственные тарелки так, словно это — ключи к разгадке всех тайн бытия сразу. А повара жаль.

— Так что же вы так увлеченно обсуждали? — спросила Карна. — Неужели, кондитерские таланты местного кулинара?

— Нет, — рассмеялся я. И вкратце пересказал то, что случилось этой ночью и наш разговор с журналистом.

Девушка внимательно выслушала меня и кивнула:

— Понятно. Скажите, Нулкэр, у вас не складывается впечатление, что господин Мугид превосходно осведомлен о происходящем с нами? Я имею в виду эти сверхталанты на сутки.

— А даже если и так? Он в этом не признается, можете не сомневаться.

— А вы не задумывались, почему?

— Что — почему ?

— Да все — почему! — воскликнула Карна. Потом понизила голос и пояснила:

— Почему Мугид стал повествователем и почему живет здесь, в Башне , почему мы на сутки становимся обладателями сверхъестественных способностей, и почему старик знает об этом, и почему он скрывает свое знание, а не помогает нам? Почему, наконец, мы сами ничего не предпринимаем?

— Ну, последнее я могу вам объяснить. Заметьте, что с самого утра и до позднего вечера у нас нету ни одной свободной минуты. Мы просыпаемся — нас будят стуком в дверь, — завтракаем и внимаем. Затем обедаем и внимаем.

Или вообще сидим до вечера голодные, потому что не отрываемся от повествования, после ужинаем и идем спать, вымотанные настолько, что не способны даже подняться ночью, когда слышим чей-то крик.

Разумеется, мы ничего не предпринимаем. У нас нету времени даже задуматься об этом как следует.

— Господа, — произнес Мугид. — Если вы не против, давайте отправимся вниз, чтобы начать новое повествование.

Я обличающе взмахнул рукой:

— Видите?

— Да, — кивнула Карна. — Вижу. Но с этим нужно что-то делать, вы не согласны?

— Согласен, но что? — мы поднялись из-за стола и вышли вслед за остальными. Только Данкэн увлеченно колдовал над тарелкой с тортом.

Девушка вздохнула.

— Не знаю. Но что-то, несомненно, делать нужно.

Журналист оторвался от сладкого и присоединился к остальным.

— Давайте поразмыслим над этим, — предложил я, — а завтра утром поделимся своими мыслями по этому поводу.

— Давайте. Это на самом деле…

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЬМОЕ

Это на самом деле была всего лишь церемония, а не торжественные похороны, которых удостаивался каждый усопший правитель-Пресветлый. Просто предыдущие умирали на руках своих слуг, а от Руалнира осталась только полуразложившаяся голова, которую и в гроб-то не положишь. Какие уж тут похороны…

Скорбная процессия вышла из ворот дворца и направилась к Аллее владык. Под эту Аллею еще в незапамятные времена отвели обширную парковую зону, в которой устанавливали памятники всем бывшим правителям-Пресветлым. А в самом дальнем конце Аллеи чернела большая металлическая дверь, ведущая в гробницу усопших членов династии. Аллея была свободна для посещения и считалась одной из достопримечательностей Гардгэна. Лишь в гробницу невозможно было войти постороннему:

хитроумный механизм, изготовленный древними мастерами, открывал дверь только тогда, когда в небольшую замочную скважину вставляли и проворачивали положенное количество раз специальный ключ. Ключ сей хранился у Харлина, и сейчас лежал в кармане его траурного одеяния.

Когда настанет время, дворцовый казначей выйдет и исполнит свой долг, отпирая дверь в гробницу, а покамест он шагал, скорбно склонив голову, вместе со всеми. Рядом с Харлином шел с прямой спиной Талигхилл, и лицо его не отражало ни единого чувства.

В городе стало непривычно суетно и серо. Хмурые лица прохожих, угрюмые взгляды, сжатые в кулаки руки. Не было здесь того, что именуют всеобщей скорбью об усопшем, хотя Руалнира, вроде бы, и любили, и почитали. Так вот оно и получается: живешь и не знаешь, как о тебе после упомянут — одной строчкой в крошащемся летописном свитке или массой толстенных книг; надгробным камнем или роскошным памятником; искренней слезой или безразличным взглядом, брошенным на мертвое тело…

Длинная похоронная процессия растянулась. Впереди несли пустой закрытый наглухо гроб, украшенный цветами и лентами, за ним шли скорбящие. Простой люд несмело толпился у домов и смотрел.

Тонко пищали дудки, вяло отзывались барабаны и совсем уж жалобно подавали голос струнные инструменты. Талигхилл шагал по мостовой, наступая на черные лепестки, которыми ее усеяли согласно традициям.

Они добрались до Аллеи владык к тому моменту, когда небо над головами стало угрожающе темнеть. Жрецы, как и полагалось, вознесли к нему свои молитвы (Руалнир почитал многих Богов, так что сегодня вспомнили не только имена Ув-Дайгрэйса и Оаль-Зиира), потом вход в гробницу с ее прелым воздухом был распечатан. Гроб внесли внутрь и водрузили на каменное возвышение, спугнув оттуда сонную крысу. Хвостатая спряталась в углу за кучкой ветоши и удивленно наблюдала за людьми — маленькие круглые глазки блестели в свете факелов. Наверное, крыса рассчитывала знатно попировать после того, как они уйдут, но просчиталась — гроб пуст.

Были произнесены необходимые слова, сыгран прощальный гимн, и церемония завершилась.

Еще один правитель династии стал историей.

Когда вышли, снаружи уже вовсю лил дождь. Джергил заботливо протянул Талигхиллу накидку, но тот чуть резковатым жестом передал ее какой-то из вельможных дам, моментально вымокших и напоминавших теперь мокрых павлинов. Ко дворцу Талигхилл пошел так же, пешком. Влажные расползающиеся на кусочки черные лепестки липли к сапогам.

С этим покончено. После обеда — возведение на трон. Прилюдное. И прилюдное же объявление войны с Хуминдаром — для тех дураков, кто еще не догадался, что Руалнир умер не от апокалипсического удара.

Джергил с Храррипом одними взглядами раздвигали толпу перед Пресветлым, и он шел, разбрызгивая сапогами пьющие дождь лужи. Только сейчас ему до одури, до невозможности захотелось спать. Но похоже, что до вечера урвать на отдых хотя бы пару часов не удастся. Да и вечером… Что там? — очередное заседание? Скорее всего…

Процессия втянулась во дворец, и ворота захлопнулись, отсекая смущенную, почти немую толпу от вельмож и телохранителей. Народ не расходился, потому что еще с утра глашатаи сообщили о предстоящих мероприятиях государственной важности. Хотя, конечно, людей интересовало не красивое зрелище (ну чего красивого в мокром, как котенок, будущем правителе?), а новости. Неопределенность всегда пугает, а особенно тогда, когда в воздухе начинает пахнуть войной.

Во дворце все уже было готово к возведению на трон. В том числе и сам трон. Его украсили двумя черными лентами, символизировавшими траур по Руалниру, а над спинкой повесили венок из алых цветов. Сам тронный зал пропах благовониями и немножко — свежестью, которую принес с собой нежданный дождь. Вельможи толпились вдоль золотистой ковровой дорожки, ведущей от дверей к трону. У самого трона, по обе стороны, стояли Тиелиг и Вашук

— верховные жрецы Богов Войны и Мудрости.

Талигхилл заглянул в тронный зал через щель в двери и мрачно покосился на стражников. Те почтительно задрали к потолку подбородки и делали вид, что не видят ничего из того, что видеть им не положено.

Жутко хотелось спать, и уж совсем не хотелось идти сейчас в зал. Но он все-таки толкнул створки двери и вошел, а герольд уже торопливо выкрикивал ритуальные слова. Началось.

Вельможи у стен зашевелились, забряцали парадными саблями и испустили волну разнообразных духов, которая мгновенно перебила ощущение свежести, пришедшее вместе с дождем.

Талигхилл мысленно поморщился, но на лице его ничего не отразилось — для подобных вещей Пресветлый был слишком хорошо воспитан. Он всегда старался и будет стараться впредь избегать многолюдных церемоний, но если уж судьба вынудила попасть на таковую — терпи.

Тиелиг поймал его взгляд и опустил свои морщинистые веки, подбадривая: иди, не волнуйся.

Принц сделал первый шаг по дорожке к трону, понимая, что это было последнее мгновение в его жизни, когда он осознавал себя принцем.

Через десяток шагов он станет правителем Ашэдгуна. Для этого нужно всего самую малость:

признаться в том, что у него есть дар Богов. Жаль, что Домаб сейчас в имении — уж он-то порадовался бы, услышь такое из уст

/своего сына/

Талигхилла.

Неслышно ступая по ковровой дорожке, Пресветлый приблизился к трону на установленное традицией расстояние. Очередь теперь была за жрецами.

Вашук — низкорослый немолодой мужчина с сединой на голове и в бороде и с необычайно светлыми голубыми глазами — шагнул вперед и произнес речитативом первую тхору:

— Ты к нам пришел, чтоб править этим миром,

и пыль дорог лежит на сапогах.

Но прежде, чем воссесть на трон, скажи нам,

что есть богатство?

Тхоры были построены так, чтобы испытуемому не нужно было ломать голову и вспоминать ответ.

— Прах.

Теперь шаг в сторону Пресветлого сделал Тиелиг:

— Был Хреган удостоен Дара. Нынче

ты претендуешь на старинный трон.

Яви ж нам знак, как то велит обычай,

что ты — Пресветлый. Есть ли Дар?

Эту тхору верховный жрец Бога Войны писал специально для Талигхилла.

— Да. Сон.

Теперь предстояло самое сложное. Пресветлый надеялся, что он не позабудет слова, которые должен был произнести.

— Моя отметина — провидческие сны.

Они — вам знак, что избран я Богами.

Ответьте мне — и будьте же честны -

вы признаете?

Оба верховных жреца склонили головы, а потом весь зал, как один великан, прогремел:

— Да! Ты будешь править нами!

Талигхилл величаво подошел к трону и воссел на нем под шумные овации всех присутствующих. Еще одно, и здесь все закончится. Останется только выступление перед народом, и можно будет вернуться к делам.

— Я вам клянусь, что стану править мудро,

не буду кланяться ни року, ни деньгам.

Заботиться не о себе — о людях,

я обещаю вам.

Тиелиг и Вашуг громко провозгласили:

— Да будет так!

На этом церемония завершилась, и правитель Талигхилл, поднявшись с трона, вышел из зала прочь. Снаружи его ожидали другие дела, более важные, чем принятие заверений в преданности от сотни надушенных вельмож. С ними можно будет поговорить потом.

Жрецы шагали позади. Талигхиллу не нужно было оглядываться, чтобы убедиться в этом.

Он миновал долгий коридор, вышел во внутренний дворик и остановился, чтобы подождать Тиелига и Вашука.

— Ну что, все прошло, как следует? — спросил он у них.

— Да, Пресветлый, — подтвердил Тиелиг. — Закон соблюден, так что ни у кого не будет ни малейшей причины сомневаться в вашем праве на трон.

— Отлично. Теперь давайте закончим все это выступлением перед народом и займемся более насущными проблемами.

— Да, время поджимает, — согласился Вашук. — И сейчас дорога каждая минута.

— Я боялся, что ты скажешь нечто подобное, — проворчал Талигхилл. — Ну что же, пойдем.

Он направился к выходу из дворца. Телохранители мгновенно образовали вокруг него плотное кольцо и не разжимали до тех пор, пока не пришли на главную площадь города.

Жрецы, оказавшись чуть позади процессии, переглянулись, и Тиелиг развел руками:

— Некоторые пытаются шутить, когда смерть заглядывает им в лицо. Талигхилл относится как раз к такому типу людей. Но это совсем не означает, что он не способен реально оценить сложившуюся ситуацию.

— Кажется, ты знаешь о нем очень много, — улыбнулся Вашук.

— Что поделать? Руалнир просил меня присматривать за ним.

— А если бы не попросил?

— Но он ведь попросил, — пожал плечами Тиелиг. — К чему думать о том, чего не случилось, хотя и могло случиться? — этого ведь не изменить.

Лучше уж как следует поразмыслить над тем, что еще может случиться. И соответствующим образом подготовиться к этому.

— Если сие возможно, — уточнил Вашук.

— Разумеется.

Процессия добралась к главной площади Гардгэна, и Талигхилл, сопровождаемый телохранителями, поднялся на помост, с которого обычно провозглашались важные новости. Вокруг уже колыхалась непривычно молчаливая толпа.

Среди простого люда мелькали доспехи стражников, следивших, чтобы никто не злоумышлял против правителя. Тиелиг и Вашук поднялись на помост вслед за Талигхиллом и встали с двух сторон.

Пресветлый легонько дернул плечом, словно хотел обернуться к жрецам, но потом передумал. Он поднял к небесам правую руку — требование тишины, — и толпа, казалось, перестала дышать.

— Народ Гардгэна! Вместе с вами я скорблю об ушедшем правителе, моем отце

— великом Руалнире. Он правил вами мудро, и тень войны не закрывала солнце над вашими головами. До последних дней это было так, но Хуминдар, куда ваш правитель ездил с посольством мира, вероломно уничтожил всех приехавших и объявил нам войну. В такие тяжелые дни я принимаю трон и титул ашэдгунского правителя. И обещаю, что до тех пор, пока будет биться мое сердце, я не перестану мстить хуминам за смерть отца. Мужчины, настала пора отложить в сторону молоты и взяться за мечи!

Вы нужны армии, чтобы защитить ваших детей и женщин от того, что движется на нас. Ашэдгунцы никогда не были рабами — не станем же ими и сейчас!

Толпа взревела, и сотни людей взметнули свои руки к небу, потрясая ими в приступе ярости.

Во всеобщем гаме слова Тиелига смог расслышать только Пресветлый:

— Хорошо сказано! Самое время уходить. Ничего более говорить не нужно — это только перебьет то настроение, в котором они находятся сейчас.

Правитель кивнул:

— Именно так я и собирался сделать.

Они начали спускаться с помоста, и телохранителям пришлось как следует поработать, чтобы проложить путь к дворцовым воротам через бушующую толпу.

Уже у самых стен дворца их догнала высокая мускулистая женщина в блестящих доспехах. Ее черные, коротко остриженные волосы стягивал тонкий обруч; большие карие глаза смотрели на Пресветлого внимательно и требовательно. Из-за плеча у воительницы выглядывал короткий боевой лук, а на полном бедре покачивался в ножнах изогнутый клинок.

Женщину можно было бы назвать красивой, если бы не тонкая нитка шрама, пересекавшая ее левую щеку.

— Мой правитель, — сказала она сильным, не лишенным привлекательности голосом. — Мой правитель, мне нужно поговорить с тобой.

Джергил вопросительно посмотрел на Талигхилла.

— Пускай войдет вместе с нами во дворец, — велел Пресветлый. — Там и поговорим. Да поторапливайтесь — я не хотел бы умереть, будучи раздавленным в объятиях восторженной толпы!

— Похоже, ты оказался прав касательно шуток, — тихо заметил Вашук.

Они миновали ворота и оказались во внутреннем дворе, где сейчас было непривычно людно. Предвоенные хлопоты сказывались на всем, в том числе и на жизни дворца.

Правитель обернулся к воительнице и, нахмурившись, сказал:

— Так о чем же ты хотела говорить со мной?

— Вам нужны бойцы? — без обиняков спросила женщина. — Я уполномочена представлять членов Братства Вольных Клинков. Мы пришли в Гардгэн, чтобы подороже продать свое умение сражаться.

— Джергил, пускай кто-нибудь отведет ее к Армахогу, — велел своему телохранителю Пресветлый. — А нам, пожалуй, стоит отправиться в зал для совещаний.

— Думаю, господин, что старэгх тоже находится там, так что нам по пути с этой дамой, — заметил верховный жрец Бога Войны.

— Скорее всего, вы правы, Тиелиг. Пойдем.

Они зашагали по коридорам к залу, и за все это время воительница ни единым знаком не выказала своих эмоций по поводу увиденного. А ведь все-таки коридоры дворца оставались коридорами дворца, даже в военное время. На целые стены дорогие гобелены, изображавшие древние сражения в таких деталях, о которых могли только мечтать некоторые сказители; бесценные вазы с уникальной росписью; ковры, по которым и ходить-то совестно своими грязными туфлями!.. Но ничего из окружающих красот не отразилось эмоциями на лице воительницы. Тиелиг подумал, что, наверное, не зря она представляет здесь всех наемников, собравшихся в столице, чтобы как можно дороже продать свои мечи. И побывала эта женщина в переделках, о которых Талигхилл даже представить себе не сможет. Одним словом, весьма полезный человек, если как следует ее заинтересовать. Но цену себе воительница знает, так что придется поломать голову.

В зале для совещаний было пустовато — часть из тех, кто последние два дня почти безвылазно находился в нем, воспользовались сегодняшним перерывом, чтобы хоть немного поспать. Только Армахог напряженно шелестел древними картами да в углу, прислонившись к стене и наполовину соскользнув с кресла, дремал Харлин.

Шаги вошедших заставили его проснуться, и некоторое время дворцовый казначей озадаченно глядел на Талигхилла со спутниками, пытаясь сообразить, где же он находится. Потом вспомнил, приосанился и, прикрывая рукой непрошеный зевок, поднялся:

— Церемонии завершились?

— Да, — подтвердил Талигхилл. — Вполне успешно. Но кажется, Харлин, вы их благополучно проспали.

Казначей смущенно кашлянул:

— Признаться, так оно и было.

— Ничего, — успокоил его правитель. — Я бы на вашем месте поступил точно так же, поверьте.

Потом повернулся к старэгху:

— Армахог, я привел вам женщину, которая представляет некоторое количество Вольных Клинков. Они предлагают нам свои услуги.

Старэгх оторвал взгляд от карт и посмотрел на гостью; глаза его неожиданно сверкнули:

— Тэсса, ты ли это?!

— Вы знакомы?

— Да, Пресветлый, — признался Армахог, выбравшись из-за стола и заключая воительницу в свои объятия. — Когда-то она служила сотником под моим командованием — самым молодым сотником из всех, мне известных. Но потом…

— старэгх наткнулся на тяжелый взгляд Тэссы и скомканно завершил, — потом ей захотелось погулять по миру.

Вот и ушла.

— Вполне объяснимое желание. Ну и как он, мир?

— Ничего особенного, — пожала плечами воительница. — Правда, я здесь не затем, чтобы делиться впечатлениями, но если когда-нибудь попросите, я расскажу вам, мой правитель.

В устах другой эта фраза могла бы приобрести определенную двузначность, но произнесенная Тэссой, она означала именно то, что означала.

— Хорошо, оставим на некоторое время разговор о впечатлениях, — произнес Талигхилл, усаживаясь на свое место во главе п-образного стола. — В данный момент меня интересует два вопроса. Первый: где все, кто должен сейчас находиться в зале? Харлин, если вас не затруднит, передайте стражникам у дверей, чтобы они разыскали всех необходимых людей и настоятельно пригласили сюда. Проблема с Хуминдаром еще не разрешена, так что отдыхать рано.

— А второй? — спросила Тэсса.

— А второй как раз касается тебя, женщина, — невозмутимо продолжал Пресветлый. — Я хотел бы поподробнее услышать о твоем предложении.

Воительница прищурила свои большие изумрудные глаза:

— Скажите, Пресветлый, почему, обращаясь к Армахогу и своему казначею, вы используете уважительную форму, а ко мне — нет? *

* Примечание. В Ашэдгуне существует несколько форм обращения. Те из них, которые соответствуют русскому ты , применяются между господином и рабом (слугой), т. е. используются человеком, находящимся на более высокой общественной ступени; или же между близкими людьми. Форма, соответствующая русскому вы , употребляется теми, кто плохо знаком, но имеют примерно одинаковый общественный статус; также выказывает уважение и почтение.

Талигхилл удивленно привстал:

— Что?! Да ты…

— Подождите, Пресветлый, — вмешался старэгх. — Тэсса — такого же высокородного происхождения, как и господин Харлин. Кроме того, сейчас, как я понял, она управляет достаточно большим количеством воителей, что приравнивает ее к моему статусу. Так что вопрос Тэссы вполне закономерен.

— Оставь это, Армахог, — резко произнесла женщина, делая шаг вперед и глядя на правителя глазами, в которых полыхал гневный огонь. — Даже если бы я была последней безродной девкой, достаточно того, что я — вольный человек. И я не позволю обращаться со мной, как с какой-то рабыней! Желаете иметь со мной дело — извольте меня уважать, Пресветлый!

Рядом с готовым взорваться правителем неожиданно появился Тиелиг и положил свою легкую ладонь ему на плечо.

— Она права, Пресветлый, — прошептал он на ухо Талигхиллу. — И… она нужна вам. Вспомните, что говорил Армахог: каждый человек на счету. А за ней — несколько сотен профессионалов. Они, в отличие от регулярщиков, знакомы со звоном мечей не по наслышке. Это их ремесло, Пресветлый, и жаль будет отказаться от такой силы только из-за…

дурацких условностей, сковывающих всю нашу жизнь.

— Да вы философ, Тиелиг, — с досадой обернулся правитель. — Я просто поражаюсь вашим положительным качествам — их с каждым днем становится все больше и больше.

— Вы переоцениваете меня, Пресветлый.

— Скорее, недооцениваю. Ну да ладно, вы правы, Тиелиг. Тэсса, простите, что был столь неосмотрителен. Мне следовало поинтересоваться вашим положением в обществе.

Воительница покачала головой:

— Вы так и не поняли, мой правитель. Впрочем, надеюсь, со временем все станет на свои места. Теперь же — что касается моего предложения. Когда слухи о близящейся войне стали распространяться, члены нашего Братства поняли, что появилась возможность подзаработать. Мы не очень любим связываться с государством — долгие годы научили нас тому, что оно обманывает раза в два чаще, чем приватные заказчики. Прежде всего из-за ощущения безнаказанности. Мнимого, если честно, ощущения…

— Может быть, мы обойдемся без ненужных угроз? — раздраженно поинтересовался Талигхилл. — Я не услышал еще ничего конкретного, а вы уже предупредительно пытаетесь запугать меня.

— Что вы, мой правитель?! — искренне удивилась воительница. — Запугать вас?

Разумеется, у меня и в мыслях такого не было, поверьте!

— Кажется, госпожа, вы собирались подробнее рассказать о том, с чем пришли, — напомнил Тиелиг. — У нас нету времени выслушивать ваши заверения. Давайте переходить к делу.

— Да, разумеется, — холодно кивнула воительница. — Итак, как я уже говорила, мы не очень любим связываться с государством, но на сей раз решили сделать исключение. Кое-кто из Братства не так давно был в Хуминдаре и знаком с тамошней обстановкой. Они считают, что Клинкам необходимо вмешаться в то, что должно произойти. Иначе нам придется стать гражданами Объединенного Хуминдара.

— Что означают ваши слова? — нахмурившись, спросил Талигхилл.

— Только то, что должны означать, мой правитель, — женщина обвела взглядом всех присутствующих в зале (а было их там не так уж много: Пресветлый, старэгх, казначей и жрецы). — Без нашей помощи Ашэдгуну не выиграть войны.

Армахог недовольно покачал головой, и его рыжие усы взлетели в воздух длинными тонкими кисточками.

— Прости, Тэсса, но мне кажется, ты слишком высокого мнения о тех людях, которых представляешь здесь. Сколько их наберется? Сотня?

Две сотни? Такое количество вряд ли сыграет сколько-нибудь значительную роль в том, что должно произойти.

— Пять сотен, — чеканя слова, произнесла воительница. — Пять сотен профессионалов. Не мне объяснять тебе, старэгх, что это совсем не так мало.

В это время двери в зал для совещаний с громким скрипом раскрылись и на пороге появился градоправитель — тощий высокий мужчина с гладко выбритым, немного синеватым лицом и глубоко посаженными глазами, над которыми нависали раскидистые густые брови.

Градоправитель насупил эти брови — над переносицей вырос черный мохнатый куст:

— Плохие новости, Пресветлый. В Гардгэне уже в течение трех дней находятся члены Братства Вольных Клинков. К сожалению, мне доложили об этом только сегодня — по известным вам причинам.

— Разумеется, Лангил, никто не станет винить вас в этом, — заверил градоправителя Талигхилл, — ведь все три дня вы находились здесь вместе с нами. К тому же, представительница Братства уже пришла к нам с деловым предложением. Познакомьтесь: Тэсса — Лангил.

Воительница вежливо, но не слишком почтительно кивнула градоправителю и повернулась к Пресветлому:

— Так что же, вы что-нибудь постановили?

— Нам нужно все обдумать, — покачал головой Талигхилл. — Завтра, в это же время мы скажем о своем решении.

— Я прийду, — пообещала Тэсса. Потом она сдержанно простилась со всеми и ушла, сопровождаемая удивленными взглядами.

— Странная женщина, — пробормотал правитель. — Армахог, я хотел бы поговорить с вами о ней.

— Хорошо, Пресветлый. Когда вам будет угодно.

— Ну уж не сейчас — это точно, — улыбнулся Талигхилл. — Итак, господа, приступим к тому, от чего нас оторвали все эти церемонии. Старэгх, вы выяснили, каковы наши возможности в военном плане?

— Выяснил, — ответил Армахог. Он встал с кресла и прошелся вдоль стены, на которой висела карта мира. Потом прокашлялся и начал говорить.

— Дело в том, что по моим данным, мы оказались в парадоксальной ситуации. У нас не хватает всего одной составляющей, которая бы обеспечила нам полную победу в этой войне. Эта составляющая — время.

Старэгх помолчал, меряя зал шагами. Выходило пятнадцать в одну сторону и четырнадцать с половиной в обратную. Он раздраженно подумал, что так всегда: в жизни все хоть на волосок да отличается от того, что должно было бы быть, исходя из человеческой логики. Вот и сейчас…

— Итак, время, — вымолвил Армахог наконец. — Мы можем собрать армию, способную победить войско хуминов, но для этого не хватает времени. В нашем распоряжении сейчас имеется слишком мало по-настоящему сильных бойцов, — тех, кого Тэсса называет профессионалами. Лето — время отпусков, и почти все офицеры, — да и рядовые тоже — разъехались. При той системе информирования, которая существовала и частично существует по сей день, мы могли не бояться того, что кто-либо из соседей нападет внезапно и не будет времени собрать войско. Братья Хпирны лишили нас всех осведомителей и успели совершить достаточно большой бросок к границе до того времени, пока мы узнали об этом. Офицеры и рядовые не успеют вернуться к крайнему сроку, после которого армия должна отправиться в ущелье Крина.

После сообщения этой потрясающей новости, Армахог на некоторое время замолчал и снова стал вышагивать вдоль стены с картой.

Сидящие в зале напряженно следили за ним. Наконец Талигхилл не выдержал:

— Это все?

— Нет, не все, — покачал головой старэгх. — Далеко не все. Дело в том, что некоторое количество воинов у нас имеется. С их помощью мы можем задержать хуминов в Крина и тем самым выиграть время.

— Отлично, — воскликнул Харлин. — Тогда почему же?..

Армахог устало вздохнул и поднял руку, требуя тишины:

— Потому что это не решит всей проблемы. Наоборот, если все имеющиеся у нас в наличии на данный момент силы мы бросим к Крина, а те, в свою очередь, задержат хуминов, но погибнут там, — мы проиграем войну. Тех людей, что мы успеем собрать за выигранное таким образом время, не хватит на то, чтобы разбить вражеское войско. Повторяю: не хватит!

— Значит, нужно посылать в башни только часть тех сил, которые сейчас имеются в нашем распоряжении, — спокойным ровным голосом произнес Талигхилл. Он отлично понимал, что старэгх давным-давно сказал бы об данном варианте, будь таковой приемлемым. И при всем при этом Пресветлый говорил о невозможном, чтобы отыскать возможное. После стольких партий в махтас у правителя не возникало сомнений: выход существует. Только нужно его найти.

— Если мы пошлем лишь часть войска, оно не задержит хуминов на достаточно долгий срок. Мы просто не успеем собрать людей, — Армахог снова начал вышагивать вдоль стены, заложив руки за спину. Лежавшие на столе карты тихонько шелестели, когда волна воздуха касалась их — словно силились подсказать людям решение, такое простое, такое очевидное. Талигхиллу тоже казалось, что это решение находится где-то рядом:

стоит только протянуть руку. Но куда протягивать руку — он не знал.

— Нам нужно послать туда всех, понимаете?! — с неприкрытой мукой в голосе громко произнес старэгх. — Всех, кто сейчас имеется в нашем распоряжении. Но — они нам будут нужны потом. А потом для тех, кто войдет в башни, уже не будет. Они придется сражаться до последнего.

— Как долго? — бесстрастно спросил Пресветлый. — Как долго они должны будут сражаться?

— Пока смогут. Не знаю точно, сколько времени. Все зависит от того, как скоро хуминские разведчики отыщут обходные тропы. Тогда часть вражеского войска пройдет по ним, зайдет с тыла и ударит по башням с двух сторон. Не исключено даже, что обнаружат входы — те, что в долине Ханха. В любом случае смерть наших людей неминуема.

Талигхилл задумался. Что-то очень знакомое виделось ему в обрисованной старэгхом ситуации. Но он пока еще не уловил это что-то .

— Хорошо, — вымолвил Пресветлый. — Хорошо, я подумаю над этим. Теперь давайте перейдем к двум другим вопросам. Первый: как много продовольствия и оружия мы можем перевезти сейчас в башни Крина? Второй: что будем делать с Братством Вольных Клинков?

Армахог опустился в кресло перед своими картами и стал расправлять их дрожащими пальцами. Он почти не слушал, что говорил Харлин касательно денег, нужных на то, чтобы закупить продовольствие и оружие .

Тэсса… Как неожиданно — это так на нее похоже! Явиться прямо к Пресветлому и говорить от лица этих наемников.

Армахог никогда не воспринимал членов Братства — имелись свои причины. В частности, то, что его лучшая ученица

/да что там скрывать, много больше, чем просто ученица/

ушла когда-то, предпочла Братство ему, Армахогу. Он понимал и частично принимал ее поступок, но профессионалы Тэссы для старэгха всегда оставались просто наемниками.

Когда-то он надеялся, что она вернется. Теперь… теперь у Армахога была жена, взрослые сын и дочь. Он не станет разрушать семью ради

/настоящей любви?/

того, что было когда-то давно, в полузабытом прошлом. Мы изменились за прошедшие годы. Глупо было бы надеяться, что можно вернуть существовавшее когда-то. Это был ее выбор — и мой тоже.

За столом Харлин обещал правителю немедленно отдать распоряжения о доставке в башни всего необходимого для длительной осады.

Талигхилл кивал.

На что он надеется? На что мы все надеемся? На чудо? Боги давно покинули нас. И даже профессионалы Тэссы не спасут положения, разве что только отсрочат гибель. Тэсса!.. Она ведь наверняка пожелает отправиться в башни.

Талигхилл пошлет наемников туда, а она… она ведь не останется в стороне. Что делать?! Я не могу допустить, чтобы… Я…

Он отодвинул в сторону карты и уставился в огонь факела, что висел на противоположной стене.

А что я могу?

— … храм поможет, — говорил Тиелиг. — Разумеется, мы сейчас переживаем не лучшие времена, но кое-что…

— Я не забуду этого, — пообещал Талигхилл. — Хорошо, вопрос с продовольствием решен. С оружием, вроде бы, тоже все понятно. Что с Братством?

— Мне кажется, Пресветлый, в этом зале никто не сомневается: они нам нужны, — Армахог не узнал своего голоса — тот стал сиплым, надорванным, как лоскут древнего пергамента.

— Верно, — согласился правитель. — Вопрос в цене.

— Думаю, нам придется принять их условия, какой бы ни была цена, — вздохнул Харлин. — Я, конечно, не воин, но вижу, что в предстоящей кампании каждый меч будет на счету. А Вольные Клинки — это Вольные Клинки.

— Бесспорно, — Талигхилл повернулся к старэгху. — Этот вопрос я перекладываю на ваши плечи, Армахог. Займитесь членами Братства, составьте договор или что там… Вам лучше знать. К тому же их предводительница — ваша знакомая, так что вам будет легче найти общий язык.

— Как прикажет Пресветлый, — поклонился старэгх.

— На этом вроде бы все, — подытожил правитель. — У каждого из нас достаточно неотложных дел, так что не буду вас задерживать.

Встретимся вечером, господа, и обсудим, кто что успеет за это время уладить.

Задвигались кресла — сильные мира сего, смущенные и озабоченные, покидали зал заседаний.

— Да… Армахог… — произнес уже в спину старэгху Талигхилл. — Останьтесь, мне необходимо поговорить с вами.

Рыжеволосый военачальник молча встал у спинки своего кресла, дожидаясь, пока все выйдут и правитель объяснит, в чем же дело.

— Вот что, — Пресветлый выбирался из-за подковы стола и внимательно посмотрел на карту, висевшую на стене. — Мне кажется, я нашел выход из создавшейся ситуации.

Армахог вежливо молчал и ждал продолжения.

— Итак… — Талигхилл заложил руки за спину и приблизился к вороху карт, которые принес сюда старэгх. Взглянул на них мельком и продолжил: — Итак, проблема в недостатке времени — или сил. Нам нужно и то, и другое. И, признаться, я думаю, мы можем получить и то, и другое. Выход есть.

— Пресветлый, я молюсь, чтобы вы оказались правы, — совершенно искренне сказал Армахог.

Талигхилл засмеялся, пряча за смехом усталость:

— Полноте, Армахог. Зная мое отношение к Богам, говорить о том, что вы молитесь, чтобы я оказался прав?.. Это не смешно.

Старэгх развел руками:

— Вы правы, мой правитель. Это не смешно. И думаю, Боги поступят по своему усмотрению. Если пожелают, помогу нам, не глядя на то, что вы в них не верите. А нет — значит нет.

— Подобный фатализм мне не нравится, — нахмурился Пресветлый. — От него веет пораженческими настроениями. Надеюсь, вы не станете распространяться о своем мнении по поводу Божественной помощи .

Не дожидаясь, пока старэгх ответит, Талигхилл перешел наконец к изложению своего плана.

— Так вот, о том, что пришло мне в голову, пока я выслушивал Харлина и прочих. Нам, как я уже говорил, нужно время и силы. Бесспорно, время мы можем выиграть только одним способом: задержав противника в ущелье Крина.

— Простите, что перебиваю вас, Пресветлый, но только что я понял — существует еще один способ.

Талигхилл вопросительно изогнул правую бровь:

— Да? Какой же?

— Переговоры, — объяснил Армахог. — Мы можем выслать к военачальникам хуминдарской армии парламентеров, которым будет приказано как можно дольше вести переговоры с врагом.

— Но согласитесь, что времени, которое мы выиграем таким образом, нам все равно не хватит на мобилизацию армии.

— Согласен, — кивнул старэгх. — Но это все же лучше, чем ничего.

Талигхилл медленно покачал головой:

— Нет. Конечно, отказываться от этого варианта мы не будем. Но… Вернемся к тому, о чем я так упорно пытаюсь рассказать. Не вызывает сомнений, что нам придется встретить хуминов в Крина — как бы не задержало их посольство. Также не вызывает сомнений, что те силы, которые мы можем сейчас послать в башни, способны дать нам фору во времени — но после они будут нужны нам здесь. Вывод напрашивается сам собой: когда хумины обнаружат горные тропы и станут обходить ущелье с флангов, мы отведем большее количество воинов из башен, а оставим там только минимальный состав, способный ввести врага в заблуждение относительно реальной численности гарнизонов в ущелье. Таким образом мы выиграем время и сохраним большую часть наших сил.

— Насколько я понял, — мрачно произнес Армахог, — часть воинов должна будет полечь в тех башнях. Но никто не захочет добровольно умирать ради каких бы то ни было идеалов. Если вы думаете иначе, то прошу вас, избавьтесь от подобных заблуждений, пока не поздно!

— Странно слышать от вас такие слова, старэгх. Мне кажется, вы преувеличиваете.

— Разумеется, я преувеличиваю, — спокойно сказал Армахог. — Кое-кто, конечно, согласится умереть во имя того, чтобы остальные смогли выиграть эту войну. Просто здесь примешивается одна маленькая деталь, которая все портит. Те, кого вы изберете в качестве откупных жертв, в душе будут обиженно вопрошать: почему выбрали именно меня? Потом учтите — в течение некоторого, как мы рассчитываем, — весьма продолжительного времени, — смертники и несмертники будут находится рядом. Единственное чувство, которое может возникнуть у них друг к другу, — ненависть. Думаю, к урочному часу они просто перегрызут глотки своим соседям, но не выпустят их из башен.

— Вы правы, — удрученно признал Талигхилл. — Если честно, я даже ожидал от вас подобных слов. Но очень уж не хотел говорить о другой возможности.

— Считаете, таковая существует?

— Да, — Пресветлый потер переносицу и на мгновение закрыл глаза. Он жутко устал — и от этих церемоний, и от этого разговора. От разговора — в особенности.

— Такая возможность существует, — молвил он наконец. — Ничего не говорить тем, кого мы выберем для того, чтобы прикрыть отход основной части войск.

— Жестоко.

— Но эта жестокость вызвана исключительно необходимостью, — правитель сцепил пальцы в замок и уперся в него подбородком. — Мне тоже не нравится эта идея, но другого выхода я не вижу.

Армахог кашлянул:

— Я, признаться, тоже. Но…

— Давайте отложим споры на потом, — попросил Пресветлый. — Скоро вечер, все снова соберутся, я разберусь с ними, а потом выслушаю ваши возражения. Остальным говорить пока ничего не будем.

Он вздохнул и снова потер переносицу.

— Ступайте, Армахог. Ступайте.

Старэгх поклонился Пресветлому и вышел. Двери за ним тяжело лязгнули, и в зале наконец появилась тишина. Она неслышно подошла к Талигхиллу, присела рядом, приобняла за плечи и поцеловала в лоб — так целовала мать, когда он, наигравшись за день, начинал дремать за ужином.

Правитель хотел было подняться и идти в свои покои, чтобы как следует выспаться перед вечерним совещанием, но…

Сам не заметил, как заснул.

/смещение — огненная кисточка, которая оставляет на глазах оранжево-золотистую полоску/

Тэсса вышла из ворот дворца и остановилась на минуту, оглядываясь по сторонам.

Вечерело. Солнце еще не упало за линию горизонта натертым до блеска медяком, но из-за высоких домов, выросших по обе стороны улицы, свет его почти не попадал сюда. Было не слишком людно: задержавшиеся лоточники торопливо шагали по домам да на дальнем перекрестке гнусавил слепой нищий. И еще — в сточной канаве рылась одинокая курица. Непонятно — как она оказалась в таком месте одна и почему до сих пор никто не торопится познакомить ее со своей кастрюлей?

Тэсса поправила ножны и зашагала к Благословению Ув-Дайгрэйса . Это был одновременно постоялый двор и харчевня. Клиентами Благословения , как правило, оказывались воители, чему в немалой степени способствовало название харчевни. Сейчас она по самую крышу была заполнена Вольными Клинками, приехавшими в столицу, чтобы наняться на службу к правителю.

Воительница подошла к Благословению дворами, остановилась у невысокого каменного забора и постучала в калитку. Через некоторое время калитку отворил худой подросток; он уважительно кивнул Тэссе и пропустил ее внутрь. Выглянул на улицу, осмотрелся по сторонам и только тогда заперся изнутри.

На заднем дворе Благословения было пусто; с улицы, на которую выходил фасад постоялого двора, доносились звуки, характерные для любого гулянья: пьяные выкрики, музыка, хриплый смех. В нескольких окнах горел тусклый лампадный свет, остальные чернели квадратными пуговицами. В конюшне одиноко всхрапнул конь, стукнул копытом о перегородку и затих.

Тэсса направилась к черному ходу, прошла узким коридорчиком и оказалась на кухне.

Здесь она приветливо кивнула кухаркам, выбралась через небольшую дверцу на лестницу и поднялась в свою комнату. Ей удалось отвоевать довольно приличную комнатушку на третьем этаже — приличную, разумеется, только с учетом возросшего спроса на жилье. Здесь воительница сняла с себя лук, отстегнула ножны и устало опустилась на кровать, не зажигая света.

Некоторое время она так и лежала в полумраке, глядя широко открытыми глазами в потолок. По потолку неприкаянно бродил маленький клоп, тыкаясь во все стороны мордочкой. В результате он не удержался и рухнул вниз, где был бесстрастно раздавлен сапожным каблуком. В комнате разлился резкий неприятный запах.

Тэсса нехотя поднялась с постели, распахнула створки окна, чтобы хоть немного проветрить помещение, но нахлынувшие запахи свежих помоев и конского навоза не слишком этому способствовали.

Выглянула во двор. Худой подросток, который открыл ей калитку, рубил дрова, резко вскидывая над головой топор и с силой опуская его вниз. Слишком дергает. Убьется ведь.

Она неодобрительно покачала головой, но решила не вмешиваться. Только не сегодня — хватало иных хлопот.

Пристегнула ножны с клинком, вышла из комнаты и по лестнице спустилась в зал. Кэн уже сидел там. Как и Сог с Укрином. Разговор предстоял тяжелый.

Тэсса опустилась на свободный табурет, — так, чтобы за спиной была стена, а вход в зал находился перед глазами. Кэн молча кивнул ей и знаком приказал разносчице принести еще одну кружку. Сог и Укрин сидели за дальним столиком и пока еще не заметили, что Тэсса вернулась. Или делали вид, что не заметили.

Разносчица — объемистая молодица, передвигавшаяся так, словно в ключевых точках ее тела основательно разболтались шарниры — поставила перед воительницей кружку и поинтересовалась, не нужно ли чего-нибудь еще.

— Мяса и пару лепешек, — велела Тэсса. — Да поживее.

Молодица изобразила некое подобие реверанса и удалилась, все с такой же невообразимой амплитудой телодвижений.

Кэн молча налил воительнице вина и протянул кружку:

— Пей.

Тэсса благодарно кивнула, но пригубила совсем чуть-чуть.

— Что-то не хочется.

— Ну что? — спросил Кэн.

Она посмотрела на этого широкоплечего, немолодого уже мужчину, который способен был одним ударом свалить разъяренного буйвола, а теперь сидел и покорно ждал ее ответа. Внешность обманчива — с виду опасный и буйный, Кэн очень редко выходил из себя и вообще отличался необъяснимым простодушием. Казалось, куда такому в Вольные Клинки, но Кэн пришел в Братство уже давно, значительно раньше Тэссы, и всегда был на хорошем счету у заказчиков. В отличие от своего брата, между прочим…

— Подойдут Сог с Укрином, тогда расскажу, — пообещала Тэсса. — К чему повторять дважды то, что можно сказать один раз?

— Позвать их? — осторожно спросил Кэн.

— Нет, сами подойдут.

— Хорошо, — покорно согласился наемник. Он положил на стол свои могучие руки и стал разглядывать шрамы и вены на них так, словно в белесо-голубом узоре крылся ответ на его вопрос — ответ, который Тэсса не хочет пока произносить вслух.

Вокруг столика шумел общий зал, а здесь на некоторое время воцарилось тягостное молчание.

Укрин наконец заметил присутствие в зале воительницы. Он что-то сказал Согу — тот обернулся. Поймал взгляд Тэссы, кивнул ей и, поднявшись, стал пробираться к их с Кэном столику. Укрин не отставал, только задержался, чтобы рассчитаться с подошедшей разносчицей.

— Вернулась, — мрачно констатировал Сог, опускаясь на свободный табурет.

— Как видишь, — холодно ответила воительница. — Ты не рад?

Ее собеседник пригладил свои блестящие волосы тонкими костлявыми пальцами и скривил узкие губы:

— Почему же? Рад. И что сказал Пресветлый?

— Завтра, — Тэсса потянулась за кружкой и отхлебнула немного вина. — Он даст ответ завтра.

— Ты говорила с ним о Братьях? — спросил Кэн. Не мог не спросить, и Тэсса его понимала, но все равно почувствовала раздражение. Она хотела умолчать об этой детали, но, видимо, не получится.

— Нет, — ответила воительница, вызывающе глядя на Сога — не на Кэна. — Не говорила. Сначала пускай решит, нужны ли ему мы.

— Отлично! — желчно рассмеялся Сог.

Тэсса всегда удивлялась, откуда в этом невысоком костлявом человеке берется столько энергии и эмоций. И почему это, как правило, — негативные эмоции и разрушительная энергия.

— Отлично! — повторил Сог. — Мы правдами и неправдами собрали в этом городе около полутысячи Вольных Клинков, а теперь выясняется, что сама вероятность осуществления плана ставится под сомнение! Просто шикарно.

— Мы знали изначально, что затея может провалиться на самой первой стадии, — бесстрастно заметил Укрин. — Ты тоже знал это, Сог.

— Разумеется! — фыркнул воитель. — Но другие — многие, замечу, — этого не знают и по сей день. И если…

— Хватит! — рявкнула на них Тэсса. — Если я хоть что-нибудь понимаю в людях, правитель завтра возьмет нас на службу. На наших условиях. Я видела лица его советников — они понимают, что другого выхода у них нету.

— Тэсса права, — вмешался Кэн. — К тому же, старэгх — ее старинный приятель. Не беспокойся, Сог, все будет в порядке.

— Беспокоиться следует как раз тебе, Кэн, — пожал плечами тот. — Это судьба твоего брата зависит от милости Талигхилла и дипломатических талантов Тэссы. Я не беспокоюсь.

— Вот и хорошо, — подытожил Укрин. — Значит, завтра все выясниться. А до тех пор нету смысла переливать слова из пустого в порожнее.

— Согласен, — недовольно скривился Сог. — Надеюсь, завтра Тэсса принесет нам утешительные вести.

Воительница промолчала.

Как раз в это время явилась разносчица с заказом Тэссы и кружками для Сога и Укрина.

Женщина принялась за еду, и мужчинам волей-неволей пришлось оставить ее в покое.

Сог и Укрин некоторое время обсуждали достоинства и недостатки прямых клинков — недавнего нововведения в хуминдарской армии, Кэн молчал.

После того, как она расправилась с лепешками и мясом, Тэсса безмолвно отсчитала и положила рядом с тарелкой деньги для разносчицы, после чего встала, небрежным кивком головы попрощалась с собеседниками и ушла к себе наверх.

Сог следил за ней недобро прищуренными глазами до тех пор, пока воительница не скрылась из виду. Потом покачал головой и отхлебнул из своей кружки.

— Она что-то скрывает, — пробормотал наемник. — Слишком долго была во дворце, слишком мало сказала…

— Уймись, — меланхолично бросил Укрин. Он вытянул под столом свои долговязые ноги и время от времени лениво отхлебывал из кружки. — В конце концов, Армахог — ее старый знакомый. Может, задержалась, чтобы… поболтать с ним о том, о сем.

Сог недоверчиво покачал головой:

— При живом Тогине? Не верю.

— Тогин далеко, — заметил Укрин. — А Армахог — здесь. К тому же, с дипломатической точки зрения…

/смещение — меч и молния/

Талигхилла разбудило легкое покашливание. Он нехотя разлепил веки и открыл рот, чтобы как следует отчитать больного, который шастает по дворцу и мешает спать честным правителям. Честным правителям ? Это, пожалуй, стоит запомнить. Неплохая шутка.

Окончательно проснувшись

/ну, почти окончательно/,

Пресветлый поискал взглядом того, кто стал причиной его пробуждения.

Причиной был Тиелиг. Он немного укоризненно посмотрел на правителя и заметил:

— Скоро полночь. Все ждут, пока вы проснетесь, чтобы отчитаться перед вами. И я — в том числе.

Пресветлый, сдвинув брови, попытался вспомнить, о чем, собственно, идет речь. Вспомнил, мысленно выбранил себя за то, что не велел стражникам разбудить правителя в урочный час, и приказал:

— Пускай все входят. Я выслушаю.

Пока Тиелиг ходил звать властимущих мира сего, Пресветлый успел немного размять затекшие конечности и привести разум в то состояние, которое было необходимо для восприятия новостей и их анализа. Глупо было бы выслушивать градоправителя, казначея или старэгха вполуха. Во-первых, обидятся, а во-вторых, их сообщения слишком важны, чтобы не уделять им соответствующего внимания.

Талигхилл уселся на свое место (порядком ему надоевшее за последние дни) и стал наблюдать, как вошедшие устраиваются в креслах.

/смещение — прыжок над пропастью, прыжок, растянувшийся на сотни веков… и длящийся одно мгновение/

— Я обдумал все то, о чем вы говорили, — глухо произнес Армахог. — И я… не согласен с этим планом.

Все ушли, и теперь в зале они остались вдвоем — старэгх и правитель. Было далеко за полночь. Свечи в фигурных канделябрах втянули оплавленные головы в толстые плечи, рыдая об уходящем времени раскаленными слезами. Эхо слов бродило по залу, задумчиво проводя ладонью по гладкой столешнице п-образного стола. Талигхилл хмурился, но слушал.

— Я считаю, у нас ничего не получится. И это слишком большой риск — если войска из башен не успеют выйти до того, как хумины обойдут ущелье с флангов, мы потеряем все. Кроме того…

— Погодите, — поднял руку Пресветлый. Потом поднес ее ко рту, чтобы прикрыть зевок. — Погодите. На сегодняшний день это — единственный план, который дает нам хотя бы надежду на победу в войне. Других планов попросту не существует.

Предложите что-либо альтернативное, и я первый воскликну: Да будет так! Но до тех пор давайте договоримся: не отвергать, но пытаться воплотить в жизнь. Помните махтас? — не дорожить частью, чтобы сохранить целое . Пускай это будет нашим девизом в предстоящей войне.

Старэгх хотел было возразить. Слов было так много, и все они способны были переубедить Пресветлого, доказать ему, что он не прав, но… Но Армахог смолчал. Наверное, он слишком устал сегодня, чтобы что-либо доказывать.

— Как будет угодно Пресветлому.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Мы помолчали.

— Не ожидал такого от старэгха, — заметил из своего кресла Данкэн. — Какой-то он мягкотелый, вам не кажется?

— Это все Тэсса, — сказал я, больше для того, чтобы не давать молчанию опять разлиться в комнатке. — Ее появление было для Армахога слишком неожиданным.

Генерал в отставке зевнул:

— Мне кажется, это мало его оправдывает. Знаете, однажды в моей практике…

Я мысленно воздел очи к небесам в немом укоре: За что?!.. Небеса, в отличие от генерала, безмолвствовали.

Наконец наш повествователь завершил рассказ из серии Неопубликованные (и ненаписанные) мемуары , и все мы, с заметным оживлением, встали, направляясь к выходу. Как говорится, от греха подальше.

В Башне , как и в древнем Гардгэне, уже наступила полночь. Вялые и сонные, но с урчащими желудками, мы поднялись в Большой зал.

Стол там был накрыт, и свежие, еще дымящиеся блюда несколько развеяли нашу сонливость — но не надолго.

Пожелав всем спокойной ночи (с учетом последних событий — в прямом смысле этого слова), я поплелся к себе в комнату, где и уснул. Без сновидений.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Удивительно, но меня никто не разбудил. Не успели.

За семь дней я привык вставать в одно и то же время, так что теперь совершил над собой сей маленький акт вандализма без особого напряга.

Лучше так, чем слышать стук в дверь и бесстрастный голос: Вставайте, господин! — когда вставать ну совсем не хочется. И чем настойчивее тебя будят, тем больше не хочется — прямо какая та пропорциональная зависимость. А когда сам себя заставляешь покинуть теплую уютную постель, то и винить некого. Кроме себя.

Я успел одеться, посетить ванную комнату и прочие утренние места, вернулся в номер, а за мной так никто и не пришел.

Несколько обиженный подобным невниманием со стороны слуг, я отправился в Большой зал, попутно размышляя над тем, что же такого исключительного могло произойти. Может, приехали-таки спасатели и отволакивают в сторону ту глыбу у входа? Да нет, пожалуй, это бы происходило шумно и сенсационно, с восхищенными комментариями господина журналиста, со вспышками и непременно с фотографированием на фоне работающих спасателей. Я бы обязательно проснулся.

Что тогда?..

Не гостиница, а вместилище загадок!

В Большом зале я и впрямь обнаружил неплохой шанс прояснить ситуацию. У дальнего края стола одиноко сидел Данкэн и сражался с каким-то салатом — героически, надо отметить, сражался, — и потихоньку побеждал.

— Доброе утро! — я поприветствовал его, но журналист лишь на мгновение оторвался от блюда, чтобы небрежно кивнуть.

— Понимаю, вы заняты, но может быть, все-таки уделите минутку внимания? — ядовито поинтересовался я.

— Насчет того, что никто вас не будил? — хмыкнул Данкэн.

— С чего бы такая проницательность?

— Просто вы очень скучный и предсказуемый человек, Нулкэр, — лениво протянул журналист. — Ваши вопросы написаны на ваших губах еще до того, как вы успеваете их открыть. Губы, разумеется.

— Сомнительный комплимент.

— Точно, — согласился Данкэн. — Что же касается вашей покинутости и забытости , то все просто. Сегодня не будет повествований.

— По какой причине? — удивленно спросил я.

— Карна плохо себя чувствует и просила, чтобы денек повременили — дали ей прийти в себя.

Мугид согласился.

— Но еще вчера в точно таком же случае господин повествователь не временил . А юноша в очках ведь не внимал ему, так что…

— Что мне в вас нравится, так это ваши умозаключения, — заметил журналист. — Я тоже подумал о чем-то подобном и решил даже навестить очкарика дабы уточнить кое-какие детали.

— Ну и каковы результаты?

— Никаких, — развел руками Данкэн. И, разумеется, замолчал, давая мне возможность спросить.

Я спросил.

— Почему?

— Потому что еще не ходил к нему, — объяснил журналист. — Позавтракаю — пойду.

— С собой не приглашаете? — мне почему-то казалось, что ответ я и так знаю.

— Нет, — тон Данкэна стал серьезнее. — Потому что мне одному мальчик, может быть, и расскажет, что с ним случилось, а нам обоим — вряд ли.

Он развел руками:

— Не обессудьте…

— Ничего, найду, чем заняться, — ответил я. — Завтраком, например.

— Достойное занятие, — согласился журналист. — Ну что же, приятного аппетита, а я побегу.

— Удачи.

Он благодарно кивнул и ушел. Я остался один.

Итак, сегодня у меня есть в распоряжении целый день. Остается только решить, на что его потратить.

Я задумался.

Разумеется, можно было бы начать претворять в жизнь тот план, который родился у меня после внезапного отъезда толстухи. И случай, вроде бы, подходящий, и обстановка располагает.

Только уйти — никак. Летать я пока не научился, так что остается лишь ожидать своей очереди и уповать, чтобы, когда она наступит, я получил подобную способность.

Кстати, об очередях… Вчера, как мне кажется, был очкарик, но кто сегодня? Вернее — со вчера до нынешнего, еще не наступившего вечера.

Но — кто? Явно не Карна — ее черед еще не наступил (если, конечно, я прав, и таланты у нас появляются по очереди). Значит, остаются четверо: Чрагэн, генерал в отставке или кто-то из Валхирров.

Поскольку таланты — по моим предположениям — могут появляться лишь у тех, кто внимает, слуги и сам Мугид в расчет не принимаются. Хотя, что касается Мугида… У него и так талантов предостаточно.

Итак, кто же?

Да, а ведь совсем не обязательно, чтобы талант проявился. Если, скажем, господин Валхирр получит на сутки возможность исцелять, это еще не значит, что он тут же обнаружит в себе сей дар.

Пресветлые вон иногда долго искали свою сверхспособность, а ведь они знали о ее существовании. Никто же из четверых внимающих не знает. Так что…

Начать, что ли с библиотеки? Почитаю Феномен Пресветлых , а в крайнем случае — если в библиотеке обнаружится господин Чрагэн — осторожно прощупаю почву и исключу одного подозреваемого . Или убежусь (убедюсь?) в его вине .

Решено!

В Большой зал вошла чета Валхирров. Выглядели они как-то непривычно, но в чем дело я понял лишь спустя долгую тягостную минуту. Зато когда понял…

Необъяснимым, невозможным образом господин и госпожа Валхирр стали походить друг на друга больше, чем двое близнецов. Нет, разумеется, то, что называется внешними половыми признаками… — с этим было все в порядке, особенно у госпожи; но вот лица — тут да!.. Одинаковые чувства отражались в них, как в двух зеркалах, обращенных друг к другу.

Кажется, я догадываюсь, кто в очередной раз стал счастливым обладателем дара ашэдгунских Богов.

Поздоровавшись со мной, Валхирры принялись за завтрак.

Господин Валхирр осторожно, с благоговением, положил своей супруге несколько ложек салата, два кусочка мяса и налил в высокий тонкий бокал темного вина. Затем принялся есть, не глядя на жену, но всякое чувство отражалось на их лицах почти одновременно. Почти. Вот только у госпожи на несколько секунд раньше, чем у ее супруга.

Мясо, которое подали сегодня к столу, было жестковатым, и поэтому когда одно из волокон застряло в зубах у госпожи Валхирр, я не особенно удивился. Тотчас оба лица — и мужчины, и женщины — скривились, и даже руки их потянулись ко ртам с одинаковым рвением. Только господин Валхирр сумел остановить себя; впрочем, мучительное выражение не покидало его лица до тех пор, пока супруга не извлекла ненавистную нить.

Наверное, я наблюдал за ними слишком пристально — господин Валхирр удивленно взглянул на меня:

— Что-то не так, господин Нулкэр?

Я смущенно покачал головой:

— Простите пожалуйста. Все в порядке.

Валхирр тоже смутился, даже покраснел:

— Да-да, это вы меня простите, — и тут же, без видимого перехода блаженно откинулся на спинку кресла. Жена его в это время с удовольствием потягивала вино из бокала.

Если Мугид знает — а думаю, он знает — обо всем, что происходит в Башне , становится понятным, почему он отменил сегодня повествование. Такая восприимчивость Валхирра к чужим эмоциям очень опасна — прежде всего, для самого Валхирра. Пойду-ка я отсюда. Так сказать, от греха подальше. Бедняге с лихвой хватает эмоций собственной жены.

Я пожелал им приятного аппетита и вышел прочь. Ну что же, в библиотеку?

Но прежде, чем заняться изучением Феномена Пресветлых , я решил зайти к Карне. Ее болезнь неприятно удивила меня — и в этом можно было признаться хотя бы самому себе. Что же, доброе слово и участие всегда приятны тем, кому нездоровится. Вот только нужно отыскать слугу, чтобы выяснить, где находится ее комната.

Вообще за все то время, пока я находился в гостинице, сталкиваться с прислугой мне приходилось довольно часто, но где именно они живут, я так и не выяснил. Слуги появлялись тогда, когда в них возникала необходимость — словно знали об этом заранее. А как только эта необходимость исчезала, исчезали и они, безмолвно и таинственно, полностью соответствуя духу гостиницы.

Ну что же, раз они появляются при первой в них необходимости, то должны появиться и сейчас.

Конечно, ничего подобного не произошло.

Хорошо, где могут находится комнаты для слуг? Скорее всего, на первом этаже. Отлично, спустимся на первый этаж!

На первом этаже все оставалось без изменений: псевдофакелы, псевдооружие и псевдогобелены. И входная дверь, за которой почти ощутимо, давяще нависала рухнувшая глыба.

Итак, за которым из гобеленов скрывается вход в служебные помещения? Наверное, рядом с комнаткой для повествований? Или нет? Но почему бы мне не начать поиски именно оттуда — ничем не хуже любого другого начала.

Я приподнял за край тот из гобеленов, что еще в первый же день привлек мое внимание. Охота на оленя . На оле…

Не может быть!

Но это был он — мой олень, тот самый, который своим криком поднял меня с постели и заставил стремглав нестись на помощь. В его тело впились стрелы, кровь капала на траву, а сзади неслась охота, бешеная и неукротимая.

Невероятное совпадение?

Я рассмеялся сухим трескучим смехом. В этом месте не место для совпадений, — да простят меня мертвые Боги за невольный каламбур. Итак, в ту ночь один из нас оживил оленя, но оставил в гобелене всех остальных действующих лиц .

Нужно будет поговорить с очкариком . Мне продолжает казаться, что это его рук… (ну, не совсем рук, скорее — воображения) дело.

Но раз уж совпадения, то совпадения по полной форме, разве не так?

Я приподнял краешек гобелена и ничуть не удивился, когда обнаружил там дверь. Самую обыкновенную дверь, с металлическими петлями, с поворачивающейся ручкой и с небольшой замочной скважиной — все, как положено.

Привыкший к тому, что раз уж я обнаруживаю дверь с замком, то она непременно оказывается открытой, я нажал на ручку и… Ну да, дверь открылась.

За ней не было ни темного коридора, ни комнаты с электро-факелами — ничего подобного.

Только черная шелковая занавеска на весь дверной проем чуть покачивалась из-за сквозняка, который я вызвал тем, что открыл дверь.

Я хотел было приподнять и занавеску, чтобы взглянуть за нее, но неуклюже пошевелился, споткнулся о порог и шагнул вперед. На одно-единственное мгновение мне показалось, что я окунулся во что-то невидимо-тягучее, но это длилось так недолго, что лишь позднее, анализируя свои ощущения в тот момент, я вспомнил об этой незримой тягучести. А тогда…

Комната была небольшой и создавала впечатление нежилой. И это при том, что имелись здесь и кровать (правда, очень узкая, без матраса, аккуратно накрытая сверху покрывалом), и письменный стол со стулом, и несколько полок с книгами на них. Стол стоял под небольшим стрельчатым окном, там же, под окном, стоял и высокий человек, повернувшись спиной ко мне и двери, через которую я вошел. Человек разговаривал, прижимая к уху массивную черную трубку. От этой трубки тянулся крученый провод — прямо к ящику, который располагался на письменной столе. Вот такая вот картина.

Человеком, кстати, был Мугид. Не узнать повествователя трудно — и голос, и фигуру старика сложно спутать с кем-либо еще.

— Послушайте! — говорил он, и я впервые слышал в голосе Мугида нотки раздражения. — Послушайте, как вы не понимаете?! Необходимо, чтобы сюда немедленно прибыли спасатели. Мы заперты в гостинице вместе с группой внимающих.

Что?.. Да, есть. Но это еще ни о чем не говорит. Психологически ситуация становится очень напряженной. Что? Молодой человек, вы, кажется, не совсем понимаете. Если спасатели не появятся в течении суток, я подам на вас в суд. На вашу компанию вообще и на вас в частности. И, не сомневайтесь, выиграю дело. Что значит выходные дни?! Вы же, сожри вас демоны, спасатели, а не продавцы мороженого! Какие могут быть выходные дни?! Что за чушь?! Я не волнуюсь.

Он раздраженно швырнул трубку на стол, и по шипению, доносившемуся из нее, я понял, что связь оборвалась.

— Идиоты! — прошептал Мугид. — Идиоты!..

Старик постоял немного, глядя в окно — для этого ему пришлось задрать голову, потому что оно располагалось почти у самого потолка. Я не мешал ему

— кто знает, на что способен повествователь в припадке священного гнева? Еще швырнет в меня один из ножей, которые висят у него на нараге, а потом скажет, что так и было. Я лучше подожду.

Вряд ли это оказалось таким уж разумным решением с моей стороны. Просто я не задумывался над тем, понравится ли старику, что его разговор подслушали. А когда задумался, Мугид уже поворачивался и правая его рука — как чувствовал! — легла на рукоять ближайшего ножа.

Не знаю, как я сохранил самообладание. Почему, например, не закричал дурным голосом и не попытался выпрыгнуть из комнаты, или не побежал крутить старику руку в надежде авось успею раньше, чем он метнет . Не знаю. Наверное, не верил в душе, что он на такое способен.

А он метнул. Чисто автоматически — в глазах уже отразилось понимание того, что ошибся, а рука не успевала оборвать движение, и клинок взвился в воздух.

Ить…

Нож вздрогнул в деревянной обшивке стены и шмякнул меня рукоятью по щеке

— чуть зубы не вышиб! Не знаю, каким немыслимым способом в последнюю долю секунды Мугид успел изменить траекторию броска, но он это сделал.

Своевременно.

— Какого демона!.. — прорычал старик. — Что вам здесь нужно? И как?..

— Только не швыряйте больше ножи! — крикнул я, увидев, что рука повествователя снова потянулась к нарагу. — Иначе вы рискуете остаться без ответов.

— Я жду, — мрачно напомнил Мугид. — Как вы здесь оказались?

Я пожал плечами:

— Вошел через дверь. А что, вы привыкли к тому, что гости влазят через окно — или посещают вас каким-нибудь другим экзотическим способом?

— Через дверь? — переспросил он.

А потом велел:

— Обернитесь.

Я обернулся.

Ну и что он хочет этим сказать? Висит черная занавеска, та самая, через которую я так неосмотрительно пролетел, споткнувшись. И что?

Мугид словно читал мои мысли.

— Приподнимите занавеску.

Я приподнял. Вернее, отодвинул, потому что нож пришпилил черную материю (хорошо хоть, не меня!).

За занавеской была… Дверь там была! елки-палки… Заколоченная.

Я даже подергал за ручку, но две планки — крест-накрест — убедительнее всякого дергания доказывали: заперто. И пройти я здесь не мог, никоим образом.

Значит, еще одна тайна Мугида, в которую я неосмотрительно сунул свой нос.

И сразу между лопатками как огонь зажегся; я даже почувствовал небольшой крестик, нарисовавшийся там — и в точку пересечения невидимых линий этого крестика должен был полететь Мугидов нож. Слишком много тайн на меня одного, недостойного. Убить здесь — и дело с концом. Сам виноват, дур-рак! Сидел бы тихо-мирно, при первой возможности уехал, отдал бы кассеты и эскизы, получил деньги, на курорте каком-нибудь отдыхал с роскошной женщиной — так ведь нет, захотелось мне поиграть в сыщиков-разбойников. А разбойник-то не по тебе, господин сыщик. Вот и получи…

Повернулся.

— Теперь о том, что вы услышали, — невозмутимо продолжал старик. — Мне бы не хотелось, чтобы среди внимающих зародились панические настроения. Это усложнит жизнь не только мне, поверьте. Так что прошу вас хранить все в тайне.

— Минуточку, — произнес я, слабея в ногах от собственной дерзости. — А как же я сюда попал?

Мугид улыбнулся.

— А это, любезный господин Нулкэр, вам лучше знать.

Ха-ха. Очень смешно.

Повествователь указал на отверстие в центре комнаты, прямо у моих ног:

— Может, вы просто поднялись сюда по лестнице, как все нормальные люди?

Спирально закрученные ступеньки уходили вниз, и только в этот момент я догадался: комната, в которой мы находимся, — не на первом этаже башни.

И даже не на втором. Она где-то под самым потолком — потому и небо здесь, в окошке, другое. Высотное, так сказать, небо.

— Да, — сказал я. — Наверное, вы правы. И я поднялся сюда по лестнице.

Он неопределенно кивнул, давая понять: разговор окончен, темы исчерпаны.

Я стал спускаться. Спустившись по пояс, вспомнил о том, что привело меня сюда, и остановился.

— Скажите, господин Мугид, где находится комната Карны? Я слышал, ей нездоровится. Хочу проведать, а слуг не нашел — ни единого, — и поэтому показать мне, куда идти, некому.

— Третий этаж, девятая комната. Всего доброго.

— До свидания. Простите за беспокойство.

В ответ старик рассеянно угукнул и отошел к окну; похоже, до меня ему уже не было никакого дела.

Лестница оказалась на редкость неудобной: ступеньки выгибались вниз, а спиральные витки прилегали друг к другу слишком близко, так что приходилось идти согнувшись.

Кстати, создавалось впечатление, что ходили здесь не часто. С одной стороны — пыли на ступеньках не было, со стен не капало и других характерных признаков запустения не наблюдалось, а с другой — мышиный помет, паутина… И ведь не похоже, чтобы с помощью паутины и помета пытались придать окружающему соответствующий антураж древности, как это сделано на первом этаже. Во-первых, вряд ли эти места предназначены для частых посещений туристами (нами то бишь), а во-вторых, если бы хотели придать дух , нацепили бы псевдофакелы. А то — помет…

Несерьезно как-то. Что же они его, специально разбрасывают? — Хорошо, тогда чем объясняется эта странность? — А ничем. Она пока вообще не объясняется, как и большинство здешних странностей.

В результате подобных дискуссий с самим собой я очутился на небольшой площадке с единственной дверью. Потолок здесь почти касался моих волос, и с этого потолка, как и на всей лестнице, свисали сопли старой паутины. Я инстинктивно пригнулся, чтобы не нацеплять на голову этой дряни, и шагнул в дверной проем, наружу.

Влево и вправо тянулся обычный кольцевой коридор. Здесь было тихо и пустынно, закрытые двери стояли безмолвными стражами, а несколько псевдофакелов, находившихся друг от друга на приличном расстоянии, придавали всему окружающему мрачное сумеречье. Вот здесь сохранилась та атмосфера, которую столь безуспешно пытались воспроизвести владельцы гостиницы. Я это почувствовал — тот необъяснимый, неуправляемый трепет в груди, который возникает при соприкосновении с чем-то по-настоящему древним. Как будто совершил скачок во времени.

Или слушаешь повествование… о самом себе.

Не знаю, что было тому причиной — может быть, отсутствие признаков цивилизации, которое в таком пустынном и мрачном месте неизбежно начинает пугать, а может быть, какой-то звук на самом краешке слышимости, — но я вдруг почувствовал панический страх. Сдерживаясь, чтобы не побежать сломя голову, я направился вправо… — нет, влево — только бы поскорее выбраться из этого коридора! Но я шел, стены тянулись, а выхода все не было. Где-нибудь здесь должна находиться лестница, ведущая вниз. Нужно только найти.

Мне начало казаться, что я иду по кругу — причем, прошел уже несколько раз. Чтобы проверить это, я порылся в кармане, отыскал там клочок бумаги, оборвал по краям так, чтобы получился треугольник, и положил на пол, у стенки.

Пошел дальше.

Когда через некоторое время я увидел этот треугольник, сомнений не осталось: открытого выхода на общую лестницу, которая связывает все этажи

/получается, не все/

башни, здесь нету. Нужно искать какой-нибудь другой.

Логичнее всего было бы вернуться к Мугиду и попросить его помочь мне. Вот только я не помнил, которая из дверей ведет в ту комнатку.

Тогда я стал наудачу открывать все двери подряд. Вернее, пытаться открывать, потому что большая их часть была заперта. Открытые, впрочем, тоже не помогли мне в решении задачи. За некоторыми оказывались пустые ниши в человеческий рост, за другими — кладовые, доверху набитые каким-то хламом, паутиной и мышиным пометом. Я даже вспугнул пару раз мышей, которые, несмотря на обещание Мугида разобраться с грызунами, по-прежнему обитали в гостинице.

В общем, там было все, кроме того, что я искал.

Измазанный в пыли, уставший и порядком струхнувший, я набрел-таки на дверь, за которой имелась лестница. Только радоваться было еще рано — лестница состояла из двух низеньких ступенек, расположенных в очередной нише. Эти ступеньки поднимались к глухой стене и… все. Великолепно!

И я бы, наверное, миновал эту псевдолестницу, но мое внимание привлекла небольшая хвостатая тень, метнувшаяся в дальний угол ниши из-под ног. Мышь! Даже здесь — мышь!

Маленький грызун стрелой мчался к глухой стенке, смешно подпрыгивая на ступеньках:

одна, вторая… Вот он забрался на верхнюю, остановился на секундочку, чтобы оглянуться.

Оглянулся. Опасность (то есть я) все еще нависала над ним. Тогда зверек, не мешкая, прыгнул прямо в стенку.

И исчез.

Я потер рукой правый глаз: эт-то еще что за фокусы?!

Глаз послушно выдавил слезу, поморгал. Все равно в пределах видимости мыши не было.

Какого?…

Стена молчала.

Другой бы, наверное, понял, что к чему, и попытался прыгнуть в стену. Я не такой.

Для начала я оставил дверь в нишу открытой, после чего направился к ближайшей доступной мне кладовой. Там выцепил из общей кучи несколько сломанных стульев, испорченную китару с одной струной, покрытый плесенью фолиант, — и поволок все это к волшебной стене. Отломал от принесенного стула ножку и ткнул в стену.

Ножка наполовину ушла в нее, не испытывая ощутимого сопротивления. Я дернул обратно. И — нате вам! — в руках у меня осталась только та половина, которая была по эту сторону стены.

Как интересно!

Швырнул оставшийся кусок ножки в стену. Улетел и не вернулся — как и не было. Тогда вслед за ним отправилось все остальное раздобытое мной добро.

Когда я сообразил, что падать на кучу сломанных стульев и однострунную китару будет не совсем приятно, у меня в руках оставался только плесневелый фолиант. Я подумал, что уж он-то ничего не изменит, и швырнул том вслед за остальными вещицами.

А потом прыгнул сам.

И конечно, приземлился на все это барахло — хорошо так приземлился. Аж что-то треснуло подо мной. Кажется, китара.

Огляделся.

Я полулежал в уже знакомых мне обломках мебели на первом этаже Башни , таком родном и уютном. Наверное, нужно было закричать люди, я вернулся! или что-нибудь подобное, но я всегда, при любых обстоятельствах, оставался излишне черствым и крайне циничным человеком.

Поэтому я только позлорадствовал тому, что Мугиду придется разбираться со всей этой древней дрянью, которую я сюда нашвырял. Надеюсь, слуги спросят у него об этом прежде, чем вышвырнуть все барахло на мусорник. А может, даже увидит кто-то из гостей…

С такими, прямо скажем — недостойными мыслями, я пошел к лестнице, чтобы по ней, широкой и надежной, подняться на третий этаж и навестить наконец Карну. Все-таки скоро обед — пора бы и исполнить то, что задумал за завтраком. Самое время.

Найти на третьем этаже девятую комнату оказалось не так сложно. Я мельком пожалел о том, что не привел себя в порядок после утренних приключений, но отринул в сторону все упаднические мысли и постучал.

— Кто там? — спросили за дверью слабым голосом.

Похоже, девушке совсем плохо.

— Это я, Нулкэр.

— Входите, — точно таким же печально-болезненным тоном. — Не заперто.

Я толкнул дверь и шагнул в комнату, ожидая увидеть Карну почти что при смерти.

Девушка сидела на кровати, забравшись в нее с ногами, и держала в руках книгу.

— Это чудесно, что вы пришли! Я здесь просто умираю от скуки!

Произнесено это было совсем другим голосом, энергичным и немного лукавым. Уж его-то владелица точно не умирала — ни от скуки, ни от неожиданной болезни.

Я осторожно сел на краешек кровати и попытался разобраться:

— Минуточку. Данкэн сказал мне, что вам нездоровится.

Она изобразила на лице возмущение:

— Что же, вы не рады, что это не так?

— Я рад, — сказал я искренне. — Я очень рад. Просто хочу понять, что же происходит.

— Ну так я дала вам шанс! — заявила Карна. — Помните, вчера вы говорили, что Мугид специально лишает нас свободного времени, чтобы мы не могли проникнуть в тайны Башни ? А я, притворившись больной, предоставила вам уйму свободного времени. Используйте!

Я улыбнулся:

— Вот уж не ожидал! Не даром говорят, что в священной роще демоны водятся! Но вы же здесь скучаете одна.

Карна вернула мою улыбку, придав ей лучистое озорство:

— Верно. Но, боюсь, я делаю это не для того, чтобы вы меня развлекали. Не сейчас. Идите и разберитесь с тайнами Башни , рыцарь.

Я бы предпочел услышать мой рыцарь , но для начала неплохо. Если бы у нас было побольше времени… Даже если бы у нас его и не было, я…

Но здесь вмешался голос рассудка. Он напомнил, что те, кто приезжал в гостиницу до меня, провалили задание. А тогда ситуация была в несколько раз проще, чем сейчас. Возможно, на кону

— моя жизнь, и поэтому…

— Мы обязательно продолжим этот разговор, — вымолвил я, вставая. — Обязательно.

— Посмотрим, — Карна снова раскрыла книжку.

И когда я уже был у дверей, добавила:

— Спасибо, что зашли.

Удивительная девушка!

Я вернулся к лестнице и решил: прежде, чем идти в библиотеку и хоронить себя заживо в книжных развалах, имеет смысл пообедать. Все эти односторонние двери и проницаемые стены необычайно повышают аппетит.

Я спустился в Большой зал.

Меня давно уже волновал вопрос, связанный с прислугой в гостинице. Сегодня утром я задумывался над ним и даже пытался каким-то образом разобраться с этой тайной, — но безуспешно. Очутившись в зале, я вспомнил еще об одном удивительном аспекте поведения слуг: когда бы вы не вошли сюда, стол всегда накрыт и блюда, находящиеся на нем, дымятся и благоухают. Грязной посуды, как правило, нету. Что же они, стоят в тайных нишах и наблюдают за происходящим в зале, а при первой же возможности наводят порядок?

Вот и сейчас — на столе было достаточно блюд, чтобы утихомирить мой аппетит, и ни единой грязной тарелки в пределах видимости. Просто чародейство какое-то!

Размышляя на подобные темы, я отдал должное местным поварам. Ничего не скажешь, профессионалы своего дела! А, вот, кстати, и еще один профессионал появился.

Данкэн хмыкнул и сел на соседний стул.

— Вы не поверите, — заявил он.

— Поверю. А вот вы — не поверите, — парировал я.

— Кто на сей раз? Еще один олень?

— Мышь, — ответил я. — Но дело не в этом.

— А в чем же?

Я рассказал.

Он подавился фазаньей ножкой и долго кашлял.

— Невероятно.

— И тем не менее… — я развел руками. — Факты остаются фактами.

В глазах Данкэна загорелся огонек:

— Попробовать что ли?..

— Не советую, — с нажимом произнес я. — Мугиду может не понравиться такое частое посещение его покоев.

Журналист задумался.

Некоторое время мы молчали, а потом Данкэн спросил:

— Но что-то же вы намерены предпринять, ведь так?

Я тяжело вздохнул:

— Что, по-вашему? Мугид не преступник, а я — не полицейский, чтобы раскрывать тайну Последней башни . Я скромный внимающий, который от нечего делать сунул нос туда, куда совать его совсем не стоило. Результат плачевный.

Скажите, Данкэн, к чему мне лишние осложнения? Мугид не ущемляет моих прав, ничем не мешает мне жить спокойно. Мы заперты здесь? Заперты. Но мы бы и так оставались в гостинице все то время, пока длились бы повествования. Разумеется, одно дело — знать, что в любой момент можешь уйти отсюда, а другое — оказаться взаперти. И поскольку запретный плод сладок, мы так рвемся наружу.

Заметьте, лишь поэтому!

Данкэн покачал головой.

— Вот вы говорите, что Мугид не ущемляет ваших прав, но — он делает это, вот в чем весь фокус! И вы подсознательно чувствуете сие, потому и ищите (или, по крайней мере, искали) ответ на свои вопросы.

— В чем же он меня ущемляет ? — спросил я с насмешкой.

— В вашем праве на информацию! — с жаром воскликнул журналист.

— Но есть же право… я не знаю… на неприкосновенность личности — или как это там называется? Вы же не можете безнаказанно лезть с микрофоном под кровать к человеку. Для этого существуют определенные законы в конце концов!

— Однако законы не способны все предусмотреть.

— Очень удобная фраза. Сколько раз вы за ней прятались, как за щитом, а?

— Не так уж часто, — он покачал головой. — Мы совершенно ушли от темы нашего разговора.

— Я думал, она себя исчерпала.

— То есть, вы сдаетесь? Вы, начавший все это, требовавший от меня соблюдения каких-то тайн; когда мы почти добрались до сути Башни , — вы сдаетесь!

— Странный вы человек, господин Данкэн, — теперь настал мой черед качать головой. — Говорите, как пятилетний мальчишка: сдаетесь , соблюдение тайн , добрались до сути .

Сплошная романтика. Наверное, юноша в очках, с которым вы беседовали, навеял на вас подобные настроения.

— Юноша в очках ! — фыркнул журналист. — Его ваш разлюбезный Мугид просто-напросто усыпил вскоре после того, как вам привиделся олень. Парень проспал сутки!

— Впрочем, — добавил он, — вам это уже не интересною.

Я отрывисто кивнул и встал:

— Приятного аппетита. И желаю вам как можно более удачно провести этот выходной.

— Постараюсь.

Прихватив со стола корзиночку с пирожными, я ушел. За спиной фыркнул журналист, до глубины души возмущенный моим отступничеством . Пускай его.

На лестничной площадке со мной столкнулся генерал в отставке . Мельком, в разговорах я слышал его имя — Шальган, — так что теперь имел возможность вежливо приветствовать коллегу по вниманию. Что и не преминул сделать.

Генерал насупленно одернул на себе пиджачок:

— Добрый день, господин Нулкэр. Идете проведать больную?

Я растерянно посмотрел на корзиночку с пирожными, которую нес с собой.

— Угадали.

Шальган зачем-то сунул свои морщинистые руки в тугие карманы пиджака и осторожно спросил:

— Вы сегодня встречались с господами Валхиррами?

— Довелось, признаться.

Генерал пытливо посмотрел мне в глаза:

— Вы тоже заметили это.

О Боги древнего Ашэдгуна, все начинается с самого начала!

— Господин Шальган, простите меня, но я очень тороплюсь. С вашего позволения…

Он раздраженно взмахнул рукой и встопорщился, как разгневанный дикобраз:

— Ступайте.

И уже вдогонку мне проворчал, думая, что я не услышу:

— Молодежь…

Вырвавшись наконец от этих прозорливых и весьма неравнодушных к чужим тайнам господ, я зашел к Карне. Оставил у нее пирожные, поболтал пару минут о том, о сем и, немного успокоившись, вышел, чтобы посетить библиотеку. Приключений на сегодня, как мне казалось, было достаточно — самое время тихо-мирно заняться изучением Феномена Пресветлых .

Если и есть в Башне какое-нибудь место, не подпадающее под дурное влияние необъяснимых метаморфоз и мрачных тайн, так это библиотека гостиницы. У проходившего мимо слуги (удивительно!

откуда он только взялся?) я получил ключи и вскоре уже сидел за столом, листая нужную мне книгу. Прежде чем читать, я заглянул в оглавление, находящееся в конце этого фолианта. Ага! Вот то, что мне нужно.

Раздел назывался Проявления феномена в период после падения династии Пресветлых и, похоже, был написан и помещен в книгу значительно позже, чем все предыдущие разделы. Что, в общем, вполне объяснимо, если принять во внимание (в другое внимание, не в то, которым занимаемся здесь мы) сам предмет раздела.

Я отрегулировал настольную лампу и углубился в чтение.

РАЗДЕЛ 15

Проявления феномена в период после падения династии Пресветлых

После ан-тэга, объединившего древние Ашэдгун и Хуминдар в одну державу, время властвования ашэдгунских Богов прошло и династия Пресветлых закончила свое существование. Но видимо, что-то разладилось в Обители Богов, и первым признаком этого стало появление на свет Риги, получившего впоследствии прозвище Проклятый.

Рига родился в семье придворного шута, во время правления Гаттина Второго. Как свидетельствуют очевидцы, мальчик рос угрюмым и болезненным. И это вполне объяснимо: с трех лет у него обнаружилась необычная (для того времени) способность. Рига мог, лишь единожды взглянув на человека, сказать, как тот умрет.

/Примечание. Этот случай считается первым проявлением дара Богов после падения династии Пресветлых. Но у нас есть все основания подозревать, что на самом деле это первый случай, попавший в поле зрения историков. Никто не может с полной уверенностью утверждать, что до Риги не было обладающих даром, более того — скорее всего они как раз были. Просто эти люди либо не пользовались своим даром, либо не афишировали этого, и поэтому остались безвестными.

Каким путем направилась история, в чьем наследнике, в каком из бастардов проявился дар уже мертвых Богов? Мы не знаем. И наверное, уже никогда не узнаем/.

Дар проявился у Риги в три года. Первой жертвой этого дара оказался его собственный отец. Трудно представить себе, что чувствовал трехлетний ребенок, когда познал такое. Он рассказал об этом матери, но та не поняла, в чем дело. Мальчика отвели к врачевателю.

Здесь мы приводим избранные места из записок придворного лекаря. Эти записки чудом удалось обнаружить (особенно если учесть то, что произошло с их обладателем).

Сегодня ко мне привели сына королевского шута Блюра. Мальчика зовут Рига, ему три года. Я… /зачеркнуто самим лекарем/

/зачеркнуто/ я постараюсь. Все-таки, это моя прямая обязанность.

Мать Риги, Веллана, сказала мне, что ее сыну привиделось нечто жуткое. Он и правда выглядел напуганным, но еще больше испугался, когда увидел меня: задрожал, у левого века наблюдался нервный тик. Я попытался успокоить мальчика, но тот неожиданно заплакал и схватился за мамину юбку.

И все-таки он испугался не меня, а чего-то другого. Это было понятно по тому, что мальчик не пытается убежать от доброго лекаря . Он просто стоял и плакал. Если бы Риге было не три года, а больше, я бы решил, что он скорбит о чем-то, но, как мне тогда казалось, для трехлетнего мальчика такие чувства невозможны.

Я ошибся. И /зачеркнуто/

Я попросил Веллану выйти на некоторое время и оставить нас одних. Я думал, что мальчику будет спокойнее, когда мать уйдет — прежде всего потому, что она так и не поняла, что он хотел сказать. Разумеется, могло получиться и наоборот

— Рига мог испугаться, оставшись без Велланы. Однако он не испугался.

Как только его мать вышла, Рига протопал ко мне — трехлетний мальчонка! — и сказал:

Позалуста, не кидайте полосок в оцаг! Позалуста!

И вот что — в глазах его я не видел ничего, что так свойственно маленьким детям, только глубокое внимание и серьезность /зачеркнуто/

Я решил не спорить:

— Хорошо.

— Обесцаете?

— Обещаю, Рига. А теперь скажи мне, что же случилось?

— Я знаю, как умлет папа, — просто сказал он. — Иво плистлелят из лука. А есце я знаю, как умлет мама. Она пелелезет себе луки стеклом и будет долго клицать. А…

— Подожди, подожди, — у меня неожиданно закружилась голова, и хотелось ухватиться за что-нибудь, а лучше — сесть на пол. — Почему ты думаешь, что все это случится на самом деле?

— Я знаю, — сказал он тогда. И больше ничего. Он знал.

— А… я?

Он потупился:

— А вы блосите полосок в оцаг, и все взолвется.

Я улыбнулся.

— Ну что ты, зачем же мне бросать порошок в очаг? Я никогда этого не сделаю. Так что ты ошибаешься. И твои папа с мамой не умрут.

— Умлут, — угрюмо сказал он, и глаза Риги наполнились слезами. — Умлут. И вы — тоже. Я знаю.

/зачеркнуто/ взял с него обещание молчать об этом, а Веллане сказал, что все в порядке .

Рига на самом деле оказался прав. Но об этом узнали год спустя, когда один из слуг умер от укуса бешеной собаки. Рига говорил об этом за четыре месяца до кончины слуги и говорил слишком многим, чтобы сей случай можно было замять или обойти вниманием. Тем не менее, мальчика на время оставили в покое, хотя и начали присматриваться к нему (а особенно — прислушиваться).

И хотя родители, догадавшиеся в чем дело, многократно пытались воспрепятствовать тому, чтобы он пророчествовал, у них ничего не получалось.

Слух о сверхъестественных способностях Риги докатился до Гаттина Второго.

Тот пригласил пятилетнего мальчика к себе и велел рассказать, как умрет его правитель. Рига заплакал и сказал, что точно не знает. Правитель велел высечь упрямца, а потом снова призвал его к себе, но результат был точно таким же.

/примечание. Это единственный известный нам случай, когда Рига не знал, как умрет тот или иной человек. Вернее, он сказал, что не знает. Было ли так на самом деле и что стало причиной этого, нам не известно/.

Постепенно, к двенадцати годам, мальчик окончательно теряет всех друзей и знакомых, так как те сторонятся его, напуганные необычной способностью. Впрочем, если быть точными, настоящих друзей у него никогда не было.

Он попросту не успел ни с кем подружиться; напуганные родители запрещали своим детям играть и разговаривать с Ригой. Они считали, что тот своим взглядом не видит, а обрекает на ту или иную смерть. Мальчику не было места при дворе, и он это знал.

Осенью в Гардгэн пришел один из сууров, бродячих мудрецов. Он гостил недолго. Когда суур ушел, Рига ушел вместе с ним.

Родители не слишком горевали за сыном, который к тому времени причинил им достаточно беспокойства. Разумеется, они порывались его искать, но довольно вяло, скорее для вида. Сам Рига им был за это благодарен.

Он странствовал с сууром довольно долго — и вернулся в Гардгэн уже в возрасте тридцати семи лет.

К тому времени в стране произошел переворот. Гаттин Второй был разорван собственными псами, один из заговорщиков успел к тому же метнуть дротик, попавший прямо в горло правителя.

/примечание. Возможно, именно поэтому Рига не был уверен, как именно умрет Гаттин/.

Шута Блюра, оказавшегося во время убийства рядом с правителем, пристрелили из лука, а его жена, узнав о случившемся, взрезала себе вены. Врачеватель же, когда восставшие вошли к нему в покои, швырнул в огонь порошок; взрыв, случившийся после этого, разворотил стену и, разумеется, не только покалечил вошедших, но и убил лекаря.

/примечание. В общем-то, не понятно, почему врачеватель совершил самоубийство. Он вполне мог остаться и жить при новом правителе.

Некоторые исследователи полагают, что своим предсказанием Рига вынудил лекаря совершить это. Разумеется, окончательно разрешить этот вопрос мы не в состоянии/.

В результате переворота власть в стране перешла в руки самозваного правителя — Зшириза. Впрочем, прожил он недолго.

Проклятый явился в Гардгэн, будучи уже довольно известным. Слава (дурная, заметим, слава) бежала впереди него, и каждый в стране был абсолютно уверен, что встретившись с Ригой Проклятым, узнает о том, как умрет.

Оказавшись в столице, предсказатель направился прямиком во дворец.

Ниже мы приводим отрывок из Летописи Ашэдгуна новых времен , писаной Ганелем.

Месяц Нуз-Ал, день третий.

/пропущено авторами/

Впустили Проклятого. Я видел Ригу еще мальчиком, и он всегда был замкнутым, болезненным, с этим своим подрагивающим веком. И теперь я узнал его только по веку — оно дергалось, как прежде; напоминая мне горло лягушки. Вокруг Проклятого распространялась явственно ощутимая атмосфера угрюмой торжественности. Вельможи замирали и опускали глаза, стоило им только встретиться с ним взглядом. Рига мало обращал на это внимание — привык, наверное. Он не смотрел по сторонам, шел к трону.

— Зачем ты явился? — сказал ему Зшириз.

— Ты знаешь, — ответил Проклятый. Веко его задергалось сильнее.

Одет был Рига в обычный дорожный халат, не дорогой, но удобный, с широкими карманами — в эти карманы он и опустил свои руки. Телохранители напряглись, но Зшириз остановил их взмахом руки:

— Он убивает словом — не действием. Говори. И знай, я не поддамся.

— Я знаю, — сказал Проклятый. — Ты умрешь от кинжала.

— Все? — насмешливо спросил Зшириз.

— Нет, — покачал головой Рига.

Он шагнул вперед и резким движением поправил прядь волос.

— Вот теперь все.

Я только сейчас понял, что произошло. Правитель сполз вниз, к ступенькам своего трона, он пытался выдернуть скрюченными пальцами кинжал из горла, — но уже не мог.

Телохранители накинулись на Ригу, заломили ему руки, а тот, не обращая на них никакого внимания, плюнул в лицо умирающего.

— Ты убил Гаттина, — но я мстил за мать и отца.

Это все, что он сказал .

По свидетельству Ганеля, в течение нескольких следующих часов произошел очередной дворцовый переворот. Кропрэг, сын Гаттина Второго, сумевший бежать и скрывавшийся вдалеке от родины, воссел на троне благодаря вооруженной поддержке своих сторонников.

Но эта часть истории Риги Проклятого мало затрагивает предмет нашей книги.

Значительно более интересна та роль, которую сыграл в случившемся безымянный суур, о котором упоминает Ганель.

Месяц Нуз-Ал, день пятый.

/пропущено авторами/

Рига не принимал участия в происходящем. Он заболел, и в этом было мало удивительного. Как я уже писал, он всегда был болезненным мальчиком.

За событиями, имевшими, несомненно, историческое значение, на болезнь Риги никто не обратил внимания. Его положили в людской и забыли о нем. Никто не хотел возиться с Проклятым.

Это случилось два дня назад. Сегодня во дворец явился суур. Я узнал его — именно с ним когда-то ушел странствовать Рига. Суур спросил о Проклятом, его отвели к больному.

/пропущено авторами/

Месяц Нуз-Ал, день седьмой.

/пропущено авторами/

Умер Проклятый. Суур был при нем все это время. Тело по приказу мудреца сожгли на погребальном костре. Такой чести удостаивают только вельможных господ, но суур настоял, а Кропрэг был не против. Пепел суур унес с собой .

Так закончилась жизнь Риги Проклятого.

Следующее известие о носителе феномена…

Я оторвался от книги и покрутил колесико настройки. Лампа стала светить чуть ярче; я продолжал чтение, пролистнув несколько следующих страниц.

Как уже сказано в предыдущих разделах, способности Пресветлых условно можно разделить на полезные и вредные; прежде всего — полезные либо вредные для их носителя. И если те, кто оказывался обладателем последних, во многом повторяли судьбу Риги Проклятого, остальные проживали свою жизнь более-менее спокойно. Но все равно, так или иначе, сталкивались с суурами.

Бродячие мудрецы, несомненно, сыграли свою роль в истории феномена Пресветлых, а сыграв ее, ушли со сцены (см. Приложение 5).

Что же касается…

Нет, света лампы явно уже не хватало на то, чтобы читать нормально. Или это все оттого, что вокруг темно?

Я потер глаза и понял, что устал. Денек выдался очень насыщенным, совсем даже не похожим на прочие выходные дни. Читать дальше было бессмысленно — все равно я не пойму ни слова, а прочтение одной и той же фразы десять раз подряд мало что даст, кроме ощущения собственной непроходимой тупости. Нет, не спорю, полезное ощущение — но полезное лишь иногда и в малых порциях.

Место, на котором я остановился, пришлось заложить тоненькой матерчатой закладкой. Я отодвинул книгу и задумался. Не хотелось оставлять Феномен здесь, потому что, судя по всему, вернусь я сюда не скоро. Ну что же, не будет большого греха, если возьму книгу с собой в комнату. Буду проглядывать вечерами, перед сном.

Я так и поступил.

Запер библиотеку, занес книгу к себе и спустился в Большой зал. К моему удивлению, в такое позднее время там все еще сидели люди. А именно: Данкэн и чета Валхирров. Я пристроился рядом, пожелал коллегам приятного аппетита и приступил к ужину.

Но с такой любопытной компанией особенно много не наужинаешь. Господин Валхирр, порядком осунувшийся за последние надцать часов, даже, кажется, похудевший, смотрел прямо перед собой и ел мало. Лицо его не переставало отражать эмоции жены, а иногда — Данкэна или мои собственные. Кажется, господин Валхирр уже догадался о том, что с ним происходит нечто ужасное и крайне неприятное, но никак не мог от этого избавиться. Данкэн же, по своему обыкновению, уничтожал блюда одно за одним и проявлял ко всему окружающему полное безразличие. Несомненно, безразличие показное.

Короче говоря, все понимали неестественность ситуации, но сохраняли хорошую мину при плохой игре.

А что же госпожа Валхирр?

Я посмотрел на нее и перехватил взгляд этой женщины, затравленный, испуганный; лишь на одно короткое мгновение она позволила этим чувствам завладеть собой и проявиться. Потом все пропало. Но я все-таки был уверен, что не ошибся и видел то, что видел.

Другие ничего не заметили. По крайней мере, Данкэн все так же предавался чревоугодничеству, а господин Валхирр с услужливостью зеркала отражал при этом все эмоции журналиста. Видимо, делал он это потому, что на данный момент именно они были наиболее сильными. Если бы я дочитал Феномен , я бы знал точно, а так приходилось только догадываться.

Госпожа Валхирр ела не торопясь, часто поднимала голову и смотрела на мужа, но старалась делать это как можно бесстрастнее. Данкэн вообще не отрывал взгляда от тарелки. Господин Валхирр ел мало — у него сейчас имелись другие заботы.

Вдруг одна из ламп-факелов, висевших в зале, со стеклянным треском взорвалась, осколки брызнули во все стороны.

Господин Валхирр вскочил со своего места и закричал. Он отшвырнул в сторону стул (замечу, довольно массивный стул) и выбежал прочь.

Данкэн тоже поднялся и вопросительно посмотрел на супругу Валхирра.

— Прошу вас, успокойте его, — умоляющим тоном произнесла она, глядя на журналиста. — У меня уже нет на это никаких сил.

Данкэн отрывисто кивнул и вышел вслед за Валхирром.

Я смущенно молчал и опускал глаза.

Госпожа Валхирр закрыла лицо руками:

— Вы тоже заметили, правда? Он изменился, страшно изменился. Вы не знаете, что с ним?

— Нет, — соврал я.

Она закивала:

— Да-да, конечно. Простите за глупый вопрос — откуда вам знать. Наверное, нужно спросить у господина повествователя.

— Не нужно, — сказал я, злясь на себя за то, что делаю. — Не нужно. Думаю, к завтрашнему утру это пройдет. Или даже к сегодняшнему вечеру.

— Уже вечер, — сказала она.

— И все-таки советую вам повременить. Тем более, мне кажется, что господина Мугида вам сейчас не найти.

— Да, — прошептала эта немолодая, чуть полноватая женщина. — Да, но… Я боюсь за Каэля.

Мы прожили с ним вместе много лет, и он всегда был заботливым мужем, но сегодня… Это ведь не забота обо мне, это какая-то страшная форма сочувствия — со-чувствия, когда все, буквально все! находит отражение… в нем. Я боюсь.

— Не бойтесь. Уверен, все обойдется, — ложь, конечно, но именно такие слова успокаивают лучше, чем любые аргументы и доводы.

Она кивнула.

— Спасибо вам. Я пойду к себе — если придет Каэль, скажите ему это.

— Скажу, — пообещал я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Госпожа Валхирр ушла, я остался один.

Вскоре вернулся Данкэн. Он открыл было рот, намереваясь заговорить, но вспомнил что-то и промолчал. Только бросил отрывисто:

— Все в порядке, он уже пришел в себя. Кажется, окончательно.

Я кивком поблагодарил за информацию и продолжал есть.

Журналист вскоре закончил ужинать, церемонно попрощался со мной и, держа спину прямой, как гладильная доска, вышел. Вскоре отправился на покой и я.

Читать сегодня больше не хотелось. Я подошел к окну и снял с него заглушку — комната мгновенно наполнилась завыванием. Ветер внизу, в ущелье, пел древний погребальный гимн, и мне очень хотелось надеяться, что этот гимн — не по нам. Некоторое время я слушал его, потом поставил заглушку на место и отправился в кровать.

Закончилась первая неделя моего пребывания в Последней башне .

(С) Rara avis, 1998

Content

Владимир Аренев
Вся наша жизнь

ПРИБЫТИЕ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЕРВОЕ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВТОРОЕ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТОЕ

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТОЕ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕДЬМОЕ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

НОЧЬ С ПЯТОГО ДНЯ НА ШЕСТОЙ

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЬМОЕ

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ