Елена Арсеньева

Княгиня Ничего-Не-Знаю

(Княгиня Вера-Вики Оболенская)

— Сирил, давай, давай! — Метрдотель нетерпеливо подтолкнул в бок официанта, и тот с трудом удержал на весу поднос, заставленный бутылками. — В кабинете ждут!

Кирилл Макинский и так спешил как мог. Еле разминулся с парой, которая откалывала чарльстон. Ноги партнерши разлетались с невообразимой быстротой! Кавалер, впрочем, тоже был отменный танцор. И, даже увернувшись от Кирилла, они умудрились не запнуться и не отстать от стремительной музыки. Пианист в кабаре «Монте-Кристо» на Монпарнасе был настоящий виртуоз, не всяк за ним мог угнаться, а эти двое — легко.

— Пардон, мсье! Пардон, мадам! — выкрикнул Кирилл и влетел в кабинет.

Одного взгляда хватило, чтобы понять: его и впрямь заждались. А ведь и получаса не минуло, как он принес сюда шесть бутылок вина и три — шнапса. И вот они уже пусты, и принесенные прежде — тоже пусты. Крепки же офицеры из штаба генерала Штульпнагеля, главнокомандующего вермахта во Франции! Батареи бутылок, кителя, брошенные на спинки стульев, полуголые девицы на коленях у офицеров… А между тем выражение раскрасневшихся лиц у всех однообразно-унылое. Чего это их выпивка не веселит, а, наоборот, печалит?

Кирилл со щегольским стуком составил бутылки с подноса и принялся лихо вывинчивать штопором пробки одну за другой. Он был чрезвычайно доволен собой. В сентябре прошлого года он потерял работу преподавателя английского языка в католическом институте — гитлеровцы вторглись во Францию, и английский язык стал, мягко говоря, не престижен. Кирилл Макинский случайно встретил на улице отца одного своего бывшего ученика. Этому господину принадлежало кабаре «Монте-Кристо», и оно пришлось по вкусу высшим полицейским чинам, а потому работало всю ночь, несмотря на полицейский час, введенный новыми властями. Кирилл усмехнулся: ему-де случалось выпить бутылку шампанского, да вот беда, открыть ее сам он не сумеет. Ничего, бодро сказал хозяин «Монте-Кристо», это дело наживное. Куда важнее, есть ли у месье Макински смокинг и умеет ли месье его носить.

— О да! — насмешливо кивнул Кирилл.

Это и решило дело: работодатель очень заботился о том, чтобы в его заведении служили господа благородные, а ведь Сирил Макински был настоящий князь. Правда, русский, правда, бывший, ныне нищий, но все же…

Оказывается, открывать шампанские и прочие винные бутылки — не самое трудное в жизни дело. Как говорится, не боги горшки обжигают, отнюдь не боги!

— Чего еще изволят месьедам? — бодро спросил Кирилл, убирая штопор и перекидывая через руку салфетку. Мелькнуло воспоминание о каком-то половом в трактире, виденном еще в России… А, да ладно переживать, тот половой как-никак не говорил по-французски! — Вино? Быть может, изволите еще закусить?

— Тащи, все тащи! — махнул рукой рыжеволосый гауптман в криво сидящем расстегнутом кителе — он единственный из всех не обнажился, зато на девице, которая сидела у него на коленях, осталась только смятая юбчонка. — Хоть погуляем напоследок. Как подумаешь, что всему этому через восемь дней конец… Мы ведь отправляемся в Россию!»

Салфетка соскользнула с руки Кирилла.

— Пардон! — пробормотал он, подхватывая ее на лету, и принялся быстренько составлять на поднос пустые бутылки. — С вашего позволения… — И выскользнул за дверь.

Метрдотель неодобрительно покосился на него. Он совершенно не понимал прихоти хозяина, который взял на работу этого человека, хотя многие французы мечтали о таком тепленьком местечке, как работа официантом в кабаре «Монте-Кристо». Причем мечтали люди опытные! А этот… Конечно, он поднаторел за последних полгода, раньше-то вообще руки были как крюки. И все же туповат. Ну кто же потащится с подносом, уставленным пустыми бутылками, прямиком через танцевальный зал? Конечно, там всего лишь одна пара осталась сейчас-то, в шестом часу утра, все те же заядлые танцоры, которые недавно разбрасывали ноги в чарльстоне, а теперь плавно скользят в медленном фокстроте. Медленный-то он медленный, а все же лучше по стеночке обойти, не то столкнешься. Ну вот! Мой бог, какой ужасный грохот!

Бутылки с подноса, который нес этот официант, попадали на пол, криворукий князь пал рядом на колени, пытаясь их собрать. Танцоры, издав единодушный сочувственный вскрик, принялись ему помогать. Метрдотель только головой покачал, глядя, как милая дама в прелестном платье — ну сущий манекен из модного дома, какая прелестная фигурка, какие глазки! — безо всякой брезгливости поднимает наманикюренными пальчиками осколки стекла и благосклонно кивает, слушая торопливый извиняющийся шепот неуклюжего Сирила.

Наконец они поднялись, и дама, с сожалением поглядев на покрытый мелкими осколками пол, пожала плечами. Метрдотель увидел, как пианист понимающе развел руками: да, танцевать невозможно. А судя по всему, танцы — главный интерес дамы в жизни. Ну что ж, такие вот птички созданы именно для того, чтобы танцевать и принимать цветы от восхищенных поклонников.

Спутник дамы расплатился, и пара быстро пошла к выходу. Метрдотель видел, как швейцар подал даме длинное уютное пальто, как открыл перед нею и ее кавалером дверь. Мелькнула коротко стриженная головка, стройная ножка… Ах, какая очаровательная дама! Не классическая красавица, но бесподобна, обворожительна! Истинная француженка!

Метрдотель послал вслед даме еще один восхищенный взор и сурово обернулся к Сирилу, который стоял перед ним с видом побитой собаки:

— Ну-с…

Между тем, едва отдалившись от кабаре, молодой человек схватил свою спутницу за плечи:

— Что он сказал вам, Вики? Чем вы так взволнованы?

Скорее, Ролан! — пробормотала она дрожащими губами. — Кирилл сказал, что вторжение в Россию начнется через неделю! Мы должны немедленно сообщить об этом полковнику Туни!

Ролан смотрел непонимающе:

— Что? Я ничего не понимаю!

И только тут «истинная француженка» спохватилась, что от волнения заговорила на своем родном языке — по-русски…

Она терпеть не могла свое имя. То есть имя-то было как раз очень красивое — Вера. Но красиво оно звучало только из русских уст. А французы произносили его как Вера, что раздражало ее необыкновенно. Пожалуй, это единственное, что не нравилось ей во французах и их языке. И когда один приятель как-то раз назвал ее Вики, она пришла в восторг. Конечно, и тут, по этой несносной французской манере, ударение стояло на последнем слоге, однако Вики — пожалуй, звучнее и приятнее, чем Вера. И новое имя очень помогло ей выбросить из памяти воспоминания о бегстве из России.

Конечно, ей тогда было только девять лет, когда ее родители, бакинский вице-губернатор Аполлон Аполлонович Макаров и его жена Вера Алексеевна, пережив революцию и два кровавых года Гражданской войны, бежали через Константинополь в Париж. Сначала им казалось, что жизнь в Турции будет чем-то напоминать жизнь в Закавказье, но нет — Константинополь их, как и многих других русских беженцев, едва в гроб не загнал. Возможность поехать в Париж восприняли как счастье, однако и тут медом не было намазано — никто их особо не ждал. Отец умер; мать и ее сестра, Верочкина тетка, держались обособленно от других эмигрантов и по крохам проживали вывезенные из России драгоценности. Денег только-только хватало платить за пансион мадам Дарзан на бульваре Шато.

Дома Верочке было не то что скучно, но просто невыносимо — уж очень унылыми дамами оказались матушка и тетушка. Верочка отличалась от них, как небо от земли: веселая, общительная, она мигом выучила французский (а заодно английский, итальянский и немецкий) и болтала на всех этих языках так бойко, что ее никто уже не принимал за русскую. Тем паче что и во внешности ее не было ярко выраженных славянских черт: глаза темные, волосы тоже темные, да еще она их стригла коротко (во-первых, с длинными волосами трудно, когда нет мыла, а во-вторых, ей эта короткая стрижка невероятно шла), неправильное подвижное лицо исполнено чисто французской пикантности — лицо из тех, которое можно назвать каким угодно, даже красивым… И ростом, и фигурой она выдалась не в матушку: была высокая, худющая, длинноногая, широкоплечая и узкобедрая. Такая юношеская фигура считалась в то время необычайно модной. Веселая, смешливая, ласковая, с чудными, сверкающими глазами, длинными, очень красивыми бровями и свежим большим ртом, , напоминающим розовый цветок, elle etait ravisante, как часто говорили о ней французы, — она была обворожительна! У нее всегда было море поклонников, которых не смущали ее простенькие платьица и убогий дом, в котором она жила. Гораздо важнее то, что в присутствии Вики (ей было семнадцать, когда она потребовала называть себя только так и на имя Вера больше не отзывалась!) жизнь искрится и пенится, словно шампанское, а уж танцует эта длинноногая девчонка так, что у самых выносливых кавалеров ноги начинают уже заплетаться, а ей хоть бы что. Любимыми танцами ее были чарльстон и фокстрот, и она не раз хохоча заявляла, что главное — ночь протанцевать на хорошей танцевальной площадке, а потом… а потом по пословице: apres nous le deluge[1].

Вообще в эмигрантских кругах она была притчей во языцех. Особенно когда стала подружкой (нет, одной из многочисленных подружек) Александра Бильдерлинга. Он тоже был русский, довольно долго вел обычное для эмигранта весьма недостаточное существование, как вдруг взял да и получил порядочное наследство от весьма состоятельного дядюшки. Разумные люди советовали Александру положить деньги в банк и жить на проценты. Конечно, тогда будет не до роскоши, но достаток твердый, думать о завтрашнем дне не потребуется…

— Да я и не намерен о нем думать, об этом самом дне, — ухмыльнулся Александр и поклялся промотать дядюшкино наследство на dolce vita, сладкую жизнь, а потом покончить с собой.

Так он и поступил. Денежки осели в ресторанах и ночных заведениях. Компания его близких друзей и подруг, среди которых ближайшей была Вики, два месяца жила не зная горя, стирая подметки и ломая каблуки на танцевальных площадках… а потом бывший богач действительно застрелился. Немедленно широкий круг его друзей сузился так, что и не разглядишь. Вики была среди тех, кто все же сбросился на его похороны (от наследства не осталось ни сантима, даже гроб купить оказалось не на что!), а потом тихонько всплакнула на кладбище.

Тетушка и матушка были страшно обижены. Они считали, что дочка должна была не мотаться дни и ночи по кабакам, а выцыганить у влюбленного в нее Александра кругленькую сумму «на будущее». Вики только плечами пожала, услышав это.

— Что же, мне надо было к нему в содержанки идти? — спросила она высокомерно.

— Да хоть бы и так! — в один голос ответили старшие дамы. — А теперь что? На что жить будешь? У нас денег нет тебе помогать! Ищи работу, вот что!

— Ну и найду, — пожала плечами Вики.

А между тем это было легче сказать, чем сделать! В 30-е годы Франция уже начала остывать от первого прилива жаркой любви и сочувствия по отношению к русским эмигрантам, которые весьма значительно увеличили население этой страны (к началу Второй мировой войны во Франции насчитывалось 50 тысяч русских эмигрантов, не считая принявших французское гражданство!), и они заняли много рабочих мест, которых в годы начавшегося кризиса и французам-то не хватало! И даже девушке с такой хорошенькой мордашкой, с такой прелестной фигуркой и такими ножками, как у Вики (но с полным отсутствием образования и специальности), в самом деле было довольно трудно куда-то устроиться. Разве что и правда в содержанки или… или в манекенщицы.

Кстати, русских манекенщиц в то время в Париже было множество, они пользовались в модных домах немалым спросом. С одной из таких девушек Вики была знакома: встретилась с ней в развеселой компании Александра Бильдерлинга (царство ему небесное!). Девушку эту звали Софья Носович, она была на десять лет старше Вики и находилась в полном расцвете красоты. В ней было что-то от роковой женщины, с ее бесподобной изящной фигурой, темными и томными глазами, с ее страстной натурой. Она была не то полька, не то белоруска и предпочитала называть себя просто Софка. С ее легкой руки все остальные звали ее так же. Дочь сенатора императорской России, Софка была сестрой милосердия в Добровольческой армии Петра Николаевича Врангеля, переболела тифом (она еле выжила, и пострадал ее слух), эмигрировала вместе с войсками барона в Константинополь, за одного из офицеров вышла замуж, но брак ее был недолгим, потому что Софка заболела сначала туберкулезом, а потом у нее обнаружили рак груди. Муж исчез. Однако Софка была редкостно привлекательной женщиной, и рядом с нею непременно оказывался какой-нибудь мужчина, готовый всю жизнь на руках ее носить, и только буйный Софкин нрав (уж очень она была, как в старину говорили, переборчива!) мог ему помешать. Между прочим, даже несмотря на то что ей оперировали пораженную раком грудь, Софке было сделано, как подсчитал один из ее друзей, чуть ли не двести предложений руки и сердца!

Софка была ведущей манекенщицей (манекеном, как говорили во Франции) модного дома «Итеб». Его держала баронесса-эмигрантка Елизавета Бартольдовна Гойнинген-Гюис, известная в Париже под именем Бетти Буззард, а то и просто мадам Итеб. Жалованье было не бог весть как велико, однако позволяло Софке помогать матери и бабушке, да еще и отсылать какие-то деньги брату, завербовавшемуся в Иностранный легион.

Манекен Софка была очень эффектна. Говорили, что ей достаточно завернуться в тряпку, чтобы та стала выглядеть модным платьем. Вики тоже умела носить вещи так, что самые простые платьишки смотрелись на ней как le cri de la mode[2]. Софка учила ее основной премудрости, которую должен был знать всякий манекен:

— Главное — походка! Не вилять бедрами, помнить, что мы ходим тут не для того, чтобы заманить мужчин в нашу постель. Показы предназначены для женщин. Для того, чтобы показать им платья, показать, как их нужно носить, и заставить их купить эти платья. Ни для чего другого!

На одном из таких показов Вики познакомилась с хорошенькой смешливой парижанкой по имени Ивонн Артюис. У нее был состоятельный супруг, торговец, которому нужна была секретарша со знанием немецкого и английского языка. Ивонн была настолько очарована Вики, что познакомила ее с мужем. Тот, впрочем, отнесся к Вики скептически, потому что был убежден: хорошенькие девушки все как одна дурочки (Ивонн, разумеется, единственное исключение!). Однако все же дал ей работу на проверку и обомлел: знание языков, деловая хватка, сметливость были у нее удивительны, она все ловила на лету — благодаря памяти, которая оказалась поистине феноменальной! Разумеется, он принял ее к себе секретаршей, и дружба с Артюисами длилась у Вики долго… всю жизнь.

Впрочем, она не прерывала связи со своими прежними подружками по дому моды, особенно с Софкой, и как-то раз та познакомила ее с сестрами Оболенскими, тоже манекенами, Мией (Саломией) и Ниной. Обе сестры были замужем: одна за князем Шаховским, другая — за бывшим гвардейским полковником Балашевым, однако работу не оставляли, потому что жили отнюдь не богато. Впрочем, в 30-е годы их очень успешная карьера пошла на убыль, потому что в моду вошли блондинки с женственными формами, а сестры были яркими миниатюрными брюнетками чуточку в восточном стиле: их матушка, Саломия Николаевна, принадлежала к роду грузинских князей Дадиани-Мингрельских. Кумиром сестер и матери был молодой князь Николай Оболенский.

Этого человека вполне можно было бы назвать баловнем судьбы, если бы не его несчастный характер. Он никак не мог забыть о том, что он, князь древнего рода, всего лишь изгнанник и приживал на чужой стороне. Впрочем, жили они с матушкой не нуждаясь благодаря доходам от собственности, весьма удачно купленной Оболенскими в Ницце еще до Первой мировой войны. Как говорили, Николай (его чаще звали Ники или Ника — разумеется, с ударением на последнем слоге!) — один из тех немногих русских, кто мог ездить в такси пассажиром, а не шофером, как многие русские эмигранты, в том числе и титулованные, и в высоких воинских чинах. Вдобавок, если бы удалось доказать права Оболенских на сокровища князей Дадиани, которые были вывезены из Грузии в 1921 году меньшевиками и хранились в Государственном банке, семья стала бы по-настоящему богата.

Впрочем, Ники был нетерпелив, капризен, нервен, склонен к ипохондрии, меланхолии, к погружению в бездны отчаяния… Раз или два он даже пытался покончить с собой, выбросившись из окна. Один раз обошлось без последствий, а второй раз он так сильно повредил ногу, что вынужден был с тех пор носить ортопедическую обувь. Впрочем, его обаяния это не убавляло, он был редкостно красив — имел точеное, самую чуточку капризное лицо, мрачноватые, непроглядно-темные глаза, которые иногда таили в себе всю горечь, весь трагизм мира, а иногда сияли так, что ослепляли всех подряд. Вообще говоря, он напоминал киногероя из первых фильмов Великого немого: Ивана Мозжухина, Рудольфо Валентино et cetera… Женщины его обожали, а он снисходительно позволял им себя любить.

Вики влюбилась в него с первого взгляда. Впрочем, Ники тоже не остался равнодушен к тому блеску очарования, которым сопровождалось каждое ее движение, каждый взгляд, каждое слово. Ее безунывность и видимая легкость отношения к жизни обезоружили его. И однажды, к ужасу преданной подружки Ивонн, Вики сообщила, что Ники сделал ей предложение.

Разумеется, она его немедленно приняла, несмотря на то что Артюисы не скрывали своего неодобрения. Да ей сейчас и сам черт был не брат, море по колено! Вот оно, счастье!

После феерически прекрасного медового месяца, проведенного на юге Франции (потом, спустя много лет, Николай Оболенский будет вспоминать это время как наилучшее, наисчастливейшее в своей жизни!), Вики постепенно начала понимать, что в чем-то ее друзья, практичные, как все французы, были правы. Легко ей было петь свой любимый романс: «Сегодня нитью тонкою связала нас судьба…» Казалось, эти слова о них, об их любви. Но на самом деле все оказалось не так просто.

Ники непрестанно требовались доказательства любви и обожания. Он был совершенный шовинист по отношению к женщинам и допустить не мог, что его такая молодая (Вики была на одиннадцать лет младше мужа) и такая, само собой, глупая жена пытается сохранить работу, друзей, что воспринимает себя как самостоятельную личность, а не как тень своего блистательного супруга. Вики любила мужа, обожала его, однако не могла полностью раствориться в нем, не могла даже ради него перестать быть собой. Ники же требовал молитвенного обожествления собственной особы, а убедившись, что жена слишком своенравна для этого, не стеснялся напоминать ей, что женщин, строго говоря, на свете много, очень много… даже слишком много…

При этом он вовсе не был тривиальным l'amateur des femmes, любителем женщин, или l'amateur de l'amour, любителем любви (по-русски говоря, бабником!). Он предпочитал флирт (легкий или тяжелый, смотря по обстоятельствам) постельным утехам, но уж во флирт нырял порою так, что жене оставалось только наблюдать круги, расходящиеся по воде.

И все же эти двое любили друг друга — так, как они способны были любить… Кроме того, они и в самом деле были хорошими друзьями! И вот так, в относительном мире и согласии, они дожили до 14 июня 1940 года, когда в Париж вошли гитлеровские войска.

В один из первых дней после вторжения приятель Оболенских Кирилл Макинский, призванный во французскую армию, а теперь из нее демобилизованный, пришел к своим друзьям, пробравшись из так называемой «свободной зоны». Париж был в оккупированной части страны, а Кирилл обожал Париж и не мог долго жить вдали от него. Пробираясь темными улицами (полицейский час уже наступил, а ночного пропуска у Кирилла, конечно, не было), он боялся, что Оболенские уехали (три тысячи парижан покинули город) или, не дай бог, убиты. Во всяком случае, он не сомневался, что они сломлены, подавлены, как и все остальные, и был обрадован, когда застал их на месте, а потом и поражен, когда Вики с первых же минут заговорила о призыве де Голля, недавно прозвучавшем по Би-би-си, призыве к Resistance, Сопротивлению, а потом повторила девиз генерала:

— Vive la France !

Многие русские любили Францию, которая приютила их, не меньше, чем Россию, которая их отвергла. А может быть, и больше. Во всяком случае, Вики — определенно больше. Она никогда не хотела возвращаться в Россию, хотя, конечно, трагически восприняла нападение Гитлера на Советский Союз и была счастлива, когда русские начали бить фашистов так, как те заслуживали. Однако примкнуть к движению Сопротивления ее не заставляло ничто, кроме собственной доброй воли и невозможности смириться с чудовищной расистской идеологией нацизма.

Между прочим, как ни печально это звучит, поначалу большинство обывателей спокойно восприняли вторжение гитлеровцев. Понять людей можно: закончилась стрельба, разрушения, и поначалу оккупанты держались вполне лояльно по отношению к французам… «Не троньте их — и они не тронут нас!» — такова была позиция большинства. Сопротивленцы (их через год после нашествия едва ли насчитывалась тысяча!) были добровольцами в этой войне: слабой, уязвимой армией, но самой доблестной. Но с течением времени, с ужесточением гитлеровских репрессий сопротивленцев становились все больше.

Одним из первых французов, искавших единомышленников, с которым сошлись Вики и Кирилл (Ники поначалу осторожничал и оставался не то что в стороне, но на позициях сугубо наблюдательных), был сорокашестилетний Жак Артюис — патрон Вики. Он ненавидел коммунистов и принадлежал к сугубо правым политикам. Он мечтал о Соединенных Штатах Европы, однако не мог принять компромисса Франции с расистским тоталитарным государством, каким являлась Германия. Артюис был не дешевый доктринер: капитан запаса, он немедленно пошел в армию после начала войны, командовал подразделением, которое вело бои вплоть до официального объявления перемирия, а потом так же тайно, как Макинский, пробрался из зоны Виши в Париж. С ним вернулся его друг, архитектор Роже-Сушер, жена которого, Жаклина, дружила и с Ивонн Артюис, и с Вики. Жаклина спустя много лет так вспоминала о своей русской подруге:

«Она все принимала от жизни — и боль, и радость; она каким-то глубоким чутьем угадывала, что ей уготовано судьбой, и то, какой ценой придется за это платить. Вики была безупречно честной перед собой, никогда не предавалась самообману в отношении своих чувств и поступков… Она слишком любила жизнь, чтобы не искать в ней смысла, и ее нередко преследовала мысль, что вдруг ей не удастся себя проявить. А когда проявила — это и выразилось в ее полном самопожертвовании».

В зоне Виши вместе с Артюисом и Роже-Сушером побывал и полковник Альфред Туни. Некогда маршал Петен был его кумиром, однако это было до подписания мира с Гитлером. Вопрос, участвовать в Сопротивлении или нет, для Туни не стоял. Он и другие военные первоначально делали ставку на вооруженное сопротивление, на создание военных отрядов. Через полгода они сплотились с группой Максима Блок-Мае кара, в которой делался упор на сбор разведданных, что, конечно, было более реальной задачей, чем планируемая Артюисом военная помощь союзникам. Таким образом, сфера деятельности общей группы расширилась. И теперь она получила название О.С. М., от первых букв слов Organisation Civile et Militaire, Гражданская и Военная Организация. Название возникло практически случайно: пытаясь наладить связь с Лондоном через посла США во Франции (США тогда еще сохраняли нейтралитет, и посольство функционировало), составили телеграмму, под которой следовало поставить какое-то название. Но поскольку только что слились группы Артюиса (военные) и Блок-Маскара (гражданские лица), получалась именно что гражданская и военная организация. В те минуты отправители телеграммы вряд ли могли предположить, что аббревиатура О.С. М. войдет в историю Франции.

Главным помощником Жака Артюиса был тридцатилетний лейтенант французской армии, только что вернувшийся из плена, — Ролан Фаржон. Это был муж кузины Жаклины Роже-Сушер, человек живой, действенный, азартный, бесстрашный, редкостно обаятельный, общительный, блестящий танцор и спортсмен. По меткому выражению одного из сотоварищей, Ролан вступил в Сопротивление с той же легкостью, с какой вступил бы в спортивный клуб. Он жаждал риска в любой форме, в любом проявлении… Ролана в основном привлекала непрестанная игра с опасностью, сознание того, что он занимается нелегальной, запретной работой.

По роду своей деятельности в О.СМ. (поездки по стране и сбор разведданных) Ролан часто встречался с Вики, которая занималась систематизацией и обработкой всей полученной информации. Ролан был галантен, как истый француз, и воспринимал Вики как некий образ прекрасной дамы. К тому же она была княгиня, настоящая аристократка… а отец Ролана хоть и был сенатором, однако семья не принадлежала к знати. Республиканцы некогда толпами отправляли аристократов на гильотину, а все же преклонение перед знатью у них было в крови… Короче говоря, Ролан влюбился в Вики. И делал теперь все, чтобы проводить близ нее как можно больше времени.

Поскольку в кабаре «Монте-Кристо», куда так удачно пристроился на работу Кирилл Макинский, часто бывали офицеры вермахта и на лету удавалось поймать немало ценных сведений, Вики и Ролан (оба блистательные, неутомимые танцоры) сделались там завсегдатаями. И хоть Ролан втихомолку бесился, когда его даму приглашали немцы, он знал: между изощренными па и кокетливыми улыбками она не упустит случая с самым невинным видом вызнать хоть какие-то сведения, которые могут составить ценность для О.СМ., а значит, для де Голля, для союзного командования — для врагов гитлеровской Германии.

Вики прекрасно знала обо всем, что предпринималось в О.СМ., поскольку была генеральным секретарем организации и постоянно встречалась со связными и представителями подпольных групп. Ее феноменальная память пришлась как нельзя более кстати: она помнила все адреса, все явки, пароли, клички связных и их настоящие имена. Вики перепечатывала на машинке донесения, сравнивала сводки, снимала копии с секретных документов, с планов военных объектов, которые удавалось раздобыть… Ее ближайшей помощницей стала Софка Носович, а вскоре в О.С.М. вступил и Николай Оболенский. Вики скрывала от него свою работу, пока могла, ни за что не желая вовлекать мужа в опасную деятельность. Но он вступил в организацию через Кирилла Макинского, и Вики долго потом не могла простить Кирилла за то, что Ники теперь будет подвергаться опасности.

Оболенский был потрясен и разъярен: жена считает его какой-то дамской игрушкой, слабаком… думает, что она сильнее его! Больше всего его уязвляло то, что она и в самом деле оказалась сильнее… Однако у Ники хватило ума понять, что сейчас его мужской шовинизм и амбиции надо спрятать в карман, что личная обида на жену не должна вредить делу. К тому же он в глубине души понимал, что у Вики были основания ему не доверять. Эти основания звались милыми именами, они щебетали, они названивали Оболенским по телефону, они хихикали, подстерегали красавчика Ники в самых неожиданных местах… Теперь эти прелестные крошки с их навязчивостью могли оказаться опасными не только для Николая, но и для всей организации. И для Вики, для Вики!

Странные существа — мужчины. Это навязшая в зубах банальность, конечно, но… это прописная истина, это аксиома. Супружеская верность до войны казалась Ники предрассудком, глупостью и обузой, от которой он избавлялся весьма ретиво. На чувства жены ему было наплевать. Но стоило теперь ему вообразить, что его легкомыслие или ненужная болтливость могут обернуться бедой для Вики, как он превратился в самого верного, самого преданного и… самого ревнивого из мужей.

Ну что ж, ему было к кому ревновать: рядом с Вики находились самые что ни на есть отважные и сильные мужчины, рыцари Резистанса. Другое дело, что все они были для нее только друзья: и Кирилл Макинский, и Ролан Фаржон, и Максим Блок-Mac кар, и Мишель Пасто, начальник штаба Альфреда Туни (Мишель прибыл из Эфиопии, где сражался против итальянских оккупантов, и имел ценнейший опыт подпольной деятельности, что придавало ему особый романтический ореол), и адъютант Туни Даниэль Галлуа, и «полковник Реми», вернее, Жильбер Рено, который прибыл из Лондона с инструкциями от самого де Голля… Чисто мужское соперничество пробудило в Николае Оболенском остроту ума и страсть к риску. Он поступил переводчиком в немецкую строительную организацию ТОДТа, руководившую сооружением знаменитого Атлантического вала — системы укреплений, которыми гитлеровцы надеялись остановить будущую высадку союзников. Отчего-то никому из его начальства и в голову не приходило, что русский князь, некогда бежавший из большевистской России, может быть антифашистом и резистантом. Николай жил среди пленных, которые строили вал, переводил им распоряжения немецких надзирателей, а от пленных получал информацию о строительстве.

Однажды ему необыкновенно повезло. Он сдружился с маляром по фамилии Дюшез, который ремонтировал помещения конторы ТОДТа, осторожно раскрыл ему свою истинную деятельность и сказал, что пытается подобраться к плану всей системы Атлантического вала. Конечно, в таких случаях всегда существовал риск провала, однако должна же была О.СМ. расширяться! И вот однажды Дюшез оказался в комнате, где находилась копия плана. Дюшез схватил чертеж, свернул его и спрятал в камин. И продолжил ремонт. Конечно, хватившись пропажи, немцы обыскали его, но в каминную трубу заглянуть не додумались. Повезло еще в том, что военные строители панически боялись гестапо и расследования, которое непременно было бы устроено — со всеми вытекающими последствиями для них, прохлопавших план ушами. Тревогу решили не поднимать, таинственную пропажу плана замолчали. Закончив ремонт, Дюшез в обрезках обоев вынес драгоценный чертеж и передал его Оболенскому, а вскоре полковник Реми доставил план в Лондон. Вот так и получилось, что генеральный штаб союзных войск за два года до высадки имел подробнейший план тех укреплений, которые им предстояло штурмовать!

Николай мог бы гордиться собой. Но его мучило беспокойство за Вики, которая оставалась в Париже. Он тревожился не зря, потому что именно в это время над О.СМ. загремели раскаты грома.

Первыми жертвами стали Борис Вильде и Анатолий Левицкий, сотрудники Музея человека в Париже, выпускавшие газету «Resistance» и подрывные листовки. Кроме пропаганды, они занимались сбором разведданных и помогали беглым военнопленным переправляться за границу, где формировались части французской освободительной армии. Вильде и Левицкий, к несчастью, не имели никакого понятия о конспирации, недооценивали жестокость врага, на борьбу с которым так пламенно призывали: они были арестованы и расстреляны у стены форта Мон-Валерьян, на одном из семи холмов, на которых расположен Париж. Раскинутой гестаповцами сетью зацепило и нескольких человек из О.СМ. Самое трагичное, что был арестован Жак Артюис (он погибнет в 43-м году в концлагере), но не выдал ни единого человека, и его арест не имел катастрофических последствий для О.СМ. На счастье, гестапо не тронуло Ивонн, очевидно, посчитав, что эта хрупкая, слабенькая женщина совершенно не может принадлежать к Сопротивлению. В то время гестаповцы еще тешили себя иллюзиями такого рода.

С помощью Ивонн удалось восстановить нити, перерезанные арестом Артюиса. Теперь начальником О.СМ. стал Альфред Туни. Штаб-квартира Туни находилась в дивном местечке — на улице генерала Лангуа. Рядом, через дом, располагалась штаб-квартира гестапо… Поблизости очень удачно находился овощной рынок, и Вики, постукивая деревянными подошвами туфель (это был истинный le cri de la mode в военном Париже, где предметы одежды и обуви стали острейшим дефицитом!), прибегала туда с кошелкой, из которой торчали морковные зеленые хвосты, а под овощами лежали очередные тайные донесения.

Ее личная «штаб-квартира» находилась близ аббатства Сен-Жермен-де-Прэ, на рю Кассет. На первом этаже этого дома находилась типография апелляционного суда, там постоянно толклись люди, и это было очень удобно: посетители Вики никак не обращали на себя внимание. Она сняла квартиру в третьем этаже, а во втором квартира пустовала, и когда возникала угроза обыска или появления подозрительных лиц, Вики спускала компрометирующие документы на тонкой бечевке из своего кухонного окна к кухонному окну пустой квартиры так, что они попадали прямиком в «случайно» открытый наружный кухонный шкаф нижнего этажа и увидеть их было практически невозможно.

Если кто-то из резистантов приносил донесения в отсутствие Вики, он прятал их в аптечке, висевшей в коридоре, в старой большой пудренице. Другой «почтовый ящик» находился в коридоре бывшего французского военного министерства на бульваре Сен-Жермен. Здание не было занято немцами, и там находилось несколько разного рода контор, так что теперь это был сущий проходной двор. В коридоре громоздились ящики с архивными материалами, до которых никому не было дела. Можно было легко спрятать между ними бумаги и так же легко их достать.

Этот бесподобный и безопасный почтовый ящик придумала Вики.

Что и говорить, находчивости ей было не занимать! Однажды Вики попала в метро в облаву — их часто проводили в Париже. У нее в руках был чемоданчик с секретными донесениями, готовыми для передачи радисту. Ее остановил полицейский — на счастье, француз, проверил удостоверение личности, спросил, что в чемодане.

Вики улыбнулась так, как умела улыбаться, наверное, только она одна:

— Небольшая бомба, месье!

Полицейский оценил юмор красотки, засмеялся в ответ и пропустил ее, так и не потребовав открыть чемодан.

Когда Вики рассказала об этом Мишелю Пасто, тот почему-то вдруг начал ужасно кричать на нее:

— Дурацкие шутки! Что за бравада! Вы должны помнить, что поставили под удар не только себя, но и всю организацию! Разве можно так рисковать?! Будь я на его месте, я бы обязательно проверил чемодан!

Вики представила себе, что тогда произошло бы, и ее проняла дрожь запоздалого страха. Она стояла перед Мишелем, стиснув на груди руки, и тряслась как осиновый лист. Он посмотрел на нее сердитыми глазами, отошел к столу, яростно стукнул по нему кулаком, потом вернулся к Вики и… вдруг схватил ее в объятия и принялся целовать.

Она вырвалась, отскочила. Как? Неужели и этот влюблен?

— Мишель, вы… — пробормотала, запинаясь, — вы, наверное, переволновались, .. Спасибо, конечно, но…

Но! Мишель Пасто спрятал за спину руки, которые так и тянулись к ней.

— Извините, — проговорил невнятно. — Да, я переволновался. Извините.

Но!.. Будь проклято это ее вечное «но», на которое натыкались все мужчины, пытавшиеся приблизиться к Вики, и которое звалось «Николай Оболенский»! Да что ж было поделать, коли именно с ним нитью тонкою связала ее судьба!

Между тем в октябре 43-го это самое «но» вернулось в Париж, оставив на строительстве укреплений среди русских пленных несколько активных групп и связав их с местными организациями Сопротивления. 21 октября он встретился в ресторанчике неподалеку от рю Кассет с Роланом Фаржоном и отчитался о своей работе. Ролан был в каком-то лихорадочном, возбужденном, необычайно приподнятом состоянии. Ну что ж, бывает, что судьба милосердно затуманивает голову обреченным…

Спустя два дня Ролан практически случайно был арестован. Он бы, наверное, вывернулся… однако в кармане у него была найдена квитанция на уплату телефонных переговоров с адресом его конспиративной квартиры в Латинском квартале. При обыске были обнаружены оружие, амуниция, а главное — адреса тайников, почтовых ящиков в Париже, Лилле и других городах, планы схем военных и разведывательных единиц О.СМ., имена их участников, список назначенных встреч с людьми, причем некоторые были названы своими именами, а некоторые псевдонимами… И хотя подпольный псевдоним генерального секретаря О.С.М., лейтенанта военных сил Сопротивления Веры Оболенской был Катрин, в заметках Ролана она значилась как Вики.

О том, что Фаржон попался, его руководству стало известно не сразу. Верхушка О.СМ. была в те дни озабочена арестом радиста Тильдена. Он работал на полковника Реми, комиссара де Голля, однако вопреки категорическому приказу не вести передач из Парижа, где передатчик легко запеленговать, Тильден не захотел расставаться со своей любовницей и установил рацию у нее в квартире. И случилось то, что и должно было случиться: он был пойман, что называется, на месте преступления и доставлен в резиденцию Руди фон Мерода, а точнее, коллаборациониста, убежденного сторонника нацистов и предателя Фредерика Мартэна.

Тильден выдержал побои, но сломался, когда дело дошло до «бани» — это была самая жестокая пытка: раздев человека, его по многу раз погружали с головой в ледяную ванну — до потери сознания. Тильден выдал адрес штаб-квартиры группы «Нотр-Дам», назвал многих ее участников. Сам полковник Реми, к счастью, находился в это время в Лондоне, но вся его создававшаяся в течение трех лет группа была практически уничтожена. Более того: Тильдена заставили вести двойную игру.

Кто-то ему поверил, но не Вики. Она интуитивно почуяла неладное, не пожелала повидаться с ним сама и не пустила на встречу Туни.

И тут грянуло известие о провале Фаржона…

Даниэль Галлуа, адъютант полковника Туни, в тот же вечер встретился с Вики за Дворцом инвалидов, и они долго бродили по тихим улицам, решая, что теперь делать, как быть. Вики была сдержанна, деловита, хладнокровна. Однако, когда они вошли в метро, Галлуа поразило ее лицо: бледное, с тенями под глазами, с дрожащими губами.

— Не делайте такой грустной мины, Катрин, — шепнул он, изо всех сил стараясь улыбнуться. — Вы привлекаете внимание! Давайте о чем-нибудь другом поговорим. Приободритесь!

Втиснулись в переполненный вагон.

— Да, — небрежно сказал Галлуа, — я был на генеральной репетиции в Консерватории. Какая прекрасная программа…

— А мы, — перебила Вики, — мы ходили в цирк! Это так забавно!

У нее был до того веселый голос, что Галлуа стало страшно…

Между тем круг опасности сужался. На другой день чудом ускользнул от ареста Максим Блок-Маскар: его консьержка направила гестаповцев в другую квартиру, а сама предупредила Максима, который успел бежать. С тех пор он находился на нелегальном положении.

Николай Оболенский видел, что Вики после его возвращения замкнулась в себе, все время молчит. Почему-то он думал, что тут дело в каком-то мужчине, который овладел сердцем его жены. Кто это? Кто?!. Николай изводился от ревности, но докопаться до истинной причины ее тревоги не мог, хотя знал о цепочке арестов, о свалившихся на О.СМ. бедах. Но Вики не заводила с ним разговора об этом, и он тоже молчал. А вдруг ей ничего не известно? Пусть подольше не знает о беде!

Вики молчала по той же причине. Но ей так хотелось пожаловаться Ники, сказать, что ей страшно, страшно… Эти два человека, любившие друг друга, рвавшиеся друг к другу, отдалялись день за днем. Из соображений конспирации они жили на разных квартирах, однако вместе ходили обедать в какой-нибудь ресторанчик… они боялись друг друга, вернее, друг за друга, но не могли найти слов, которые поставили бы все на свои места, которые вернули бы доверие! Не могли найти слов для выражения своей любви…

Им так и не суждено было эти слова отыскать.

Самое поразительное, что руководство О.СМ. не предпринимало почти ничего для спасения собственных жизней. Конечно, все до глубины души презирали фашистов. Однако даже презираемого врага нельзя недооценивать, а они грешили именно этим. Вики жила по-прежнему на рю Кассет, полковник Туни — в своей квартире, остальные члены О.СМ. тоже пребывали по домам, убежденные, что Ролан Фаржон никого не выдаст…

Он бы и не выдал, наверное. Может быть, даже выдержал бы «баню» фон Мерода. Однако гестаповцы устроили несколько хитрых провокаций, используя уже известную им информацию, и Ролан, который, при всей своей отваге и браваде, был человеком не слишком-то хитрым и душевно стойким, оказался ошеломлен тем, как много известно гестаповцам об О.С.М. Он попытался выиграть время, подтверждая то, от чего, как считал, не мог отпереться, что было доказано… Как говорится, его взяли на пушку, и его преступное простодушие и несообразительность стоили жизни и свободы очень многим членам О.С.М.

Вскоре арестовали еще одного подпольщика, у которого нашли записную книжку с адресами многих резистантов из О.С.М., и в их числе адрес Софьи Носович, Софки. Впрочем, об этой страшной находке пока еще никто не знал.

В тот вечер Кирилл Макинский ужинал у Оболенских. Он заметил, что Вики очень молчалива.

«Опять Ники что-то выкинул?» — сердито подумал он, вспомнив прежние проказы приятеля.

Не зная, как выразить сочувствие хозяйке, Кирилл пошел вслед за ней на кухню — помогать вытирать посуду.

Передавая ему полотенце, Вики шепнула:

— Знаешь, дело дрянь, кругом всех арестовывают.

— Что ты собираешься делать? — спросил Кирилл.

Она посмотрела ему прямо в глаза взглядом, который он никогда не мог забыть, а потом прижала палец к губам, заслышав шаги мужа за дверью.

Кирилла бесила эта ее почти материнская забота о Ники, о его душевном покое! В другое время он не сдержался бы и открыл великовозрастному «дитятке» глаза на опасность, которой подвергается его такая вроде бы беззаботная, такая прелестная жена. Однако сейчас ему вдруг стало так жалко Вики, захотелось ее повеселить! Веселые истории у него всегда были наготове, но особую пикантность нынешней придавало то, что это был не анекдот, а истинная правда.

Не далее как вчера в «Монте-Кристо» явились двое в генеральской форме вермахта и потребовали отдельный кабинет. Макинский принес заказанное шампанское и только собрался уходить, как получил приказ закрыть дверь и остаться. Что и говорить, Кириллу стало не по себе…

Когда бокалы были наполнены, офицеры встали и провозгласили на безукоризненном английском языке (а ведь до того немецкий их тоже был безукоризненным!):

— Long live the King! Да здравствует король!

Затем они откланялись и удалились.

Было ли это сигналом английской разведки, что им известна деятельность Макинского? Предупреждением? Знаком одобрения? Так оно и осталось загадкой! Во всяком случае, эта история немало повеселила Оболенских, и они расстались с Макинским, уповая на милость Божию.

Увы…

На следующий день — это было 17 декабря 1943 года — Николай зашел за Вики на рю Кассет, чтобы вместе пойти пообедать. Ее не было дома. Он вспомнил, что Вики собиралась в редакцию журнала «Жарден-де-Мод», где работала Софка, и позвонил туда.

Ему ответила мадам Меликова, русская, директриса журнала:

— Вики… Вики ушла вместе с Софкой, но не одна… Приходите скорей!

Голос ее оборвался. Николай ринулся к Лувру, неподалеку от которого помещалась редакция «Жарден-де-Мод».

И вот что он узнал.

Вики приходила к Софке, чтобы уговорить ее на всякий случай переехать. Софка спорила: это место во дворе редакции очень удобно, здесь несколько выходов в разные проходные дворы.

В дверь постучали. Открыв, Софка увидела направленный на нее пистолет.

Нервы у нее были крепкие:

— Что за шутки? Кто вы?!

— Руди фон Мерод, гестапо, — был ответ. Софка невольно побледнела.

— Вижу по вашему личику, что вы обо мне слышали, — весело воскликнул Руди. — А что-нибудь про О.С.М. вы слышали?

— А что это такое? — холодно спросила Софка и вернулась в комнату, где сидела Вики. — Извините меня, мадам, — сказала она, делая вид, что это какая-то случайная посетительница редакции. — Я ничего не понимаю, но здесь гестапо.

Вики тоже удалось сохранить присутствие духа:

— Да? Ну, тогда я пойду…

— Позвольте вашу сумку, — заступил ей дорогу Мерод. Достал документы: — Ого! Настоящая княгиня? — В голосе его зазвучала неуверенность, но тут же он радостно вскричал: — Да ведь это та самая Оболенски!

Настоящее имя Вики уже было известно в гестапо…

Обыск в мансарде Софки длился недолго. Потом обеих женщин вывели скованными одной парой наручников. Проходя мимо попавшейся на пути мадам Меликовой, Вики подняла руку и пропела из своего любимого романса:

— Сегодня нитью тонкою связала нас судьба…

Когда прибежал Николай, мадам Меликова повторила ему эти слова и разрыдалась.

Софку немедленно подвергли пытке ледяной «баней». После этого она оглохла. Вики больше всего боялась пыток, издевательств. Боялась, что не выдержит и выдаст кого-нибудь.

Она не выдала ни единого человека и на допросах так ловко морочила голову гестаповцам, что они прозвали ее «Княгиня Ничего-не-знаю». Она изо всех сил старалась отвести подозрения от мужа и даже придумала, что у нее был любовник по фамилии Ламбер. Под этой конспиративной кличкой скрывался Даниэль Галлуа. То-то он был бы польщен! Правда, он погиб прежде, чем успел об этом узнать.

Николай несколько раз пытался передать жене продукты и письма, в которых с завидным постоянством писал о своей любви, о том, что, когда Вики вернется, все у них будет иначе… Передачи не принимали.

Через два месяца он был арестован, заключен в тюрьму Фрэн, где какое-то время находилась и Вики, потом его отправили в Бухенвальд. Он выжил в лагере уничтожения, был освобожден американцами. Еще из Бухенвальда, тотчас после освобождения, Николай отправил письмо в Париж на рю Кассет:

«Вики, моя дорогая! Я от всего сердца надеюсь, что ты уже давно на свободе, что ты себя хорошо чувствуешь и что мы скоро будем вместе. Меня все время поддерживала уверенность в том, что после нашего общего испытания мы станем ближе, сильнее и еще более счастливыми, чем когда-либо, и что никакая облачность не сможет нас разделить. Вот я на свободе и живой и могу сказать только одно: это чудо Господней милости. Ты увидишь, как я во всех отношениях изменился, и думаю, что к лучшему».

Николай вернулся в Париж в безумной надежде на встречу с женой и нашел свое письмо в почтовом ящике. О судьбе Вики ничего не было известно.

Позже Кириллу Макинскому (он тоже прошел через лагеря смерти) удалось разузнать, что 4 августа 1944 года Вики была казнена в тюрьме Плетцензее, в предместье Берлина.

Он не сразу решился сказать об этом Николаю. Но и когда сообщал страшное известие, нашел в себе силы солгать, будто Вики расстреляли. От Оболенского долго скрывали, что его жена была гильотинирована.

Как особо опасная преступница.

Как французская аристократка.

Как королева.

Софка Носович и Жаклина Роже-Сушер были в Равенсбрюке вместе с матерью Марией и чудом выжили.

Ролан Фаржон пытался кровью смыть грех невольного предательства, сражался в отрядах маки, а потом, после освобождения Парижа, прочитал газетную статью, в которой был назван предателем, и покончил с собой. Спустя много лет покончил с собой и его сын, узнавший о том, что сделал Ролан Фаржон.

Полковник Туни и Даниэль Галлуа были расстреляны в тюрьме. Да, многие из О.С.М. погибли, слишком многие…

Они были награждены посмертно.

В СССР имя Веры Аполлоновны Оболенской было включено в список «группы соотечественников, проживавших во время Великой Отечественной войны за границей и активно боровшихся против гитлеровской Германии». Указом Президиума Верховного Совета СССР от 18 ноября 1965 года она была награждена орденом Отечественной войны I степени. Самые высокие награды княгиня Оболенская получила от французского правительства: Военный крест с пальмовой ветвью, медаль Сопротивления и рыцарский орден Почетного легиона. Этого же ордена был удостоен и князь Николай Оболенский, принявший после известия о мученической смерти Вики постриг и ставший священником.

Он умер в 1979 году и похоронен на «русском погосте» — Сент-Женевьев-де-Буа. Тело Вики после казни было уничтожено в тюрьме Плетцензее. Однако Николай перед смертью завещал, чтобы имя любимой жены было выбито на его надгробной плите.

Это желание было исполнено.

Сегодня нитью тонкою связала нас судьба…

Примечания

1

После нас хоть потоп (франц.)

2

Крик моды (франц.).

Content

Елена Арсеньева
Княгиня Ничего-Не-Знаю
(Княгиня Вера-Вики Оболенская)

Примечания