Елена АРСЕНЬЕВА

КОРОЛЯ ИГРАЕТ СВИТА

Покорного судьбы влекут, строптивого — волокут.

Пословица

Апрель 1801 года.

— Очнитесь, молодой человек! Откройте глаза!

— Эк нализался, невежа! Да очнись, ирод!

— А что ж, ныне, говорят, все дозволено. Милое, понимаете ли, господа, дело: удавить кого-нибудь без жалости, а потом накушаться тут же, в компании с убиенным.

— Эй, Бесиков, ты в словесах… того-этого… побережней будь. Насчет удавленных-то. И, дескать, все дозволено. За такое ведь и в Тайную экспедицию недолго угодить.

— А нет, дружище Варламов. Не получится. Не слыхал ты разве, что отворены врата гнусного узилища, кое без жалости пожирало… ну и так далее, о чем в газетках пописывают. Отворены двери, понял? Тайная экспедиция прикрыта, на дверях камер надписи: “Свободно от постоя”. Да, нынче у нас как бы свобода. А сие означает — что хочу, то и ворочу.

“Что хочу, то и ворочу!” Это были первые осмысленные слова, которые пробились к затуманенному сознанию Алексея. Любимое изречение тетушки! Только почему Марья Пантелеевна вдруг заговорила мужским голосом и несет какую-то чепуху? Неужто он, Алексей, и впрямь “нализался, накушался” — напился до такой степени, что весь мир вокруг него исказился? Или просто мерещится бог весть что? Тетушка, говорящая баском… Кошмар!

А вот интересно бы знать, в добавление к мужскому голосу, наделит ее кошмар мужскими же ухватками? Будет ли она уязвлять непутевого племянника лишь словесами ядовитыми либо до рукоприкладства дойдет?

Впрочем, не раз случалось Алексею обрести тетушкиного, сердитого тычка под бок, и он мог бы свидетельствовать, что от сего маленького, сухонького кулачка дух занимался не менее, чем от увесистого кулачища Прошки, молочного братца и первейшего Алексеева друга-противника.

— Небось, ты все уже позабыл, а я сам видал наутро же после… после того, как прежнего государя кондрашка хватил, сиречь а-по-плек-си-чес-кий — тьфу, леший, спроста и не выговоришь! — удар вдарил. Офицерик какой-то ошалелый летел верхом не по мостовой, а по тротуару, вопя во всю глотку: “Нынче все можно!” И морда у него при этом, скажу тебе, была самая дурацкая.

Теперь до Алексея стало потихоньку доходить, что басит, пожалуй, все-таки не тетушка.

А кто же тогда? Прошка? Ну, какое там: его еще о позапрошлом годе отец проиграл в карты какому-то заезжему лошаднику, а тот перепродал невесть кому. Алексей в ту пору гостил у соседей, вернулся, узнал о Прошке — чуть не полгода с отцом ни словечком не перемолвился, так горевал да злился.

Нет, это не Прошка… Старый лакей Кузьма? Не он. Алексей мысленно перебрал голоса дворни, однако ни один из слуг не обладал этаким разнузданным, рассыпчатым баском. Пожалуй, это чужой человек. Конечно, чужой — никто в Васильках не носил такого забавного прозванья — Бесиков. Да и Варламовых там сроду, не было: всех своих немногочисленных душ, доставшихся в наследство от батюшки, Алексей знал с малолетства. Ну вот и выходит, два чужих человека рядом. Кто ж они такие?

Алексей поднатужился и приоткрыл глаза — нет, для начала один. Веки, чудилось, были накрепко склеены, поскольку простейшее это движение оказалось сопряжено с невероятными усилиями. Алексею пришлось скроить гримасу, прежде чем удалось посмотреть на свет божий, и старания его не остались незамеченными.

— Глянь-ка, Варламов! — рассыпался насмешливый басок Бесикова.

— Никак дошли твои словеса на небеса. Очухался наш милашка!

Издевка в его голосе ожгла пуще пощечины. Алексей вовсе продрал глаза и вскинулся с самым свирепым выражением лица, готовый немедля дать отпор всякому оскорбителю: угодно — так в кулачном бою, как это велось в Васильках, ну а коли пожелает неведомый Бесиков — на смертоубийственной дуэли, как принято в обеих столицах и всяком мало-мальски приличном губернском городе.

Открыл глаза — и невольно ахнул, настолько близко нависли над ним два незнакомых лица. Одно было большое, аки подушка, полнокровное, толстощекое и лобастое, с маленькими, глубоко упрятанными глазками.

Другое — с мелкими, точеными чертами, молодое, смуглявое, чернобровое, и совершенно понятно было, что под пудреным паричком с косицею скрыты иссиня-черные, жесткие, будто воронье перо, волосы.

Глаза у смуглявого были также черные, вострые, что буравчики, они победительно сверкнули, встретясь с Алексеевым взором, и тут же уставились на него столь пристально, что было полное впечатление: буравчики ввинчиваются в его недоумевающие очи.

“Вот этот — Бесиков, — подумал Алексей. — Самый настоящий Бесиков! А толстый, конечно, Варламов”.

— Ага, ага, ага! — торжествующе сказал чернявый веселеньким баском, и Алексей почему-то обрадовался, что не ошибся: точно, Бесиков.

И на долгое время эта мгновенная вспышка ребяческой, глупой радости осталась в его жизни последним светлым чувством, потому что в следующее мгновение Бесиков моргнул Варламову, тот подал знак кому-то еще, не видимому Алексеем, и тотчас этот кто-то сильно вздернул нашего героя, вынудив его сесть (а до сего времени он был простерт плашмя на некоем пышном ложе), и немилосердно заломил ему руки за спину.

Сидя в нелепейшей позе, с вывернутыми плечами, вытягивая шею и шаря взором по насмешливому лицу Бесикова, бедолага был так изумлен и возмущен, что в первую минуту сумел исторгнуть из себя лишь нечленораздельный вопль.

Однако Бесиков, несмотря на молодость (вряд ли он был более чем на десяток лет старше Алексея, которому лишь недавно исполнилось девятнадцать), оказался человеком проницательным. Он без труда вник в смысл сего вопля и ответствовал с издевательской любезностью:

— Вам, сударь, не по нраву ухватки Дзюганова? — Да бросьте-ка!

Добрейший, милейший мужик, верный слуга царю и отечеству! А что любит порою из человека душу вынуть, так не из всякого же, а только лишь из супостата какого-нибудь, душегуба, убийцы, — вроде вас, милостивый государь.

— Я не-е… не-е… — проблеял Алексей, не столько оскорбленный нелепостью обвинения, сколько мучимый болью в плечах, которые, чудилось, вот-вот будут вывернуты из суставов, словно у висящего на дыбе.

— Что? — круто вздернул черную, словно угольком прочерченную, бровь Бесиков.

— Вы на каком языке выражаться изволите? “Я не-е… не-е…” — передразнил он столь похоже, что в других обстоятельствах Алексей непременно составил бы компанию толстяку Варламову и посмеялся вместе с ним.

Но, в других обстоятельствах, не сейчас, когда из глаз искры сыпались от боли, а главное — от полной невнятицы случившегося.

—Вы “не” — что?

Не супостат, не душегуб, не убийца? Ошибочка! — воскликнул он, укоризненно покачивая головой, ну опять-таки в точности Алексеева тетушка, обнаружившая в его французских или немецких брульонах множество нелепиц.

— Ошибочка, сударь мой! Никакими иными словами невозможно назвать человека, задушившего хозяина дома, где дали ему кров и пищу.

Генерал-лейтенант Талызин был человеком очень даже не простым, он состоял в дружбе с самим вице-губернатором Паленом, государь-император к нему благоволил, а уж принимая во внимание роль, которую господин Талызин сыграл в известных событиях 11 марта…

И вот такого человека вы безжалостно, бесчинно, кровожадно…

— Погодите! — вскричал Алексей, наконец-то обретший власть над собственным голосом.

— Вы что хотите сказать? Господин Талызин — он что, убит?

— А вы как будто этого не знали? — ехидно осведомился Бесиков.

— Не знал, как бог свят, не знал! — выкрикнул Алексей.

— Это не я! Я его не убивал!

— Полно лгать! — проворчал незримый Дзюганов, с такой силой встряхивая Алексея, что тот невольно взвыл от боли в вывернутых плечах.

— Еще божьим именем клянется, сила нечистая! Вот как пошлет господь гром да молонью, как поразит тебя в самое темечко…

“Молонья” с небес, однако же, послана не была. Громового удара тоже не воспоследовало. Скорее всего потому, что господь поверил Алексею.

Вездесущий всевышний — один-единственный в мире! — доподлинно знал: обвиняемый говорит чистую правду. Он не только не убивал своего родного дядюшку Петра Александровича Талызина, но даже в глаза его никогда не видывал.

Ноябрь 1781 года.

Осенний ветер завывал над Невой. Снега еще не налегло, даже Покров выдался бесснежным, однако в последние дни зарядили такие студеные, такие заунывные дожди, что петербуржцы мечтали о приходе зимы словно о божьем благе. До того осточертела эта пронизывающая сырость — ну просто сил нет.

И вдруг погода угомонилась. Ветер не утих, но переменился, дул теперь с юга, словно смешалась связь времен и где-то там, на небесах, решено было не зиму, а весну принести в северную столицу. В узких улицах, конечно, свистело, как в трубе, но, поворотясь к ветру спиной и подняв воротник, вполне можно было идти в ус не дуя, да еще и трубочку покуривать.

Что и делали четверо поздних прохожих, которые следовали вдоль Фонтанки в таком странном порядке: один впереди, затем, подхватив друг друга под руку, еще двое, и последний, также в одиночку, замыкал шествие. Пара не прерывала разговора и вообще ни на что не обращала внимания, а вот первый и последний то и знай зыркали по сторонам, настораживаясь при любом случайном звуке или шорохе.

Внимательный наблюдатель, окажись он в такую позднотищу поблизости, непременно сделал бы вывод, что впереди и позади идут слуги, которые охраняют своих господ.

Впрочем, по причине глубокой ночи и полного безлюдья не видно было никакой опасности и никто не мог подслушать разговор двух молодых (старше— му не было еще и тридцати) людей.

И слава богу, потому что разговор был серьезный, даже опасный, относящийся к разряду тех, которые вполне могли быть причислены к государственной измене.

Какое счастье, что преданные слуги умели быть — глухи и немы!

— Я превращен в какой-то призрак, — пронзительным, неприятным голосом говорил тот, что был меньше ростом.

—Я поставлен в самое постыдное положение, потому что не допущен ни к какой реальной власти.

— Но ведь ваша матушка еще, по счастью, жива, — благоразумно возразил его спутник.

— О какой реальной власти можно теперь говорить?

— То, что она творит с высоты своего положения, всецело основано на славолюбии и притворстве.

О торжестве закона никто и не помышляет! Я мечтаю о внедрении среди дворянства строгого нового мышления, основанного на четком понимании своих прав и обязанностей.

— Ну, насчет прав, как я понимаю, никто не возражает, ваше высочество! А вот насаждение обязанностей…— хмыкнул спутник этого человека со смелостью, дозволенной только близкому другу.

Да и в самом деле — Александр Борисович Куракин был, как никто другой, близок великому князю Павлу, воспитателем которого был его дядя, канцлер Никита Иванович Панин.

— Это да! — сурово сказал великий князь.

— Просто-таки помешались нынче все на своих правах.

Или вот еще — на идеях каких-то. Что за дурацкое словечко — идеи? Не идея никакая, а мысль! Раньше попросту говорили — “я думаю”.

Теперь— “мне идея в голову пришла”.

Как пришла, так и ушла, в голове ничего не сыскавши!

— Вот и государыня-матушка все об том же. Надо же такое измыслить: учреждать воспитательные дома и женские "институты, чтобы создать “новую породу людей”.

Заладили болтать, как во Франции: равенство, братство!

Доведут с этими глупостями страну до революции. Чтобы — все были равными, надо прежде всего одеваться одинаково. А то, на одном лапти, на другом стоячий воротник до ушей с таким галстуком, что от него помадами и духами за версту несет…

У одного на столе пустые щи, у другого восемнадцать перемен блюд, да еще роговая музыка под окнами играет.

А надо как? Ежели шляпы — у всех одинаковые, треугольные, никаких круглых.

Ежели пукли — у всех одни и те же, по три штуки справа и слева.

Вот тебе и вся “новая порода”. Люди, говорю я ей, должны по ранжиру быть расставлены, каждый на своем месте, как в гвардии на посту: пост сдал —пост принял.

Никаких глупостей, никакого вольнодумства! А если что не так — сечь до потери сознания, а то и пушками, пушками — и все как рукой снимет.

Непорядка в стране меньше будет. И знаешь, друг Куракин, что мне, матушка ответствовала? Ты, говорит, лютый — зверь, если не понимаешь, что с идеями нельзя бороться при помощи пушек!

— Ну что вы хотите, сударь, ваша матушка все-таки женщина.

Не может ведь женщина повсюду бывать сама, входить во все подробности, примирительно отозвался Куракин, слышавший все это не в первый и не в десятый, а по меньшей мере в сто первый раз: недовольство цесаревича буквально каждым шагом матери-императрицы давно стало притчей во языцех.

— Конечно! — вспылил Павел.

— В том-то и дело! Потому-то мой дрянной народ только и желает, чтобы им управляли женщины.

Ты вспомни: на русском престоле уже почти шестьдесят лет сидят бабы!

Надо выдвинуть в ущерб им принцип мужской власти. Власти, а не этих юбок… То им фижмы, то кринолины, то мушки, то еще что-нибудь. И в государственных делах так же: что в голову взбредет, то и сотворю.

— Когда я достигну престола, я буду входить во все подробности управления. Помяни мое слово.

Александр Куракин молчал.

— О чем ты подумал? — взволнованно спросил Павел тонким, злым голосом.

— Я знаю, о чем ты подумал! Ты думал, что мне следовало бы сказать не “когда я достигну престола”, а “если я его достигну”!

— И не возражай. Я знаю. Я вижу тебя насквозь!

На самом-то деле Куракин подумал, что его приятель может совершенно запутаться в этих подробностях, в которые он намерен “входить”, потому что его ограниченный ум и слабая воля не выдержат упоения самодержавной властью.

Но возражать сейчас и в самом деле было бесполезно. То, что он влачит затянувшееся существование наследника при женщине-императрице, было для Павла постоянным больным местом, и даже не любимой мозолью, а открытой раною.

Мать и сын находились в состоянии бесконечной дуэли. Павел был просто помешан на том, что он достоин большего, в то время как права его попираются.

Александр Борисович знал, что мысль эта зародилась в великом князе не без участия графа Панина. Никита Иванович лишь потому всячески поддерживал идею государственного переворота, устроенного Екатериной, что был убежден: этот переворот приведет к власти его малолетнего воспитанника, а поскольку править он еще не сможет, в России можно будет установить конституционную монархию при регентстве кабинета министров.

Фактически он видел во главе этого кабинета себя, мечтал о собственной власти, ограничивающей самодержавную, однако Екатерина, неподвластная чужой воле, необыкновенно сильная духом, совершила переворот в свою пользу.

Вот этого Никита Иванович и не мог ей простить, исподволь внося разлад в отношения императрицы с сыном — и без того непростые.

Именно от Панина Павел узнал о намерениях возвести его на престол, о проекте конституционной монархии, и это еще более усилило в нем раздражение против Екатерины и тех, кто помог ей надеть цapский венец… по праву принадлежащий ему, Павлу Петровичу!

Эта мысль просто-таки сводила цесаревича с ума. В ответ на попрание его прав гордость и обидчивость развились в нем до непомерной, преувели— ченной степени.

К тому же в нем никогда не утихали сомнения, в самом ли деле он сын покойного императора Петра. Вполне достаточно было бы просто посмотреть в зеркало, чтобы получить доподлинный ответ. Сходство отца и сына было разительным, однако к этому вопросу Павел продолжал относиться с поистине инквизиторским любопытством.

Стоило ему увериться, что он действительно сын Петра, как честолюбивые устремления вспыхивали в нем с новой силой, он начинал ненавидеть мать… совершенно упуская из виду (со свойственной ему пристальной внимательностью к мелочам, но неумением делать из них глубокие, логические выводы), что по законам Российской империи он не имел никакого права на престол.

Прежде всего потому, что закона о престолонаследии в этой самой Российской империи никогда не было.

Нет, ну в самом деле! Трон в России всегда переходил “по избирательному или захватному праву, а проще сказать, “кто раньше бегал да палку взял, тот и капрал”.

Петр Великий помнил старинную “правду воли монаршей”, то есть произвольную власть государя самому выбирать себе наследника, но сам он не успел воспользоваться этим правом, вот и пошла после него череда императоров и императриц, захватывавших русский трон при помощи государственных переворотов.

Елизавета Петровна, надо отдать ей должное, выбрала себе законным преемником Петра Федоровича, отца Павла, но сам-то Петр ничего не сделал для интересов своего сына.

Таким образом, после его смерти Павел: в глазах закона был полное ничто и всецело зависел от произвола матери. Это и сводило его с ума.

Он жил, никому не веря. Первая его жена, немецкая принцесса Вильгельмина, в крещении Наталья Алексеевна, изменяла ему с лучшим его другом, Андреем Разумовским, заядлым пожирателем женских сердец.

Совсем даже не факт, что ребенок, при рождении которого она умерла в апреле 1776 года, не был сыном этого русского Казаковы.

Вторая жена, Мария Федоровна, она же — принцесса София — Доротея, была достойна Павла мелочностью и придирчивостью, ограниченного ума: она так же строила замки своего честолюбия на пустом месте и неустанно подогревала устремления своего мужа, хотя в вопросах государственной власти понимала еще меньше, чем в грамматике и правописании, в которых она была не просто слаба — понятия о них не имела…

Павел порою ненавидел жизнь, потому что она была исполнена страдания. Он жил ни на кого не надеясь, всех постоянно подозревая в злоумышлениях, по крайности — в скрытых издевках.

В глубине души он сознавал слабость своего характера, но признать это было для его непомерной гордыни невозможно. Он яростно завидовал своему великому предку Петру. Если бы обладать такой же мощью натуры, такой твердостью духа, такой богатырской статью, жизненной силой!

Тогда мать трепетала бы перед ним, а не он перед нею! А он трепещет, увы, и презирает себя за это, и ненавидит, еще пуще ненавидит ее…

Мысль о том, что Екатерина тоже его ненавидит, что она желает его смерти, была с ним неотвязно, а потому он даже не очень-то удивился, когда вдруг заметил в глубине одной подворотни очень высокую фигуру, завернутую в длинный плащ, и в военной, надвинутой на лицо треугольной шляпе.

Похоже было, этот человек ждал кого-то, однако, когда Павел и Куракин поравнялись с ним, он вышел из своего укрытия и пошел слева от Павла, не говоря ни слова.

Павел оглянулся. Странным показалось ему, что на охрану появление этого человека не произвело никакого впечатления, хотя несколько минут назад они палками отогнали прочь какого-то нищего, который спьяну вздумал просить милостыньки у императора.

Куракин тоже шел с равнодушно — сонным видом, погруженный в какие-то свои мысли.

Впрочем, прислушавшись к себе, Павел вдруг ощутил, что не испытывает никакого страха. Мысль о том, что это может быть убийца, не трогала его сознания. Странным казалось только то, что ноги этого человека, ступая по брусчатке, издавали странный звук, словно камень ударялся о камень.

Павел изумился, и это чувство сделалось еще сильнее, когда он вдруг ощутил ледяной холод в своем левом боку, со стороны незнакомца.

Павел вздрогнул и, обратись к Куракину, сказал:

— Судьба послала нам, странного спутника.

— Какого спутника? — спросил Куракин.

— Господина, идущего у меня слева. Куракин раскрыл глаза в изумлении и заметил, что у великого князя с левой стороны никого нет.

— Как? Ты не видишь этого человека между мною и домовою стеною? — удивился Павел, продолжавший слышать шаги незнакомца и видеть его шляпу, его мощную фигуру.

— Ваше высочество, вы идете возле самой стены, и физически невозможно, чтобы кто — ни будь был между вами и ею, — благоразумно возразил Куракин.

Павел протянул руку влево — и точно, вместо того чтобы схватить незнакомца за плечо, наткнулся на камень. Но все-таки незнакомец был тут и шел с цесаревичем шаг в шаг, и поступь его, как удары молота, раздавалась по тротуару.

Павел взглянул на него внимательнее прежнего. Тот как раз в это мгновение повернулся, под шляпой его сверкнули глаза столь блестящие, каких цесаревич не видал никогда ни прежде, ни после. Они смотрели прямо на Павла и, чудилось, околдовывали его.

— Ах! — сказал Павел Куракину. — Не могу передать тебе, что я чувствую, но только во мне происходит что-то особенное.

Павел начал дрожать — не от страха, но от холода. Казалось, что кровь застывает в его жилах. Вдруг из-под ворота плаща, закрывавшего рот таинственного спутника, раздался глухой и грустный голос:

— Павел!

— Что вам нужно? — ответил он безотчетно.

— Павел! — опять произнес незнакомец, на этот раз, впрочем, как-то сочувственно, но с еще большим оттенком грусти.

Потом он остановился. Павел сделал то же.

— Павел! Бедный Павел! Бедный князь!

Павел обратился к Куракину, который также остановился, удивляясь, что происходит с его высочеством.

— Слышишь? — спросил Павел взволнованно.

— Ничего, — отвечал тот, — решительно ничего.

— Кто вы? — сделав над собою усилие, спросил цесаревич, и Куракин вздрогнул, потому что ему показалось, будто Павел сошел с ума: он разговаривал с пустотой. — Кто вы и что вам нужно?

— Кто я? Бедный Павел! Не узнаешь? А ведь ты только что, вспоминал меня. Я тот, кто принимает участие в твоей судьбе. Живи по законам справедливости, и конец твой будет спокоен. Не разводи пауков в доме своем, не то они задавят тебя.

Произнеся эту странную, отрывистую фразу, незнакомец в плаще снова двинулся вперед, оглядываясь на Павла и все как бы пронизывая его взором.

И как цесаревич остановился, когда остановился его спутник, так и теперь он почувствовал необходимость пойти за ним.

Дальнейший путь продолжался в молчании, столь напряженном, что и встревоженный Куракин не мог сказать ни единого слова.

Наконец впереди показалась площадь между мостом через Неву и зданием Сената. Незнакомец прямо пошел к одному, как бы заранее отмеченному, месту на площади; великий князь остановился.

— Прощай, Павел! — сказал человек в плаще. — Ты еще увидишь меня здесь. Помни: берегись пауков!

При этом шляпа его поднялась как бы сама собой, и глазам Павла представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка его прадеда Петра Великого.

— Не может быть! — вскричал он, едва не теряя сознания от страха и удивления, а когда очнулся, никого уже не было на пустынной площади;

На этом самом месте летом будущего года императрица Екатерина Алексеевна возведет монумент, который изумит всю Европу. Это будет конная статуя царя Петра, помещенная на скале.

Не Павел советовал матери избрать это место, будто отмеченное или скорее угаданное призраком. Он опасался вспоминать о той ночи, но не знал, как описать чувство, охватившее его, когда он впервые увидал памятник Петру.

Тот холод, который пронзал его слева при встрече с призраком, Павел продолжал ощущать до конца жизни. И его не оставляла уверенность, что, хоть Петр явился поговорить с ним, он сделал это не из сочувствия не из расположения, а скорее из жалостливого презрения к своему потомку.

Павел никогда никому не верил! Даже призракам.

А слова о каких-то там пауках показались ему сплошной невнятицей. Или он только делал вид, что не понял их?

Апрель 1801 года.

Почти всю дорогу Алексей проспал. Тетушка уж так застращала беспутицей (да и правда, на дворе конец марта, не дороги, а чистое наказание), что, он пытался избавиться от этих страхов самым наивернейшим способом: покрепче зажмурясь и погрузившись в грезы.

И то сказать: в последнее время случилось в его жизни столько хлопотных, непривычных событий (смерть отца, вступление в права наследства, тяжкие ссоры с тетушкой, решение круто изменить судьбу и отправиться в Петербург, искать покровительства дяди, генерала Талызина), что они надолго отняли сон у Алексея.

Поэтому в пути он добирал недобранное. И почудилось ему, что лишь только двухэтажные “губернские” дома на Покровской — главной улице Нижнего Новгорода — сменились одноэтажными халупами, а потом Арзамасская застава потонула в пыльно-пеньковой завесе (жители окраин промышляли тем, что трепали и пряли пеньку на лужайках возле своих домов), так почти сразу вслед за этим выплыли из серенькой весенней мороси дома северной столицы.

Скоростью своего проникновения в Петербург Алексей был немало изумлен. Кто-то из соседей-помещиков, побывавший в столице, рассказывал, что еще до городской заставы каждого прохожего — проезжего останавливали пикеты раз по пять и с пристрастием допрашивали, куда едет да откудова.

Затем на городской заставе его опять подвергали долгому, томительному расспросу. Выехать из города без подорожной и таких же строгих опросов также нельзя было. А тут — никто даже и внимания не обратил на деревенский возок! Застав Алексей вообще не видел, только на самом въезде в столицу, да и там никого не задерживали.

Не случилось ли чего, подумал тогда наш герой, но тут же обо всем забыл, всецело занятый разглядыванием петербургских окраин.

К его изумлению, они почти ничем не отличались от нижегородских. Дома небольшие, деревянные, даже на знаменитом Невском проспекте.

Деревянной была и церковь Казанской Божьей Матери, поразившая Алексея красотою. Но уж коли встречался дом каменный, то он более напоминал дворец, а не человеческое пристанище.

Ничего подобного Алексей вообразить не мог. Он так и ахнул, увидав витрины модных лавок. Сколько богатого товару! Особенно поражали “Нюренбергские лавки”, которые помещались на Невском.

Уж на что тетушка живала в Васильках схимницей-затворницей, а всё ж и в ее беседах с соседками, изредка приезжавшими на чаек, либо за рецептом нового варенья, либо за узором для канвы, звучало порою это волшебное, манящее словосочетание: “Нюренбергские лавки”.

Чудилось, здесь было все, от булавки до тяжелых рулонов богатых тканей!

Теперь Алексей окончательно проснулся и едва успевал вертеть головой по сторонам.

Вот она, столица! Ух, какова! Чего в ней только нету! Правда, вот оленей, на которых, сказывали, тут ездили по улицам, Алексей так и не увидал.

Но в Петербурге запрягали оленей в сани только зимой, а теперь стояла какая-никакая, а весна.

— Куды теперь, барин? — спросил с тяжким вздохом кучер, с трудом скрывая усталость и раздражение.

Кучер был не Улановых — соседский, из Матешкина. Да и весь выезд был не Улановский: соседи отправляли столичной родне деревенские гостинцы, поэтому оказия молодому хозяину Васильков выпала очень удобная.

Алексей наотрез отказался тащиться в столицу в своем старинном возке, обшитом медвежьей шкурою изнутри так, что окошки напоминали маленькие подслеповатые глазки, опушенные коротенькими ресничками.

Вдобавок, тетушка уперлась: ни за что не хотела переставлять возок на колеса, опасаясь, что он увязнет в расквашенной дороге. Но заявиться в середине апреля в Петербург на санном ходу…

Никогда в жизни! Летняя повозка не могла бы выдержать столь долгого пути, да и холодна она, первоапрельские ночи еще студены.

Алексей потребовал было заказать в Нижнем новую повозку, благо он теперь сам был хозяином своим деньгам, однако рассудил, что нечего тащить в столицу напоказ провинциальную дурь, лучше купить и коляску важную, и коней в Петербурге.

Вот оглядится там, по обвыкнется, все и справит, что положено молодому человеку его круга: и гардероб, и оружие, и лошадей с коляскою, ну а пока дядюшка-генерал, конечно — же, не откажет предоставлять племяннику свой выезд (в воображении Алексея это была самое малое четверка вороных!) — не каждый день, понятно, а хотя бы от случая к случаю.

Алексей велел кучеру ехать к Лейб-кампанскому корпусу Зимнего дворца, где стоял один батальон Преображенского полка и держал квартиру генерал Талызин.

Подивился неописуемой красоте здания, привольного раскинувшегося на Невской набережной. А арка была какова, а Дворцовая площадь!..

Алексей уж притомился удивляться. От переизбытка восторга он впал в некое полусонное состояние и, точно во сне, воспринял новость: дядюшка Петр Александрович с квартиры в Лейб-кампанском корпусе съехал каких-нибудь три недели назад, а теперь обретается на Невском, так что мимо его дома Алексей непременно проезжал по пути сюда.

Дом находится как раз возле католической церкви, сдававшей часть своего помещения тем самым знаменитым “Нюренбергским лавкам”, на кои нынче засматривался Алексей.

Покуда Алексей бегал в Лейб-кампанский корпус, кучер не скучал.

Кинув господское добро без присмотра (налетай кому не лень, уноси что приглянулось!), он с восторгом пялил глаза на тощего мужичонку в легком кафтанишке и шапке — гречевнике [1], который тягал туда-сюда на веревке заморенную собачонку, то и дело азартно крича ей:

— А ну, сучка, покажь, как это делает мадам Шевалье?

Особенно мужик упирал на слово это. “Кто такая мадам Шевалье и что же она делает?” — удивился было Алексей, и в следующее мгновение собачонка хлопнулась на спину и раскинула во все стороны лапки.

Зрители так и зашлись от смеха! Хозяин сдернул свой гречевник и пошел с ним по кругу. Полетели гроши да полушки, кто кидал и копеечку.

— А ну, — выбился из толпы какой-то парень, — меня она послушает?

— За показ пятачок, — строго предупредил хозяин.

— Да ты озверел, мужик?! — ошалел было парень, однако, видно, ему крепко попала «вожжа под хвост».

— А, ладно, подавись! Где наша не пропадала!

— Швырнул пятак в шапку:

— Ну, кажи, как мадам Шевалье, сука хранцузская, это делает?

Собачка опрокинулась на спину и задергала растопыренными лапками. Особенно старательно разводила она задние лапы, что заставляло толпу просто-таки рыдать от восторга.

Алексей пожал плечами, не понимая смысла шутки, только ощущая в ней нечто непристойное.“Кто ж такая эта самая мадам? Да черт ли мне в ней? Надо на Невский возвращаться!” И он окликнул кучера.

Тот мученически завел глаза, услыхав, что придется ехать обратно, а впрочем, покорно заворотил коней, хотя ему самому надобно было на Лиговку.

Однако, отыскав, искомый дом, отстоявший несколько поодаль от дощатой дорожки, проложенной для удобства пешеходов по краю каменной мостовой, он торопливо вывалил прямо у ворот небогатое добро Алексея, в числе коего были и деревенские гостинцы, скрупулезно отобранные тетушкой (чтобы и в грязь лицом не ударить перед двоюродным братцем, и не особенно разориться), и, громогласно божась, кони-де на вовсе засеклись, вот-вот падут, не добредя до хозяйской конюшни, — погнал притомившихся лошадушек со всей возможной прытью.

Алексей тупо смотрел ему вслед, слишком усталый и ошеломленный, чтобы даже браниться. Подобной наглости он и вообразить себе не мог. Люди Улановых держались тетушкой Марьей Пантелеевной в большой строгости, и даже такое разболтанное существо, как этот кучер Савелька, ходило бы у нее по струночке.

Ну, а коли, не ходило у Алексея, значит, он сам виноват. Значит, тётушка оказалась права, когда с горячностью уверяла, что к самостоятельной жизни он еще совершенно не способен, поскольку повадками — сущее дитя малое. Что же она все, права да права, ну прямо как нанятая, эта тетушка!…

Радуясь, что пешеходов поблизости нету и никто не сделался свидетелем его унижения, Алексей дотащил свои пожитки до малого палисадничка, окружающего двухэтажный дом, и снова помянул Марью Пантелеевну недобрым словом: она ведь настаивала, чтобы Алексей взял с собой хоть одного человека из дворни!

Но перегруженная повозка не осилила бы дополнительного седока, поэтому пришлось смириться с самостоятельностью. Впрочем, Алексею к тому не привыкать стать было. Собственного камердинера у него отродясь не водилось, как, впрочем, и у покойного отца, да и тетушка обходилась без горничной.

“Дурень я, дурень, — мысленно стукнул себя по лбу Алексей. — Ну, чего надрываюсь, спрашивается? Пускай полежат вещички вон под теми кустиками, а я тем временем живой ногой сбегаю в дом к дядюшке и спрошу у него какого — то человека”.

И, сложив узлы да корзины поаккуратнее, Алексей зарысил к высокому крылечку с темными от недавно сошедшего снега ступеньками.

Он сперва подергал шнурок звонка, но отклика никакого не услыхал. Возможно, шнурок был где-то оборван? Пришлось стучать, и все время, пока Алексей бил в косяк сперва осторожненько, согнутым пальчиком, потом постукивал кулаком, потом громыхал что было мочи, он краешком мыслей удивлялся, почему дядюшка выбрал для себя столь невзрачное жилище.

Уж казалось бы… с его званием, с его положением при дворе… Впрочем, тетушка не раз упоминала о скромности кузена, о его неприхотливости, доходящей до аскетизма. Он же в ордене каком-то состоит, не то монашеском, не то еще каком-то там, принадлежа при этом как бы к двум церквам: православной, отеческой, и еще каким-то, боком — к католической.

Диковинно и странно, ну да что ж: куда поп, туда и приход. И до нижегородской сельской провинции доходили слухи о страстной приверженности императора Павла Петровича какому-то неведомому Мальтийскому ордену, коего он был не просто членом, но и гроссмейстером.

При этом, сказывали, император был столь глубоко религиозен, что в спальне его, там, где клал он пред образом Спасителя земные поклоны, паркет был потерт от частых прикосновений лба! Как можно молиться враз двум богам, Алексей не постигал, но хорошо понимал: ежели при дворе такая повелась мода, дядюшке просто деваться некуда, приходится не отставать от других.

Между тем он все еще топтался на крылечке, ибо никто не спешил отпереть и спросить, чего изволит гость.

Дома никого нету, что ли? Ну ладно, дядюшка может быть в службе, а челядь? Поразбежалась, пользуясь отсутствием барина? Или оглохли все враз?

Алексей в досаде стукнул кулаком по самой двери — и, к его изумлению, она отворилась.

— Есть кто-нибудь? — крикнул он, входя в полутемные сени, а потом и в просторную прихожую, откуда вела лесенка во второй этаж. По стенам прихожая была вся заставлена большими ларями для шуб и шинелей и увешана оленьими рогами, на которых, очевидно, в случае сборища гостей, во множестве красовались бы треугольные военные шляпы.

Сейчас красиво отполированные рога были пусты, а в доме по-прежнему царила тишина.

Алексей пожал плечами, не ведая, что теперь делать. Потом решился, сделал еще шажок по направлению к высокой двери и приотворил ее.

Он увидел перед собою большую проходную залу, где люстры были затянуты тканью от пыли, а окна завешаны, так что здесь — царил полумрак.

В конце зала была еще одна дверь — приоткрытая, и Алексей, поми— нутно во весь голос оповещая о своем прибытии (менее всего он желал бы, чтобы откуда-то выскочил какой-нибудь заспанный слуга и вцепился бы в него, словно в татя-грабителя), быстренько перебежал через залу и вошел в следующее помещение.

Вошел-и замер на пороге.

Это была столовая комната, причем обставленная с такой утонченной роскошью, какой Алексей даже не ожидал увидать в этом наружно неуютном доме.

Комната была небольшая, отделанная дубом, увешанная натюрмортами, призванными возбудить как чревоугодие, так и взор гостей.

Алексей не больно-то понимал в изящном искусстве. Правда, тетушка всячески привечала крепостного малевальщика Спирю, украсив его картинами барский дом, однако сии художества отличались от картин, увиденных Алексеем сейчас, как.., как одежонка кухонной стряпухи отличается от бального туалета.

Даже на его невежественный взгляд, пред ним были картины выдающихся художников. Как матово лоснились на них бока спелых персиков, как золотился лимон, истекал соком ломоть окорока, чудилось дышал жаром свежеиспеченный хлеб, играло искрами вино в бокалах, поражали взор пышные невиданные цветы!

Впрочем, не живописный, а натуральный стол был тоже весьма хорош. За ним могло уместиться персон двадцать, однако он был накрыт на две персоны. Сверкало серебро, безмятежно трепетали, оплывая, свечки.

Несколько больших серебряных блюд были накрыты крышками, которые, однако, не в силах оказались преградить дорогу манящим ароматам, и усталый, проголодавшийся Алексей невольно сглотнул слюну. А вид десятка винных, бутылей возбудил в нем немалую жажду. Наверняка в этих пыльных сосудах таились вина, которых в жизни не пробовал он, знавший доселе только лишь домашнюю наливку!

Алексей подошел ближе к столу и принялся с вожделением разглядывать крахмальные белоснежные салфетки с вензелем “ПАТ”, лежащие на тарелках.

Чистый снег, а не белье столовое. А каковы бокалы! Не серебряные стаканчики со стершимся от времени узором, как у них дома, а сверкающий хрусталь. Вот роскошь! Вот красота!

Вдруг Алексей заметил, что на дне одного из бокалов остался темно-бордовый осадок. Выходило, кто-то совсем недавно пил из него.

Возможно, дядюшка ждал-ждал своего приятеля, званного к застолью, почувствовал жажду, выпил немного. А потом его отвлекли какие-то неотложные дела? Стол, ведь сервирован не менее часа назад, свечи уже не— сколько оплыли.

Приятель, значит, так и не пришел…

А что, ежели дядюшка ждал вовсе не какого-нибудь таинственного приятеля, а даму? Даму сердца?

Тогда понятно, почему удалена прислуга. Очевидно, Петр Александрович желал сохранить ее визит в тайне.

Ох, господи! Выходит, Алексей прямиком угодил на любовное свидание?!

Хорош племянничек, медведюшка деревенский!

А что, если… если дом вовсе не пуст? Что если дядюшка и его прекрасная дама сейчас… в постели? На ложе страсти, как пишут в романах. “Не в силах совладать с пылкостью давно скрываемых чувств, они забыли о еде и с наслаждением предались иным утехам…”

Воображение Алексея мигом нарисовало картину разбросанных подушек, смятых простыней, столь же белоснежных и кружевных, как салфетки, может быть, тоже с вензелем “ПАТ”, а между ними…

От волнения не вполне соображая, что делает, он схватился за одну из запыленных бутылей, стоявшую несколько в стороне от других и хранившую на себе следы пальцев — видимо, именно из нее наливалось вино в бокал, — и наполнил его.

Поднес к губам, но не успел выпить, услыхав скрип двери.

Алексея ожгло стыдом. Поспешно, едва не расплескав, он поставил бокал и оглянулся с самым дурацким видом, отлично понимая теперь, как чувствует себя воришка, забравшийся в пустой дом и схваченный хозяином на месте преступления.

Однако двери оставались по-прежнему полу прикрыты, никто не врывался в столовую, пылая возмущением и желанием немедленно прищучить незваного гостя.

Алексей выглянул. Никого в зале, никого и в маленькой гостиной, куда он вышел, перебежав столовую (комнаты располагались анфиладою). Видимо, ему послышалось.

Он обошел гостиную, обставленную весьма скромно, однако изысканно, посидел на диване перед остывшей печью, бездумно глядя в окно, на гаснущий день.

Пить хотелось по-прежнему. Наконец Алексей, пожав плечами, воротился в столовую и снова взялся за бокал.

В ту же минуту что-то громыхнуло за стеной — было такое впечатление, будто рухнуло нечто тяжелое. Опустив на стол бокал и едва не расплескав его, Алексей вылетел в залу, ибо звук исходил именно оттуда.

Что за чудеса?! Один из стульев, доселе стоявший вместе с другими у стены, валяется посреди комнаты! Сам упасть он никак не мог — кто-то должен был швырнуть его, да с не маленькой силою: стул ведь тяжелый, дубовый.

Вновь торопливая пробежка по — всему первому этажу, вновь недоуменное пожатие плеч — пусто в доме!

Алексей осторожно прокрался наверх и замирая от стыда, постоял на площадке лестницы, глядя на несколько обращенных к нему и запертых дверей.

Потянул одну — это явно кабинет, в углу мольберт, несколько шпаг и рапир, но он же и библиотека-вот книжные шкафы, конторка, стол, заваленный журналами и книгами, очень красивый секретер карельской березы с восемью шкафчиками, в одном из которых торчал длинный ключ. Много картин.

Акварельный портрет горбоносого господина, изображенного в профиль, с темными, тщательно завитыми, но не напудренными волосами, в белом шарфе. Наверху белым изображен был какой-то странный шестиугольник. Что же это за знак? И чей это портрет? Уж не дядюшкин ли?

Алексей даже несколько оторопел от такого открытия. Дядюшка Петр Александрович в его воображений был этакий маститый старец, покрытый сединами, но внезапно Алексей осознал, что перед ним довольно-таки молодой человек, годов этак тридцати четырех, вряд ли годившийся ему в отцы — по крайности,, лишь в старшие братья.

Каждую следующую дверь Алексей открывал с особенной опаской, но все комнаты были безлюдны — в их числе и спальня, куда он заглянул не прежде, чем окончательно сгорел со стыда.

Занавеси алькова задернуты, тишина. Значит, это было все-таки не любовное свидание!

Алексей побрел вниз, покачал головой, глядя на стул, загадочным образом очутившийся посреди залы. Этому могло быть только одно объяснение: домовой шалит! Не по нраву ему, что гость освоился в чужом жилище и даже попытался без спросу испить хозяйского вина, — вот и разошелся суседко.

Надо, наверное, было хоть у него позволения спросить, чтобы жажду утолить? А что особенного? Бывало, вежливое обращение ко “вторым”, то есть ко всякой нечисти, спасало жизнь человеку. Скажем, есть ли более зловредное, враждебное человеку существо, чем банник? Хлебом его не корми, дай запарить запозднившегося посетителя баньки до смерти, а то и ободрать с него клочьями кожу с живого! Однако известен случай, когда человек, спасаясь в полночь от упыря, гнавшегося за ним с ближнего кладбища, забежал в баню и взмолился о защите у ее хозяина.

Упырь потребовал своей добычи, но банник оказался непреклонен. Сказавши: “Он мой гость, он у меня защиты просил!” — начал биться с упырем, спасая человека, и бились они до третьего петушиного крика, когда всей нечисти предписано провалиться в бездны преисподние. Человек ушел живым, хоть и поседел за эту ночь, как лунь.

— Батюшка — домовой, — выдавил Алексей, чувствуя себя при этом изрядно глупо: то, что естественно звучало в их стареньком доме в Васильках, выглядело сущей нелепостью в чопорной столичной зале.

— Дозволь в твоем обиталище обретаться, не обидь, я ведь не со злом явился, а к дядюшке, из Васильков нынче же прибыл, но его дома нету, я только испить немножко хотел, горло с дороги пересохло.

Внезапно позади него раздалось невнятное восклицание. Волосы на затылке Алексея поднялись дыбом. Осенив себя крестным знамением, он оглянулся, готовый увидеть бог весть что, самую несообразную нечисть, но только не то, что увидел.

В дверях, ведущих из прихожей, стояла дама в длинном черном плаще и широкополой шляпе и смотрела на Алексея с таким же изумлением, с каким он смотрел на нее.

Впрочем, уже через мгновение глаза нашего героя выразили иное чувство.

Господи! Какая же она была красавица!

Июнь 1790 года.

— Я ожидала сегодня великого князя с супругою.

— Кажется, императрица только сейчас заметила, что сын не появился на куртагё [2].

— Что там опять у него в Гатчине? Очередные манёвры?

В голосе ее звучала язвительная насмешка. Вообще то, она явно не была огорчена отсутствием сына — без него Екатерина чувствовала себя свободнее.

Ей мешали его осуждающие взгляды, да и вообще присутствие тридцатичетырехлетнего сына для женщины, любовнику которой всего лишь двадцать три, а ей самой… впрочем, не стоит об этом.

Гатчина была подарена Павлу с одной целью: удалить от двора, от людей эту одиозную фигуру, и этот подарок, который был сделан для того, чтобы от него отвязаться, пришелся ему необыкновенно по душе.

Как северная деревенская резиденция, Гатчина была великолепна: дворец, вернее, замок, представлял собой обширное здание, выстроенное из тесаного камня, прекрасной архитектуры.

При дворце имелся обширный парк, в котором росло множество старинных дубов и других деревьев. Прозрачный ручей вился вдоль парка и по садам, обращаясь в некоторых местах в обширные пруды, вернее, озера. Вода в них была до того чиста и прозрачна, что на глубине двенадцати-пятнадцати футов видны были камушки, в этих прудах плавали большие форели и стерляди.

Однако вовсе не красотами природы влекла Павла Гатчина — здесь он устроил себе особый мирок, во всем отличный от ненавистного петербургского.

За неимением другого дела, вся деятельность его нетерпеливой натуры свелась к устройству так называемой гатчинской армии — нескольких батальонов, отданных под его непосредственную команду. И забота об их обмундировании и выучке поглотила его всецело. Наконец-то он смог где-то насадить тот милитаризованный порядок, к которому властно влеклась его душа (вот уж теперь можно было не сомневаться, что он истинно сын своего отца!)

Мечты о порядке в государстве преобразовались в хлопоты о строгой дисциплине, которая в идеале являлась воинской дисциплиной.

Однако не зря говорят, что Павел был натурой противоречивой. Его не менее властно влекли к себе рыцарские идеалы, воплощением которых для него с раннего детства был Орден госпитальеров, или иоаннитов, сиречь орден Святого Иоанна Иерусалимского, чаще называемый просто Мальтийским, оттого что уже в течение нескольких веков резиденция великого магистра ордена располагалась на острове Мальта.

Проникновение госпитальеров в Россию началось еще в петровские времена, когда, христиане пытались выступать единым фронтом против мусульман.

В ту пору братство называлось в России Ивановским, по имени святого патрона ордена. Петр отправил на Мальту с официальной миссией графа Бориса Шереметева, который воротился оттуда с мальтийским крестом на груди, первым из русских сделавшись кавалером и рыцарем!

Однако союза не получилось, потому что процветающий орден требовал слишком большой цены за свои услуги.

Екатерина в свое время обратила внимание на значение Мальты в стратегическом отношении и просчитала те выгоды, которые можно извлечь для России из дружбы с гроссмейстером ордена.

Одарённая необыкновенным искусством отыскивать себе союзников в самых неожиданных местах, использовать для этого самые странные случаи, она вошла в тайные переговоры с тогдашним гроссмейстером ордена, принцем Роганом, и старалась привлечь госпитальеров на сторону России в ее войне с турками.

В обмен на это было установлено великое приорство ордена в Речи Посполитой. Роган заключил секретный союз с Екатериной, и рыцарские корабли, под предводительством командора Фляксляндена, соединились с русским флотом, возглавляемым графом Алексеем Орловым, в Архипелаге.

Однако союз Екатерины с Роганом был разрушен происками министра Людовика XV Шуазеля, грозившего отнять у ордена все имущество, которым он владел во Франции, если отношения с Россией не будут прерваны.

Под угрозами французского короля Роган отказался от всех обязательств перед Россией.

Однако он передал нашему правительству все карты и планы, которые были заготовлены орденом для экспедиции на Восток. Екатерина сохранила к ордену некое странное чувство, которое можно было бы назвать политической любовью, и продолжала помогать ему.

Она передала это чувство и это отношение сыну, однако не учла того огромного впечатления, которое романтика рыцарства, отречения от мирских благ во имя воинских подвигов, (а воинские подвиги страстно влекли милитаризованную душу Павла), произведет на цесаревича.

Тут тоже не обошлось без старого масона и мистика Никиты Панина.

Когда его воспитанник был еще подростком, он получил от Никиты Ивановича в подарок книгу “История гостеприимных рыцарей святого Иоанна Иерусалимского, называвшихся потом Родосскими, а ныне мальтийскими рыцарями. Сочинение г-на Верно де Обефа, члена Академии изящной словесности”.

Грубые и мужественные лица рыцарей, их подвиги во имя Христова и Гроба Господня очаровали наследника русского престола так, как никогда не очаровывали его деяния великих Предков по защите и расширению границ в России.

Он не любил свою страну и боялся ее. Ему показалось, что сверкающий кристалл Мальтийского рыцарства создаст вокруг него необходимый круг света, в котором можно будет скрыться от всех тех ужасов, подозрений, разрывающего честолюбия — от всего, что терзало чувствительную и в то же время сухую душу Павла.

Именно поэтому, учредив еще в 1776 году известный Инвалидный дом для русских матросов, великий князь посвятил его ордену и велел поместить на фронтоне здания восьмиконечный мальтийский крест, который казался ему похожим на звезду небесную.

Менее романтические натуры усматривали в нем сходство с пауком.

Екатерина, женщина трезвомыслящая, отнюдь не была так уж увлечена мальтийскими рыцарями, как прежде, во времена дружбы с Роганом. Последнее разочарование вызвал у нее блестящий Юлий Литта, необыкновенный красавец и молодец, широкоплечий, с ослепительными черными очами, богатырского роста, в 1789 году явившийся на русскую службу.

К тому времени он был капитаном галеры (а надо сказать, что основной службой рыцарей была оборона Средиземного моря от турецких пиратов, поэтому все они считались отменными моряками), а в России тогда вообще всех иностранцев встречали с распростертыми объятиями.

Неудивительно, что 7 марта 1789 года состоялся указ о принятии мальтийского кавалера и тамошнего флота капитан — командора, в нашу службу капитаном генерал-майорского ранга, с жалованьем 1800 рублей в год плюс к тому на стол по 150 рублей в месяц.

Не прошло и полугода, как Литта за участие в первом Роченсальмском сражении, где он командовал галерами правого фланга, был произведен в контр-адмиралы, получил золотую шпагу и Св. Георгия 3-го класса.

Однако кампания следующего года не была благоприятна для русского оружия, и причиной сего стал именно наш черноглазый кавалер, который мог быть хорошим исполнителем чужих приказов, однако принимать самостоятельные боевые решения оказался не способен.

Его подчиненные не могли понять его приказов, не видели смысла в его действиях. Литта был уволен от русской службы “впредь до востребования”, что означало дипломатичное “навсегда”.

Прекратив боевую деятельность, он обратился к занятиям более мирным: сделался ходатаем по делам своего ордена, который изо всех сил желал найти покровительство в России, чтобы возместить свои потери в других странах.

Папским нунцием в Петербурге в то время был брат Литты, Лоренцо, а то, что наследник русского престола самозабвенно увлечен игрой в рыцарей, открывало перед госпитальерами перспективы поистине баснословные.

В этом братстве, как и во многих других тайных обществах, огромное значение придавалось внешним обрядам, и детская душа Павла тянулась к их эффектности и внешнему блеску так же сильно, как тянулась она к парадам, артикулам и воинской муштре.

Поэтому в тот жаркий июньский день, когда Екатерина радостно убедилась, что нелюбимый сын снова заигрался в свои гатчинские игрушки, он был занят отнюдь не ими.

В Гатчине чествовали святого Иоанна Крестителя — покровителя Мальтийского ордена — и принимали в ряды госпитальеров капитан — поручика русской армии Петра Талызина.

Апрель 1801 года.

— Дядюшка, говорите? — повторил Бесиков с таким ехидным поджатием губ, что Алексею мгновенно сделалось ясно: ни единому его слову смуглявый дознаватель не верит, поэтому нечего и пытаться что-то говорить.

Однако бедняга все еще не оставил надежды развеять витавшее над ним ужасно подозрение:

— Дядюшка! Троюродный! Пётр Александрович был кузеном тетушки Марьи Пантелеевны Талызиной, а также матушки моей, покойной Анны Пантелеевны Улановой, в девичестве Талызиной тож.

—Давно ли вы виделись с генералом?

— Никогда! — истово замотал головой Алексей. — Не имел чести такой.

Письмо его, о запрошлый год пришедшее, в коем он приглашал меня в Санкт — Петербург, обещал оказать при надобности протекцию и даже представить ко двору, — это письмо, да, я читал.

— В позапрошлом году звал в гости? А что ж вы столь долго собирались принять приглашение?

— Тетушка не пускала. В ту пору мне едва семнадцать сравнялось, вот она и говорила, не дорос, мол, я еще до столичного житья. Тут-де, в столице, вертеп разврата на каждом углу, всяк норовит ближнего своего облапошить да под монастырь подвести, ну так я первым среди них и буду, — признался Алексей с тем простодушием, которое всегда было его первейшим качеством.

— Тетушка ваша, вижу, мудрая дама, — хмыкнул развалившийся на стуле Варламов, поднося ко рту трубочку.

Могучий Дзюганов тотчас подал ему огоньку и Алексей быстро уставился на Бесикова. Не, потому что тот казался ему столь уж симпатичным, скорее наоборот! Он предпочитал смотреть на Бесикова, поскольку багровая рожа Дзюганова с ее непропорционально большим лбом, крохотными, глубоко упрятанными глазками и бородавкою на щеке внушала истинный страх.

— Да уж, — кивнул Бесиков приятелю и вновь вонзил в Алексея свои буравчатые глазки.

— Отчего ж нынче намерения многоуважаемой Марьи Пантелеевны столь разительно переменились, что она решилась —таки отпустить вас в здешние вертепы?

— Так ведь я наследство получил — сообщил Алексей со всей возможной искренностью

— Наследство? Какое же это наследство?

— После батюшкиной кончины я сделался обладателем Васильков с прилегающими землями, а также трехсот душ народу.

— Не бог весть что, но у иных и этого не имеется, — одобрительно кивнул Варламов, но Бесиков нахмурился:

— Не постигаю связи…

— Ну как же? — заторопился объяснить Алексей.

— Покуда был живой батюшка, всем у нас в доме и в деревне заправляла тетушка. Батюшка был человек тихий, болезненный, ну, тетушке и пришлось волей-неволей взвалить на себя все хлопоты.

Она меня и дорастила, образование мне дала, потому что сама некоторое время вместе с моей матушкой обучалась у лучших учителей нижегородских, и языки до сих пор знает изрядно, и на музыках играет, на клавикордах и мандолине.

Дедушка мой, покуда состояние не спустил, был богач, на дочерей ничего не жалел. Они когда-то первыми невестами в Нижнем слыли. Потом-то, когда дедушка проигрался в дым-прах, еле смог пристроить маменьку за Васильковского помещика Уланова, вдовца, бывшего ее на двадцать годков старше.

Ну, а Марье Пантелеевне так и не сыскалось партии: не идти же, в самом деле, столбовой дворянке за купчика какого-нибудь! Матушка померла, рожая меня, так что тетушке пришлось…

— …волей-неволей взвалить на себя все хлопоты, — докончил за него фразу Бесиков со своей злоехидной усмешкою;

— Экая жалостная история! — покачал головою Варламов. — А подай-ка ты мне, брат Дзюганов, еще огоньку, что-то гаснет трубочка, не быть ли дождю?

— Извольте продолжать! — нетерпеливо махнул рукою Бесиков, и Алексей зачастил, словно отвечал урок:

— Марья Пантелеевна мне родная тетушка и вырастила меня, однако же не сказать, чтобы я всем доволен был, как хозяйство поставлено и дом ведется.

Вот и известил ее, когда батюшка отдал богу душу: отныне сам-де буду во все дела вникать, как положено законному владельцу имения.

В полевые работы, в разведение скота, в уплату податей. А на ней останется дом и все огородные дела. Ах так, ответствовала тетушка, ну, в таком разе прощай, племянник Алешенька, завтра же я отъеду от тебя прочь.

Давно мечтала упокоить старость свою в монастыре, вот и поеду в Дивеево, там, сказывают, объявился святой старец Серафим, при нем община сестер, у них и стану искать себе пристанища.

— Ты что, говорю, тетушка, никак с печки упали, какой старец Серафим? А я как же? А огород? А всякие хлопоты?

— Либо полон дом, либо корень вон! — воскликнула тетушка.

— Либо я останусь полновластною хозяйкою в Васильках, что в доме, что в деревне, либо…

— …ищи меня в некотором царстве, в некотором государстве, у старца Серафима, — вновь докончил фразу Бесиков, так скучно кивая, словно историю Алексееву слушал с превеликим трудом.

— Ну да, вроде того. И даже начала собирать вещички! — воскликнул Алексей испуганно, словно бы вновь переживая те мгновения, когда вдруг осознал: никогда в жизни не справиться ему с имением без тетушки!

Она все успевала, все видела разом, все про всех знала, всех умела держать в ежовых рукавицах, так что даже самый ленивый из крепостных, застарелый бобыль Тишка, которого никак не удавалось свести с пожилой девкой Василисой — и жениться-то ему лень было! — ходил у нее по струночке и оброк исправно платил, и недоимок по его вине за хозяйством не числилось.

Да у Алексея все работники поразбредутся: они ведь его дружки-приятели с детства, не видят в нем барина — хозяина!

Как бы он ни чванился, все же что не обойтись без тетушкина совета и твердой руки.

— Но все-таки, пусть и не сразу, мы поладили. Я отступился от решения быть помещиком. Снова предоставил тетушке полную власть в имении. Она же скрепя сердце согласилась отпустить меня в столицу…

— Скрепя сердце! — громко повторил Бесиков, воздев указательный палец.

— Слыхали, господа?

“Господа”, в лице Варламова и Дзюганова, враз значительно кивнули.

— …к дядюшке Петру Александровичу, — докончил Алексей.

— И вот он я тут.

— Туточки, — подхватил неугомонный Бесиков.

— И что же вы сделали первым делом, прибывши в северную столицу?

Зачем дядюшку придушили? Нехорошо, молодой человек! Чем он вам не угодил, что вы тотчас по приезде подушками его завалили, спящего, доступ воздуху прекратив в пути дыхательные?

— Да еще небось сами сверху налегли всей тяжестью младой плоти?

Ай-яй-яй! Неужто господин Талызин встретил вас неприветливо?

Неужто не стал скрывать, что начисто позабыл о приглашении, сделанном чуть не два года назад, да и вообще — приглашал вас только в шутку, желая сделать милый реверанс, оказать знак внимания, как это принято меж воспитанными людьми, но на самом деле вовсе не имел намерений вешать себе на шею деревенского увальня, от которого даже родная тетка готова была избавиться любой ценой?

Алексей вытаращил глаза.

Этот Бесиков был истинный бесов сын. Все в его устах получало некий извращенный смысл, чудилось, он на мир смотрел, нелепо искорячась, промеж ног своих, как поступают деревенские суеверы, желая увидеть домового.

Домового?

Алексей аж задохнулся от внезапной догадки.

Тот скрип двери и падение тяжелого стула… Он-то, дурень, начал подозревать батюшку— домового, а выходило, что пока Алексей в недоумении шастал по дому, здесь же находился и убийца Талызина, который только что расправился со своей жертвой и пытался скрыться незамеченным!

Мертвый, удавленный дядюшка, конечно же, лежал в своей спальне, в алькове, надежно скрытый задернутыми занавесями. Алексей посовестился туда заглядывать, а загляни — увидал бы труп, смекнул, что дело неладно, поднял бы тревогу и сейчас не стоял бы пень пнем перед этим… Бесиковым…

А впрочем, еще неизвестно, как дело повернулось бы, загляни Алексей в альков. Может быть, убийца тотчас же на него набросился бы. Наверняка!

Вообще странно, что он не покусился на жизнь Алексея. И кто знает, может быть, непременно покусился бы, когда б не появилась она. Выходило,

что она спасла жизнь Алексею, а не только…

Он ощутил, как вся кровь при этом воспоминании встрепенулась и прихлынула к лицу. Конечно, он самым постыдным образом покраснел, конечно, это не могло остаться не замеченным Бесиковым и, конечно, получило в его толковании новый, противный правде смысл.

— Что? — Глаза-буравчики так и ввинчивались в Алексея.

— Что вы вспомнили? Говорите! Ну!

Но не сомневайтесь: в крепости из вас рано или поздно, так или иначе выбьют признание в содеянном, однако собственное раскаяние крепко облегчит вашу участь. Но имейте в виду: чем дольше вы будете запираться, тем большие беды и неприятности навлечете на свою голову. Лично у меня нет никаких сомнений ни в виновности вашей, ни в мотивах свершенного вами злодейства.

—А коли вы такой умный, что сами все наперед знаете, так чего надо мной измываетесь? — зло перебил Алексей.

— Чего допросами мучаете? Отправьте в крепость — и дело с концом!

Ничего, на вас свет клином не сошелся. Небось и в узилище сыщется человек спокойный, понимающий, он не станет торопиться возводить ложные обвинения на юношу, который ни сном ни духом…

— Кстати, о сне!

— Ну можете ли вы представить себе злодея, который задушил бы родного дядюшку, как, по вашему уверению, это сделал я, а потом не позаботился унести ноги, а улегся спать на диванчике в его кабинете.

— Уж, казалось, можно было бы предвидеть, что обвинения на него падут! По крайности, позаботился бы о каких-то доказательствах своей невиновности. Мог бы представить дело так, будто дядюшку удар хватил, ну, этот, а-по-плек-си-ческий, что ли, — вспомнил Алексей недавно услышанное от того же Бесикова словечко, — ну, вроде бы покойный своей смертью упокоился.

Можно было хоть подушки убрать от лица…

— А вы! почем знаете, что лицо его было закрыто подушками, коли, как уверяете, не имеете к делу никакого касательства? — с неожиданным проворством, опередив даже проныру Бесикова, подскочил со стула Варламов, приблизив свое толстощекое лицо к лицу Алексея, вдобавок грозная тень Дзюганова на него надвинулась, и Бесиков, конечно, в стороне не остался, и Алексей почувствовал себя так, словно это его, а не бедного дядюшку задавили,“доступ воздуху прекратив в пути дыхательные”.

— Позвольте! — пискнул он. — Откуда я знал? Так ведь вы же сами мне об том сказали!

— Вот уж нет! — Бесиков даже ладонь вперед выставил.

— Я сказал лишь, что его завалили подушками, умертвив таким образом, однако вполне могло статься, что затем убийцы убрали орудия убийства от лица жертвы. Вы же, молодой человек, себя выдали, в точности описав, как выглядел труп, когда он был обнаружен камердинером покойного, Феоктистом Селиверстовым.

— Вот те на! — изумился Алексей. — Никакого Селиверста Феоктистова…

— Феоктиста Селиверстова! — уточнил Бесиков.

— Да какая разница? Никого я в глаза не видел! Никого совершенно в доме не было, кроме меня!

— И этим вы воспользовались, не так ли? — значительно кивнул Бесиков.

— Что же до камердинера, то его действительно не было в момент совершения убийства, он воротился позже.

По его словам, нынче господин Талызин ждал к себе какого-то гостя. Означенный Феоктист Селиверстов приготовил легкие закуски (он также исполнял у генерала обязанности кухмистера) и сервировал стол, ну а потом хозяин позволил ему навестить его, Феоктиста, извините за выражение, пассию, которая служит в горничных у госпожи Федюниной, проживающей в собственном доме на Литейном.

Камердинер отсутствовал около трех часов и за это время успел лишиться своего хозяина.

Возвратись, он увидел на столе следы пиршества, поднялся во второй этаж разузнать, нет ли у генерала каких-то пожелании, и тут, к своему изумлению, обнаружил вас, спящего мертвым сном на диване.

Отчаявшись добудиться, прошел в спальню, где и нашел своего хозяина, воистину спящего мертвым сном. Ну, что Феоктисту Селиверстову еще оставалось делать, как не полицию вызывать?

Он и вызвал нас…

Алексей слушал его, нервно тиская руки, а мысли бежали в голове одна быстрее другой. Словно уловив их, Бесиков высоко заломил бровь:

— Небось станете нам голову морочить, уверяя, что убийцей дядюшки сделался тот человек, коего он ждал к столу, накрытому Селиверстовым?

Ну что ж, это могло быть неплохой вашей уверткою. Однако все против вас, любезный. Этого господина мы знаем.

Они с покойным Талызиным были большими приятелями, поскольку оба вместе так или иначе приложили руку к изменению государственного строя Российской империи. — Бесиков криво усмехнулся, Варламов покачал головой, и только бурая рожа Дзюганова оставалась по-прежнему спокойной, словно глиняная крынка.

— Про светлейшего князя Платона Александровича Зубова слыхали когда-нибудь?

— Нет?

— Ну и ладно, в самом деле, к чему вам лишнее знать? Вот его и ждал генерал к себе в гости.

Однако некие неотложные дела помешали его сиятельству явиться на дружескую пирушку. Он прислал слугу с запискою и извинениями.

Записку мы нашли, слугу Зубова допросили. Он еще застал генерала в добром здравии.

Получив сие послание, господин Талызин выразил свое глубокое сожаление, что долгожданный визит не мог состояться, просил передать его сиятельству свое почтение, ну а потом слуга убрался восвояси, оставив генерала одного.

— А разве дядюшка не мог покушать в одиночестве? — запальчиво воскликнул Алексей, чувствуя, как полыхают его уши.

Черт, вот же черт, наделила же его судьба такими, дурацкими ушами!

Стоит ему соврать, как их тотчас же начинает жечь, они словно бы огнем полыхают, отчего тетенька, бывало, не раз и не два с издевкою повторяла: “На воре шапка горит, а у лгуна — уши!”, в конце концов начисто отбив у Алексея уверенность, необходимую для всякого успешного вранья.

— Мог, конечно, мог, — покладисто кивнул Бесиков, с видимым интересом наблюдая за горящими ушами Алексея.

— Однако покойный господин Талызин страдал заболеванием желудка, а оттого не мог употреблять грубой мясной пищи.

Феоктист Селиверстов готовил ему легкие супы и овощные блюда по французским рецептам, даже когда в доме собирались гости. Вот и на сей раз фактически было приготовлено два стола: один для вегетарианца — хозяина, другой — для гостя, любителя наперченных, острых блюд.

Но вот, какая интересная история получается, дорогой господин Уланов. Все овощные блюда остались нетронуты! Человек, который пировал в столовой, с удовольствием отведывал котлеты, паштеты и, все такое прочее, а также острые сыры, от которых у господина Талызина непременно сделались бы колики.

А вот у вашего молодого желудка никаких колик от котлет-сыров не сделалось. Ведь это вы наслаждались гастрономическими талантами Феоктиста Селиверстова, вы — не так ли, племянничек?

В голове Алексея шумело от страха, оттого голос Бесикова доходил как бы сквозь вату, и смысл слов был постигаем не тотчас. Но вот Алексей все же вникнул в него — и у него даже ноги ослабели.

“Вы наслаждались, вы, племянничек!” — говорит Бесиков. “Вы” здесь — не два человека, а только лишь местоимение множественного числа. Бесиков имеет в виду только Алексея. Его одного. Какое счастье! .

Ну да, конечно, она ведь почти и не ела ничего. Глотнула вина, пощипала винограду, отведала кусочек сыру. Наверное, полицейские даже не заметили,

что вторым прибором кто-то пользовался.

А что до двух испачканных бокалов, то двух бокалов как раз и не было. Они вдвоем пили из одного — то есть она лишь пригубливала, а уж до дна вино допивал Алексей, находя сумасшедшее наслаждение в том, что прикасается к краю бокала, на коем ещё оставался след напомаженного, душистого рта.

Это напоминало украдкой сорванный поцелуй, ведь он алкал коснуться ее губ своими…

— Да вы меня не слушаете, молодой человек! — вонзился в его затуманенное сознание голос Бесикова.

— А напрасно. Здесь решается не что-нибудь, а ваша судьба.

Обвинение в убийстве — это весьма тяжкое обвинение!

— Да прекратите ли вы, наконец? — возопил Алексей, который от сладостного воспоминания неожиданно взбодрился.

— Ну, допустимо ли этак обращаться с дворянином?! Все-таки наше сословие до сих пор находится под покровительством высочайшей власти, и ежели я обращусь с жалобою на вас к императору Павлу Петровичу…

* * *

Ведь и до нашей провинции слухи дошли о некоем окне для прошений, куда всякий-каждый может обратиться со своею докукою! [3]

Он осекся. Что у Варламова, что у Бесикова вдруг сделались одинаково вытаращенные глаза, и даже на глинобитном лице Дзюганова отобразилось нечто вроде застенчивого недоумения.

Некоторое время царило общее молчание.

— К императору Павлу Петровичу? — наконец обрел дар речи Бесиков.

— Да вы что, сударь, разве не знаете, что он убит?

— Как, и он тоже? — в ужасе возопил Алексей. — Клянусь, я его не… я тут ни при чем!

— Пфе! — сделал губами Варламов, и Алексей не тотчас сообразил, что толстяк этаким образом смеется. — Пфе, пфе, пфе!

— Правда что, велика Россия: на одном конце зима, на другом лето! — презрительно бросил Бесиков.

— В этом убийстве вас никто не винит, угомонитесь! И все-таки без участия вашего семейства в государственном перевороте не обошлось. Ведь в нем был замешан ваш дядюшка… ныне покойный — с вашей помощью, сударь мой!

— Господи! — простонал Алексей отчаянно.

— Разве не мог убить моего дядюшку кто-то другой? Разве не мог проникнуть в дом вор…

— И удалиться, великодушно не тронув никакого добра, — подмигнув непроницаемой роже Дзюганова, пробормотал Бесиков.

— Ну хорошо, не вор, так кто-нибудь иной, — осознал нелепость своих слов Алексей.

— В конце концов, господин Талызин был человек известный, у него могли сыскаться враги, соперники на почве страсти нежной…

— Алексей чуть не откусил себе язык за сию обмолвку и зачастил, надеясь, что Бесиков не заметил, как его снова бросило и краску:

— Ну какие, ради господа бога, какие причины имелись у меня убивать родного дядюшку?! Все, что вы говорили о его якобы неприветливой встрече, — полные глупости, он меня никак не встретил, потому что не встретил никак, мы и не виделись вовсе. Я надеялся с его помощью устроиться в столице, получить протекцию при дворе — ну зачем, зачем мне рубить сук, на котором я сижу, и убивать человека, от коего зависела вся моя дальнейшая судьба?!

— Единственная здравая мысль, вами высказанная, — одобрительно улыбнулся Бесиков, и сколь ни был Алексей ошеломлен, он не мог не изумиться, увидав, до чего украсила, смягчила, преобразила искренняя улыбка сухое, ехидное лицо дознавателя.

— Ваша судьба и впрямь зависела от дядюшки. Вы могли надеяться и на протекцию, и на его рекомендации к нужным людям, и на полезные знакомства, которые сделаете с его помощью, но все это в одночасье сделалось сущей, мелочью в сравнении с внезапно открывшейся вам новостью.

Она одурманила, опьянила вас, заставила потерять голову. Вы забыли все свои прошлые намерения. Теперь вы могли думать только о ней.

“Она одурманила, опьянила вас, заставила потерять голову. Вы забыли все свои прошлые намерения. Теперь вы могли думать только о ней ”

Откуда узнал об этом Бесиков? Каким образом проник в самые потаенные мысли Алексея?!

Наш герой был так поражен, что ему понадобилось некоторое время понять: Бесиков говорит не о загадочной даме, а о какой-то там новости!

— Какая же это новость имеется в виду?

— Собственно говоря, я вас даже где-то понимаю, — понизил голос Бесиков.

— У кого не закружилась бы голова, узнай он, что является вовсе не деревенским барином, у которого какие-то там триста полудохлых душ в забытых богом Васильках, а на деле — баснословное состояние, чуть ли не самое большое в России?! Ну и вот… попутал черт. Небось и более крепкий человек смутился бы, а вам-то где устоять было?

— Вы это про что? — пробормотал Алексей, отчетливо понимая теперь, что испытал однажды Прошка, когда молочный братец “наградил” его по голове валиком от старинного турецкого дивана (валик тот, если кто не знает, был в два обхвата и весил чуть не полпуда).

— Про завещание человека, который некогда пустил вашего деда по миру, мой шер, — небрежно ответствовал Бесиков.

— Ведь это был его родной брат, а значит, отец господина Талызина. Перед смертью он начисто рассорился с сыном за его шашни с масонами да со всякими там иоаннитами — госпитальерами и, в отместку ему, отказал все свое, за карточным столом в одночасье нажитое и в процентные бумаги помещенное, состояние старшему внучатому племяннику, который первым родится у сестер Анны и Марии.

То есть вам, Алексей Сергеевич Уланов, поскольку вы первый и единственный сын своей матушки, ну а тетушка, как нам уже известно, детьми обзавестись не позаботилась.

Я не оправдываю господина Талызина за его махинации с батюшкиным завещанием, однако же, сударь, наказывать за обман таким непререкаемым образом — это, воля ваша, как-то слишком уж жестоко!

— Не могли разве поладить добром?

— Вы, что ли, со мною шутите? — пролепетал Алексей, окончательно переставая что-либо понимать, однако Бесиков только усмехнулся прежней своей, кривой и неприятной усмешкой, а Варламов, давно уже помалкивавший, разомкнул наконец уста, чтобы ответить:

— Какие уж тут шутки, сударь! Все очень серьезно. Вполне возможно, найденное завещание не стало для вас неожиданностью. Не исключено, что тетушка наконец поведала вам всю правду, вот вы и решили разобраться с подловатым дядюшкой по-своему, по-молодецки.

Вещички в дом не вносили, предполагая скрыться тотчас по совершении преступления. Вы надеялись, что труп обнаружит кто-то из слуг, и тогда вы появитесь, изобразив дело так, будто вот только что сейчас прибыли.

Однако спириту-с вини доводило до самых крайних глупостей-несообразностей и людей покрепче вас, глупой деревенщины. Некоторым образом понятно: захотелось после злодеяния промочить глотку, взбодриться маленько.

— Убивать, наверное, вам пришлось впервые?

Алексей несколько мгновений тупо смотрел в его широкое лицо, а потом оно как-то все полезло вдруг в разные стороны, словно Варламова тянули враз за щеки, за уши и за куцый паричок, затем подернулось серенькой “дымкою, и рассыпчатый голос с насмешливым недоумением воскликнул:

— Вот те на! У нашего красавчика никак обморок?

“Прекратите говорить глупости, господин Бесиков!” — хотел сердито воскликнуть Алексей, но не смог, потому что это и впрямь был обморок.

Июнь 1790 года.

… — Обещаешь ли ты иметь особое попечение о вдовах, сиротах, беспомощных и о всех бедных и скорбящих?

— Да, о высокочтимый.

Голос молодого человека, стоявшего посреди лужайки на коленях с зажженной свечой в руках, звучал негромко, серьезно, веско. Он был облачен во что-то вроде свободной, не подпоясанной рясы, что означало полную свободу, которой новичок наслаждался до посвящения в рыцарское достоинство.

За несколько дней до обряда посвящения он уже принял обет послушания, целомудрия и бедности, дал клятву отдать свою жизнь «за Иисуса Христа, за знамение животворящего креста и за братьев своих». Теперь он не имел права не только жениться, но даже держать у себя в доме (хотя бы для работы по хозяйству!) “родственницы, рабыни или невольницы моложе 50 лет”. После этого он получил рекомендации от проверенных, испытанных “братьев — иоаннитов” — ближайшего друга великого князя Павла Петровича, князя Куракина, и шефа кавалергардского корпуса князя Владимира Долгорукова — и вот дождался дня посвящения в рыцари.

Ну и что же, Талызин был вполне достоин этого. Не обремененный патриотизмом, поскольку воспитывался в Штутгарте, в Высшей герцога Карла школе и даже получил там патент на награды за французский язык и всеобщую историю, он вернулся в Россию, переполненный мистическими настроениями, что, впрочем, не мешало ему отлично служить.

В 1784 году он был произведен в прапорщики Измайловского полка, через год — в подпоручики, а сейчас уже имел чин капитан — поручика и не сомневался, что самое большое через год получит звание капитана.

Чернобровый и черноусый, румяный и смуглый мужчина в черном полукафтане, на который был натянут ярко-красный супервест [4], а поверх всего накинута черная мантия, — сам бальи Юлий Литта, исполнитель обряда, возвышавшийся над коленопреклоненным худощавым Талызиным, словно гора, показал ему меч со словами:

— Меч сей дается тебе для защиты бедных, вдов и сирот и для поражения врагов святой церкви.

Посвящаемый получил три удара по правому плечу обнаженным мечом плашмя. Удары были довольно чувствительные, но молодой человек вытерпел их не дрогнув, только вскинул на Литту свои карие глаза и обменялся с ним коротким взглядом.

Оба они знали, что приниматель пропустил в установленной формуле одно слово. Оно всегда пропускалось при посвящении в рыцари русских неофитов. Только одно слово — но из-за того, что оно было опущено, обряд выглядел более безобидным, более внешним, он словно бы утрачивал свой особый смысл.

Однако можно было утешаться тем, что, хоть это слово и не было произнесено вслух, оно прозвучало в сердцах и принимателя, и Талызина.

Особенно Талызина!

Менее суровым голосом, тая улыбку в глубине своих очень красивых черных очей, Литта произнес:

— Такие удары наносят бесчестье дворянину, однако это будет последним твоим бесчестьем.

Талызин поднялся с колен, принял у бальи меч и трижды потряс им. Надо полагать, это движение вселяло страх и трепет в ряды противников святой церкви и Мальтийского ордена.

Литта вручил неофиту золотые шпоры:

— Шпоры сии служат для возбуждения горячности в конях и постоянно должны напоминать тебе о той горячности, с какой ты должен теперь исполнять даваемые тобой обещания.

— Золотые шпоры, которые ты наденешь на свои сапоги, могут быть и в пыли, и в грязи, но означает сие, что ты должен презирать сокровища, не быть корыстным и любо-стяжательным.

“Умение сидеть на двух стульях может ли быть отнесено к корысти?” — подумал мельком Талызин и тотчас отогнал эту совершенно неуместную в данный момент, можно сказать, кощунственную мысль.

— Подтверждаю свое твердое намерение вступить в знаменитый орден Святого "Иоанна Иерусалимского, — так же веско и серьезно, как говорил прежде, произнес он.

— Хочешь ли ты повиноваться тому, кто будет поставлен над тобой начальником от имени великого магистра? — вопросил Литта.

— Обещаю лишить себя всякой свободы.

— Не сочетался ли ты браком с какой-нибудь женщиной?

— Нет, о высокочтимый!

— Не состоишь ли ты порукою по какому-нибудь долгу и сам не имеешь ли долгов?

— Нет, о высокочтимый!

Литта подал новициату раскрытый “Служебник”. Талызин произнес установленную формулу:

— Клянусь до конца своей жизни оказывать беспрекословное послушание начальнику, который будет дан мне от ордена или от великого магистра, жить без всякой собственности и блюсти целомудрие. Показывая свое беспрекословное послушание, неофит по приказу Люты пронес “Служебник” мимо собравшихся, показывая каждому, и вернул принимателю.

Теперь настало время чтения молитв. Талызин облизнул губы, набираясь терпения, и начал читать. Сто пятьдесят раз прозвучало “Отче наш” и столько же раз “Канон богородицы” — разумеется, по-латыни.

Солнце припекало. Время шло. Толпа зрителей, собравшихся посмотреть обряд посвящения, переминалась с ноги на ногу, считая минуты и в душе проклиная все на свете, а более всего — невысокого, очень некрасивого человека в красном супервесте с нашитым на груди мальтийским крестом, поверх которого были надеты блестящие латы. Голова его была покрыта тяжелым шлемом, открывающим лицо. Истово смотрел он на бальи Литту и посвящаемого и, похоже, единственный испытывал настоящий восторг от затянувшейся церемонии.

Он был в ритуальной одежде мальтийского рыцаря. Носить ее имели право только те “братья”, которые “при их набожности и других добродетелях” внесли в орденскую казну единовременно четыре тысячи эскудо [5] золотом.

Почти всем присутствующим была по Карману эта сумма. Другое дело, что человек в латах желал быть в своем роде единственным.

Ратуя за всеобщее равенство (прежде всего в одежде), великий князь Павел Петрович (а это был он) все же приказал остальным “братьям” явиться в обычных одеждах госпитальеров — черных суконных мантиях с очень узкими рукавами (это означало отсутствие свободы у посвященного).

Головы были покрыты черными монашескими клобуками. На левом плече мантии был нашит крест из белой ткани: восемь концов его означали восемь блаженств, которые ждут в загробном мире душу праведника.

Строго говоря, в последнее время “братья” предпочитали модные одеяния из бархата и шелка. Стальные шлемы и черные клобуки отошли в область преданий, как и тяжелые ремни, которые некогда поддерживали неуклюжую рыцарскую броню.

Однако Павел Петрович обожал внешние обрядные проявления, а оттого даже и женщины — среди членов ордена в России их было немало, прежде всего великая княгиня Мария Федоровна и признанная фаворитка Павла Екатерина Нелидова, — явились нынче в строгих черных рясах с белым мальтийским крестом на груди и левом плече, в суконных мантиях и остроконечных черных клобуках. Покрывала тоже были черные.

Право слово, на этих людей стоило посмотреть стороннему наблюдателю! Для них для всех это была такая же придворная обязанность, как выезды верхом, присутствие на приемах или на парадах гатчинской гвардии, на балах.

Причуда Павла была всего лишь его причудой, раздражавшей самых близких ему людей и самых искренних друзей. Однако, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

Давно уже было подмечено, что обряды ордена, сам вид мальтийского креста производили на Павла умиротворяющее впечатление.

Безразлично, где сии обряды проводились, был ли крест вырезан из бе— лой ткани, был ли он золотой эмалированный, носимый на шее или в петлицах, или простой медный “донат”, который жаловался от имени великого князя низшим военным чинам за двадцатилетнюю “беспорочную службу”, — беспокойная, суетливая, язвительная натура великого князя смягчалась.

А это дорогого стоило, в глазах его приближенных. Именно поэтому они с видимым удовольствием играли в его игрушки и все как один прошли в свое время ту же длинную, утомительную процедуру, которую переносил сейчас капитан-поручик Талызин.

Наконец чтение молитв было закончено. Вздремнувшие взбодрились, зевавшие проглотили последний зевок и придали своим лицам выражение того же восторга, которым неустанно светилось лицо великого князя.

Литта показал на край поляны, где были разложены некие предметы:

— Воззри на сие вервие, бич, копье, гвоздь, столб и крест. Вспомни, какое значение имели предметы сии при страданиях господа нашего Иисуса Христа. Как можно чаще думай об этом. Затем бальи набросил Талызину веревку на шею:

— Это ярмо неволи, которое ты должен носить с полной покорностью.

Собравшиеся повеселели. Дело близилось к, концу! Раздались рыцарские псалмы, под звуки которых вновь вступившего облачили в новенький супервест, а потом каждый рыцарь троекратно поцеловал в губы своего собрата.

Особенно старались великий князь, бальи Литта, Куракин. Даже дамы вели себя гораздо сдержанней. Знаток всеобщей истории, Талызин вспомнил, что поцелуи, принятые между лицами одного пола, были некогда отдельно инкриминированы ордену рыцарей Храма, тамплиерам французским королем Филиппом Красивым.

Это весьма отягчило положение тамплиеров на суде, ибо разврата ни в какой форме, тем паче в противоестественной, строгий Филипп не терпел.

Впрочем, в обрядах всех орденов есть свои странности. Талызин вспомнил: вот он преклоняет колени перед алтарем ,,Глаза его завязаны, рубашка распахнута” штанина на левой ноге до колена засучена, правый сапог снят.

Он берет левой рукой циркуль и приставляет его к обнаженной груди: как раз там, где бьется сердце. Преподобный мастер осторожно касается циркуля молотком, и Талызин ощущает болезненный укол:

— Заключен союз на всю жизнь! Дайте свет свободному, ищущему правду каменщику!..

Ну, благодарение богу, мальтийские рыцари хотя бы не причиняют человеку боли в отличие от масонов. В ложу “вольных каменщиков” Петр Талызин вступил еще в Штутгарте.

Но в России масоны не в чести, императрица их не переносит, хотя и доверила одному из них, Никите Панину, обучение и воспитание собственного сына.

Результат воспитания ненависть к собственной матери и собственному Отечеству превзошел все ожидания! Однако не странно ли, что сердце великого князя повернулось не к масонам, а к безнадежно устаревающим, гибнущим ритуалам Мальтийского рыцарства?

Ну что ж, около какой реки жить, ту и воду пить, а потому Петр Талызин с восторгом принял на себя звание еще и рыцаря Мальтийского ордена. Возможно, иоанниты и впрямь воспрянут на российских просторах.

Талызин надеялся: если госпитальеры не закоснеют в своих неуклюжих обрядах, если сумеют влить в свои старые вены довольно молодой, свежей крови, сделаться Павлу истинными помощниками в руководстве государством (ну, умрет же когда-нибудь Екатерина, станет же Павел когда-нибудь императором!), значит, придет-таки день, когда и в России (сейчас сугубо православной) можно будет смело произносить полную, не искаженную формулу при посвящении новичка в рыцари Мальтийского ордена:

— Меч сей дается тебе для защиты бедных, вдов и сирот и для поражения врагов святой католической церкви.

Наконец-то началось само празднество в честь Иоанна Иерусалимского. Мальтийские кавалеры молча прошли по лужайке вокруг разложенных накануне костров, после чего бальи Литта и великий князь собственноручно подожгли костры-жертвенники.

Сухой дым возносился к темнеющему небу, отблески пламени казались ярче заходящего солнца. Павел неотрывно смотрел в огонь, и по его курносому лицу текли слезы.

От едкого дыма? От искреннего умиления? Чудилось, он видел другие костры, на которых некогда рыцари сжигали в Палестине свои бинты и повязки, пропитанные кровью от ран, полученных в боях за Гроб Господень. Душа его очищалась.

Во всей особе Павла, в его походке, манере одеваться, держать себя было что-то претенциозное и театральное, напоминающее карикатуру. В сей миг это была карикатура на вдохновение.

Апрель 1801 года.

Еще по пути в Петербург приснился нашему герою сон. Увидал он себя посреди какой-то темно — серой местности. Подробности ландшафта были неразличимы, не поймёшь спроста, что это: степь, лес, горы, потому что все таяло в гнусном сером мареве.

Алексей вроде бы находился там, но в то же время смотрел на себя со стороны, и то, что он видел, ему чрезвычайно не нравилось. Всегда считал; себя и ростом повыше, и в плечах пошире, и лицом покрасивее.

Здесь же стоял перед ним какой-то обросший светлой щетиною, осунувшийся доходяга с затравленным, исподлобья, взором. На доходяге были порты, лапти, армяк и мужицкая шапка. Сделать вывод, что пред ним стоит самый затрапезный из его мужиков — бобыль Тиша, — Алексею помешало лишь то, что глаза у Тиши были карие, а у этого доходяги — голубые.

Фамильные Улановские глаза, у отца были такие же, и они не выцвели до глубокой старости.

Тут Алексей окончательно признал в мужике себя и пробудился весьма огорченный, ибо сон такой мог привидеться только к дурному. Произошло это уже на подъезде к Петербургу, и Алексей, помнится, тогда подумал, что уместнее было бы увидеть себя в блестящем мундире кавалергарда: ведь он ехал в столицу, чтобы совершать подвиги в гвардии и блистать при дворе!..

Но потом множество новых впечатлений заставило позабыть о сне, а теперь видение припомнилось, потому что начало сбываться с ужасающей, неправдоподобной быстротой: Лишившись чувств в доме генерала Талызина, Алексей очнулся от дорожной тряски и долго не мог сообразить, где он и что с ним, потому что все вокруг погромыхивало и колыхалось.

Крохотный огонечек светца под потолком не мог развеять сгустившегося вокруг мрака, и на какое-то мгновение Алексей возомнил, что все еще трясется в соседском возке, все еще в Петербург не прибыл, а стало быть, ужасные, кошмарные события в его жизни еще не свершились.

Вот и великолепно! Ввек бы им не свершаться! Правда, он немедленно почувствовал укол сожаления, потому что с одним происшествием расставаться нипочем не желал бы, но тут какая-то тень завозилась в углу экипажа, надвинулась на Алексея, так что слабый лучик на миг ее высветил.

Алексей увидел тяжелое лицо Дзюганова и понял, что жизнь — реальная, суровая! — вновь заключила его в свои крепкие объятия. И те колючие тернии, которые вдруг выросли на пути его жизни, никак сами собой не выкорчевались, стоят стеной по-прежнему.

— Очнулись? — прогудел Дзюганов.

— Ну вот! и ладненько. Мы уж на месте. Выходить пора.

Он распахнул дверцу кареты и вышел сам, махнув Алексею:

— Извольте следовать за мною, сударь. Тот, с трудом владея замлевшими ногами, выбрался в сырую, черную, ветреную ночь. Слышался плеск воды, бьющейся в какую-то преграду, и, когда глаза Алексея привыкли к темноте, он сообразил, что стоит на речной набережной, а вода бьется в камень.

— Где?.. — начал было Алексей. Он хотел спросить: “Где я?” — но осекся, потому что Дзюганов ткнул его в бок, приказав:

— Спускайтесь, сударь.

Да-да, приказал! Без всяких там “извольте” и “пожалуйте”, словно имел дело не с дворянином и помещиком Алексеем Улановым, а с каким-то бродяжкою, не заслуживающим не то что почтения, но и самой малой человечности.

— Куда ты меня? — невольно задохнулся Алексей, узрев, что Дзюганов подталкивает его к мокрым ступеням, ведущим чуть не к самой Неве: лишь малая гранитная полоска, заваленная темным, рыхлым, еще не растаявшим снегом, отделяла берег от воды.

— Испужались? — ухмыльнулся тот.

— Небось решили, сейчас Дзюганов скрутит вас, на шею камень навяжет и буль-буль-буль? Да на вас и камня не понадобилось бы, — хмыкнул он с откровенным презрением.

— Вдарить по башке, кулачком покрепче — и лопнет она, что ореховая скорлупа. А потом волна невская, пособница, все смоет…

Да стойте крепче, сударь, не шатайтесь, ничего я вам не сделаю. Приказ есть приказ, а велено мне всего лишь доставить вас в крепость. Там вам камеру определят — потеснее да посырее.

Ничего, еще маленько поживете. Хотя, будь моя воля… — Он вдруг приблизил лицо, показавшееся в полутьме огромным, к лицу Алексея и прошипел, обдавая узника горклым табачным духом:

— Будь моя воля, ты б до крепости не доехал. Я б с тобой без всякого суда разобрался, был бы тебе и судией, и палачом за то, что ты такого человека, как господин генерал Талызин, смерти предал.

— Ну ничего, придет срок, с тобой еще разочтутся, как за генерала, так и за императора.

— Не убивал я никакого императора. И генерала не убивал! — воскликнул Алексей, которому уже давно казалось, что земля и небо ни с того ни с сего поменялись местами: Во всяком случае, его бедный разум давно уже воспринимал происходящее именно так.

— Молчи! — пренебрежительно махнул на него Дзюганов. — Опять завел свою шарманку! Юродствуешь, недоумка из себя строишь? Ладно! Скоро с тобой по всем статьям разберутся!

Вслед за тем Дзюганов махнул рукой куда-то в сторону и зычно свистнул. Послышался плеск весла, и совсем скоро из тьмы показалась и закачалась у ступенек набережной малая лодчонка, в которой горбился солдат, неловко расставивший ноги, скованные чрезмерно высокими сапогами. Было такое впечатление, что шинелька ему длинна, потому что он, то и дело перехватывал весла одной рукой и подбирал полы, которые падали с колен. Его лосины были сплошь испятнаны, потому что на дне лодчонки хлюпала вода.

— Ты что же, дурья башка, воду не вычерпал? — с отвращением спросил Дзюганов.

— Или твоя лоханка протекает? Не затопнем посреди реки?

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие! — воскликнул гребец тонким голосом.

— Не затопнем. А в случае чего мы лишний груз в воду булькнем — и вся недолга.

Неизвестно, что доставило Дзюганову большее удовольствие: что его назвали “благородием” либо готовность солдатика избавиться от лишнего груза посреди темной, студеной Невы.

Алексей же ни малейшего удовольствия не испытал: во-первых, потому, что никакого благородства в Дзюганове не находил, напротив, был тот сущее быдло; ну а во-вторых, оттого, что под лишним грузом подразумевался он сам, собственной персоною…

Кое-как забрались в пляшущую, шаткую посудину. Алексею приказали сидеть на носу, так что между ним и устроившимся на корме Дзюгановым находился гребец. К Алексею был обращен его затылок, обрамленный, по армейской моде того времени, туго завитыми буклями.

У нашего героя внезапно мелькнула мысль, что, окажись у него в руках какой-нибудь тяжелый предмет, он вполне мог бы навернуть гребца по голове, а когда тот сникнет в бесчувствии, выхватить из ножен его палаш, который топорщился сбоку и изрядно мешал грести.

Таким образом он оказался бы вооружен против Дзюганова, и если в медвежьей драке в обхват тот мог бы заломать кого угодно, то в благородной схватке Алексей справился бы с ним в два счета. Ежели только у Дзюганова не спрятан под полою пистолет, который мигом сведет на нет все преимущества внезапного нападения…

Все это глупости, подумал Алексей. Ну, расправится он с солдатиком, прикончит Дзюганова л даже, может быть, скроет их под темной невскою волною. А дальше что? В бега ударяться? Жить таясь, навеки лишась права являться пред людьми?

И вдобавок ко всему сделаться закоренелым грешником, на совести коего будут аж два смертных греха, два убийства — и не воображаемых Бесиковым, как убийство дядюшки-генерала, а самых настоящих: кровавых, обдуманных и хладнокровно свершенных.

О нет. Только не это! В Алексее еще жила вера в справедливый суд. Он надеялся встретить облеченного властью человека, который взглянет на него без той предвзятости, с какой смотрели Бесиков и Варламов, которым главное было свалить с плеч долой докучное расследование убийства, вот они и вцепились в первого попавшегося подозреваемого, даже не пытаясь искать кого-то другого.

Конечно, против Алексея много чего сошлось, особенно это дедушкино завещание дурацкое… прямо как нарочно! Однако же не пойман — не вор. За руку не схвачен — не убийца.

Никто не видел, как он убивал дядюшку (прежде всего потому, что он никого не убивал!), а значит, перед лицом закона он не более виновен, чем тот же Бесиков. Нет, менее! Бесиков даже не пытался искать истинного виновника, а изо всех сил старался уверить Алексея, что убийца он! — именно он. Бесикову, Варламову и Дзюганову было совершенно неважно, кто на самом деле прикончил генерала Талызина.

Им главное было — найти любого виновного. Этакого козла отпущения, которым они и сделали Алексея. А задержись он в пути на какой — ни будь час… или, напротив, появись раньше и застань генерала в живых… Все было бы тогда совершенно по-другому, он бы встретился с дядюшкой, но…

Вот именно — все было бы по-другому.

Тогда Алексей не встретил бы ее! И вдруг его словно ударило догадкою. Она сказала, что явилась к дядюшке для обсуждения важного дела, что дядюшка обещал ей протекцию у благоволившего к нему генерал-губернатора Палена для решения какой-то затянувшейся тяжбы.

И Алексей поверил — потому что хотел поверить. Он с первой минуты гнал от себя мысли о том, что стол был накрыт не для какого-то там друга дядюшкина, а именно для нее, что должно было состояться не деловое свидание, а любовное!

Он так и не повидал генерала Талызина воочию, принужден был довольствоваться акварельным портретом, увиденным в кабинете. Ну что ж, таким человеком вполне могла увлечься даже самая привередливая красавица…

Алексей задохнулся от приступа ревности и не скоро ему удалось вернуть мыслям подобие плавности.

Предположим, он прав в своих догадках. Намечалось свидание. Но об этом проведал супруг прекрасной дамы: она определенно женщина замужняя, не девица, уж в этом-то Алексей был удостоверен самым доказательным образом! Супруг явился к Талызину, опередив жену, и бросил в лицо генералу какие-то обвинения.

Предположим, тот все отрицал, вообще вел себя дерзко и в конце концов так разъярил своего противника, что тот набросился на него и задушил. В таком случае он должен быть человеком недюжинной силы! Ну а потом, чтобы запутать дознавателей, убийца перетащил тело своей жертвы в спальню и там завалил подушками, придав событиям совершенно иной оборот.

Но, в таком случае она… то, что она сделала потом, как поступила… Разве порядочные дамы из общества так поступают?!

А впрочем, что Алешка Уланов, деревенщина, знает о дамах? Ровно ничего. Какое же право он имеет ее осуждать? Ведь она не знала, что ревнивый супруг убил ее любовника. И, может быть, — конечно, со стороны Алексея страшно самонадеянно так думать, но как же иначе объяснить все происшедшее?! — может быть, она ощутила к Алексею такое же странное, ошеломляющее влечение, какое он ощутил к ней, не смогла противиться чувствам, оттого и… оттого и случилось все так, как случилось.

А потом она, напуганная собственной смелостью и настойчивостью Алексея, бежала прочь, оставив его погруженным не то в блаженный сон, не то в беспамятство: ведь с ним-то это произошло впервые!

Конечно, если бы Алексей рассказал Бесикову, что был в доме не один, тот непременно начал бы раскапывать все связи дядюшки и добрался бы до нее.

Но Алексей скорее откусил бы себе язык, чем запятнал бы ее доброе имя… которого он, кстати сказать, и знать-то не знал. Нет, ему никак не возможно оправдаться, совершенно никак. А значит, остается уповать лишь на разумность судей — и на бога. Ну а если все пойдет совсем плохо…

С непостижимой ясностью нарисовалась в его воображении картина раннего апрельского утра. На просторной площади, заполненной народом, увидел Алексей высокий помост, именуемый среди людей образованных эшафотом.

К эшафоту приближалась позорная Колесница, на которой стоял бледный человек в ЧЕРНОМ суконном кафтане и черной шапке. На груди у него висела черная доска, исписанная белыми буквами. Эти-буквы сообщали, что собравшиеся имеют несчастье зреть пред собою дворянского сына Алексея Сергеева Уланова, приговоренного к наказанию кнутом, вырыванию ноздрей и ссылке в каторгу за убийство своего родственника, генерала Талызина.

Колесницу сопровождала рота солдат с барабанщиком, который выбивал глухую дробь, вызывавшую у зрителей невольную дрожь.

И вот Алексей увидал себя уже на эшафоте. Чернявый священник, чем-то схожий с Бесиковым, бегло напутствовал его и сунул к губам крест. Палач в красной рубахе обратил к осужденному свое лютое лицо, и Алексей заплелся нога за ногу, узнав в заплечных дел мастере Дзюганова…

Он швырнул Алексея на кобылу, прикрутил к ней руки и ноги сыромятными ремнями, разорвал на преступнике рубаху сзади и спереди, оголив спину ниже пояса. Взметнул плеть и с криком: “Берегись, ожгу!” — обрушил ее на спину Алексея.

Тот содрогнулся от боли, невольно склонив голову, словно она уже была обезображена клеймом, пряча от людей лицо, на котором ноздри были вырваны нарочно сделанными клещами.

Господи! Да не уж то придётся испытать все это?!

Алексей вскинулся, судорожно тиская руки и суматошно озираясь. Лодка качнулась, солдатик, сидевший к нему спиной, сердито воскликнул:

— Эй, барин, чего шебаршишься? Бережней! Он осторожно поднял оба весла и положил их на борта, словно утомился грести.

— Ты это зачем? — недоумевающе начал Дзюганов, однако не договорил, потому что солдатик пошарил под банкою, вытащил оттуда какой-то темный предмет и направил его прямо в грудь ражему охраннику.

“Пистолет? Откуда у него?..” — не успел поверить догадке Алексей. Громыхнуло, сверкнуло — на мгновение ярко высветилось ошеломленное, с распяленным ртом лицо Дзюганова, — а потом оно стало заваливаться куда-то назад, назад, пока вовсе не кануло вниз. Мелькнули высоко задранные ноги в сапогах, всплеснулась Нева — и жуткий Дзюганов навсегда исчез из лодки, а также из жизни Алексея и из нашего романа.

— Го-спо-ди! — выдохнул Алексей, когда смог наконец издать хоть какие-то членораздельные звуки, а произошло это, надо сказать, не слишком скоро. За это время застреливший Дзюганова солдатик успел поглядеть за борт, словно удостоверяясь, что убитый более не намерен всплыть и забраться в лодку; удовлетворенно кивнул, сунул за пояс сделавший свое дело пистолет и, повернувшись по правому борту, принялся напряженно вглядываться в темноту.

Услыхав не то вздох, не то стон ошарашенного Алексея, он досадливо махнул на того рукой — не мешай, мол! — и даже руку ко лбу козырьком приставил, словно силился что-то разглядеть не во тьме, а при ярком свете.

Однако раньше, чем удалось хоть что-то увидеть, из сырой ночи долетел звук усиленно гребущих весел, а потом встревоженный оклик — и хоть Алексея, казалось бы, трудно было удивить сильнее, чем он был удивлен, он все же изумился, ибо ночь говорила по-французски:

— Жан-Луи! Ты меня слышишь?

— Вперед! Сюда! — так же по-французски закричал солдатик, доселе изъяснявшийся самым, что ни на есть акающим московским говорком.

Весла зашлепали ближе, и через миг из тьмы выявились очертания другой лодки, с одним только гребцом, который встревожено вглядывался в солдатика и твердил:

— Господине Жан-Луи, какое счастье, что все кончено! Я до смерти боялся, что этот русский зверь сумеет тебя опередить!

— Ты меня всегда недооценивал, Огюст, — проворчал солдатик и обратился к Алексею:

— Сударь, вы свободны. Не волнуйтесь — ваша камера в крепости останется пустовать. Но сейчас нам надобно очутиться как можно дальше отсюда, потому прошу вас перебраться в другую лодку.

— Что вы наделали?! — смог наконец воскликнуть Алексей, до которого только сейчас дошло, что на его шее теперь так-таки и висит не только воображаемое, но, и вполне реальное убийство.

— Кто вас просил?.. Как вы смели?.. Куда вы намерены меня везти?

— Туда, где находится особа, рискнувшая жизнью и честью ради вашего спасения, — ответил Огюст, и возмущенный вопль: “Чего она лезла не в свое дело?” — застрял в глотке Алексея.

“Особа, рискнувшая жизнью и честью ради вашего спасения…”

Во всем Петербурге у Алексея была лишь одна знакомая “особа”, готовая ради него на все. Ведь она уже рискнула однажды — там, в доме дядюшки, — так отчего бы ей не рискнуть снова, на ночной Неве?!

Он был изумлен, оскорблен, обижен, он страдал, когда, проснувшись, не отыскал ее рядом, а увидал только лишь злоехидного Бесикова со товарищи. Думал, она мгновенно забыла о нем, лишь разомкнула объятия, однако это не так! Это не так!

Остается дивиться, как она узнала об опасности, которая грозила ее нечаянному возлюбленному, как смогла так быстро предпринять усилия для его спасения. Алексей и дивился от всего сердца.

На всем белом свете не сыскалось бы менее подходящего места для глупых, блаженных улыбок, чем лодка, качающаяся посреди ночной Невы, однако именно такая улыбка расплылась в этот миг по лицу нашего героя. Не поперечив более ни словом, он, поддерживаемый Огюстом, перелез в его лодку. За ним последовал Жан-Поль, а потом оба Алексеевых спасителя совместными усилиями перевернули ту лодку, из который недавно отправился в свое последнее плавание бедолага Дзюганов.

— Всякое в жизни бывает, — философски изрек Огюст, глядя вслед посудине, которую волны послушно понесли по течению.

— Отправятся люди на лодке покататься, глядишь — и… А ведь амуниция тяжелая, вода наливается в сапоги. А они каменеют, тянут ко дну. Кто услышит крик о помощи посреди ночной Невы?!

— Он сочувственно улыбнулся, глядя на довольно-таки ошалелое лицо спасенного:

— Вижу, сударь, вы теряетесь в догадках? Ну да ничего, скоро все разъяснится. А пока… пока позвольте Жан-Полю завязать вам глаза.

Извините, но нам был отдан категорический приказ. В таком деле, как освобождение государственных преступников, прежде всего — сохранение полной тайны!

— Как это — глаза завязать? — насторожился наш герой.

— Зачем? Я не дамся! И отчего вы меня преступником называете? Я никакого преступления не совершал!

— Не только вы так полагаете, — согласился Огюст. — Мы тоже смотрим на это дело широко. Однако у официальных властей на сей счет свое мнение.

— Самое удачное место спорить о юриспруденции! — пробормотал Жан-Поль, брезгливо пожимаясь в своих насквозь уже промокших лосинах.

— Не отложить ли его до прибытия хотя бы на берег?

— Воля ваша, господа, но позиция у вас обоих, как бы это поточнее выразиться.., изрядно шаткая!

Он был прав в самом прямом смысле слова, ибо на Неве потихоньку поднималось волнение и с каждым мгновением лодочку покачивало все ощутимей.

— Давайте, сударь, — сказал Жан-Поль, помахивая черным шарфом, — подставляйте голову. И не станем более тратить времени на словопрения.

Поверьте, время не ждет, как любите говорить вы, русские.

Алексей смотрел затравленно. Он и сам не знал, отчего ему было так страшно дать завязать себе глаза. Неизвестность, тьма, невозможность видеть, что с ним станут делать, как будет далее разворачиваться его судьба, — вот что пугало пуще всего.

Честное слово, прикажи ему сейчас Огюст раздеться до исподнего, броситься в студеную воду и плыть саженками к берегу — он сопротивлялся бы с меньшим пылом. А дать завязать себе глаза и покорно ждать развития событий… Все возмущалось в душе нашего героя.

Слишком отчетливо осознавал он, что внезапно сделался игрушкою неких сил, которые взяли его судьбу в свои руки и забавляются ею в свое удовольствие, даже не собираясь спрашивать его, Алексея, разрешения.

Вспомнил, как нянюшка для забавы маленького барина, бывало, шивала из тряпок человечка с разрисованной головой. В голове изнутри была оставлена дырка; нянька вставляла туда указательный палец, а большой и средний помещались изнутри в тряпичное тело человечка.

С помощью этих трех пальцев он мог складывать ручонки, хлопать в ладоши, мотать головой и кивать и, говоря нарочно писклявым нянюшкиным голосом, даже был способен хватать маленького Алешку за руку.

Вот это почему-то доводило его до дрожи! Он пытался скрыть свой необъяснимый страх от няньки, стыдясь его, и, кажется, это порою удавалось. Но боже ж ты мой, как поджимался от ужаса живот, как подгибались коленки, как сохло в горле, лишь только нарисованные глаза куклы обращали на него свой косящий взгляд (рисовальщица из няньки была никакая), а мяконькие ручонки хватались за него и влекли, влекли куда-то. Это было необъяснимо, отвратительно, ужасно, это доводило Алексея до судорог!

Вот и сейчас — судьба, не заботясь о производимом впечатлении, забавлялась с ним, влекла невесть куда, заглядывала в лицо неживыми, равнодушными глазами…

— Не дамся! — твердо сказал Алексей, поворачиваясь к Огюсту и пытаясь в темноте поймать его взгляд. — Не дам глаза завязывать! Почем я знаю, что вы намерены со мной потом сделать?

— Ну да, к примеру, дать вам веслом по голове и отправить за компанию с тем русским громилою рыб кормить, — устало хихикнул Огюст.

— Ну что вы говорите глупости, сударь?! Собирайся мы поступить так, разве не могли сделать это раньше? Уверяю вас, намерения относительно вашей судьбы у нас и у…

— Ох, да будет вам вдаваться в словопрения! — простонал за спиной у Алексея Жан-Поль.

— Экий вы, сударь, неуступчивый! Неужто неведомо вам старинное изречение, латинское: “Дуцум волентем фата, нолентем трахунт”? [6]

В таком разе — не взыщите! После сих невразумительных словес позади Алексея послышалась некая возня, но не успел он обернуться поглядеть, что там происходит, как получил вроде бы не сильный, но весьма ощутимый удар по затылку, и мягким, безвольным мешком повалился в заботливо подставленные руки Огюста.

“…Трахунт, трахунт, трахунт!” — прокричал в его голове кто-то незримый: прокричал не мягким французским голосом Жан — Поля или Огюста, а почему-то ехидным баском приснопамятного господина Бесикова, — и вслед за тем все померкло в голове Алексея. Он погрузился в беспамятство, в очередной раз за эти сутки покорившись неумолимой, неотвязной, приставучей, как банный лист, судьбе.

Ноябрь 1796 года.

— Ваше высочество, князь Зубов просит принять! Рука Павла нервно дернулась, и утренний кофе выплеснулся из чашки.

Жена обратила на гусара [7] свои томные, с поволокой глаза:

— Что? Платон Александрович?!

При имени фаворита матери Павел снова передернулся.

— Князь Николай, ваше высочество, — уточнил лакей, безмятежно промокая салфеткою пролитый кофе.

Павел нервически сглотнул.

— Мы погибли… — Его шепот более напоминал тихий стон, вырвавшийся из самой глубины души.

Марья Федоровна значительно повела взглядом на гусара. Она гораздо лучше своего порывистого мужа умела держать себя при челяди, сохраняя всегда, при любых обстоятельствах высокомерное, равнодушное спокойствие.

У нее много чему следовало поучиться, однако сейчас Павлу было не до тонких уроков светской выдержки. Визит ближайшего к трону человека, Николая Зубова, мог означать только одно: все тайные и явные слухи, ходившие вокруг намерений императрицы отлучить от престола нелюбимого сына, чтобы возвести на трон любимого внука Александра, оказались правдою.

Намерения сии, противные законам божеским и человеческим, начинают осуществляться. Ведь говорили почти в открытую, что Екатерина собиралась опубликовать манифест, объявляющий об отстранении Павла. На это было получено согласие графа Румянцева, великого Суворова, “постельного князя” Платона Зубова, санкт-петербургского митрополита Гавриила и самого всесильного Безбородко.

Что предпишет гатчинскому обитателю курьер из Зимнего? Под фальшивым предлогом заманит в столицу, чтобы с заставы отвезти в крепость, в камеру, на вечное забвение? Или все произойдет куда проще, как некогда в Ропше [8], с помощью сломанной вилки? Неужели прямо вот здесь, вот сейчас?..

Вдруг вспомнился сон, виденный нынешней ночью. Чудилось, некая невидимая и сверхъестественная сила возносила его к небу. Он часто от этого просыпался, опять засыпал и вновь бывал разбужен повторением того же самого сновидения.

После смерти человека возносится вверх душа его. Неужели Зубов явился, чтобы?..

Павел поймал нетерпеливый взгляд жены. Известно, бабами, что в курной избе, что во дворце, движет в жизни одно любопытство. Пуще страха смерти разбирает: зачем все же объявился братец всесильного фаворита в Гатчине?

— Сколько их? — прокашлявшись, выдавил Павел — и даже пошатнулся, услышав:

— Они одни, ваше высочество. Промокнул салфеткою взмокший лоб, перекрестился:

— Просите, коли так.

Пытаясь принять величавый вид, невольно скользнул взглядом по столу.

Что же, что Зубов один, рано еще радоваться. Даже эта маленькая вилочка для фруктов в руках мрачного гиганта князя Николая может сделаться смертельным, оружием. А ножи?.. Не приказать ли покуда убрать со стола?

Но было уже поздно. Двери отворились, высокая фигура на миг замерла на пороге — и вдруг с протяжным, хриплым стоном рухнула на колени:

— Государь… простите…

У Павла пресекся голос, и он какое-то время немо шевелил губами, все еще думая, что ослышался, что Зубов сказал что-то о государыне, а не воззвал к государю. Рядом шумно, возбужденно дышала Марья Федоровна.

— Ну, что там еще? — наконец выдавил Павел.

— Удар был… — громко всхлипнул Зубов. — Кончается матушка-императрица! И заплакал навзрыд, словно ребенок.

Павел сильно ударил себя по лбу — так, что великая княгиня услышала глухой, деревянный звук и испуганно покосилась на мужа. Вообще-то она уже привыкла, что в минуты крайнего волнения муж сильно бьет себя по лбу, однако чего уж так усердствовать-то?

Ей-богу, права petit monstre [9] Нелидова (фаворитку Павла императрица Екатерина называла “маленькое чудовище” за ее малый рост, смуглое лицо и некрасивость): “дорогой Павлушка” когда-нибудь начисто вышибет себе таким образом мозги. А ведь теперь голова ему понадобится как никогда раньше…

Только в этот миг осознание судьбоносной новости пронзило великую княгиню, и она, всплеснув руками, воскликнула в один голос с мужем:

— Какое несчастье!

И каждый подумал про себя, что приставка “не” здесь совершенно неуместна…

Поминутно стуча себе в лоб, Павел начал расспрашивать Зубова, словно не замечая от волнения, что тот по-прежнему остается коленопреклонённым, и не предлагая ему встать.

— Какое несчастье! — с этим воплем Павел кинулся в объятия вошедшего Ивана Петровича Кутайсова, ближайшего своего друга и доверенного человека.

Смуглявый турчонок родом из Кутаиси (отсюда и фамилия), взятый некогда в плен при осаде Бендер и вознесшийся до звания камердинера и цирюльника его императорского высочества, через плечо своего покровителя блестящими глазками таращился на согбенного князя Зубова, раскидывая своим пронырливым умишком, что бы все это означало.

И он жадно облизнул свои пухлые, красные, словно бы вывернутые губы, услышав, что у императрицы был удар, что она при смерти, а ее лейб-медик Роджерсон не надеется на выздоровление и просит великого князя и наследника прибыть как можно скорее, дабы застать государыню в живых.

Кутайсов чуть было сам не побежал на конюшню, чтобы самолично запрягать, однако Павел не торопился. Страшная нерешительность, которая всегда овладевала им на пороге самых важных событий его жизни, чудилось, спутала ему ноги, потому что даже по комнате он метался какими-то странными, маленькими шажками, плакал, размазывая слезы по своему некрасивому, плоскому лицу, целовал то жену, то Кутайсова, то Зубова (дошло и до этого!), причитал: “Застану ли я ее в живых?!”, однако, когда карета была подана, не торопился садиться, а приказал подать еще кофе.

Марья Федоровна и Кутайсов, друг дружку не терпевшие, сейчас переглядывались за спиной Павла, словно тайные любовники за спиной ревнивого мужа, досадуя на нерешительность великого князя.

Уже, мучительно разминая замлевшие коленки, отправился в Петербург, готовить курьерские подставы по пути, Николай Зубов. Уже валом повалились в Гатчину новые курьеры — от Ростопчина, Салтыкова, бог весть кого еще, вплоть до того, что даже повар Зимнего дворца и поставщик ко двору рыбы тоже послали курьеров о том, что матушка Екатерина кончается и время будущему государю прибыть к ее одру.

Уже новость разнеслась по всей столице, и толпы народу молились во здравие любимой государыни что в соборах, что прямо на улицах. Однако Павел набрался храбрости выехать лишь к пяти вечера, после раннего обеда и очередного кофе пития.

В пути он вовсе не спешил и в Петербург прибыл около восьми. Знавший его как облупленного, Кутайсов мог бы прозакладывать все свои будущие блага (а что они посыплются на верного наперсника будто из рога— изобилия, черномазый проныра ничуточки не сомневался) “дорогой Павлушка” изо всех сил старается, чтобы не застать “любимую маменьку” живой.

Конечно, можно было опасаться, что она вдруг придет в сознание, заговорит, высказав свою давно чаемую волю по замене наследника, и тогда молодой Александр, ставший уже при дворе и в народе популярным, начнет действовать, однако курьер от Николая Салтыкова, преданного гатчинскому жителю, сообщал, что меры приняты: Александр изолирован и не сможет приблизиться к смертному одру любящей бабушки.

Впрочем, молодой великий князь и не совался в апартаменты умирающей императрицы, движимый не столько чувством чести и сыновней привязанности, сколько своей обычной нерешительностью.

Право слово, вся сила характера в этой странной семье была сконцентрирована в женской ее части, вернее, в одной женщине, породившей этих нерешительных, слабохарактерных мужчин.

Апрель 1801 года.

Что-то влажное коснулось краешка губ Алексея, и он невольно вздрогнул, мгновенно вырванный из продолжительного беспамятства. Ощущение было сильное: чудилось, в уголок рта вошла маленькая горячая молния, отозвавшись в самом сокровенном уголке его тела.

Вернее, в уголках, потому что затрепетало отнюдь не только сердце. Вся суть мужская Алексеева, доселе мирно дремлющая меж его безвольно раскинутых ног, вдруг начала оживать и наливаться силою.

Еще не вполне очнувшись, не владея ни чувствами своими, ни телом, он застонал чуть громче, наслаждаясь этой не то сладкой, не то болезненной, томительной дрожью, и приоткрыл губы, по которым в следующее мгновение словно бы огоньком провели: чей-то горячий, проворный язычок пробежал по ним, разведывая себе путь в недра Алексеева рта, и скользнул туда, легонько прижимаясь к его языку.

Сладкий, густой, чуточку приторный запах достиг его ноздрей, окутал, пленил, заставил их затрепетать и нервно расшириться. Мысли, начавшие было беспорядочно бродить в его ушибленной голове, враз вылетели вон, словно разбросанные по полу бумажные клочки, унесенные порывом сквозняка.

Думать о чем-либо связном не только не представлялось теперь возможным, но и необходимости в том не было. Еще и в прошлый раз, проделывая все это впервые, Алексей положился лишь на пробужденную чувственность свою — и вроде бы ни разу не ошибся на сем сладострастном пути. А сейчас он уже обладал некоторым опытом и принялся прилежно повторять то, чему был недавно научен.

И все-таки выяснилось, что он еще незрелый новичок на сей игривой стезе, потому что дама не запрокинулась на подушки, увлекая за собою Алексея, как она поступила в тот первый, незабываемый раз. Не прерывая поцелуя, она проворно справилась со всеми крючками и застежками, на коих держались его штаны, высвободила то, что готово было уже прорвать плотную ткань, а потом, шурша душистыми юбками, вскочила верхом на колени Алексея.

Он громко ахнул, словно бы всем телом окунувшись в жаркую тесноту ее недр, резко рванулся вверх, потом вниз, а потом охи-ахи-вздохи уже следовали друг за дружкою непрерывно, на два голоса, словно мужчина и женщина, наперегонки скачущие к наслаждению, соревновались также и в пылкости выражения чувств.

В этой скачке оказалось два победителя — и двое побежденных. Вскоре Алексей притих в объятиях сладко пахнущей, шелковистой дамы, ощущая на плече блаженную тяжесть ее поникшей головы.

Оба неровно дышали, все еще вздрагивая и изредка приникая друг к другу, словно продолжая высасывать остатки наслаждения, но, впрочем, каждый понимал, что все кончилось и на смену полу беспамятному, молчаливому, задыхающемуся смятению должны теперь прийти слова, улыбки, взгляды… обыденность отношений двух удовлетворенных любовников.

— Oho-ho, mon Dieu! — коснулся уха Алексея щекочущий, смеющийся шепоток.

— Oho-ho, mon cher! Vous etes un etordi, mon ami! [10]

Наш герой вздрогнул, снова стиснул руками узенькую талию, уже почти не сомневаясь в подозрении, кое едва зародилось в нем, едва лишь душный розовый запах коснулся его ноздрей.

Однако в ту минуту сознание Алексея еще не освободилось от пут беспамятства, а плоть была слишком возбуждена, чтобы он мог о чем-то связанно размышлять. Теперь же, услышав этот голос, он понял, что многое, слишком многое могло бы подтвердить первые подозрения.

Свободная от корсета талия, которую он стискивал, была тоненькой — двумя пальцами обхватишь, и хрупкой, будто у девочки. Маленькие груди терялись в жадных ладонях Алексея. Коленям было легко, словно оседлавшая его дама была почти невесома. Губы ее имели приторный помадный привкус.

А этот тяжеловатый розовый запах вместо прохладного, горьковатого, который, чудилось, проник не только в легкие, но и в сердце Алексея, навеки отравив его? Все, все в этой незримой (открыв глаза, он убедился, что кругом царит кромешная тьма) любовнице было другим. Не таким!

Господи боже… это что же получается? Он что, предался страсти не просто с невидимой, но и с незнакомой дамой?! Он вступил в случайную связь? Он изменил (а ведь еще и суток не прошло!) той, которая стала первой его женщиной, открыв ему бездну такого сокрушительного наслаждения, которое повергло его в сон или беспамятство, сделав его неспособным холодно анализировать свои чувства, как он это проделывает сейчас, довольно быстро отделавшись от мимолетного — и не столь уж острого, если честно признаться! — удовольствия и уподобившись в своей внезапно наступившей трезвости приказчику, который довольно хладнокровно подсчитывает все прибыли и убытки минувшего дня.

Воистину: “Vous etes un etordi, mon ami!” И это еще мягко говоря.

Кто же он после случившегося? Неблагодарный изменник! Распутный развратник… или, вернее будет сказать, развратный распутник?

И Алексей, ужасаясь глубине своего падения (к чести нашего героя, ему и в голову не пришло обвинить в случившемся кого-то другого, кроме себя, хотя, если быть совершенно искренним, в пропасть измены он не сам упал, а был туда внезапно и очень умело свергнут!), вдруг ощутил, как сверкающее, чудесное переживание первой страсти с неимоверной скоростью отдаляется от него, улетает в невозвратимое, туманное прошлое.

Он словно бы даже ощутил довольно сильную тряску, как если бы жизнь его действительно вдруг понеслась по не больно-то наезженной колее.

Что такое? Да это Алексею не мерещится! Он и впрямь куда-то едет!

Так вот что означали те толчки и раскачивания, которые то помогали, то мешали ему несколько минут назад нести незнакомую всадницу к сладостной цели! Он находится в темной, закрытой карете с завешенными окнами. К счастью, уже не в тюремной, коя доставила его на берег Невы. Но все-таки, без сомнения, Алексея куда-то везут… Господи, да куда же на сей-то раз! И кто его везет?!

— Где я? — выкрикнул он, пытаясь сохранить достоинство и не впасть в панику, однако не находя для этого сил.

— Кто вы?

— Ах, мой дорогой! — снова послышался этот интимный, ласковый французский шепоток.

— Не рано ли задавать такие категоричные вопросы? По-моему, мы еще недостаточно хорошо знакомы, чтобы дама без опаски могла открыть вам свое инкогнито.

Недостаточно хорошо знакомы? И это после того, как между ними произошло самое важное, самое главное, самое тайное, что только может случиться между мужчиной и женщиной? То, что связывает их навеки неразрывными узами!

“Секундочку! — озабоченно проговорил некто трезвомыслящий в переполошенной Алексеевой голове. — Связывает навеки? Неразрывными узами? Но ведь вы, милостивый государь, уже связали себя неразрывно с той загадочной, незнакомой дамою… как было точно подмечено, еще и суток не прошло. А теперь столь же навеки соединились с другой, опять-таки незнакомой и загадочной. Не означает ли это, что путы любодейные все же не столь неразрывны, как вам сие кажется?”

Отдавшись своим нелегким размышлениям, Алексей на некоторое время притих и вздрогнул, услышав над ухом недовольный голосок:

— Да вы никак уснули, mon cher? Очень мило с вашей стороны!

Алексей вздрогнул. Надо же было так задуматься!

Да ведь он успел позабыть о незнакомке, все еще сидящей у него на коленях, и не просто сидящей, но даже поерзывающей нетерпеливо.

Может быть, ей мешало то, на чем она продолжала сидеть? Алексей сконфузился, и попытался было, как бы это поизящнее выразиться, убраться восвояси, однако колени дамы покрепче стиснули его бедра, словно он был заленившимся жеребчиком, коего всадница нетерпеливо понукала продолжать скачку.

Чтобы исключить всякие недомолвки, маленькие, будто вишенки, тугие губки снова прильнули к его рту, проворные пальчики нетерпеливо скользили его обнаженный живот, спускаясь все ниже и ниже… и Алексей сызнова убедился в глубине своего морального и физического падения, потому что вдруг ощутил горячее желание опять сделаться распутным развратником (или развратным распутником, это уж кому как больше нравится)..

Как говорится, надо примиряться с нехорошим, чтобы избегнуть худшего!

— Да, похоже, я не напрасно рисковала ради вас жизнью брата и своим благополучием, — с одышкой прошептала спустя некоторое время дама, наконец-то слезая с усталых колен Алексея и, судя по шелесту и шуршанию, приводя в порядок свой туалет.

— Вы — достойная награда для самой изощрённой женщины. Быть может, вам немножко не хватает мастерства, однако при хорошей школе это легко можно наработать. Очень рада, что не ошиблась в вас, мой романтический злодей!

Алексей, в это время пытавшийся унять переполошенное дыхание и несколько прикрыть наготу (он все-таки стеснялся, несмотря на кромешную тьму, царившую вокруг), замер, пораженный ее словами.

Бог ты мой, да что же он за человек, что за создание такое легкомысленное?! Предался плотской утехе (утехам, точнее сказать), даже не вспомнив, что этим житейским удовольствиям предшествовало, из какой опасности он был вызволен неведомыми Жан-Полем и Огюстом!

Совершенно запамятовал, что оказался насильно, против воли, можно сказать, спасен от суда, тюрьмы, экзекуции, ссылки, может быть, и смерти.

Огюст там, в лодке, упоминал какую-то особу рискнувшую жизнью и честью ради спасения Алексея.

Дама-невидимка говорит, что рисковала ради него жизнью брата и своим благополучием. Не стоит труда сложить два и два и догадаться: неведомая особа, упомянутая Огюстом, — и есть новая любовница Алексея (Господи! Да он меняет их правда, что как перчатки! Не зря говорится: хорошее начало полдела откачало!), один из невских пиратов — ее брат. Огюст или Жан-Поль? Да какая, в сущности, разница? Не тот, так этот, оба они хороши.

Но даже если эти скоропалительные выводы верны, остается безответным вопрос: чего ради понадобилось неведомой любительнице ночных скачек спасать “государственного преступника”, как охарактеризовал Алексея Огюст?

Если та, первая, еще имела какие-то, пусть и весьма невесомые, основания позаботиться о своем молодом любовнике, попавшем в жуткую передрягу, то с какой радости второй, совершенно ему незнакомой, лезть на рожон и устраивать весь этот авантюрный роман с абордажем и похищением несправедливо обвиненного недоросля Алексея Уланова?

Может быть, она такая простая добрая самаритянка, которая бескорыстно (или все же с некоторой примесью корысти, учитывая ее удовлетворенные вздохи?) спасает неправедно обвиненных?

Стоп, стоп, стоп… А что, если эта незримая сладострастница каким-то образом приложила руку к убийству генерала Талызина? И теперь стремится загладить свою вину перед человеком, который по ее вине расстался с честным именем?

О нет… она только что назвала Алексея романтическим злодеем. А сие означает, что дама убеждена: он и в самом деле совершил преступление, за кое был везом в крепость. Была уверена, что спасает разбойника, убийцу, однако это ее не остановило?

— Я вижу, вы теряетесь в догадках, — нежно усмехнулась незнакомка. (Ишь ты! Видит она! В такой кромешной тьме небось только кошки видеть могут, да еще ведьмы. Не к числу ли этих последних она принадлежит?)

— Не трудите голову, мой милый. Ответ на все ваши вопросы весьма прост. На сегодня был назначен мой выезд из Петербурга. Не далее как вчера молодой государь удостоил меня аудиенции. Он держался со мною необычайно приветливо и сделал мне честь, заявив, что во всякое время будет счастлив снова увидать в Петербурге украшение оперной сцены.

Под сим украшением разумелась, сами, понимаете, я, — скромно уточнила дама.

— О, я помню, каким пылким взором взирал на меня Александр — в то время он был всего лишь великим князем — 10 марта на музыкальном вечере в Михайловском замке. Я пела Федру [11], на мне было малиновое платье — как раз любимый “мальтийский” цвет императора Павла! — и отсветы моего наряда играли, словно румянец, на бледном лице Александра, словно бы зажигая его тем же страстным пожаром, который бушевал в моем сердце.

Можно было бы держать пари, что он думал в тот миг о том же, о чем думала я. В частности о том, что история преступной супруги Тезея вскоре может вполне соответствовать реальности! Ведь я помнила страстные признания императора, сделанные мне накануне!

Он твердил, что окончательно решил избавиться от своей надоевшей толстухи-жены и добиться развода. Митрополит Амвросий был покорной пешкой в его руках; даже и дойди разбор этого дела до самого папы римского, можно было б ручаться за успех.

Все-таки судьбы Мальтийского ордена в России зависели только от благосклонности русского императора, папа Пий не мог этого не знать. Да, Александр очень скоро мог сделаться моим пасынком, — романтически влюбленным в мачеху.

Конечно, для начала я перешла бы на положение — официальной фаворитки. Если бы не свершился переворот, я бы через день, много — через два заняла бы комнаты княжны Гагариной в Михайловском дворце. Павел ради меня был готов на все!

Ни одна женщина не возбуждала его так, как я, ну а то обстоятельство, что первым оценил меня его наперсник и шталмейстер Жан Кутайсов, лишь прибавляло пикантности ситуации.

Император был прекрасно осведомлен в русской истории, он вспомнил своего великого предка Петра, супруга коего, императрица Екатерина Первая, была взята на царское ложе из постели знаменитого временщика Меньшикова, куда она попала от фельдмаршала Шереметева, который вытащил ее из-под какого-то драгуна!

Мое прошлое гораздо менее скандально. Правда, я актриса, однако дама замужняя; кроме того, бывший мой амант, Кутайсов был интимным другом императора, это вам не какой-нибудь драгун!

Вот уж не могу сказать, знал ли о матримониальных намерениях отца великий князь. Во всяком случае, желание Павла сменить наследников и назначить своим преемником принца Евгения Вюртембёргского в обход Александра, Константина и Николая уже, кажется, ни для кого не было секретом при дворе.

Возможно, то, что мой коронованный любовник не умел держать язык за зубами, и ускорило его кончину… все-таки не зря твердят, что Александр гораздо лучше был осведомлен о подготовке заговора, чем об этом принято говорите!

Она трещала с такой скоростью, что Алексей с трудом миг уловить нить разговора. Большинство называемых ею имен ничего ему не говорили, а описываемые события казались совершенно неправдоподобными.

Чтобы какая-то французская актриса стала не просто фавориткой императора, но и надеялась сделаться его женой… Чтобы государь отверг законных сыновей и наследников ради иностранного принца с не выговариваемым титулом…

Одно из двух: либо покойный Павел Петрович был, как в Васильках говаривали, на цвету прибит, то есть умишком слаб, либо эта дамочка просто заговаривается, пользуясь провинциальной доверчивостью спасенного ею человека.

Смешно, ей-6ory! Словно бродящая по гумну, стреноженная, привязанная к колышку лошадь, волочащая за собой молотило, Алексей бродит по кругу своих мыслей, то и дело возвращается к одной, самой главной: зачем незримая дама спасла ему жизнь?

Как узнать? Спросить впрямую? Неловко как-то. Она может сказать: “А вы что-нибудь имели против?” Разумеется, ничего… Рассыпаться в благодарностях, а в них изящно вплести такой маленький вопросик: “Чему, дескать, обязан?..”

Конечно, можно вообще ни о чем не спрашивать. Рано или поздно все выяснится само собой, но когда? И что до той поры делать Алексею? Все то же, что делал прежде? Оно, конечно, весьма приятно, а все ж как-то, воля ваша, господа… не этак!

Нет, надобно спросить, даже если вопрос и покажется даме неучтивым. Алексей тихонько покряхтел, набираясь сил разомкнуть застенчивые уста, как вдруг внезапный стук заставил его издрогнуть.

Колотили с улицы в дверцу кареты, которая продолжала свое движение.

“Погоня! — смекнул Алексей. — За нами погоня!”

— Это гонятся за мной! — отрывисто проговорил он. — Я навлек на вашу голову беду, моя дорогая спасительница. Хоть и не ведаю, почему и отчего вы ради меня рисковали жизнью своей и своего брата, однако навеки сохраню благодарность к вам в своем сердце и жизни не пожалею, чтобы отплатить вам сторицей! Одною просьбою решусь обременить вас напоследок: дайте мне какое-нибудь оружие, коим я мог бы защищать вашу жизнь и честь, поскольку сам я таковым не обладаю, к несчастию…

— Отчего ж? — удивленно молвила дама.

— Вы обладаете оружием очень значительным! Правда, повторяю, не вполне умелым, однако же меч ваш мы с течением времени изрядно навострим.

И не говорите о вашей признательности! Ради человека, который уничтожил этого хладнокровного монстра, генерала Талызина, я была готова на все. На все! Ах, кабы вы знали, что это за чудовище!

Ведь он мог спасти императора, но не сделал этого. Он даже хуже Палена — об том хотя бы всем известно, что это лицемер, хладнокровно действующий исключительно в собственных, интересах.

Он хуже Панина, Марина, Татарина, Зубовых, их сестрицы Ольги Жеребцовой, подкупленной английским золотом. Это были искренние враги.

А Талызин притворялся другом, он намеренно утишал наши с Кутайсовым и Оболенским подозрения и опасения, клялся, что жизни своей не пощадит ради спасения жизни государя!

Он обещал передать Кутайсову письмо, извещающее точную дату начала заговора, но сделал это так бездарно, что мой дорогой друг не смог им воспользоваться!

— Она всхлипнула от злости.

— Проклятый предатель! Но вы заставили его заплатить за обман. Я восхищена вами, сударь, я благодарна вам, я готова на все, чтобы выразить свою благодарность…

Худенькие пальчики с острыми ноготками легонько поползли по бедру Алексея, подбираясь к застежке его штанов, но в это время в дверцу снова заколотили. Наши любовники так и подскочили!

— О, bon Dieu! [12] — досадливо простонала дама.

— Придется, видимо, их впустить. Не сочтите за труд, mon cher, отоприте дверцу.

Повозившись несколько мгновений во тьме, Алексей наконец-то нашарил крючок и откинул его.

Дверца, приотворилась, впустив в душное, теплое нутро кареты клуб сырого, не по-весеннему студеного воздуха, а через мгновение этот клуб, как почудилось ошеломленному Алексею, раздвоился и материализовался в темные худощавые фигуры, которые забились в уголок кареты нарочито громко стуча зубами и наперебой стеная:

— Боже мой, как холодно! Мы совсем промокли!

— Ладно, ладно, — насмешливо воскликнула дама.

— Не так уж долго вам пришлось ожидать.

— Недолго?! — возмутилось одно из исчадий тьмы, причем голос его показался Алексею знакомым.

— Да здесь воздух успел насквозь пропитаться распутством. Вы не теряли времени даром, дорогая сестрица!

— Я его никогда не теряла, — промурлыкала та без тени смущения, в то время как Алексей от таких разговоров с охотой провалился бы сквозь землю — в смысле, сквозь пол кареты.

— Должна же я была достойно вознаградить нашего юного героя. Он это заслужил своим героизмом.

— Заслужил, заслужил! — согласился голос.

— Кстати, может быть, время зажечь свет? Должны же мы разглядеть оного героя. Там, на реке, было, сами понимаете, не до того, ну а потом вы слишком стремительно взяли его в оборот.

Послышалось металлическое звяканье, чирканье и через мгновение внутренность кареты осветилась колеблющимся светом дорожного фонаря, висящего под потолком, и его тусклые лучи до такой степени напомнили Алексею о тюремной карете, в которой он ехал вместе с покойным Дзюгановым, что наш герой едва не вскрикнул испуганно. Забился к стене и кидал вокруг затравленные взоры.

Так… эти два худощавых человечка Алексею знакомы. Недавно встречались посреди Невы! Огюст и Жан-Поль, здрасьте, очень приятно.

Впрочем, два “пирата” удостоились лишь беглого осмотра — внимание Алексея всецело приковалось к даме, и он едва сдержал тяжкий, разочарованный вздох, удивившись: руки, губы и обоняние его не обманули.

Пред ним, увы, была не она!

Эта маленькая, а та высокая. Эта худышка, более похожая сложением на девочку, а у той была роскошная фигура. Эта жгучая брюнетка с пылкими черными глазами. А та была русоволоса и голубоглаза.

Все не то, словом… Нет спору, очень мило, но…

И все-таки надо быть справедливым: жизнь Алексею спасла именно эта миниатюрная распутница, пусть она даже совсем не в его вкусе.

А та роскошная красавица, по которой ноет его сердце, навлекла на него большие неприятности, чуть было не стоившие ему жизни, и бесследно исчезла, ничуть не озаботясь судьбою своего мимолетного любовника!

Алексей подавил разочарованный вздох и проговорил со всей мыслимой и немыслимой галантностью:

— Господа, нет слов, чтобы выразить мою признательностью. Однако же не сочтите меня нескромным в моем желании узнать имена моих спасителей.

Клянусь, ежели они составляют некую тайну, я сохраню ее навеки, и никакая сила не сможет заставить меня разомкнуть уста!

— Помилуйте, голубчик, да какая же в сем может быть тайна? — весело спросил Огюст.

— Имя вашей спасительницы, моей нежнейшей сестрицы, гремело в Петербурге погромче пушек Адмиралтейства.

Прима императорской сцены, обольстительная, несравненная Луиза Шевалье! Аплодисменты, господа!!!

Огюст и Жан-Поль в самом деле разразились такими бурными, такими заразительными аплодисментами, что ладони Алексея тоже несколько раз вяло шлепнулись друг о друга, но почти тотчас безвольно упали на колени, а услужливая память нарисовала похабную сценку, виденную нынче днем близ Зимнего дворца.

Мужик в гречевнике и его собачонка: “А ну, сучка, покажь, как мадам Шевалье делает это!” И собачка бряк на спину, раскинув лапки…

Ну, это слишком просто, господа. Отнюдь не только так “мадам Шевалье делает это”, уж Алексей-то мог в сем убедиться.

А также он мог бы ответить на вопрос, с кем именно мадам Шевалье занимается теперь своим любимым делом.

С ним. С Алексеем Сергеевичем Улановым, дворянином и беглым преступником…

Будем знакомы. И — аплодисменты, господа!!!

Ноябрь 1796 года.

…Пройдя сквозь толпу пажей, сенных девушек, мамушек, лакеев и камердинеров, сидевших под дверями спальни, где кончалась императрица, Павел лицом к лицу столкнулся с Петром Талызиным.

За это время молодой человек получил, как и ожидал, чин капитана Измайловского полка, несшего нынче охрану государевых покоев. При виде вновь прибывшего сухощавое, горбоносое, точеное лицо Талызина вдруг вспыхнуло мальчишеским восторгом, и он произнес прерывающимся голосом:

— Ваше императорское величество, от всего сердца приветствую ваше восшествие на российский престол! Многая вам лета!

Павел безотчетно приосанился. Его мать была еще жива, и наигранно —восторженное приветствие Талызина нельзя было счесть ничем иным, как проявлением самой грубой, низкопробной лести и заискиванием, однако в это мгновение Павел не ощутил ничего, кроме щенячьей радости.

Талызин ему всегда нравился. Он был мистик, масон, он охотно вступил в любимый великим князем Мальтийский орден, к чему иных молодых офицеров приходилось понуждать чуть ли не силою, и Павел был истинно счастлив произнести сейчас:

— Жалую вас командором ордена, званием генерал-майора, орденом Святой Анны и моим особым благоволением!

Талызин даже покачнулся, словно не в силах был вынести тяжесть благодеяний, вдруг обрушившихся на его худощавые плечи, он даже слова благодарного не успел молвить, а великий князь уже проследовал мимо.

На неверных ногах Талызин двинулся за ним не обратив внимания на некое шевеление в углу приемной.

Там, забившись с ногами в кресло, сидел последний любимец Екатерины, красавец Платон Зубов, и, еле дыша от горя, взирал на свое счастье, лежащее теперь в обломках.

В царившей вокруг суматохе никто не обращал на него внимания, все взоры окружающих были теперь прикованы к наследнику престола, и молодой князь, которому еще вчера стелил постель сам генерал Голенищев-Кутузов, теперь не мог добиться от последнего лакея, чтобы ему подали стакан воды!

Много чего говорили о нем завистники и недоброжелатели, однако князь Платон был довольно умен, чтобы понимать: Талызин — лишь первая ласточка в череде будущих льстецов и потворщиков, которые обрушатся с поздравлениями на гатчинского изгнанника, ранее бывшего мишенью для самых грубых насмешек при дворе, ибо доходившая до ненависти нелюбовь Екатерины к своему сыну ни для кого не была секретом.

И вот теперь такое лакейство, такое лизоблюдство, и с чьей стороны?! Петра Талызина, который всегда казался князю Платону олицетворением одних лишь достоинств! Чего же ожидать от прочих? А ведь матушка-государыня еще жива!

…Она и в самом деле еще была жива, еще боролась со смертью за каждый свой вздох, однако пребывала в беспамятстве и не знала ничего о том, что творилось вокруг ее почти безжизненного тела.

А может быть, и знала, ведь душа бессмертна, однако уже ничего не могла поделать.

Не могла утешить ненаглядного Платошу и горько рыдающую прислугу, не могла презрительно усмехнуться над поступком Талызина.

Не могла одернуть сына, который и ранее не отличался переизбытком такта, вот и сейчас устроился в кабинете матери, прилегающем к спальне, так что всякий, желавший к нему обратиться, должен был протопать, промаршировать, прокрасться, пробежать мимо постели умирающей государыни: Какая профанация самодержавного величия!..

Екатерина не могла насмешливо покачать головой, глядя, как Павел соединил руки Александра и коменданта Гатчины, начальника сухопутных войск наследника Аракчеева (того самого, что иногда вырывал усы у провинившихся солдат).

“Соединитесь и помогайте мне!” Александр совсем недавно, 24 сентября, дал письменное согласие на проект, лишавший престола его отца, и даже горячо благодарил любимую бабушку за оказанное ему предпочтение.

А теперь… какая трогательная сыновняя любовь! Уморительно-трогательная! И если правда, что умирающие могут провидеть будущее, каламбур уморительно-трогательная мог бы показаться не чуждой словесных изысков Екатерине особенно удачным…

Но сейчас она не могла ни усмехаться, ни опечалиться при виде того, как Павел приказал Федору Барятинскому, сообщнику Алексея Орлова по делу в Ропше, немедля оставить дворец и тотчас заменил его как обер — гофмаршала — графом Николаем Шереметевым.

Не могла и содрогнуться, когда Павел беспардонно затребовал от канцлера Безбородко тайные бумаги матери и принялся жадно читать проект указа, объявляющий его отречение от престола, и распоряжение о водворении его в замок Лоде.

“Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня!” — могла бы подумать в эту минуту Екатерина, глядя, как обе эти бумаги сын сунул себе в карман, отправив туда же, не читая, и завещание матери, и тайное признание графа Алексея Орлова, снимающее с Екатерины всякую ответственность за смерть Петра III…

Все это теперь принадлежало прошлому! Как и сама императрица Екатерина Великая.

В 9 часов 45 минут вечера (на дворе было 6 ноября 1796 года) лейб-медик Роджерсон поднял глаза на стоящего возле одра наследника и сухим своим английским голосом объявил, что все кончено, государыня преставилась.

Павел стукнул себя по лбу. Только теперь сообразил он, что означал виденный нынче ночью сон. Неведомая сила наконец-то вознесла его на трон!

Он будет править!

Резко повернувшись на каблуках, Павел надел на голову огромную шляпу, которую доселе нервно комкал, в руках, схватил лежащую на кресле свою длинную трость и, потрясая ею, закричал хриплым голосом:

— Я вам теперь государь! Попа сюда!

При звуке этого жуткого, почти нечеловеческого голоса ноги Платона Зубова подогнулись, и молодой князь рухнул на пол, сраженный не только горем, но и страшным, прозрением.

Он лучше других знал: Екатерина умерла, собираясь лишить сына престола. А если именно сыночек каким-то образом приложил руку к тому, чтобы ускорить ее кончину?

Эти мысли отнимали дыхание, замедляли биение сердца.

Но прежде чем окончательно лишиться сознания, Платон успел подумать, что в мире есть два человека, в которых отныне сосредоточена вся его ненависть: это вновь провозглашенный император… и вновь испеченный генерал Талызин!

* * *

Все переменилось менее чем в один день!

Петербург, еще не пришедший в себя от потери той, которую страна единодушно называла матушкой, мгновенно принял вид немецкого города, существовавшего два или три века назад.

Одним из первых распоряжений нового императора было разместить по улицам караульные будки, выкрашенные в прусские цвета, белый и черный, а при них расставить часовых.

Это приказание исполняли великий князь Александр и Аракчеев. Дворец был превращен в кордегардию.

Везде стук офицерских сапог, бряцанье шпор. Везде гатчинцы, вид костюмов которых вызывал смех, смешанный со слезами.

Вышел императорский указ, запрещавший круглые шляпы, высокие сапоги, длинные панталоны, башмаки с завязками и предписывающий как установленную форму для всего мужского населения треуголку, зачесанные назад, напудренные и заплетенные в косу волосы, башмаки с пряжками, короткие панталоны, стоячий воротник…

Еще ценный указ: на столе не более трех блюд.

Никакого роскошества! Равенство, равенство…

Вперемежку с этими узаконениями сыпались и менее безобидные: высылка из Петербурга бывшего фаворита и его братьев, заключение в Петропавловскую крепость любимого камердинера Екатерины Зотова (который, кстати, сошёл в крепости с ума и умер), удаление из столицы всех, имеющих отношение к делу в Ропше, и вообще всех, кто не нравился новому императору, перезахоронение праха Петра Федоровича, помилование польского мятежника и смутьяна Тадеуша Косцюшко, к которому новый император сам, лично ездил в тюрьму извиняться…

“Герой польского народа” почему-то не пожелал воротиться на страдающую родину, а отправился в Америку, снисходительно приняв от заискивающего русского императора специально заказанную дорожную карету, столовое белье, посуду, чудную соболью шубу и 60 тысяч рублей в возмещение морального ущерба.

Императрица Мария Федоровна прибавила еще подарки от себя. Во время своей тяжкой неволи, во время сурового заточения в “русских казематах”, герой-мученик полюбил вытачивать вазы и фигурки из слоновой кости и самшита.

Императрица подарила ему великолепный токарный станок стоимостью в тысячу рублей, а также коллекцию камней, которую сама собирала много лет.

От сердца оторвала… но чего не сделаешь ради восстановления справедливости по отношению к бедным, страдающим полякам!

В ответ борец польской свободы преподнес представительнице народа-угнетателя табакерку, выточенную им собственноручно, и отбыл на жительство подальше от политической борьбы.

С русским императором они расстались наилучшим образом!

Примерно в это же время в полках и гарнизонах с нетерпением вскрывались конверты с первым указом нового императора.

В нем определялась вышина гусарского султана и был приложен собственноручный рисунок его величества, изображавший соотнесение высоты кивера и султана.

Апрель 1801 года.

— Savez-vous que се petit drole a fait ma conquete? [13] — с усмешкою проговорил незнакомец, вприщур глядя на Алексея, и тот ощутил, как оскомина брезгливости и отвращения сводит ему челюсти.

Petit drole, главное дело! Отчего же drоle?

И почему, скажите на милость, petit?!

Росту Алексей был не меньшего, чем сей неведомый ему нахал, на цыпочки подниматься, чтобы бросить тому вызов, отнюдь не пришлось: сделал это прямо, неотрывно глядя в наглые желтоватые глазищи этого отвратительного господина.

Правда, в плечах Алексей значительно поуже, да и руки не столь ухватистые: у противника вон ручищи что оглобли, ниже колен свисают, ладони огромные, напоминают лопаты, так что серые, дорогие замшевые перчатки, совершенно не подходящие к светло-кофейному фраку, на них едва не лопаются.

И все-таки Алексей — противник пусть не из самых грозных, но и не из последних. А по лицу мерзавца всякому видно, что он не принимает всерьез ни сделанного ему вызова, ни самого этого задиру, который молчал-молчал, а потом, словно с печки свалился, взял да и вызвал незнакомца на дуэль.

Нахал нисколько не сомневается в своей правоте и в будущей победе, словно бы привык сметать все, что стоит на пути. И точно так же намерен смести этого юнца, который вырос вдруг перед ним и прочирикал заполошным, каким-то куриным, прерывающимся от собственной смелости, вернее, наглости голосишком:

— Вы негодяй и мерзавец, сударь! Я вас вызываю! Вместе нам будет тесно на этой земле, а коли вы откажете мне в сатисфакции, так вы, ко всему прочему, станете зваться еще и трусом!

“Господи Иисусе… Да что ж это я натворил? Что наделал? Я ж его на дуэль вызвал!” — вдруг понял Алексей смысл своих слов и ощутил нечто вроде признательности к противнику за то, что тот всего лишь обозвал его petit droleем, а не принялся сразу же громко, беззастенчиво и откровенно ржать, широко разинув свой большой, губастый РОТ, как он ржал несколько мгновений назад над мадам Шевалье… что, собственно говоря, и послужило причиною вызова.

Алексей оглянулся и посмотрел на свою спутницу. Точеные черты ее смугло-румяного личика выражали некую смесь восторга и ярости.

Алексей лишь понаслышке знал о науке, именуемой химией, однако и менее образованный человек не усомнился бы, что смесь этих чувств весьма гремучая и чревата взрывом.

Собственно, вся мадам Шевалье была этакая гремучая смесь, точнее, некий осуществленный взрыв чувств, и Алексей с некоторой долей испуга вдруг сообразил, что волна от этого взрыва как подхватила его в той карете, стремительно удалявшейся от Петербурга, так и несла, несла на своем гребне несколько минувших дней, пока не вовлекла в свое движение и этого неведомого громилу.

Кто выберется невредимым из этого смерча? Кого изломает, изувечит, а то и прикончит взрывом? Это должна была рассудить судьба.

Утешало одно: ждать ее решения Алексею придется недолго, ибо внезапная дуэль должна была состояться не завтра поутру (как принято меж заправскими бретёрами, которые отчего-то предпочитают протыкать друг друга шпагами либо дырявить пулями непременно на ранней зорьке), не сегодняшним вечером, а сейчас же. Сию минуту!

Рига нашему герою, который и Петербурга-то разглядеть не успел, а потом был неприятно поражен путешествием по скучнейшей лифляндской местности (лесочки, болотца, песочек, нет ни больших гор, ни пространных долин, глазу отдохнуть не на чем, не то что в России!), показалась какой-то очень большой и очень суровой, хоть и некрасивой.

Совершенно чужой, не русский город!

И сразу видно, что город сей —торговый: множество лавок, множество озабоченного народу снует по узким улицам. И много каменных зданий, среди которых есть удивительные, особенно соборы.

Еще по пути Алексей приметил, что лютеранские церкви весьма похожи на наши, только наверху стоит не крест, а петух, который должен напоминать о падении апостола Петра [14].

На задах одного из таких старинных соборов с петушком на шпиле и предстояло скрестить шпаги двум непримиримым врагам, еще полчаса назад и не подозревавшим о существовании друг друга и которым отныне будет тесно на земле!

Секундантом у Алексея должен был выступать Огюст.

Поскольку противник нашего героя путешествовал в одиночку и еще не успел обзавестись в Риге не то что друзьями, но и самыми простыми знакомыми, роль его секунданта предстояло исполнить верному Жан-Полю.

Он был представлен как еще один родственник госпожи Шевалье — вернее, ее супруга. К слову сказать, неведомый супруг сей был, видимо, совершеннейшим Амфитрионом [15], снисходительно, а то и одобрительно взиравшим на приносившую немалые доходы связь жены с графом Кутайсовым и намечающийся роман с его венценосным господином.

Таковой же снисходительной “дуэньей” оказался и Жан-Поль.

Забавы мадам Шевалье его ничуточки не волновали. Он был всецело поглощен своими непростыми, очень нервными отношениями с Огюстом, и как ни оставался в некоторых вещах наивен и неискушен Алексей (все еще оставался, несмотря на то, что его амурное образование шло вперед семимильными шагами), иногда он все же задумывался: отчего это Огюст и Жан-Поль более напоминают не друзей или родственников, а amis de coeur [16] или вовсе ревнивых любовников?

Да господь с ними со всеми!

Сейчас Алексея гораздо больше заботила собственная судьба. Он снова и снова возвращался мыслями к ссоре — вернее сказать, к причине ее.

А причина состояла в том, что на площади возле какого-то неприветливого рижского собора (разумеется, увенчанного петушком) к мадам Шевалье приблизился рослый малый и, щуря желтые глаза и скалясь, осведомился, не натирает ли ей шейку жемчуг генеральши Кутузовой.

Мадам Шевалье бросила на него исполненный великолепного безразличия взор. Огюст задрал носик. Совершенно такой же неприступный вид принял и Жан-Поль, а поскольку все трое французов были по типу весьма схожи, сейчас они напомнили Алексею стайку нарядных птичек, которые вдруг одинаково вздернули головки и распушили перышки, силясь напугать стервятника, который, уже приближался к ним, описывая в небе медлительные, широкие, угрожающие круги.

“Стервятник” нимало не испугался проявления сей галльской заносчивости и, заступив путь надменному трио, снова уставил свои распутные желтые глаза на шейку мадам Шевалье, отягощенную розоватыми жемчугами, которые даже на взгляд ничего в таких вещах не смыслящего Алексея представляли собой немалое состояние.

Вообще следует сказать, что нынче на этот жемчуг не обратил внимания только слепой.

Иногда Алексею казалось, что пешая прогулка по Риге, предпринятая в тот час, когда прилежные лютеране возвращаются от обедни, была устроена нарочно для того, чтобы потешить тщеславие мадам Шевалье, которую наш герой, хоть убей, до сих пор не мог приучиться называть просто Луизой, несмотря на то, что отношения меж ними уже сделались короткие. Весьма.

Повторимся: вся Рига имела нынче возможность лицезреть четыре нити крупного, словно горошины, розовато — матового жемчуга, которые покоились на довольно-таки худощавой шее, ежели не сказать — костлявых ключицах мадам Шевалье.

Она гордо шествовала под ливнем пристальных взглядов; ничуть не смутилась и теперь, когда этот верзила в белом, небрежно повязанном шарфе задал ей невежливый и странный вопрос.

— Вы мне не ответили, сударыня! — продолжал задираться незнакомец.

— Вдобавок мне странно, что всем тем драгоценностям, которые были заработаны вами вполне честно, своим пением и прочими усилиями, — тут он довольно-таки гнусно хихикнул, — ну, так или иначе получены за труды, вы предпочли жемчуга, фактически вами украденные у госпожи Кутузовой, коей они были присланы из Стамбула, где ее супруг был некоторое время нашим посланником.

Алексей просто-таки похолодел, услышав такое.

Растерянно оглянулся на мадам Шевалье, уверенный, что сия капризная и гонористая особа незамедлительно хлопнется в обморок или отвесит оскорбителю пощечину, однако личико прелестной Луизы по-прежнему выражало одну только чистую и невинную гордость.

— Совершенно не понимаю, что вы имеете в виду! — высокомерно пропела она.

— Извольте объясниться, сударь!

Алексей удивился. По его мнению, дама, тем более настолько светская и утонченная, как мадам Шевалье, должна была всячески избегать даже намека на скандал.

Единственным ответом на беспримерную наглость человека, ей незнакомого, случайного встречного, осмелившегося вдруг столь фамильярно заговорить с особой, которой он даже не был представлен, могло быть высокомерное молчание.

Нет же, мадам Шевалье зачем-то ввязалась в разговор. И, само собой разумеется, ее послушные пажи, Огюст и Жан-Поль, незамедлительно последовали ее примеру.

— Вот именно, извольте объясниться, сударь! — зачирикали они хором.

— Вы, собственно, о чем ведете речь?

— Ну как же? — развел руками незнакомец.

— Неужто вы еще ничего не знаете? А между тем весь Петербург в январе обсуждал сию историю.

Голос у него был громкий, ухватки — записного любителя рассказывать в компаниях всякие пикантности, а то и скабрезности. Почему-то эти манеры привлекали довольно много прохожих, которые сочли, что россказни наглого русского офицера не в пример любопытнее проповеди лютеранского пастора.

Чудилось, все рижане мигом позабыли про общение с господом и решили обратить свои взоры к сугубо мирским делам.

Польщенный таким вниманием, господин, еще пуще распушил свой белый шарф, который, видимо, являлся предметом его особой гордости (на взгляд Алексея, это был самый обыкновенный шарф, непременная принадлежность офицерского обмундирования), и во всеуслышание изрек:

— Напоминаю: генеральша Кутузова, муж которой, Михаил Илларионович, некоторое время был послом при турецком дворе, получила в подарок из Стамбула четыре нити дорогих жемчугов.

Но, поскольку генерал стал нуждаться в протекциях, чтобы поддержать себя при дворе покойного императора Павла, генеральша взялась искать этой протекции у самой влиятельной особы того времени — французской актерки мадам Шевалье.

Тут наглец в белом шарфе отвесил полупоклон в сторону названной особы, которая слушала его с видом оскорбленной невинности, не предпринимая, однако, попыток двинуться дальше.

Помалкивали и Огюст с Жан-Полем.

— На каком-то музыкальном вечере госпожа Кутузова подарила два ряда этих жемчугов мадам певичке, а остальные две нити в ее присутствии отдала своим дочерям.

Спустя несколько дней при дворе давали оперу “Панург”.

Мадам Шевалье, само собой, должна была там петь. И накануне представления она послала к Кутузовой с просьбой одолжить ей на этот вечер остальные жемчуга.

Отказать генеральше не было никакой возможности: она очень надеялась на протекцию француженки. Жемчуг был передан актрисе — но, один вечер совершенно незаметно перелился во многие.

Короче говоря, оперная принцесса начисто забыла вернуть драгоценности хозяйке, ну а генеральша, опасаясь повредить делам своего супруга (ведь мелкая мстительность Луизы была всем известна!), не осмеливалась напомнить мадам Шевалье о “забытых” драгоценностях.

Ну что ж, простим ее. Несмотря на внушительное сложение, генеральша — дама деликатная. Она не решается называть вора вором, а воровку — воровкой.

Вместо нее это сделаю я… с вашего позволения, — примолвил он, отвешивая мадам Шевалье самый торжественный и при этом шутовской поклон.

Актриса не шелохнулась. На ее накрашенном личике сохранялось все то же невозмутимое, почти равнодушное выражение.

— Насколько я понимаю, сударь, — наконец произнесла она хорошо поставленным, звучным голосом, который при надобности умел достигать самых последних рядов партера, так что его сейчас Легко услышали многочисленные прохожие, столпившиеся вокруг, —насколько я способна понять ход ваших мыслей, это меня вы изволили назвать воровкою?

— Право же, сударыня, — всплеснул руками наглец в белом шарфе, — я восхищен вашей сообразительностью! А ходили слухи, будто вы думаете отнюдь не головой, а… а совсем другим местом!

Тут его желтые глаза скользнули по субтильной фигурке мадам Шевалье и бесстыдно замерли чуть ниже ее талии.

Луиза перехватила его взгляд, воздела руки — и с громким “А-ах!” запрокинулась на руки Жан-Поля, очень удачно оказавшегося на шаг позади нее, не то ей грозило бы падение на булыжную мостовую.

— Mon Dieu, моя бедная сестра! — простонал Огюст, красиво ломая руки, а потом простирая их к Луизе, однако не делая попытки подойти к ней поближе или принять у Жан-Поля.

С другой стороны, тот все-таки был полномочным представителем законного супруга мадам Шевалье, ему как бы и принадлежала честь поддерживать ее бесчувственное тело.

— Как вы посмели… как могли так жестоко оскорбить беззащитную, несчастную изгнанницу?!

— Насколько мне известно, сестрицу вашу из России никто не изгонял, — оборвал его желтоглазый наглец.

— Александр восхищался ее писклявым голосишком не меньше своего покойного папаши, так что она могла бы еще долго дурачить почтенную публику и пополнять карманы свои и своего предприимчивого муженька.

Конечно, у нее отняли перстень с вензелями покойного императора, некоторые его послания, а также бланки с его подписью, но согласитесь, должен хотя бы сын блюсти некое подобие приличий, если этого не смог сделать отец!

Вы ведь присутствовали в ночь государственного переворота при обыске в доме вашей сестры и могли бы свидетельствовать, что плац-майор Горголи, который его проводил, ничем не погрешил против нравственности.

Впрочем, может быть, именно этим и была оскорблена мадам? Ведь Иванушка Горголи весьма пригож собою, такой же румяный блондинчик, как этот новый “хвостик” Луизы Шевалье, — последовал небрежный кивок в сторону Алексея.

— Ходили слухи, Горголи застал ее в дезабилье… и она не позаботилась одеться во все время, пока длился обыск.

Конечно, Горголи большой любитель прекрасного пола, сказать попросту — записной волокита, но с благодарностью подъедать остатки с царского блюда считалось почетным только в варварские, эпохи нашей истории…

Бац! У Алексея заломило руку, однако, только узрев ярко-алое пятно над белым шарфом, он сообразил, что это — след увесистой пощечины, оставленной его ладонью на лице незнакомца.

И, ничего более не видя перед собой, захлебываясь от ненависти, от стыда, от бессилия вернуть, исправить, сделать что-нибудь, чтобы это мерзкое оскорбление — “с благодарностью подъедать остатки с царского блюда” — не имело, не могло иметь к нему никакого отношения, он выкрикнул:

— Вы негодяй и мерзавец, сударь! Я вас вызываю! Вместе нам будет тесно на этой земле, а коли вы откажете мне в сатисфакции, так вы, ко всему прочему, станете зваться еще и трусом!

Желтые глаза обратились на него, и по лицу незнакомца — расплылась улыбка нескрываемого удовольствия.

— Savez-vous que се petit drоle a fait ma conquete, — с усмешкою проговорил незнакомец, вприщур глядя на Алексея, и тот ощутил, как оскомина брезгливости и отвращения сводит ему челюсти.

Июль 1798 года.

— Этого не может быть! Мальта в руках французов! Мальтийский крест поруган Бонапартом! Не может быть!

Канцлер князь Александр Безбородко бросил из-под тяжелых, нависших век насмешливый взгляд на государя, который метался по кабинету, потрясая бессильно сжатыми кулаками, но тотчас же лицо умного, старого, прожженного царедворца приняло обычное бесстрастное выражение.

— Отчего же не может ваше величество?

Французы перебросили на Мальту из Тулона пятнадцать линейных кораблей и десять фрегатов, на борту которых было тридцать тысяч человек десанта.

Конечно, англичане послали своего знаменитого Горацио Нельсона на перехват флоту Первого консула, однако на сей раз прославленный адмирал сплоховал, даром что у него было четырнадцать линейных кораблей, восемь фрегатов, четыре тендера и две бригантины.

Павел замедлил свои пробежки по кабинету и с невольным почтением оглянулся на Безбородко. Эта способность канцлера всегда приводить самые точные цифры восхищала императора, который во всяком деле пуще всего ценил именно точность, пунктуальность, скрупулезность.

Однако после следующих слов Безбородко лицо Павла снова сделалось унылым.

— Нельсону не удалось ни блокировать французов в Тулоне, ни перехватить их в Средиземном море. Пока он там чикался на подходе к тулонскому рейду, французская эскадра уже взяла Мальту!

Великий магистр ордена Гомпеш сдал ее почти без боя. Потери осажденных были смехотворны: трое убитых и шесть раненых. Осаждающие не понесли никаких потерь вовсе.

— Будь они прокляты! — буркнул император.

— И что же Гомпеш? Где он теперь?

— Добрался на австрийском судне до Триеста, откуда и рассылает депеши, оповещая великих приоров о несчастье, постигшем госпитальеров.

На сей раз Безбородко не смог скрыть насмешки — она отчетливо прозвенела в его голосе.

Император, по счастью, либо ничего не заметил, либо счел, что голос канцлера звенит от волнения. Однако представитель Мальтийского ордена в России, граф Юлий Помпеи Литта (русские обычно называли его Юлием Помпеевичем, что немало бесило великого приора, однако он хорошо умел скрывать свои истинные чувства), находившийся тут же, в кабинете государя, исподлобья быстро, остро взглянул на Безбородко своими черными, миндалевидными глазами.

Великий приор был не только удивительно красив: он обладал и недюжинным умом, а пуще — хитростью и наблюдательностью, так что от его слуха и взора мало что ускользало.

Вот и сейчас: штатгальтер подмечал и крайнее расстройство Павла, и скучающую насмешливость канцлера Безбородко, который, судя по всему, считал разговор о захвате Мальты французами пустым и незначащим, внимал напряженному молчанию графа Федора Ростопчина, кабинет-министра по иностранным делам (а молчание это, знал по опыту Литта, таило в себе крайнюю степень неодобрения поведением государя).

Взор великого приора отдыхал в эти мгновения только на чутком, тонком лице командора ордена Петра Талызина, который хоть и держался вполне спокойно, не выражая внешне никаких чувств, однако, похоже, страдал от предательств Гомпеша не менее, чем сам император Павел.

“Только эти двое преданы ордену всецело, — в который уже раз подумал Литта. — Остальные всего лишь исполняют державную волю, следуя нашим обрядам и исполняя наши нормы. Ну что ж, пусть хотя бы так.

Пока — хотя бы так, но уж потом, после… Россия, дикая, дикая страна! Не странно ли, что именно здесь возможно возрождение нашего попранного величия?..”

— Да, бегство Гомпеша — позорное пятно на всех братьях, ваше величество, — своим низким, красивым голосом проговорил Литта, чуть выступая вперед и оттесняя насмешника Безбородко.

— Бывшего магистра в малой степени извиняет лишь то, что он попытался спасти главные святыни ордена.

Из собора Ла Валетты [17] он прихватил с собою обломок креста, на котором был распят Иисус Христос, мощи правой руки Иоанна Крестителя и чудотворный образ Богоматери Палермо.

Хотя бы эти драгоценности не достанутся французским вандалам-республиканцам, на чьих руках — кровь христианнейшего государя.

Павел бросил на Литту прочувствованный взор. Ничем нельзя было сильнее растрогать его сердце, как упоминанием о пролитой государевой крови.

Смерть на эшафоте Людовика XVI и королевы Марии — Антуанетты произвела на него огромное и удручающее впечатление. Честно говоря, граф Литта, бывший в душе немалым циником, готов был порою благословлять санкюлотов [18], отрубивших головы своим монархам.

Именно это событие пробудило самые рыцарские чувства в душе простоватого российского императора и заставило его со всею пылкостью ринуться в ряды Мальтийского ордена, в коем он видел последний оплот сил монархии против революционной тьмы, надвинувшейся на Европу.

— Минутку, граф, — вдруг спохватился император.

— Вы сказали — “бывшего магистра”? Как, разве Гомпеш больше не…

— Изменник лишен сана по единогласному постановлению шефов всех “языков” [19], — пояснил Литта.

— Более того! Шеф немецкого “языка” князь Хайтерсхайм потребовал подвергнуть бывшего великого магистра публичному суду рыцарской и христианской чести.

Бавария, впрочем, сохранила ему верность, но лишь потому, что родственники Гомпеша занимают высокие должности при дворе, курфюрста. А вообще-то обстоятельства наши сейчас плохи, совсем плохи…

Неаполитанский король удалил из своей столицы мальтийского посланника и даже приказал снять герб ордена с нашей резиденции в Неаполе.

Великий герцог Тосканский и король Сардинии немедленно вслед за сдачей Мальты конфисковали в свою пользу все имущество ордена.

Точно так же лишились всего права на свое имущество, равно как и на земли, и госпитальеры в Австрии — правда, нашему посланнику временно разрешено оставаться при венском дворе.

Что же касается папы римского Пия VI, то он осудил Гомпеша за сдачу Мальты, а вслед за тем объявил, что земные дела ордена его более не волнуют.

Падающего толкни! — заключил Литта с покорной улыбкой, которая придала его красивому, выразительному лицу вид не просто усталый, но как бы даже обреченный.

— Боже мой… — Голос Павла дрогнул.

— Какое несчастье! Какое страшное, чудовищное, невыразимое несчастье! И… позор. Позор для России!

Где были в это время мы? — грозно повернулся он к Безбородко.

— Где, я вас спрашиваю?!

Тот чуть заметно пожал плечами, на самом кончике языка удерживая тривиальный ответ, который вызвал бы долгий хохот в гусарском полку, однако никак не мог быть дан императору.

— Почему мы допустили сдачу Мальты? Где эскадра Ушакова? Где прохлаждается адмирал?! Говорите же!

— Осмелюсь напомнить, ваше величество, — с неуловимым ехидством ответил канцлер, — что вы сами отдавали приказ, адмиралу крейсировать в Средиземном море, не ввязываясь ни в какие стычки.

Грозно надвинувшееся на Безбородко, побагровевшее лицо Павла слегка поблекло. Вытаращенные глаза вернулись в орбиты. Вид у Императора сделался несколько сконфуженный — впрочем, ненадолго.

— Александр Андреевич, берите перо, бумагу. Записывайте!

Безбородко покорно обмакнул перо в чернильницу.

— “Командующему Черноморским флотом адмиралу Ушакову. Действуйте вместе с турками и англичанами супротив французов, яко буйного народа, истребляющего в пределах своих веру и богом установленные законы!”

— Он помолчал, нервно жуя губами, словно пробуя на вкус следующие фразы, однако только махнул рукой и выкрикнул заключительное: — Павел!

Безбородко с видом заправского секретаря, которому, строго говоря, безразлично, что писать, тряс над бумагою песочницу, чтоб чернила не растекались.

Павел тяжело дышал, словно запыхался от своего стремительно принятого, столь нелепого решения. Ростопчин и Талызин быстро переглянулись, но заметили, что на них смотрит Литта, — и опустили глаза, приняв равнодушный вид.

Ежели б некто всеслышащий мог сейчас проникнуть в мысли придворных, он был бы немало изумлен, потому что все эти разные, чужие и чуждые друг другу люди думали сейчас об одном и том же.

А именно: ну не странно ли, что католик Бонапарт послал свой флот для разгрома католического же ордена?

И не странно ли, что православный государь, надежда и опора всей греческой церкви [20], готов подвергнуть смертельной опасности, собственную эскадру, предводительствуемую знаменитым адмиралом, лишь бы oтомстить за поругание католического ордена?

Литта пришел в себя первым. Упал на колени, поймал сухонькую руку монарха, облобызал:

— Государь… вы воистину великий человек, заступник и друг угнетенных! Все мы должны, колено — преклоненно возносить молитвы за вас и ваше человеколюбивое сердце!

Завтра должно состояться собрание кавалеров-госпитальеров — я предъявлю братьям ультиматум, чтобы великим магистром взамен низложенного Гомпеша был избран российский император, доказавший свое сердечное сочувствие к делам нашего славного ордена.

“Ну, все, — безнадежно качнул головой Ростопчин, пораженный внезапным приступом прозорливости и понимающий, что дать Павлу такое обещание — все равно, что посулить козлу пустить его в огород с капустою. — Хуже этого ничего нельзя было придумать. Теперь его ничто не остановит!”

Он глубоко вздохнул, готовясь хоть что-то сказать, как-то помешать Литте, отвлечь внимание государя от его любимой игрушки, — но перехватил странный взгляд Талызина.

Ростопчин насторожился и немедленно придал лицу восторженное выражение. Минуту назад он вполне доверял этому человеку, однако сейчас в карих, острых глазах молодого генерала проскользнуло нечто, словами трудно определимое, однако вполне уловимое пронырливым умом человека, мгновенно взлетевшего из вялотекущего бытия на государственные высоты, каким был Ростопчин.

“Ого! Петруша-то умеет нос по ветру держать! Ишь, как зыркнул. Понимает, что государь будет теперь с этим магистерством носиться, как дурень с писаной торбой. Боже упаси теперь ляпнуть что-нибудь поперек.

О чем это мы с ним говорили, покуда дожидались приема? Не молвливал ли я чего-нибудь супротивного госпитальерскому поветрию, по воле императора захватившему двор, не насмешничал ли над иоаннитскими чудачествами?

Все, теперь при Петруше надо рот на замке держать! Зачем, ну зачем я его сегодня потащил с собой?! Видел в нем надежного человека, хотел, чтобы он потёрся в кабинетах, чтобы присматривался, учился. Да он сам кого хочешь научит притворству и лицемерию!”

И Ростопчин отвел глаза, ругая себя за то, что он, человек, по жизни никому не доверяющий, убежденный, будто всяк живет лишь для того, дабы вырыть яму ближнему своему, — что он поддался обаянию Петра Талызина и позволял себе в разговорах с ним некие высказывания…

Не то чтобы крамольные, нет, разумеется, — Ростопчин же не вовсе дурень, чтобы рубить сук, на котором сидит, вдобавок он искренне признателен императору, возвысившему его, Ростопчина, почти забытого при Екатерине Алексеевне, — ничего крамольного он бы не решился ляпнуть.

Однако насмешничал, было дело, над причудами государевыми… а кто при дворе над ними втихомолку, в кругу, близких, доверенных людей не насмешничал? Тем паче, что поводы подаваемы были ежедневно, чуть ли не ежечасно.

Вспомнить хотя бы, как, еще в бытность свою великим князем, Павел пересчитывал свечи, горевшие у него в комнате, на другой день сверяя это число с количеством оставшихся огарочков.

Однажды он велел высечь кучера, отказавшегося свернуть на дорогу, по которой не было проезда.

“Да ведь вы бы шею сломали, ваше высочество!” — сквозь слезы простонал несчастный.

“Пусть мне шею свернуть, но пусть слушаются!” — воскликнул вне себя Павел.

Вот хохотали втихомолку при малом дворе, ну а при большом, екатерининском, — во весь голос!

Столь же громкий хохот стоял, когда юный Павел нашел как-то раз в сосисках — своем любимом блюде — маленький кусочек стекла и потащил тарелку к императрице с криком: его-де убить вознамерились, потребно немедленно казнить всех — всех до одного! — поваров и кухонную прислугу.

А уж когда до России дошли слухи о поведении его высочества во Франции…

На каком-то придворном банкете Павлу показался подозрительным вкус вина. Тут же, при всех, так сказать, en plein salon [21] , наследник российского престола засунул три пальца в рот, чтобы вызвать у себя рвоту.

Подобное он учинил и за столом в Брюгге, почувствовав себя плохо после нескольких стаканов ледяного пива.

Когда речь заходила о действительной или воображаемой опасности для его здоровья, он становился просто невменяем от врожденной подозрительности (ну что ж, это вполне извинительно, если учесть, что отец его умер не своей смертью!) и забывал о своем желании “играть свою жизненную роль” как можно лучше.

Вообще же, о нем вполне можно было сказать, что это тщеславный простой смертный, исполняющий роль сначала великого князя, а потом государя.

Делал усилия казаться выше ростом, начинал ходить размеренно, величаво поворачивал голову…

Но когда возвращался к себе и снова принимал свои суетливые, всем досаждающие манеры, видно было, что он очень уставал быть все время величавым.

И в минуты этой нравственной усталости все старались держаться от Павла подальше.

Тогда свойственная ему нетерпеливость (с самого раннего детства он находился в состоянии постоянной спешки: торопился поскорее встать с постели — и лечь спать, поскорее сесть обедать — и выйти из-за стола, начать прогулку — и завершить ее) и нетерпимость (вечно все ему не нравилось, все было не по его!) принимала совершенно неудобоваримые формы.

Например, Павел требовал, чтобы температура в его спальне держалась зимой на 14 градусах, но чтобы печка оставалась при этом холодной (!). Ничего себе, да? Прежде чем лечь в постель, он проверял градусник и щупал печь.

Чтобы не навлекать на себя монарший гнев, прислуга незаметно натирала фаянс печи кусками льда!

Ну как, ради господа бога, не подсмеиваться над таким человеком?! Это был своего рода bon ton!

Теперь, однако, ясно, что при Талызине следует держать рот на замке. Вот незадача! Как это Ростопчин не заподозрил неладное раньше? А еще зовется среди своих хитрою лисою!

Вот где истинная лиса — этот приветливый, приятный в обхождении выскочка-масон…

Однако Ростопчин умел мгновенно извлекать опыт из житейских уроков, а потому придал своему лицу то же самое выражение почтительного, даже истового внимания, с каким смотрел на императора Талызин.

А метаморфозы на лице Павла, честное слово, заслуживали самого пристального внимания!

Апрель 1801 года.

— Я так и думал, что ты, красавчик, и есть тот рыцарь-убийца, о котором меня предупреждали, — приторно улыбаясь, продолжил человек, которого Алексей только что вызвал на поединок.

— Честно говоря, даже полагал, ты перейдешь в нападение раньше. Что и говорить, наша безголосая прима умеет вертеть не только хвостом, но и людьми.

Жаль, жаль… из тебя мог бы выйти человек, но теперь уж вряд ли что-то успеет вылупиться.

* * *

— Il's ont tous des figures d'enterrement! [22] — чудилось, кричали его большие, чуть навыкате, желтоватые глаза. — Ведь я тебя нанижу на свою шпагу, точно каплуна на вертел!”] — присовокупил он с утонченным ехидством, и, мгновенно сменив тон, желтоглазый взревел, словно позволил наконец ярости одолеть себя:

— Я принимаю ваш вызов, но не надейтесь, что смогу принять ваши извинения.

— Дуэль. Немедленно, сейчас же! Сию минуту! Безотлагательно! Вы первым начали ссору, стало быть, выбор оружия за мной.

— Однако я тоже способен бросить вызов. Выбираю шпаги! Мы будем драться на шпагах, коли именно этим оружием вы владеете столь виртуозно!

Алексей, шум в ушах которого постепенно стихал, так что он начинал различать не только звуки, но и слова, оторопел.

С чего противник взял, что он хорошо владеет шпагою? Он прекрасно знал, что был фехтовальщиком хоть и не самым дурным благодаря молодости, увертливости, крепкой руке и сильным легким, но не слишком умелым.

Сыскать приличного учителя в деревенской глуши было невозможно; Алексей накрепко усвоил те уроки, которые некогда давал ему отец, учившийся в свое время у самого Сивербрика [23], однако понимал: этого безнадежно мало, чтобы одолеть противника, в коем все, от франтовато повязанного шарфа до наглой повадки, изобличало уверенность в себе и своей смертоносной силе.

И Алексей, у которого и шпаги-то не было, Огюсту еще предстояло ее где-то раздобыть, с каждой минутой отрезвления все более ужасался и впрямь, куда он полез? — однако воротить события назад уже было невозможно, приходилось подчиняться судьбе.

Что-то слишком уж часто ему приходилось это делать! Между тем новоявленные секунданты, Огюст и Жан-Поль, с новыми своими ролями смирились мгновенно и развернули бурную деятельность по устройству сей дуэли.

Каким-то образом избавившись от бесчувственного тела мадам Шевалье (у Алексея было такое впечатление, что ее просто сунули куда-то в темный угол, словно надоевшую, уже ненужную вещь), Жан-Поль мигом обежал окрестности и сообщил, что буквально в пятидесяти шагах от собора имеет место быть подходящий пустырь.

Поскольку прохожие отозвались-таки на призывный звон колоколов и расточились по церквам, улицы сделались безлюдны, лишних свидетелей не будет.

Кроме того, Рига всегда тщилась прославиться не в качестве какой-то там заштатной российской провинции, а одного из центров европейского просвещения.

В Европе же дуэли пользовались огромной популярностью, поэтому смело можно было ожидать, что и в Риге помехи назначенному смертоубийству ни в коем случае не случится.

Все это время Алексей и его противник мерили друг друга делано равнодушными взглядами, однако порою в желтых глазах проскальзывало откровенное недоумение. Причины его Алексей не мог объяснить, да и не до того ему было, он силился скрыть собственное удивление: почему все-таки наглец в белом шарфе назвал его рыцарем-убийцей?

Неужели?.. Ну конечно! Алексей даже содрогнулся, когда объяснение наконец-то постучалось в его глупую головушку: а ведь этот незнакомец откуда-то знает об убийстве генерала Талызина.

И знает, кто именно его убил, — вернее, кого считают убийцей. Но если так… если так, значит, проныра Бесиков не поверил в гибель преступника посреди разгулявшейся Невы.

А может быть, кто-то стал свидетелем бегства Алексея? Или караульный офицер на петербургской заставе оказался более внимателен, чем хотелось бы мадам Шевалье, и обратил-таки внимание на несоответствие документов: паспорт для пересечения границы был выписан на три лица, в карете же явно находилось четверо…

Нет сомнения: щедрая мзда на время лишила караульного возможности считать до четырех, но лишь на время!

Итак, бегство Алексея открыто. И сейчас ему надо сделать окончательный выбор: или драться, чтобы покончить со своей непутевой жизнью (о возможности иного исхода он даже и не мечтал) под личиной беглого убийцы, или попытаться открыть свои обстоятельства этому посланцу Бесикова.

Алексей, наверное, склонился бы ко второму пути, однако стоило ему только взглянуть в неистовые желтые глаза, как решимость каяться и что-то объяснять лопалась, точно мыльный пузырь.

Этот человек ненавидит его. Он ничего не захочет слушать, только на смех поднимет.

Мало что погибнешь ни за что ни про что — еще и позору перед тем натерпишься!

Нет, лучше молчать и отдаться судьбе. Едва Алексей принял свое фатальное решение, как появился, словно только того и ждал, Огюст, осторожно несший в охапке две довольно-таки длинные шпаги.

Где он их раздобыл, так и осталось для Алексея загадкою.

Незнакомец при виде оружия весьма оживился. С ухватками знатока он согнул клинок, проверяя его гибкость, померил по руке эфес и, пробуя, сделал целую серию мелких проворных уколов в белый свет, однако улыбка, заставившая его ощерить острые белые зубы, показывала, что в воображении видит он перед собою действительного противника и еле сдерживает желание обрушить на него всю мощь своего мастерства.

При этом он иногда косился на Алексея, и тот спохватился, что стоит как дурак, хотя ему надобно тоже опробовать оружие.

Подражая противнику и тщась вспомнить отцовские уроки, он взял вторую из принесенных Огюстом шпаг — и брезгливо передернулся, увидав, что конец клинка запачкан в чем-то темном.

Итак, это было опытное орудие человекоубийства! Чья-то кровь засохла на клинке… брр, какой кошмар!

— Ну что ж, начнем, господа? — скучным голосом спросил Огюст, не глядя на противников.

— Чего, в самом деле, время тянуть? Защита чести не терпит отлагательств!

— И то, — охотно согласился желтоглазый.

— Только, может быть, сначала познакомимся, сударь?

— С кем, так сказать, имею честь и все такое?

Алексей только и смог, что растерянно моргнул. Как то есть — познакомимся? Разве желтоглазый не знает, с кем имеет дело? Неужто Бесиков не сообщил своему посланному имени разыскиваемого преступника?

— Ну, чего уставились? — по-своему истолковал его ошеломленное молчание противник.

— Рекомендуюсь — капитан Яков Скарятин. — Он со значением вглядывался в лицо Алексея, словно ожидал от него какой-то реакции. Не дождавшись, нетерпеливо передернул плечами:

— Да ваше-то имя каково, милостивый государь?

Алексей тупо молчал, пока еще не в силах заново оценить происходящее.

— Да пес ли мне в вашем имени? — не выдержал в конце концов Скарятин.

— В самом деле — чего зря время терять?

— Сразимся, et apres nous le deluge [24], как сказал какой-то французишка.

— В позицию! И, отсалютовав, он стал ан-гард.

Огюст делал нетерпеливые знаки Алексею, и тот безотчетно принял начальную позицию.

Огюст развел противников. Но вот те снова начали сходиться, сперва медленно, еще присматриваясь — нет, словно бы принюхиваясь друг к другу, как если бы острия их шпаг были длинными, чуткими звериными носами.

“Ан-гард, секунда, торс, полукруг, выпад, кварта”, — четким, бесстрастным голосом принялся отсчитывать кто-то в голове Алексея, и тот с изумлением узнал голос отца. Ну да, это все названия приемов фехтования, однако еще отнюдь не бой.

Между тем Скарятин с полушага сделал дегаже и прямой удар, не проколов насквозь Алексея с первой же попытки только потому, что тот успел крутануть кистью полукруг и отвести острие шпаги противника. Успел только чудом: не мастерством, не знанием — жаждой жизни!

— Отбито! — выкрикнул Огюст, бросив на Алексея одобрительный взор.

— Повезло! — запальчиво выдохнул Скарятин.

— А впрочем, j'en suis charmee [25], сударь!

Алексей стоял, с трудом переводя дух, хотя бой, по сути, еще и не начался.

Острие шпаги Скарятина едва не вонзилось ему прямиком в сердце, даже слегка, самую чуточку, почти невесомо царапнуло левый сосок, но не эта воображаемая, хотя и столь близкая смерть заставила его обмереть!

Дыхание отняло внезапно промелькнувшее воспоминание.

Вот она медленно, томительно глядя в глаза Алексею, касается его плеча, словно смахивая незаметную соринку, ведет кончиками пальцев по рубашке, а потом неожиданно защемляет ноготками сосок и начинает поцарапывать, щекотать его, и горло у Алексея пересыхает, голова наполняется невнятным гулом, ноги подкашиваются.

И он ничего не видит теперь, кроме ее приоткрывшихся в слабом вздохе, вдруг пересохших губ…

Это сводящее с ума воспоминание едва не убило Алексея насмерть.

Скарятин внезапно сделал такую стремительную фланконаду с боковым нападением, что Алексей суетливо отшатнулся, запутался в ногах — и неловко завалился на спину, выставляя над собою шпагу, на которую… о господи Иисусе! — на которую вдруг натолкнулся не удержавшийся в резком выпаде противник.

Какой-то миг Алексей держал тяжесть его тела на выгнувшемся от напряжения клинке, потом рука его начала опускаться, но в этот миг Скарятин сделал нечеловеческое усилие и выпрямился — выдернул из себя острие, а точнее сказать, сдернул себя с него.

Полусидя на коленях, Алексей таращился в его удивленное, какое-то остановившееся лицо с приоткрытым влажным ртом.

Скарятин осторожно, мелко дышал, словно ему было слишком больно вбирать воздух пробитой грудью. Он шагнул назад, опустил шпагу, пытаясь опереться на нее, но клинок согнулся, и Скарятин грянулся наземь, не успев отвернуть лицо и ударившись о булыжную мостовую.

Алексей, не в силах подняться, все так же полусидел на коленях и смотрел на него, редко, медленно моргая.

Вообще все вокруг сделалось вдруг каким-то медлительным: и подергивания тела, простертого на земле, и движения Огюста, который наклонился над Скарятиным, перевернул его на спину, удовлетворенно кивнул —и зачем-то начал разматывать его белый шарф, суетливо выдергивая концы его из-под рубахи.

“Может, Огюст его этим шарфом перевязать хочет? — с усилием подумал Алексей. — Может быть, он еще жив?”

Но остановившийся взгляд желтых, навеки недоумевающих глаз свидетельствовал обратное…

Из-за пазухи Скарятина выпал какой-то бумажный клочок, не замеченный молодым французом, понесся по ветру прямиком на Алексея, и тот с вялым испугом отстранился, глядя, как спешат по пустырю Жан-Поль и заботливо поддерживаемая им мадам Шевалье.

“Они-то откуда взялись?” — удивился Алексей, вдруг ощутив, что дышит так же мелко, осторожно, как дышал умирающий Скарятин.

С отвращением сглотнул кислую слюну. Его мутило, видеть окружающий мир больше не стало сил, лег на бок, подтянув к животу коленки, и закрыл глаза.

— Что с ним? — послышался над головой равнодушный женский голос, и Алексей с трудом узнал всегда выразительные модуляции мадам Шевалье.

— Неужели тоже ранен?

— Вроде нет, — без особой уверенности, однако и без особого беспокойства — отозвался Огюст.

— Скорее так, головокружение от внезапной победы. Но возьми же шарф, Луиза.

— Давай, скорее, скорее! — жадно воскликнула она. — О, этот шарф!

— Голос ее задрожал и пресекся.

Алексей, которому от прикосновения студеных булыжников немного полегчало, чуть повернул голову и прояснившимся взором посмотрел на мадам Шевалье, которая, упав на колени, жадно комкала шарф Скарятина и прижимала его к лицу.

Черты ее были искажены почти экстатическим возбуждением, глаза туманились, губы шевелились, что-то шепча.

На лице Огюста и Жан-Поля был написан такой же восторг.

Алексей не поверил своим глазам. Потом вслушался в захлебывающийся шепот — и не поверил ушам.

— Государь… о мой император! — бормотала мадам Шевалье.

“Кто-то здесь сошел с ума, — спокойно, словно был совершенно случайным зрителем, подумал Алексей. — Может быть, я. Может быть, они. А скорее всего мы все скопом”.

Словно услышав его мысли, мадам Шевалье взглянула на него и пронзительно засмеялась:

— Ты думаешь, я сошла с ума? Наверное, да — от восторга.

С'est excellent! — Ведь ты убил, ты убил это кровавое чудовище!

Уже второй из того страшного списка палачей пал от твоей руки.

Сначала — Талызин. Теперь — Скарятин. Капитан Скарятин!

О, Алексис, тебе только кажется, что этот шарф — белый. На самом деле он обагрен кровью, потому что этим шарфом 11 марта сего года капитан ЯКОВ Скарятин задушил… задушил императора Павла.

Голос ее сорвался. Она снова уткнулась лицом в шарф и безвольно подчинилась рукам Жан— Поля и Огюста, которые с двух сторон приподняли ее, помогли встать на ноги и осторожно повели по пустырю.

Через пару шагов Огюст обернулся и деловито сказал Алексею:

— Чего валяешься? Вставай. На камнях лежать — для здоровья не полезно. Да и народу сейчас набежит. Вон, обедня кончилась.

И в самом деле — со всех сторон раздался вдруг звон колоколов, возвещавший, что во всех петушиных соборах закончились службы.

Этот звон заставил Алексея завозиться, приподняться на колени. Но он еще никак не мог совладать с закружившейся головой и замер на четвереньках.

Порыв ветерка остудил его горящий лоб и принес какую-то свернутую бумажонку. Алексей вспомнил клочок, выпавший из-за ворота скарятинской рубахи, и подобрал бумажку вялыми пальцами.

Она была исписана наклонным острым почерком.

“Рыцарь-убийца”, — бросилось в глаза. Алексей вгляделся внимательнее.

“…Дама сия всюду таскает за собою молодого человека, никому не известного ничем, даже именем, кроме своего прозвища — Рыцарь-убийца” ходят слухи, что он по уши влюблен в мадам Ш. и спуску не дает никому, кто осмелится бросить в ее сторону мало-мальски косой взгляд. Молва гласит, что он буквально на днях убил в Петербурге на дуэли небезызвестного генерала Т.”

Алексей содрогнулся и крепко стиснул записку в кулаке.

Почти невероятным усилием он заставил себя встать и, с трудом сохраняя равновесие, уставился вслед удаляющейся троице французов, отчего-то наверняка зная, что видит их в последний раз в своей такой короткой и при этом уже несусветно запутанной жизни — такой же скомканной, как эта роковая записка.

Июль 1798 года.

“Великим магистром?! Полно, да не ослышался ли я? Неужели я буду гроссмейстером Мальтийского ордена?!”

Павел даже покачнулся. Никогда не испытывал он такого восторга, как в это мгновение: даже когда столь долго чаемая корона Российской империи была возложена на его лысоватую голову.

Конечно, он испытал немало треволнений, прослышав о намерениях “дражайшей маменьки” позволить Александру обойти отца на пути к престолу, однако в глубине души никогда не сомневался, тот, кто рожден для трона, рано или поздно воссядет на него.

Престол, венец — это было то, что принадлежало ему по праву, само собой, независимо от его желания. А вот звание великого магистра… этот пьедестал Павел воздвигает для себя сам, своими собственными усилиями.

Это звание — признание его собственного величия, тут он не просто сын Екатерины и Петра III (что по-прежнему вызывает у императора тайные, но мучительные сомнения). Он просто — иоаннит Павел, не пожалевший ни страны родной, ни веры отцов для возвеличивания дела всемирного рыцарства и получивший за это высшую награду, о которой только мог мечтать!

— Я желаю немедленно видеть барона Николаи. Безбородко вскинул бровь.

Для чего, интересно знать, императору незамедлительно потребовался президент Академии наук?

Неужто желает в который уже раз углубиться вместе с ним в историю создания своей любимой игрушки — этого несусветного ордена, к которому при дворе всерьез относятся, кроме императора, один, ну два человека?

И тотчас же канцлер получил ответ на свой вопрос:

— Я намерен приказать в издаваемом академией календаре обозначить остров Мальту губернией Российской империи!

О господи… “Почему бы тебе не отправиться уж прямо сейчас завоевывать Индийское царство?” — подумал ошарашенный Ростопчин. Если бы он знал, что окажется провидцем и спустя два с половиной года…

— Чего еще угодно приказать вашему величеству, непроницаемым выражением проговорил Безбородко, быстрее других пришедший в себя (должность у него была такая, чтоб быстро оправляться от ударов, да и практики воспринимать, не дрогнув, самые несусветные монарший причуды накопил побольше прочих!).

— Прикажите нашему послу в Риме Лизакевичу вступить в сношение с римской курией и подтолкнуть вопрос о моем избрании главой Мальтийского ордена, — приказал — Павел, словно это было уже дело вполне решенное.

Ну, уж тут Ростопчин не выдержал:

— Осмелюсь напомнить вашему величеству, что вы исповедуете православную веру, а также состоите во втором супружестве. Граф Лита может в порыве благодарности давать какие угодно обещания, однако разве мыслимо, чтобы человек в вашем положении мог сделаться главою католического военно-монашеского ордена?!

Литта оскорблено вздернул голову:

— Что вы хотите этим сказать, граф Федор Васильевич?!

Однако Павел успокаивающе махнул ему рукой и обратил на Ростопчина взор столь умиротворенный, словно все его мечтания уже сбылись. Он ни чуточки не сомневался, что они непременно сбудутся!

— Все когда-нибудь случается впервые, дорогой мой, — философски изрек он.

— Ежели бог так судил, что опора всемирному рыцарству и противостояние революционной заразе найдут прибежище и возрождение именно в России, почему мы должны противиться его вышней воле?

— Восхищаюсь прозорливостью вашего величества! — вдруг воскликнул генерал Талызин: таким видом, словно не в силах был сдержать восторга и теперь немало испуган своей смелостью.

— Только вы, вы одни способны сделаться опорою.

— Он задохнулся, как бы не находя слов, и продолжил с тщательно продуманной бессвязностью:

— Ах, кабы знал святейший отец Пий VI, что новоизданный регламент для римско-католического духовенства в России противоречит церковным законам, угрожает гибелью всей латинской церкви в державе вашего величества!

А ведь большинство латинских священников принадлежат к ордену, магистром коего, убежден, ваше величество скоро сделается.

Кабы вы, государь, могли простереть всевластную десницу над угнетенными братьями, которых притесняет в Белоруссии митрополит Сестренцевич и которые начали искать себе пристанища в Петербурге!

Ведь их цель — исключительно просветительская. Они открывают колледжи для юношества, они читают публичные лекции в Академии наук. Они умны, изобретательны, обладают многосторонними знаниями, благочестием, скромностью… Взять хотя бы отца Губера.

Граф Литта может подтвердить мои слова…

Литта ощутил, как похолодело его пышущее здоровьем лицо. Иисусе сладчайший! Он решил было тут же отречься от старинного знакомства с Губером и сделать вид, будто впервые слышит эту фамилию, однако, к его немалому изумлению, на помощь пришел не кто иной, как скрытый враг его — Ростопчин.

Тот был настолько поражен наглостью Талызина и собственным просчетом, что даже пропустил мимо ушей случайную — или намеренную? — обмолвку насчет Литты.

— Если не ошибаюсь, сей Губер — иезуит? — резко бросил он.

— А ведь указом папы Климента XIV орден Игнатия Лойолы был запрещен во всех католических землях, дай бог памяти, еще с десяток лет назад.

Разве то, что было запрещено Климентом, может быть угодно его преемнику?

“Всякое в жизни бывает”, — мысленно ухмыльнулся лукавый Безбородко, вспомнив, с каким усердием Павел с первых дней своего правления выкорчевывал все, что было насаждено его матерью, преемником которой он являлся.

— Насколько мне известно, — мягко, но непреклонно возразил Талызин Ростопчину, — папа Климент XIV был наказан господом за свои козни против его верных служителей.

Не секрет, что девиз ордена иезуитов: “Ad maiorem gloriam Dei!” [26] — a стало быть, не сыскав средь католических орденов более преданных исполнителей воли Всевышнего. Папа же Климент XIV, в миру Лоренцо Ганганелли, на исходе жизни впал в идиотизм.

Частенько он садился у окна своего дворца Монте-Кавалло с маленьким зеркальцем и развлекался тем, что пускал зайчиков в глаза прохожим, особенно усердствовал, если попадалась хорошенькая женщина.

— Ну, разве это не кара господня?

— А я слышал, что Климент сделался дурачком под действием яда, которым его отравили мстительные иезуиты, — ехидно пробормотал Безбородко, делая вид, что внимательнейшим образом изучает рескрипт государя.

— Мне отмщение, и аз воздам, — пожал плечами Павел.

— Наслышан я об иезуитах и о пасторе этом самом наслышан. Мне Иллинский [27] все уши о них прожужжал, но воля ваша, господа, к этой публике я отношусь настороженно, как бы много и воодушевленно о них ни болтали в обществе.

И разговоров о них более не желаю. А теперь прошу остаться графа Литту, остальные могут удалиться.

— Скажите, любезный Юлий Помпеевич, — доверительно произнес император, беря великого приора под руку, — какова может быть теперь судьба спасенных Гомпешем реликвий ордена?

И ежели решение святейшего отца будет в мою пользу, можем ли мы надеяться, что и осколок святого честного креста господня, и мощи руки Иоанна Крестителя, и чудотворная Богоматерь Палермская будут перевезены в Санкт-Петербург?

— Не извольте сомневаться, ваше величество, — выдавил Литта, сам себя не слыша и вообще плохо соображая, что говорит.

У него было ощущение человека, только что крепко получившего по голове. Не просто об угнетаемых в Белоруссии иезуитах вел речь молодой, изысканный и образованный генерал Талызин…

Литта уловил его острый, быстрый, пронизывающий взгляд. Он как бы намекал: “Я знаю. Я все знаю!”

Да, Юлий Помпеевич теперь не сомневался: Талызин откуда-то знал, что граф Литта, великий приор Мальтийского ордена, — тайный, иезуит.

Собственно, и само отделение ордена, обосновавшееся в России, было иезуитским, лишь прикрытым малиновыми одеждами мальтийских кавалеров.

Принятие русским императором звания великого магистра и вступление в орден вслед за Павлом многих русских, из известных и богатых (это главное!) фамилий было бы первым крупным, ошеломляюще крупным успехом латинства на Русской земле.

Однако если бы Павел преждевременно проведал, что любимый им Литта, оказывается, принадлежит не к любимым им иезуитам…

Ненависть к ним у русских, у православных в крови, даже если эти “русские” — на три четверти немецкой крови, как Павел, мать коего была чистокровной немкой, а отец — немец наполовину.

Да, момент был опасный, всякое могло случиться! Литта прекрасно знал непредсказуемость и порывистость императора. С него сталось бы отменить рескрипт, предписывающий Ушакову начать боевые действия против французов, вообще забыть обо всех благих начинаниях.

И всё из-за какого-то болтливого генералишки…

Май 1801 года.

“Добрый человек, не дашь ли хлебца кусочек?”

Алексей с усилием разомкнул спекшиеся губы, но так и не смог выдавить из себя ни слова. Мужик с корзиной, полной свежевыпеченных булок, прошел мимо, даже не поглядев на него.

Запах, окутавший Алексея, едва не свалил его с ног.

Кое-как одолев приступ головокружения, наш герой смахнул со лба ледяной пот и принудил себя стоять прямо.

Нельзя шататься. Нехорошо, если его примут за пьяного. Куда дело годится — с утра-то пораньше. Довольно, что приходится кусочничать здоровому молодому мужику, но уж если сочтут пьяницей, никто, уж наверное, ничего не даст.

Алексея снова качнуло — на сей раз от осознания того, что он впервые в жизни назвал себя не дворянином, а мужиком. Да, сейчас никто не вспомнил бы о его происхождении, небось и тетка Марья Пантелеевна не признала бы любимого племянничка в этом доходяге, который чуть держится на ногах и готов просить добрых людей о милостыньке.

Беда — воровать не решается, а заработать нечем. Но и слово мольбы с уст нейдет.

От слабости его повело назад, потом резко — вперед, так что Алексей едва не навалился на молодушку в серой кофте и сарпинковой юбчонке, подол которой она брезгливо, словно настоящая дама, приподнимала, обходя немалую лужу, разлившуюся поперек дороги.

— Сударыня… — выдавил Алексей и чуть не засмеялся, такие изумленные глаза обратились на него. Хорошо, а как следует назвать эту бабенку с корзиной припасов — очевидно, кухонную прислугу из приличного дома.

Матушкой? Молода еще. Сестрицей? Ну, вот еще, всякую простолюдинку называть сестрицею!

Покуда Алексей пытался сладить с сословной гордынею, молодушка в сарпинковой юбчонке пробежала мимо.

Алексей тоскливо уставился ей вслед, удивляясь, почему вертлявая фигура так причудливо меняет свои очертания. А, ну да, это у него в глазах от голода плывет. Который же день у него во рту маковой росинки не было?

Нынче третий?.. Быстро же он скуксился! Устал, конечно.

Больше двух недель добирался от Риги до Петербурга. Как повернулся тогда, на рижском пустыре, спиной к Луизе Шевалье и ее спутникам — так и двинулся в обратный путь, в Россию, не оглянувшись на прошлое.

Нет, врет — один разочек все же оглянулся. Разноцветная троечка французов уже скрылась за углом, и Алексей вздохнул. Не потому, что надеялся: вот сейчас Луиза кинется за ним, станет руки простирать, уговаривать и умолять воротиться, напомнит их ночи, их дни, которые частенько бывали все заняты тем же, чем и ночи…

Боже упаси думать обо всем этом, — начисто вышиблось из памяти и сердца! Оглянулся он лишь потому, что все еще никак не мог поверить: да ведь он добрые две недели был не просто игрушкой в руках этой распутной женщины, не просто орудием ее ненасытного сладострастия, но и оружием — смертельным оружием, как теперь выяснилось.

Итак, все было подстроено, как ни дико в сие поверить.

Алексей внезапно прозрел. Все подстроено, все! Встреча со Скарятиным, вспышка его наглой ярости, дуэль, сама смерть его.

Ну да, ведь Луиза и остальные — это актеры. Опытные актеры! Уж кому-кому, как не им, знать, когда вскрикнуть пожалостней, чтоб у зрителя сердце сжалось, когда ручонки заломить, когда лишиться чувств.

Только не взаправду — ведь нельзя лишиться того, чего у тебя отродясь не имелось! Роли родственнички расписали между собой от и до. Более того, они даже простодушных зрителей сумели сделать не просто участниками представления, но и действующими лицами.

И все эти вещички — как они у актеров называются, реквизит? — были загодя припасены. Шпаги, лежавшие где-то наготове. Жемчуг, надетый на хорошенькую шейку мадам Шевалье, — тоже реквизит.

И была загодя сочинена записка, прочитав которую Скарятин не мог не взбеситься — и не вмешаться в ход пьесы, где ему предназначалась, как выяснилось, роль трупа.

Алексей вновь развернул смятую бумажку и прочел все от начала до конца.

“Милостивый государь! — было написано по-русски, мелким, то ли небрежным женским, то ли скупым мужским, почерком.

— Спешу довести до вашего сведения, что в Риге на днях появилась небезызвестная мадам Ш., от баснословной алчности коей лишь недавно избавилось русское общество.

Помните эти билетики на ее выступления, кои распространялись по подписке — тысяча рублей за место? Мадам Ш. не оставила привычки блистать на публике. Дама сия намерена быть завтра на общественном гулянье близ Домского собора, причем собирается выставить на обозренье знаменитые жемчуга генеральши Кутузовой.

Вы, конечно, знаете эту историю, в свое время скандализовавшую все приличное общество С.-Петербурга. В Риге об этом, как, впрочем, и о самой мадам Ш. вряд ли кому известно, так что особа сия может вполне потворствовать своей беспримерной наглости.

Конечно, есть люди, которые рады были бросить ей в лицо все, что накопилось, однако, увы, к ней теперь и подступиться не подступишься. Эта увядающая Клеопатра всюду таскает за собою молодого человека, никому не известного ничем, даже именем, а только лишь своим прозвищем — Рыцарь-убийца.

Ходят слухи, что он по уши влюблен в мадам Ш. и спуску не дает никому, кто осмелится бросить в ее сторону мало-мальски косой взгляд.

Молва гласит, что он буквально на днях убил в Петербурге на дуэли небезызвестного генерала Т., с коим Вы, милостивый государь, встречались 11 марта за дружеским ужином в Лейб-кампанском корпусе (verbum sapienti! [28]), — убил только за то, что означенный генерал позволил себе намекнуть, а не состоит ли мадам Ш. в агентах Первого консула, и не плясал ли таким образом император под французскую дудку, когда посылал русских казаков на погибель в Индию?

Не секрет, что мысль сия была ему внушена графом Кутайсовым, который частенько навещал постель нашей любительницы жемчугов…

Пишу Вам обо всем этом лишь с одной целью: умолять Вас ни в коем случае не встревать в разговоры с мадам Ш. и не отвечать на издевки молодого задиры. Остаюсь вечно ваша — незнакомая доброжелательница”.

“Ваша незнакомая доброжелательница!” Как же, рассказывайте — незнакомая! Алексей ни мгновения не сомневался, что письмо сочинено самой мадам Ш. — вернее, Луизой Шевалье.

И уж такой она была доброжелательницей бедняге Скарятину, что не пожалела никаких сил, даже не пощадила своего имени, чтобы как можно сильнее раззадорить простодушного задиру-капитана.

Она, очевидно, хорошо знала натуру этого человека, принадлежавшего к числу тех забияк и бретеров, для которых всякое предостережение кажется оскорблением, мгновенно обращается в свою противоположное!” и только подливает масла в огонь ссоры.

Скарятин был человеком безудержным… И уж, конечно, его должна была вывести из себя весть о гибели “генерала Т.” — Алексеева дядюшки Талызина.

Наш герой сразу смекнул, о ком здесь речь, хотя намеки на какой-то там ужин 11 марта остались ему неясны. Verbum sapienti… ну, знать, он не умный!

А Скарятин все понял — со всех ног ринулся в ловушку, умело расставленную мадам Шевалье, — и… и Рыцарь-убийца оправдал свое название, Алексей схватился за голову.

Господи, боже, творец наш! Да чем же ты думал, когда создавал этих бездушных, бесчувственных, лживых, хладнокровных исчадий — женщин?!

Правду говорят люди опытные: каждая из них — Далила, леди Макбет, и это еще можно счесть за комплимент!

Первая любовница Алексея хладнокровно вовлекла его во грех — вполне возможно будучи в курсе того, что в спальне остывает тело ее задушенного любовника.

“Нет, она не знала, она тут ни при чем!” — чудилось, вскричало что-то в его груди… ну да, глупое сердце, что ж еще!

И как ни был Алексей озлоблен сейчас против всех женщин на свете, он не мог не задрожать, вспоминая, как поцарапывал его грудь острый коготок, описывая дразнящие круги вокруг соска, а потом… потом, совсем уже потом! — она захватила губами его пальцы, средний и безымянный, и до тех пор ласкала луночки возле ногтей своими губами и языком, пока наслаждение не стало совсем уж непереносимым, и он не… Вот именно!

Алексей несколько раз быстро, сильно стукнул себя по лбу, изгоняя воспоминания, от которых штаны вдруг сделались ему тесны, и заставил себя задуматься о мадам Шевалье.

Тоже хороша пташка, ничего не скажешь! Сначала диковинным образом спасла ему жизнь (как зарекомендовавшему себя убийце!), потом щедро, ну очень щедро вознаградила “объедками с императорской тарелки”, а потом обрекла на смерть.

Что, если бы Скарятин не допустил рокового промаха и вместо него нанизанным на шпагу оказался бы Алексей? Скатилась бы хоть одна слезинка с нарумяненного личика мадам Шевалье на ее знаменитые жемчуга? Или она озаботилась бы лишь тем, что теперь надобно искать нового убийцу для Скарятина?

Кстати, а зачем ей это надо было — непременно избавиться от Скарятина? Искаженное лицо Луизы всплыло перед глазами Алексея, ее рот, то целующий белый шарф, то жадно шепчущий: “Этим шарфом был задушен император!”

За эту смерть Скарятин сам был обречён на смерть… Алексей мог оказаться раненым, но даже самая малая из нанесенных им капитану царапин должна была сделаться для того смертельной.

Лезвие шпаги было испачкано вовсе не засохшей кровью какой-то там давней жертвы — это был яд, Алексей понимал это сейчас так же ясно, как если бы сам видел руки коварной Луизы (или Жан-Поля, или Огюста — какая разница!), наносящие зелье на острие.

Скарятин был обречен, потому что он задушил императора. Талызин был обречен, потому что он не захотел или не смог спасти императора от смерти. Алексей был спасен, потому что убил Талызина, нет, его он не убивал, убил только Скарятина, сделавшись игрушкой в руках женщины… в руках судьбы.

Судьба — ведь тоже женщина. Фортуна! Участь! Доля!

Алексей схватился за голову и бросился бежать, сам не зная куда, только бы не видеть этого сонмища женских лиц, кружащихся вокруг него. Странным образом вернула самообладание мысль о том, что слово “рок” все-таки мужского рода. А также — Случай. Счастливый случай… Вдруг хоть этот окажется милостив?

Может, и окажется — если и сам Алексей поступит как мужчина, а не как женская утирка. Сейчас: главное — избавиться от навязчивой Судьбы, которая влачит его, словно река мусор, попавший на стремнину.

Надо во что бы то ни стало вернуться в Петербург и попытаться-таки… нет, надо не просто попытаться — надо все силы приложить для того, чтобы восстановить свое честное имя!

…Это оказалось легче решить, чем сделать. Две недели спустя, прохладным майским утром изголодавшийся, обросший, косматый и грязный оборванец, в котором и родная тетушка Марья Пантелеевна не признала бы сына дворянского Алексея Уланова, стоял близ базарной площади в Петербурге и думал только об одном: окочурится он с голоду прежде, чем решится-таки милостыньку попросить, или все же раньше брюхо набьет, а потом уже помрет со стыда?

Небо вдруг начало падать. Понеслось, повалилось на землю — все ближе и ближе надвигается с каждым мгновением! Алексей смотрел на это диво, глазам своим не веря, потом веки сделались непомерно тяжелыми и налегли на глаза. В висках забили молоты, сердце зашлось, голова запрокидывалась. Так и тянуло вниз.

“Падаю!” — понял Алексей, пытаясь схватиться слабыми, непослушными руками хоть за что-нибудь, но воздух проскальзывал между пальцами, гудел так, что вся голова уже была полна этим гулом.

Но внезапно что-то сильно схватило Алексея за плечи, вздернуло, пытаясь утвердить на ногах, однако они сделались точно у куклы соломенной: подкашивались да подгибались.

— Стой же ты, чертова сила, чего выплясываешь! — сквозь гул и гуд пробился к его слуху незнакомый мужской голос, отчего-то показавшийся Алексею сердитым до крайности.

— Небось нализался с утра, вот и пляшет, — долетел другой голос, сиплый и равнодушный, и эти слова его так возмутили Алексея, что он преодолел тягу сомкнутых век и приоткрыл глаза.

Над ним нависало какое-то рыжее пятно, и понадобилось время, чтобы понять — это не просто пятно, а чье-то на редкость конопатое лицо, окруженное огненными вихрами.

Алексей невольно растянул в улыбке слабые губы, потому что лицо это до крайности напоминало физиономию его молочного брата и лучшего, незабываемого друга Прошки.

Впрочем, Алексей краешком сознания вполне понимал: Прошке тут взяться неоткуда, потому что неведомо, где он теперь обретается, а Алексею в голодном бреду просто чудится бог знает что.

— Кинь ты его, молодой, — сказал сиплый голос. — Охота лясы точить! Небось хозяин твой таков же, каков и мои: чуть припозднишься с поручением — тотчас спиной ответишь!

— Ладно, моя спина — не твоя печаль, — огрызнулся рыжий. — Иди, коли спешишь, а этого человека я не кину.

— Дивлюсь я, — не отвязывался сиплый, который, видать, и сам был охотник поточить лясы, то есть праздно провести время.

— На что тебе этот пьяный бродяга сдался?

— Да не пьяный он, неужто не видишь! Больной аль с голоду… Стой, кому говорено! — тонко, сердито выкрикнул рыжий, тщетно пытаясь удержать Алексея, ноги которого опять начали подгибаться.

— А то и правда, лучше сядь вот здесь, в сторонке, да пожуй калачика.

Рыжий помог Алексею осторожно опуститься на землю и, подпирая его со спины коленкою (того так и тянуло лечь), сунул в руки ему кусок белой булки.

В глазах от этого сдобного, живого, сладостного запаха еще пуще потемнело, Алексей даже не очень-то понимал, что надо делать с хлебом — сидел да нюхал его.

— Ешь, — голос рыжего отчего-то сделался еще более сердитым. — Забыл, что ли, как едят? Алексей непослушными пальцами отломил мякиш, положил в рот, проглотил, не чуя вкуса. Потом еще кусочек, еще…

— Не наваливайся с голодухи, — тихо сказал рыжий. — Потихонечку жуй. Не бойся, у меня еще много.

— Ишь! — недовольно прожужжал сиплый.

— Калачика ему, бродяге какому-то! Я тебя просил, ты мне что сказал? Мол, старухе какой-то гостинец несешь. А тут первому встречному.

— Да твоя, говорю, какая забота?! — не выдержал этого нытья рыжий. — Первому, второму… Отвяжись! Иди своей дорогою.

— Ну и пойду, — обиделся, сиплый. — Нашелся тоже… доброхот!

Только потом не жалуйся, когда эта сволочь твои же карманы чистить будет. До Алексея звуки мира по-прежнему доходили словно издалека, однако хлеб уже делал свое дело: в голове определенно просветлело.

Алексей осознал, что сидит на земле, что медленно щиплет мякиш, едва удерживая себя от того, чтобы не запихнуть в рот весь кусок. Понимал он также, что рыжий спаситель обнимает его за плечи, поддерживая, чтоб не заваливался, и, заглядывая сбоку в лицо, тихо бормочет что-то невнятное.

Алексей вслушался.

— Нет, ну до чего похож, гад! — шептал рыжий, помаргивая небольшими карими глазками.

— Прям как вылитый! Слышь-ка, ты! Тебя не Лёхою кличут, а?

Алексей кивнул, вяло жуя.

— Это ж надо! — изумился рыжий. — Даже имя точь-в-точь такое! А родом ты откуда, а, Лёха? В Питер, говорю, откуда прибрел?

— Из Риги, — слабо выдохнул Алексей между глотками, и лицо рыжего враз поскучнело.

— Откуда?! Чухонец, что ль? Эва! И чего я тут с тобой вожусь, спрашивается? — Вгляделся внимательнее: — Да нет, вроде наш, природный русак, не чухна. Родом ты откуда, а, братка?

Никто, никто на всем белом свете, кроме Прошки, не называл его браткою. Но ведь этот рыжий не может быть Прошкою! Тот был худенький парнишка на две головы ниже Алексея, а этот вон — в плечах косая сажень, морда щекастая, голос уверенный, взор смышленый.

Впрочем, Прошка и в прежние времена отличался смекалкою. А вдруг?..

Вгляделся пристальнее в растерянные карие глаза нового знакомца. Чудес на свете не бывает. Или бывают всё-таки?

— Родом я с Нижегородчины, деревня Васильки. Бывал, может? — решился сказать — и чуть не подавился, с такой силою схватил рыжий его за плечи, так рьяно начал вдруг трясти, выкрикивая:

— Лёха! Братка! Барин дорогой! Да неужели, неужели ты?!

— Прошка? — недоверчиво промямлил Алексей.

— Ты как здесь? Откуда?

— Да я в Питере уже другой год живу, — бормотал Прошка, размазывая по круглым конопатым щекам слезинки.

— Ох, пронял ты меня, ох, до сердца-печени пронял! Сам-то откуда?!

Почему такой ледащий? Я ведь тебя за бродягу поначалу принял!

Алексей только хмыкнул, отщипывая от чудодейственного калача еще кусочек.

— Да я теперь таков и есть.

— Лёха! — Прошкино лицо словно бы враз осунулось.

— Что, случилось? Отчего ты такой? Что в Васильках? Неужто погорели? А может, старый барин имение, храни и помилуй, в карты спустил, как меня некогда? А? Говори, не молчи, не рви душу!

— Что тебе сказать? — Алексей медленно жевал.

— Отец мой помер, Василькам теперь я хозяин, они стоят, как стояли. А в Питере я, брат Прошка, известен нынче как беглый тать и душегуб.

Ищут меня, конечно, чтоб заковать в железы, однако вот что я тебе скажу: обвинение сие — ложное. А руки мои пусть и в крови, но не в той, в коей меня винят. Понял? Прошка громко сглотнул и сдавленно выговорил:

— На дуэли небось? Ну, так ведь между вами, господами, оно — дело обрядное. Вроде за это не сильно карают?

— И на дуэли одного прикончил, — с видом заправского протыкальщика чужих внутренностей отозвался Алексей, сам не понимая, отчего ему хочется показаться в Прошкиных глазах хуже, чем на самом деле.

Хотя — куда уж хуже-то?

— Только, братка дорогой, ищут меня за другого человека…

— Он кто?

— Дядюшка мой, Петр Александрович Талызин. Помнишь небось, тетка про кузена своего питерского всякие байки рассказывала? Так вот, значит…

Он ждал, что Прошка начнет выспрашивать, за что-де прикончил дядюшку, но рыжий молчал. Алексей посмотрел в неподвижные Прошкины глаза и ужаснулся: что наделал?! Зачем выболтал свою тайну?

Что будет делать, если парень сейчас вдруг встанет, коленки отряхнет — да уберется восвояси, подальше от записного убийцы? Или, пуще того, гаркнет-свистнет полицейского… Братка он, может, и братка, да кому охота с законом связываться!

— Ты поел? — будничным тоном спросил Прошка.

— Тогда вставай, чего тут сидеть. Пошли.

— Куда? — усмехнулся Алексей, поднимаясь с таким усилием, словно за это малое время умудрился врасти в землю.

— На кудыкину гору! — огрызнулся Прошка.

— К бабке одной пойдем, на Васильевский. Может, потом что-нибудь еще придумаю, а пока — пока не вижу я лучше места, куда можно спрятать беглого татя, вора, душегуба… ну и кем ты еще теперь называешься, братка?

Ноябрь 1798 года.

— Господа, вам известно, что мы высоко ставим нашу российскую православную веру. Мы говеем все четыре поста, содержимые нашей церковью, исповедуясь и приобщаясь.

Однако это не мешает нам полагать, что именно латинская, католическая Церковь является самым твердым оплотом против таких злоупотреблений ума, какие привели к свержению правящей династии во Франции и распространению вольнодумства в Европе.

Мы настаиваем, чтобы католикам были даны в России большие преимущества. Требую умножить число латинских епархий, папскому нунцию предоставлено новое помещение в Петербурге, уступить ордену траппистов несколько новых монастырей.

Для капитула Мальтийского ордена отдать дом на Садовой, бывший графа Воронцова, а для погребения рыцарей отвести кладбище при Каменноостровской церкви.

Кавалер ордена должен прямо приниматься в русскую службу с чином офицерским или прапорщика, даже если до этого он не имел никакого чина.

Безусловно, всякий рыцарь Мальтийского ордена должен знать, что он найдет убежище в России в любой тяжкий час своей жизни. Кроме того, мы приняли твердое решение согласиться принять на себя звание великого магистра этого ордена.

Это означает, что мальтийский крест стал вровень с двуглавым орлом Российской империи в гербе его, а к нашему императорскому титулу повелеваю прибавлять слова: “и великий магистр ордена Святого Иоанна Иерусалимского”.

Да будет так!

…Утром 29 ноября 1798 года на всем протяжении от “замка мальтийских рыцарей” — бывшего дома Воронцова, выстроенного некогда Растрелли в стиле барокко, — в две шеренги стояли гвардейские полки. Вдоль шеренги следовала вереница придворных карет в сопровождении взвода кавалергардов.

Процессия направлялась к Зимнему дворцу, куда уже собрались все самые знатные вельможи, придворные, высшие военные и гражданские чины и духовные лица. Мальтийские кавалеры в своих черных мантиях, но по случаю особо торжественного дня в шляпах со страусовыми перьями, взошли в тронный зал, где их ожидали на троне император Павел и императрица Мария.

На ступенях трона, почтительно взирая на государя и государыню, стояли члены Сената и Синода. Кавалерами Мальтийского ордена в эту пору уже были пожалованы все придворные священники.

Один только митрополит петербургский Гавриил не принял ордена, говоря, что русскому архиерею неприлично исполнять католические обряды.

Но это был глас вопиющего в пустыне, а Гавриила нынче в Зимнем не было. Впереди рыцарей шел Юлий Литта. Это был звездный час великого приора! Недавно распоряжением императора ордену были возвращены все доходы острожского приорства, некогда взятые в казну России.

Они простирались до 120 000 польских злотых в год. Павел увеличил их до 300 000 злотых, “свободных от всяких вычет и обыкновенных и чрезвычайных сборов”.

Особенной конвенцией, заключенной с одной стороны Безбородко и Куракиным от, имени Павла, а с другой — Юлием Литта от лица ордена, Павел утвердил за себя и своих преемников существование Мальтийского ордена в России на вечные времена.

Влияние великого приора к этому времени достигло небывалых высот. Он получил титул русского графа и звание штатгальтера (заместителя) великого магистра — с годовым содержанием в десять тысяч рублей.

Далее, по личному ходатайству Павла мальтийский рыцарь Литта, дававший обет безбрачия, был удостоен разрешения папы римского на заключение брака с Екатериной Скавронской, племянницей самого Потемкина.

При этом Литта не должен был выйти из ордена и сохранил все свои звания и регалии. Огромное приданое этой дамы делало ее желанной добычей для иоаннитов.

Юлий Помпеевич позаботился и о своем брате. Папский нунций Лаврентий получил при новом великом магистре должность, стоившую десять тысяч рублей в год.

Французские рыцари, друзья Литты, также обрели прибыльные посты: де ла Хусайе стал начальником канцелярии ордена, а де Витри — директором пенсионной платы госпитальеров.

Чуть ли не впервые после Бирона чужеземец вознесся при русском дворе на такие высоты и был так обласкан царствующей персоной! Однако Анна Иоанновна любила Бирона плотской любовью.

На Литту же изливалась та самозабвенная романтическая любовь, которую питал Павел к Мальтийскому ордену вообще. Всякий влюбленный мечтает жениться на предмете своих чувств. 29 ноября в Зимнем дворце совершалось своеобразное бракосочетание русского императора с католической религией.

За великим приором один из рыцарей нес на пурпурной бархатной подушке золотой венец, а другой — меч с золотой рукоятью.

Приблизившись к трону и отвесив нижайший поклон императору и императрице, Литта вновь изложил все, что присутствующие уже не раз слышали: факты о бедственном положении мальтийских рыцарей, скитающихся по всему свету, лишенных своих наследственных владений, для которых забрезжил наконец свет во тьме после того, как император Павел дал согласие возложить на себя священное бремя — звание великого магистра ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Князь Куракин и граф Кутайсов накинули на плечи императора черную бархатную, подбитую горностаем мантию, а Литта преклонил колено, поднося ему корону великого магистра и меч — “кинжал веры”.

Император был сильно взволнован: на глазах его выступили слезы. Вот теперь, только теперь, чудилось ему, он истинно достиг вершины своих мечтаний! Звание русского императора казалось ему сейчас чем-то вроде чисто номинального титула прусского князька. Гроссмейстер Мальтийского ордена…

Кто знает, не тогда ли впервые зародилась в голове Павла мысль о том, что папа Пий VI, уставший от дел, может спокойно идти на покой: для него уже готова замена в лице нового великого магистра!

Сейчас даже эта бредовая мечта казалась вполне сбыточной. Обнажив “кинжал веры”, Павел крестообразно осенил им себя, давая присягу в соблюдении орденских статусов, а себе клянясь, что когда-нибудь пройдет в белых одеяниях по коридорам Ватикана. И все рыцари враз выхватили свои мечи и потрясли ими в воздухе.

Раздался звон — довольно громкий, потому что взмахнули мечами все рыцари, стоявшие не только в ближайших к тронной зале покоях, но и на крыльце.

— Ишь, будто в колокола звонят! На все лады перебирают! — пробормотал молодой офицер по фамилии Сибирский, стоявший в толпе зрителей, и тут же покосился вокруг, не слышал ли кто его неосторожных слов.

Генерал-майор Талызин, который как раз в этот миг вышел из дворца, дабы проверить, расчищен ли обратный путь великому приору со свитой, бросил на неосторожного острый взгляд, но ничего не сказал.

Офицер несколько приободрился. Генерал Талызин считался в Измайловском полку человеком добрым и незлопамятным. К тому же молодой человек сам на днях слышал, как Талызин пошучивал в казарме над пристрастием “некоторых” к высокопарным званиям, хотя на самом деле титул великого магистра госпитальеров должен был звучать так: страж Иерусалимского странноприимного дома.

Ведь первоначальной задачей рыцарей была забота о больных и раненых, оттого они и назывались госпитальеры!

Нетрудно было догадаться, кто подразумевался под этими “некоторыми”. Право слово, несмотря на все строгости, наводимые императором, порою трудно было удержаться от того, чтобы не посмеяться над ним!

Лицо Сибирского расплылось в улыбке. Он вспомнил, как примерно месяц назад был в карауле в Гатчине, в покоях императора и сделался свидетелем презабавной сцены.

Караульная комната находилась близ самого кабинета государя. Рядом была обширная прихожая, в которой стоял караул, а из нее шел длинный узкий коридор, ведущий во внутренние апартаменты дворца.

Здесь стоял часовой, который немедленно вызывал караул, когда император показывался в коридоре.

Услышав внезапный окрик часового: “Караул, вон!” — все поспешно выбежали из офицерской комнаты и едва успели схватить свои карабины и выстроиться, а начальник караула — обнажить шпагу, как дверь общего коридора распахнулась и император, в башмаках и шелковых чулках, при шляпе и шпаге, поспешно вошел в комнату.

В ту же минуту дамский башмачок с очень высоким каблуком перелетел через голову его величества, чуть его не задев.

Император через офицерскую комнату проследовал в свой кабинет, а из коридора вышла фрейлина Екатерина Нелидова, спокойно подняла свой башмак и вернулась туда, откуда пришла.

Об отношениях императора с его самой первой фавориткой ходили разные слухи. Кто-то называл ее бескорыстной умницей, которая самоотверженно укрепляет отношения между государем и его супругой.

Детей у этой пары было много, но любви — мало… Кто-то полагал Нелидову на редкость корыстной и расчетливой особой. Сибирский, к примеру, сам слышал, как один из старших офицеров, давно служивших при Павле еще в бытность того великим князем, вспоминал, как Нелидова окончательно отвергла Павла, когда прошел слух, что Екатерина Великая намерена назначить своим наследником Александра, — однако мгновенно помирилась с ним у одра скончавшейся императрицы.

Нет, нрав у этой фрейлины был самый что ни на есть причудливый. И сейчас, размышляя о полете башмачка, Сибирский вспоминал, как господа офицеры, в числе которых был Талызин, гадали: к кому именно в тот вечер приревновала императора Нелидова?

К Софье Чарторыйской — Румянцевой? К горничной императрицы Марьи Федоровны, Юрьевой (порою Павел становился неистовым поборником равенства )?

К Наталье Федоровне Веригиной, невесте его ближайшего приятеля Сергея Плещеева? Или к Анне Гагариной, урожденной Лопухиной, год назад привезенной императором из Москвы вместе со всем семейством и еще не утратившей своей власти над государем?

А может быть, к ее гувернантке, потом компаньонке госпоже Гербер, которая поначалу присутствовала при встречах государя с его фавориткой, но отыскала и для себя некий счастливый случай?

Сибирцев так углубился в свои фривольные размышления, что едва не упал, когда кто-то сильно толкнул его в плечо. Обернулся возмущенно — это был все тот же Талызин.

Досадливо скривившись и даже не подумав извиниться, генерал заспешил во дворец: процессия рыцарей Мальтийского ордена готовилась совершить обратный путь в свою резиденцию.

Сибирский огорченно свел брови. Всякому другому он уже указал бы на недопустимость такого поведения, но Талызин генерал, пусть и молодой совсем, а он, Сибирский, всего лишь поручик. И все-таки…

Но в вопросах чести нет чинов, а генерал — порядочный человек… Он найдет способ извиниться, несомненно! Тем более впереди у Сибирского самые блестящие перспективы.

Не дожидаясь назначения себя великим магистром, император отдал приказ подбирать в полках отборных молодых людей для зачисления в особую гвардию гроссмейстера.

Росту у кандидатов должно было быть не менее шести футов с половиною, цвет волос — жгуче-черный, стать — богатырская, выправка отменная.

Сибирский окольными путями успел узнать, что в особую гвардию он уже зачислен, потому что подходит под требования императора, как хрустальный башмачок — Сандрильоне.

Конечно, очень многие желали бы попасть в эту гвардию, однако кого подводил рост, кого цвет волос, кого выправка. Беда только, очевидно, теперь придется в мальтийские рыцари вступить, однако Сибирский этим не очень смущался.

Коли весь двор охотно шагает за императором в тартарары, отчего ж ему отставать надобно?

Несмотря на молодость, он понимал, что в жизни надо уметь поступаться малым, чтобы достигнуть большего, и был к этому готов!

Однако сделать это Сибирскому не удалось. На завтрашнем смотру молодой прапорщик удостоился немилостивого взгляда императора.

— Как ваша фамилия? — ни с того ни с сего спросил тот, упирая взор в переносицу побледневшего Сибирского.

Тот едва ответил, испугавшись выражения его курносого лица с выступающими зубами.

— Сибирский? — хохотнул Павел.

— Очень кстати! Коли Сибирский, тогда шагом марш в Сибирь! — скомандовал император, поворачиваясь на каблуках и уходя с плаца.

Прапорщик стоял будто громом пораженный. Да, общеизвестно было, что Павел отдает приказы об аресте и ссылке офицеров налево и направо, придираясь порою к таким мелочам, о которых и думать стыдно.

Случалось, не угодившие ему офицеры прямо с парадов отсылались в другие полки и на самые большие расстояния.

Это случалось настолько часто, что даже представители лучших фамилий не могли считать себя защищенными от произвола. Вошло в обычай, идучи в караул, класть за пазуху несколько сот рублей ассигнациями, дабы не остаться без денег в случае внезапной ссылки. Однако каждый втихомолку считал, что с ним такой беды приключиться не может.

Не был исключением и Сибирский. Однако гром грянул именно над его головой! Бедняга был так ошеломлен, что растерялся и пролепетал обессилено:

— За что, ваше императорское величество?

— Так вам, сударь, не нравится колокольный звон? — вопросом на вопрос ответил Павел.

— Не тревожьтесь: вас отвезут в такую Тмутаракань, что там даже часовни не сыщется, не только что церкви с колокольнею!

И сделал знак двум часовым встать по обе стороны несчастного арестованного.

Сибирский был отправлен по назначению в тот же вечер. А спустя месяц рослые гвардейцы, отборной стати, роста и внешности, одетые в красные мальтийские мундиры, поселились во внутренних казармах Зимнего дворца.

На торжественных обедах, на балах они порою маршем проходили мимо гостей, нарушая картину общего веселья и вынуждая танцующих разлететься по сторонам, словно сухие осенние листья, взметенные студеным ветром.

На место Сибирского в число гвардейцев был взят какой-то поручик. Правда, он уступал на пару вершков принятому ранжиру роста, да и цвет волос у него был не черный, как требовал император, а темно-русый с рыжиной.

Но на такую уступку император согласился ради генерал-майора Талызина, открывшего ему глаза на измену, зревшую в душе поручика Сибирского, оскорбившего столь любезный сердцу Павла Мальтийский орден.

Талызин получил чин генерал-лейтенанта и был назначен командиром Преображенского полка.

Нелишне будет сказать под занавес этого сюжета, что молодой человек, обладатель темно-русых с рыжиною волос, был племянником госпожи Свечиги-ной, признанной любовницы генерала.

Май 1801 года.

“…Благородный человек навсегда таковым останется и иным не сделается, как бы судьба над ним ни измывалась!” Алексей открыл глаза.

Эти слова, чудилось, ему кто-то в ухо шепнул — взволнованно, жарко.

Он вскинулся, огляделся всполошено, не вполне соображая, где находится. Какой-то закуток с косым, низко нависшим бревенчатым потолком, тщательно проконопаченным сухим мохом.

Такие же стены, по которым на щепочках, воткнутых в пазы, понавешаны пучочки трав, превратившихся уже в сухие будылья, однако не утративших сладковатого, спокойного запаха, от которого так и клонит в сон.

Сейчас, правда, эти тонкие ароматы перекрывает капустный дух щей, которые, конечно, томятся в русской печке. (Алексей уже успел усвоить, что это любимая еда хозяйки, тем же самым неизменно кормившей и своего нечаянного постояльца.)

Ситцевая линялая занавеска ограждает убогий топчан, на котором простерт Алексей. В уголке стоит старый косарь — большой, тяжелый нож, сделанный из обломка косы, им хозяйка лучину щепает под вечер, чтобы Алексей не лежал в кромешной тьме.

Но сейчас за косеньким окошком вполне светло, видно, что в каморке он один — и никого рядом, кто мог бы взволнованным голосом произнести эти слова.

“…Благородный человек навсегда таковым останется и иным не сделается, как бы судьба над ним ни измывалась!”

Не про него ли речь? Или почудилось? Во сне приснилось?

Алексей потер лоб, пытаясь отделить сон от яви. В последнее время столько всего навалилось!

До сих пор иногда кажется, что вот откроешь однажды глаза — и проснешься в своей маленькой спаленке во втором этаже старого барского дома в Васильках, а в распахнутое окно будет вливаться сочный аромат цветущих лугов, приправленный суровым голосом тетушки, отчитывающей за нерадивость каких-нибудь Федьку, Трошку, Симку, Лушку, Прошку…

Прошка. Прошка!

Алексей усмехнулся — и снова откинулся на подушку, чувствуя, как уходит тревога. Удивительно, поразительно… Кто послал поперек его пути старинного друга?

Не тот ли самый Случай, которого он просил о помощи — как мужчина мужчину? Это же надо — после всего, что Алексей в полубреду бахвальства наболтал о себе, дескать, чем хуже, тем лучше, Прошка не кинулся от него бежать бегом, а довел, вернее, дотащил, когда пешком, когда волоком, через весь город в этот маленький домик на Васильевском острове, притулившийся на отшибе под кривой старой яблонькой, которая была так избита ветрами, что ствол ее причудливо изогнулся от морской стороны: ветвями она почти касалась земли, и дивно было, как еще стоит, не падает эта измученная жизнью старушка.

При взгляде на обитательницу дома всякого человека тоже непременно взяло бы удивление — как у нее еще хватает сил топтать землю?

Впрочем, она была до того мала ростом, иссушена годами и невзгодами, что, чудилось, и вовсе не касалась земли. Может быть, носили ее святые небесные силы, которые были, по всему видно, милостивы к Агафье Никитишне — в отличие от людей?

Как ни был слаб и изнурен Алексей, как ни погрузился он в свои беды, все же запомнил кое-что из того, что рассказал Прошка о бабе Агаше.

Она была кормилицей молодой графини Анны Семисветовой, вырастила ее, последовала за госпожою в дом ее супруга, а потом сделалась нянюшкой ее дочери Елизаветы Демидовой, ставшей впоследствии княгиней Каразиной.

У князя Василия Львовича Каразина и служил теперь Прошка, перешедший к нему с богатой конюшней за долги своего прежнего господина (того самого, которому некогда проиграл его старший Уланов).

Княгиня Елизавета умерла десять лет назад, простудившись на масленичном гулянье, так что баба Агаша, по сути дела, вынянчила и вырастила дочь ее, княжну Анну.

Конечно, старушке, которой было далеко за семьдесят, следовало бы не ютиться в халупке на Васильевском, а доживать век в холе и приволье, лелее-мой добрыми и благодарными господами своими.

Так оно, без сомнения, и велось, когда бы год назад Василий Львович Каразин не взял да и не женился на единственной дочери своего приятеля, обедневшего дворянина Старовольского, Евдокии, засидевшейся в девицах, несмотря на ангельскую красоту печальных очей.

Поскольку свадьба произошла чуть ли не вслед за похоронами самого Старовольского, в свете поговаривали, что дело тут не в любви, а в обыкновенной жалости к сироте и исполнению каких-то старинных долгов Каразина перед другом, которому он всегда старался помогать и даже держал на небольшом пенсионе.

Так ли, не так — во всяком случае, княгиня Евдокия (Eudoxy, как она велела себя называть на французский манер и, говорят, просто пламень из-рыгала, когда кто-то обмолвится да и окликнет ее русским именем) очень быстро оправилась от горя, а главное — мгновенно забыла прежнее свое полунищенское существование и из кожи вой лезла, чтобы и остальных заставить забыть об этом.

Была она придирчива и сварлива — просто спасу нет никакого! По словам Прошки, дворня боялась новой княгини пуще, чем старинного привидения, которое, по слухам, иногда любило прохаживаться в верхних этажах дома, пугающе постукивая деревянной ногой (некогда привидение было ветераном Крымской кампании 1739 года, зарезанным в собственной постели спятившим камердинером).

С особенным пылом Eudoxy старалась вытравить в княжеском доме память о своей предшественнице — и для начала выжила всех старых слуг, хранивших память о ней.

Кого продали на сторону, кого выселили в вотчинные имения: петербургское, подмосковное и тульское. Перво-наперво избавились от бабы Агаши — потому что косо глядела на молодую, красивую, лютую мачеху своей “кровиночки”, как она называла молодую княжну.

Причем Eudoxy оказалась очень не простой особою. Она мигом прознала, что у Василия Львовича со старой нянькою жены были нелегкие отношения.

Княгиня Елизавета ленива была до светской жизни, не любила выезжать, вдобавок все время чем-нибудь да прихварывала, ну а поскольку Василий Львович состоял в сенаторах при матушке-императрице Екатерине, от него требовалось постоянное присутствие при дворе.

На этой почве они с женою постоянно вздорили, а баба Агаша всячески потворствовала своей барыне, поэтому мачеха сумела внушить мужу, что при “этой старой ведьме” из Анкеты, то есть молодой княжны, вырастет такая же “сонная провинциалка”, как и ее покойная маменька.

Видеть в дочери повторение бывшей жены Каразин. нипочем не желал, поэтому покорился настырной Eudoxy и удалил старую няньку из дому, дав ей вольную и купив домик на Васильевском.

Домишко был так себе, халупа, по правде сказать, однако ни в какое более достойное жилье баба Агаша идти не пожелала. Наверное, ей доставляло удовольствие осознавать “неблагодарность” князя Василия.

А может быть, привыкнув за жизнь к убогоньким каморкам под лестницами (ну где еще в барских домах ютились старые няньки?), она чувствовала бы себя неуютно в более роскошных условиях.

Деньги от старого князя она тоже не хотела брать, а жила только тем, что ей еженедельно привозила княжна Анна Васильевна — привозила самолично, в тайне от мачехи и как бы от отца.

В самом ли деле Василий Львович не знал, куда еженедельно отправляется его семнадцатилетняя дочь, или просто делал такой вид — об этом можно было только гадать.

Гувернантку свою, мадам Жако, юная княжна держала в ежовых рукавицах, та и пикнуть не смела, когда девушка оставляла наставницу сидеть в коляске и час, а то и больше проводила у бабы Агаши, потому что и молодая княжна, и все домочадцы (включая и самого князя Василия!) очень скоро невзлюбили новую госпожу за зловредный нрав, мелочную придирчивость, грубость и алчность.

Печальный ангел обернулся сущей демоницей как это, впрочем, и бывает в жизни сплошь да рядом, в чем наш герой мог убедиться на собственном горьком опыте.

Об этом, как и обо всех подробностях жизни у Каразиных, Алексею тоже поведал Прошка. Конечно, это было просто чудом, что именно в тот день княжна Анна Васильевна не смогла проведать старую няньку и велела первому попавшемуся прислужнику отнести ей гостинца.

Иначе… Иначе неизвестно, что приключилось бы с Алексеем. Не встреть он Прошку, может, помер бы с голоду, да и все тут. Ведь у него недостало бы сил даже пойти и сдаться властям! А такая мысль была, чего греха таить.

Сдаться. Повиниться. Попытаться все объяснить.

Но кому — вот вопрос? Даже и теперь, отлежавшись под ласковым, хотя и несколько назойливым приглядом бабы Агаши, которой было все равно, о ком заботиться, лишь бы хлопот побольше, он никак не мог придумать, куда податься, у кого просить совета и помощи.

Чем дальше, тем бесповоротнее он постигал, в какую паутину попал, в какой топкой грязи увяз, в какой дремучей чащобе заплутался.

Нет выхода! Как ни вертись, ни бейся, ни дергайся — его нет.

— Что ж думаешь, светик, он только лишь притворяется божьим человеком, а на самом деле черные замыслы лелеет?

Алексей вздрогнул, внезапно вынырнув из своих черных дум, в которых уже и с головкой, и с ручками-ножками утонул.

Это баба Агаша — ее шелестящий старческий говорок ни с каким другим не спутаешь. А с кем же она беседует? С какой-то молодой женщиной, судя по звонкому, взволнованному голосу.

— Я чувствую, знаю, что злое у него за душой, однако он так умеет заморочить голову своей льстивой улыбкой и праведными речами, что все будто одурманенные ходят.

Мачеха при виде его тает, как снег апрельским деньком, батюшка восхищается его умом, находит удовольствие в богословских спорах с ним и, хоть еще не читает день и ночь католический молитвенник, подобно мачехе, но, боюсь, станет утехи искать в чужой вере.

— Грех-то какой! — ахнула старушка.

— Мыслимое ли дело… Что ж он таково озлобился на нашу веру-то православную, на отеческую?

— Да не в том дело, — с досадой бросила, словно отмахнулась, незнакомая девушка.

— Не на веру он озлобился. А на людей! Не доверяет никому, не надеется уже, что судьба его к лучшему повернется, вот и гневит бога озлоблением.

Мыслимое ли дело — сколько уж лет он не у дел! Как прогневал покойного императора, попытавшись остеречь его от этой актерки французской, она-де шпионит при русском дворе в пользу врага нашего, так и пошла его судьба под откос.

Ожидал, конечно, батюшка, что новый император вернет его на службу — ан нет…

— Да не уж то за него и заступиться некому?

— А кому? — усмехнулась девушка. — Батюшкины прежние друзья: граф фон Де Пален, Никита Васильевич Панин, братья Зубовы — все если не в опале, то со дня на день ее ждут.

— Да что ты несешь, ну сама посуди? — сердито спросила старуха. — Да разве такое мыслимо? Они для молодого императора… сама знаешь, на что они для молодого императора пошли!

— Так-то оно так, но теперь его величество желает от всего откреститься. Не знал, дескать, ничего, ни сном ни духом не ведал. А граф Пален, который к батюшке по-прежнему чуть ли не еженедельно наезжает, по старой-то дружбе, он клянется, что все с ведома государева приключилось, что, кабы не это, сами-то они не решились бы…

А, что говорить! Батюшка в сем деле не был, однако же тень неприязни властителей на него как легла, так и по сей день лежит. При прежнем ли государе, при этом ли… То и дело заговаривает: не отъехать ли, мол, в вотчинное имение, не зажить ли на деревенском покое?

К счастью, с места пока не трогаемся, и потому, конечно, что мачеха поклялась с места не двинуться, пусть, мол, силой ее увозят, в тенетах связанную. Батюшка и сам на отъезд решиться никак не может — все ждет, вот-вот покличет его государь. Ведь что ему надо?

Не придворного блеска он жаждет — пользу отечеству приносить. А желание его никому не нужно, вот в чем беда. Силы его не нужны, ум. Оттого он и чахнет, оттого и несчастен. Ну а княгиня…

Голос девушки прервался на миг, потом зазвучал с новой, страстной силой:

— Думаешь, я не слышала, как они бранятся? Весь дом слышит. Мачеха ведь никого не стыдится, ни людей, никого.

Это прежде, без нее, так велось, что люди о господских пересудах не ведали. А теперь небось последнему мальчишке кухонному известно: княгиня желает при дворе блистать и князя винит в том, что он не может этого сделать, хоть и манил блестящим будущим, когда сватался.

Во всеуслышание клянет его и день тот, когда он воспользовался ее сиротством…

— Ах ты, аспидская сила! — возмущенно выкрикнула баба Агаша. — Как — то есть воспользовался?!

Пригрел, подобрал, приютил, власть над домом дал, позволил все перекроить, переиначить, вверх дном перевернуть. Вон до чего дошло дело: родимое дитятко без пригляду оставил…

— Ох, няня, няня, — вздохнула девушка.

— Это и хорошо. Будь за мною такой пригляд, какого ты хочешь, разве могла бы я к тебе наезжать? Никогда в жизни меня бы одну не отпустили. А так… мачеха только рада, когда я из дому прочь, лишь только ее аббатик к ней заявляется.

Сразу двери хлоп на замок — только и слышно жу-жу-жу, жу-жу-жу за дверью, а потом — тишина.

Девушка снова умолкла.

— Да милая моя, да ты что… — прошептала баба Агаша, но гостья вскрикнула тонко, отчаянно:

— Молчи, няня! Не то заплачу!

— Ох-ти мне, ох-теньки, — простонала баба Агаша, но послушно замолкла.

Алексей нахмурился. Не стоило труда догадаться, что неизвестная девушка уже плачет. Хотя почему — неизвестная? Не понять, что навестить старую няньку пришла ее воспитанница, княжна Анна Васильевна Каразина, затруднило бы только полного идиота, а таковым Алексей себя никогда не считал.

До него дошел даже намек на некую французскую актерку, агентессу Первого консула, сиречь Наполеона Бонапарта, узурпатора французского.

Кем еще могла быть эта актерка, как не шаловливой Луизой Шевалье? Странно — каких-то две, ну, три недели минуло после их разлуки, а Алексею почему-то казалось, что это было в некоем незапамятном прошлом, еще прежде отъезда его из Васильков.

Не дрогнуло сердце при воспоминании о ней, Алексей только удовлетворенно кивнул: благодаря болтливости Луизы он кое-что узнал о событиях 11 марта, поэтому эти имена — графа Палена, Никиты Панина, Николая, Платона и Валерьяна Зубовых — уже не были для него пустым звуком… так же, впрочем, как имена дядюшки Петра Александровича и бедолаги Скарятина.

Только, разумеется, мадам Шевалье отзывалась о них не иначе как с ненавистью, а в голосе княжны Анны звучало печальное уважение.

Всплыли у Алексея и некоторые другие воспоминания. Луиза, конечно, была католичкой, вдобавок очень прилежной, и не раз роняла намеки на все увеличивающееся влияние католических аббатов в домах близких ко двору вельмож. Чего было ожидать, когда сам император Павел, и его семья, и все облеченные властью состояли в пресловутом Мальтийском ордене? Мадам Шевалье с особенным почтением говорила о каком-то пасторе Губере, который был во всякое время вхож к государю — якобы только за то, что некогда излечил злейшую зубную боль императрицы.

Никто не мог ей помочь, а отец Губер в два счета избавил от страданий. Опять-таки умел он варить непревзойденный шоколад, который пришелся весьма по вкусу императору.

Иметь в доме такого своего “Губера” сделалось среди придворных весьма модным. Так же, как и менять веру, переходить а католичество. Луиза Шевалье упоминала Александру Голицыну, графинь Ростопчину и Протасову, Толстую, Шувалову, Головкину, княгиню Васильчикову, которые совращались сами в латинство и совращали детей своих и ближайших родственников.

Очевидно, и мачеха Анны не устояла против общего поветрия, если вспомнить какого-то там молодого аббатика, однако слова девушки о нем показались Алексею очень… Как бы это сказать… двусмысленными.

Может быть, он ошибался, может быть, неправильно понял молодую княжну?

А впрочем, какое его дело во всем этом? Его-то какая забота? Ему надобно отлежаться, здоровья набраться и сил, чтобы не только шпагою мог пыряться при надобности, но и головой думать, к кому постучаться со своей просьбою, искать, кто защитит его или хотя бы даст разумный совет.

Нет такого человека… нет! Кому придет охота просто так, ни с того ни с сего, тратить силы на беглого убийцу? Вот, к примеру, вывались он сейчас из-за этой линялой занавесочки, кинься в ноги незнакомой княжне, проси заступы у ее отца, пусть и бывшего царедворца, но все сохранившего влиятельные связи, — что скажет Анна Васильевна?

Да ничего. Кинется с воплем прочь, сама на подмогу станет звать — кучера да мадам свою, которые госпожу в карете дожидаются, в голос вопить станет, чтобы оборонили ее от неведомого наглеца! А дойди дело до ее отца, он сам первый сдаст беглого властям и слушать его не станет…

Снова нахлынула на Алексея черная волна печали, откинулся он на подушку, зажмурился в тоске и вдруг…

Вдруг с грохотом распахнулась дверь. Вскрикнула баба Агаша, испуганно ахнула княжна.

А вслед за тем грубый голос пролаял:

— А ну, деньги на стол, или никому живым не уйти!

Сентябрь 1800 года.

— Ваше величество чрезмерно великодушны. Вы не желаете верить ничему дурному о тех, кого почтили своим расположением, а между тем иногда полезно знать не только то, что лежит на поверхности, но и то, что кроется в глубинах.

Наши нынешние поступки суть производное из множества былых поступков и помышлений наших. Лишь младенец не может пояснить кормилице, почему он плачет или смеется в данный миг.

Но кормилица знает, что плачет он от голода, а смеется оттого, что солнечный лучик упал ему на лицо и защекотал нос…

Император усмехнулся:

— Так мне предстоит смеяться или плакать после того, как я дам себе труд выслушать ваши сплетни о моем несчастном брате, Людовике?

Человек, с которым Павел вел беседу, воззрился на него с осуждением. Его сухопарая фигура с огромной, непропорциональной малому телу, странно заостренной кверху головой была в своем роде столь же карикатурна, как и фигура, и лицо Павла.

Впрочем, черная сутана помогала скрывать явные уродства сложения, подложенные плечи несколько восстанавливали пропорции, а размещенный красивыми складками вокруг тощей шеи капюшон зрительно уменьшал чрезмерно большую голову.

Гавриил Губер, обладавший массой самых разнообразных достоинств (он считался знатоком механики и архитектуры, физики и химии, историк и музыкант, изобретатель различных приборов и искусный кондитер, также в некотором роде полиглот: владел латинским, итальянским, французским, немецким, польским и русским языками), был вдобавок ко всему недурным художником.

Его отличительным дарованием являлась перспективная живопись. Поэтому он прекрасно знал, как с помощью одежды можно замаскировать недостатки тела. Вдобавок с его костистого лица на собеседника взирали выразительные, огромные, проницательные глаза.

Говорили, что Губер обладает способностями гипнотизировать собеседников… ну что же, возможно, это было правдой, потому что влияние его на русского императора было поистине гипнотическое!

“Tempora mutantur et nos mutamur in illis!” — говорили мудрые люди древности. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними! Прошли те времена, когда Павел слепо очаровывался внешним блеском того или иного человека, наделяя его натуру теми свойствами, какие только желал в нем видеть.

Теперь его гораздо сильнее влекло к себе очарование холодного ума, строгая логичность доказательств, он находил почти чувственное наслаждение в стройном математическом подтверждении тех или иных свойств человеческой натуры.

Жизнь из аксиомы (“Никому нельзя верить, меня все ненавидят из-за того, что я выше, лучше всех!”) превратилась для него в некую теорему, требующую непрестанных доказательств: “Я император, и политика моя — образец всего лучшего. Почему?”

Искусный математик, отец Губер покорял его как выстроенной, безупречной точностью доказательств этой теоремы, так и необычайным, поистине кулинарным талантом нанизывать ломтики слов на вертел мысли.

Павел всегда был неравнодушен к ораторскому искусству, именно это искусство необычайно ценилось во все века среди последователей Игнатия Лойолы. Отец Губер, ближайший друг, наставник, просветитель, утешитель и вдохновитель русского императора, был иезуитом.

“Tempora mutantur et nos mutamur in illis!” Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними! Стоит вспомнить, как всего лишь два года тому назад нервничал Юлий Литта из-за того, что государь вдруг да узнает: великий приор Мальтийского ордена является также преданным иезуитом, а сами госпитальеры — всего лишь передовой отряд ордена Игнатия Лойолы, ищущий возрождения и обновления на просторных российских землях.

Теперь переменилось все, теперь иезуит Губер сделался едва ли не самым близким советником русского государя.

Откуда он вообще взялся? Кто он вообще такой, этот Гавриил Губер?

В описываемое время ему было 60 лет. Когда в Австрии было обнародовано бреве папы Климента XIV об уничтожении иезуитского ордена, Губер был последний из австрийских иезуитов, сложивший с себя привычное платье и оставивший обеты общества Игнатия Лойолы.

Однако вскоре он узнал, что в России, в Белоруссии, продолжают действовать иезуитские колледжи. Губер явился в Полоцк и начал преподавать в тамошнем колледже, используя свои поистине уникальные знания. Благодаря своему фанатизму он скоро стал считаться надеждой всех российских иезуитов.

Полоцк уже представлялся тесным и малым для его души, питавшейся грандиозными замыслами; Петербург более соответствовал той громадной деятельности, которую он собирался развернуть.

Никто из членов общества не мог так хорошо замаскировать и скрыть под мантией ученого истинные стремления и сутану иезуита, как Губер. Ученая известность его как физика, химика, гидравлика, мелиоратора, специалиста по осушению болот уже была распространена в Петербурге.

Российская Академия наук в те времена была тесно связана с белорусским иезуитским обществом, иезуиты, посещавшие столицу, всегда были благосклонно принимаемы нашими академиками. Именно академия была избрана ширмой для прикрытия истинной цели приезда Губера в Петербург.

Предлогом было открытие выставки, на которой следовало представить академии некоторые изобретения белорусских иезуитов, например, ножницы для стрижки тонкого сукна, разные насосы, скульптурные произведения.

Выставка действительно открылась; Губер действительно посещал академию, но гораздо чаще он делал визиты польским и русским вельможам, трудясь над приобретением себе покровителей и друзей в Петербурге.

Одной из первых жертв Губера стал поляк граф Иллинский. Это был любимец императора Павла, осыпанный ласками; подарками и орденами, имевший такое влияние на государя, что тот по его ходатайству приказал дать свободу одиннадцати тысячам мятежных поляков, высланных при Екатерине в Сибирь.

Это было ценное приобретение Губера! Ему удалось восстановить Иллинского против католического митрополита в России Сестренцевича, убедить графа: новоизданный регламент для римско-католического духовенства противоречит церковным канонам, угрожает гибелью иезуитскому обществу и всей латинской церкви в России, эти реформы носят якобинский и революционный характер.

Возмущенный Иллинский теперь прожужжал императору все уши, рисуя деятельность Сестренцевича самыми черными красками, уверяя, что тот-де в сговоре с англичанами (не зря его называют в церковных кругах кальвинистом!) и считает приверженность русского государя Мальтийскому ордену противоестественной.

Нельзя было сильнее оскорбить императора…

Привлечен Губером на свою сторону был и польский вельможа Мануччи. Отец его был итальянец, авантюрист, разбогатевший в Польше благодаря тому, что он шпионил там для Потемкина.

Питая свою любимую мечту сделаться королем польским, Потемкин через Мануччи вызнавал настроения в Польше и западных губерниях России.

Услуги итальянца были чрезвычайно щедро оплачиваемы. Итальянец также шпионил и за самим Потемкиным, благодаря чему ему были известны многие тайны из жизни светлейшего, неведомые даже Екатерине.

Сын этого итальянца, зная всю ненависть Павла к бывшему возлюбленному матери, выдал тайну ремесла своего отца (к тому времени умершего) государю, а с этим — и некоторые интимные и государственные тайны Потемкина, за что начал пользоваться огромным доверием императора.

Дело доходило до того, что жена Мануччи бывала в числе весьма немногих избранных на императорских домашних ужинах и вечеринках.

С помощью Мануччи и Иллинского к числу сподвижников Губера вскоре присоединились Северин Потоцкий, Корсак, Понятовскин, Николаи, исполнявший должность правителя канцелярии императрицы, ну а там и многие из тех русских вельмож, жены которых были совращены в католическую веру.

Голицыны, Свечины, Головкины, Васильчиковы, Шуваловы, Протасовы… Это начиналось как мода, некое легкое увлечение, однако вскоре дошло до того, что даже жена Федора Ростопчина приняла католичество.

Ростопчин, ближайший советник государя, вскоре тоже начал поговаривать в кабинете государя о том, что латинство есть единственное христианское вероисповедание, поддерживающее начало монархическое, воспитывающее народы в беспрекословной покорности властям, в правилах нравственности и благочестия.

Именно поэтому кардинал Литта в свое время сообщал папе Пию, что восстановление католического ордена в России (на территории Белоруссии) есть желание русского императора и русского дворянства…

Теперь уже и Ростопчин, еще недавно гневно изобличавший перед императором злоупотребления тайных иезуитов братьев Литта начал не только принимать у себя Губера, но и прислушиваться к его осторожным речам.

А эти речи сводились к следующему: Россия, государь которой — гроссмейстер католического ордена, не может и не должна иметь у себя в союзниках протестантскую Англию!

Не пора ли государю одуматься и понять: будущее для России в союзе с новой наполеоновской Францией! Надо отряхнуть с ног своих прах бывших заблуждений, изгнать из Митавы прочно прижившегося там Людовика XVIII и обратить свои взоры к новому солнцу.

Наполеон Бонапарт был масоном. Как и мальтийские рыцари, масоны-стали новым прикрытием иезуитов. Иезуит Губер представлял в России не только интересы ордена, но и шпионил для Первого консула.

И все-таки пастору мало было влияния на государя через близких ему лиц. Он жаждал непосредственной встречи и не сомневался, что так или иначе сумеет подчинить влиянию своей сильной личности эту слабую, неврастеничную натуру.

Судьба недолго испытывала терпение Губера. Во время его пребывания в Петербурге императрица Мария Федоровна начала страдать мучительной зубной болью; придворные врачи использовали все свое знание и искусство, испытали все медицинские средства для ее излечения.

Но все старания не имели успеха и только раздражали государыню. Болезнь императрицы обеспокоила и самого государя. При таком состоянии люди готовы охотно выслушивать всякие советы и принимать лекарства от всех, не разбирая личности.

Губер узнал о том, что происходит, от Иллинского и возгласил, что случившееся — перст божий. Упустить подобный случай привлечь к себе внимание императора было никак нельзя.

Губер написал просьбу к императрице и просил позволения лично представиться ей и предложить средства для исцеления болезни. Иллинский и Кутайсов устроили так, что императрица прочла письмо.

Губеру было велено явиться во дворец.

Первый прием Губера императором был, впрочем, не совсем благосклонен — напротив, даже довольно суров.

Павел был настроен недоверчиво. С порога он неприветливо у него спросил, действительно ли излечима болезнь императрицы.

Хитрый и бесстрашный иезуит, нимало не смешавшись под испытующим взглядом государя, скромно отвечал: “При помощи божией надеюсь прекратить болезнь государыни, но, может быть, мне придется на несколько суток безвыходно остаться во дворце, чтобы безустанно следить за ходом лечения и оказывать помощь ее величеству в нужную минуту. Для этого осмелюсь просить ваше величество позволить мне разместиться в одной из ближайших к кабинету государыни комнат и остаться там на несколько дней”.

Император сдержанно согласился на просьбу Губера, но в то же время пожелал лично и непосредственно наблюдать за процессом лечения болезни императрицы и приказал поставить в кабинете государыни канапе для себя и окружить его ширмами. После этого врачу-иезуиту был дан приказ приступить к лечению.

История его относится к числу медицинских чудес…

Первые же приемы Марией Федоровной лекарства Губера произвели облегчение болезни. Постепенно боли начали уменьшаться. Видя прекращение страданий жены, император заметно повеселел, и лицо его из грозного и недоверчивого все чаще делалось улыбающимся. С каждым днем доверие к необыкновенному доктору возрастало. Еще несколько приемов лекарства — и болезнь совершенно прошла…

Их величества были в полном восторге от Губера, неустанно благодарили его, хотели даже надеть на него какой-то орден, но тот почтительно отклонил от себя внешние знаки монаршей милости, ссылаясь на уставы своего общества.

Уставы эти запрещали иезуитам носить какие-либо знаки светских отличий и принимать от кого бы то ни было какие-то ордена, но обязывали иезуитов служить царям и их подданным единственно для увеличения славы божией — ad majorem Dei gloriam! [29]

Государь, еще не вполне пришедший в себя после того, как два его прежних любимца, братья Литта, столь явно злоупотребили eгo интересами, использовали светлые идеалы ордена в корыстных целях, за что и были удалены от двора и отстранены от должностей, пришел в восторг от бескорыстия Губера.

Лукавому иезуиту теперь были открыты двери кабинетов их величеств, пастору было приказано (не просто дозволено, но именно приказано!) являться к императору во всякое время, входить без всякого доклада.

Так и повелось. Павел встречал иезуита-доктора веселым восклицанием:

— Ad majorem Dei gloriam!

Губер был теперь наверху счастья. Он посещал государя все чаще и чаще, беседы их становились все откровеннее и смелее. Наконец дружеские отношения укрепились до того, что иезуит обратился из придворного зубного врача в придворного варителя шоколада!

Однажды Губер застал императора пьющим шоколад. Павел выглядел недовольным и сказал пастору, что никто не может приготовить ему такого вкусного шоколада, какой он пил в одном иезуитском монастыре во время своего путешествия по Италии.

Губер не замедлил ответить, что приготовление шоколада составляет особое искусство его ордена. Не угодно ли государю позволить ему сварить шоколад по иезуитскому способу? Павел охотно согласился и, отведавши шоколаду губеровского приготовления, воскликнул, что точно такой же прекрасный напиток он пробовал в Италии! С того времени Губер всегда приготовлял шоколад для императора.

История сия могла быть отнесена к числу анекдотов, не сиди в то время на российском троне совершенно анекдотический персонаж.

Май 1801 года.

“Какие деньги? — почему-то первым делом подумал Алексей, словно это было самым важным.

— Откуда они у старухи? А может, ей княжна какие-то деньги привезла?”

— А ты, молодая барыня, сережки снимай, колечко, — вмешался другой —голос, помягче, почти ласковый и оттого особенно противный.

— Давай-ка, ну. А то я старуху по горлышку — чирк! — и нету бабусенъки. Грех, ой, большой грех на тебя ляжет…

— Отпустите ее, — напряженно выдавила княжна.

— Я все отдам, — Послышался шелест шелка.

— Кошелечек, ага, ишь как хорошо, умница, — ворковал приторный.

— Колечко снимай, эй ты, не финти! — прикрикнул его сообщник.

— Матушкино колечко, — всхлипнула старуха.

— Матушки ее, покойницы, вечная память. Наказала, умирая, не снимая носить и под венец с тем кольцом пойти. Оставьте, люди добрые…

— Ой, жалко до чего! Ой, страх какой! — ехидно провыл отвратительно-ласковый голос.

— Поплачь, барышня, милая, легче станет. А мы твою маменьку в первом же кабаке помянем, вот те святой истинный крест, спасением своей души клянусь…

Он еще не договорил, а душа его уже вознеслась в небеса, изумленная той скоростью, с какой распростилась с телом. Вылетела она через рваную рану на шее — именно туда угодил брошенный из-за занавески косарь.

Ну славился Алексей еще в родимом имении, среди деревенских мальчишек, тем, что, метнув нож в цель, никогда не промахивался. Сам не ведал, как так получалось, однако же кто-то притягивал его оружие к выбранной цели.

И вот сейчас это умение пришлось как нельзя кстати.

Постояв мгновение, грабитель начал медленно заваливаться назад, брызгая кругом кровью, а сообщник, также не успевший понять, кто нанес ему по затылку удар сцепленными руками, повалился на него в беспамятстве. Алексей перевел дыхание и наконец-то огляделся, сам удивленный тем проворством, с которым очистил поле боя.

Один незваный гость, оказавшийся малорослым и тщедушным, валялся с перерезанным горлом, распространяя вокруг тошнотворный, острый запах свежей крови.

Другой, толстый, коренастый, распростерся на нем, а баба Агаша, которую он сшиб, падая, пыталась подняться с полу, испуганно тараща свои ярко-голубые, ничуть не выцветшие с течением лет глаза.

Еще в комнате находилась девушка в темном платье, перехваченном под грудью широким поясом, а также в шали, концы которой она испуганно комкала трясущимися руками. Золотистые волосы аккуратными локонами ниспадали из-под маленькой шляпки.

Отчего-то при виде этой шляпки в голове Алексея, который вообще отличался хорошей памятью, что-то словно бы щелкнуло, а потом жеманный женский голос протянул: “Даже при самой маленькой шляпке непременно должны быть кружевные завязки, да широкие, так, чтобы блонды вполовину закрывали лицо. Вот настоящий парижский шик, и ничего другого я не надену!”

Ну да, конечно, это вспомнилась Алексею Луиза Шевалье, до судорог спорившая со своим братцем Огюстом, выполнявшим при ней также обязанности костюмера и как-то привезшего из модной лавки шляпку не с широкими блондовыми ментоньерками (сирень кружевными завязками), как требовала мода, а с какими-то другими, черт их разберет, с какими.

Что касается шляпки, в кою была облачена голова княжны (Алексей сразу понял, что перед ним Анна Васильевна Каразина собственной персоною), тут и с блондами, и ментоньерками все обстояло как надо.

Поднаторевший за последнее время в модах, Алексей отметил, что шаль была настоящая турецкая, явно контрабандная, а не отечественная юсуповская или колокольцовская: вся сплошь затканная узором “миндаль” и утяжеленная золотыми шариками, подвешенными к кистям, чтобы концы этого чрезвычайно модного убора могли свисать как можно красивее.

И тотчас же, словно бы Алексею сейчас больше нечего было делать, кроме как блуждать по своему прошлому, перед глазами его всплыло тонкое, задумчивое, зеленоглазое лицо, легкие, вьющиеся пряди под беретом с белыми плерезами [30].

Вот странно: мадам Шевалье, то и дело вспоминавшая о покойном императоре, умудрялась обходиться без всякого внешнего знака печали, рядилась в малиновое да голубое, а она явилась в дом Талызина в трауре, словно заранее знала, что хозяин уже упокоился. Или траур был посвящен кому-то другому?..

Алексей резко мотнул головой, отгоняя застоявшуюся там дурь, и посмотрел на княжну. Та разлепила спекшиеся от ужаса губы, выдавила:

— Не имею чести, сударь… — и, бледнея, заводя глаза, начала клониться долу. Алексей успел подскочить, подхватить Анну Васильевну под белы рученьки, усадить на лавку. Девица запрокинула голову, так что шляпка наехала на лоб, и сидела недвижима, редко дыша. Баба Агаша заметалась вокруг, то причитая над барышней:

— Деточка моя, княгинюшка, Анюточка… — то пытаясь кинуться на шею Алексею, восклицая: — Алешенька, ангел божий, спаситель бесценный, дай я тебя расцелую!

Расцеловать “бесценного” не удавалось по причине его высоченного роста — крошечная баба Агаша достигала спасителю чуть выше пояса.

Да Алексею и не до бабки было: все косился на поникшую фигурку, причем любопытство его было раззадорено до крайности. Не все ему хлопаться без памяти — привелось увидать, как это делают настоящие барышни, голубых кровей. Отчего-то его немыслимо умилило зрелище девичьего обморока.

Того, что сам он за последнее время не менее как трижды лишался чувств, Алексей, конечно, стыдился. Не по-мужски! А вот девице это вполне пристало: охать, ахать, закатывать глазенки… Так бы и подхватил на руки эту ослабевшую красавицу, так бы и доставил ее самолично в родительский дом, не дав по пути на нее и ветру повеять…

Сказать по правде, лица молоденькой княжны он толком не разглядел: глаза вроде бы голубенькие, губки бантиком, бровки дугой, но не может же, в самом деле, романтическая барышня, так премило упавшая в обморок, быть дурнушкою, да и какой рыцарь признает, что спасал от злодеев не первую в мире красавицу, а абы кого?!

— Анна Васильевна, — шепнул он робко, перебирая тоненькие пальчики, похолодевшие, невзирая на царившую вокруг влажную духоту (баба Агаша так и забыла про щи, они прели во всю ивановскую) и борясь с искушением поднести эти пальчики к губам, что, несомненно, было бы безобразной вольностью: мало ли что жизнь ей спас, все же они друг другу не представлены!

— Очнитесь, милая княжна. Баба Агаша, да вынь ты щи из печки, не продохнуть от них!

— Ой, сейчас, запамятовала я про щишки — то, перепрели небось, — засуетилась бабка.

— Беда, ухват куда-то запропастился. А, вот он!

— Ох, свят бог, ох! — Внезапный вопль заставил Алексея подскочить, выпрямиться и обернуться.

На пороге стоял ражий мужичина с бородой веником и в ливрее — сразу видно, господский кучер.

— Да что это у вас тут деется?!

— Ох, Илюшка, страшные дела! — всплеснула руками старая нянька.

— Спаси господь, уберег, послал вон доброго человека, — она обеими руками указала на Алексея, который едва сдерживал смех, наблюдая озадаченную физиономию кучера.

— Кабы не он, обобрали бы нас с барышней лихие люди, а не то и зарезали бы. Одному дивуюсь, как супостаты проведали, что барышня у меня в гостях об эту пору будет?

“А и правда, как они проведали? — нахмурился Алексей. — Неужели следили за нею от самого дома? Или здесь поджидали? Эй, а что этот Илюха делать вознамерился?”

Кучер повел себя и в самом деле как-то странно. Перестал охать-ахать да руки заламывать, словно купчиха, утопившая в луже один из башмаков и принужденная далее идти необутою, бочком, бочком, воровато, начал подбираться к зарезанному грабителю.

— Эва! — протянул, морща нос и топорща нижнюю губищу, и без того отвисшую.

— Эк его хватанули…

И вдруг схватил окровавленный косарь, развернулся к Алексею, пошел, пошел на него с неумолимым лицом, выкатывая белые, безумные глаза:

— Читай отходную, тварь! Брата моего порешил — ну, теперь и тебе край придет!

— Илюшка, стой! — взвизгнула баба Агаша.

— Не уж то греха не боишься?

— Все мы грешные, что ни ступили, то согрешили, — отмахнулся тот косарем и снова занес его над Алексеем.

Наш герой, не в силах оторваться от его жуткого, парализующего взора, только и мог, что вяло посунулся вправо, загораживая княжну и подставляя себя под удар кучера…

Сентябрь 1800 года.

— …Так мне предстоит смеяться или плакать после того, как я дам себе труд выслушать ваши сплетни о моем несчастном брате Людовике?

— Думаю, вам предстоит пролить немало слез. Ведь вашему величеству предстоит убедиться в том, что люди не всегда те, за кого они себя выдают, и под высокопарными девизами они скрывают тупость, жадность и глубоко укоренившуюся развращенность. Позволительно ли мне продолжать, или, быть может, ваше величество пожелает, чтобы я удалился?

Губеру не надо было смотреть на императора, чтобы увидеть, какой жадный огонь вспыхнул в тусклых, невыразительных его очах. Получать неустанные подтверждения того, что люди не всегда те, за кого они себя выдают, было одним из любимейших развлечений государя.

— Извольте продолжать.

— Повинуюсь. Итак… вот история из первых рук. Она была рассказана мне известным вам господином Шевалье, бывшим якобинцем, а потому вполне может быть отнесена мною к числу самых достоверных.

Павел не сдержал улыбку. Этот господин Шевалье был директор труппы французского театра, блиставшей при дворе. Павел, своего рода актер, питал особую любовь к театральному миру. Господин Шевалье беспримерной наглостью превосходил самых нахальных людей. Со званием директора театра он соединял чин пехотного майора и носил мальтийский мундир.

Его супруга, дочь какого-то лионского ткача, возвысившаяся благодаря своей исключительной красоте и доступности до того, что в республиканских празднествах в 1792 году в Париже выступала в роли богини Разума, обрела в России свое истинное призвание.

Она не столько изображала Федру или Ифигению, сколько ублажала Ивана Кутайсова. Этот бывший брадобрей был ныне шталмейстер и Андреевский кавалер. Он оставался близким другом и наперсником императора, что выражалось, например, в следующем: Анна Лопухина-Гагарина и Луиза Шевалье жили в одном доме, роскошном особняке на набережной Невы, только в разных его крыльях, и частенько, император и его приятель отправлялись на любовные свидания к своим фавориткам вместе.

Две кареты, почти неотличимые одна от другой, обе ярко-красного, “мальтийского” цвета, следовали из Зимнего дворца к заветному особняку, причем часовым и полиции настрого было запрещено обращать на них внимание.

Павел, требовавший к своей персоне поистине азиатского почтения (например, всем лицам мужского пола предписывалось при прохождении мимо резиденций императора обнажать голову во всякую погоду, а при встрече с его экипажами опускаться на колени, хоть бы и в грязь; дамам же было велено непременно выскакивать из повозок и делать реверанс), порою любил поиграть в страуса.

Предполагалось, что, если государь велит его не замечать, все тотчас и незамедлительно становятся слепыми!

Ходили все более упорные слухи, что прелести Луизы Шевалье не оставили равнодушными не только графа Кутайсова: император Павел нередко погружал ищущий взор в глубины ее декольте. Ходили все более упорные слухи о том, что вскоре при дворе будут два снисходительных Амфитриона: и уже привычный к этому господин Шевалье, и сам граф Кутайсов.

— Да, Шевалье лгать не станет, — одобрительно кивнул император.

— Ну и долго вы будете меня мучить своими .недомолвками?

— История, которую я хотел бы вам поведать, происходила в Кобленце в 1792 году. Как вам известно, государь, в этом немецком городе собрался цвет французской роялистской эмиграции. К несчастью, аристократы ничему не научились и ничего не забыли: в изгнании они вели точно такую жизнь, как та, которая привела их к гибели.

Однажды госпожа де Лаж, очаровательная подруга принцессы де Ламбаль [31], пригласила нескольких друзей в гости и приняла их в прозрачном дезабилье, которое позволяло всем убедиться, насколько очаровательна ее мохнатка.

Павел вскинул изумленные глаза. Иезуит осенил себя крестом.

— Это не мои слова, государь, — сказал он брезгливо.

— Так выразился человек, сообщивший мне эти сведения. Увы, такой лексикон весьма принят среди французской эмиграции.

Император уселся поудобнее.

— Хозяйка предложила гостям праздничный пирог. В каждый кусочек были вложены карточки с именами всех гостей: семерых мужчин и семи дам.

Госпожа де Лаж объяснила правила игры: каждому предстоит заняться развратом с той особой, имя которой написано на карточке, — сухо продолжал Губер.

— Одна из дам спросила, что делать, если лукавая судьба подбросит женщине карточку с именем представительницы ее же пола.

Маркиза де Лаж ответила: что бы ни случилось, условия игры должны быть выполнены. Наконец пирог был разделен, карточки прочтены. Две дамы нашли в своих кусках имена дам, некий шевалье — имя мужчины, а какой-то граф — вообще свое собственное имя.

Все были разгорячены шампанским, никто не возражал против судьбы. Вскоре праздник был в разгаре. Изгнанные из страны “несчастные” предавались греху где придется: на канапе, на креслах, на ковру, на подоконнике…

Павел резко закинул ногу на ногу.

— Предавались греху где придется, — повторил иезуит, — и тут раздался звон дверного колокольчика.

“Кто бы это ни был, — воскликнула хозяйка, сладострастие которой еще не было удовлетворено, — пусть войдет!”

Это был какой-то бедняк, пришедший за милостыней. Несколько мгновений он наблюдал за тем, что происходит вокруг, а потом обрушил на присутствующих самые грубые ругательства и удары своей палки.

Господа французские аристократы оставили на время своих дам и кинулись на нищего.

Вскоре, избитый до полусмерти, он был выброшен на улицу. Его жалкий вид вызвал расспросы прохожих. Весь Кобленц узнал об этом приключении, и презрение, которое немцы питали к французам, усилилось. Добропорядочные люди опасались заразы, которая приползет из королевства лилий на их землю…

Губер многозначительно умолк.

Павел сидел, опустив глаза. Губер понимал: государю стыдно, что проницательный иезуит разглядит в его взоре не только возмущение неподобающей распущенностью аристократии, но и… самую обыкновенную похоть. Поэтому он и сам помалкивал, опустив глаза, словно в смущении, но исподтишка сторожил всякое движение императора.

Наконец тот опустил ногу, прежде закинутую на другую, и сел свободнее, уже не опасаясь, что охватившее его возбуждение будет заметно. Внутренне ухмыльнувшись, иезуит поднял исполненный серьезности взор.

— Зачем вы мне это рассказали? — сердито спросил Павел.

Святой отец чуть заметно пожал плечами.

— Нет, скажите! — воскликнул император.

— Я же вас знаю, вы ничего просто так не говорите и не делаете. Что вы имели в виду, вспоминая эти сплетни?

— Всего лишь то, что многие из людей, участвовавших в этой сцене, нашли приют в Митаве. Слухи, которые доходят до меня о нравах двора Людовика XVIII, могут составить целый том скабрезностей. Право, только вы еще не слышали их. Вы, с вашей глубокой внутренней чистотой, с вашей склонностью к нравственному аскетизму. Однако вся Европа судачит о том, что русский император покровительствует разнузданному разврату.

— Это ложь!

— Ложь, — согласился Губер.

— Но разве вы еще не убедились, что, если ложь многажды повторить, она овладевает умами людей и постепенно становится правдой?

— Никто из тех, кто знает меня, не поверит этому! Никто не сможет это повторить!

— Наверное, англичане мало знают вас. Потому что слухи о разврате при митавском дворе исходят именно из Англии.

Как ни странно, на защиту вашего доброго имени выступает только один человек.

— Кто?

— Бонапарт, — усмехнулся Губер.

— То есть на самом деле это совсем не странно, потому что никто лучше французов не знает развращенность старой аристократии.

— Откуда вам-то может быть известно, о чем думает Бонапарт и что на самом деле творится в Митаве, если об этом не знаю даже я?

— Однако одна из моих верных дочерей, госпожа Губрильон, сообщила мне об этом.

Если не верите, спросите у господина Ростопчина. Президент Коллегии иностранных дел тоже в курсе этих слухов.

— Я немедленно велю его позвать! — разгорячился Павел.

— Я не допущу… не допущу… — Он осекся, сам хорошенько не понимая, чего не хочет допустить.

— Скажите, однако, почему Панин [32] ничего не докладывает мне об этих гнусных разговорах англичан?

— Как почему? Но ведь Панин — яростный сторонник коалиции вообще и союза с Англией в частности, а стало быть, ненавистник Франции.

Он целенаправленно предоставляет вашему величеству сведения односторонние, в то время как источники мои и господина Ростопчина гораздо более объективны!

Губер не стал уточнять, что эти “объективные источники” — некая госпожа Губрильон, бывшая горничная госпожи Прованс, придворной дамы Людовика XVIII, мадам Прованс выгнала свою субретку вон, та приехала из Митавы в Петербург, а сплетни ее разносила уже упоминавшаяся мадам Шевалье.

До Ростопчина “факты” доносила Каролина де Бонейль, имевшая с ним интимную связь. Президент Коллегии иностранных дел не мог не знать, что настоящее имя этой дамы — Аделаида Рифлон, она дочь золотаря живодера из Буржа и агент Первого консула.

Знал! Но установление дружественных отношений с наполеоновской Францией давно стало его целью. И он, и Губер старательно обрабатывали податливый, хотя и непоследовательный ум императора. И вот случилось нечто, резко сыгравшее им на руку: 1 октября англичане взяли Мальту!

Новое надругательство над милым его сердцу островом подстегнуло Павла к решительным действиям для установления с Англией вооруженного нейтралитета.

В Париж был отправлен послом Колычев, вызванный, для этого из Вены. Очень своевременно и Первый консул выразил России соболезнование по этому поводу и предложил свою дружбу на вечные времена.

Павел ответил в самых приятных выражениях. А для того чтобы подтвердить готовность к дружбе с республиканской Францией, он отправил митавскому военному губернатору графу Ферзену такой приказ: “Вы заметите королю, что император советует ему встретить свою супругу в Киле возможно скорее и там с нею поселиться”.

Через несколько дней, отослав обратно нераспечатанным письмо несчастного Людовика, который, однако, не протестуя, подчинился полученному повелению, Павел отнял у него пенсию в 200 тысяч рублей, которую давал ему до сих пор. Таким образом все отношения России со старой Францией были в одночасье разорваны. Павел целиком перешел на сторону Франции новой.

А тем временем Англия шла на всевозможные усилия, чтобы избежать войны с Россией. Британское правительство прислало в Петербург особого уполномоченного для разрешения возникших недоразумений.

Он писал Ростопчину одно за другим несколько прошений о приеме — и не получил ни слова в ответ. Уполномоченный обратился непосредственно к императору, на что ему было предложено немедленно покинуть Россию.

Одновременно император направил русскому посланнику в Лондоне графу Семену Воронцову предписание немедленно покинуть Великобританию.

Павел в своих решениях не знал полутонов. Из многих вариантов ответов для него существовало только “да” и “нет”, из красок — только белая и черная, из понятий человеческих отношений — или смертельная вражда, или задушевная дружба.

Задушевная дружба с Англией иссякла мгновенно, как вода в разбитом кувшине! Воронцов давно считал, что русский император — человек глубоко ненормальный, постоянно находящийся под действием чужой воли.

Беспрерывно действовать — безразлично, как, ради чего, в каком направлении, было для Павла такой же потребностью, как для болтуна — молоть языком. Воронцов сдал дела советнику посольства Лизакевичу, однако остался в Англии как частное лицо.

В эти дни посланнику Англии лорду Уитворту было предписано немедля убраться вон из Петербурга. Он умолял оставить хоть секретаря посольства, чтобы избежать политического разрыва. Отказ!

Британская миссия была выслана почти по этапу. Самого Уитворта вывезли под охраной полиции и заставили долго ждать присылки его паспорта на заставе — Ростопчин тянул с разрешением на выезд сколько мог.

Всем английским купцам, находящимся в России, приказали предъявить “имения своего балансы”. На корабли Британии наложено эмбарго, их груз конфискован, экипажи арестованы и сосланы во внутренние губернии (правительство как бы забыло о том, что в Англии в это время находились беззащитные против репрессий восемнадцать тысяч русских солдат и пятнадцать военных кораблей — остатки сил, действовавших, против Франции в 1799 году).

Когда сведения о том, что вдруг начало происходить в России, дошли до Англии, советник Лизакевич окончательно потерял голову, сам выписал себе паспорт на вымышленное имя и бежал из Англии, бросив посольские дела.

Война России с Англией стала делом практически решенным! Бонапарт торжествовал победу — тем более что Павел прислал на утверждение во Францию план будущих военных действий с Британией.

Но, как сказал кто-то из государственных деятелей этой страны, Англия во все времена, во всех войнах проигрывает все сражения, кроме последнего. Так и произошло одной из мартовских ночей 1801 года, когда обезумевший русский император вдруг “скончался от апоплексического удара”.

Правда, пока до этого было еще далеко. Павлу предстояло совершить еще много поступков, прямиком ведущих его к гибели. Одним из них стал поход русских казаков на завоевание английских колоний в Индии.

Май 1801 года.

А все лавры в конце концов достались бабе Агаше! Не кто иной, как эта немощная старушонка, ухватом, как нельзя более вовремя отыскавшимся, повергла во прах озверевшего кучера.

Он, именно он, навел грабителей на свою юную госпожу, уверенный в ее полной беззащитности и своей столь же полной безнаказанности! Никакого вреда предатель Илюшка не успел причинить барышне, да и прикрывшего ее Алексея только чиркнул по плечу. Крови набежало достаточно, однако все же повезло: вовремя бабуля распорядилась, не то, конечно, лежать бы ему рассечену чуть не до пояса!

Одолев супостата, бабка Агаша снова доказала, что старый конь борозды не портит. Теперь в доме у нее образовалось пять недвижимых тел: барышня в обмороке, бесчувственный раненый (Алексей), двое бесчувственных с ушибленными головами (толстый разбойник и кучер), а также труп с перерезанным горлом. К этим пяти телам едва не прибавилось шестое — нет, не старой няньки, потому что она держалась на диво стойко, — а гувернантки мадам Жако.

Француженка, соскучившись ждать барышню и кучера в карете, вздумала посмотреть, что их так задержало. Увидала валяющиеся тут и там окровавленные тела — и непременно сомлела бы, когда бы старая нянюшка снова не выказала завидное присутствие духа и не отвесила мадам Жако две чувствительные пощечины, оказавшиеся покрепче всяких нюхательных солей.

Уж неведомо, на каком языке русская баба Агаша потом объяснялась с иноземной гувернанткою, однако мадам Жако выбралась пешком из василеостровских закоулков, взяла извозчика и отправилась домой, на Невский. Здесь, у князя, она подняла такую тревогу, что три тройки с вооруженными дворовыми понеслись спасать княжну, опережая полицейское подкрепление.

Впереди верхом несся сам князь Василий Львович.

Ворвавшись в домик на Васильевском, лихачи — удальцы обнаружили очнувшуюся барышню, трех перевязанных раненых (бабка распорядилась с одинаковым милосердием, что с врагами, что с защитником) и труп.

Раненых тут же загребли в свои дрожки полицейские, причем нянька и ее воспитанница насилу смогли втолковать блюстителям порядка, что этот исхудавший парень с перевязанным плечом — не предводитель разбойников, а их поборатель!

Анна Васильевна, преодолев слабость, уже не могла уняться. Она наотрез отказалась возвращаться домой без старой нянюшки и своего беспамятного спасителя.

Отец не посмел ей перечить. Вообще князь Василий Львович был, настолько потрясен бедой, в которую едва не попала дочь, настолько уязвлен угрызениями совести и запоздалым раскаянием (если смотреть в корень, всему виной была его собственная уступчивость сварливой жене, а князь Каразин умел быть честным по отношению к своим промахам!), что готов был на все, лишь бы загладить случившееся.

Драгоценная нянюшка со всем своим немудреным барахлишком воротилась в княжеский дом и, с торжествующей миной на сухоньком, сморщенном личике пройдя мимо остолбенелой княгини Eudoxy, воцарилась в своей старой каморке под лестницей.

По другую сторону той же лестницы, в совершенно такой же каморке, был поселен герой-спаситель по имени Алексей.

Поскольку Прошка в свое время ни словечком не обмолвился бабе Агаше, кого определил к ней на постой (бросил только уклончиво, мол, старинного приятеля, земляка), Алексея в доме Каразиных едва не сочли беглым крепостным.

Особенно настаивала на этом госпожа Eudoxy, с первого мгновения люто невзлюбившая новосела. Прошка и хотел поведать своим господам, что никакой Алексей Сергеевич не крепостной, а наоборот — владелец нескольких десятков душ, однако вовремя прикусил язык.

Ну как было открыть происхождение и положение Уланова, не сообщив при этом, почему молодой помещик дошел до крайней степени истощения и принужден был поселиться у полунищей старухи? Причина же состояла в том, что он считался беглым преступником, и пуще всего Прошка боялся, как бы его “братка” не угодил из огня да в полымя.

“Пусты поживет еще немножко в безвестности, — рассудил Прошка. — Отъестся, отлежится, опамятуется — а там и видно будет!” Жаловаться на уход за раненым героем ни ему самому, ни Прошке не приходилось.

Вся лучшая еда пересылалась Алеше с барского стола, частенько навестить “избавителя” захаживали сам князь с молодой княжной, причем на длинных ресницах Анны Васильевны дрожали слезинки такого пылкого сочувствия, что няня Агаша начинала обеспокоено вздыхать: оно конечно, Алешенька — ангел божий и спаситель, однако кто он и кто барышня?! Да уж, сразу поняла старая нянька, о ком думает молодая княжна, тыча вкривь и вкось тамбурный крючок, которым она вязала шерстяное одеяло, и рассеянно пропуская points [33] на узоре.

Сам Алексей держался, впрочем, скромно, при барышне больше отмалчивался да скромно потуплял очи, и нянька постепенно успокоилась.

В его каморке вечно кто-нибудь толокся, потому что молоденькую госпожу любили все и каждый поспешил выразить благодарность раненому герою. Право, кажется, весь дом перебывал у Алексея — кроме, само собой разумеется, того самого знаменитого одноногого привидения, о котором он как-то слышал.

Привидение, впрочем, оказалось к нему благосклонно: жалея болезного, ногой своей деревянной по ступенькам не топало и спать ему не мешало. А вот Прошка забегал частенько — ночь-полночь и среди дня, как только выпадала свободная минутка.

Подвиг Алексея повлиял и на судьбу его старинного дружка. Прошка был переведен из конюшни в домашнюю прислугу, к уборщикам, а те бывали не впротык заняты лишь ранним утром: у Каразиных наводили порядок в доме, на английский манер, ни свет ни заря, когда господа еще почивать изволили.

Поэтому у Прошки было время навещать приятеля… и вот однажды он вбежал в каморку к выздоравливающему с круглыми, возбужденными глазами и поскорее запер за собою дверь. Видно было что произошло нечто, повергшее добродушного парня в сильнейшее возмущение, однако далеко не сразу решился он заговорить. Дело и в самом деле огласки не терпело…

Связано оно было с новой должностью Прошки, которая состояла в ежедневном обметании пыли с картин, которыми в изобилии были увешаны все залы и коридоры господского дома. Теперь ежеутренне Прошка мотался по дому с метелочкой из перьев и стремянкою: некоторые картины висели так высоко, что просто так не достать. Ну а дважды в неделю предписано было ему протирать особым составом золоченые рамы.

И вот как-то раз наш уборщик покачнулся на своей стремянке и, чтобы не упасть (утопающие, как известно, за соломинку хватаются, а падающие — за воздух!), надавил рукой на одно из полотен, висевшее в самом темном углу коридора. Тотчас с картины отвис маленький кусочек холста, на котором была изображена полная луна, повисшая над какими-то романтическими развалинами.

Перепуганный до смерти Прошка попытался приладить на место лоскуток, однако, вглядевшись в “обратную сторону луны”, обнаружил, что картиной прикрыто маленькое отверстие в стене, называемое “глазок”. Поскольку ни от кого из прислуги Прошка ранее ни о каких секретных отверстиях не слыхал, выходило, что даже это вездесущее племя ни о чем таком знать не знало и ведать не ведало. Конечно, пронырливый парень не упустил случая в “глазок” сей поглядеть и увидал такое…

— Да что ж ты увидал-то?! — наконец воскликнул Алексей, выведенный из терпения Прошкиными гримасами и недомолвками, но получил ответ не тотчас, а лишь после того, как приятель с жутким выражением огляделся и прошептал, задыхаясь:

— Видал отца Флориана в покоях княгини! Поскольку Алексей у Каразиных уже несколько обжился, он знал, что отцом Флорианом кличут того самого пригожего французского аббатика, который повадился беседовать с княгиней Eudoxy о канонах католической веры. К его ежедневным визитам в доме не то что привыкли, но воспринимали как неизбежное зло: чем бы злонравная княгиня ни тешилась, лишь бы не лютовала. Однако у Прошки было такое лицо, словно он видел самого Вельзевула со всею адскою свитою.

— Ну и что? — пожал плечами Алексей.

— Как что?! — шепотом возопил Прошка. — Мессу они там служили! И это средь бела дня!

— Сколь мне ведомо, мессы и служат средь бела дня, такое бывает, а теперь парень спохватился — и на попятный. Как бы проверить? Да очень-просто!

— Вот что, дружище, — решительно сказал Алексей. — Ты прав: не холопье это дело — в господские дрязги встревать. Однако же позволить нашего князя дурачить какому-то шаркуну латинскому [34] мы тоже позволить не можем. Кажется, я придумал, как ему глаза открыть, только сначала я сам, своими глазами должен сие непотребство увидать.

Расчет был прост: если Прошка наплел про свою ненавистную барыню семь верст до небес, он непременно сыщет предлог отказать Алексею. И наш герой был приятно удивлен, когда “братка” вдруг отчаянно махнул рукой:

— Лады! Только Флориашка на порог — я тебе дам знать. Поймешь, что я не вру. А там — там уж ты сам решай, как и что сказать барину и говорить ли вообще. Только я тебе в сем деле не помощник. А то знаешь, как хохлы говорят: паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Так что хотите — деритесь, хотите — миритесь, а мое дело — сторона!

На том и порешили.

Январь 1801 года.

Французы чрезвычайно болезненно относились к тому, что их влияние в Индии уменьшалось пропорционально тому, как росло там, влияние англичан. Бонапарт давно помышлял о мощной захватнической экспедиции на юг, и лучшего союзника, чем. Россия, для этого трудно было сыскать.

Однако даже Первый консул с его склонностью к мгновенным решениям понимал, что дело требует тщательной подготовки.

Малороссияне сказали бы: “Це треба розжуваты”. Но русский император не желал ничего “жуваты”. Искать логику в его решениях было бессмысленно. Вчера он фанатично ненавидел Наполеона — сегодня воспылал к нему фанатичной привязанностью. И готов был на все, чтобы эту привязанность доказать! В Париже в конце февраля Бонапарт еще будет собирать сведения, справляться с картами, производить расчеты; в Петербурге 12 января Павел уже отправил атаману войска Донского генералу от кавалерии Орлову два рескрипта.

Никто ничего не знал, ни с кем дело не обсуждалось. Только граф Христофор Ливен, двадцатипятилетний военный министр, лично писал под царскую диктовку приказы, от которых у него самого волосы вставали на голове дыбом. Курьер в самом кабинете государя получил запечатанные конверты для отвоза на Дон, и Павел строго-настрого, под страхом смерти, запретил Ливену кому-либо сообщать о сделанных через него распоряжениях. Даже вездесущий Пален ничего не знал.

На другой день после отправки рескриптов Ливен слег. Генерал-майор Талызин, командир Преображенского полка, явился навестить своего старинного приятеля и нашел его в горячке. Подобно огненным письменам “мене, текел, фарес”, явившимся Валтасару, в бреду Христофору Александровичу виделись бредовые слова рескриптов:

“Англичане приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников моих — шведов и датчан. Я и готов их принять, но нужно их самих атаковать, и там, где удар им может быть чувствительнее и где они меньше ожидают. Заведения их в Индии самое лучшее для сего. От нас ходу до Индии от Оренбурга месяца три, а всего месяца четыре. Поручаю всю эту экспедицию вам и войску вашему, Василий Петрович [35]. Соберитесь вы с оным и выступите в поход к Оренбургу, откуда любой из трех дорог или всеми пойдите, и с артиллерией, прямо через Бухарин) и Хиву на реку Индус и на заведения английские, по ней Лежащие.

Войска, того края их такого же рода, как ваши, и так, имея артиллерию, вы имеете полный авантаж. Приготовьте все к походу. Пошлите своих лазутчиков приготовить и осмотреть дороги; все богатства Индии будут нам за сию экспедицию наградою. Соберите войско к задним станицам и тогда уведомьте меня, ожидайте повеления идти к Оренбургу, куда пришел, опять ожидайте другого — идти далее. Таково предприятие увенчает вас всех славою, заслужит, по мере заслуги, мое особое благоволение, приобретет богатство и Торговлю и поразит неприятеля в его сердце. Здесь прилагаю карты, сколько у меня их есть. Бог вас благослови. Есмь ваш благосклонный Павел.

Карты мои идут только до Хивы и, до Амударьи-реки, а далее ваше уже дело достать сведения до заведений английских и других народов, им подвластных”.

Юная, пятнадцатилетняя жена военного министра Дарья, в девичестве фон Бенкендорф, впервые видела своего сдержанного мужа таким. Казалось, ничто не может поколебать человека, взращенного самой Шарлоттой Карловной Ливен, фрейлиной Екатерины, назначенною ею воспитательницей к сыновьям и дочерям цесаревича Павла. Однако Христофор Александрович глотал слезы, словно ребенок, и бормотал, сжимая тонкую руку жены:

— Дашенька, знаешь, что было написано во втором рескрипте? “Индия, куда вы назначаетесь, управляется одним главным владелицей и многими малыми. Англичане "Имеют у них свои заведения торговые, приобретенные или деньгами, или оружием, то и цель — все сие разорить и угнетенных владельцев освободить и ласкою привесть России в ту же зависимость, в какой они у англичан, и торг обратить к нам”. Ласкою, понимаешь? А коли не захотят? Тогда как? Вступать в сражения, надо полагать? Не имея подвоза продовольствия и боевых припасов, во враждебной стране, будучи изнуренными долгим и трудным походом… У нас ведь нет толковых карт. Мы даже не ведаем местности, по которой предстоит пройти войску!

Его молоденькая жена, до смерти испуганная, наивно пыталась возражать:

— А ну как местность там благоприятная? Ну как взятое с собой вооружение удастся сохранить без применения?

— Как же, удастся! — всхлипнул несчастный военный министр.

— Ведь в последнем рескрипте нашим казакам заодно предписывалось: “Мимоходом утвердите за нами Бухарию, чтобы китайцам не досталась. В Хиве вы освободите столько-то тысяч наших пленных подданных. Если бы нужна была пехота, то лучше вы бы одни собою все сделали”. Ты слышала?! “Мимоходом утвердите Бухарию!” — залился Ливен горячечным, истерическим, смехом, но осекся, увидав некую темную фигуру, которая вдруг„возникла в углу спальни несдержанно наклонив голову, проследовала за дверь.

— Кто здесь? Кто здесь был?

— Христос с тобою, милый! — крестила его жена.

— Это ведь Петр Александрович, друг твой, Талызин!

— Талызин? — Глаза Ливена сделались безумны. — Когда он пришел? Он что, все слышал, что я говорил?

— Да уж наверное, он тут не меньше часу пробыл, — вконец перепугалась Дарья Христофоровна.

— Чего ты боишься, он ведь друг твой!

— Я погиб, — заплетающимся языком пробормотал военный министр. — Я погиб. Теперь с часу на час нужно ждать ареста. Он донесет…

Состояние Ливена резко ухудшилось. Сказываясь тяжело, больным, он более не появлялся в службе. Однако и предсказанных им репрессий не последовало. Дарья Христофоровна торжествовала: генерал Талызин оказался благородным человеком!

Но дело состояло вовсе не в его благородстве. Просто-напросто Талызин вел в то время куда более серьезную игру. Он уже вступил в число заговорщиков, замышлявших свержение императора Павла, и портить среди них репутацию мелким доносительством, выслуживаясь перед государем по пустякам, ему было ни к чему.

Судьба войска Донского его мало волновала. Всем было известно, что Павел ненавидел казаков с их “республиканством”, с их системой управления, и давно мечтал о некоем стечении обстоятельств, которое избавило бы его от этой полудикой, в его понимании вольницы. По сути дела, Индийский поход был направлен на истребление всего казачьего племени: ведь выступить велено было целыми семьями! Даже если бы им удалось завоевать “Индийское царство”, назад; на Дон, уж точно никто не вернулся бы…

Этого и добивался император.

Генерал Орлов немедленно приступил к исполнению высочайшего повеления “со всевозможной поспешностью”, так как Павел его торопил. В поход сразу вышли 22 507 человек при двенадцати единорогах [36] и двенадцати пушках (41 полк, две роты Конной кавалерии, 500 человек калмыков и команда по укомплектованию). В поход двинулись 41 424 лошади.

Все полки разделены были на четыре эшелона, из них первым, в составе трех полков, командовал генерал-майор Платов, освобожденный для предстоящего похода в Индию императором Павлом из Петропавловской крепости. 1 марта выступили остальные силы войска Донского.

Казаки при движении по степям испытывали страшные лишения. Морозы, метели и крайне дурное состояние дорог затрудняли движение и нарушали правильность следования эшелонов; артиллерия едва двигалась. А по причине раннего вскрытия рек приходилось изменять маршрут, из-за чего казаки по нескольку дней не получали продовольствия и фуража. Некоторые командиры принуждены были из-за бескормицы бросать лошадей.

В марте стала вскрываться Волга, лед не выдерживал тяжести людей и подвод, особенно орудий. Часть полка Денисова провалилась и едва была спасена при помощи трехсот человек крестьян. Тем не менее, несмотря на страшные препятствия, полкам удалось благополучно совершить переправу через Волгу 18 марта.

Генерал Орлов донес в Петербург о переправе всех эшелонов и о дальнейшем их следовании вверх по реке Иргиз. Но вместе с тем он сообщал: “Из числа войска, в походе следующего, одни, имея деньги, издерживали они на продовольствие; другие, заимствуя друг у друга, задолжались; прочие, не имея денег и не могши занять, уделяли продовольствие от ездовых, чем одних привели в усталь, а других и вовсе лишились упалыми и брошенными. Таковых число немалое!”

Кажется, с тех пор пошла пословица: “Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить!”

Донцы в полной мере вкусили плоды экспедиции, задуманной сразу, спешно, без предварительных сношений с азиатскими владетелями, без собрания необходимых сведениях о землях, через которые должны были следовать казаки, без заготовления продовольствия, обозов, лазаретов, даже без маршрутов.

Если отрядам пришлось преодолевать такие неимоверные трудности при движении по собственной земле, легко себе представить плачевную участь, ожидавшую несчастных донцов при дальнейшем движении, особенно за Оренбургом!

Так что горячка военного министра была вполне объяснима… Он был беззаветно предан императору и своему долгу, однако первое, что сделал Ливен, узнав об “апоплексическом ударе”, это немедленно сообщил новому государю все сведения об экспедиции. Тотчас же был написан, подписан и отправлен приказ о немедленном возвращении казаков.

Кстати сказать, император Александр воскликнул с понятным возмущением:

— Что же вы молчали, граф? Почему отсиживались дома, когда гибли наши казаки?

— Я был болен, — тоскуя от собственной трусости, проронил Ливен, отводя глаза. — Жена может подтвердить.

— Жена? — саркастически воскликнул государь. — Жена!

— Генерал Талызин был у меня, он видел… Неизвестно, спросил ли государь у генерала Талызина подтверждения, однако отношение его к Ливену вскоре смягчилось. А Талызин в эти дни держался так странно, словно бы угрюмо… чудилось, успешное свершение переворота его вовсе и не радовало.

Почему? Впрочем, все заговорщики чувствовали себя более чем неуверенно в своей дальнейшей судьбе, так что на настроения молодого генерала мало кто обращал внимание.

Между прочим, при всей очевидной нелепости и безвредности для британского могущества “секретной” экспедиции в Индию, одно известие о ней произвело в Англии весьма сильное впечатление и усилило до последней степени среди английских государственных деятелей ненависть к России вообще и к императору Павлу — в особенности.

А его это очень мало волновало. Он был вполне счастлив в ту пору… Больше всего императора сейчас занимали две новые игрушки: затянувшееся переселение в Михайловский дворец и прием принца Евгения Вюртембергского.

Май 1801 года.

Вот так всегда и бывает в жизни: стоит начать чего-то ждать, некие ехидные небесные силы, приводящие в действие сцепление событий, тот час начинают ожидаемое отсрочивать. Бог весть почему, отец Флориан не появлялся у своей адептки целую неделю. Алексей уже решил было, что дело не выгорит, как вдруг однажды в обеденное время Прошка ворвался в его каморку с: уже знакомым обалделым выражением.

— Прибыл Флориашка! — выдохнул он громким шепотом.

— И тотчас к барыне в покой проследовал. Князя нет, он нынче дома не обедает, а княгиня с Анной Васильевной за стол собрались садиться, как доложили: отец, мол, Флориан до княгини с неотложной надобностью.

Отец, фу-ты нуты! Сыскался папенька! Небрёг засвербело у этого отца в штанах, вот и вся надобность, кою и отложить не можно, — скривился Прошка.

— Ну, княгиня мигом из-за стола — и со всех ног в свой будуар понеслась. Так что ежели желаешь на похабство сие глядеть, сейчас для того самое время.

Алексей мигом подхватился со своего топчанчика, на котором полеживал от нечего делать, и крадучись вышел вслед за товарищем в коридор.

Ноги сами понесли его к черной, боковой лестнице, и, осознав это, Алексей сердито матнул головой. Похоже, привычка таиться да прятаться уже прочно въелась в плоть его и кровь. А это плохо, господа. Хуже некуда! Этак себя окончательно можно потерять!

“Ах, кабы встретиться мне с понимающим человеком! — страстно взмолился Алексей все тому же высокомерному господину Случаю. — Кабы меня кто выслушал, да поверил, да хоть мало — мальский подал совет и подмогу!”

И вдруг он подумал, что Случай, пожалуй, не столь уж глух к его мольбам. Именно в тот миг, когда наш герой уже прощался с жизнью, он послал ему лучшего из всех мыслимых помощников — старинного друга и, можно сказать, брата.

Случай же навел на беззащитную княжну грабителей и помог Алексею их одолеть, приобретя лавры истинного героя. Не тот же ли самый благосклонный Случай в образе веснушчатого Прошки ведет его сейчас по темным, пустым коридорчикам, подводит к глухому углу, громоздит возле стены, опасливо озираясь, стремянку, помогая взобраться на нее, показывает, отчаянно гримасничая, картину в тяжелой раме и прикладывает палец к губам, требуя тишины? И разве не по воле Случая никто из посторонних не встретился им по пути, да и сейчас вокруг пусто?

Алексей боялся дышать. Подрагивающими пальцами он подцепил краешек измалеванной луны и отогнул кусочек холста. Прильнул глазом к отверстию — и даже отпрянул, почти перед собой увидав холодную усмешку на лице очень красивого брюнета в сутане.

Отцу Флориану было немногим больше двадцати, Алексей даже не ожидал, что священник так молод. И от этого он казался еще опаснее.

Волосы красавца были аккуратно подвиты и уложены вокруг благородной головы, великолепные черные глаза окружены длинными черными ресницами, резко изломаны черные брови, и даже губы казались какими-то темными. Бледное, белое лицо и краешек белоснежной сорочки, выглядывающий из-под ворота сутаны, — единственное, что оживляло поистине монашескую строгость этого одеяния.

Однако при первом взгляде, на отца Флориана Алексей невольно усмехнулся: юноша в сутане менее всего напоминал истинного священника, истощенного постом и молитвою, отрешенного от мирских забот и подчеркнувшего это самим характером своего черного одеяния. Круглолицый, изнеженный аббат здорово смахивал на молоденького, но вполне уверенного в своих силах черта, который явился к слабой духом мужней жене и твердо намерен ввести ее во грех.

У Алексея этот чуточку женовидный красавчик с первого взгляда вызвал вполне объяснимое отвращение, однако он допускал, что некоторым чувствительным дамам отец Флориан может и сердечко разбить, даром что лицо его было томным, пресыщенным, а чуточку скошенный подбородок указывал на слабость и развращенность натуры. Надо было видеть, с каким алчным, страстным выражением смотрела на гостя хозяйка — очень пышнотелая дама в бледно-розовом, пенно-кружевном пеньюаре, которая в вольной позе раскинулась на маленьком изящном Диванчике!

Вольной позой, откровенным взором она почему-то сразу напомнила Алексею мадам Шевалье. Росту княгиня была тоже маленького, как и актриса, однако это вполне искупалось обилием форм. А множество кружев делали ее вовсе кругленькой.

Но лицо ее, окруженное рыжеватыми шелковистыми волосами, было не смуглым и пикантно-хорошеньким, как у Луизы, а замечательно-красивым: с точеными чертами, ясными зелеными глазами, нежной бело-розовой кожей и крошечным ротиком, напоминающим бутончик. Маленьким остреньким язычком дама то и дело облизывала свои алые губки, словно их сушила страсть.

Да уж, скромности, приличествующей замужней особе, в ней не было ни на грош! И еще это одеяние… Прошка говорил, княгиня собиралась обедать, значит, должна была одеться прилично. А тут на ней одни кружева, под которыми явно ничего нет! Или сразу поспешила разоблачиться, чтобы вернее соблазнить отца Флориана?

Аббат, конечно, взирал на княгиню откровенно-распутным взором, однако голос его звучал сухо и сдержанно.

— Все это очень печально, сударыня, — произнес отец Флориан. — Все это приводит меня в состояние глубокой скорби.

И его бледное, очаровательное лицо в самом деле подернулось дымкою печали.

“Что это он так переживает? — невольно ухмыльнулся Алексей: очевидно, воздух распутства, которым все было пропитано в этом уютном бело —розовом, как и сама хозяйка, будуаре, невольно сделал его бесстыдным. — Явился к милашке, а она нынче в нечистых днях?”

— Поверьте, я на все готова, на все, — прошептала хозяйка. — Однако что же я могу в нынешнем моем состоянии?

“Ну, точно! — уверился Алексей в своих физиологических подозрениях. — Беда, ничего аббатику нашему не отломится, придется сыскать себе под пару какую — то монашенку!”

Однако при следующих словах княгини Eudoxy он насторожился:

— Вы же знаете, что к помощи мужа я в сем деле прибегнуть не могу. Он утратил все свои полезные знакомства! Единственный человек из придворного окружения, с которым он поддерживает связь, это граф фон дер Пален, вот и завтра муж ждет его к себе, однако графу, как я понимаю, меньше кого бы то ни было следует знать о проекте его преосвященства…

— Подумайте выше, сударыня, — усмехнулся аббат. — Неужели вы думаете, что святой отец Губер, который, конечно же, весьма умен и уважаем мною и всеми братьями, мог в одиночестве измыслить столь величественное предприятие? Конечно же, к проекту сему приложили, руки и другие… так что говорите смело: “о проекте его святейшества” — и не ошибетесь!

— Не уж то и сам святой отец, сам папа… — пробормотала Eudoxy и умолкла, словно священный трепет сковал ей уста.

Флориан значительно наклонил голову:

— Вот именно. И вы, безусловно, правы: граф фон дер Пален — категорически неподходящая кандидатура. Скажу больше — мы полагаем его основным камнем преткновения на нашем пути к сердцу молодого императора.

—Убийца его отца… фу! И оставить его на первых должностях в стране? — возмутилась Eudoxy. — Как это гадко, пошло!

— Да бросьте, дочь моя, — усмехнулся Флориан. — Зачем навешивать на репутацию юного государя все эти словесные рюши? Мы-то с вами прекрасно знаем, что без одобрения Александра Пален и шагу не сделал бы. Гласно или негласно, однако одобрение сие было получено.

— Гласно или негласно? Раньше вы выражались определеннее, вы говорили, что Пален имел на свои действия полное одобрение Александра, выраженное в письменном виде!

— Имел. А что проку? Со смертью, нет, скажу определеннее, с убийством генерала Талызина мы утратили все наши преимущества.

— Значит, это письмо…

— Вот именно. Оно исчезло, хотя находилось в тайнике, о котором знали только сам генерал и ваш покорный слуга. — Аббат картинно уронил голову, словно заправский гусар, и Алексею даже послышалось щелканье каблуков. — Но, получается, знал и кто-то еще… к нашему великому прискорбию!

Генерал Талызин был истинным сыном нашей святой католической церкви. Он сумел перехитрить самого Палена и каким-то непостижимым образом завладел письмом великого князя, определенно подтверждающим его главенствующую роль в перевороте. Да, окажись это письмо сейчас в руках графа Палена, ему не пришлось бы трепетать за свою участь!

— А.он трепещет? — оживленно спросила Eudoxy. — Неужели? Вы полагаете, настанет-таки час, когда это чудовище с ледяными глазами исчезнет из Петербурга?

— Мы делаем все, что можем, — скромно кивнул отец Флориан.

— Конечно, если бы не вдовствующая императрица, наши позиции были бы весьма слабы. Она очень умело сеет рознь между государем и его ближайшим советником. Александр хороший сын. Он чувствует свою вину, чувствует, что мать знает о его виновности…

— О, конечно, эта лицемерка делает все возможное, чтобы усугубить его чувства, — ехидно перебила Eudoxy, — однако мне точно известно, что графиня Баденская, увидав Марию Федоровну, не могла прийти в себя, увидев ее такой радостной.

Ведь едва закончились первые шесть недель траура, как она снова стала присутствовать на придворных приемах. Велела нарисовать свой портрет в глубоком трауре, потом отпечатать с него гравюры, — и раздаривала их всем, кому могла, словно дешевая актерка.

Она теперь живет в Павловске и держит там двор. Устраивает большие приемы, прогулки верхом, в которых всегда сама участвует, завтраки, ужины в саду… Она и не скрывает, что наслаждается жизнью.

Причем живет Мария Федоровна так широко и весело, как не могла себе позволить при своем скупердяе — муже. Да и она сама никогда не отличалась широтой натуры. Что вы хотите, немка! Знаете, она была до того бережлива, что присвоила себе все платья, оставшиеся от императрицы Натальи, первой жены Павла, потребовала у камеристки даже башмаки покойной!

Алексей ощутил, что от трескотни Eudoxy у него, начала кружиться голова. Видимо, то же самое испытывал и аббат Флориан, потому что он вдруг резко наклонился вперед, потом откинулся назад, сверкнул своими прекрасными черными очами и почти угрожающе приказал:

— Довольно, сударыня!

Eudoxy замолкла, словно подавилась собственным языком. “Эка он ее вышколил! — не мог не восхититься Алексей. — Умеет их брат католик с женским полом обращаться, что и говорить, умеет!”

— Меня не интересуют сплетни такого рода, — тихо, но с ощутимой, тщательно сдерживаемой яростью заговорил отец Флориан, — тем паче когда речь идет о вдове человека, который был истинным отцом, надеждой и опорою для нашего ордена в России.

Сейчас, после его смерти, мы осиротели. Мы уходим с завоеванных рубежей, волей-неволей оставляем их один за другим. Вспомните: Павел погиб 11 марта, а уже 13-го Александр первый раз появился в обществе без мальтийского креста.

А граф Пален снял его днем раньше. Нетрудно понять, откуда ветер дует. Только на Адмиралтействе еще некоторое время развевался наш флаг, однако и он вскоре был снят. Молодой император отменил изображение мальтийского креста в российском государственном гербе, он не предпринимает никаких попыток, чтобы вернуть Мальтийский архипелаг иоаннитам.

Мне доподлинно известно, что готовится указ, в котором будут такие бесповоротные слова: “После смерти командоров ордена Св.Иоанна Иерусалимского наследники их не наследуют звания командоров ордена и не носят знаков ордена, по тому уважению, что орден в Российской империи более не существует”.

Заковыристо, однако вполне понятно: более не существует. А ведь мальтийские рыцари существовали не сами по себе. Они были тем троянским конем, с помощью которого в Россию пришли мы. И вот теперь…

— Аббат покачал головой в крайнем отчаянии.

— Грех потешаться над этим, сударыня!

— Да я и не думала… — пролепетала несчастная Eudoxy с видом глубокого раскаяния, однако глаза Флориана продолжали гореть испепеляющим пламенем.

— Когда бы все наши духовные сыновья и дочери были таковыми, как вдовствующая императрица, нам не пришлось бы пенять на судьбу. Знайте: если не сегодня-завтра граф Пален оставит Петербург и удалится в свои курляндские имения, благодарить за это нам надо будет только ее, ну и еще митрополита Амвросия. Но не вас, сударыня!

— Ну что вы от меня хотите? — в отчаянии воскликнула Eudoxy.

— Что, что я могу поделать?!

— Дочь моя, не в том дело, что вы чего-то не можете, — вы не хотите, — с глубоким унынием сказал отец Флориан, и гневный огнь в его прекрасных очах подернулся дымкой печали.

— А ведь это так просто… Убедите вашего мужа прислушаться к доводам рассудка. Кто он сейчас? Отставной вельможа, на которого прогневался предыдущий император, а новый, вместо того чтобы осыпать благодеяниями, просто-напросто забыл о нем. Счастье, что он так баснословно богат, не то жизнь его была бы очень печальна. А уж ваше-то существование…

— Его и сейчас не назовешь веселым, — буркнула Eudoxy, надув свои хорошенькие губки.

— Сижу в четырех стенах, вот только вы… Она робко протянула к аббату беленькую ручку, однако тот чистоплотно попятился:

— Сначала о деле. Ведь от вас ничего особенного не требуется. Вы только должны заставить мужа попросить аудиенции у императора.

Александр не откажет — сейчас он никому не отказывает. Я потяну кое за какие ниточки — Чарторыйский, Головнин, Ливен и другие поговорят с императором накануне аудиенции, сумеют внушить ему, что князь Каразин слишком несправедливо обижен, чтобы можно было пренебречь его просьбою.

Встреча состоится — повторяю, в этом у меня нет сомнения. И вот во дворец приходит ваш благородный супруг. Император ожидает, что тот станет требовать внимания к своей особе, молить о, возвращении ко двору. Нет: окажется, что князя заботит только благополучие империи. Это тот конек, с которого сейчас не слезает Александр, и ничем иным нельзя купить его расположения так, как проявлением чистого патриотизма.

Международный престиж России — Александр просто помешан на этом! Отсюда его яростное противостояние узурпатору Бонапарту, отсюда союзы с Англией и Австрией. Но положение Александра в глазах мирового сообщества весьма уязвимо-в связи с событиями 11 марта и слухами, которые связывают имя императора с заговорщиками. Так вот!

“У меня есть письмо, — скажет князь, — в котором таится разгадка гибели вашего отца”.

— Как?! — воскликнула Eudoxy. — Но ведь мы знаем, что сам Александр… вы сами только что сказали…

— Боже милосердный, — тихо, но с чувством сказал отец Флориан. Больше он ничего такого не сказал, однако приникший к глазку Алексей понял его и без слов.

Впрочем, отец Флориан хорошо умел владеть собой, и, когда он заговорил опять, голос его был по-прежнему медоточив.

— Дочь моя, то, что знают все, — это одно. То, о чем все говорят, — это другое. Между светскими людьми в расчет берется лишь то, о чем говорят.

Александру не хочется, чтобы о нем говорили как о человеке, который благословил удушение собственного папеньки каким-то пошлым офицерским шарфом. Он готов на все, чтобы найти приличную причину его гибели.

Погиб от апоплексического удара — ну, это же смеху подобно! Кто этому верит? Нужна другая причина, более весомая, более приемлемая. Тут-то этот скромный, незаметный, несправедливо забытый Двором, ни в чем не замешанный человек — ваш супруг, князь Каразин, — и скажет государю:

“Ваше величество, разгадка гибели вашего отца — в письме, которое нес ему пастор Губер. Всем известно — пастор всегда бывал принят покойным императором, входил к нему без доклада. Однако в тот роковой день Пален заставил его преосвященство чуть ли не весь день провести в приемной, всячески оттягивая его визит к императору и отвлекая внимание государя ничего не значащими подробностями.

В конце концов он так утомил государя, что тот не чаял дождаться, когда закончится день. Всем нам известно, как именно он окончился… А почему? Да потому, что заговорщики поняли: они не смогут долее оттягивать предрешенное богом событие — воссоединение двух церквей, католической и православной, установление унии в России!”

“Какого черта?!” — едва не выкрикнул Алексей. Да что он плетет, этот хорошенький аббатик? Смешать святую веру отцову с какой-то там латинской болтовней? Неужели какому-то здравомыслящему человеку могло сие в голову взбрести? Неужели император, властитель огромной православной России, мог до такой степени спятить, чтобы возмечтать о предании ее под власть католических попов?

А для этого надо было именно спятить — другого слова не подберешь. Каким бы ни был покойный император — то его как сущего дурака аттестуют, то святым во плоти выставляют, такое забвение отеческих устоев и основ существования страны не могло взбрести ему в голову.

Отец Флориан, конечно, врет. Ему нужно, чтобы новый государь к католикам всей душою склонился. Видать, неохота Александру Павловичу играть в прежние, мальтийские игры, к коим был так расположен его батюшка.

Конечно, говорят, он поумнее покойного, понимает, что ничем иным, как глупыми игрушками, все эти пристрастия не назовешь. Небось у России и своих хлопот довольно, чтобы еще лелеять каких-то там иноземных монахов.

Княгиня Eudoxy может закатывать глазки сколько угодно — она влюблена в этого пригожего монаха, как кошка, вот и умиляется каждому его словечку, но император Александр Павлович поднимет на смех ее супруга, князя, едва только тот начнет плести пустые бредни об унии!

Это же дураку понятно. Значит, отец Флориан — дурак. И беспокоиться Алексею не о чем. Вот только одна беда — не похож черноглазый красавчик на дурака. Совсем не похож. И, пожалуй, беспокоиться здесь есть о чем…

Тут, словно почуяв его сомнения, отец Флориан развеял их.

— Я убежден, что Александр будет счастлив под любым предлогом отмежеваться от Палена, Зубовых и иже с ними.

“Так вот почему был убит мой отец! — радостно, то есть, я хочу сказать, горестно воскликнет он перед лицом насторожившейся Европы. Кучка заговорщиков пыталась удержать Павла I от того, чтобы двери России распахнулись навстречу просвещенным современным идеям! Эти люди должны быть жестоко наказаны за свое злодеяние. А я, чтобы подтвердить свое неучастие в этом кровавом деле, с радостью продолжу дело своего отца и переговоры с папой Пием об унии в России”.

— Вы думаете, это возможно? — робко пробормотала княгиня.

— Когда действуешь ради вящей славы божьей, возможно все, — веско ответил отец Флориан.

—Ведь Александр прекрасно понимает, какой восторг вызовет это известие в католической Австро-Венгрии, Италии, Испании, Португалии, даже во Франции, если на то пошло.

Александр дальновиден — он понимает, что не сможет вечно враждовать с Бонапартом…

Конечно, известие об установлении унии вызовет дикую ярость в протестантском Альбионе, зато заставит снова всколыхнуться ирландских католиков, а это не может не привести к расшатыванию английского трона.

Видите, сколько тайных рычагов может привести в действие только один визит вашего супруга к государю!

— Но отчего вы так уверены, что Александр схватится за эту мысль? — осторожно спросила Eudoxy, и Алексей одобрительно кивнул: все-таки княгиня была не столь глупа, как казалось наружно! Ведь она задала тот самый вопрос, который так и рвался с его собственного языка.

— Мы не оставим ему другого выбора, — резко бросил отец Флориан.

— У нас есть средство заставить его прислушаться к нашим доводам!

— Что-то я ничего не понимаю… — пробормотала княгиня. — Вы ведь говорили, что письмо исчезло.

— Исчезло, вот именно, — ожесточенно кивнул аббат. — Однако неведомо, кем, как и почему оно похищено. Мы так и не узнали, кто убил генерала Талызина и обшарил его секретер, вытащив оттуда почти все бумаги.

Возможно, и впрямь это дело рук какого-то провинциала, недоросля (это слово отец Флориан произнес по-русски с ужасным, оскорбительным выражением!), как у вас называют таких вот деревенских увальней. Одно время он находился под нашим контролем — к сожалению, не столь долго, сколько хотелось бы.

Правда, мальчишка оказал нам неоценимую услугу, убив на дуэли Якова Скарятина — да вы, впрочем, об том уже слышали, княгиня, — но мадам Шевалье так и не удалось вытянуть из этого простака, куда он девал украденные документы…

Если бы Алексею не надо было одной рукой держаться за край шаткой стремянки, чтобы не свалиться, а другой — приподнимать “луну”, он непременно схватился бы за голову.

Только сейчас стали ему понятны многочисленные намеки и как бы ничего не значащие вопросики мадам Шевалье о каких-то письмах генерала, о каких-то любовных записочках… с интересом ли их читал Алексей, куда потом подевал…

Ее интересовали отнюдь не амурные похождения Талызина, а его деловые бумаги. Их украл убийца, а поскольку Алексей не был убийцей, он их взять не мог. Логично! Но удивительно, как нелогичны все, кто приписывает ему убийство дядюшки!

Выкинуть или спрятать все, ну совершенно все бумаги, не имеющие к нему никакого отношения, — и оставить главную, смертельную улику против себя; это чертово завещание. Все равно, что приколоть себе на грудь маленькую изящную записочку: “Рекомендуюсь: Алексей Уланов, убийца из корыстных соображений. Будем знакомы, господа!”

Ну ладно, его виновность или невиновность — теперь не самое главное. Значит, среди бумаг Талызина пропало очень важное письмо. Аббат Флориан выразился вполне определенно: это было послание великого князя Александра графу Палену с полным одобрением его действий. Каких?

Да очень обыкновенных. Всего-навсего — убийства собственного папеньки-императора. Тоже, сказать правду, недурно выглядела бы надпись такого рода: “Рекомендуюсь: Александр Романов, убийца из корыстных соображений. Будем знакомы, господа!”

А что такого? Кто убивает ради пошлых миллионов, кто — ради пошлого трона… Богу богово, кесарю — кесарево.

Но ведь письмо, которым можно было бы уличить Александра в злоумышлениях против отца родного, исчезло. Аббат Флориан, а также те, кто стоит за ним, ничем не могут воздействовать на нового императора. На что же они надеются? Чудилось, аббат каким-то загадочным образом услышал этот вопрос и, большое ему спасибо, не погнушался ответить:

— Даже если это письмо исчезло, оно нигде не всплыло. Нашим агентам при ведущих европейских дворах известно: его пока нет ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Берлине, ни в Вене — ни, к сожалению, в Риме.

Допускаю, что оно попало к Палену, тогда смерть Талызина — дело его? рук. Упомянутый же недоросль — всего лишь орудие убийства.

Это самый плохой вариант. Одно хорошо: нам недолго осталось пребывать в неопределенности. Буквально на днях Мария Федоровна предъявит сыну ультиматум: или она, или Пален.

Или вдовствующая императрица более ни разу не появится в Петербурге, либо Палену будет объявлено об отставке. Если отставка, даже несмотря на все это, не состоится, значит, именно граф пустил в ход письмо, заткнув Александру рот и связав ему руки.

Если же курляндец покинет Петербург, значит, письма у него нет и не было. Тогда руки у нас будут развязаны. И мы станем действовать более откровенно, открыто, смело. Мы пустим в ход копию, уповая на то, что оригинал утрачен безвозвратно.

— А если он всплывет потом? — боязливо вскинула глаза прелестная Eudoxy.

— Тогда и будем думать, что предпринять, — пожал плечами отец Флориан.

— Ради вящей славы божьей мы можем и должны рискнуть.

Алексей нахмурился. Уже второй раз отец Флориан произносил эту звучную фразу. По-латыни она звучала так: “Ад майорем деи глориам!” [37]

Перевести ее Алексей перевел, однако смысла не понял. Она звучала словно некий девиз, словно тайный знак и пароль. Она пугала и настораживала.

— А почему вам непременно нужно, чтобы вашу почетную задачу решил этот увалень, мой супруг? — спросила княгиня Eudoxy.

— Ведь эту роль с успехом мог бы сыграть кто угодно при дворе, тот же Чарторыйский. Он близкий друг государя, поэтому…

— Самая неподходящая кандидатура. Ухаживания пана Адама за императрицей — в бытность ее еще великой княжной — не оставили Александра равнодушным. Не ошибусь, если скажу, что затянувшаяся холодность между супругами — следствие той неосторожной нежности, которую Елизавета Алексеевна испытывала к Чарторыйскому.

То есть прежней, близкой дружбы между Александром и Адамом уже нет. Кроме того, Чарторыйский — поляк, католик, его интерес в деле внедрения унии в России слишком уж явствен. Ведь восстановление прав Речи Посполитой и ее прежней территориальной целостности станет немедленным следствием этого процесса.

А Чарторыйский и во сне, и наяву видит себя на польском престоле, это общеизвестно… Нет, для того чтобы принести письмо Губера Александру, нужен другой человек. Князь Каразин подходит для этой роли как нельзя лучше. Кроме того… Алексей насторожился. Голос отца Флориана сделался вдруг совсем другим. Исчезли металлические нотки, исчезла властность. Аббат не говорил теперь — он словно пел:

— Кроме того… я хотел бы видеть для своей прекрасной жемчужины иную, достойную оправу. Вы должны сиять при дворе, вы должны наслаждаться всеми радостями жизни, а не сидеть в заточении женою опального вельможи.

— О господи, кабы кто знал, до чего мне все это осточертело! Муж мой тратит баснословные деньги на свою коллекцию вин, словно эти упрятанные в темные бутыли алые, бордовые и желтые напитки, сладкие или кислые, шипучие либо уныло текущие, — последняя радость, коя ему осталась в жизни.

Сам же он всем баснословным винам предпочитает домашнюю вишневую наливочку. Какая скука, господи, какая тоска — моя жизнь! Глухая российская тоска, провинциальная тощища, даром что в столице живем.

Одно слово, что столица, а на деле… И кабы не вы, птица залетная, светоч души моей… Черные глаза засияли, аббат простер руки вперед, и Eudoxy порхнула в его объятия с такой легкостью, словно в ее пухленьком теле было не шесть пудов, а всего лишь два.

“Черт побери! — едва не ахнул Алексей, увидав, как руки отца Флориана жадно стиснули молодую женщину. — Так вот о какой оправе ты говорил!”

Запрокидывая голову под поцелуями, которыми темные губы аббата пятнали ее белую шею, Eudoxy разнежено шептала:

— Ты не поверишь… ты не поверишь, но этому блеску, о котором ты говоришь, всем прелестям светский жизни я предпочла бы сейчас скромное платье вдовы.

Потому что потом, через год, когда истечет срок траура, я бы снова сделалась богатой невестой, и тогда ты мог бы… мог бы…

“Ни хрена! — ошеломленно подумал наш герой. — Священника вздумала под венец повести! Ну и баба! А князя, значит, в могилу? Как бы не содеяла чего с ним, в самом-то деле… Ох, лихая баба!”

— Ты забываешь, душенька, что я повенчан со святой церковью. Наши обеты неразрешимы, — пробормотал аббат, щекоча поцелуями, обнаженные плечи молодой женщины и спускаясь к груди, с которой все ниже сползало кружево пеньюара.

— Но ведь Юлий Литта получил соизволение папы на брак с Екатериной Скавронской, а он тоже был монах, бальи Мальтийского ордена, и тоже полагал сначала, что его обеты неразрешимы, — возразила княгиня, вжимаясь в бедра священника своими так, что белые кружева пеньюара и черные складки сутаны смешались, будто были частями одного одеяния.

— Но я не бальи Литта, а ты не миллионерша Скавронская, — промурлыкал Флориан, внезапно поворачивая княгиню к себе спиной и вынуждая ее опуститься на колени. Потом он сгреб сзади полы пеньюара… и более Алексей не видел ни рыжеватой головы, ни хорошенького личика княгини Eudoxy, a видел только ее бело-розовые, пухленькие, нагие бедра да приветливую улыбку отца Флориана — совершенно как у балетных танцовщиков, к лицам которых улыбка как бы приклеивается. И, словно исполняя некие па, аббат с силой качался взад и вперед, взад и вперед…

— Ну, что? — жадно спросил Прошка, когда Алексей сполз наконец со стремянки.

— Видал? Чего видал? Было дело? Понужал он ее али нет? Крепко понужал?

— Ой, погоди, — слабо отмахнулся наш герой и припал к стене, словно не в силах более и шагу шагнуть.

— И в самом деле — ноги подгибались. Сердце колотилось как бешеное. Зажмурился, но видение не исчезало. Однако не колыханье белых и черных складок, не скотская похоть и скучающее распутство повергли его почти в беспамятство — совсем нет!

Вспомнил, как она осторожно скользнула губами по его губам, словно пробуя их на вкус или опасаясь спугнуть его этими сперва легкими, потом все более страстными прикосновениями к его языку… и как потом запрокинулось ее лицо, как странно, беспомощно дрогнули сомкнутые веки, какую власть ощутил вдруг он, какую почти божественную силу, когда она протяжно, с болью вздохнула: “О мой хороший, радость моя…” Тихий стон ее вспомнил, слившийся с его стоном…

И вонзил ногти в ладони, чтобы не вскрикнуть от боли, от безнадежности:

“Неужели никогда, неужели никогда больше не увижу ее?”

Февраль 1801 года.

История эта началась еще в январе 1798 года, когда императрица Мария Федоровна готовилась стать матерью десятого младенца. Императору Павлу представлялась в Зимнем дворце депутация петербургских старообрядцев — для выражения чувства признательности за оказываемое им покровительство.

Купец Малов преподнес императору древнюю икону Михаила-архангела в драгоценной златокованой ризе. Иногда Павел охотно вспоминал, что он все-таки православного вероисповедания, правит православной страной. Икона была поставлена в кабинете государя, а перед нею затеплена лампада.

В сумерки этого дня Павел, возвратись в свой кабинет с половины супруги, состояние здоровья которой внушало ему серьезные опасения, сел в кресло у стола в глубокой задумчивости и устремил глаза на икону.

Внезапно тихий шорох пробудил его от задумчивости. Он оглянулся: у дверей стоял старик в монашеской рясе, с красивым лицом, изборожденным морщинами, с длинной седой бородой, с кротким, приветливым взглядом.

— Как ты сюда попал? — вскочил Павел.

— Кто ты таков? Что тебе нужно?

— Супруга твоя, — молвил тот, не отвечая, — подарит тебя сыном Михаилом. Этим же именем архангела ты наречешь дворец, который строишь на месте своего рождения.

Помни слова мои: “Дому твоему подобает святыня господня в долготу дней”. И таинственный гость исчез, как показалось государю, за дверью…

28 января императрица разрешилась от бремени сыном, и по желанию Павла I наследнику было дано имя Михаил… Надобно сказать, что император был весьма склонен к мистицизму.

Эта склонность поддерживалась в нем масонско — иезуитским окружением, истерической религиозностью, расстроенным воображением, тем страхом за свою жизнь, в состоянии которого он постоянно находился. Участь убитого отца, участь вообще всех свергнутых и убитых царей была его навязчивой идеей и никогда не выходила у него из головы.

Слова, сказанные удивительным гостем, (а по мнению Павла выходило, что гостем этим был сам святой Михаил!), запали ему в душу. “Дому твоему подобает святыня в долготу дней!” Он черпал бодрость в каждом звуке этих слов, пытаясь проникнуться надеждой. Долгота дней!

Долгота дней! Пророчество надобно исполнить как можно скорее.

И вот на том самом месте, где некогда находился деревянный Летний дворец императрицы Елизаветы Петровны, было начато строительство Михайловского замка, и говорят, никогда ни при какой постройке не было более бесстыдного воровства!

Главным архитектором его был Бренна, maistre maЈon italien [38] , как его называл граф Станислав Потоцкий, вывезший его из Италии.

Бренна совершенно беспрецедентно нажился на этом строительстве и оставил дочери и ее детям (ставшим русскими дипломатами) огромное состояние.

При тех огромных суммах, которые выделяла “особая экспедиция для строения” (791 200 рублей единовременно и 1 273 871 рубль ежегодно), материалов на строительство вечно недоставало.

Доходило до того, что мрамор и камни брали от строившегося в ту пору (начатого еще при Екатерине) Исаакиевского собора, который после этого стали достраивать из кирпича.

По этому поводу известный своими проказами, стихами, остротами поэт Алексей Копьев написал такую стихотворную шуточку:

Се памятник двух царств, обоим столь приличный

Основа его мраморна, а верх — кирпичный!

Когда стихотворение сделалось известно императору, он счёл его оскорбительным и в тот же день приказал зачислить Копьева в один из армейских полков солдатом.

Но все-таки Михайловский дворец был так или иначе достроен. Павел отчаянно спешил переселиться туда. Потом станут говорить, что он будто бы предчувствовал, что недолго будет в нем жить, и спешил насладиться этими-днями. Едва ли! Он желал оказаться под защитою пророчества, кое было его волею начертано на главном фронтоне дворца, обращенном к Итальянской улице:

“Дому твоему подобаетъ святыня господня въ долготу дней”.

Число букв (47) надписи на фронтоне Михайловского дворца равняется числу лет, прожитых императором Павлом. Но смысл пророчества так и остался не разгаданным им…

1 февраля 1801 года император, императрица и самые приближенные к ним особы совершили переселение в новый дворец. Великие князья Александр и Константин, комнаты которых пока не были готовы, разместились вместе в приемной, а их жены должны были пока оставаться в Зимнем дворце.

Как только отделка была закончена, великие княгини и младшие дети императора тоже переехали в Михайловский замок, хотя жить в нем можно было только с постоянной опасностью для жизни.

Стены дворца, законченные сырой и холодной зимой, строенные наспех, еще не успели просохнуть. Наскоро украсили их деревянными панелями, однако дерево впитало сырость только частично, и она скоро снова выступила изо всех щелей.

Живопись, сделанная по свежей штукатурке, начала стираться настолько, что кое-где уже невозможно было разобрать, что это там нарисовано на стенах и плафонах.

Картины, мебель, обои — все мгновенно приняло испорченный вид. К слову — буквально на другой же день после смерти Павла из дворца было вынесено практически все, чтобы избавить вещи от полного разрушения.

Густой пар наполнял помещения, мешая людям узнавать друг друга, несмотря на обилие свечей. От стен, по которым текли испарения, негашеная известь, краски, лаки, исходил едкий, вредный запах, стеснявший дыхание. Это был склеп, заранее построенный склеп, в котором вместе с трупом обречены были находиться живые люди.

Каждый из обитателей замка боялся вредного сырого воздуха, ядовитых испарений, смертельной простуды, но все были далеки от мысли, что этот дворец станет гробницей лишь одного из, них — и того именно, кто один —единственный был от него в восторге.

Кстати надо сказать, что Павлу кто-то предсказал, что если он первые четыре года своего царствования проведет счастливо, то ему больше нечего будет опасаться и остальная жизнь его будет увенчана славой и счастьем.

Он так твердо поверил этому предсказанию, что в 1800 году издал указ, в котором благодарил своих добрых подданных за проявленную ими верность и, чтобы доказать свою благодарность, объявил помилование всем, кто был сослан им, или смещен с должности, или удален в свои поместья.

Завершение постройки Михайловского дворца было для него еще одним поводом выразить свой восторг. Митрополит Амвросий после освящения замка получил в награду от Павла бриллиантовый мальтийский крест — да, в то время этот священник был уже кавалером ордена!

Именно оттого, что он рьяно разделял безумное увлечение Павла католичеством, и был внезапно возвышен этот архиепископ до чина митрополита. Некоторые, впрочем, сплетничали, что дело тут не только в удовольствии, с которым Амвросий носил мальтийский крест, а в той готовности, с какой он дал императору разрешение на скорое расторжение его брака с Марией Федоровной и женитьбе на княгине Гагариной (а может быть, и на мадам Шевалье, император еще и сам хорошенько не знал, кого выбрать).

Правда, княгиня (да и актриса!) были формально замужем, однако в деле расторжения браков, как и во всяком другом деле, главное — сделать первый шаг.

Михайловский дворец был непрестанным напоминанием об увлечении Павла идеалами ордена Иоанна Иерусалимского, которое с годами отнюдь не остыло, но приняло характер не просто мании, а некоей хронической болезни.

Скажем, цвет замка был именно красный — как орденский супервест.

Дело было вовсе не в том, что красный цвет любила Анна Лопухина-Гагарина. Она любила его именно потому, что этот “мальтийский” цвет обожал император.

В тронной зале замка среди гербов России и ее губерний стояло знамя Мальтийского ордена. В двух ярусной мраморной зале, стены которой были отделаны инкрустациями из черного мрамора с бронзой, стоял караул мальтийских офицеров — самых отборных красавцев, в число которых мог бы попасть несчастный Сибирский…

Но император о нем и думать забыл. Да и вообще — он старался не думать ни о чем дурном.

“Я никогда не был столь довольным, никогда не чувствовал себя более покойным и счастливым!” — твердил он, принимая самый удовлетворенный вид. “Дому твоему подобает святыня в долготу дней…”

Да полно, в самом ли деле было императору благое видение, или и надпись на фронтоне дворца — нечто вроде попытки заклясть судьбу, внушить и ей, что у Павла и его семейства все хорошо, все отлично?

Ему было очень просто угодить в те дни, потому что из-за самообольщения, мешавшего ему судить здраво, о чем бы то ни было, Павел принимал за чистую монету самую грубую лесть.

— Какая удобная лестница! — воскликнула одна находчивая дама, внезапно увидав императора, когда она с трудом поднималась по удивительно крутым ступеням, ведущим на первый этаж Михайловского дворца.

Павел в восторге расцеловал даму, похвалившую его любимое детище.

Как раз шли последние дни Масленицы. Воспользовавшись этим, Павел задал бал в новом помещении. В прочие же дни здесь устраивались многочисленные спектакли, весельем и музыкой несколько скрашивающие безотрадное впечатление, которое производило это тяжелое, массивное здание, в котором император считал себя в полной безопасности от всяких случайностей.

Это ощущение безопасности сделало его самовластным и безрассудным, как никогда. Явление в России принца Вюртембергского было одним из проявлений этого безрассудства, доходящего порою до умопомешательства.

Май 1801 года.

Князь всегда провожал графа Петра Алексеевича фон дер Палена до самых ворот, как особо почетного гостя и своего лучшего друга. Не стал исключением и этот вечер.

Каразин долго смотрел вслед графской карете, опираясь о каменную морду льва, вытянувшегося возле ворот, потом тихо махнул рукой и побрел во двор, медленно, с усилием передвигая ноги. Он чувствовал себя разбитым, необыкновенно усталым — почти по-стариковски.

Сегодня, сейчас, несколько мгновений назад он простился с лучшим, самым верным и надежным своим другом. Навеки простился.

Это слово, значение его и смысл еще предстояло понять и прочувствовать до конца, навеки, навсегда, безвозвратно…

Петр Алексеевич перед инспекционной поездкой в Лифляндию и Курляндию нанес последний визит Другу юности своей — князю Каразину — и только ему поведал об истинной причине его отъезда.

Строго говоря, ни для кого не была секретом холодная, лютая ненависть вдовствующей императрицы к графу. Это чувство преследовало Марию Федоровну с того самого дня, как ей сообщили о смерти супруга. Почему-то именно Палена особенно сильно ненавидела она, хотя хитрый курляндец даже не присутствовал в спальне императора, когда тому сначала предложили подписать отречение от престола, а потом прикончили.

Не явился туда — и все тут. Если генерал Талызин задержался нечаянно, то Пален — нарочно, сознательно. То ли он не хотел марать руки в крови бывшего благодетеля, то ли сомневался в исходе дела — бог весть. Однако именно Пален все-таки был душою заговора, и вдовствующая императрица хотела — нет, жаждала если не крови его, то позора.

А главное, Александр ускользал из его рук, выжидая случая, чтобы окончательно освободиться от человека, которому был всецело обязан нынешним своим положением. И он с жадным вниманием выслушивал россказни о неких небесных знамениях, которые являлись там и сям всевластному министру, не просто порицая и осуждая его, но впрямую обвиняя в гибели Павла.

Так, в одной церкви вдруг появилась икона с надписью: “Мир ли Замврию, убийце государя своего?” С легкой руки госпожи Нелидовой, слухи об этом пошли гулять по всему Петербургу, и все те, кто не одобрял цареубийства, увидели в этой надписи прямой намек на роль, сыгранную Паленом. Он, впрочем, и в ус не дул, а распространителей этих слухов велено было сечь нещадно и прилюдно, чтобы воду не мутили.

Затем Мария Федоровна поставила сына в известность, что ноги ее не будет в Петербурге, доколе там останется “этот гнусный интриган”. Александр призадумался… Тем временем известный пастор Губер навестил вдовствующую императрицу и имел с ней продолжительную беседу. После этого Мария Федоровна вызвала к себе митрополита Амвросия.

Этот человек возвышением своим был обязан покойному императору Павлу, которому не мог нравиться прежний митрополит Гавриил, любимец его матери Екатерины. Особенно любил Павел Амвросия за его приверженность Мальтийскому ордену и покровительство расширению католических церквей в России.

Павел называл это веротерпимостью, хотя нормальный человек назвал бы это вероотступничеством. Но Павел не был нормален…

Однако вернемся к Палену. В один из воскресных дней, с особой торжественностью отслужив обедню в Никольском морском соборе, Амвросий в парадной карете подъехал к дому петербургского генерал-губернатора. Медленно вышел он из кареты и долее обычного оставался у губернаторского подъезда, желая привлечь к себе как можно более простого народа. Когда действительно огромная толпа нахлынула к подъезду губернатора, увидавши митрополита и желая получить его благословение, тот вошел в дом Палена.

После обоюдных приветствий и разговоров о пустяках Амвросий объявил Петру Алексеевичу причину своего визита к нему и, взявши руку, подвел к окну, из которого можно было видеть огромную толпу собравшегося народа. Амвросий своим густым, значительным голосом сказал графу, что советует ему как можно скорее оставить Петербург, если он не хочет быть растерзанным в клочки народом, который уже не скрывает своей ненависти к нему за его страшные деяния, и что стоит только митрополиту сказать два слова, как не останется в живых не только генерал-губернатор, но и сам дом его будет разметен по камушку.

Пален, один из величайших интриганов своего времени, мог оценить и хорошую интригу другого лица. Однако сейчас он увидел только грубо сработанную провокацию, которая могла иметь успех лишь потому, что зиждилась на явном одобрении Марии Федоровны и негласном — самого молодого государя. Петр Алексеевич понял, что изгнание его предрешено, однако решил подождать еще день, не предпринимая никаких шагов.

И вот свершилось! Граф получил приказание о необходимости провести этот инспекционный рейд — якобы с целью проверки кордонов, учрежденных на берегах Балтийского моря на случай нападения англичан. Причем первый министр был извещен не лично императором, а новым прокурором Беклешовым — буквально через четверть часа после аудиенции у Александра. Это выглядело странно, оскорбительно, враз и многозначительно — и совершенно однозначно.

Пален, который всегда шутливо сравнивал себя “с теми маленькими куколками, которые можно опрокидывать и ставить вверх дном, но которые, опять становятся на ноги”, понял: он опрокинут окончательно. Корабль его Фортуны потерпел крушение у самого входа в гавань, когда, казалось бы, ему нечего было опасаться. Но вот… Премудрый вельможа, искушенный царедворец, граф Петр Алексеевич фон дер Пален сразу сообразил: в пути, ну, самое позднее, в первые же дни по прибытии его нагонит Приказ более не возвращаться в столицу, а остаться в Курляндии “до получения противоположного волеизъявления императора”. Сие понимали все: граф в опале!

Однако только двое — Петр Алексеевич и его задушевный друг князь Каразин — знали другое: граф и сам не намерен более возвращаться в Санкт-Петербург без личной просьбы государя, поэтому у него уже заготовлено Прошение об отставке, которое будет отправлено в Зимний дворец с первой же почтою, с первой же заставы. Пален был убежден: Александр никогда не попросит его вернуться! Просто потому, что Пален посадил его на трон. Ведь только Пален знал, как сильно Александру хотелось этого… Любой ценой! За это знание, за помощь теперь предстояло заплатить добровольной, гордой отставкой, о чем граф и поведал своему ближайшему другу.

То есть это князь Каразин был убежден, что о решении Палена гордо хлопнуть дверью, известно только двоим. На самом же деле об этом был осведомлен и некто третий. Сейчас, пока князь медленно, уныло возвращался в свой кабинет, чтобы заглушить тоску рюмочкой любимой вишневой настойки, этот “некто третий” вывалился из старого, не затопленного камина, где просидел весь вечер, и принялся разминать затекшие ноги с равным чувством глубокого облегчения — в камине-то пришлось не один час провести! — и испуга перед тем, что невольно услышал.

Он прекрасно понимал, что разговор не предназначался для посторонних ушей, и теперь не представлял, что делать с этим новым, обрушившимся на него знанием. При этом он настороженно косился на дверь, опасаясь не возвращения хозяина — в окно кабинета было видно, как князь бредет по двору, — а появления какого-нибудь ретивого слуги, которому бы вдруг взбрело в голову что-нибудь прибрать, принести, проветрить…

Однако сей “некто третий” вполне мог бы ничего вообще не бояться, потому что даже самый ретивый слуга, чуть войдя в кабинет, непременно должен был грохнуться без памяти, а потом, очухавшись, по гроб жизни клялся-божился бы, что своими глазами видел призрак старого князя Каразина — того самого знаменитого ветерана Крымской кампании 1739 года, зарезанного в собственной постели спятившим камердинером и порою бродившего по дому, стуча деревянной ногой. Слуга даже поклялся бы, что видел эту самую деревяшку, без надобности стоявшую в углу, потому что привидение отчего-то стояло на двух собственных ногах, из костей и плоти… Ну, тут его, конечно, подняли бы на смех и более не поверили ни одному его слову. Всем известно, что у фамильного каразинского привидения одна нога!

Между тем существо, разминавшееся и приседавшее в кабинете князя, не было никаким привидением, хотя и носило на себе белый (уже изрядно пролысевший) парик с пуклями и полный мундир аннинских времен (несколько ему просторный, коротковатый, поскольку облачение изрядно слежалось в сундуках, да и пошито было на широкоплечего кряжистого мужчину, а не на долговязого молодого человека, и пропахший тонким запахом еловых шишечек, щедро набросанных в сундуки ради спасения от моли). Зато деревянная нога его, положенная за ненадобностью на стул, была новехонькая: лишь вчера наспех выточенная в столярне тайно пробравшимся туда домашним уборщиком по имени Прошка…

Ну, теперь-то нетрудно уже понять, на чью буйную головушку был напялен лысоватый паричок, чья стать молодецкая была втиснута в слежавшийся, пахнущий елью мундирчик. Конечно, “ветераном Крымской кампании”, вернее, его “привидением”' был не кто иной, как наш герой — Алексей Уланов. И для сего нелепого маскарада имелись свои причины.

Подслушанное, подсмотренное в будуаре княгини жгло его, словно уголья, спрятанные за пазуху. Он был убежден, что должен, нет — обязан сообщить князю о роли, которая уготована ему отцом Флорианом. Ведь человеком, известным своим благородным происхождением и заслугами пред Отечеством, собирались играть, словно тряпичным балаганным Петрушкою. Ведомый кукольником — смазливым аббатом, говорящий его медоточивым голосом, он должен будет предъявить государю позорный проект унии. И тому придется принять сей проект, не то имя его будет опозорено по всему миру. Но никто, никто, кроме Алексея Уланова, не будет знать, что письмо, которым проклятущие католики намерены держать в страхе русского государя, — что письмо сие будет подложным!

Должен, обязан сообщить… Но как? Каким образом? Явиться к князю и прямо так бухнуть с порога: поглядывал-де в потайное отверстие за прелю-бодейством женки вашей, подслушивал жуткие прожекты ее тайного любовника. И вы непременно должны мне поверить, князь-батюшка, потому что нельзя не поверить слову беглеца, который скрывается в вашем доме от правосудия!

Глупее не придумаешь. А умнее? Как поступить, чтобы князь поверил ему, чтобы захотел выслушать, чтобы с опаской отнесся к подольщением молодой жены? Письмо подметное подкинуть? Так, мол, и так… А ежели он сочтет письмо клеветническим, подстрекательским? Ежели вовсе бросит в камин, не читая: многие люди остерегаются и брезгуют читать письма такого рода (и правильно, между прочим, поступают)? Вот кабы сделать что-то такое… этакое… чтобы князь счел предостережение гласом свыше, поверил бы, как верят пророчеству! Но что, что это может быть…

Ночь провел Алексей без сна, забылся лишь под утро, однако поспать не удалось: сквозь зыбкий сон послышалась ему неровная поступь, сопровождаемая деревянным перестуком. Вскинулся, выглянул из своей каморки — и увидал на лестнице какого-то уборщика, который нес разом, два тяжелых стула, то и дело приостанавливаясь, опуская их на ступеньки и пытаясь перехватить поудобнее то один, то другой.

Алексей с усмешкой проводил его взглядом: “Вот же напугал, чертов сын! Я уже подумал, привидение вышло побродить!” Прикрыл поплотнее дверь, свернулся калачиком и снова попытался уснуть. Но отчего-то деревянный неровный перестук все звучал и звучал в ушах, и поблескивали чьи-то озорные глаза под нависшими буклями старинного парика, вспыхивала усмешка, звучал чей-то незнакомый, глуховатый голос: “Ну, что ж ты, сын дворянский? Подмоги ждешь, а воспользоваться ею время настало — в коленках ослабел?”

Он сел, ошалело глядя на дверь и слабо крестясь. Не помогло: все тот же усмешливый голос отдавался в ушах. Подсказка великого Случая, не воспользоваться которой — грех.

С этого мгновения он твердо знал, что надо сделать и как донести до князя пугающие вести.

…Из камина Алексей слышал весь разговор князя Каразина со своим старинным товарищем. Он знал причину отъезда Палена, знал, что возвращения не будет. Получалось, отец Флориан и иже с ним рассчитали правильно: не к первому министру попало письмо из секретера Талызина, не его руки обагрены кровью генерала. Пален теперь ничем не может защитить себя — он принужден сделаться покорной жертвой интриги, которую ведет вдовствующая императрица, направляемая… кем?

Ответа на этот вопрос Алексей хорошенько не знал. Мальтийские блестящие рыцари с их напыщенными ритуалами служили только маской, только прикрытием. Аббат Флориан, отец Губер — это были отдельные имена, случайные фигуры. За ними клубилось нечто темное, многоликое, а оттого кажущееся безликим, оно изрыгало на разные голоса: “Ад майорем деи глориам!” — и почему-то пугало Алексея до того, что даже крестильный крестик на его груди холодел, словно бы заключенная в нем вещая душа предков предчувствовала недоброе, норовила упредить юношу: надо противиться — хоть насмерть стой, а не пускай супостата римского к царю!

И вдруг он вспомнил, что значили эти слова. Да ведь, это девиз ордена иезуитов — игнатианцев, как их еще называли — по имени их основателя Игнатия Лойолы. Помнится, приходский священник отец Леонид рассказывал, что это за твари «посланцы божие», как они себя называют. Отец Леонид говорил тогда, что у иезуитов потому, так много приверженцев, что они фактически освобождают человека от понятия смертного греха. Вроде бы ты и служишь святой церкви, паришь над мирской суетою, и в то же время волен поступать так, как заблагорассудится. По их мнению, все заповеди, все святые узаконения можно нарушить, разрешено все, что угодно, — лишь бы действовать “ад майорем деи глориам”.

Можно лгать, распутничать, принимать на себя какую угодно личину, убивать — “Ад майорем деи глориам!”. Вот только эту самую “вящую славу” они понимают по-своему, смотрят на нее со своей колокольни, а беды и радости всех прочих людей для них не существуют. У иезуитов само понятие греха, то есть нарушения божьих заповедей, возведено в высшую добродетель, поскольку совершается как бы во имя бога. Личное тщеславие сопряжено с возвеличением бога. Умный человек был этот Игнатий Лойола, “ничего не скажешь. Будущее ордена иезуитов связано с личным преуспеянием каждого его члена — и все “Ад майорем деи глориам!”.

И вот эти иезуиты, которых батюшка Леонид не называл иначе, как враги рода человеческого, задумали овладеть Россией!

Сам — друг Алексей ничего против них поделать не может. Князь Каразин должен знать об опасности. И должен сообщить о ней государю.

У Алексея и мысли не мелькнуло, что император в той или иной мере заслуживает осуждения. Как и всякий русский, он по самой природе своей был глубоко предан государю, и эта любовь была столь же врожденная и непоколебимая, как любовь пчел к своей матке.

Не холопье дело — хаять барина, не ратное — воеводу хулить, не дворянское — судить государя. Дворянское дело — кровь пролить и голову сложить за веру, царя и Отечество и Алексей Уланов, сын Сергеев, гонимый и преследуемый, оклеветанный и затравленный беглец, готов был на все, чтобы послужить хоть бы и последней в своей жизни службою этому вековечному символу, которому и отцы, и деды, и прадеды его служили искони: “За веру, царя и Отечество!” В его глазах слова эти одни только и могли одолеть ту черную мглу, которая клубилась за словами “Ад майорем деи глориам!”, лезла, ядовитая, удушливая, во все щели, кралась во все лазейки…

Шаги за дверью! Алексей метнул взгляд в окно — во дворе пусто. Эка! Да как же он так оплошал, что не заметил, когда князь вошел в дом! Вот он уже по лестнице поднялся, вот-вот в кабинет войдет! И нет времени залезть снова в камин, чтобы явиться оттуда, как и подобает ветерану Крымской войны: его призрак почему-то любил являться именно из камина. Теперь единственное спасение — вон за той длинной занавесью, скрывающей окно выходящее в сад.

Алексей кинулся туда. Надо надеяться, князю не взбредет в голову поглядеть в сад. Что там любопытного, в том саду: едва подернувшиеся листвою ветки да рабатки [39], на которые еще не высажены цветы, лишь кое-где проклюнулись одуванчики и горицветы.

Ох, господи! Нога! Ногу-то он забыл деревянную!

Алексей выскочил из-за занавеси — едва успел схватить чертову деревяшку и пришпандорить ее под согнутое колено, как дверь начала неспешно приотворяться. Метнулся обратно в свое укрытие, с ужасом думая, что совершенно не помнит, под правую или левую ногу была у него прежде пристегнута деревяшка. Ах, ну какая, к черту, разница? Кому может быть доподлинно ведомо, которую именно ногу потерял в сражении на Перекопе предок князя Каразина? Небось и само привидение, буде оно существует, позабыло сие за давностью лет.

Уповая на это, Алексей согнул в колене, сколько мог сильно, левую ногу, а под коленку пристегнул деревяшку.

Ну, теперь, главное, хранить тишину. Не сопеть, не скрипеть деревянной ногой. Вообще желательно не дышать, пока не настанет время выхода на сцену…

Неизвестно почему, Луиза Шевалье вихрем пронеслась вдруг в памяти Алексея: ночная шалунья терпеть не могла просыпаться в одной постели рядом с любовником, убегала от него еще потемну, но однажды проспала, и Алексей понял причину сей стыдливости, едва узнав свою пылкую красотку в бесцветной особе с маленькими глазками. Вся красота Луизы Шевалье была лишь произведением умелой раскраски — как и приличествует актрисе. Ох, как злилась тогда Луиза — но это потом, а сначала — то, очутившись лицом к лицу с проснувшимся Алексеем, она застыла, безгласная и ошеломленная, с вытаращенными глазками и приоткрытым ртом… совершенно так же, как застил наш герой, когда перед ним вдруг отдернулась занавеска и он вдруг очутился лицом к лицу с князем Каразиным.

Хозяин дома, держа в руках трехсвечник, доселе стоявший на каминной полке, с задумчивым видом разглядывал Алексея, скользя взором от паричка с пролысинами до деревянной культи. Он явно не верил своим глазам! И “призрак” внезапно, словно озарением неким ведомый (как и водится у них, призраков!), сообразил, почему хозяин отдернул занавесь. Она чуть-чуть, самую малость не достигала до пола. Алексей сего не приметил, ну а князь невзначай увидал чьи-то ноги: человечью и деревянную, и решился проверить, что за, чудеса завелись в его кабинете.

Матушка Пресвятая Богородица! Алексей надеялся, все произойдет иначе: князь выпьет рюмочку, другую и третью, ослабеет, задремлет в кресле, как у него, по словам Прошки, водилось, — тут-то, и явится из камина призрак достопочтенного ветерана и провещает все, что положено провещать. Князь и не поймет толком, сон то был или явь. Но внезапно оказаться пред этим трезвым, оценивающим взглядом…

К такому повороту событий Алексей был совершенно не готов. Теперь-то делать чего, а? Падать в ноги князю — повинную, мол, голову меч не сечет? Повинную — оно конечно, а дурную, вдобавок любопытную не в меру? Самое малое, что князь сделает с дурнем, подслушавшим его тайный разговор с Паленом, это… это… подумать страшно! Да еще вышеназванный дурень набрался наглости обрядиться в одежду достопамятного княжеского предка!

— Свят, свят, свят, — как-то неуверенно произнес, князь, водя туда-сюда трехсвечником, что, очевидно, должно было означать крестное знамение. — Сгинь, пропади, сила нечистая!

Родимый! Да Алексей непременно, всенепременно сгинул бы, кабы мог! Сквозь пол провалился бы либо просочился сквозь стену — да вот беда, сему отроду не научен был!

Он только и мог, что стоять, лупать глазами и мучительно размышлять, что теперь делать, как быть, — и вдруг его осенило. “Коли начал врать, так ври до конца!” — пронеслась в памяти старинная детская премудрость, и Алексей, почти теряя сознание от собственной смелости, произнес загодя, затверженные словеса — вернее, провыл невесть из каких — нутряных глубин исходящим, самым что ни на есть замогильным голосом:

— О мой несчастный потомок… Явился я сюда остеречь тебя от беды, коя подстерегает тебя. Змею пригрел ты на своей груди, бедный, бедный князь Василий. Женка твоя Авдотья (Алексей вовремя сообразил, что привидение времен Анны Иоанновны едва ли одобрило бы нынешнюю манеру переиначивать всякое имя на французский манер!) задумала сжить тебя со свету, но сначала хочет руками твоими содеять нечто, противное нашей православной вере.

— Господи помилуй, — ужаснулся князь, снова обмахиваясь шандалом.

— Неужто? Поверить не могу!

— Чистая правда, не сойти мне с этого места, ежели вру, — горячо поклялся Алексей, у которого рука тоже дернулась было осенить себя крестом, да он вовремя сообразил, что призрак — исчадие, вообще говоря, адово! — вряд ли решился бы на такое.

—Лопни мои глаза, развались утроба на тысячу частей! Она и этот латинский аббат, который совратил ее в чуждую веру и прелюбодействует с ней бесчинно, развратно под крышей Твоего дома, желают с твоей помощью воздействовать на нашего государя Александра Павловича, принудить его установить в России унию, предав нашу веру и Отечество под власть Рима. Они ждали только, чтобы графа фон дер Палена, происками вдовствующей императрицы, удалили от двора, ну а теперь, когда он отбыл из Петербурга, тебе будет вручено письмо для передачи императору.

— Письмо? — повторил князь, насторожившись. — От кого?

— То самое письмо, кое отец Губер нес покойному государю, да был графом Петром Александровичем остановлен. Тебе придется передать его государю, а он будет вынужден…

— Мне придется? Он вынужден будет? — опять повторил князь, прищурившись. — Что же, нас заставят поступать так, как угодно будет какому-то там аббатишке Флориану и иезуиту Губеру? И каким же это образом?

Алексей нервно сглотнул. Теперь предстояло самое главное — оказать про убийство Талызина. Потому что в этом вся суть — и в пропавшем из его секретера письме. А еще надо будет не забыть и поведать про некоего деревенского увальня, недоросля, которого в сей гибели обвиняют, но который в ней неповинен. Может быть, конечно, князю покажется странным, что призрак его предка вдруг начнет ходатайствовать о невиновности какого-то безвестного молодого придурка, но ведь, коли сам о себе не похлопочешь, никто не побеспокоится, обязательно, обязательно надо за себя замолвить словечко!..

Нет, с тоскою осознал Алексей, он не сможет это сделать потому, что нельзя в одну кучу мешать судьбу государства и свою жалкую, никчемную участь. Особенно в такой великий миг. Все равно как если бы солдат, уже взобравшийся на последний вражеский редут и захвативший знамя противника, вдруг бросил его и начал прилаживать отвалившуюся подметку сапога. Нет, нельзя. Невозможно! А, пропади все пропадом!

И, окончательно махнув на себя рукой, он с трудом выговорил:

— Генерал Талызин был…

— А скажи, мой высокочтимый предок, — начал в тот же миг князь, и Алексей осекся, — а поведай-ка своему несчастному потомку: отчего на портрете твоем, на том, что в большой зале висит, у тебя деревянная правая нога, а теперь — левая?

Февраль 1801 года.

Евгений Вюртембергский [40] был племянником императрицы Марии Федоровны. Тогда ему было тринадцать лет, и, приглашая его в Россию, Павел сначала хотел всего лишь сделать любезность жене, с которой как раз находился во временном перемирии. Однако постепенно намерения его переменились…

Самому Евгению родство с русским императором, помешанным на старо-прусской военной системе Фридриха II, приносило пока только одни неприятности. С туго заплетенной по моде того времени косой, круто завитыми локонами, запрятанными под неудобную шляпу, закованный в зеленый кафтан, узкий желтый жилет, такие же панталоны и зеленые сапоги с золотыми шпорами, он чувствовал себя несчастным из-за того, что лишен был всех развлечений своего возраста, и недолюбливал венценосного родственника.

Путешествие в Петербург было воспринято им лишь как продолжение неприятностей, источником которых был русский император. Самым впечатляющим оказался для Евгения подъем по слишком крутой лестнице Михайловского замка — ботфорты были непомерно высоки и мешали сгибать ноги.

И вот он явился пред лицом императора. Воспитатель принца Дибич, дал ему строгое наставление, преклонить одно колено пред русским царем, однако из-за жестких и высоких голенищ ботфорт это никак не удавалась сделать. Внезапно, пытаясь согнуть голенище, принц потерял равновесие и рухнул на оба колена. Император был, видимо, тронут стараниями неуклюжего толстого мальчика. Он поднял Евгения обеими руками, опустил на стул и приветливо разговорился с ним. Евгений скоро освоился и болтал безудержно.

— Знаете, ваше величество, — сказал он в ответ на какой-то вопрос, — путешествия не делают человека умнее!

— Почему вы так думаете? — спросил Павел с улыбкою.

— Да потому, — ляпнул мальчик, — что Кант никогда не выезжал из Кенигсберга, а мысль его обнимала весь мир.

Лицо Павла так помрачнело, что Евгений даже струхнул.

— А что такое, маленький человечек, знаете вы о Канте? — сурово спросил он.

Молнией промелькнуло в голове юного принца запоздалое воспоминание о решительном отвращении, которое испытывал русский император вообще ко всем философам (в противоположность, между прочим, своей матушке!).

— Я ничего не знаю о его творениях, — быстро нашелся Евгений, — они для меня— иероглифы. Но сам он сделался историческим лицом, и его не обходят молчанием на уроках истории.

Отчего-то слова эти привели императора в исступленный восторг. Он пожал Евгению руки, несколько раз потряс за плечи, послал воздушный поцелуй и удалился, напевая.

Едва принц вернулся в покои, отведенные ему для жилья, как от имени императора ему передали мальтийский орден (высшее отличие, какое только мог даровать Павел понравившемуся ему человеку!) А потрясенный генерал Дибич передал своему подопечному слова, сказанные ему императором: “Благодарю вас, генерал, за сопровождение принца; он теперь мой навсегда. Он превосходит мои ожидания, и будет, я уверен, вполне соответствовать моим намерениям”.

После этого в госте вполне официально признали нового царского любимца, и всяк норовил заискивать пред ним. От визитеров и просителей ему некуда было деться — даже и великие князья смотрели на него особенно ласково, Евгения поразило, что при дворе все, за исключением графа Палена, носившего белый мундир, были одеты в мундиры мальтийских рыцарей.

Граф Кутайсов, со своим белым, высоко взбитым коком и привычкой высоко вскидывать голову, казался ему похожим не смешного красно-белого попугая. И принц втихомолку хихикал над ним. А вообще веселого в Михайловском дворце он находил мало. Даже застолье здесь было унылым, поспешным, так как у императора все было расписано по часам.

Как только он вставал, все тоже вскакивали на ноги. Ужин начинался в половине девятого и заканчивался ровно в девять. Разговаривали за ужином мало: блюда следовали одно за другим так быстро, что не то что болтать — поесть толком было невозможно! Во время одного из таких ужинов и произошел случай, имевший большое значение не только для маленького принца, но также и для всей страны, потому что именно это происшествие, возможно, ускорило течение последующих событий.

Евгений только что приступил к мороженому, как прислуга подала ему знак, что император готовится вставать из-за стола. К несчастью, шпоры принца запутались в скатерти, и высвободить их он никак не мог. И когда стоявший позади паж выхватил из-под него стул, чтобы помочь встать, принц вместо этого шлепнулся на пол!

Все захохотали, потому что засмеялся император. Но вдруг лицо его стало серьезным, даже суровым. Спросив Евгения с участием, не ушибся ли он, государь торопливо вышел, приказав Дибичу следовать за ним.

Когда генерал воротился, он был на себя не похож. Едва дождавшись, когда принц воротится в свои покои, он рухнул перед ним на колени и начал целовать ему руки.

Евгений даже счел, что воспитатель его выпил лишнего. Право же, он шатался, как пьяный, и слова его были невнятны. Наконец принцу удалось разобрать:

— Возлюбленный, добрейший господин! Что я слышал? Возможно ли это? Вас ожидает великокняжеский титул, штатгальтерство, вице — королевство!

Евгений уставился на генерала непонимающе, и тот наконец-то открыл ему замысел Павла:

— Он хочет вас усыновить!

Вскоре по дворцу поползли слухи, что Дибич не ошибался. Павел решил женить юного принца на одной из своих дочерей, Екатерине, усыновить и назначить своим наследником. Государыню и остальных детей он намеревался заточить в монастырь. Более того! Княгиня Гагарина и Кутайсов сами слышали, как Павел ворчал: “Еще немного, и я принужден буду отрубить некогда дорогие мне головы!”

Слухи об этом мгновенно выметнулись из дворца и стали известны в городе. Что характерно, они были всеми встречены с полным доверием. В глазах света Павел был способен на все, на все абсолютно для удовлетворения своих страстей и причуд. Заточить в крепость сыновей и назначить наследником престола толстенького немчика? Нет ничего невероятного. Сослать в монастырь или вовсе убить жену, чтобы жениться даже не на фаворитке своей, княгине Гагариной, а на французской шлюхе? Более чем возможно! Павла откровенно считали сумасшедшим. Он сеял вокруг себя страх, смятение и некое общее предчувствие пугающих, но желанных событий. Всюду звучало одно: “Это не может дольше продолжаться!” Сам Константин Павлович как-то сказал горько: “Мой отец объявил воину здравому смыслу с твердым намерением никогда не заключать мир!”

А что же великий князь Александр? Ведь решение Павла назначить наследником Евгения Вюртембергского касалось, прежде всего, старшего сына императора, которого еще Екатерина мечтала посадить на трон в обход Павла?

Настроение Александра понять было трудно.

Он был назначен шефом Семеновского полка; Константин — Измайловского. Александр, кроме того, был назначен военным губернатором Петербурга. Ему были подчинены военный комендант сего города, комендант крепости и петербургский обер-полицмейстер. Каждое утро в семь часов и каждый вечер в восемь великий князь подавал императору рапорт. При этом необходимо было давать отчет о мельчайших подробностях, относящихся до гарнизона, до всех караулов города, до конных патрулей, разъезжавших в нем и его окрестностях, и за малейшую ошибку давался строгий выговор.

Великий князь был еще молод, характер его был робок, кроме того, он был близорук и немного глуховат (между прочим, последствия бабушкиного воспитания: желая воспитать во внуке особенную храбрость, Екатерина старалась приучить его с младенчества к звукам пушечной пальбы). При таких чертах должность шефа полка отнюдь не была для него синекурой и стоила многих бессонных ночей. Оба великих князя смертельно боялись своего непредсказуемого отца, и, когда он смотрел сколько ни будь сердито, они бледнели и дрожали, как два осиновых листка.

При этом они всегда искали покровительства у других — вместо того чтобы иметь возможность самим его оказывать, как это можно было ожидать от людей с таким высоким положением. Вот почему они сначала внушали мало уважения и были не очень-то популярны в придворной среде и в гвардии.

Однако времена меняются. Популярность Александра росла, поскольку росла ненависть к его отцу. Великого князя считали очень добрым человеком. Рассказывали, что иногда он бросался на колени, заступаясь за жертв государева гнева, становившихся все более многочисленными. Павел не просто грубо обрывал его просьбы, но даже толкал ногой в лицо.

Говорили, что Александр вставил в одно из окон своих покоев зрительную трубу, около которой постоянно дежурил доверенный слуга, чтобы караулить тех несчастных, которых повезут через Царицын луг в Сибирь — прямиком с плац-парада, как несчастного Сибирского. При появлении зловещей тройки другой слуга должен был скакать к заставе, чтобы передать пособие сосланному…

Да, Александр открыто считал отца своего тираном и понимал, что от него можно ждать любых неприятностей, а то и откровенного злодейства. С другой стороны, Павел и сам был вечно настороже — он следил за каждым шагом своего наследника, пробовал застать его врасплох, часто неожиданно входил в его комнаты. Что он надеялся обнаружить? Сына, репетирующего свою тронную речь? Бог весть…

Однажды, впрочем, императору повезло. На столе Александра он нашел раскрытую книгу. Это была трагедия Вольтера “Брут”, раскрытая на странице, где находился следующий стих:

“Rome est libre, il suffit, rendons graces aux dieux!” [41]

Молча воротясь к себе, Павел поручил Кутайсову отнести к сыну “Историю Петра Великого”, раскрытую на той странице, где находился рассказ о смерти царевича Алексея…

Вообще-то вся царская семья всегда желала, чтобы Павла кто-нибудь сверг. Даже преданный Павлу Ростопчин цинично писал в это время: “Великий князь Александр ненавидит отца, великий князь Константин его боится; дочери, воспитанные матерью, смотрят на него с отвращением, и все это улыбается и желало бы видеть его обращенным во прах”.

Александр мечтал, чтобы “безумный тиран” перестал царствовать и мучить всех, начиная с самых близких ему людей. Каким, образом достичь этого? Сын не знал и не хотел знать. Он предпочитал вздыхать и молча страдать. Образ мыслей его был неуловим, сердце непроницаемо.

Павел считал его кротость слабохарактерностью, а его сдержанность — лицемерием, в чем он, впрочем, не слишком отступал от истины. Однако были люди, которым необходим был другой Александр: сильный и решительный, во всяком случае, переставший колебаться в выборе между камерой в Петропавловской крепости, а то и эшафотом, с одной стороны и троном Российской империи с другой. Уже более года в недрах придворного общества вызревал заговор по свержению Павла с престола.

Самое удивительное в этом предприятии было то, что человек, ради которого он был подготовлен, человек, ради которого заговорщики готовы были расстаться с головами, изо всех сил делал вид, что знать ни о чем таком не знает, что никакого комплота вовсе не существует! Создавалось впечатление, что великого князя хотят посадить на трон силком.

Но времени на колебания у него больше не оставалось. Знамя победы не может стоять зачехленным в углу — оно должно развеваться перед полками! И если нет ветра, чтобы заставить его вольно реять, — значит, знаменосец должен размахивать им, чтобы создать иллюзию победного шествия.

Роль знаменосца в данном случае сыграл граф фон дер Пален.

Май 1801 года.

А? Что? — глупо спросил Алексей, не отводя взора от глаз князя. Выражения их разглядеть было совершенно невозможно в пляшущих отсветах, и поэтому нашему герою то мнилось, что Каразин смотрит на него с ужасом, как и подобает смотреть на привидение, то с угрозою, чуя, что место его предка заступил самозванец. Во всяком случае, глядел он выжидательно и с явным нетерпением ждал ответа.

“Может, решит, будто два призрака что-нибудь попутали и вместо его прадедушки другой инвалид явился? — мелькнула суматошная, бестолковая мыслишка. — Хотя нет, я ж его потомком называл, стало быть, я и есть его предок. Надо как-то отвираться. А как?!”

Совершенно ничего не шло в голову. Удрать разве? Но князь преграждает дорогу. Толкнуть его посильнее и дать деру? Тогда уж надо вообще из дому бежать, потому что князь поднимет тревогу, Алексею не затаиться, не спрятаться. Бежать, снова скитаться, голодать, снова превратиться в гонимого всеми преступника… А, ладно! Знать, судьба такая неудачная. Хотя не столь уж неудачная. Предупреждение насчет княгини и аббата и их злодейских замыслов уже передано, главное сделано, ну а о своей никчемной участи можно и позабыть. Солдат захватил неприятельское знамя, но пуля пронзила ему сердце. Царство, так сказать, небесное. Вот только Прошку жалко, достанется ему на орехи, когда станет известно, кто князю голову морочил.

Алексей уже сделал некое движение, готовясь посильнее оттолкнуть хозяина дома, чтобы удариться в бегство, как вдруг замер. А что, если князь, узрев его бегство и поняв, что с ним шутки шутили, сочтет и слова его шуткою? И тогда… “Ад майорем деи глориам!” Случайно ли, что в этом девизе иезуитов первое слово звучит как “ад”?

Нет. Бежать нельзя. Надобно трепыхаться дальше! Наш солдат не погиб, а только ранен и еще может стрелять, рубить, колоть.

— Да вы, драгоценный прадедушка, как я погляжу, большой шалун, — перебил его мысли суровый голос князя. — Мыслимое ли дело — уж третье поколение своим потомкам головы морочить! Ну прямо инвалид он, инвалид, одноногий он, одноногий! Куды! Вон, деревяшка-то под согнутую коленку подвязана, нога у вас вполне на месте: Что правая, что левая. Немудрено запутаться было. Не пойму, достопочтенный предок, какова причина шарлатанствовать? А может, сударь, у вас там, в райских кущах, лекари знаменитые собраны, кои способны все хвори исцелять? Ну да, — кивнул князь как бы сам себе, — говорят же, что смерть все болезни лечит. Но, не уж то и недостающие члены наращивать научились? Эх, жаль, нельзя нашим военным лекарям к вашим на выучку отправиться! То есть отправиться-то можно, но что толку будет от той выучки, если они назад потом не воротятся?

Князь, чудилось, разговаривал сам с собой, причем голос его звучал до того серьезно и задумчиво, что случайный человек вполне мог принять его слова за чистую монету. И только Алексей, в котором каждый нерв был напряжен, словно туго натянутая струна, различал насмешку и даже издевку в каждом слове, да что там — в каждом звуке! Не было сомнения: Василий Львович понял, что его бесстыдно дурачат, и, хоть воли гневу своему еще не давал, уже можно было вообразить, какие громы и молнии обрушит он на голову дерзеца.

Да… маскарад Алексея закончился полным провалом. Быть ему битому, быть ему посажену в рогатки, а то и сдану властям. Конечно, выдадут его как беглого крепостного, но и до изобличения его несовершенного преступления явно дойдет дело. Сейчас Алексею казалось, что весь мир вновь ополчился против него, а Случай-мужик столь же неумолим и безжалостен, сколь и баба-Судьба. Опустошение настало в душе, полное опустошение, тоска налетела, крылом — своим накрыла, смяла, и только одно еще живое, искреннее чувство трепыхалось в нем: горе от того, что теперь-то князь точно не поверит его изобличениям, сочтет их таким же дерзким паскудством, как и сам маскарад.

Все напрасно, напрасно все! Неужто быть России накрытой страшной черной тенью унии? От мысли этой впору было взвыть… ну, наш герой и взвыл, рухнув на колени так порывисто, что плохо пристегнутая деревяшка отвалилась и откатилась в сторону, погрохатывая в подголосок его отчаянной мольбе:

— Ваше сиятельство, со мной что хотите делайте, только поверьте! Сам, своими ушами слышал я, как аббат Флориан наставлял вашу супругу, чтобы вы передали письмо отца Губера государю императору. Вы-де согласитесь, поскольку жаждете снова при дворе оказаться в высокой должности. А государь обрадуется, что теперь можно от убийц его батюшки отворотиться и себя белым — белешеньким перед зарубежными монархами выставить. А коли заупрямится Александр Павлович, то ему надобно будет письмишко предъявить некое, где великий князь “добро” дает на цареубийство. Сие письмо у генерала Талызина ранее хранилось, а теперь у него украдено невесть кем, но это иезуитам не помеха, они фальшивку изваляют, им ведь совесть не за страх, а честь не за стыд!

— Совесть не за страх, а честь не за стыд… — задумчиво повторил князь, и Алексей быстро перевел дыхание, спекшееся от стремительной и отчаянной речи. — Хорошо сказано! Право слово, ты настолько хорошо осведомлен, мой юный друг, что таким осведомленным могло быть лишь истинное привидение, способное проникать сквозь стены в запертые помещения или хотя бы… проницать их взором.

Кабы Алексей не стоял на коленях, он при этих словах непременно покачнулся бы, ну а так — стойко снес намек, глазом даже не моргнул.

— Однако же говоришь ты страшные вещи и даже чудовищные, — так же размеренно, раздумчиво продолжал князь, глядя на него сверху вниз. — И призываешь меня поверить тебе… тебе, кто меня только что пытался одурачить самым, что ни на есть смехотворным и позорным образом. А ведь я тебя узнал сразу, с одного только взгляда, и озлился непомерно, и потому лишь не изуродовал твою дурацкую рожу этим вот шандалом, — князь угрожающе покачал трехсвечником, и Алексей похолодел, представив, во что превратил бы его лицо хороший удар, нанесенный от души и со всего плеча (небось не только изуродован остался бы, но и пал с раскроенной головой!..), — потому лишь, говорю, удержал себя, что ты мою дочь от грабежа, а может, и от насилия да смерти спас, себя в том деле не пощадив.

Но ежели ты думаешь, что впредь тебе все будет дозволено, — то здесь, друг мой, ты жестоко ошибся. Ежели ведет тебя не расчет, не желание поквитаться с неблагосклонной к тебе княгинею, не надежда урвать какой-то свой кус в той буче-свалке, которая теперь непременно поднимется и в доме нашем, и во дворце императорском (знаешь, по пословице: “Орлы дерутся, а молодицам перья достаются!”), то чистоту своих намерений ты мне должен доказать. Понял? Доказать, ежели не хочешь выйти отсюда в колодках!

— Иначе и не выйду, — пробормотал Алексей, повесив голову и окончательно смиряясь с тем, что дело его проиграно по всем статьям, спасения нет. Больше всего ему хотелось сейчас лечь ничком и заплакать, пожалеть себя, неповинного страдальца, жертву чьей-то злобищи непомерной, чьих-то происков. Но… солдаты ведь не плачут, когда они в бою, разве что потом, когда раны считают, однако бой Алексея Уланова еще не кончен был.

— Иначе и не выйду! Вы думаете, я кто? Крепак беглый? Ах кабы так! Но нет, я племянник генерала Петра Алёксандровича Талызина и разыскиваюсь ныне властями по обвинению в его убийстве. Вот, сам я в ваши руки предался с потрохами, со всей жизнью моей, что хотите, то со мной и творите, а какие еще доказательства искренности моей представить, не ведаю, да и нет их у меня!

Брови князя взлетели.

— Да, не думал, не гадал, а судьбину повстречал, — пробормотал он как бы про себя, а потом пристально уставился на Алексея: — Слышал я об сем деле, о завещании деда твоего слышал, о бегстве твоем. Говоришь, не убивал генерала?

— Не убивал, — кивнул наш герой как мог твердо. — Как бог на небе свят. Он все видит, он солгать не даст.

— Ну, бог один, а нас много, — пожал плечами князь. — Разве уследишь за всяким клятвопреступлением? Давай уж лучше обойдемся без него, как и подобает мужчинам. Ты вполне можешь на своем голубом глазу солгать мне что угодно, а я уж сам должен решить, верить тебе или нет. Верю, что не убивал Талызина, — значит, должен верить, что и супругу мою не облыгаешь, что и впрямь она соблазнена католиком, как на прелюбодейство, так и на государеву измену. Вот такая получается у нас палка о двух концах!

После сих слов князь умолк, и молчал он столь долго, что наш герой не выдержал таки. Крепился, слово давал себе мысленно — молчать, смиренно и покорно ждать решения своей участи, но все же не вытерпел.

— И что же скажете, ваше сиятельство? — слабо шевеля губами, спросил Алексей неживым голосом. — Каково будет ваше решение?

— Есть одно, что, бесспорно, безоговорочно свидетельствует в твою пользу, — холодно, как бы даже с неудовольствием оттого, что это свидетельство существует — таки, проговорил Василий Львович.

— И это, как ни странно, именно то, что было принято господами дознавателями за основную улику против тебя. Завещание, в коем ты признан основным и главным наследником баснословного состояния. Уж такую малость ты мог бы сделать, ежели бы и впрямь дядюшку прикончил, — спрятал бы то, что изобличает твою заинтересованность.

— Вот именно! — воодушевленно возопил наш герой. — И я так же думал: где ваша логика, господа дознаватели? А ее у них и в помине нету. Но вы… как же вы сразу обо всем догадались, как же самое главное разглядели?

— Господа дознаватели видели тебя одним: не проспавшимся увальнем деревенским, который сам себя загубил своей алчностью, но и двух слов в свою защиту связать не может, — усмехнулся Василий Львович.

— А я видел тебя другим: раненым героем, который жизнь, честь и кошелек моей дочери спас, себя не пощадив. Алчность грабителя и убийцы — и безрассудная храбрость защитника угнетенных в одном человеке никак ужиться не могут, это уж ты мне поверь, моему опыту поверь. В то же время ты отнюдь не простодыра какой-нибудь, у тебя ум изощренный, ему бы только дать возможность расправиться — ты, небось еще и меня, старого интригана, за пояс заткнешь. Это ж надо было только додуматься: в привидение предка моего вырядиться!

— Князь в комическом ужасе покачал головой.

— То есть соображения, до поры до времени скрыть завещание, у тебя хватило бы, даже если бы ты и напился так, как живописует молва…

— Я не сам напился, — угрюмо буркнул Алексей. — Меня напоили!

— Напоили? — вскинул брови князь. — Чем, хотелось бы узнать?

— Как это — Чем? — изумился наш герой. — Вином, известное дело. Там, на дядюшкином столе, столько бутылок стояло… Некоторые с длинными горлышками, некоторые с короткими, зато пробки у них были длинные. Были бутылки прозрачные, были темного стекла. Спервоначалу я налил из одной, початой (должно, дядюшка пил, гостя своего ожидаючи), уж очень жажда меня томила, но выпить так и не успел, ну а потом начались все эти шумы да стуки, я и забыл думать, а что пили мы потом, и не упомню.

— Как это не упомнишь? — рассердился князь, и Алексей понял, что в хозяине заговорил самозабвенный собиратель редкостных напитков, о чем и упоминала княгиня.

— Уж небось не вчера родился, не мальчишка, отличаешь портвейн от малаги, лафит от люнеля, херес от бургундского, мальвазию от мартеля, пунш от портера, а бордоское от кваска таможенного!

— Бордоское? — задумчиво повторил Алексей, вспоминая дядюшкин стол. Странно, только теперь почему-то всплыло в голове: когда они с ней садились за стол, той откупоренной бутылки на месте не было. Алексею пришлось открыть новую, благо рядом лежал пробочник, совершенно такой, какой он видел на обеде в каком-то богатом доме и успел заметить, как с ним управлялся опытный лакей. Приметливость его очень пригодилась… Нет, а вот загадка, да куда делась та бутылка? А наполненный бокал? Или он вино все-таки выпил, да забыл? А бутылку сунул, к примеру, под стол, совершенно безотчетно, ведь мысли были заняты совершенно другим, вернее, другой.

“Они и сейчас бог весть чем заняты”, — сердито подумал о себе Алексей, с усилием возвращаясь к беседе с князем:

— Да, вино в той бутылке и впрямь было такое… этакого цвета, бордового. Наверное, бордоское! Бордо! А что это вы еще сказать изволили, какое вино бывает? Квасок таможенный, я не ослышался?

— Ну, я погляжу, ты и впрямь дитя малое, — необидно покачал головой князь. — Квасок таможенный — это шампанское так зовется из-за тех поборов, каким его ввоз облагается на таможне. У нас в России отчего-то одну марку предпочитают — “Вдова Клико”, однако на деле французское шампанское добрым десятком названий пощеголять может: “Помери”, “Мум”, “Моэт“ и „Шандон”, “Перрье Жуэ”, “Лансон”, “Хайдсик”, “Боллингер” и прочая, и прочая, и прочая. Англичане отчего-то все больше “Мум” пьют, а сами французы, истинные ценители, предпочитают “Перрье Жуэ”.

— Матушка Пресвятая Богородица! — с уважением пробормотал Алексей. — Как вы только в голове все это держите, сударь? Я одну только наливочку вишневую пробовал, небось и слов-то таких, какие вы сказать изволили, отроду не слыхал!

— Если честно, я тоже предпочитаю вишневочку — подтвердил князь уничижительный отзыв своей супруги. — Однако собиранием различных напитков увлекаюсь всерьез и запросто могу сказать, что в бутылках длинных обыкновенно налиты вина рейнские, с длинными же пробками — это бордоские.

Шампанское очень просто отличить от прочих даже на вид: оно всегда в больших, широкобедрых этаких бутылях, головка в серебряной либо золотой фольге. Само собой, вина можно в графинчики перелить, но я даже с завязанными глазами с одного глотка отличу “Шато д'Икем” от “Шато Лафит”, “Барсак” от “Грюо-ла-розе”, “Редерер” от “Моэта”, а “Штернберг-кабинет” от них от всех, вместе взятых. Однако что это я? — с усмешкой прервал сам себя Василий Львович. — Уселся на любимого конька и погоняю, и погоняю, а ты меня не остановишь. А между тем речь не о моих винных погребах, а о твоей судьбе идет. Вот ты дважды обмолвился: напоили-де меня, мы-де потом что-то пили, не упомню… Стало быть, ты не один в доме Талызина был?

— Не один, — чуть слышно, с превеликим трудом и не сразу выдавил из себя Алексей.

— А с кем? Воспоследовало молчание.

— Ты, брат, не дури, понял? — Голос князя построжал.

— Я ж не из пустого любопытства выспрашиваю, мне, чтоб помочь тебе, все досконально знать надобно. Был кто-то с тобой? Был. И кто же это?

Вот тут наш герой лег таки ничком. И потому, что колени заныли от долгого на них стояния, да и душа заныла. Стоило только представить, что надобно наконец кому-то поведать о ней, как тошно было на свет божий глядеть, хотя вроде бы куда уж тошнее-то? Пустить на распыл драгоценные и мучительные воспоминания казалось совершенно невозможно, однако обойтись без этого было нельзя. Иначе не заслужить полного доверия князя. А это означает — не смочь перейти дорожку отцам иезуитам, не заградить путь черной туче с длинными щупальцами, которая шепчет, шелестит, бормочет про ад, в который она норовит утянуть Отечество. Значит, надо пожертвовать и воспоминаниями о ней…

Тут пришла на ум Алексею одна страшная семейная история — не столь давняя, между прочим, пугачевских времен. Вслух, открыто об сем никогда не говорили, отголоски события вспоминались в людской да в буфетной, где-то там Алешка все это подслушал. Речь шла о первой жене отца его, и сначала Алеша никак не мог поверить, что у батюшки была еще жена, кроме покойной матушки, и даже сын был… Он потребовал к ответу тетеньку Марью Пантелеевну, и та после долгих огрызаний и умолчаний наконец нехотя рассказала племяннику, как отец его в молодых годах со всей семьей отправился в Арзамас, чтобы навестить женину родню, и был там захвачен передовыми отрядами пугачевскими, которыми командовал Илья Аристов.

Бывший приказчик, этот мстительный человек обладал довольно-таки изощренным умом, за что его и ценил Емельян Пугачев. Да и государыня считала Аристова одним из опаснейших пособников фальшивого императора Петра Федоровича. Оказавшись в плену, Сергей Уланов умудрился послать одного из своих преданных слуг (не все слепо кинулись под крыло самозваного царя, многие сохранили верность господам!) в расположение войск генерала Михельсона. В эту пору войска смыкали окружение, и Аристов не мог придумать, как из него выйти. Задуман был лихой план: Уланов выводит из окружения Аристова и самых близких ему мятежников под видом своих собственных крестьян, которых он хочет перевести из арзамасской вотчины в нижегородскую.

Взамен Аристов должен был поклясться, что ни один волосок не упадет более с головы ни одного дворянина, барина, помещика ни в Арзамасе, ни в его окрестностях. Разумеется, Уланов предполагал навести бунтовщиков прямиком на засаду, и Михельсон согласился с этим рискованным планом. Аристов вроде бы поверил Уланову, согласился с его планом (земля уже дымилась под ногами разбойников), однако в последнюю минуту, уже перед выходом отряда, выдвинул условие: семья проводника должна отправиться вместе с ними. И Уланов принужден был согласиться, потому что иначе вся тщательно задуманная операция сорвалась бы.

Отряд выступил в поход, однако Сергей Уланов недооценил хитрости и подозрительности Аристова. Тот выслал вперед лазутчиков, которые очень скоро натолкнулись на передовые отряды Михельсона и поняли, что прямиком следуют к гибели. Когда это известие донесли до Аристова, первым его побуждением было снести голову обманщику Уланову, однако он сдержал себя… для того, чтобы убить на его глазах жену и сына.

Потом досталось саблей и Уланову, однако он был подобран тем же преданным слугой и только чудом выжил, хотя и не хотел жить. Кстати сказать, отряд Аристова был все-таки настигнут правительственными войсками и разгромлен, так что жертва Уланова все же не пропала даром. Но это мало облегчило его душу. С тех пор он вел существование уединенное, угрюмое и, женившись на старости лет на барышне Талызиной, сделал последнюю отчаянную попытку обрести семейное счастье.

Не Алексею судить, удалось ли отцу стать счастливым. Едва ли! Над ним, конечно, всю жизнь довлели чудовищные воспоминания о том, как он сам, своими, можно сказать, руками перерезал горло любимой жене и сыну. Во имя долга, во имя чести, во имя Отечества.

Не странно ли что второй сын его, Алексей, тоже вынужден в чем-то повторить судьбу отца? Конечно, по сравнению с жертвой Уланова — старшего дань младшего Уланова на алтарь Отечества — так, мелочь, нуль без палочки, всего лишь безымянное воспоминание, но господи боже ж ты мой, как болело, как ныло его сердце в тот миг, когда он с усилием разомкнул пересохшие уста и. выдавил:

— Это была женщина…

Он лежал ничком, вжавшись лицом в пол, а потому не мог видеть, как князь Каразин резко шатнулся назад, словно слова Алексеевы обернулись полновесным кулачным ударом.

— Женщина? Какая еще женщина?! — воскликнул он изумленно. И только головой покачал, получив едва слышный ответ:

— Этого, сударь, мне неведомо…

Март 1801 года.

Той зимой столица была весьма неприглядна… Погода, и всегда в эту пору неприветливая, казалась особенно немилостивой. Солнце почти не показывалось на низко нависшем сером небе. Люди с трудом заставляли себя выходить из дому. И не только из-за погоды! Полиция усиливала меры стро — гости до такой степени, что вся столица, чудилось, находится на осадном положении. В девять вечера уже ставили на главных улицах заставы, через которые никого не пропускали, только врачей и акушеров.

Это последнее узаконение вызвало судорожные улыбки на некоторых лицах: ведь, как было известно, сам император скоро ожидает в Михайловском дворце разрешения от бремени двух особ, с которыми он в это время был близок. Одна из них была княгиня Гагарина, другая — камер — юнгфера, а попросту — горничная императрицы, госпожа Юрьева. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно! Общее настроение было такое: “Сам бог нас оставил!”

Не удивительно ли, что все, куда ни кинь, причину этого явления видели только в одном человеке. Русский царь плох, поэтому “сам бог нас оставил”! Необходимость решительного шага витала в воздухе, об этом говорили даже извозчики, даже в питейных заведениях то шептались, то болтали о скорых переменах.

Что доходило из этих слухов до Павла? Чему он верил, чему не считал нужным верить? Его наружным спокойствием нельзя было утешаться. Но сыновние чувства… Петр Алексеевич Пален, человек на редкость холодного темперамента, расчетливый, умный, обаятельный, хитрый, мудрый, вероломный и в то же время умеющий быть беззаветно преданным неким понятным только ему идеалам, он понимал, или ему казалось, что он понимает, те причины, которые внешне заставляли Александра колебаться и отмалчиваться в ответ на все сделанные ему намеки.

Однако он не собирался оставлять великого князя в покое и ждал только удобного случая, чтобы им воспользоваться. Случай все не шел… Тогда Пален решил рискнуть так, как умел это делать только он один — он, кого сами же кур-ляндцы называли pfiffig — хитрый, лукавый.

Конечно, pfiffig, конечно… только во имя чего? Пален ничего не потерял при Павле, карьера его была стремительна, он сосредоточил в своих руках высшие посты в государстве, власть его была почти неограниченна. Пален был тем редким типом царедворца, который служил не императору, а империи, не царю, а царству, не государю, а государству. Он служил великой, могучей, непобедимой, православной Российской империи.

Ее международному престижу, ее прошлому и будущему! А человек, руководивший этой империей, делал все, чтобы уничтожить идеалы Палена, вдребезги разбить их. Вот почему Петр Алексеевич был готов не только к перевороту, но и к цареубийству. Вот почему не боялся рискованных шагов. “Бог надоумил меня”, — скажет он потом. Да, возможно, он был единственным человеком, которого в ту пору бог воистину не оставил!

…Это произошло 9 марта. Придя, по обыкновению, к императору рано утром, в семь часов, Петр Алексеевич застал Павла очень озабоченным и не просто серьезным, но даже мрачным. Император стоял под дверью и, едва министр вошел, захлопнул за ним дверь и последовал к столу за его спиной. Пален насторожился, однако оставался внешне спокоен. Тем временем Павел забежал вперед и несколько мгновений разглядывал своего министра с новым, подозрительным, изучающим выражением. Потом выпалил:

— Вы были в Петербурге в 1762 году? — Да, государь, — кивнул Пален, начиная понимать, куда ветер дует, и придавая лицу своему выражение истинного pfiffiga: самое что ни на есть непонимающее. — Но что вы хотите этим сказать, ваше величество?

— Вы принимали участие в заговоре, лишившем престола моего отца? — начиная дрожать, выкрикнул Павел.

— Господь с вами, ваше величество, — покачал головой Пален. — Я был в то время слишком молод. Кто я был? Простой унтер-офицер в одном из кавалерийских полков. Сами посудите, мне ли было решать судьбу государства? Быть действующим лицом в перевороте?! Нет. Но почему вы задаете этот вопрос?

Павел резко отвернулся, потом снова взглянул на министра, и во взгляде его смешались ненависть, и страх, и обычное для него выражение сдержанного безумия.

— Потому что… я чувствую, что и теперь хотят повторить то же самое!

На какой-то миг Пален ощутил, как у него мгновенно пересохли губы, а ладони похолодели. Но тотчас приступ малодушия прошел, Пален, взглянув на государя, со слабой улыбкой спросил, выделяя слова:

— Вы чувствуете или знаете наверняка, ваше величество?

Если он хотел успокоить императора, то едва ли в этом преуспел. Павел сделался бледен:

— Знаю наверняка, говорите вы? Получается, я не ошибся! Получается, есть нечто, что мне следует знать!

Теперь успокоить его было уже невозможно. Пален знал по опыту, что когда лицо Павла вот так желтеет, глаза начинают закатываться, ноздри раздуваются, значит, на него вот-вот накатит один из тех приступов бешенства, сладить с которыми не мог никто: ни окружающие, ни он сам. В ответ на увещевания, слезы, мольбы он мог только выдавить сквозь зубы: “Отстаньте! Не могу сдержаться!” — и продолжать буйствовать.

В русских деревнях встречаются иногда женщины, которых называют кликушами. Говорят, они одержимы бесом Кликой, который заставляет их буйствовать и неистовствовать. Этих кликуш порою напоминал Палену император, но если баб можно было привести в чувство увесистой пощечиной, то не станешь же хлестать по физиономии императора, как бы тебе ни хотелось это сделать! Тут нужно было средство более радикальное, пощечина моральная, вернее сказать, хороший удар обухом, и Пален понял, что вот тот случай, которого он ждал. Пан или пропал!

Он скорбно опустил глаза:

— Вы правы, ваше величество. Заговор… заговор против вашей особы действительно существует.

Павел надул щеки и с шумом выпустил воздух изо рта.

— Вот как? — пробормотал он нерешительно, как если бы уже пожалел, что вообще затеял этот разговор.

— Да, именно так. Я знаю о заговоре, знаю заговорщиков, потому что сам из их числа.

— Что вы говорите? — робко улыбнулся Павел, вдруг понадеявшись, что это только глупая шутка.

— Сущую правду. Я состою в комитете заговорщиков, чтобы следить за ними и контролировать все их действия. Исподволь я ослабляю их решимость и расстраиваю их планы. Все нити заговора у меня в руках, поэтому у вас нет причин беспокоиться: против вас злоумышляет только кучка безумцев. Того, что случилось во Франции, здесь не произойдет! Также не ищите сходства между вашим положением и тем, в котором находился ваш несчастный батюшка. Он был иностранец, вы — русский. Его ненавидела гвардия, а вам она предана. Он преследовал духовенство, а вы его уважаете. В те времена в Петербурге не было никакой полиции, теперь же она существует и настолько предана вам, что слова сказать нельзя, шагу нельзя ступить, чтобы мне об этом немедленно не донесли.

— Все это верно, — кивнул император, видимо, приободрившись. — Но дремать нельзя. Вы должны принять самые строгие меры…

— Конечно, государь, я готов их принять. Но мне нужны полномочия настолько широкие, что я даже опасаюсь у вас их попросить. Ведь в списке заговорщиков очень не простые люди.

— Да мне все равно, кто там! Всех схватить! Заковать в цепи! В крепость их, в каторгу, в Сибирь!

— Я не могу. Я не могу! Я боюсь нанести вам смертельный удар, но… Простите, ваше величество! Во главе заговора ваши старшие сыновья и супруга!

— Я знал это, — ненавидяще прищурился Павел. — Вот это я и знал, и чувствовал!

Он даже ради приличия не сделал вид, будто огорчен. Более того, в глазах его светилось мстительное, почти довольное выражение. Павел знал, что окружающие втихомолку считают его чрезмерно подозрительным, почти безумным от тех страхов, которые вечно преследовали его, и теперь был чуть ли не счастлив, что наконец-то оказался прав в своих подозрениях. Он был готов сейчас же, немедленно призвать к себе великих князей и императрицу, бросить им в глаза обвинения, а потом тут же, на глазах своих, заковать в железы, однако Палену кое-как удалось его утихомирить. Павел успокоился, начал находить удовольствие в продолжении интриги, решив поиграть с “предателями”, как кошка с мышкой. Пален пообещал ему, что самое большее через неделю заговор окончательно созреет, и тогда…

На самом деле он уже сейчас знал, что Павлу осталось жить два, самое большее — три дня. Чтобы завершить дело, оставалось только одно: согласие Александра! И император дал своему министру это последнее средство в борьбе против себя: он подписал приказ об аресте обоих великих князей и императрицы и вручил бумагу Палену с указанием пустить в ход в любой момент, который покажется ему подходящим.

От императора Петр Алексеевич направился прямо в покои Александра и без лишних слов показал ему приказ императора. Потрясение молодого человека не поддавалось описанию. Едва ли не впервые Пален видел его в состоянии чувств искренних, не сдерживаемых привычной осторожностью и равнодушием. Великий князь был совершенно уничтожен.

— Идите… — только и мог выговорить он. — Идите. Потом, потом…

Пален вышел. Спустя час, когда он уже закончил дела в Канцелярии императора и готовился уезжать из Михайловского дворца, в его кабинет неверной походкой вошел бледный Александр, швырнул на стол запечатанное письмо, не обратив внимания на любопытствующие взоры секретаря, и так же неровно вышел.

“Все кончено, — подумал Пален, холодея. — Я перестарался. Он струсил, он окончательно струсил и решил отказаться. Просит меня прекратить подготовку заговора. Столько сил, столько сил потрачено зря… Сделать ставку на Константина? Это ничтожество, бонвиван и юбочник. Неужели в этом письме отказ?”

Пален приказал секретарю выйти и начал распечатывать письмо. Вдруг за дверью послышались торопливые шаги. Министр сунул письмо в карман… и в следующую минуту даже его железное самообладание едва не дало изрядную трещину. В кабинет вошел, нет, ворвался император.

Видел ли он сына? Нет? Почему явился именно в эту минуту? Или предчувствия, которые бывают у безумцев особенно сильными, обострились и пригнали его сюда, где сейчас решалась судьба и его, и всего заговора?

— Я вот что хотел сказать вам, граф, — сумрачно промолвил Павел. — Бог с ней, с императрицей, ну кто она? Глупая толстая баба, сентиментальная немка. Ее довольно чуть припугнуть, чтобы она сделала все, что я только пожелаю. Пусть ее живет. Но я настаиваю вот на чем: как только у вас появится какой-то реальный компрометирующий материал на великого князя Александра, ну, я не знаю, какое-нибудь письмо, расписка, записка, намек на то, что он участник комплота, нечто материальное, чтобы я мог это бросить ему в лицо, вы понимаете? — в ту же минуту он должен быть арестован. В ту же минуту, понимаете?!

Если бы Пален мог, он бы сейчас рассмеялся. Император поздно спохватился! В ту минуту, когда его сын решил свернуть со своего тернистого пути, спрятаться в кусты…

— А что это у вас в кармане, милостивый государь? — вдруг с особенной, подозрительной интонацией спросил император, протягивая руку к тому именно карману, куда Пален только что сунул еще не распечатанное письмо великого князя.

БЫЛО велико искушение позволить ему взять это письмо, дать возможность прочесть, что сын его — слабохарактерный щенок, такой же верноподданный тирана, как и большинство населения страны, которому, вообще говоря, безразлично, что с этой страной происходит…

Уже в последний миг министр спохватился — и схватил государя за руку:

— Ах, ваше величество! Что же вы делаете? Оставьте! Вы не переносите табаку, а я его нюхаю постоянно. Мой платок весь пропитан этим запахом, вы сейчас же отравитесь.

Павел сильно сморщил свой и без того короткий нос:

— Фу! Какое свинство! Нюхать табак! — Его передернуло. — Почему я до сих пор не додумался издать приказ, запрещающий нюхать эту гадость? Прощайте, сударь!

И он вышел так же внезапно, как появился, мгновенно забыв обо всем. Кроме своей последней мысли.

Пален покачал головой и достал из кармана письмо. Распечатал. Оно было написано по-русски — это поразило министра: великий князь Александр редко писал на родном языке, и это одно доказывало, как сильно он был взволнован.

“Граф! Полученные мною нынче известия оказались той соломинкой, которая сломала спину верблюда. Чаша терпения моего переполнилась. Вы знаете, я колебался сколько мог, но теперь кажусь себе не добродетельным человеком, а страфокамилом [42], который прячет в песок голову, в то время как охотник стоит в двух шагах от него. Сегодня я задавил в своей душе и сердце последние остатки того чувства, которое называется сыновней привязанностью. Отправить в каземат, а то и на плаху жену, подарившую ему десяток детей! Двух старших сыновей! Итак, он не простил предпочтения, оказываемого мне бабушкой! Он всегда ненавидел Меня, всегда завидовал — и вот решил расквитаться со мной. Да полно, человек ли это?! Сегодня я окончательно понял: это опасное чудовище должно быть раздавлено — во имя России, ее будущего, моего будущего, в конце концов. Я не хочу знать, как это будет сделано, однако я умоляю вас это сделать. Отныне я с вами — чем бы ни окончилось сие опасное предприятие. Клянусь как перед богом: или мы будем вместе царствовать, или сложим голову на одном эшафоте Ваш Александр”.

Слово “ваш” было подчеркнуто двумя жирными чертами, как будто мало было всего того, что в приступе отчаянного самоотречения написал будущий русский государь.

Пален хотел бросить опасное письмо в камин, однако одумался и спрятал на груди, у сердца. И вдруг рухнул в первое попавшееся кресло, как будто ноги мгновенно отказали ему. Он не страдал избытком воображения, однако стоило представить, как Павел прочел бы это письмо…

Насчет будущего “совместного царствования” пока еще писано вилами на воде, но сегодня, как никогда раньше, великий князь Александр и первый министр граф фон дер Пален были близки к тому, чтобы совместно взойти на эшафот. И никакой pfiffig не помог бы!

Сердцебиение постепенно улеглось, министр дышал ровнее, спокойнее. Он мог быть вполне доволен сейчас: благополучно завершилась одна из самых сложных интриг, задуманных и воплощенных этим непревзойденным интриганом. Блистательная провокация принесла свои ожидаемые плоды! Однако Петр Алексеевич отчего-то был невесел. В свои шестьдесят он видел в лицо столько образчиков подлости, эгоизма и лицемерия! И вот столкнулся с новым. Александр… да что хотеть от него? Страх за собственную жизнь, инстинкт самосохранения — самый сильный движитель человеческой натуры. Ну удивительно ли, что решающим фактором для великого князя явилось намерение отца арестовать его? Что бы он там ни написал в этом запальчивом письме, вовсе не боль за судьбу страны, а страх за собственную жизнь вынудил Александра встать в ряды заговорщиков, которые…

Пален прекрасно понимал: какие бы честолюбивые устремления ни влекли на опасное предприятие Платона Зубова, Никиту Панина, генерала Беннигсена, Петра Талызина и всех прочих, они разобьются о несокрушимую каменную стену, имя которой — Александр. Сделавшись императором, он постарается расквитаться с людьми, которые вовлекли его в заговор. Этот человек по натуре своей непременно должен сыскать виноватых, которые подталкивали его к тому или иному опасному шагу. Сейчас виноват отец — отец должен быть убит. Ну а потом, когда ему понадобится доказать, что руки его чисты и одежды белы…

“Боже, спаси тех, кто расчистит этому человеку путь к трону. Боже, спаси Россию!” — подумал Пален и тихо, печально засмеялся: ну не шутка ли фортуны, что во главе заговора против императора оказался самый обласканный им человек? Наверное, его назовут неблагодарным предателем. А ведь это означает только одно: pfiffig, хладнокровный, надменный, загадочный Пален — курляндец, лютеранин! — единственный из всех заговорщиков не ждал никаких благ для себя, не ждал благодарности от нового императора.

И даже если бы кто-то сообщил ему сейчас, что он будет убит вместе с Павлом, это не остановило бы Палена. Он единственный из всех думал прежде всего о державе. О православной России.

Май 1801 года.

Маскарад был уже в разгаре, когда карета князя Каразина ворвалась в настежь распахнутые ворота роскошного дворца на Морской и понеслась по аллее, увешанной разнообразными причудливыми фонариками, от которых вокруг было светло как днем, и всякий гость мог видеть, что затянувшаяся, холодная весна не властна над этим роскошным садом, в котором уже вовсю цвели вишневые и яблоневые деревья, сирень, даже миндаль и розы, розы, чудесные, бархатные розы!

Журчали фонтаны, меж зарослей сквозили очертания редкостных мраморных статуй, по заказу хозяина вывезенных из Афин и Рима, и чудилось: среди волшебно расцветших дерев бродят гости, которые не осмеливаются войти в залу и взглянуть на царившее там великолепие. Потому что если зрелище пышного сада изумляло, то убранство дома просто-таки сбивало с ног.

Все мыслимые и немыслимые, представимые и непредставимые изыски богатейшей фантазии и баснословного состояния были представлены на этом прощальном балу, который давал петербургской знати светлейший князь Римской империи Платон Александрович Зубов — последняя любовь великой императрицы Екатерины, человек, озаривший счастьем ее последние, ее осенние дни, ныне — член Государственного совета и начальник кадетского корпуса.

Платона Зубова называли оголтелым честолюбцем, приводя в доказательство несусветно пышный титул, который он сам для себя некогда придумал: “Светлейший князь, генерал-фельдцейхмейстер, над фортификациями генеральный директор, главно — начальствующий флотом Черноморским, Возне-сенекою легкою конницею и Черноморским казачьим войском, генерал от инфантерии, генерал — адъютант, шеф кавалергардского корпуса, Екатеринославский, Вознесенский и Таврический генерал-губернатор, член Государственной Военной коллегии, почетный благотворитель Императорского воспитательного дома и почетный любитель Академии художеств”.

До сих пор жила в памяти его гениальная по патриотической смелости и в то же время незрелая по безрассудству задумка — овладеть Персией и всем Востоком до Тибета: это стоило России войны 1796 года.

Над ним втихомолку посмеивались, особенно над упоением своей внешностью, которая и сейчас, в его 38 лет, умела вскружить головы прекрасных дам. И его побаивались — как человека, который не побоялся взвалить на свои изнеженные плечи страшный груз ответственности за государство и обагрить руки в крови прежнего императора, — чтобы посадить на трон его сына, по воле которого Платону Зубову предстояло завтра поутру покинуть пределы России. Уехать столь же бесповоротно, безвозвратно, как принужден был сделать это граф Пален, а еще раньше — братья Платона Зубова, Николай и Валерьян, также принимавшие участие в событиях 11 марта.

Словом, это был прощальный бал, и хотя многих изумляло, что хозяин решил устроить именно маскарад, мысль его была, в общем-то, понятна. Под масками не разглядишь истинного выражения лиц, не увидишь злорадства, ехидства, зависти, мстительности. Маски все одинаково дружелюбны, веселы, лукавы и беспечны. Очевидно, именно это общее впечатление безудержной радости и хотел запомнить князь Платон на прощанье. А какие там кипят чувства, что варится в этом многолюдном котле — не столь важно. Чего не знаешь, то не помешает!

Котел и в самом деле кипел. Танцевали вальс — бешено популярный в Европе, запрещенный в России при императоре Павле наряду с другими новинками как “порождение революции”, но вот-вот, совсем недавно, разрешенный Александром. Им наслаждались тем более самозабвенно, что мода маскарада — вольна и свободна, а потому дамы с восторгом облачились в пышные, разлетающиеся юбки, забыв о сковывающих движения, чрезмерно узких и облегающих, словно перчатки, платьях а ля antic, которые теперь только и носили в высшем свете, тем паче при дворе.

Кружились, вертелись, смело откинувшись на руку партнера и блаженно улыбаясь из-под масок, маркизы в пудреных париках и пастушки в чепчиках, боярышни в кокошниках и дрезденские куколки в шляпках с цветочными гирляндами, амазонки в маленьких, лишь чудом удерживающихся на высоких прическах цилиндрах, малороссийские панны в высоких венках, мавританские и турецкие султанши в тюрбанах… В этом пестром, оживленном вареве кружилась даже одна китайская принцесса в высокой, лакированно-блестящей прическе, утыканной шпильками, словно святой Себастьян — стрелами! Просто (на самом деле отнюдь не просто!) нарядных, хоть и разодетых в пух и прах, дам здесь было вообще не счесть, и все казались писаными красавицами, хотя бы потому, что личико каждой было закрыто маскою или полумаскою. Таково было непременное условие бала: закрытое лицо.

Срывать маски, как и водится на сборищах такого рода, должны были в полночь, с последним ударом часов, и чем ближе подходило время, тем более нетерпеливо бились сердца у веселых молодых людей, которые уже отчаялись угадывать именитых красавиц, скрывшихся под разнообразнейшими личинами.

Однако ежели кто-то решился бы искать под маскою прелестное фарфоровое личико княгини Eudoxy Каразиной, он был бы заранее обречен на неудачу.

Василий Львович явился на бал хоть и не один, но все же без жены и даже без дочери. Анна, по правилам хорошего тона, не могла присутствовать в столь многолюдном и опасном собрании без дамского попечительства, а такового теперь обеспечено ей быть не могло, ибо ее мачеха-княгиня несколько часов назад была отправлена в тамбовскую вотчину Каразиных: с неверными супругами в этом роду обходились столь же круто, как и во времена Ивана Васильевича Грозного.

Ну, конечно, без кнутобойства обошлось, без таскания по двору за волосы, без оплеух. Было задано несколько прямых вопросов и получено несколько перепуганных, невразумительных ответов. Потом были предъявлены обвинения, на которые последовали полные и безоговорочные признания в свершенных грехах и униженные мольбы о пощаде. Однако князь ответил на все вопли и стенания только одной короткой фразою: “Измену супружескую простил бы, измену Отечеству — никогда!”

И вскоре вслед за этим приговором двое ражих слуг в охапке снесли во двор бьющуюся в истерике княгиню, затолкали в тесную кибитку, накрепко заперли дверцу — и вихрь завился за повозкою. Кучеру велено было гнать без остановки. Вперед помчались двое верховых: предупреждать о подставах; ну а на заднем дворе начали спешно собирать возок со всеми теми вещами и имуществом, какие только могли понадобиться сосланной Eudoxy в ее новом, тамбовском заточении.

Случилось так, что едва около дома Каразиных улеглась пыль, поднятая “позорной колесницей”, как небольшая ладная карета влетела во двор и остановилась у крыльца. Из нее, словно из черной табакерки — чертик, выскочил смазливый аббатик и, смиренно потупив распутные очи, устремился к крыльцу.

Бес его разберет, какая надобность именно в сей миг привела отца Флориана к его “духовной дочери”: собирался ли он дать ей какие-то последние наставления по обработке супруга, или просто засвербело в штанах (нет, точнее сказать — под сутаной, ибо штанов аббаты в ту пору не носили, несмотря на ветреную петербургскую погоду — не носили даже и подштанников), — однако случилось это некстати, на беду его, на несчастье.

Князь в ту пору еще не ушел в дом. Увидав приближающегося красавчика в черном, он слегка отвел назад, за плечо, правую руку, а потом вывел стиснутый кулак ее вперед и вел его до тех пор, пока кулак не встретился с красными губами и белыми зубами отца Флориана.

Широко размахнув черными рукавами, словно подбитая ворона — крылами, аббат грянулся плашмя, и таково-то приложился затылком оземь, что некоторое время валялся, незряче лупая своими красивенькими глазками и слабо суча ручонками и ножонками. Затем перевернулся на четвереньки и, стоя по-собачьи, возмущенно уставился на хозяина, который глядел свысока на поверженного охальника с выражением таким брезгливым, что человека более стыдливого вполне можно было испепелить на месте. Ну, видать о стыдливости господа римские аббаты имели лишь самое приблизительное представление, потому что отец Флориан попытался воздеть правую руку в жесте, напоминающем проклятие. А с уст его уже начало срываться сакраментальное: “Изыди, сатана!”

Однако князь в свою очередь воздел руку и приказал:

— Спустить собак!

Поскольку за происшествием так или иначе наблюдал весь дом, псари тоже были здесь. Никогда, ни на какой охоте, ни на какой травле не исполняли они господский приказ столь споро! Чудилось, они еще мчались на псарню, а уж оттуда, огибая флигеля, летела свора разномастных псов, от приблудных Шариков и Катков, находивших себе приют на заднем дворе княжеской усадьбы, всегда заботливо прикармливаемых и никем не гоняемых, до настоящих охотничьих выжлецов, умеющих и медведя из берлоги поднять при надобности, и борзых собак, которым не задача загнать вусмерть самую верткую лису и самого проворного волка, не то что какому-то поверженному чужеземному черноризцу порвать в клочья эту самую ризу.

И рвали-таки они его, и рвали, и рвали…

В конце концов человеку, который стоял в это время у окна княжеского кабинета и смотрел на собачью суету вокруг Флориашки со смешанным чувством отвращения и удовольствия, надоело наблюдать, как идут клочки аббата по закоулочкам. Он отошел и опустился в кресло с сознанием исполненного долга. В нем не было жалости ни к драному католику, ни к спешно удаленной княгине.

Оба заслужили свою участь; вдобавок за последние сутки, особенно — за последние несколько часов на него обрушилось столько странных, изумляющих, пугающих открытий, что наш герой (а в кабинете князя Казарина сидел именно он, сын дворянский Алексей Уланов, даже не снявший тесноватого анненского мундирчика, разве что избавившийся от надоевшей деревянной ноги) даже малость подустал от разнообразия испытанных ощущений. Ну а самое главное, судьбы преступных любовников уже принадлежали прошлому, в то время как Алексею пора было перестать думать о былом, а надлежало жить только нынешним и грядущим.

И в этом настоящем и грядущем всего-навсего следовало отыскать пропавшее у генерала Талызина письмо великого князя, а теперь государя императора. Сделать это предстояло именно Алексею, потому что именно он, и только он, видел особу, безусловно причастную к смерти генерала: загадочную незнакомку, которую и мысленно, и вслух называл только так, и не иначе: она.

В том, что эта дама явилась в дом Талызина отвести глаза деревенскому дуралею и сделать его козлом отпущения, князь Каразин не сомневался ни на миг. Более того, Василий Львович полагал, что именно она и ее сообщник (а сообщник, безусловно, был, ведь нельзя слабыми женскими руками удушить такого крепкого, сильного, еще вполне молодого человека, каким был тридцатичетырехлетний генерал!) неосторожно подняли тот шум, который насторожил Алексея и заставил его пройтись по комнатам. Очевидно, они искали бумаги: пытались отомкнуть все замки секретера и обнаружить тайник с письмом.

Не желая рисковать (а вдруг гость невзначай сунется в альков и увидит мертвое тело?!), но и не имея возможности ждать его ухода (камердинер по имени Феоктист Селиверстов — или как его там, Селиверст Феоктистов? — должен был воротиться совсем скоро), дама по черной лестнице вышла из дому и, приняв невинный вид, вошла с парадного входа, ошеломив Алексея внезапностью своего появления, а еще пуще — роковой красотой, которая произвела на него впечатление не просто ошеломляющее — поистине сногсшибательное!

Когда князь Каразин, выслушав подробнейший рассказ нашего героя о его злоключениях и многажды переспросив о некоторых подробностях, представил ему законченный образец своего логического построения о женском вероломстве, Алексей несколько мгновений провел в раздумье: заплакать ему или наброситься на хозяина дома с кулаками. Мелькнула даже мысль, что князь, мстя ему за подтверждение измены княгини (подозрения давно зародились у Василия Львовича, он только не решался давать им хода, ну а получив свидетельства стороннего наблюдателя, мгновенно поверил взволнованным словам юноши, напуганного собственной смелостью, и перестал сомневаться), нарочно свел все концы к неведомой красавице, чтобы уколоть побольнее и Алексея, чтобы и ему тоже пострадать привелось.

Господи, да ведь проницательному князю мгновенно стало понятно, что его “ветеран Крымской кампании” не просто предался любви с пылкой незнакомкой, но и по уши влюбился в нее! Настолько сильно, что даже не желал теперь смириться с очевидностью и едва не плакал, столкнувшись с холодным расчетом, а вовсе не с необоримой страстью, толкнувшей прекрасную даму на безумства с первым встречным молодым красавчиком.

Покачивая головой над этой безрассудной юношеской доверчивостью, Василий Львович потребовал у Алексея описать его загадочную возлюбленную. Тот долго краснел, заикался и путался, потому что неловко было бы рассказать почтенному человеку о нежной, белой, беспомощно напрягшейся под страстными поцелуями Алексея шее, о тонком плече с россыпью чуть заметных родинок возле ключицы… Одна из них была чуточку побольше остальных, но тоже совсем крошечная, так что иногда она пряталась под шелковым шнурком, с которого спускался, ныряя меж грудей, серебряный крестик. И не мог он сказать о том, как странно, томительно пахли русые волосы, когда Алексей, зажмурясь от счастья, жадно шарил ртом по ее теплому уху, оцарапав губу серьгой и придя в неописуемый, поистине дикий восторг от этой боли. И о тех словах, которые она шептала в его целующие губы, шептала легко, словно вздыхая, не мог он поведать никому на свете.

И о ноготках, царапающих его напрягшийся под рубашкою сосок, о языке, томительно ласкавшем луночки пальцев, о стройных коленях, которые он нетерпеливо растолкал, сминая своим телом сумятицу юбок и вливаясь в ее тело… Это было только его, это принадлежало ему одному, ни с кем нельзя было этим поделиться!

Вот поэтому-то Алексей ничего, ничего не мог толкового рассказать князю, кроме уклончивого описания стройного стана, пышных русых волос и необыкновенных глаз, которые, чудилось, беспрестанно говорили, молили, пели, смеялись, но не молчали ни мгновения. Каразин слушал, слушал, то улыбаясь, то печалясь, потом жестом попросил Алексея чуть погодить и вынул из письменного стола длинный, продолговатый кожаный альбомчик с потемневшими от времени золочеными застежками, какие бывают на старинных фолиантах.

— Жена моя покойница, — сказал князь, осторожно разнимая застежки, — земля ей пухом, моей незабвенной душеньке! — была большая любительница рисовать. И так ловко, бывало, водила угольком, что раз — два, штрих-другой — и готов маленький набросочек, в котором сходства с оригиналом иной раз найдешь даже больше, чем в парсуне [43], написанной маслом.

Для нее это была минутная забава, а подруги ее, помнится, умиленные слезы лили, выхваляя ее талант и сходства добиться неотличимого, и в то же время всячески натуре своей польстить, самое в ней лучшее подчеркнуть, так что в ее рисунках даже дурнушка казалась красавицей. Чуть сделает Лизонька портретик, его тотчас забирает “натура”, а самой художнице на память ничего не остается. И вот как-то раз она решила не на листочках разрозненных рисовать, а в этом альбомчике. Взгляни — почти все странички извела. А теперь смотри внимательнее, не найдешь ли свою красавицу? Да нет, ты не на меня смотри, ты в альбом смотри! — велел он, потому что Алексей и впрямь не сводил с него недоумевающих глаз.

— Как же это может быть, сударь? — спросил он, смущаясь. — Ведь ваше сиятельство изволит находиться в летах почтенных, а также супруга ваша, царство ей небесное, была особа, извините, не весьма юная. Но она… мыслимое ли, сударь, дело, чтобы она могла оказаться запечатленною рукою покойной княгини?

— А, ну да, — глубокомысленно кивнул князь. — Тебя же невинная девица с ума свела, конечно, кто же еще!

— Очевидно по всему, — сказал Алексей сдержанно (только он знал, чего эта сдержанность ему стоила!), — она была особа замужняя. И все же не в таких годах, чтобы…

— Дурила ты, — сказал князь довольно сердито. — Сколько, по-твоему, мне лет? Сто? А то и двести дашь на первый взгляд? Ну, чтоб ты знал: мне пятьдесят, понял? А Лизонька моя покойница была на пятнадцать годков моложе. Кабы она и посейчас живая была, то было бы ей всего лишь тридцать пять. Для красавицы это не года, ибо настоящая женщина никогда не стареет.

Вспомни хоть Екатерину-императрицу. Небось сам уже знаешь: ничто не сможет заставить мужика хотеть женщину, кроме нее самой. А не захочешь — и ничего с нею сотворить не сможешь, никакие богатства мира не смогут заставить тебя любодейное дело творить.

Я вот спорю всегда, когда при мне кто-то Сашку Мамонова [44] или Платошу Зубова притворщиками называет. Если тебя женщина за живое не возьмет, оружие твое так и останется в ножнах. Понял, о чем речь? Года, года… когда двое сердце к сердцу, нету меж ними никаких годов, и все тут! А потому погоди шибко молодить свою любушку, глядишь, и отыщешь ее тут, и убедишься, что я Прав: яблоня всю жизнь белым цветом цветет! Ну, листай альбом!

Алексей нехотя подчинился. Сначала он чуть не силой заставлял себя вглядываться в женские лица, улыбавшиеся или грустившие на этих желтоватых, словно старое-престарое кружево, страницах, но потом увлекся всерьез. Однако все же чудилось ему, словно глядит он в дальнее, дальнее прошлое, настолько же траченное молью, как ветеранский паричок и мундирчик, а потому испытал нечто сродни удара грома по темечку, когда с очередной страницы на него глянули огромные, чуть прищуренные в насмешке, изумительные глаза.

Тонкое лицо было окружено сонмом взвихренных кудрей, как будто красавица решила пренебречь всеми узаконениями суровой моды — подобно знаменитой Диане де Пуатье, которая собрала однажды рассыпавшиеся локоны собственной подвязкою в пучок, создав тем самым новую прическу, любимую женщинами и сто, и двести, и триста, и четыреста лет спустя после смерти легендарной красавицы.

Нет, здесь не было никаких подвязок: ветер и солнце буйствовали в легких волосах, и, благодаря тонкому мастерству художницы, их мог ощущать каждый зритель. Велико было то мастерство! Даже начертанное угольком, лицо, чудилось, дышало свежестью красок: нежный румянец, изящный очерк темно-розовых губ, удивленно вскинутые черные брови — и ясные серые глаза, при одном взгляде на которые Алексей невольно охнул и взялся рукою за сердце, потому что иначе оно наверняка выпрыгнуло бы из груди.

Князь наблюдал за ним весьма пристально, и судорога, так и прошившая тело юноши, не ускользнула от внимательного взгляда.

— Нашел, что ли? Покажи!

Алексей попытался прижать альбом к себе — никак не мог расстаться с этим наслаждением и одновременно пыткой: ласкать любимый лик хотя бы взором! — но князь оказался проворнее. Жадно взглянул на страницу — и тут же нетерпение на его лице сменилось разочарованием.

— Ошибся, братец! — Нахмурился подозрительно: — А может, дурачить меня вздумал? Говори, кто такая?

— Не ведаю ее имени, — в отчаянии выдохнул Алексей, — только она это. Она!

— Зато я ведаю, — усмехнулся князь, — и вот что тебе скажу: ежели решил глаза мне отвести, указавши абы кого, лишь бы отвязаться, то попал пальцем в небо. Сия красавица вот уже три месяца как живет в Берлине. Уехала она туда еще в начале марта, до переворота, однако без ее участия переворот сей никогда не свершился бы. Ведь это не кто иная, как сестра Зубовых, Николая, Платона и Валерьяна. Николай постарше всех, за ним идет она, Ольга Александровна (Жеребцова в замужестве), а, уж потом — Платоша с Валерьяном. Ольга моей покойной Лизоньки на годок постарше. Стало быть, красавице твоей уже тридцать шесть лет, понял? Перестань дурить и поищи Кого помладше.

Он, впрочем, оборвал смех, увидав остановившиеся глаза своего молодого друга.

— Как тридцать шесть? — пробормотал Алексей, едва ворочая языком. — Как в Берлине? Это она, она это, богом клянусь, вечным души спасением! И она… она была такая молодая!

Он резко отвернулся, пряча по-детски задрожавшие губы и повлажневшие глаза,

Василий Львович досадливо покачал головой:

— Вот те на! Крепко же ты влип, как я погляжу, бедолага! Но не может никак это быть Ольга Александровна! А ну, посмотри альбом внимательнее!

Алексей послушался, но, дойдя до последней страницы, вновь воротился к той, где была изображена пышноволосая красавица, да так и замер, не в силах оторвать от нее печальных глаз.

Князь, как нанятый, все горше качал головою, глядя на поникшую голову и согбенные плечи Алексея. Он не верил, что Алексей угадал верно, — думал, был введен в заблуждение внешним сходством. Перебрал в памяти всех придворных красавиц, всех дам петербургского света, но не смог вспомнить никого, кто был бы до такой степени схож с Ольгой Жеребцовой. Видать, не помог альбомчик, видать, в тупик зашли поиски злодейской красавицы! И вдруг его осенило.

— Полно слезы лить, Алешка! — схватил за руку молодого друга. — Если дива твоя живет в Питере — мы ее всенепременно увидим, потому что нынче вечером весь город, от самых высших до самых простых, зван на прощальный маскарад ко князю Платону Александровичу Зубову. Будем там и мы с тобой. Вот, ты уже ряженый, тебе и хлопотать не о чем, ну а я… не надеть ли мне сутану католического аббата? — подтолкнул он в бок Алексея, и оба заговорщика не смогли удержаться от невеселого смешка. Да уж, веселиться им было не с чего… — Решено! Едем! — воодушевился Василий Львович.

— Так ведь маскарад, — попытался охладить его пылкость Алексей. — Чего ж нам там делать, что мы сможем увидеть, ежели все лица будут закрыты?

— Объявлено, что в полночь все должны маски снять, поэтому твое дело будет на том маскараде — не ворон ловить, а ждать полуночи, чтобы высмотреть жар-птицу твою и вызнать, кто она, да откудо-ва. Понял, достопочтенный предок?

Алексей только и мог, что кивнуть, окрыленный надеждою.

Вот так и вышло, что на бал князя Зубова Василий Львович Каразин прибыл хоть без жены и без дочери, однако все — же не один, а в сопровождении высеченного парнишки, ряженного в костюм бравого солдатика времен Анны Иоанновны и плешивый паричок. Лицо солдатика было прикрыто наспех вырезанной бархатной полумаскою. Самому князю маска не понадобилась, ибо его лицо было надежно утаено под просторным капюшоном аббата-черноризца.

Оба разошлись по залу, всматривались, вслушивались, однако по всему выходило, что придется им — таки ждать полуночи!

Однако до урочного срока еще оставалось не менее четверти часа, когда Василий Львович, бросив мимолетный взгляд на Алексея, увидал что “ветеран Крымской кампании” стоит с ошалело — остолбенелым видом, чуть ли не за сердце хватаясь. Князь споро протолкался к нему и подставил плечо как раз в тот миг, когда юноша уже был готов упасть. Неприметно ущипнул под ребро, да так больно, что сознание мигом вернулось к Алексею, и он смог вполне членораздельно выговорить:

— Она здесь! Я слышал запах ее духов!

Март 1801 года.

Утром 11 марта, в тот самый день, когда душе русского императора назначено было расстаться с телом и явиться на суд божий, известный нам отец Губер (в то время он был директором петербургского иезуитского коллегиума), по обыкновению своему, явился в Михайловский замок. В кармане у него был некий пакет, и ежели бы Губеру предложили расстаться с ним в обмен на все сокровища Голконды, он только загадочно и презрительно усмехнулся бы в ответ, как умеют делать это отцы-иезуиты.

Прежде Губер прямо и смело шел к дверям государева кабинета. Но только он хотел поступить по обыкновению, как высокая фигура графа Палена преградила ему путь. Холодно глядя пастору прямо в глаза своими чистыми, но совершенно непроницаемыми голубыми глазами, генерал-губернатор сообщил, что государь именно сейчас настолько занят важными делами, что не может принять отца-иезуита.

С этими словами Пален резко повернулся, прошел в кабинет императора и захлопнул за собой дверь с самым непреклонным видом.

Изумленный Губер не успел ничего сказать и вынужден был остаться ждать в приемной. Он мог бы набраться нахальства и открыть дверь в кабинет… но опасался хотя бы словом раздражить императора. Ведь дело, по которому он явился, не терпело суеты, хотя уже не раз обсуждалось с государем в атмосфере строгой секретности. Губер был убежден, что Пален не предполагает, о чем пойдет сегодня разговор, и все же у него зародилось странное, неприятное предчувствие. Папский нунций в Петербурге Ареццо, сменивший на посту Лаврентий Аитту, говорил, что Павел поручил герцогу Серракаприола содействовать о посредничестве в том вопросе, по которому Губер явился нынче в Михайловский дворец.

Все-таки эти сведения могли дойти до Палена… хотя какое это имеет значение? Он ничего не сделает, если решение императора будет твердым, а похоже, так оно и есть. И все-таки Губер забеспокоился. Ведь бумаги, которые он имел при себе, требовали только последней подписи: русского императора. Это был проект Соединения православной и латинской церквей, то есть создания унии по всей территории Российской империи.

Этот проект Губер считал делом своей жизни. Оно означало фактическое возрождение ордена Игнатия Лойолы! И, конечно, промедление даже минутою казалось ему невыносимым. Но отцы-иезуиты должны уметь ждать…

Минутой, впрочем, дело не ограничилось. Несколько часов пришлось Губеру провести в самом неловком и мучительном ожидании окончания докладов Палена. Конечно, святой отец не предполагал, что министр нарочно задерживал внимание императора нужными и ненужными подробностями и буквально не давал ему дух перевести.

А между тем Пален, у которого шпионы были везде, даже в среде иезуитов, если не знал наверняка, то предчувствовал цель явления Губера. Он был осведомлен о проекте унии, разработанном самим папою, и понимал, что допустить подписание этого документа нельзя. Более того! Нынче в ночь назначено было выступление заговорщиков, а разговор с отцом-иезуитом мог произвести на неустойчивую душу императора самое неожиданное воздействие. Вдобавок Пален еще не вполне пришел в себя от вчерашнего события, едва не погубившего все дело государственного переворота.

Когда граф Кутайсов в компании генерал-губернатора и нескольких генералов (все как один были участниками будущего переворота, кроме самого Кутайсова, понятное дело), по обыкновению, выехал на утреннюю прогулку, к нему прорвался какой-то человек в одежде крестьянина и подал некое прошение. Кутайсов пытался отделаться от докучливого просителя, однако не смог и сунул бумаги в карман, решив посмотреть их позднее. Положил он их так ненадежно, что бумаги вскоре выпали. Их подобрал бывший здесь же генерал Талызин и тоже небрежно положил в карман. Когда Пален заинтересовался бумагами, Талызин начал отнекиваться: он-де уже вернул потерянное письмо Кутайсову, — но потом все же отдал конверт.

К ужасу генерал-губернатора, это оказалось подробное изложение плана государственного переворота с указанием имен всех заговорщиков, росписью отведенных им ролей и указанием намеченной даты и времени выступления. Письмо было написано отличным слогом, и стало ясно, что посланный либо переодетый шпион, проведавший о плане заговора, либо случайный человек, передаточное звено.

Граф Петр Алексеевич, не веря своим глазам, вглядывался в список, впервые пораженный совпадением в звучании имен основных персонажей заговора: Павел, Пален, Панин, Платон… Это совпадение показалось ему удивительным, многозначительным, даже роковым!

Талызин казался заметно потрясенным, настолько, что едва не выпустил из рук такой важный документ, едва не отдал его Кутайсову, который, по счастью, и думать забыл про загадочное прошение и не затруднял себя его поисками. Однако Пален насторожился такой беспечностью всегда ответственного, внимательного к мелочам генерала. Впервые он пожалел, что передал Талызину на сохранение письмо Александра, в котором тот выражал определенное согласие на цареубийство. У себя Пален опасался его хранить, а вот молодой, богатый, холостой, беспечный Талызин был вне подозрений.

Но такая непростительная беспечность! Или… нечто худшее? Думать об этом не хотелось, да и времени не было.

“Нельзя спускать с него глаз!” — решил генерал-губернатор;

Говорят, кого боги хотят погубить, того они лишают разума. Подозрительнейший из людей, Пален чуть ли не впервые в жизни не дал воли своим подозрениям. А между тем Талызин и был тем человеком, который прислал графу Кутайсову предательское послание. Теперь, находясь под неусыпным присмотром генерал-губернатора и его доверенных людей, он не мог предпринять ни единого шага, чтобы снова предупредить императора, не поставив при этом в опасность свою жизнь. И все-таки Талызин не оставлял надежды спасти Павла…

Об этих его намерениях генерал-губернатор, разумеется, не знал. Однако он знал другое: какие-то подозрения у императора все же появились — относительно именно его, Палена. Стало известно, что Павел велел тайно вызвать в Петербург ранее высланных (благодаря интригам все того же графа Петра Алексеевича!) Аракчеева и Ростопчина. Первому государь намеревался доверить пост генерал-губернатора Петербурга, а прежнего выслать. Палену удалось задержать въезд этих опасных для него и для всего заговора людей под тем предлогом, что он не получал приказа императора, разрешающего их возвращение. Аракчеев и Ростопчин были перехвачены на заставах и вновь выпровожены из города. Но Пален не переставал чувствовать смутную опасность, грозящую взлелеянному им делу, и теперь подстилал соломки везде, где только мог. Толком не зная, с чем явился сегодня в Михайловский дворец святой отец Губер, он решил умереть, а не пустить сегодня иезуита к государю! И это ему удалось.

Пален употребил все свое искусство, все хитрости, он вынимал из портфеля одно дело, один рапорт, один доклад за другим, а число их все еще казалось неиссякаемым. Император заметно терял терпение. Наконец он не выдержал и, смяв очередной доклад, воскликнул:

— Да будет ли этому конец?!

— Боюсь, что нет, — со старательно разыгранным унынием отвечал Пален. — Явился отец Губер, у которого тоже есть желание утомить ваше величество своими разговорами.

Павел, более всего опасавшийся опоздать на развод караула, который проводил каждый день с неиссякаемым удовольствием (у этого императора была душа капрала, и, быть может, в этой должности он обрел бы истинное счастье!), окончательно вышел из себя и крикнул:

— Передайте отцу Губеру, чтобы он убирался прочь со своими глупостями!

Это было сказано достаточно громко, чтобы можно было услышать в приемной. Но Губер все же ушел не прежде, чем вышел утомленный, побледневший Пален и не сообщил ему, что император никого не примет и вообще он удалился через другую дверь. Почтенный пастор может прийти завтра!

Говоря это, Пален не мог удержаться от злорадной улыбки, истинное значение которой стало понятным отцу-иезуиту только завтра.

Май 1801 года.

Духи, Духи, духи… Что это такое? Неужто всего-навсего разнообразные смеси ароматических эссенций? Французские парфюмеры, величайшие знатоки секретов всяческих косметик, подразделяют духи на разные экстракты цветочных запахов.

Берешь немного спиртовой вытяжки из фиалковой помады, ирисового масла, бергамотного масла, мускусной тинктуры [45], тинктуры амбры, горько — мин-дально — масляной тинктуры и слабой подкраски в зеленоватый цвет хлорофиллом — и получаешь легкий, горьковатый, влажный аромат Extrait de Violet te de parme. Берешь вытяжку из помады акации, кассии, жасмина, розы, нероли, а также бергамотного и цейлонского коричного масла, и еще фиалкового масла, и тинктуры розовой, ирисовой, амбры, цибета, мускуса, бензойной смолы — и можешь обонять волнующий воображение Extrait-Ess-Bouquet.

Сколько прозы. И сколько поэзии!

Впрочем, некоторые знатоки уверяют, что вдыхать аромат изысканных духов все равно, что наслаждаться изысканной музыкой, поскольку органы обоняния и слуха в чем-то схожи между собой. Различные природные ароматы действуют различно — смотря по их летучести, летучесть же подобна амплитуде звуковых колебаний, ибо, чем меньше амплитуда, тем ниже звук и тем она продолжительнее действует на ухо, и чем меньше летучесть, тем слабей аромат и тем дольше он действует на обоняние; чем больше амплитуда, тем выше звук и тем интенсивнее и кратко временней его действие, — так и в запахе сила обусловлена, можно сказать, краткостью действия.

Можно расположить все ароматические вещества по хроматической гамме, в которой гармонические аккорды будут образовывать приятные букеты. Первая октава: до — сандал, ре — фиалка, ми — акация, фа — тубероза, соль — флердоранж, ля — свежее сено, си — гвоздика.

Вторая октава: до — камфара, ре — миндаль, ми — ирис, фа — жонкиль, соль — сирень, ля — бальзамин, си — мята. И выше, выше по нотному стану: до — жасмин, ре — бергамот, ми — лимон, фа — серая амбра, соль — магнолия, ля — лаванда, си — перечная мята, а новое до — ананас. И так далее, почти до бесконечности.

Сколько поэзии. Сколько прозы!

Духи, духи, духи… Что же это такое?

Не смотрите в энциклопедиях, не узнавайте у парфюмеров! Спросите у нашего героя, и он ответит, что духи — это аромат возлюбленной женщины, когда она проходит мимо, и ты можешь ее узнать даже в темноте, даже не глядя, даже с завязанными глазами — просто потому, что сердце твое в этот миг выскакивает из груди.

— Где же она? — торопливо спросил князь Каразин, но Алексей только растерянно хлопал ресницами:

— Не видел. Не знаю. Где-то здесь.

— Тебе померещилось, Алеша.

— Нет. Она здесь. Богом клянусь!

Из-под низко нависшего черного капюшона Василий Львович стрелял глазами по сторонам: вот эта маркиза Помпадур с мушкой на тугой румяной щечке? Мавританка — сплошь накрашенная, так что, чудится, ни одной своей краски не осталось в лице? Русская красавица, унизанная жемчугами от кокошника до носков сафьянных башмачков?

Ни одна из них не может быть Ольгой Зубовой-Жеребцовой, которую Василий Львович некогда знал лично и к которой даже был слегка неравнодушен, ибо к этой ослепительной даме не мог остаться равнодушным ни один мужчина, оказавшийся рядом с ней хоть на мгновение. Она была лукава и кокетлива, как кошка. Каразин знавал ее и в пору первой молодости, и второй, и, так сказать, третьей, и она всегда умудрялась пленять взор мужской и душу.

Когда граф Дмитриев-Мамонов, взысканный всеми милостями императрицы, щедро осыпанный всеми богатствами и почестями, внезапно объявил Екатерине, что он уже полгода тайно помолвлен с княжной Щербатовой, императрица дала ему разрешение на брак, но по всему было видно, что исключительному положению графа пришел конец. Всех тогда занимал один вопрос: кто займет влиятельное место опального Мамонова? Кого всемогущая императрица отличит и выдвинет из блестящей толпы придворных красавцев?

Выдвинулся Платон Александрович Зубов, молодой кавалергард, обладающий действительно незаурядной, волнующей красотой.

Возвышение Платона Зубова, разумеется, тотчас отразилось на его семье. Братья его получили повышения по службе, а отец, Александр Николаевич Зубов, служивший вице-губернатором в провинции, был назначен обер-прокурором в первый департамент Сената и переехал в Петербург. В то же время в столице появилась сестра Платона, Ольга.

В своем роде она была достойна брата. Отличаясь редкостным умом, она была игрушкой своего пылкого и страстного темперамента. Еще в провинции она выскочила замуж за некоего Александра Жеребцова, происходившего из старинного дворянского рода, а более никакими особенными достоинствами не блиставшего. Ольга очень скоро пожалела о своем необдуманном браке, но развода муж ей так и не дал, тем паче что получил чин, действительного статского советника, чем весьма гордился. Несмотря ни на что, наша красавица вела жизнь свободной, незамужней девушки — с той лишь разницей, что потерь девических понести уже не могла… Это и придавало ей особенное очарование в глазах мужчин!

Да, в петербургском свете сумели оценить ее замечательную красоту, главным достоинством которой были не столько безупречные черты (встречались обладательницы классической внешности, при виде которых мужчины начинали откровенно зевать!), а внутренний огонь, горевший в каждом взгляде Ольги, сквозивший в каждом ее движении. Казалось, весь солнечный свет устремляется к ней, сбирается в ее серых глазах, которые от возбуждения начинают сверкать, как самоцветы, играет в ее расчетливо-беспорядочных локонах.

Целый рой поклонников окружил новое светило прелести. Среди них, кстати сказать, некоторое время пребывал и холостой в те поры князь Каразин, по счастью, вовремя сумевший понять, что, играя с этим огнем, можно обжечься до смерти, а потому скоро оставивший всякие мечты о6 Ольге и женившийся на своей милой Лизоньке. Ольга же продолжала блистать в свете. Всеобщее поклонение, новый, разгульный образ жизни разбудили в ней дремавшие дотоле страсти, не удовлетворенные неудачным супружеством.

Обожателей у Ольги было много, в их числе оказался даже великий князь Павел, правда, его очень строго приструнила императрица, принудив оставить Ольгу Александровну в покое. Мало кто знал, что сделала Екатерина это по просьбе Платона Зубова (которого умоляла о помощи сестра, считавшая, что в мужчине главное — не титул, а внешность и темперамент). Скоро меж многочисленными поклонниками Ольга отличила одного, полюбив его так, как была способна любить именно эта женщина, ни в чем не знающая полумеры.

Князь Каразин прекрасно помнил, что двор Екатерины Великой в последние годы ее царствования был ареной интриг иностранных политиков. Боролись партии французская и английская. Представителем Сент — Джеймского кабинета был в 1788 году назначен Джордж Ударорт, потомок Карла Уитворта, бывшего английским посланником в Петербурге еще при Петре Великом.

Новый чрезвычайный английский посол был довольно молод: он приехал в Петербург двадцати восьми лет от роду, но успел до этого уже выказать дипломатические способности. В Петербурге Джордж Уитворт еще более упрочил свою известность. Умный, светский, вежливый, чрезвычайно тактичный, красивый, обаятельный, он ничем не напоминал типический портрет холодного и сухого англичанина.

Изящный, лукавый, бесстрашный наездник, удачливый охотник, азартный спортсмен, неутомимый танцор, обладатель самых прекрасных черных глаз, которые только могут разбить женское сердце, Уитворт скоро завоевал всеобщие симпатии. Особенно сблизился он с Платоном Зубовым. Усердная поддержка этого всесильного вельможи, а также французская революция, очень кстати вспыхнувшая именно в это время и отвратившая сердце русской императрицы от союза с королевством лилий, сослужили английскому послу большую службу, и он без особого труда устранил французское влияние на русскую внешнюю политику.

Однако привлечь Россию к оборонительному и наступательному союзу с Англией против Франции ему долго не удавалось. Каразин, в ту пору влия-тельный вельможа, отлично помнил, сколь долго колебалась Екатерина, прежде чем был отдан приказ подготовить для подписи соответствующий трактат.

Но императрица внезапно умерла от удара, не успев подписать договор, а новый государь Павел наотрез отказался ратифицировать его — сначала просто потому, что этого хотела его мать, а потом — подчиняясь влиянию профранцузски настроенного Ростопчина.

Так или иначе, результаты долгих стараний Уитворта в одночасье рухнули. Пришлось начинать все сначала.

Но это было потом. А первое время, сойдясь с Платоном Зубовым и часто бывая у него, Джордж Уитворт, конечно, не мог не познакомиться с его сестрой. Устоять перед ней было невозможно, да и Ольга чуть ли не с первого взгляда нашла черные глаза Уитворта неотразимыми. И очень скоро в обществе рассказывали анекдот про одного действительного статского советника, который в одно прекрасное утро, собираясь в службу и намереваясь надеть шляпу, обнаружил, что она сделалась ему совсем тесна по причине выросших на его голове рогов.

Ольга Александровна от счастья еще более похорошела. О ее красоте ходили легенды по Европе, поэтому у нее не было подруг среди женщин, лишь только добродушные ангелы вроде княгини Лизоньки Каразиной, или не знающие соперниц, блистательные особы, как императрица Екатерина, любив— шая брата Ольги, Платона. Уж к его сестре то она могла не ревновать своего красавчика! Но остальные… Каразин отлично помнил, какую ревность, какую ненависть чувствовала к прекрасной Ольге графиня Анна Ивановна Толстая, застенчивая простушка, сама без памяти влюбленная в Уитворта, так что ее при дворе даже дразнили в шутку “Нина, или от любви сумасшедшая”— по названию популярной оперы Паизиелло.

Весело и беззаботно жилось в это время семье Зубовых и их друзьям! Но вот удар прервал жизнь Екатерины. Дальнейшее пребывание Платона в Зимнем дворце признано было неуместным. Он удалился в дом сестры и вместе с ней предавался тоске и мрачным предчувствиям. В покоях в это время постоянно находился и частный пристав, которому поручено было следить за бывшим фаворитом и доносить по начальству подробные сведения о том, с кем он видится, где бывает, что делает и т.п.

Фигура блюстителя порядка не сулила добра и Ольге Александровне: опала могла распространиться на всю семью Зубовых. Однако, ко всеобщему изумлению, Павел вдруг переменил отношение к бывшему фавориту с безразлично-брезгливого на весьма милостивое: пожаловал Анной первой степени, орден этот Павел всегда ставил выше всех других, потому что он был голштинский, учрежденный в честь его бабушки, Анны Петровны, матери императора Петра Федоровича; впоследствии, полюбив Анну Лопухину и введя ее имя в некий культ, Павел придал ордену Св. Анны статус значительного русского ордена.

Подарил ему роскошный дом на Морской с полной обстановкой, удостоил даже своим посещением, император с императрицей пили у Зубова на новоселье чай, причем Мария Федоровна сама исполняла роль хозяйки, ведь Платон Александрович был не женат. Но уже через два месяца, после этого Зубов неожиданно для себя “получил позволение” ехать за границу и был отрешен от своих многочисленных должностей. Братья его также были высланы из столицы, а громадные имения их подверглись конфискации.

Из всей семьи Зубовых осталась в Петербурге только Ольга Александровна, да и той пришлось отказаться от прежней веселой жизни и несколько присмиреть, чтобы как-нибудь не обратить на себя внимания императора — на сей раз, в отличие от былых лет, крайне неблагосклонного. Однако связь ее с Уитвортом не прервалась.

Ловкий дипломат не унывал: ему вполне удалось завладеть расположением Павла и направить течение русской политики по наивыгоднейшему для Англии руслу: в 1797 году 10 февраля был заключен русско-английский торговый договор!

А в следующем году Павел даже примкнул к коалиции против Франции и послал свои войска в Италию. Это был апогей славы и влияния Уитворта при русском дворе. Но как ни был ловок дипломат, а Ростопчину все же удалось взять над ним верх. Союз с Англией был разорван, начались переговоры с Первым консулом, на сцену явился грандиозный план похода в Индию, чтобы поразить Англию в ее ахиллесову пяту. Уитворт как человек порядочный мог понять причины ярости Павла: тот осознал наконец, что англичане его просто-напросто используют. Но почему он не желал видеть, что и Бонапарт точно так же использует его?! Уитворт понимал всю опасность для своей страны новых взглядов Павла и решил во что бы то ни стало предотвратить грядущую беду.

Во что бы то ни стало! Любой ценой!

Ему помогала Ольга Александровна, потому что по-прежнему пылко любила Уитворта, и всякий, кто становился поперек дороги обожаемому человеку, становился и ее заклятым врагом.

В 1800 году Павел счел необходимым вернуть Платона Зубова из-за границы. Слишком уж зазорно вел себя там этот человек, оставшийся невероятным красавцем и непревзойденным юбочником. Сначала он возил за собою всюду какую-то девицу, переодетую камердинером, потом в Теплице назойливо ухаживал за красавицей эмигранткой Дарош-Эймон, наконец приволокнулся за молоденькими принцессами курляндскими, влюбился в старшую из них, Вильгельмину, а когда отец не согласился на брак, решил похитить ее.

Сделался большой скандал. Однако, вернувшись в Россию, Зубов сумел наладить отношения со двором и императором, благоразумно посватавшись к дочери графа Кутайсова. Таким образом, он снова попал в милость к Павлу, которому очень нравилась эта некрасивая, но добродетельная юная особа, его крестница. О том, что девушка совершенно потеряла голову при виде рокового красавца Зубова, императору благоразумно не сообщали…

Тучи над головой Зубовых как будто рассеялись, однако всякий мало-мальски разумный человек понимал: при Павле никогда нельзя быть уверенным в прочности своего положения. Зубовы не забыли своего печального опыта и готовы были обезопасить себя. Таким образом, и семейные узы, и личные чувства заставляли Ольгу Александровну примкнуть к лагерю недовольных павловским царствованием.

Ведя жизнь неравномерную, то скромную до суровости, то рассеянную, Павел тем не менее требовал от аристократии сдержанности в обычаях и привычках. Трудно было петербургскому большому свету после шумной и веселой жизни екатерининских времен привыкать к новому течению, но Павел шутить не любил. Великосветские приемы волей-неволей поблекли и притихли. Однако вся столица знала дом на Английской набережной, где можно было весело провести вечер, ничем не рискуя. Это был дом Ольги Александровны Жеребцовой.

Когда семья Зубовых собралась в Петербурге и вновь попала в милость, у Ольги Александровны открылся салон и пошли почти ежедневные веселые пиры, которые оплачивал Уитворт. Благодаря неиссякаемому кошельку благородного лорда по вечерам в доме на Английской набережной шампанское лилось рекой, гости наслаждались всеми затеями французской гастрономии.

Разумеется, если бы император знал про эти сборища, он не потерпел бы их. Но он ничего не знал и знать не мог: один из частых посетителей и давних поклонников Ольги Александровны был граф фон дер Пален, военный губернатор Петербурга и прочая, и прочая, и прочая. Тайная полиция работала под его начальством, все донесения ее агентов проходили через его руки, и Пален давал движение только тем доносам, в которых не упоминались имена Жеребцовой и ее гостей.

Конечно, не одни пиры составляли суть вечерних собраний у Ольги Александровны. Там сходились и члены английского посольства, и гвардейская молодежь, оттертая на вторые роли любимчиками Павла гатчинцами, многие сановники, верные традициям екатерининской эпохи, а также некоторые лица, ожидавшие много хорошего от наследника, но не особенно преданные императору с его пугающими причудами.

Тем временем отношения между Россией и Англией обострились настолько, что Уитворту пришлось покинуть Петербург. Следом уехала из России и его возлюбленная. Но маховик заговора уже начал раскачиваться, и отсутствие или присутствие этой пары более не влияло на ход дела. Даже если первым, идею переворота высказали Уитворт и Ольга Александровна, теперь заговор опирался не на них и не на английские деньги.

Зубовы были достаточно богаты… Переворот 11 марта ясно доказал это. Насколько было известно Каразину, Ольга Александровна была в это время в Берлине. Бедная графиня Толстая, не имея никакой надежды на взаимность, по слухам, тоже скиталась где-то по европейским столицам, изнемогая от любви к красавцу-лорду. Да бог с ней, с Толстой. По тем же слухам, Ольга Александровна собиралась в Лондон. Может ли быть так, чтобы она решилась ни с того ни с сего воротиться в Петербург, причем инкогнито?

“Да нет, — одернул себя князь Каразин, — что за чепуха! Ну не может, Никак не может Ольга Александровна оказаться сейчас в Петербурге! Появись она здесь, об этом уже знал бы весь город. Вот именно. Теперь, когда ее братья в числе героев переворота… Ольга Александровна подняла бы такой шум вокруг своего возвращения! Глупый мальчишка явно что-то напутал, а я, дурак старый, готов повторить его ошибку”.

Он огляделся — и чуть не выругался вслух. “Глупого мальчишки” рядом не было.

Вот те на! Куда он подевался? Что случилось?!

Март 1801 года.

Двор, запертый в Михайловском замке, охранявшемся наподобие средневековой крепости, тем временем влачил скучное и однообразное существование. Поместив свою признанную любовницу, княгиню Гагарину, и непризнанную, мадам Шевалье, здесь же, император уже не выезжал из дворца, как это он делал прежде. Даже его верховые прогулки ограничивались так называемым третьим Летним садом, куда, кроме самого Павла, императрицы и ближних лиц свиты, никто не допускался. Аллеи этого парка или сада постоянно очищались от снега, но все-таки были тесными и неудобными. Во время одной из таких прогулок (это было именно 11 марта) Павел вдруг остановил коня и, оборотись к шталмейстеру Муханову, оказавшемуся рядом, взволнованно сказал:

— Мне кажется, я задыхаюсь, мне не хватает воздуха! Я чувствую, что умираю. Неужели они все-таки задушат меня?

Оторопевший при виде его безумных, остекленевших глаз, Муханов пробормотал:

— Государь, это, вероятно, действие оттепели.

— Какая еще оттепель? — раздраженно воскликнул Павел. — Вот послушайте, какой я видел нынче сон! Снилось мне, будто какие-то люди в масках долго втискивали меня в парчовый, тесный кафтан. Было это столь мучительно, что я едва не кричал от боли.

— Сон есть сон, — рассудительно сказал прозаичный Муханов. — Я снам не верю как человек просвещенный. Все это бабушкины сказки, а душно — к оттепели.

Император более ничего не сказал своему разумному и просвещенному шталмейстеру, только головой покачал, и его неприветливое лицо сделалось еще более сумрачным. Так в молчании и возвратились во дворец.

В тот вечер в замке был дан концерт, а потом ужин. Госпожа Шевалье в малиновом “мальтийском” платье пела, однако император, против обыкновения, обращал не много внимания на ее рулады. Он пребывал в самом худшем своем настроении. Императрица тоже казалась обеспокоенной. Великий князь Александр и его супруга Елизавета Алексеевна поглядывали на нее с тревогой, но в то же время пытались скрыть свое настроение от государя.

Между концертом и ужином он вдруг удалился, не сказав никому ни слова, и долго отсутствовал. Наконец воротился. Стал перед Марией Федоровной и принялся смотреть на нее с насмешливой улыбкой, скрестив натруди руки и тяжело дыша. Это служило у него признаком гнева, поэтому императрица мгновенно встревожилась и сидела ни мертва ни жива, не смея слова сказать своему неприятному и грозному супругу. Она с явным облегчением перевела дух, когда он отошел, однако теперь настал черед дрожать великим князьям, перед которыми Павел повторил все свои пугающие маневры. Затем он резко прошел в столовую.

Принц Евгений Вюртембергский, еще не привыкший к таким “шуточкам”, испуганно спросил Шарлотту Ливен, присутствовавшую здесь же:

— Что это значит?

— Это не касается ни вас, ни меня, — сухо ответила она.

Сели за стол. Нынче вечером здесь царила гробовая тишина. Обыкновенно Павел приказывал призвать шута Иванушку, который беззастенчиво кривлялся: император капрал любил самые грубые, беззастенчивые шутки, не чувствуя ни малейшей неловкости, когда Иванушка отпускал скабрезности и сальности в присутствии дам. Однако несколько дней назад шут крепко проштрафился, когда, желая развлечь общество, вдруг начал весело гадать, что от кого родится.

От Марьи Федоровны должны были родиться ангелочки, крылышки, салфеточки и прочая такая же дребедень. От великой княгини Елизаветы, нежной красавицы, бутоньерки с цветами. Вообще в тот последний вечер во дворце Иванушка был с дамами весьма галантен, против своего обыкновения. Это наскучило императору. Вцепившись в ухо шуту так, что тот взвыл, Павел спросил:

— А от меня что родится?

— От тебя? — простонал шут, все еще кривясь от боли. — Кнуты да розги, штрафные роты и шпицрутены, а еще тараканы да пауки восьминогие.

При этих словах все присутствующие невольно взглянули на мальтийские кресты, украшающие одежду каждого. В них и впрямь было что-то паучье. Даже странно, что никто не замечал этого раньше. Осмотрелся и Павел — и явственно побледнел. Он сделал попытку содрать мальтийский орден с рукава и груди, потом одумался и, с силой отшвырнув Иванушку, перекрестился. А потом обрушил на шута всю силу своего гнева, в котором явственно сквозил ужас…

Да, раньше Иванушке сходило и не такое, однако в тот вечер ему не повезло.

С тех пор за ужинами было тихо, невесело, но такой поистине гробовой тишины, как в тот вечер, не было еще никогда…

По окончании трапезы великие князья и княжны хотели, по обычаю, приложиться к руке императора, поблагодарить его, но он растолкал детей и направился к выходу. Александр, неважно чувствовавший себя в последнее время — то ли от волнения, то ли простудившийся в вечной сырости Михайловского замка, — громко чихнул.

— Исполнения всех желаний, ваше высочество! — иронически воскликнул император.

Александр невольно пошатнулся. Императрица отчего-то вдруг громко заплакала. Император взглянул на нее, передернулся и, бросив фразу, которой потом был придан особенный, роковой смысл:

— Чему быть, того не миновать! — твердой поступью направился в покои княгини Гагариной.

В этот вечер Павел не уходил от своей любовницы долее обыкновенного. Он даже написал у нее несколько писем, в том числе — все еще болевшему графу Ливену, военному министру. Анна Гагарина наконец-то добилась от императора серьезного подарка: он решился заменить Ливена мужем фаворитки, молодым человеком, не имевшим ни образования вoeнного, ни опыта, представлявшим собой полное ничтожество. Однако он кропал чувствительные, хотя и маловразумительные стишки и был чрезвычайно снисходителен к милым шалостям супруги и императора. Еще один Амфитрион! Ливену Павел объявил о своем решении в таких выражениях:

“Ваше нездоровье продолжается слишком долго, и так как дела ваши не могут прийти в порядок от ваших мушек, то вы должны передать портфель военного министра князю Гагарину”.

Ливен болел немногим больше месяца, но о справедливости Павел имел очень отдаленное представление.

Затем государь отправился в свою комнату, запер покрепче дверь, ведущую в покои императрицы (чтобы законная жена, боже упаси, не вошла к нему среди ночи!), и улегся постель.

* * *

В это время у екатерининского вельможи, графа Апраксина, который жил в своем доме на Царицыном лугу, собрались на ужин родственники — как это и водилось всегда. Среди них был один из внуков старого графа, камер-юнкер тогдашнего двора, молодой повеса. Чуть ли не до полуночи он безотвязно просил у деда подать шампанского. Старик, питая отвращение к сему игривому напитку (“От него-де, у почтенного человека ноги пухнут да живот пучит, да еще дурак дураком становишься!”), долго не хотел исполнить просьбы, но в конце концов согласился. — шампанское принесли, разлили в бокалы, камер-юнкер вскочил, готовый провозгласить тост. Все смотрели на него со вниманием.

— Поздравляю вас с новым императором! — закричал он счастливо выпил бокал до дна, шарахну его затем об пол.

Никто его не поддержал, напротив — раздался общий перепуганный вопль, гости выскочили из-за стола и разбежались кто куда по внутренним комнатам. Повеса остался один, вволю пил шампанское за что хотел, дожидался возвращения гостей, но наконец один уехал домой.

Спустя несколько часов его предсказание вполне оправдалось.

Май 1801 года.

А случилось вот что. Алексей метался между стоящими поблизости дамами, отчаянно пытаясь уловить знакомый аромат, но больше не чувствовал его. Самые разнообразные запахи помады, пудры, духов, притираний били в нос, раздражали обоняние, но это было все не то, не то. Он вдруг показался сам себе кем-то вроде еще толком не натасканного борзого щенка, самозабвенно гнавшего дичь по тропе и вдруг оказавшегося на лесной поляне. Ошалев от множества запахов, он кружит, кружит, не в силах снова взять след, и чем дальше, тем отчетливее понимает, что потерял его.

Или заветный аромат примерещился ему? Или неутихающая тоска сыграла плохую шутку?

Он вскинул голову, огляделся — и сильно вздрогнул, потому что прямо над его головой вдруг послышался гулкий удар, а потом мелодичный перезвон часов, которые приуготовлялись бить полночь.

Роскошный мушкетер в потрясающих кружевах на воротнике и манжетах, которые стоили, даже на неопытный взгляд Алексея, целое состояние, с поклоном снял широкополую шляпу с такими же ошеломляюще дорогими перьями, отбросил ее в сторону — и сорвал с лица маску, Алексей еще раньше обратил внимание на этого мушкетера, который вел себя с обезоруживающей, утонченной вежливостью, которую французы называют совершенна очаровательным словом — courtoisie.

Раздались дружные аплодисменты, возбужденные восклицания дам, потому что перед собравшимися оказался не кто иной, как хозяин дома — сам светлейший князь Платон Александрович Зубов. И даже Алексей, как ни был сейчас взвинчен и озабочен, не мог не удивиться его утонченной, редкостной, может быть, лишь чуточку изнеженной красоте.

— Время снимать маски, господа! — провозгласил Зубов, с ласковой и слегка грустной улыбкой оглядывая гостей: ведь ему в последний раз предстояло увидеть их лица: и дорогие, близкие ему, и чужие, неприятные, — в самый последний раз…

Что за шум поднялся тут, что за суматоха! Всяк норовил первым делом сорвать маску с соседа (пуще всего — с соседки!), а свое лицо уберечь. В этом-то и состояла прелесть игры: сорвать как можно больше масок, самому оставаясь таинственным незнакомцем или незнакомкой как можно дольше.

Сколько помятых кружев, испорченных причесок, слетевших и растоптанных в толчее шляп, венков, сколько оборванных лент! Но никто не обижался.

Алексею досталось расстаться с маскировкою одному из первых: он стал легкой добычей для чьих-то проворных, шаловливых рук. Впрочем, он был настолько озабочен высматриванием загадочной дамы, что и не заметил, как с него сдернули маску, а заодно и дурацкий паричок. Теперь наш герой имел вид всклокоченный, взлохмаченный и, надобно сказатъ, ошалелый, однако о себе не думал, а продолжал подниматься на цыпочки, вытягивать шею и шарить глазами по сторонам. Сколько прелестных, разгоряченных, смеющихся лиц мелькало вокруг, однако он лишь скользил по ним взглядом, мимолетно отмечая про себя: еще одна маска сорвана, а ее все нет, нет, нет! И вдруг…

Вдруг он увидел, как дрезденская пастушка в бледно-голубых шелковых юбках с подборами по бокам, и впрямь напоминающая изяществом фарфоровую фигурку, ловко уклонилась от мавра, которому удалось сорвать с нее только прелестную, украшенную голубыми же розами шляпку из флорентийской соломки, и метнулась в боковой коридор, старательно заслоняя руками все еще спрятанное под маской лицо.

Разгоряченный неудачей мавр метнулся было следом, однако мушкетер, словно невзначай, заступил ему путь, с приятной улыбкой положив руку на эфес своей шпаги. Мавр пометался туда-сюда, но наконец узнал хозяина дома — и попятился с испуганным поклоном, сразу утратив сообщенную дорогим костюмом важность и яркость и превратившись, в какого-то дешевого петиметра [46]. Зубов отвесил ему ответный поклон, чрезмерно глубокий и почтительный, а потому отдающий откровенной издевкою, — и, убедившись, что никто не заметил бегства дрезденской куколки, отступил к другим гостям.

Хозяин дома, впрочем, ошибался. И лишь только внимание его отвлеклось от заветной двери, как Алексей скользнул сперва за тяжелую портьеру (в последнее время ему не привыкать стать было прятаться в занавесках!), а потом выметнулся из залы в узкий полутемный коридор, ведущий куда-то в недра дома. И — на первом же шаге замер, охваченный дрожью, которая пронизала все его тело, заставила затрепетать сердце: он снова почуял легкий, сладостный и в то же время чуть горьковатый запах… эти духи, ее духи!

Она только что проходила здесь.

Алексей побежал по длинному коридору, часто, тяжело дыша, словно зверь, который преследует добычу… нет, самку. Для него в этом запахе был отчетливый, недвусмысленный призыв, и вся плоть его, тоскующая и жаждущая снова изведать прежнее наслаждение, сердце его, смятенное, тоскующее, обиженное, гнали его вперед и вперед, заставляли заглядывать в какие-то закоулки, открывать какие-то двери, поднимать какие-то занавеси и врываться в какие-то пустые, роскошно обставленные покои.

Наконец в одной из комнат он снова обнаружил драгоценный аромат и побежал длинной, чудилось, нескончаемой анфиладою, вспоминая, как рассыпались на плечи пастушки легкие русые волосы, когда мавр сорвал с нее шляпку. Больше ничего Алексей не успел разглядеть, кроме облака волос, и вдруг страшное сомнение закралось в душу: а что, если такими же духами пользуется не только она? Ведь давно миновали времена, когда для каждой дамы приготовлял особенные духи ее собственный парфюмер: теперь изделия парижских маэстро ароматов можно отыскать в любой модной лавке, закупоренными в стеклянные флакончики и уложенными в шелковые гнёздышки разноцветных футляров! Быть может, этот неописуемый аромат принадлежит теперь другой, за другой мчится Алексей, томимый желанием, а то и…, а то и вовсе за призраком, порожденным неотвязной мечтою?

Он остановился, будто налетел на стеклянную стену, тяжело дыша, отирая лоб и пытаясь привести в порядок мысли. Нет, в самом деле — он гонит незнакомку, словно олень свою самку. А ведь мечется он по этим коридорам и комнатам для того, чтобы восстановить свое доброе имя и защитить честь, а вовсе не для того, чтобы опрокинуть желанную на первый попавшийся канапе и снова… снова… о господи!

Не будет этого, никогда не будет, вдруг понял Алексей, ведь гонит он не просто женщину, а врага. Тысячу раз прав мудрый князь Казарин: она желала ему зла, она обрекла его на страдания. Так, значит, надо вырвать ее из сердца и из плоти своей.

Алексей согнулся, схватился на грудь: почудилось, что ударили его ножом, так вдруг сделалось больно. Пытаясь восстановить силы, прогнать с глаз незваные слезы, он несколько раз глубоко вздохнул — и обнаружил, что влекущий аромат исчез, словно и не было его никогда.

Да что такое?! Неужто незнакомка и впрямь была призраком — всего лишь призраком, вызванным из небытия разгоряченным воображением погибельно влюбленного мальчишки?

Мигом все трезвые мысли были забыты, он опять превратился в ошалелого зверя… и в то же время сделался беспомощен, будто заблудившийся ребенок.

Постоял, озираясь, но ничего не разглядел в темноте большой залы, куда влетел, сам не зная когда и как. Очертания ее терялись во мраке, здесь было душно, влажно, пахло сырой землей. Оранжерея, что ли? Зимний сад? Кто-то говорил: теперь у богатых вельмож весьма модно разводить в домах подобные сады, ну а князь Зубов, конечно, не мог остаться в стороне от такой приятной моды, дающей возможность ему блеснуть своим баснословным состоянием. Теперь понятно, почему Алексей больше не чувствует запаха духов: его поглотили другие ароматы, более сильные, жгучие, назойливые, даже чувственные, Но, увы, оставляющие его равнодушным.

Он немного успокоился, постоял, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Постепенно из причудливого мрака выступали очертания каких-то деревьев, цветочных кустов, обвитых лианами. Матово светились бледные цветы, словно загадочные женские лица. Алексей побрел куда-то, не видя, не понимая, куда он идет, раздвигая низко нависавшие ветви, путаясь в лианах. От пряной смеси ароматов застучало в висках, закружилась голова. Воздух был густым и тяжелым, будто темное вино. Куда он стремится, где он вообще находится? Что это вокруг — сон или райский сад?..

Внезапно что-то явилось пред Алексеем — сгусток тьмы отделился от мохнатого ствола пальмы и обрел очертания худощавой невысокой человеческой фигуры, облаченной в черный короткий мундир.

— О господи! — воскликнул от неожиданности наш герой. Человек в черном коротко хохотнул, и этого звука было вполне достаточно, чтобы Алексей узнал его и понял: не бога надо призывать, а дьявола. Ведь из мрака зимнего сада, словно из бездны ада, явился один из несомненных подручных врага рода человеческого.

Нет, не черт это был и не бес, а… Бесиков

Март 1801 года.

Вечером, уже после ужина в Михайловском замке, в доме Палена собрались обычные гости. Николай и Платон Зубовы, Беннигсен, Александр Аргамаков и Петр Талызин из Преображенского полка, командир Кавалергардского полка Уваров, граф Петр Толстой и Депрерадович — командиры полка Семеновского, князь Борис Голицын и Петр Волконский, любимый адъютант великого князя Александра, капитаны Иван Татаринов и Яков Скарятин, поручик Сергей Марин и корнет Евсей Гарданов, бывший секретари императрицы Екатерины Трощинский, отставной полковник Алексей Захарович Хитрово и некоторые другие фигуры, которым было предназначено играть ведущую роль в будущем перевороте.

Одноногий Валерьян Зубов не явился — как, впрочем, и вполне здоровый Никита Панин. Однако хватало и собравшихся. Все были в полных мундирах, в шарфах и орденах, как если бы готовились к параду — или смертельному бою. Гостям разносили шампанское, пунш, дорогие вина. Не пили только хозяин дома и Беннигсен. Наконец Пален произнес краткую, сдержанную речь. Он говорил о бедственном положении страны, о том, что самовластие императора губит ее, и есть только одно средство предотвратить еще большие несчастья: принудить Павла отречься от трона. Сам-де наследник признает эту решительную меру и подтверждает свое согласие тем, что прислал в ряды заговорщиков своего любимого адъютанта.

Речи о будущей участи императора не было. Пален, конечно, отдавал себе отчет в том, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, да и Зубовы едва ли были преисполнены иллюзий, однако остальным и в голову не приходило, что жизни Павла может угрожать серьезная опасность. Мало кто помнил одного из первых организаторов сего комплота, Осипа де Рибаса, умершего прошлым декабрем. Он любил повторять, как пишут в пьесах, “в сторону”: “Понадобится везти низвергнутого императора в крепость по Неве, а ветреной ночью, на холодной, бушующей реке всякое же может статься…”

Наконец заговорщики были готовы выступать. Уже к полуночи генерал Депрерадович с первым Семеновским батальоном, полковник Запольский и князь Вяземский с третьим и четвертым батальонами Преображенского полка выступили на сборное место у верхнего сада подле Михайловского замка.

Было темно, дождливо и холодно,

Заговорщики разделились на два отряда: один под началом Беннигсена и Зубовых, другой под предводительством Палена. Впереди первого шел также адъютант лейб-батальона преображенцев Петр Аргамаков, брат генерала Александра Васильевича. Он исправлял должность плац-адъютанта замка. Петр Аргамаков обязан был доносить лично Павлу обо всех чрезвычайных происшествиях в городе: о пожарах и прочем. Император доверял ему безоговорочно, вплоть до того, что Аргамаков имел право даже ночью входить в царскую опочивальню. Ценность его для заговорщиков была неизмерима, потому что только по его требованию во всякое время дня и ночи сторож опускал мостик для пешеходов через водяной ров. Без этого моста попасть ночью в замок было бы невозможно. Зубов и его сообщники уже подошли к замку и пересекли мост, опущенный Аргамаковым, Генерал Талызин двинул батальоны через верхний сад и окружил ими замок.

В этот сад на ночь всегда слеталось бесчисленное множество ворон и галок; перепуганные движением людей птицы огромной каркающей тучей взвились над садом. Многие приняли их крик за дурное предзнаменование.

Особенно встревожен был генерал Талызин, он недоумевал, он нервничал: по начальному плану его группе предписывалось идти прямиком во дворец, двигаться в опочивальню императора. Пален изменил распорядок буквально за час до выступления, Талызин не мог возразить, не вызвав к себе подозрений. А подозревать его было в чем. Ведь Петр Александрович намеревался всего-навсего с триумфом спасти императора, поджидая его в спальне Марьи Федоровны и распахнув спасительную дверь в самую опасную для Павла минуту. Он намеревался явиться этаким ангелом-хранителем и позволить императору бежать. Талызин был в душе такой же актер, как и сам Павел. Он обожал эффектные сцены и намеревался сегодня разыграть одну из них. По его замыслу, Павел должен был немедленно приблизить к себе своего отважного спасителя! Палену предстояло отступить — честолюбивый Талызин мечтал стать генерал-губернатором и первым министром. Но он мечтал отодвинуть не только Палена, но и отца Губера и самому занять то место, которое захватил в сердце и приемной государя пронырливый иезуит.

Беда в том, что во времена Павла воинские звания частенько давались отнюдь не, за участие в боевых действиях. Талызин получал свои в основном за приверженность к идеалам мальтийского креста и масонских “строительных инструментов”. Он не был научен планировать боевые действия и тем более думать об их последствиях. Именно поэтому перемена Паленом рекогносцировки поначалу повергла его в глубокую растерянность. Из-за этого человека срывалась его вторая попытка помешать цареубийству! Впервые он поверил в то, что заговор возможен.

Как и все неуравновешенные, склонные к мистицизму люди, Талызин немедленно начал искать в провале своих планов некий знак свыше. Искал, искал… наконец нашел, вспомнив письмо великого Князя, столь необдуманно доверенное ему графом фон дер Паленом. Теперь Талызин знал, что все свершается лишь для того, чтобы он с помощью этого письма мог держать в руках будущего императора!

С этой минуты генерал вполне успокоился и прилежно следовал всем командам Палена, ожидая успеха государственного переворота с тем же нетерпением, что и все прочие заговорщики.

Зубов и Беннигсен со своими подчиненными бросились прямо к царским покоям. От спальни их отделяла библиотека, в которой крепко спали два лакея. Разбудив их, Петр Аргамаков велел отпереть двери прихожей, примыкавшей непосредственно к спальне, уверяя, что пришел к императору с чрезвычайным сообщением о пожаре в городе, как и предписывал ему регламент. Один лакей каким-то образом понял, что Аргамаков лжет, и начал звать на помощь. Его уложили ударом сабли. Он, впрочем, был только оглушен. Фамилия его была Корнилов; после переворота его взяла в число своих слуг вдовствующая императрица и наградила домом и пенсией.

Второй лакей повиновался и впустил заговорщиков в прихожую. Выломав дверь в опочивальню, заговорщики ворвались туда… и обнаружили, что кровать императора пуста.

Павел проснулся от шума и кинулся к двери, ведущей в комнаты императрицы, однако он сам запер их, а ключ… в такую минуту разве вспомнишь, где валяется ключ! Пытаясь спрятаться, он влез в камин, настолько глубокий и настолько тщательно прикрытый экраном, что тщедушная фигура императора совершенно скрылась в нем.

Увидав, что опочивальня пуста, Платон Зубов сердито крикнул:

— L'oiseau s'est envole! [47]

Однако более хладнокровный Беннигсен внимательно осмотрелся и заметил голые ноги императора, белевшие в темноте камина.

— Вот он!

Обнажив шпаги, Платон Зубов и Беннигсен подошли к Павлу и объявили, что намерены его арестовать.

Павел не отличался большим мужеством. Впрочем, на его месте и более храбрый человек растерялся бы. Он только и мог, что беспрерывно повторял:

— Арестовать? Меня? Что значит “арестовать”?

— С…сударь, — проговорил Платон Зубов с явственной заминкою, проглотив предшествующий этому слову слог “го”, — вы должны отречься от престола в пользу вашего сына.

— Сына? Какого сына? У меня нет никакого сына, — отрывисто проговорил Павел.

— Ваньку валяет, — громко в тишине сказал Татаринов, известный своей грубостью.

— Взгляните сюда, — молвил Зубов, который единственный из всех постепенно обретал спокойствие в разговоре, а не терял его.

— Вот бумага, акт отречения. — Он сделал знак, и Трощинский разложил на столе заранее заготовленный документ.

— Мы желали бы, во имя России, чтобы на трон взошел ваш законный наследник Александр Павлович. Вам будут предложены…

Он осекся. Павел вдруг громко шмыгнул носом. Глаза его не имели никакого выражения, и видно было, что он ровно ничего не слышит. Лицо его покрылось потом, ночная рубаха на груди тоже, видимо, повлажнела. Он то шмыгал носом, то вытирал локтем пот со лба. Верхняя губа вздернулась, обнажив торчащие зубы. Он никогда не был более уродливым, чём в эти последние минуты своей жизни, и заговорщики смотрели на него с брезгливым отвращением.

— А, и вы здесь, князь, — проронил он вдруг, уставившись на Платона Зубова, и протянул ему руку.

— Отрекитесь, Павел Петрович, — с холодновато-приятельской интонацией сказал Беннигсен. — Подпишите эту бумагу, и клянусь, что с вами ничего…

Он не договорил, потому что в прихожей вдруг послышался шум и бряцание оружия. Это подошел второй отряд заговорщиков, несколько задержавшийся в пути. Однако Зубовы, Беннигсен и прочие вполне могли подумать, что спохватилась дворцовая охрана.

Между прочим, вероятность такого поворота событий была. Главный караул при входе в Михайловский замок несли поочередно все гвардейские полки, а в этот день он пришелся на долю одной из рот Семеновского полка, которой командовал гатчинец, немец по происхождению, капитан Пайкер, человек, верный присяге, но, как про него говорили, легендарной глупости. Пайкер был не способен на измену, однако на всякий случай заговорщики оставили перед кордегардией двух толковых поручиков, которым теперь пришло время выступить на сцену.

Пайкер, то ли заслышав шум, то ли встревожившись, уже начал раздавать оружие своим гвардейцам, и в это время один из поручиков, по фамилии Полторацкий, приблизился к нему с обескураженным лицом:

— Что вы делаете, ваше превосходительство? — спросил он тихо. — А рапорт?

— Какой рапорт? — удивился Пайкер.

— Ну как же? Император издал приказ: не выдавать оружия нижним чинам без написания специального рапорта о цели и причинах такой выдачи.

Пайкер оправдал характеристику своего ума. Он немедленно спросил чернил, бумаги, перьев, велел их очинить поострее, сел за стол и принялся составлять рапорт, путаясь в каждом слове, потому что буквы всегда были для него непобедимыми противниками. Час спустя, когда власть в России уже переменилась, он еще писал…

Во внутреннем карауле Преображенского лейб-батальона стоял тогда Сергей Марин, один из заговорщиков. Это был человек романтический. Потомок итальянских артистов (Марини), некогда приглашенных в Россию Елизаветой Петровной, он был любителем французской литературы, автором сатирических поэм и эпиграмм, пользовавшихся большим успехом, и всем своим существом привязан к екатерининским идеалам культуры. Эти идеалы, думал Марин, возродятся при любимом внуке незабвенной государыни.

При всей своей романтичности, Марин был человеком острого ума. Услышав, что в замке происходит что-то необычное, старые гренадеры из числа преображенцев разволновались. Одна минута — и они ринутся узнавать, что случилось! Но Марин не потерял присутствия духа и громко скомандовал:

— Смирно!

И почти все время, пока заговорщики расправлялись с Павлом, гренадеры неподвижно стояли под ружьем, и ни один не смел пошевелиться и даже почесать в затылке, под тяжелыми пуклями, смазанными для крепости и надежности мучным клейстером. Таково было действие знаменитой армейской дисциплины: солдаты во фронте становились живыми машинами.

Тем временем, услыхав шум в прихожей, Павел вдруг резко нагнулся, сразу сделавшись меньше ростом, и, прошмыгнув между оторопевшими заговорщиками, кинулся к дверям с таким проворством, что несколько мгновений они только неловко разводили руками, как делают бабы, пытаясь поймать переполошенную курицу. Однако Николай Зубов, тот самый “мрачный гигант”, которого когда-то до дрожи (и не напрасно!) боялся житель “гатчинской мельницы”, метко ударил его в висок золотой табакеркой, которую держал в руке.

Павел резко шарахнулся и упал, ударившись другим виском об угол стола. Стоявшие тут же князь Яшвилл, Татаринов, Горданов и Скарятин яростно бросились на него. Началась борьба. Его топтали ногами, шпажным эфесом проломили голову, и наконец Скарятин задушил его собственным шарфом.

Лишь только началось избиение, как Платон Зубов упал в кресло, зажал уши и отвернулся. А Беннигсен вышел в прихожую и начал ходить вдоль стен, разглядывая вывешенные там картины. Картины были действительно хороши: кисти Берне, Вувермана и Вандемейлена, — однако вряд ли Беннигсен мог понять, что на них изображено. Между прочим, во всю свою воинскую службу он был известен как человек самый добродушный и кроткий. Когда Беннигсен командовал армией, то всякий раз, когда ему приходилось подписывать смертный приговор какому-нибудь мародеру, пойманному на грабеже, он исполнял это как тяжкий долг, с горечью и отвращением, явно делая над собой насилие. Однако при убийстве Павла им было проявлено удивительное хладнокровие. Кто объяснит такие странности и противоречия человеческого сердца?

Пален, со своим отрядом несколько задержавшийся в пути, появился в роковой спальне, когда бывшего императора уже не было в живых.

Май 1801 года.

Бесиков. Собственной персоною! Снова пересек путь Алексея этот злой гений, снова встал поперек его жизни жестокий, равнодушный дознаватель, из-за которого… по вине которого…

Все разговоры с Каразиным, все разумные выводы, которые сделал для себя наш герой относительно истинной виновницы своих злоключений, вылетели из его головы с той же скоростью, с какой кулак его встретился с лицом ненавистного полицейского.

Бесиков грянулся оземь, издав глухой, утробный звук. Он не ждал, что Алексей узнает его с первого мгновения, тем более не ждал такого стремительного нападения, а потому не успел ни прикрыться, ни отстраниться, ни тем паче ответить. Просто рухнул — и возился где-то там, на сырой земле, хрустя сочными стеблями растений, раздавленных падением.

— Получил, сволочь? — с наслаждением спросил Алексей. — Так тебе и надо! Будешь теперь знать, что с “милашкой” — помнишь, как ты меня “милашкой” называл да красавчиком? — лучше не связываться!

Бесиков хрюкнул — и вдруг умолк, словно подавился своим изумлением. Затих. И в этой мгновенно наступившей оглушительной тишине сделался отчетливо слышен дробный перестук каблучков, а потом — скрип осторожно приоткрываемой двери.

И Алексей остолбенел, пораженный внезапной догадкой.

А если… а если Бесиков вовсе не его выслеживал, а если ждал здесь совсем не Алексея Уланова, несчастного беглеца? Поистине, только с помощью ворожбы или чернокнижия мог он выйти на след “убийцы генерала Талызина”, который — бесспорно, явно, несомненно! — утонул в Неве темной апрельской ночью вместе с каменнорожим Дзюгановым. Алексей сам себя выдал! Эти далекие торопливые шаги, этот скрип двери… Ясно! Все ясно! Бесиков подстерегал здесь другого человека — любого другого, который вздумал бы преследовать, беглянку. Она скрывала лицо на балу, она пыталась уйти от преследования, а Бесиков был ее пособником, вот в чем дело! Он помогал ей скрыться — и если Алексей не поторопится, враг его придет в себя и сделает все, чтобы задержать преследователя таинственной незнакомки.

Вот, он уже приподнимается!

Подавив подловатое желание ударить ногой в смутно белеющее внизу лицо, Алексей наклонился, сгреб Бесикова за шарф (краем глаза разглядел гладкие черные волосы, обтянувшие маленькую, словно бы змеиную, совершенно бесовскую голову), приподнял, дал врагу утвердиться на ногах — и с превеликим наслаждением опять поверг его в горизонтальное положение новым ударом в челюсть.

Теперь Бесиков угомонился. Лежал тихо, не шевелясь и не делая ни малейшей попытки остановить Алексея. Наверное, попытайся он, и Алексею пришлось бы убить его… Не пришлось, бог миловал эту тварь.

Перескочив через поверженного врага, наш герой понесся туда, где, как ему казалось, он слышал скрип двери.

Там, где Алексей дрался с Бесиковым, было темно, а здесь — еще темнее. Он бежал, выставив вперед руки, опять сражаясь с ветками, цветами, лианами, и внезапно встретил напряженными ладонями деревянную поверхность. Стенка? Нет, дверь.

Та самая дверь!

Алексей секунду постоял, умеряя дыхание, потом нашарил ручку и начал приотворять дверь — осторожно — осторожненько, неслышно!

Уличный воздух, коснувшийся лица, показался ледяным после жаркой духоты зимнего сада. Алексей увидел широкое крыльцо, лестницу, и в первое мгновение ему показалось, что беглянка ускользнула-таки, но тут же он увидел стройную женскую фигуру, которая, придерживая одной рукой широкие юбки, а другой подбирая рассыпавшиеся легкие волосы, нетерпеливо пританцовывала у калитки в кованой чугунной ограде, явно готовая улизнуть.

Причем улизнуть дама желала не пешком, а в карете, и Алексей то ли услышал, что ли почудилось ему, что он слышит, как скрипят мелкие камушки под колесами этой кареты, как храпят нетерпеливые кони, как свистит, вспарывая воздух, кнут кучера. Он знал только, что ее надо остановить, а потому, чтобы не тратить времени на беготню по ступенькам, перепрыгнул через балюстраду крыльца, упал на гравий, почувствовал на миг боль в ноге — острую боль, от которой даже дыхание занялось, — перекатился, вскочил, пробежал, хромая, несколько шагов, с ужасом ощущая, что нога подворачивается, не слушается, но тонкий силуэт был уже близко, и Алексей в последнем шаге-броске успел схватить ее — не столько для того, чтобы удержать, сколько чтобы самому удержаться. Набежал сзади, обхватил за плечи — и обмер, потому что в точности так же безжалостно, как ударил он только что Бесикова, его ударил неповторимый аромат духов.

Она/ Это была она/.

Какое-то мгновение оба стояли неподвижно, словно не веря случившемуся. И тут, будто нарочно для того, чтобы у нашего несчастного героя не осталось никаких уже сомнений в том, что он поймал-таки свою недостижимую мечту, она обеими руками взяла его ладонь, поднесла к своему лицу и осторожно захватила губами средний палец, проведя языком по луночке ногтя…

И все. И больше уж не было ничего ни в мыслях, ни в сердце, ни в теле, кроме всеохватного желания.

Нет, одна мысль все же промелькнула в воспаленной голове Алексея: “Господи, я плыву, плыву…”

Куда, почему, с кем? Ну, очевидно, с нею!

А она тем временем легко повернулась в его объятиях и обрушила ворох своих прохладных, легких, кружевных рукавов ему на плечи, притянула к себе его голову, пробежала губами по губам — легко, словно пробуя их на вкус или опасаясь испугать. Холодный, скользкий шелк ее платья, прохлада ее тонкого тела, его ладони — такие горячие, раскаленные, прерывистое дыхание двоих… вот губы замерли, слившись, — и вдруг она выскользнула из объятий Алексея, легонько оттолкнув его, совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы бедняга качнулся, оступился на больную ногу, вскрикнул, повалился наземь… и теперь только и мог, что ворочаться на колючем гравии, тщетно пытаясь подняться.

Вот точно так же ворочался недавно в зимнем саду Бесиков, пытаясь схватить Алексея. Теперь ворочался он сам, пытаясь поймать краешек кружевной, взвихрившейся рядом юбки, тонкую щиколотку, обтянутую белым чулком, ножку в голубой шелковой туфельке, но все это лишь мелькнуло рядом — и исчезло, устремясь к карете, которая в это мгновение влетела во двор. Кучер на полном скаку осадил бешеных коней, с запяток слетел лакей, распахнул дверцу, мгновенно выдвинул подножку, склонился в поклоне, подавая руку госпоже, и она уже занесла ногу…

— Сударыня, еще шаг, и я вынужден буду убить вас, — послышался в это мгновение спокойный, неумолимый и в то же время до жути любезный голос.

Оглянулись все: лакей, кучер, она, и даже наш поверженный во прах герой ухитрился повернуть голову. И все увидели человека в черной сутане, который стоял, сжимая в руках два пистолета. Оба были направлены на госпожу Тайну.

Она медленно повернулась, и Алексея поразило, что эти удивительные глаза, которые он запомнил серыми, прозрачными, словно глубокая, чистая речная вода, сейчас превратились в какие-то темные провалы на ее лице. А впрочем, ведь кругом было темно, лишь лунный свет рассеивал эту тьму, да отсветы садовых фонарей.

— Что вам угодно? — с трудом разомкнулись ее губы — голос звучал сдавленно, прерываясь.

— Бумаги, госпожа, — ответил тот, и лишь теперь Алексей сообразил, что разговор ведется по-французски.

— Что? — Она судорожно вздохнула. — Какие бумаги?

— Письмо великого князя Александра Павловича графу фон дер Палену.

— Я впервые слышу… я ничего не понимаю, не знаю… — Она осеклась.

— Не впервые, мадам. Вы все отлично знаете и понимаете. Ведь я говорю о том самом письме, которое было похищено вами из потайного секретера генерала Талызина, убитого вами и… вашим сообщником.

Она покачнулась, вскинула руки, словно защищаясь, но тут же уронила их. Лишь на миг она потеряла самообладание. Быстрота, с которой она овладела собой под этим напряженным взглядом из-под капюшона, под тяжелыми взорами двух оружейных стволов, была сверхъестественной для любой другой женщины, но не для этой. Не для этой!

— Вы сошли с ума, достопочтенный иезуит, — промолвила она с холодноватой, оскорбительной учтивостью. — Если не ошибаюсь, я вижу перед собой пастора Губера… величайшего дантиста нашего времени, не так ли?

Учтивость ее тона мгновенно сменилась откровенной насмешливостью.

Руки чернорясника дрогнули. Дрогнули и пистолеты в этих руках, и пальцы на курках.

— О, я прекрасно помню историю чудесного, поистине волшебного исцеления императрицы — ныне, к счастью, вдовствующей — от жесточайших приступов костной ломоты в левой стороне нижней челюсти, — беспечно усмехнулась она. — Бедняжка готова была на стенку лезть, пока вы не проникли в ее покои и не исцелили Марию Федоровну… чудесным и волшебным образом, повторяю. А все чудеса и все волшебства состояли всего лишь в том, что ваш сообщник граф Кутайсов, продавшийся иезуитам с потрохами, регулярно подливал в кофе, чай, вино, воду императрицы несколько капель какого-то зелья, провоцирующего воспаление зубного нерва.

Тот же Кутайсов сообщил Павлу Петровичу — есть-де среди иезуитов некий лекарь, который способен излечить любую боль… И ввел вас во дворец. После этого будоражащее, болезнетворное снадобье императрице давать прекратили. Вы же предписывали ей какую-то безвредную водичку пополам со слабой настойкой опия. Разумеется, зубная боль не замедлила исцелиться, и воображение нашего недалекого государя было совершенно поражено вашими талантами.

Не сомневаюсь, что вы уже предчувствовали, полный и сокрушительный успех своей лукавой выдумки, уже видели себя при императоре примерно в той роли, какую некогда лекарь Элизиус Бомелий — тоже иезуит, к слову сказать! — исполнял при Иване Васильевиче Грозном. Но вам не везет, братья Игнатия Лойолы! — Теперь она откровенно смеялась. — Бомелию не удалось прибрать к рукам Ивана IV — все-таки не напрасно его прозвали Грозным! Покойный Павел оказался бы гораздо более податливым и благодатным материалом — вот потому он и сделался в одночасье покойным…

— Очень любопытно, — сказал человек в черной сутане, и в голосе его прозвучал искренний интерес. — В самом деле — очень любопытно! Однако все это к делу не относится, мадам. Меня интересуют только бумаги, украденные у Талызина, и прежде всего — письмо Александра. Отдайте их мне, или…

Она чуть откинула голову назад и мгновение молча смотрела в черные глаза пистолетов.

— А пес с тобой, грязный иезуит, — выдохнула с такой ненавистью, с таким отвращением, что, чудилось, у нее даже рот оскоминой свело. — Стреляй. Только письма этого тебе не видать как своих ушей, понял?

И, спокойно повернувшись спиной к черноризцу, она нарочито высоко, оскорбительно высоко подобрала юбки и снова изготовилась ступить на ступеньку кареты.

Тогда иезуит сунул один пистолет себе под мышку, и, освободив таким образом левую руку, откинул с лица капюшон.

— Я не отец Губер и даже не аббат Флориан, — сказал он по-русски, причем в голосе его звенела усмешка, смысл которой, пожалуй, мог бы понять только один человек из всех собравшихся здесь. — Разве вы меня не узнали, Ольга Александровна? Я князь Каразин, муж вашей подруги Лизоньки. Помните ее? А меня — помните?

Она обернулась, и теперь только одним чувством дышало лицо, движения, все существо ее. Это была ярость.

—Почему вы так затянули маскарад, князь? — спросила она резким, ненавидящим голосом. — Помнится мне, маски должны были снять с последним ударом полуночи!

— Да ведь и вы еще в маске, сударыня, — резонно возразил Каразин, указывая на нее стволом пистолета.

Она сдернула бархатную полумаску и раздраженно отшвырнула в сторону.

Наконец-то Алексей снова увидел это незабываемое лицо.

Да. Она!

— Ну вот, я сняла маску, — раздраженно проговорила Ольга Александровна. — Чего вам угодно?!

— Я уже сказал, сударыня, — чуть поклонился Каразин. — Бумаги генерала и письмо великого князя.

— А вы разве еще не поняли, что меня невозможно испугать? — рассмеялась Ольга Александровна. — Никаких бумаг вы не получите!

— Отдайте их мне, мадам, — настойчиво сказал Каразин. — отдайте — если не из страха и ненависти, то… из любви.

Что-то дрогнуло в этом точеном, неумолимом, прекрасном лице. Глаза с почти молящим, растерянным выражением обратились на человека, простертого на земле.

Из любви?.. — беспомощно пробормотала она.

— Из любви, — повторил Каразин. — Из любви к своему Отечеству, сударыня.

И такая настала вдруг тишина, такое настало молчание… оно горело, оно звенело, оно оглушало! Вот именно, оно было оглушительным, поэтому никто и не услышал шагов внезапно приблизившегося человека. Внезапно раздавшийся голос его заставил всех вздрогнуть:

— Оставьте мою сестру в покое, ваше сиятельство. У нее нет ничего. И бумаги Талызина, и письмо Александра Павловича — все находится у меня.

Это произнес Платон Зубов.

Март 1801 года.

Александра разбудили между полуночью и часом ночи.

Николай Зубов (вестник смены царствований!) появился у него — растрепанный, с лицом странным и страшным, до того он был возбужден, пришел доложить, что все исполнено.

Иногда Александр очень кстати вспоминал, что туговат на ухо. Делая вид, что ничего не слышит и не понимает, он переспросил:

— Что такое исполнено?

В это время появился Пален и приказал сидящей в прихожей камер-фрау великой княгини сообщить Александру Павловичу о приходе первого министра.

Камер-фрау по приказу Александра не ложилась в эту ночь. Он накануне велел немедля будить его “при появлении графа Палена”. О Зубове слова сказано не было, и прилежная немка ничем не помешала ему войти и огорошить Александра невнятным известием.

Елизавета Алексеевна поднялась вместе с мужем. Она накинул на себя капот и подошла к окну. Подняла штору. Ее комнаты были в нижнем этаже и выходили на плацдарм, отделенный от сада каналом, который опоясывал Михайловский дворец.

Ветер к полуночи разошелся, немного очистил небо, и при слабом лунном свете Елизавета различила ряды солдат, окружившие дворец. Слышны были крики “ура”, от которых у этой нежной и несчастливой женщины начинало трепетать сердце. Она, как и все, со дня на день ожидала событий, но сейчас, как и все остальные члены царской семьи, не хотела поверить, что они уже свершились. Елизавета упала на колени перед иконой и принялась молиться, чтобы все, что случилось (что бы это ни было!), оказалось направлено к спасению России и во благо Александру.

В этот миг в комнату ее ворвался муж и рассказал, что произошло.

— Я не чувствую ни себя, ни что делаю, — бессвязно твердил он. — Мне надо как можно скорее уехать из этого места. Пойди к императрице… к моей матушке… попроси ее как можно скорее собраться и ехать в Зимний дворец.

Он всхлипнул, и Елизавета обняла его, как сестра. Только такую любовь муж готов был принять от нее, только такую любовь, похожую на жалость, но она уже смирилась с этим и сейчас мечтала только об одном: утешить его любой ценой. Такими вот — перепуганными, плачущими в объятиях друг друга, похожими на осиротевших детей, — и нашел их спустя несколько минут граф фон дер Пален.

Слова из Знаменитого письма: “…Это опасное чудовище должно быть раздавлено — во имя России, ее будущего, моего будущего, в конце концов. Я не хочу знать, как это будет сделано, однако я умоляю вас это сделать. Отныне я с вами — чем бы ни окончилось сие опасное предприятие. Клянусь как перед богом: или мы будем вместе царствовать, или сложим голову на одном эшафоте!” — вспыхнули перед его внутренним взором. Он подавил холодную усмешку и сказал почтительно:

— Ваше величество… Александр вскочил.

— Нет, — сказал он тихо, но твердо, — я не хочу, я не могу царствовать!

В ту же минуту ему сделалось дурно, он начал падать, и жена едва успела поддержать его.

Послали за лейб-медиком Роджерсоном, который констатировал у государя нервические судороги, а в общем, ничего серьезного. Александр Павлович, по его словам, вполне мог выйти к солдатам.

Но еще долго Палену и Елизавете пришлось ободрять совершенно потерявшегося императора, чтобы он исполнил свой первый долг и показался народу. Наконец он решился.

Какое-то время солдаты Преображенского полка и Александр молчком стояли напротив, недоверчиво и испуганно вглядываясь в лица друг друга, Александру чудилось, что эти люди сейчас закричат:

— Какой он император?! Это самозванец и убийца! Бей его!

Он ощутимо дрожал.

Солдатам казалось, что великий князь сейчас улыбнется и скажет со своим привычным, приветливым выражением:

— Да что вы, господа, это шутка! Напрасно кричал Марин:

— Да здравствует император Александр Павлович!

Солдаты все чаще косились вверх, на окна дворца, как если бы ожидали, что на балконе появится сердитый Павел с поднятой вверх палкой и закричит, как кричал, бывало, разгневанный, на параде:

— Прямо, рядами… в Сибирь!

Наконец Палену неприметными тычками удалось сдвинуть оцепенелого Александра с места и погнать его к выстроившимся поблизости семеновцам. Этот полк считался как бы собственным полком великого князя, тут Александр почувствовал себя полегче, к тому же, непрестанный, настойчивый шепот Палена:

— Вы губите себя и нас! Очнитесь! — наконец подействовал на эту слабую натуру.

Александр начал шевелить губами и повторять вслед за Паленом, сперва тихо, потом все громче и громче:

— Император Павел скончался от апоплексического удара. Сын его пойдет по стопам Екатерины!

Слава богу, грянуло “ура”: эти слова произвели ожидаемое действие. Пален смог перевести дух. Он посоветовал новому государю поручить начальство резиденцией Беннигсену и срочно отправиться в Зимний дворец. Александр с облегчением кивнул. По иронии судьбы, поехал он в плохой карете, запряженной парой лошадей, — той самой, которая была приготовлена по приказу Палена, чтобы везти Павла в Шлиссельбург, если он подпишет-таки добровольный акт отречения от престола. А впрочем, забота о карете — это мог быть некий обманный, успокоительный ход генерал-губернатора… Ведь, как известно, нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц!

За воротами тоже теснились войска. Завидев незнакомую карету, ей преградили путь.

— Это великий князь! — крикнул с запяток лакей, однако Пален, ехавший вместе с Александром, высунулся из окошка и провозгласил:

— Это император Александр!

И тотчас все без команды закричали:

— Да здравствует император!

Наконец-то в голосах слышались радость и облегчение. Батальоны бегом последовали за каретой в Зимний дворец, и Пален впервые увидел улыбку на устах того, кого он только что возвел на российский престол.

“…Клянусь как перед богом: или мы будем вместе царствовать, или…”

Странно: граф Петр Алексеевич даже в эту минуту торжества не сомневался, что какое-нибудь “или” еще наступит.

В это время Елизавета Алексеевна с помощью своей камер-фрау поспешно оделась и отправилась сообщить страшную новость Марии Федоровне. У входа в комнаты бывшей императрицы ее встретил пикет и никак не хотел пропускать. После долгих переговоров офицер наконец смягчился и пропустил Елизавету, которая с ужасом пыталась подобрать слова, однако судьба смилостивилась над нею: Мария Федоровна уже знала страшную новость.

Разбуженная и предупрежденная графиней Шарлоттой Ливен, императрица, забыв одеться, бросилась к той комнате, где Павел испустил дух. Но ее не пропустили: над трупом теперь работали доктора, хирурги и парикмахеры, пытаясь придать ему вид человека, умершего приличной смертью. Здесь, в прихожей, и нашла свою свекровь Елизавета. Мария Федоровна, окруженная офицерами во главе с Беннигсеном, требовала императора. Ей отвечали:

— Император Александр в Зимнем дворце и хочет, чтобы вы туда приехали.

— Я не знаю никакого императора Александра! — кричала Мария Федоровна. — Я желаю видеть моего императора!

Она уселась перед дверьми, выходящими на лестницу, и заявила, что не сойдет с места, пока не увидит Павла. Похоже было, она не сознавала, что мужа нет в живых. Потом она вдруг вскочила — в пеньюаре и одной шубе, наброшенной на плечи, и воскликнула:

— Мне странно видеть вас неповинующимися мне! Если нет императора, то я ваша императрица! Одна я имею титул законной государыни! Я коронована, вы поплатитесь на неповиновение!

И опустилась на стул, шепча, словно в забытьи, на том языке, на коем всегда предпочитала изъясняться и даже обращалась к мужу, называя его Paulchen:

— Ich werde regieren [48].

Эти слова то и дело вырывались у нее вперемежку с причитаниями по убитому Paulcheny.

В комнате беспрестанно толпился народ. Люди приходили, уходили, прибывали посланные от Александра с требованиями к жене и матери немедля прибыть в Зимний, но Марья Федоровна отвечала, что уедет, лишь увидав Павла. Ей уже и отвечать перестали!

В ту ночь в Михайловском дворце вообще был ужасный кавардак. Елизавета, которая от усталости и потрясения была почти на грани обморока, вдруг ощутила, как кто-то взял ее за руку. Обернувшись, она увидела незнакомого ей, слегка пьяного офицера, который крепко поцеловал ее и сказал по-русски:

— Вы наша мать и государыня!

Она только и могла, что слабо улыбнулась этому доброму человеку и тихонько заплакала, впервые поверив, что все, может быть, еще кончится хорошо и для нее, и для Александра, и для России.

Наконец спальня покойного императора была открыта для его жены и детей, которые уже все собрались вокруг матери. Войдя, Мария Федоровна пронзительно закричала, принялась рыдать и бить себя в лицо. Однако в обморок она не упала, и вообще все сошлись, что скорбь ее хоть и сильна, но выражена несколько аффектированно. Мертвого супруга она поцеловала с задумчивым видом и тотчас велела везти себя в Зимний дворец.

Марья Федоровна поспешно прошла к дверям, более не оглядываясь на Paulchena, лежавшего в глубоко нахлобученной шляпе, чтобы скрыть разбитую голову, и до окружающих опять долетел мечтательный шепоток:

— Ich werde regieren!

Практичная немка понимала, что жить прошлым нельзя, — надо подумать о будущем, и чем раньше, тем лучше!

Май 1801 года.

— Ах вот как, — ровным голосом произнес князь Василий Львович. — Значит, вы и сестрица ваша все-таки навестили генерала Талызина в тот роковой для него апрельский день. Все говорило мне за это, а я, глупец, сомневался… сомневался, да! — говорил он, засовывая оба пистолета за пояс сутаны и затягивая его потуже. Потом подошел к Алексею сзади, наклонился и, подхватив его под мышки, потянул, помогая подняться на ноги. Однако Алексей мог стоять только на правой — боль в левой, стоило на нее опереться, была просто невыносимой.

— О-ох! — не сдержавшись, выдохнул наш герой, поджимая левую ногу и пытаясь удержать равновесие.

— Сломали? — спокойно спросила Ольга Александровна.

— Может быть, вывихнули или просто подвернули? — поинтересовался ее брат.

— Вот, допытал судьбу, доигрался в инвалида, — проворчал Василий Львович, однако никто его слов не понял, да и были они произнесены нарочито тихо — для одного Алексея. Тот с усилием улыбнулся, кивнул.

— Быть может, пройдем в дом, господа? — поинтересовался Зубов. — Видимо, настало-таки время объясниться, без этого вы нас в покое не оставите?

Каразин и Алексей враз кивнули.

— Я так и полагал, — вздохнул Платон Александрович. — Поэтому извольте, юноша, опереться на мое плечо. С другой стороны вас поддержит князь Василий Львович. Оленька, не пройдешь ли ты вперед, не покличешь ли костоправа, чтобы осмотрел ногу нашего юного друга?

— Но я… но мне… — Ольга Александровна нерешительно оглянулась на карету, и Алексей чуть снова не рухнул плашмя, раздавленный пониманием: он ничего, совершенно ничего не значит для этой женщины! Или значит нечто столь малое, простым глазом неразличимое, что даже заостряться на этом мыслями не стоит. Она помнит только одно: ей необходимо уехать как можно скорее. А он — всего лишь досадная помеха на пути. Настолько досадная, что, желая побыстрее избавиться от него, она поцеловала его… не потому, что страсть ее толкнула — просто чтобы свести с ума незнакомца, вздумавшего ее преследовать.

Вот именно что незнакомца! Не могла она узнать Алексея, просто не успела бы, да и темно тут. Это у нее тактика такая — ошеломлять мужчин, мгновенно лишать их способности думать, превращать в некое покорное существо, которое живет только чувствами, только желанием. Пусть ненадолго, но человек всецело порабощен ею. Цирцея… волшебница Цирцея, которая превращала людей в животных! И еще неведомо, что испытывает она сама при этом. О, если бы вела ее чувственность и желание сорвать цветок наслаждения всюду, где он только попадется! А если этим обворожительным созданием руководит только холодный расчет?

“Так оно и есть, —с обжигающей, почти непереносимой обидой и тоской подумал Алексей. — Князь Василий Львович был совершенно прав! Она нарочно завлекала меня, вернее, отвлекала тогда, в дядюшкином доме. Надо было, чтобы я ничего не слышал, не видел, не замечал. Она готова была ради этого на все, на все. И пошла на все, до самого последнего шага. Она безрассудна, она неистова… вон как она только что бравировала перед дулами пистолетов! В ней нет чувства страха, может быть, в ней вообще нет никакого чувства… и любви нет!”

Но трезвые эти мысли ничего не могли поделать с воспоминанием о стройном, округлом колене, с которого под его поцелуями сползал тонкий шелк чулка, и о губах, которые торопливо, легко и в то же время жадно касались его губ, и как она медленно опустила веки, закинула голову…

— Ну-ка, ты что? — тихо спросил рядом чей-то голос, и Алексею потребовалось время, чтобы проморгаться сквозь внезапные слезы, увидеть, сообразить, что это все тот же друг и благодетель его — князь Каразин. — Очнись, будь мужчиной! Не время теперь нюни распускать! Ну, правда… тяжело, понимаю. А ты держись, держись! Крепче за меня держись!

И он умолк, чтобы Платон Зубов, поддерживающий Алексея с другой стороны, не услышал лишнего.

Шелковые, с подборами по бокам, голубые юбки мелькнули на крыльце и исчезли за дверью зимнего сада — Ольга Александровна все же отправилась за помощью. Но Алексея ничего не могло обрадовать: он поймал повелительный взгляд Платона, брошенный на сестру, и понял, что она просто подчинялась необходимости, а вовсе не состраданию, не жалости.

“Мне не нужно от нее ни жалости, ни сострадания! — чуть не закричал Алексей. — Я хочу ее любви! Господи, какой я дурак, зачем догнал ее, зачем не дал умчаться в этой карете! Сам все разрушил! Жил бы да жил с глупой уверенностью, что она любила меня тогда, в тот день, в доме дядюшки, и нынче, когда целовала меня! Господи! Господи, помоги, я погибаю!”

Его ввели, вернее, втащили в зимний сад, проволокли по дорожкам, потом сумятица диковинных, пряных ароматов отступила, и все очутились в маленькой зале, где тихо и ровно горел огонь в камине. По стенам зала была обставлена полукруглыми диванами. Почему-то Алексей обратил внимание, что все они обтянуты приятной для глаз светло-зеленой шелковой материей, затканной где тускло-белыми, где бледно-золотистыми розами. На стенах были штофные обои подходящего золотисто-зеленого оттенка, и вообще это была очаровательная комната — для тех, кто имел время, силы и желание ее разглядывать. Алексей же видел только стройную фигуру в голубом, присевшую на краешек одного из диванов, в то время как Зубов и Каразин опускали своего подопечного на другой, — далеко, невероятно далеко от нее!

Ольга Александровна сидела так легко, что видно было: она только и жаждет позволения вспорхнуть и улететь. Новая боль для сердца Алексея… Он даже порадовался, когда открылась дверь и в зале появилось два новых лица, так что можно было отвести наконец взгляд от этой безжалостной Цирцеи. Впрочем, мимолетная радость эта растаяла, точно снег под жарким солнцем, ибо новыми лицами были не кто иные, как его старинные знакомые: Варламов и Бесиков.

Варламов ничуть не изменился — все такой же добродушный на вид толстяк, ну а тощенькую чернявую физиономию Бесикова украшал изрядный кровоподтек, да и мундирчик его был кое-где вымазан землею…

— Эка он тебя разукрасил! — чуть ли не с ужасом воскликнул князь Зубов. — Красиво!

— Позволю себе усомниться, ваше сиятельство, — краем разбитого рта, несколько шепелявя при этом, выдавил Бесиков, бросая острый взгляд на Алексея, и взгляд этот непременно пронзил бы его насквозь, когда б он уже не был исколот, истыкан совсем другими страданиями.

— Да, красиво, — словно не слыша, повторил Зубов. — Однако тебе вряд ли удастся остаться добрым самаритянином, верно, Бесиков?

— А что такое? — насторожился тот.

— Наш юный друг повредил ногу. Кабы не перелом! Хочется надеяться, что вывих или престо подвернул. Знаю, руки у тебя золотые, брат ты мой, но не зря сказано в Писании: не введи во искушение малых сих. Ведаю горячие чувства, кои вас объединяют! — Похоже, огнепалимые взгляды Бесикова в сторону Алексея искренне развлекали Зубова.

—Поэтому пусть ногу его осмотрит Варламов, а ты посиди пока, дружище. Хорошо?

Бесиков только дернул окровавленным углом рта и послал Алексею новый убивающий взгляд, но нашел-таки силы сдержаться, ничего не сказал.

Повинуясь знаку князя Зубова, которого эта загадочная парочка слушалась, будто петрушки — опытного кукольника, Бесиков опустился на свободный диванчик, а толстый Варламов, перейдя залу, с легкостью, неожиданной в его увесистом теле, склонился перед Алексеем и начал ощупывать его щиколотку сквозь грубую юфть.

Князь Василий Львович, которому Алексей только сегодня весьма подробно описывал господ полицейских, сыгравших такую пагубную роль в его судьбе, видать, рассказы эти мимо ушей не пропустил. Он встал рядом, со вниманием глядя на пухлые пальцы Варламова и, словно невзначай, придерживая рукояти своих по-прежнему заряженных пистолетов.

Варламов покосился на них разок-другой, а потом прикосновения его сделались столь осторожны, что Алексу их даже не ощущал.

— Сапог надобно снять, — сухо велел наконец Варламов. — Ну что я тут нащупать могу?

— Надо, так снимай, — приказал Зубов. Князь Василий Львович придвинулся поближе.

Зубов довольно громко хмыкнул. Варламов покосился на Зубова, потом на Каразина и прогудел своим толстым голосом:

Бычья или коровья кожа, выделанная с помощью дегтя, по старому русскому способу.

— Да бог с вами, ваше сиятельство, нешто я зверь какой? — и с такой осторожностью, словно должен был извлечь содержимое из сырого яйца, не повредив его скорлупы, начал вытягивать уже опухшую ногу Алексея из сапога. Каким-то невероятным образом ему это удалось сделать так, что наш герой даже не застонал, только чуть-чуть покривился разочек, но более от неудобства, чем от боли.

Бесиков огорченно цыкнул зубом.

Пальцы Варламова так и этак поворачивали ступню Алексея, толстый дознаватель, в свободное время — костоправ, сосредоточенно сопел, и только этот звук слышен был в зале. Все остальные сидели тихо, так тихо, что Алексей иногда начинал украдкой озираться: все ли на месте? Не ушел ли кто? Не ушла ли она?..

Ольга Александровна была здесь: все так же сторожко, невесомо сидела на краешке диванчика, а глаза ее, задумчивые, отрешенные, были устремлены на Алексея. Он задрожал и отвел свои.

— Нету ни перелома, ни вывиха, — констатировал наконец Варламов. — Подвернули маленько, ну а перетянуть потуже, так через недельку-другую все у них и пройдет.

Бесиков снова огорченно цыкнул зубом.

— Ну так перетягивай поскорее, — приказал хозяин дома. — И садитесь вон там, да тихо сидите, не вмешивайтесь!

— Силы неравны, ваше сиятельство, — усмехнулся Василий Львович, одним глазом сторожа каждое движение Варламова, который с нежностью няньки, пеленающей младенца, перетягивал ступню Алексея узкой полоской холстины, извлеченной из кармана. — Нас только двое, один к тому же увечный, а вы подкрепление на запасные позиции отводите.

— Зато у вас огневая мощь посильнее, — не остался в долгу Зубов, кивая на пистолеты. — Уверен, что вы не замедлите ими воспользоваться, случись что.

— Не замедлю, — спокойно кивнул Каразин, — Уж будьте благонадежны!

— Ну, хорошо, — сказал наконец хозяин дома, когда перевязанная нога Алексея снова скрылась в великоватом ему — на его счастье! — сапоге. — Вот теперь уж точно пора объясниться.

Голубая фигурка на диванчике встрепенулась и отвела взгляд от Алексея, который немедленно почувствовал себя так, словно его выгнали из теплой комнаты на мороз и лютый февральский ветер.

— Скажите, Василий Львович, если это не секрет, конечно, не тайна, — неторопливо продолжал Зубов, — зачем вам понадобились бумаги покойного Петра Александровича?

— Строго говоря, мне нет дела до его бумаг, — возразил князь Каразин.

— Мне надобно лишь письмо великого князя к графу фон дер Палену. Вы прекрасно осведомлены о содержании сего письма и, конечно, понимаете, какой шум поднимется в Европе, если оно будет обнародовано. Престижу нашего императора будет нанесен колоссальный урон. Я не могу и не хочу этого допустить — как русский патриот и гражданин своего Отечества, а также как верный подданный государя Александра Павловича. Вы можете, конечно, отрицать правильность моих догадок, однако не ошибусь, если скажу: это письмо вы, ваше сиятельство, намерены увезти с собой за границу.

Последовало мгновение напряженной тишины, затем Зубов чуть заметно наклонил голову:

— Да, вы не ошиблись, князь. Я действительно намерен увезти письмо с собой в путешествие, куда отправляюсь завтра.

— А Ольга Александровна, — с полупоклоном в сторону дамы осведомился Каразин, — правильно ли я понял, что сестрица ваша будет сопровождать вас в сем путешествии?

Ольга Александровна резко дернулась, словно хотела вскочить, но не тронулась с места и слова не произнесла. Ответил ее брат:

— На сей раз не угадали. Оленька уезжает сегодня — и уже уехала бы, когда б известные вам обстоятельства не помешали ее спешному отбытию.

“Оленька… Оленька! — со щемящей тоской повторял про себя Алексей. — Господи, какое у нее имя, какое восхитительное, ласковое имя. Оленька, Оленька, радость моя, счастье! Для меня она — все, вся жизнь, а я для нее — только какие-то там “известные обстоятельства”, досадная помеха! Нет, я умру от всего этого. Наверняка умру!”

— Гляди веселей, — почти не шевеля губами, чуть слышно прошептал Каразин, и Алексей опять взглянул вокруг с принужденной живостью.

— Стало быть, ехать вы с сестрицею намеревались в различных направлениях? — с изысканными интонациями поинтересовался Василий Львович.

— Стало быть, так.

— А, простите мне мою смелость, далеко ли собирается держать путь Ольга Александровна? Если это не секрет, конечно, не тайна? — с тонкою улыбкою повторил Каразин недавние слова Зубова.

— Какие же секреты могут быть от вас? — с неприязненной интонацией воскликнула Ольга Александровна, опередив брата. — Я не делаю никакого секрета в том, что еду в Англию!

— Ах, в Англию! — с удовольствием промолвил, почти пропел Василий Львович, и Алексей вдруг заметил, что Зубова это удовольствие явно огорчило, во всяком случае, он бросил на сестру откровенно-неодобрительный взгляд.

А вот князь Каразин так и засиял в улыбке!

— В Англию, в Англию, — твердил он. — Я так и предполагал. Довольно ходило слухов о том, что участие ваше в перевороте 11 марта было куплено на английское золото, но, выходит, эта бездонная бочка и теперь еще не иссякла?

За что же вам платят нынче? Безумные прожекты Павла Петровича по посылке казачьих войск в Индию, его вдруг возникшая задушевная дружба с Бонапартом — это отчасти стоило ему жизни. Во всяком случае, англичанам очень хотелось смены власти в России. Но, переворот и смерть Павла — факт свершившийся и даже несколько устаревший. Чего же хотят теперь в туманном Альбионе? Попробую угадать!

Там жаждут более прочного союза с Россией, однако не равноправного, к которому склоняется государь, а союза сеньора и вассала. Попробуйте угадать, кого видит в роли сеньора Англия. Ну, господа, ну же! Раз… два… три! Правильно, себя! — превесело воскликнул он, хотя более никто не произнёс ни слова. — Роль вассала отведена нашей державе. Однако с русским медведем опасно перегибать палку. Англичане это понимают, а потому не прочь были бы найти некое средство для укрощения сего медведя, забрать нас в ежовы рукавицы.

Увы, государь, хоть и всего лишь на какую-то там пятую или шестую часть русский по крови, истинно русский по духу, как достойный внук Екатерины Великой. Заставить его поступиться национальными интересами весьма сложно. Неосторожное письмо перепуганного великого князя, извлеченное на свет божий теперь, когда он сделался строптивым императором, помогло бы обротать [49] его и держать в узде. Держать достаточно долго. Может быть, всегда. Полагаю, ради этой цели ваш сердечный друг Уитворт не пожалел бы гиней, верно, Ольга Александровна?

Двое разом вздрогнули от этих рассчитано — оскорбительных слов: дрезденская пастушка в голубом платье с помятыми розами у корсажа — и нелепая фигура ветерана Крымской кампании.

“ Ваш сердечный друг Уитворт…”

Алексей крепко взялся за грудь, но сумел смолчать. Ольга Александровна тоже промолчала, только бросила на князя Каразина такой взгляд, что, будь она Медузой Горгоною, Василий Львович уже обратился бы в камень.

— Все это домыслы, — скучающе молвил Зубов. — Так или иначе, письмо отправится со мною. А я отнюдь не еду в туманный, как вы изволили выразиться, Альбион. Я еду сначала в свои малороссийские имения, а потом в Германию, Швейцарию и Италию.

— Тоже хорошие места, — покладисто кивнул Василий Львович. — Там тоже были бы рады, нет, счастливы заполучить к себе письмо великого князя, а ныне — императора российского. Особенно в Риме, в Ватикане, где теперь тягаются с нами, хотят объявить гроссмейстерство покойного Павла Петровича в Мальтийском ордене недействительным.

До чего непостоянный народ эти рыцари белого креста! Когда Павел Петрович плясал под их дудку, выставляя себя на откровенное посмешище перед подданными, лучше его как бы и на свете не было. А теперь с глаз долой — из сердца вон, не правда ли? Александр откровенно хочет расплеваться с госпитальерами-иоаннитами, но его решение можно поколебать при помощи известного письмеца… Нет, я не стану говорить вам гадости, ваше сиятельство, Платон Александрович, я просто не верю, не хочу верить, что вы способны продать письмо государя папе римскому!

Конечно, молодой император дурно обошелся с людьми, которые возвысили его и возвели на престол, ведь бог знает, какая была бы без них его участь, очень может статься был бы отрешен от власти и даже в каземат попал бы, с таким-то несусветным папенькою, — однако, согласитесь, светлейшему князю Римской империи негоже мстить своему государю, тем паче — таким мелким, расчетливым образом! Торговать его корреспонденцией, для начала удушив одного из своих бывших соратников, который этой корреспонденцией завладел…

— Первое дело, никто из здесь сидящих Талызина не душил и не собирался этого делать, — с олимпийским спокойствием ответствовал князь Платон. — А второе…

— Минуточку! — живо перебил его Василий Львович. — Никто не душил, говорите? А как наши доблестные полицейские — готовы они подтвердить эти слова? Насчет того, что никто из здесь сидящих не протягивал шаловливых ручонок к горлу Петра Александровича?.

Бесиков и Варламов в недоумении переглянулись и враз кивнули. На лице Зубова отразилась откровенная досада, а Ольга Александровна тихонько рассмеялась.

Каразин от души вторил ей.

— Вот вы и попались, господа! — радостно воскликнул он. — Сейчас вы перед всеми свидетелями, как и положено в настоящем судебном разбирательстве, признали, что сидящий здесь дворянский сын Алексей Сергеевич Уланов не повинен в смерти своего дядюшки генерала Петра Александровича Талызина. Ведь именно его обвиняли в удушении генерала. Теперь же обвинения можно считать с него снятыми. Можно?

Спрашивать-то он вроде бы спрашивал Бесикова с Варламовым, чинно-благородно, руки на коленях, сидящих на диване рядышком, однако требовательно смотрел на Зубова. И тот наконец неохотно кивнул.

Алексей тупо осмысливал диковинную хитрость своего благодетеля, не в силах еще вполне осознать ее сокрушительных последствий, как ненавистный Бесиков вдруг задумчиво пробормотал:

— А ведь, пожалуй, мы с тобой маху дали, а, дружище Варламов?

— Ох, дали! — с отчаянными, бабьими интонациями поддакнул его приятель. — Ума не приложу, как мы могли так ошибиться! С нашим-то опытом в ведении всяческих, самых запутанных дел…

— Ну, с этим делом мало что сравнится по своей запутанности, — веско кивнул Бесиков, — так что немудрено было и в лужу сесть. Но теперь нам все ясно, верно, Варламов?

— А как же, Бесиков! — согласился тот. — Вестимо, ясно!

Алексей чуть ли рот не разинул, слушая этот дуэт, который оба мошенника в полицейских мундирах вели столь же согласованно, как Панталеоне и Тарталья в итальянской комедии. Вот уж воистину — два шута гороховых!

— А кто же в таком случае удушил генерала Талызина, а, Бесиков? — озабоченно свел брови шут Варламов, и шут Бесиков ни на миг не замедлился с ответом:

— Как кто? Да проклятый злодей Дзюганов! Прикончил господина генерала, а нам глаза отвел. Разве мы могли его подозревать? Разве мы могли допустить, что человек, служащий в полиции, окажется настолько низок, чтобы…

— Нет! — патетически завел глаза Варламов. — Не могли! И не подозревали. Оттого и дали свершиться роковой ошибке, жертвою которой едва не пал сей молодой человек благородного происхождения.

— И благородных намерений, верно, Варламов? — не унимался злоехидный Бесиков. — И вообще, весь облик его так и дышит благородством…

И это было последней каплей, переполнившей чашу терпения нашего героя.

— Довольно! — не выдержав, Алексей даже привскочил, но неосторожно ступил на больную ногу и принужден был снова плюхнуться на диван. — Довольно комедию ломать!

— Да что ты, Алеша? — удивился Каразин. — Пускай их резвятся! Главное, чтобы твое имя очищено было от греха, чтобы твоя честь восстановилась.

— Вы знаете, ваше сиятельство, кто такой Дзюганов? Это их подручный, утонувший в Неве. Был сей человек настолько предан господам Бесикову, Варламову… и, как я теперь смекаю, его светлейшему сиятельству, — издевательский полупоклон в сторону Зубова, — что, прикажи ему вздернуть меня на дыбу, усадить на кол или пройтись по моей спине горящим веничком, он бы, конечно, это всенепременно сделал.

Ему теперь уже все равно, что о нем говорят, но мне не все равно. Потому что, его хают так же огульно и несправедливо, как хаяли прежде меня. Мне надобно не только честь попранную восстановить. Мне надобно знать, кто убил генерала Талызина! Понимаете, господа? О нет, пусть никто не опасается, я не собираюсь мстить. Я только хочу услышать это признание — а сердце говорит мне, что человек, задушивший генерала, находится в этой комнате! — так вот, повторяю, я не намерен мстить…

— Кто-то вас здесь испугался, что ли? — с тихой яростью подал голос Зубов. — Что вы заранее всех в трусах числите? Заладили: не буду мстить человеку, задушившему генерала… Да никто его не душил, понятно вам? Никто! Потому что когда я вошел в его дом, генерал Талызин лежал около стола уже мертвый. Мертвее не бывает!

Март 1801 года.

Наконец-то между шестью и семью часами утра Мария Федоровна и Елизавета отправились в Зимний дворец. Там Елизавета увидала нового императора, лежавшего на диване, — бледного, расстроенного и подавленного. Приступ мужества сменился у него новым приступом слабости, изрядно затянувшимся.

Граф Пален был при нем, однако при появлении Елизаветы Алексеевны низко поклонился ей и удалился к окну, делая вид, что не слышит разговора супругов.

Александр бормотал, хватая руки жены своими ледяными, влажными пальцами:

— Я не могу исполнять обязанности, которые на меня возлагают. У меня нет на это сил, пусть царствует кто хочет. Пусть те, кто исполнил это преступление, сами царствуют!

Елизавета покосилась на Палена, стоявшего в амбразуре окна, и увидела, как тот передернулся. Конечно, она не могла знать, о чем именно он думает, что вспоминает, однако почувствовала, как глубоко оскорблен этот человек — оскорблен за себя и за тех, кто обагрил руки в крови ради Александра, ради ее слабохарактерного супруга. Она поняла, что время ей проявить женскую слабость еще не настало. Ей предстояло быть сильной за двоих — за себя и за мужа.

И Елизавета начала говорить, шептать, увещевать, твердить — предостерегать Александра от тех ужасных последствий, которые могут произойти от его слабости и необдуманного решения устраниться. Она представила ему тот беспорядок, в который он готов повергнуть свою империю. Умоляла его быть сильным, мужественным, всецело посвятить себя счастью своего народа и смотреть на доставшуюся ему власть как на крест и искупление.

— Крест и искупление, — повторил Александр, несколько оживая. — Да, это мой крест, который я буду нести до смерти! Все неприятности и огорчения, какие случатся в жизни моей, я буду нести как крест!

Он приподнялся и спросил Палена, что происходит за дверью, что там за шум.

— Войска и все остальные принимают присягу вашему величеству, — торжественно ответил Петр Алексеевич, старательно убирая из взгляда всякое выражение, хотя ему хотелось смотреть на императрицу с обожанием, а на императора — с презрением.

“Ну, может, поправится?” — подумал он без особой надежды. И как в воду смотрел: слабость Александра вернулась после того, как он встретился с матерью. Да еще вдобавок через несколько дней из Венгрии пришла весть о кончине великой княгини Александры Павловны, палантины венгерской, умершей первыми родами.

ЕСЛИ кого-то и сразило это совпадение несчастий, то отнюдь не Марию Федоровну. Еще Павел не был погребен, а она уже распоряжалась обо всем необходимом в подобных случаях, хотя сын из сострадания избегал ее отягощать. Ничего, это были для нее отнюдь не тягостные хлопоты! Мария Федоровна объявила среди погребальных хлопот, что не желает расставаться со своим штатом императрицы, не даст ни единого человека, и вскоре вытянула из сына согласие, что придворные будут одинаково служить и ей, и ему.

Еще несколько слов о развитии отношений матери и сына.

Несколько дней спустя после восшествия на престол император Александр произвел во фрейлины княжну Варвару Волконскую, ставшую затем и первой фрейлиной. По обычаю, она получила шифр [50] его супруги, и одновременно новый шифр получили все фрейлины, числившиеся при императрице Елизавете. Когда Мария Федоровна узнала об этом обстоятельстве, столь обыкновенном в подобных случаях, она истерически потребовала от сына, чтобы с этого времени статс-дамы и фрейлины получали шифры с вензелями обеих императриц.

Это было вещью неслыханной и даже смешной с точки зрения мирового придворного этикета, однако в то время мать всего могла, добиться от своего сына, и она дала себе слово не упустить случая. Стоило Марии Федоровне воскликнуть трагическим голосом: “Саша! Скажи мне: ты виновен?!” — разумея, в гибели своего отца, — как император становился мягким воском в ее руках. В одну из таких минут она и добилась от него удаления из Петербурга и вообще с политической арены графа фон дер Палена…

Едва закончились первые шесть недель траура, как Мария Федоровна снова стала присутствовать на всех приемах. Обыкновенно жила она в Павловске и казалась вполне довольной своими новыми обстоятельствами.

Конечно, она была великая лицемерка. Александр просто ребенок перед ней! Мария Федоровна до истерики желала царствовать — но прилагала все силы, чтобы устранить людей, которые положили конец прежнему царствованию. Дело было, конечно, в том, что акт отречения изначально составили на имя Александра, а не на ее имя.

Только Александра хотели видеть императором — именно этого вдовствующая императрица не могла простить заговорщикам, а вовсе не смерти измучившего ее супруга! Поэтому она изо всех сил старалась настроить сына на жестокость и несправедливость по отношению к людям, изменившим государственный строй России.

В этих несправедливостях была повинна прежде всего Мария Федоровна — а уж потом его совесть, которая всегда оставалась неспокойной. Единственное, что утешало Александра, — это данная Паленом клятва, что то, неосторожное письмо, было сожжено немедленно. Петр Алексеевич дал эту клятву, поддавшись минутной жалости к испуганному мальчику, в которого мгновенно превратился новый русский император. И как же он потом жалел, что уступил первому побуждению! Дело было даже не только в его собственной сломанной судьбе. В глубине души Пален был согласен со сдержанными и на редкость разумными словами Платона Зубова, высказанными им на другой день после переворота, когда какой-то человек завистливо сказал, что вот-де князь теперь на гребне успеха, его можно поздравить, благодарность императора, конечно, не заставит себя долго ждать…

— Не в этом дело, — сказал тогда Платон Александрович. — Теперь главное, чтобы никого из нас в благодарность не наказали.

Честно говоря, в возможность такого наказания никто не верил и верить не хотел! Угнетенное настроение постепенно — а кое-где и резко! — сменялось всеобщим весельем. О смерти императора уже начали ходить анекдоты. Говорили, к примеру, что он просил у своих убийц отсрочки, чтобы собственноручно составить регламент своих похорон. Даже и сами эти похороны не обошлись без комического элемента! Как ни странно, привнес его не кто иной, как тот самый Евгений Вюртембергский, чье появление и намерения Павла сделать его своим наследником ускорили сам переворот.

Церемония погребения императора Павла проходила, конечно, очень пышно. Длинный поезд двигался весьма дальними окольными путями из Михайловского дворца, через Васильевский остров к крепостной церкви, новому месту погребения царей. Траурная шляпа принца Евгения своими длинными, низко спускавшимися полями заслоняла ему обзор, а плащ, путавшийся в ногах, мешал идти той размеренной поступью, которой принято ходить на похоронах. Несколько раз неуклюжий, приземистый мальчик обгонял шествие царской фамилии, а потом споткнулся и свалился с ног у самого катафалка.

Несмотря на трагический характер торжества, окружающие не могли удержаться от смеха, тем более что принц Вюртембергский, кое-как поднявшись, снова повалился через несколько шагов. Кончилось все тем, что великий князь Константин взял его под руку и потащил за собой, повторяя:

— Держись за меня крепко, чтобы опять тебе не попасть в беду!

Александр же глядел на принца хоть и любезно, но холодно, словно никак не мог простить, что из-за этого толстого мальчишки претерпел столько неприятностей и сделал столько неосторожных шагов. Может быть, он вспоминал в эти минуты строки из “Фауста” своего любимого Гёте: “Du glaubst zu schieben, und du wirst geschoben!” [51]

Май 1801 года.

— О-о! — раздельно, тихо, потрясенно сказал князь Каразин. — Вот это карта вышла! У него что же, апоплексический удар случился, у нашего генерала?

— Да бес его знает, что у него случилось! — рассеянно отмахнулся Зубов, а Бесиков заметно содрогнулся при упоминании имени своего ближайшего родственника. — Валялся на полу, имея вид человека, только что удушенного: глаза вытаращены, язык вывален, рот оскален, на губах белая пена. Жуткая картина, скажу я вам!

Он передернулся, Бесиков и Варламов передернулись тоже, а за ними и Алексей с Каразиным, и дрезденская пастушка, притихшая было на своем диванчике.

— Может быть, удар, может быть, вином подавился — на столе стоял бокал, в коем еще оставался осадок. Меня, если честно, самого чуть удар не хватил, я ведь намеревался поговорить с генералом, в последний раз воззвать к его лучшим чувствам, умолить не отдавать письмо великого князя отцу Губеру. Конечно, не скрою, у меня был при себе пистолет, я намеревался вразумить Талызина хотя бы и страхом смерти, однако оружие мне в ход пустить не пришлось. Меня опередил Рок!

Бог ты мой, а ведь Алексей в последнее время числил это загадочное существо мужского рода в своих союзниках! Похоже, он крепко ошибался. Не только Судьба, но и Рок с самого начала играли против него!

— А, так и до вас дошли вести о том, что иезуиты к сему заветному письму тянутся? — подал голос князь Каразин.

— Я знал об этом совершенно определенно, — ответил Зубов. — Скажу более — раньше я не собирался вывозить письмо великого князя за границу. Я намерен был, раздобыв его, просто держать опасную бумагу у себя… ну, может быть, как некую острастку для молодого императора, от которого я уже тогда опасался неблагодарности по отношению к нам, его прежним сподвижникам. Это уже потом решение мое переменилось — поскольку переменился и сам государь. Теперь мне нужно некое средство обеспечить свою безопасность — не более того. Никакой торговли нашими тайнами, можете мне поверить! И чего бы ни желала сестра моя, я никогда не нанесу урона своему Отечеству и государю.

Ольга Александровна негромко фыркнула, но ничем не возразила брату.

— Итак, вы завладели письмом, —вернул разговор в прежнее русло князь Каразин.. — Знали где искать, да?

— Знал, что все свои бумаги генерал хранит в секретере, — пояснил Зубов.

— Что, вот так просто? — недоверчиво пробормотал князь Каразин. — Но ведь любой и каждый мог отпереть его и обнаружить…

— Там были два потайных отделения, к которым невозможно было подобраться, не имея особенных ключей, — усмехнулся Платон Александрович.

— Не ошибусь, сказав, что эти ключи у вас были?

— Не ошибетесь! — задорно тряхнул красивой головой Зубов. — Чтобы не заставлять вас задавать очередной вопрос, сообщу, что слепки с подлинников ключей сделал камердинер генерала, который работал для меня, и ему пришлось заплатить на это немало…

— Камердинер дядюшки? — забыв об учтивости, перебил ошеломленный Алексей. — Этот, как его… Селиверст Феоктистов?

— Вернее, Феоктист Селиверстов, — деликатно, сладчайшим голоском поправил его Бесиков и снова умолк так, словно его и не было вовсе в этом зальчике.

— Совершенно верно, — согласился Зубов. — Именно так его и зовут. И вот, увидав мертвого генерала, я, через несколько минут полного оцепенения и страха, понял, что судьба послала мне удачу, которой надо суметь воспользоваться. Ключи были изготовлены на всякий случай — если Талызин заартачится, откажется отдавать письмо Александра и нам придется выкрасть письмо в его отсутствие. Говорю как на духу: у нас и мыслей не было об убийстве. Украсть бумаги — да, на это мы были готовы. Но не убивать. Генерал умер без нашего участия, и мне, повторяю, оставалось только воспользоваться удобным случаем. Я прошел в его кабинет, открыл секретер, а поскольку времени просматривать бумаги у меня не было, я решил забрать их все. И в это время в доме появился вот этот злополучный юноша… — Платон Александрович кивком указал на Алексея.

— Одну минутку! — перебил его Каразин. — Давайте по порядку. Тут, воля ваша, князь, получается некая неувязка. Вы говорите, что труп генерала лежал на полу в столовой. Однако же наш юный друг уверяет, что комната сия была пуста, он даже решил, что дома никого нет, хотел выпить вина, но его отвлек какой-то шум. Затем же… — Продолжение Василий Львович проглотил, только слегка покосился на притихшую Ольгу Александровну.

— Короче говоря, дядюшку своего ни живым, ни мертвым Алеша так и не увидел. Да и господа дознаватели уверяли моего юного друга, будто обнаружили генерала в постели, с лицом, закрытым подушкою. Как объяснить сии перемещения мертвого тела в пространстве? Не станете же вы утверждать, что генералу не понравилось валяться на холодном полу в столовой, потому он решил пойти лечь на мягкие пуховики?

— Перестаньте издеваться! — Зубов, чувствовалось, был уже на последнем пределе терпения. — Я перенес его в спальню, ну, я, понятно вам?

Князь Каразин ничего не ответил, только почтительно и поспешно кивнул, в чем тоже, чувствовалась нескрываемая насмешка, ну а Алексей едва подавил в себе желание ехидно спросить Зубова, ему что, стало боязно, что труп Талызина простудится, оттого-то он и дал себе труд втащить его на второй этаж и устроить поудобнее в постели… заодно завалив лицо подушкою?

— Понимаете, я хотел, чтобы эта смерть выглядела как нечто особенное, — вдруг смущенно проговорил хозяин дома. — Не как несчастная случайность, а как некий удар грома, поразивший предателя. Ведь Талызин был первым среди тех, кто остерегал государя от ссоры с Римом, кто настаивал на сохранении и возвеличении Мальтийского ордена, а главное, учреждении масонской ложи, на расширении сети иезуитских училищ, ну и, разумеется, постоянно проповедовал идею унии церквей.

И если никто из нас, из всех, замешанных в деле 11 марта, старался никогда не говорить об этом (вы знаете, что братья мои, Николай и Валерьян, сами покинули Петербург, другие тоже старались держаться в тени, и даже фон дер Пален не намекнул императору, что мог ждать хотя бы подобия благодарности с его стороны, а не фактического изгнания!), то генерал, в отличие от прочих, не оставлял императора своими намеками. Я знал, что его непрестанно подзуживают отцы-иезуиты, поэтому решил, что, если смерть его будет обставлена как убийство, если ни у кого не останется сомнений в том, что произошло именно убийство, — всё это сильно воздействует на общественное мнение.

Он несколько напыжился, расправил плечи, явно гордясь своим замыслом, и Алексей вдруг вспомнил пересказанный ему Каразиным титул Зубова: “Светлейший князь, генерал-фельдцейхмейстер, над фортификациями генеральный директор, главно — начальствующий флотом Черноморским, Вознесенского легкою конницею и Черноморским казачьим войском, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, шеф Кавалергардского корпуса, Екатеринославский, Вознесенский и Таврический генерал-губернатор, член Государственной Военной коллегии, почетный благотворитель Императорского воспитательного дома и почетный любитель Академии художеств”.

В этих пышных эпитетах, в этой задумке относительно воздействия “на общественное мнение” был весь Зубов — богатый честолюбец, в душе так и оставшийся мальчишкой, который тешится более выдумкой, чем реальностью, и до сих пор не понял, что всякое деяние имеет свои последствия. А уж, казалось бы, кто как не он, должен был сие понимать!

Князь Каразин вдруг резко отер пот со лба и уселся рядом с Алексеем на диванчик.

— Воля ваша, милостивые государи мои, но я что-то окончательно перестал отделять зерна от плевел. Опять не сходятся концы с концами! Ежели следовать вашей логике, Платон Александрович, убийство генерала должно было остаться нераскрытым. Таинственная месть таинственных людей за его приверженность госпитальерам и прочим поганым масонам, так?

— Так, — нехотя проронил Зубов, которому, пр всему было видно, изрядно надоела затянувшаяся беседа.

— Однако же что мы видим в действительности? Вся тяжесть вины обрушилась на нашего юного друга. Было сделано все, чтобы, не побоюсь этого слова, подвести его под монастырь. Объясните, как это произошло, почему изменились ваши планы?

— Ну, так вышло, — пробормотал Зубов, обратив на Алексея свои действительно прекрасные миндалевидные глаза. — Конечно, это, наверное, было жестоко по отношению к вам…

— Наверное! — хмыкнул Каразин, но Зубов сделал вид, что не расслышал, и продолжал:

— Дело в том, что я никак не мог отпереть потайные ящички. Ключ не подходил. Одна бороздка оказалась великовата, ее необходимо было подпилить. Понятно, напильника у меня с собою не было. А вы начали расхаживать по дому, искали того, кто нашумел — ну, я, конечно, и впрямь немножко нашумел, признаюсь! — вы вели себя как-то очень по-хозяйски, и у нас возникли опасения.

— У нас? — резко спросил Каразин.

— У нас? — чуть слышно выдохнул Алексей.

— У нас с Ольгой, — пояснил Зубов. — Она все это время была со мной, помогала мне в поисках и во всем остальном. И вот, когда мы убедились, что вы не случайный гость, который вот-вот уйдет, убедившись в отсутствии хозяина, что вы, вполне возможно, уходить вовсе не намерены, мы решили отвлечь вас каким-нибудь радикальным средством.

— Да уж! — пробормотал Каразин. Алексей вздрогнул. Как это тогда сказал Бесиков? “Она одурманила, опьянила вас, заставила потерять голову. Вы забыли все свои прошлые намерения. Теперь вы могли думать только о ней…”

Правда, радикальнее этого средства и придумать было трудно!

Ольга Александровна слушала брата, не шевельнувшись.

— Ольга спустилась по черной лестнице и вошла в дом с парадного крыльца. Я предполагал, что она займет вас разговорами, но моя сестра-создание увлекающееся…

Сказав это, Зубов словно бы сам устыдился неприкрытого цинизма, прозвучавшего в его словах, и отвел глаза. И все отвели глаза от Алексея, жалея его, даже Бесиков с Варламовым, а сам он только и мог, что зажмурился, словно ему стыдно было глядеть на белый свет. И только та, которой сейчас действительно должно было быть стыдно, не отвела взор, а неотрывно смотрела на измученное, бледное лицо юноши, и в глазах ее… странное, непостижимое выражение таилось в них, но кто сейчас дал бы себе труд посмотреть в ее глаза!

— Когда, я хочу сказать, потом… — с неловкостью продолжил Зубов, который по натуре своей отнюдь не был человеком жестоким, просто недальновидным и беспечным, — ну, уже потом, когда вы, сударь, уснули, я показал сестре найденные в тайниках бумаги.

В основном это все была переписка генерала с братьями-масонами и братьями-иоаннитами, а также с братьями-иезуитами (наш пострел, видите ли, везде поспел!), ну и нашли мы письмо великого князя, разумеется, однако на дне потайного ящика обнаружили еще и завещание Александра Федоровича Талызина, отца нашего генерала. Сей господин, отказывал все свое немалое состояние первому своему внучатому племяннику. Я, честно признаюсь, ничего в сем особенного не увидел, ну, завещание и завещание, просто удивился, что отец обделил сына в пользу какого-то дальнего родственника. Однако Ольге пришла мысль обшарить вашу одежду, и там мы обнаружили письмо тетушки вашей, Марьи Пантелеевны, и ваши подорожные бумаги. Вообразите наше изумление, когда мы поняли, что вы и являетесь тем самым человеком, который станет наследником старика Талызина! Мы также поняли, что отцовское завещание было генералом преступно утаено.

— Понятно, — с тончайшим ехидством, коему мог бы позавидовать и сам Бесиков, пробормотал князь Каразин. — И вы оставили завещание на видном месте, чтобы восстановить справедливость.

Зубов открыл было рот, но в этот миг Ольга Александровна метнула на него такой взгляд, что он осекся и после некоторой заминки сказал явно не то, что собирался сначала:

— Ну… да, что-то в этом роде.

— В этом роде? — Теперь князь Василий Львович не позаботился скрыть насмешку.

— А по-моему, не в этом. По-моему, вы и сестрица ваша, это средство радикальное… цитата, господа, цитата, — выставил он ладони, словно обороняясь, — по-моему, до вас к этому времени наконец дошло, что со смертью генерала Талызина не все будет обстоять так легко и красиво, как вам хотелось бы. Вы начали опасаться, что непостижимый и неуловимый в своей логике наш молодой государь может обрадоваться его смерти не только потому, что избавился от докучного сторонника иезуитов и свидетеля своей жажды трона.

Александр мог бы воспользоваться этой смертью как средством расправиться со всеми вами, заговорщиками. А он, наущаемый своей ошалелой матерью, ничего так не желал, как отделаться от всех вас. Кто помешал бы ему сказать, будто вы, ваши братья, фон дер Пален, Беннигсен, Никита Панин и все прочие отцы, так сказать, основатели заговора, не поладили между собой и начали чистку рядов? Ведь всякая революция пожирает своих создателей, как сказали сами о себе господа французские якобинцы?

— Ну, это чепуха, — уверенно сказала Ольга Александровна, опередив растерявшегося брата. — Это чепуха!

— Согласен, — кивнул князь Каразин. — Я просто пытаюсь постичь вашу логику, господа. Я думаю, на самом деде вы спохватились, что загадочная или драматически обставленная смерть Талызина может весьма разозлить императора. Эта смерть не может не иметь оттенка политического убийства, а это волей-неволей привлечет ненужное ему внимание к событиям 11 марта, снова всколыхнет разговоры и воспоминания. А это совершенно не нужно государю.

Он может вспылить — и тогда последствия для вас, для прочих заговорщиков могут оказаться самые непредсказуемые. Один умный человек, который всю жизнь только и занимался тем, что, устраивал перевороты и плел интриги, как-то сказал: “Участвовать в заговорах — все равно что пахать море”. А море пахать опасно: можно отойти слишком далеко от берега и невзначай потонуть — с ручками, ножками, конягою и плугом. Дно уже уходило из-под ваших ног, Платон Александрович, поэтому вы решили быстренько вернуться к берегу. Новый план был разработан мгновенно, отдаю должное вашим способностям стратега и тактика.

Да и сестрица ваша вам под стать, тоже мастерица мгновенных ходов. Все бумаги из секретера вы забрали, оставили только завещание, положенное на самое видное место, так что его даже слепой не мог не заметить, а уж тем паче — вот эти господа дознаватели, которые вами, очевидно, давно прикормлены и пляшут под вашу дудку.

— Ох, все это довольно любопытно, но опять-таки не более чем домыслы, — утомленно пробормотала Ольга Александровна. — Христа ради, поясните: если мы с братом так уж испугались впечатления, которое произведет на императора смерть Талызина, чего ради нам было продолжать нашу инсценировку? Почему мы не могли отнести генерала опять вниз, положить около стола, как было с самого начала? Зачем нам нужно было усугублять страдания этого… несчастного?

Алексей поднял голову, на миг взоры их скрестились, но тотчас Ольга Александровна отвела глаза. Соприкосновение взглядов было мгновенным, быстрее молнии, но столько в нем всего было, столько… а может, и не было ничего?

Может — не может, любит — не любит…

— Я отвечу, — продолжил Каразин, которому явно доставляла удовольствие сия затянувшаяся беседа, а пуще всего — возможность самостоятельно проникать, заглядывать в мысли и чувства людей, которые эти мысли и чувства свои пытались тщательно от него скрыть.

“Вот это дознаватель так дознаватель! — не мог не восхититься своим покровителем Алексей. — Все подмечает, ничто от него не утаится!”

— Я отвечу, потому что на самом деле все это очень просто. Судя по вашему описанию трупа Талызина, он имел вид человека, принявшего насильственную смерть. Разговоры об этом непременно пошли бы, император не мог не узнать о них. Теперь вы так же стремились придать этому делу бытовой, невинный характер, как до этого — привлечь к нему внимание. Нашего молодого красавца вам послал Случай, и вы этим подарком воспользовались, как могли. Оба! Каждый по-своему!

“Зачем так? Ну, зачем?” — с тоской подумал Алексей, но разошедшегося в обличительном пафосе Каразина уже было невозможно остановить.

— Все это было бы смешно, когда бы не было столь печально, господа. Неужели вы могли подумать, что обманете меня этими россказнями о найденном трупе, о нечаянно умершем генерале? Сам по себе помер, ну надо же! Бывают же такие приятные совпадения! Вы идете к человеку, попросить у него компрометирующее императора письмо, причем намерены пригрозить ему в случае неудачи чем угодно, вплоть до убийства (сами же говорите, что у вас был пистолет), а вас встречает его труп… Почему мне кажется, что вы лжете, светлейший князь? Вы и ваша радикальная сестрица? Почему меня не оставляет такая уверенность, а?

— Вы все-таки думайте, что говорите, сударь, — даже без обиды, а с какой-то полудетской рассеянностью отозвался Зубов. — Врываетесь, понимаете, в дом к человеку, мало того, что мешаете его планам, так еще и обвиняете его в убийстве. Ну что за чепуха?! Ну как, каким образом я убил генерала? Спасением души своей клянусь, жизнью, именем покойной государыни Екатерины Алексеевны, святым для меня: не душил я Талызина, не стрелял в него из пистолета…

— Не душили, — покладисто согласился Каразин. И из пистолета в него не стреляли, — голос его звучал почти ласково. — Вы его отравили, сударь мой!

Ольга Александровна громко ахнула. Бесиков и Варламов схватили друг друга за руки, будто испуганные дети. А Зубов откинулся на спинку дивана, словно придавленный тяжестью внезапного обвинения, и голос его звучал еле слышно:

— Как отравил? Чем?

— Вином, — коротко ответил Каразин и кивнул Алексею, который смотрел на него остановившимися глазами, вспоминая початую бутылку, осадок на дне бокала и то, как он дважды или трижды пытался хлебнуть из этого бокала.

Ужас! Ужас! Кто это здесь говорил об изначальной неблагосклонности Рока и Судьбы? Только не Алексей!

— Вином, сударь, — повторил Каразин, уничтожающе глядя на Зубова.

— Вином, в кое подмешан был яд, называемый цианид или синильная кислота. Видите ли, занявшись собиранием вин, я как-то невольно увлекся и наукой, именуемой химией, поскольку процесс винного брожения — интереснейший химический процесс. Среди некоторых старинных книг по химии мне попался фолиант о свойствах ядов. Цианид действует мгновенно, он милосерден к человеку, не оставляет ему времени мучиться. Однако лицо умершего, представляет собой картину страшную. Сведенные судорогой черты, белая пена на губах… В точности как вы описали лицо покойного генерала. Я не сомневаюсь, что после долгого разговора он наотрез отказал вам отдать бумаги.

Тогда вы незаметно подсыпали яд в бутылку его любимого бордоского вина. Он выпил… Ну а потом вы убрали бутылку со стола, чтобы кто-нибудь еще не пал жертвой вашей жестокости. Вот этот молодой человек мог бы поблагодарить вас за такую предусмотрительность. Все-таки в этот напряженный миг нашли время подумать о чужой, неповинной жизни… это дорогого стоит, да, Алеша?

Рука князя коснулась рукава Алексея, и наш герой вздрогнул.

Да. Все так и было. Он налил себе именно из этой страшной бутылки, он уже готов был выпить вино с растворенным в нем ядом, еще миг — и он валялся бы бездыханным, с искаженным лицом, с белой пеной на губах… его отвлек подозрительный шум, а потом бутылка исчезла. И бокал, из которого он пил, тоже исчез. Отравитель генерала оказался милосерден к его гостю… спасибо ему.

Да, все так и было, как говорит князь Василий Львович.

Алексей очнулся от своих мыслей и только теперь ощутил, какая жуткая, поистине мертвенная тишина воцарилась в зале. Ив этой тишине раздался голос Платона Зубова, похожий на испуганный детский крик:

— Нет, господа! Нет! Я никого не убивал! Я в жизни своей никого не убивал! Это не я убил генерала Талызина.

Алексей встал и сделал к нему несколько шагов. Сердце его раздирала такая тоска, что боли в ноге он даже не чувствовал.

— Успокойтесь, ваше сиятельство, Платон Александрович, — сказал он ласково, точно пред ним и впрямь было испуганное дитя. — Я доподлинно знаю, что не вы убили моего дядюшку.

— То есть как так? — озадаченно спросил Каразин. — Что ты несешь, Алеша? Почему не он? Ну, хорошо, не он сам, так его сестра, а то и эти два шута гороховых, а то и тот, третий, ну, утопленник, как его там, Дзюганов…

— Ни тот, ни другой, ни третий, ни тем паче Ольга Александровна в сем деле не замешаны, — с непомерной печалью сказал Алексей.

— Вот те на! — развел руками Василий Львович. — Так кто же тогда убил генерала Талызина?

Алексей устало посмотрел на него, подумал, словно решаясь на что-то, а потом бросил:

— Да никто! Почему бы вам, не прийти к мысли, что генерал Талызин покончил с собой?

Март 1801 года.

Толпа любит перемены, и поэтому наступление нового царствования так или иначе всегда приветствуется. Строго говоря, приветствовали не столько начало нового, сколько окончание прежнего царствования.

Невозможно описать восторг столицы при распространении вести о смерти Павла! На рассвете 12 марта новость эта распространилась во всех направлениях с бешеной скоростью. Каждый нес ее в разные концы Петербурга по своим знакомым. Люди вбегали в еще спящие дома, крича из передней:

— Ура! Поздравляем с новым государем!

Где дома были заперты, там сильно, с криком стучали так, что будили заодно всю улицу, и каждому перепуганному лицу, высунувшемуся из своего окошка, провозглашали свежую новость. Тогда и эти люди тоже выбегали из домов и принимались носиться по городу, разнося радостную весть. Многие были так восхищены, что со слезами на глазах бросались, в объятия к незнакомцам и с лобызаниями поздравляли их с новым государем.

В девять утра на улицах творилась такая суматоха, какой никто из жителей не помнил. К вечеру во всем городе не стало шампанского. Один не самый богатый владелец погребка продал его в тот день на 60 тысяч рублей! Пировали во всех трактирах. Приятели приглашали за свои столы вовсе случайных людей и напивались допьяна, повторяя беспрестанно радостные выклики. Всюду: в компаниях, на улицах, на площадях — звучало:

— Да здравствует новый император!

Город, имевший более 300 тысяч жителей, напоминал один большой дом умалишенных. Правда, все помешались от одной причины — от счастья!

Еще бы! Не было больше обязанности снимать шляпу перед Зимним дворцом, а это и в самом деле было крайне тяжело: когда необходимость заставляла идти мимо дворца, нужно было в стужу и ненастье маршировать с голой головой из почтения к безжизненной каменной массе. Не обязаны были дамы выпрыгивать из экипажей при встрече с императором, одна только вдовствующая императрица требовала к себе пока что такого почтения.

Повеселевший, постепенно привыкающий к своей участи Александр ежедневно гулял пешком по набережной в сопровождении одного только лакея. Никакой охраны! Да и зачем? Всюду он встречал только приветливые лица. Как-то раз на Миллионной улице он застал солдата, дерущегося с лакеем.

— Разойдетесь ли вы! — закричал он им. — Полиция вас увидит и возьмет обоих под арест!

У него спрашивали, следует ли разместить во дворце пикеты, как было при Павле.

— Зачем? — удивился он. — Я не хочу понапрасну мучить людей. Вы знаете, как послужила эта предосторожность нашему отцу!

Привоз книг из-за границы снова был дозволен; разрешили носить и платье, кто какое хотел, с лежачим или стоячим воротником. Через заставы можно было выезжать без пропускного билета от плац-майора. Все пукли, к общей и величайшей радости, были обстрижены. Эта небольшая вольность была воспринята, всеми, особенно солдатами, как величайшее благодеяние. Начали носить любимые прически a la Titus. Косы пока еще сохранились, но имели теперь в длину четыре вершка и должны были завязываться на половине воротника.

Круглые шляпы снова появились на головах! Как-то раз все посетители приемной графа фон дер Палена бросились в окнам: по улице проходила первая особа в круглой шляпке! Можно без преувеличения сказать, что разрешение носить эти шляпы вызвало в Петербурге не меньшую радость, чем уничтожение страшной Тайной экспедиции!

Панталоны стали до колен. Дамы с не меньшей радостью облеклись в новые платья. Экипажи, имевшие вид старых немецких колымаг, исчезли, уступив место русской упряжи, с кучерами в национальной одежде и форейторами (что было строго запрещено Павлом!), которые стремительно, с криками: “Пади, пади!” — проносились по улицам, как всегда это водилось в России. Всем казалось, будто с рук их свалились цепи. Всю нацию словно бы выпустили из каземата.

Несколько сот узников Тайной экспедиции увидели свет божий — это было первым приказом нового императора, сразу после того, как он подписал свой первый манифест и вернул несчастных донцов “из Индии”. Петропавловская крепость в первый раз опустела вдруг и надолго. Всего было освобождено около семисот человек. Никто не занял освободившиеся камеры, даже генеральный прокурор Обольянинов, обер-шталмейстер Кутайсов и генерал Артель (единственные жертвы из числа приближенных Павла!) были уволены от службы без всяких преследований. В столицу вернулись артиллерии полковник Алексей Петрович Ермолов, писатель Александр Николаевич Радищев, которому возвратили звание коллежского советника и крест четвертой степени.

Уже с 13 марта (сразу после ликвидации Тайной, экспедиции) было снято запрещение на вывоз продовольственных товаров из России и ввоз в страну. Оживилась торговля. Затем была объявлена амнистия беглецам, укрывающимся за границей, все обвинения против них, кроме смертоубийства, предавались забвению. Восстановили дворянские выборы. Чиновникам полиции предписывалось “отнюдь из границ должностей своих не выходить, а тем более не дерзать причинять никому никаких обид и притеснений”. Стал разрешен ввоз нот и распечатаны закрытые ранее типографии, разрешено печатать в России книги и журналы. Уничтожены позорные виселицы, поставленные в городах в публичных местах, где прибивались имена провинившихся лиц.

Для войск была принята новая форма, и живые призраки времен Семилетней войны наконец-то исчезли с глаз…

Наконец-то даже скептики начали одобрительно подумывать, что цель и в самом деле оправдывает средства!

Май 1801 года.

Никто ничего не ответил Алексею, не возразил, не засмеялся, хотя в его предположении о самоубийстве Талызина можно было найти немало смехотворного и уязвимого. И в то же время оно было удобным — настолько удобным, что позволяло покончить с поисками виноватого, мгновенно завершить затянувшийся разговор, распутать слишком уж запутанный узел предположений и каждому заняться своими отложенными, но неотложными делами.

Первым смекнул это Василий Львович, и он же первым “занялся делами”. В комнате еще не утих общий облегченный вздох, как он снова выхватил заткнутые за пояс пистолеты и кинулся к князю Платону Александровичу:

— А теперь извольте выдать бумаги!

Последовало мгновение общего замешательства, однако если князь Платон пребывал в состоянии растерянности, из которой никак не мог выйти, то Бесиков и Варламов были все-таки людьми совершенно иными, чего князь Каразин в своем порыве не учел.

А зря!

Надо думать, эта парочка довольно натерпелась сегодня от злоязыких противников, особенно — от князя Василия Львовича, потому что Бесиков с Варламовым разом сорвались со своего диванчика и налетели на Каразина, как озверевшие от безделья псы налетают на забредшего на двор бродягу. Вцепились в него с двух сторон, вышибли пистолеты и принялись волтузить, от ярости и мстительности позабыв, кто тут есть кто.

Князь Платон смотрел на эту свалку, натурально вытаращив глаза, остолбенев до того, что не в силах был пошевелиться. Но сестра его и соображала, и двигалась быстрей! Алексей и ахнуть не успел, как Ольга Александровна подхватилась с канапе и ринулась вон из залы, к двери, ведущей в зимний сад, а оттуда во двор, где у калитки, конечно, по-прежнему ждала ее карета, готовая к долгому и невозвратному пути. Легкие ноги быстро несли ее, и она, конечно, в минуту исчезла бы, когда б не раздался резкий окрик:

— Стойте, сударыня! Остановитесь! Алексей поначалу даже ушам не поверил, услышав этот голос. Неужели это он крикнул? Неужели это он подхватил с полу один из пистолетов князя Василия Львовича и, взведя курок, направил его на тоненькую фигурку в голубом платье с измятыми кружевами и повисшими розами?

Ольга Александровна оглянулась и тоже не поверила своим глазам. Видно было, что ее в первое мгновение даже шатнуло от изумления. А потом она, глядя попеременно то в голубые, расширенные глаза Алексея, то в черное око дула, вдруг залилась смехом — веселым, серебристым, безудержным смехом, в котором далеко не всякое ухо, а лишь самое чуткое могло бы различить нотку истерического отчаяния.

— Да и у вас, сударь, та же мания, — хохотала она, — даму под прицелом держать! Неужто у вас — у вас! — хватит сил в меня выстрелить?! А ну-ка, любопытно поглядеть. Ну же! Пли! Чего стоите, как соляной столб? Моченьки нет? Пли, говорю я вам!

— В вас я стрелять не намеревался, — с трудом выталкивая из пересохшего горла слова, произнес Алексей, поднося дуло пистолета к виску, — но клянусь богом, что застрелюсь через минуту, ежели вы или ваш брат не отдадите Василию Львовичу письмо великого князя. То самое, что взято вами было из секретера генерала Талызина вместе с другими его личными бумагами… кои теперь принадлежат по праву мне… как его ближайшему родственнику и наследнику.

— Вот те на! — промямлил толстый Варламов, скатываясь с распластанного на полу Каразина.

Варламов, конечно, был самый трудный противник, ну а с тощим, вдобавок столь же обессиленным изумлением Бесиковым князь справился одной левой и молодцевато вскочил на ноги, со странным выражением поглядывая на Алексея, все еще крепко прижимавшего дуло к виску.

— А ежели мы не послушаемся, — тихо спросила Ольга Александровна, подходя к Алексею совсем близко, — неужто стреляться станете?

— Стану, сударыня, — кивнул он, обреченно глядя в ее погибельные глаза.

— А ведь вы можете… — протянула она чуть слышно. — Я-то думала, что вы слабы… я не понимала вас. Но теперь понимаю. Платон! — повернувшись ко все еще остолбенелому брату, выкрикнула она. — Платон, отдай ему письмо. Слышишь? Отдай! — Голос ее внезапно зазвенел, однако она справилась со слабостью.

Зубов мгновение смотрел на сестру непонимающе, потом вдруг выражение бесконечной усталости состарило его лицо.

— Ты права, Ольга. И вы правы, мой юный друг. Вот, возьмите!

Он отвернул край мушкетерского камзола и вынул небольшой серый сверток, перехваченный черной лентой. Протянул Алексею:

— Бумаги Талызина ваши. Берите.

— Хорошо, — кивнул Алексей, стоя в прежней позе. — Отдайте их князю Василию Львовичу.

Каразин был уже тут как тут. Протянул руку и жадно выхватил сверток. Начал было развязывать ленту, но Алексей остановил его:

— Вряд ли стоит тратить время. Думаю, мы можем поверить честному слову Платона Александровича, что письмо, причинившее всем нам столько хлопот, находится здесь.

— Не сомневайтесь, слово чести; — отозвался Зубов.

— Василий Львович, — сказал Алексей, чувствуя такую ужасную тяжесть в руке, словно не пистолет он держал, а прямо-таки пушку, — что бы вы сделали с письмом великого князя, коли нашли бы его сами?

— Показать? — В голосе князя Каразина звенела усмешка.

— Извольте.

Василий Львович шагнул к горящему камину и швырнул туда пакет. Зубов ахнул, Бесиков и Варламов хором призвали черта-дьявола в свидетели, а Ольга Александровна звонко расхохоталась.

— Я так и знал, — сказал Алексей, опускай пистолет и глядя, как вспыхивает оберточная бумага, как огонь жадно, проворно бежит по желтым листам, испещренным черными буквами. — Ну, теперь все в порядке.

— В порядке, — облегченно вздохнул князь. — Слава богу!

— Слава богу, — отозвался наш герой. — Теперь мы можем идти.

— И вас мы тоже более не задерживаем, — кивнул князь Василий Львович Зубову и остальным. — Прощайте, господа. Что-то говорит мне, что мы ни с одним из вас более не увидимся!

Он подобрал второй из своих пистолетов, все еще валявшийся на полу, опять сунул за пояс, предварительно затянув его потуже. Задержал взгляд на заметно приунывших Бесикове с Варламовым и с нажимом повторил:

— Ни с одним из вас — понятно, господа?

И вышел на крыльцо, отвесив небрежный полупоклон в сторону Ольги Александровны:

— Прощайте, прекрасная дама! Желаю вам счастья.

Она молчала. Алексей набрал в легкие побольше воздуху и деревянно промаршировал мимо, стараясь не хромать, чтобы ни у кого, храни господи, не вызвать жалости. Удержался — не приостановился, не сказал ничего, не глянул в ее сторону, но все же отчего-то знал, что она стоит недвижимо, потупив глаза.

Ну, все. Прощай…

Алексей и князь Василий вышли на крыльцо, спустились на дорожку и миновали карету. Кучер окинул их встревоженным взглядом, но ничего не сказал. Алексей вдруг наклонился, поднял что-то, валявшееся на песке дорожки, сунул в карман.

Каразин не заметил, что это было. Платок? Тряпица какая-то?

Это была полумаска, отброшенная некоторое время назад Ольгой Александровной.

Каразин и Алексей вышли за ворота в прежнем молчании.

Через несколько шагов Каразин все-таки не вытерпел — спросил, как и она спрашивала:

— В самом деле, застрелился бы?

— Да.

— Верю, — задумчиво протянул князь. — А поэтому ты вот что… ты лучше пистолетик мне обратно отдай. Больно ты дерганый, как бы не вышло чего…

— Что, боитесь, я снова стреляться стану? — бледно ухмыльнулся Алексей, исполняя его просьбу. — Да навряд ли. Театральщина мне с некоторых пор претит.

Наслышанный о мадам Шевалье, Каразин понимающе кивнул.

— Однако ты востер, — промолвил он спустя некоторое время. — Ловко все наизнанку вывернул! Самоубийством там и не пахло, ясное дело. Не тот человек был Петька Талызин, чтобы самому с собой кончать! Ты, может, Зубова пожалел? Все-таки еще чуть-чуть — и я доломал бы его, заставил бы признаться, что это он отравил Талызина. А ты его от этого избавил — к общему удовольствию. Значит, ты человек жалостливый.

— Ну, наверное, — рассеянно кивнул Алексей. — Только я не Платона Александровича пожалел.

— А кого? — не без презрения посмотрел на него Василий Львович. — Не ее ли?

И он потянул своего молодого спутника с дороги, подальше на обочину, потому что их нагоняла небольшая дорожная карета. Кони, которым пришлось слишком долго ждать пассажирку; мчались во всю прыть, и кучер радостно раскручивал над головой кнут. Окна кареты были плотно завешены, никто не выглянул оттуда.

— Ее, что ли? — повторил Каразин. — А она тебя пожалела? Эта…

Алексей, только глянул на него, и князь осекся.

— Да ладно, — пробормотал примирительно. — С кем не бывало! Я ведь и сам из-за нее когда-то за пистолет хватался. К счастью, одумался вовремя. И ты одумаешься. У тебя таких еще будет — не считано. Из-за каждой стреляться — никакого пороху не хватит. Ох, как вспомню… Что бы я Анюточке своей в таком случае сказал? Она бы о тебе все глаза выплакала! Что за бесподобное сердце!

— Бесподобное сердце… — повторил Алексей. — Да, вы правы. Когда я про самоубийство Талызина сказал, я именно ее пожалел. Анну Васильевну, дочку вашу. И… вас.

— Меня? — Князь непонимающе нахмурился. — Меня?! Да ты не спятил ли, друг молодой? Меня-то с чего жалеть?

— А с того, — Алексей печально смотрел на своего друга и, благодетеля. — С того, что это вы убили генерала Талызина. Вы, сударь!

Ну, бог весть, что должно было содеяться при этих словах! Алексей ожидал возмущенного вопля, даже пощечины, однако Василий Львович смотрел, на него с любопытством и молчал.

Улыбнулся, с явным трудом раздвигая губы, а потом вдруг тихонько, мелконько рассмеялся. И поднял пистолет, который дотоле держал опущенным.

Тот самый пистолет, который минуту назад передал ему Алексей…

Дуло медленно восходило на уровень сердца, но Алексей не чувствовал страха. Холодно ему вдруг стало, очень холодно — это да, а более ничего, никаких чувств. Странно обострились все звуки вокруг, особенно скрип песка под колесами удалявшейся кареты сделался слышен, да топот копыт оглушал.

Каразин вел стволом все выше и выше, вот дуло поднялось на уровень лба. Вспомнилось, как она без страха смотрела на смертоубийственное оружие. Ну, коли она могла, то и Алексей сможет.

Мгновение промедления, потом… потом князь Василий Львович вдруг резко вздернул пистолет вверх и спустил курок.

Выстрел грянул! Кони понеслись, и разом, как-то разом все стихло.

— Как ты узнал? — буднично спросил князь, сунув пистолет за пояс сутаны, в пару ко второму, все еще заряженному.

Алексей слабо усмехнулся, еще не вполне уверенный, что остался жив. Причем как ни страха не ощущал только что, так не ощущал сейчас особой радости.

— По бутылке узнал. Вы сказали, Зубов-де бутылку с отравленным вином со стола убрал и тем мне невольно жизнь спас. Он был изумлен неподдельно, это для него совершенно непонятно было. Какая бутылка? В чем дело? Однако вы говорили так уверенно… А я ведь вам про это не рассказывал. Да, упомянул про бутылку бордо, но что она исчезла, и бокал тоже исчез — ни словечком не обмолвился. Понимаете? Про это мог знать только один человек: тот, кто принес дядюшке эту бутылку с отравленным вином и наполнил его бокал, а потом все это убрал со стола. Только один человек это знал, кроме меня, и им были вы.

— Да, выходит, я сам себе напортил, когда стал Зубову это отравление приписывать, — сокрушенно покачал головой Василий Львович. — Очень мне хотелось этого красавчика покрепче пригнести, не мог ему простить, что у него хватило ума о потайных ящичках разведать. А у меня — нет. И начал его гнуть… догнул, называется! Всю игру погубил. Нет, ну надо же! Даже ближайшему другу своему, графу Палену, не проговорился, удалось это от него скрыть, смолчать, а ты меня с одного слова поймал. Молодец, хорошо соображаешь. Спасибо, уж который раз за последние дни удивил меня, старого волка.

— Это вам спасибо.

— За что? — усмехнулся Каразин.

— Как за что? Помереть не дали от того яду. Это ведь вы по дому шумели да скрипели?

— Конечно. В первом этаже прятался я. А во втором — Зубов с сестрицею. Я, впрочем, их не видел, как и они меня. Когда не смог найти бумаги и понял, что дело не выгорит, хотел скрыться, да тут ты в столовую вошел. Как увидел я, что ты пить намерен, — сам чуть со страху не помер.

Одно дело масона и иезуита отравить, воспользовавшись его просто-таки скифской жаждою до хорошего вина, а другое — загубить невинную душу. Стал тебя пугать, из столовой выгонять, ну а потом изловчился, схватил-таки эту проклятущую бутылку — и деру. О тебе больше и не думал, меня и не заботило, кто ты есть таков. Думал только о письме. Считал, уже уплыло оно из наших рук, мало ли куда генерал мог его сплавить. Вот, ругался я, незадача: сперва Пален глупость такую спорол, позволил Талызину им завладеть, теперь и отсюда оно уплыло… Крепко я приуныл. Кто ж знал о потайном шкафчике! Ну, теперь можно вздохнуть свободно. Главное дело, ты на меня зла не держи. Все-таки не зря я тебе жизнь спас, так я думаю.

— Может, и не зря, — вяло пробормотал Алексей. — Полно мямлить! — Голос Каразина построжал. — Очнись! Ты умишком-то своим, сердчишком понимаешь ли, что мы с тобой сегодня для России содеяли? Может быть, страну спасли. Ты вот о чем думай, а не об этом вон. — Князь небрежно махнул в тихую темную даль, куда канула карета Ольги Александровны, — О державе думай! О том, что никто и никогда не узнает о подвиге твоем. Никто и никогда. Крестов не навесят и медалей не дадут. Дело сие не из тех, коими даже и перед потомками хвалятся. Вот ты, вот я — только мы оба об этом будем знать. А умрем — доблесть наша канет в Лету. Понимаешь? Вот она, высшая доблесть — совершить подвиг и не требовать за него награды. Ну, сейчас ты слишком молод еще, а погодя поймешь. Поймешь! Это я тебе обещаю.

* * *

Алексей верил Каразину. Но он и вправду был слишком молод, а потому на сердце все еще лежала гнетущая тяжесть. Сердце ведь теряет бодрость, когда из него приходится вырвать оживляющее его чувство, каким бы мучительным, отравляющим оно ни казалось. Лишь самолюбие и тщеславие, властные страсти, могут убить наши оскорбленные чувства. Значит, надо воспитать в себе самолюбие и тщеславие… Он сможет, наверное, сможет, думал Алексей, но не сейчас. Еще не сейчас!

Стиснул бархатную полумаску, лежавшую в кармане, черпая в этом движении странное утешение, смешанное с болью. Вот все, что осталось ему.

Ничего не осталось…

Кто знает, легче или, тяжелее было бы ему, сумей он каким-то невероятным образом подслушать слова, которыми обменялись на прощанье брат и сестра Зубовы, когда за Каразиным и Алексеем уже захлопнулась дверь и стихли их шаги.

Знаком удалив послушных Бесикова и Варламова, Платон Александрович осторожно подошел к сестре и взял ее похолодевшую, безжизненно повисшую руку:

— Tu n'as pas raison [52] .

— Что? — слабо улыбнулась Ольга. — Ты о чем?

— Ну, о чем… Сама знаешь. Может, стоило ему сказать?

— Бог с тобой! — Она почти ужаснулась: — Как сказать такое? Я ему и так столько зла причинила, зачем еще и этим его душу омрачить? Надеюсь, он не узнает ни от кого, никогда! Даже если б я и сказала, он бы не поверил мне. Ведь он мальчик еще, а я…

Увидела, как судорога свела красивое лицо брата, и поняла, что невзначай уязвила его и без того вечно уязвленное самолюбие.

— Милый ты мой, да не примеряй на себя всякую одежку. Государыня для тебя была одна на земле, и ты для нее один свет в окошке был. А я… у меня жизнь другая! Знаю: не люблю я этого мальчика, не нужен он мне. Так просто… закружил меня вихрь, да и дальше полетел, нахлынула волна, да и сошла. У него своя судьба, у меня — своя. Встретились — и пошли дальше в разные стороны!

Она умолкла, опустив глаза, и такое лицо было у нее в этот миг, что князь Платон не выдержал и обнял ее, крепко прижав к себе.

— Ты кого убеждаешь-то, Оленька? Меня или себя?

Ольга Александровна тихонько всхлипнула ему в плечо: —А бог его знает, Платоша.

— Вспомнилось вдруг, — проронил он с такой же печалью, какая звучала в ее голосе, — поссорились мы как-то с незабвенной государыней Екатериной Алексеевной из-за сущего пустяка, а мне лестно было, что такая женщина из-за меня, мальчишки, сердце себе крушит, и нипочем не желал я идти на мировую.

И случайно подслушал, как она сказала какой-то из своих дам: “Ну не чудно ли, что любовь до такой степени ставит все с ног на голову? Ты можешь быть лучшей на поприще жизни, властительницей умов, повелительницей чужих судеб, мнить себя всемогущей — и при этом ощущать себя полным ничтожеством оттого, что не в силах прельстить некое юное существо, которое просто, глупо и убого по сравнению с тобой… но одной тебе известно, чего бы ты ни отдала за один только взгляд его, исполненный любви! Горше всего сознание собственного бессилия: и прочь не уйти, и не добиться своего…” Так, да, сестра? Так, Оленька?

Ольга Александровна еще мгновение стояла понуро, но когда отстранилась, глаза ее были сухи и студены.

— Mon pauvre frere est toujours tres sensyble [53]! Ну, мне наконец пора. Судно в порту ждать не станет. Прощай, дорогой мой.

— И ты прощай.

Они опять обнялись и троекратно расцеловались.

— Береги себя.

— И ты себя береги.

— Que la volonte de Die soil faite! [54]

Ольга Александровна вышла на крыльцо. Петербургская ночь — светлая, чистая, лунная, преддверие наступающих белых июньских ночей — опустилась на спящую столицу. Ольга Александровна вдохнула сырой, особенный воздух этого странного города и пошла к карете.

Впереди по белой от лунного света дороге медленно брели две мужские фигуры. Ольга Александровна мгновение смотрела на одну из них — повыше и потоньше, чуть прихрамывающую, — потом пожала плечами и, опираясь на руку лакея, взошла в карету. Устроилась поудобнее:

— Гони!

Откинулась на спинку диванчика, глядя прямо вперед, хотя так и тянуло отдернуть шторку на плотно завешенном окне.

Кончено — так кончено. Возврата нет. Каждый должен покориться своей судьбе! Как это говорили мудрые, погибшие от собственной мудрости древние римляне? “Покорного судьбы влекут, строптивого — волокут!” Истинно так.

Эпилог.

Платон Зубов попытался поздней женитьбой на миловидной польке утешиться и найти утраченное душевное равновесие, затем он предпринял обещанное заграничное путешествие и скончался в безвестности.

Николай Зубов умер спустя семь месяцев после государственного переворота, Валерьян — через два года. Поговаривали, что кончина их не обошлась без яда, но зато достоверно известно, что она обошлась без участия Василия Львовича Каразина.

Татаринов был удален нижним чином в какой-то кавалерийский полк, а затем вовсе разжалован и поселился из милости у какого-то старинного друга. О времени кончины его ничего не ведомо. Остальные участники переворота, бывшие в чинах невысоких, постепенно были сосланы на Кавказ и в разное время там погибли.

Участь Скарятина и Талызина нам уже известна. Беннигсен никогда не вернулся ко двору. Должность литовского генерал-губернатора, которую он занимал, была передана Кутузову. Только в конце 1806 года военные дарования Беннигсена побудили императора Александра снова призвать его к деятельности и поставить во главе армии сражаться под Прейсиш — Эйлау и Фридляндом.

Через несколько месяцев после восшествия на престол, незадолго до коронации, Александр отнял у Никиты Панина портфель министра иностранных дел. Ему было предписано навсегда отказаться от государственной деятельности и никогда не появляться не только в столице, но даже вблизи от тех мест, где окажется русский император.

До самой своей смерти в 1826 году (он пережил Александра на несколько недель) граф Петр Андреевич фон дер Пален не покидал своего курляндского имения, где он аккуратно в каждую годовщину 11 марта напивался допьяна и крепко спал до следующего утра — годовщины начала нового царствования, в жертву которому он принес свою блестящую карьеру и саму жизнь.

Марин, Уваров и Волконский по необъяснимым причинам не пострадали и дожили свой век в полном довольстве и почете. Волконскому были впоследствии даже доверены секретные переговоры с Наполеоном.

Василий Львович Каразин кончил дни свои накануне Отечественной войны, успев нарадоваться счастью дочери. Она вышла замуж за молодого и богатого дворянина Алексея Уланова — вышла по своей горячей любви и доброй воле родительской.

Семейное счастье Анны Васильевны, впрочем, продолжалось не долго. Но ничьей злой воли в том не было: просто так распорядилась судьба. Алексей Сергеевич Уланов ушел в 12-м году в ополчение и пал под Тарутином, осиротив двоих сыновей, Василия и Сергея, а еще дочь по имени Ольга. Вдова его осталась после смерти супруга неутешной и более, никогда не выходила замуж, посвятив себя воспитанию детей.

Ольга Александровна Зубова — Жеребцова вернулась в Россию много позже Отечественной войны, уже в преклонных летах. К тому времени два сына и две дочери ее, оставшиеся на родине, давно обзавелись своими семьями. Ольга Александровна привезла с собою младшего сына, Джорджа — Алексиса Норда, которого по-русски называли просто Егором, и происхождение которого было загадкой, частенько обсуждаемой в светских гостиных.

Находились фантазеры, которые готовы были считать его сыном английского короля Георга III, потому что у него были глаза голубые, а не черные, как у Джорджа Уитворта. С его величеством у Ольги Александровны и впрямь была бурная и продолжительная связь после того, как любимый ею Уитворт не дождался приезда Ольги Александровны в Лондон и с почти неприличной поспешностью женился на герцогине Дорсетской.

Однако к рождению этого мальчика Георг III, как, впрочем, и Джордж Уитворт, и другие многочисленные любовники этой роковой женщины не имели отношения. Отцом его был молодой русский дворянин Алексей Уланов, но ни ему, ни его сыну не дано было об этом узнать. ??

Примечания

1

Вид старинного головного убора, напоминающего гречневый пирог.

2

Куртаг — приемный день при дворе.

3

В самом деле, по восшествии на престол император Павел жил в Зимнем дворце; здесь у него в первое время в нижнем этаже, под одним из коридоров дворца, было устроено большое окно, в которое всякий мог бросить свое прошение на имя императора. Павел хранил у себя ключ от этой комнатки и частенько сам забирал почту. Однако вскоре этот обычай был уже забыт, так что Алексей зря надеялся.

4

Особого рода одежда, составляющая принадлежность кавалерского звания некоторых орденов. Представитель ордена.

5

Итальянская золотая или серебряная монета.

6

Имеется в виду пословица “Ducunt volentem fata, nolentem trahunt” — “Покорного судьбы влекут, строптивого — волокут” (лат.).

7

Так называлась прислуга, носившая особые ливрей военного покроя

8

В 1762 году в Ропше А. Орловым и Ф. Барятинским был убит отец императора Павла, Петр III Федорович, что открыло Екатерине путь к престолу

9

Чудовище.

10

Охо-хо, мой бог! Охо-хо, мой милый! Да вы ветреник, мой друг! (франц.). — Ред.

11

Согласно древнегреческому мифу, Федра, жена Тезея, царя Афин, влюбилась в своего пасынка Ипполита, но была отвергнута им. Оклеветанный ею Ипполит был проклят отцом и погиб. Федра покончила с собой, перед смертью покаявшись в своих грехах и очистив имя Ипполита от клеветы.

12

Милостивый боже! (франц.)

13

Знаете ли вы, что этот маленький чудак совершенно завоевал мое расположение? (франц.)

14

Согласно Евангелию Иисус напророчил своему ученику апостолу Петру, что тот дрогнет и отречется от учителя прежде, чем трижды прокричит петух. Так оно и произошло.

15

Персонаж античной мифологии, супруг Алкмены, возлюбленной громовержца Зевса. Амфитрион был добрым отчимом их сыну Гераклу. Это имя стало нарицательным для рогоносца, торгующего прелестями жены.

16

Сердечных друзей (франц.)

17

Столица Мальты, названная так по имени основоположника Мальтийского ордена.

18

“Sans culottes” —“голозадые”, букв. “бесштанные”, прозвище деятелей Французской революции (франц.)

19

“Языками” в Мальтийском ордене назывались его отделения в разных странах.

20

Греческой, византийской, ортодоксальной или схизматической называют православную веру.

21

При полном салоне (франц.)

22

“Куда ты полез, придурок?

23

Один из лучших преподавателей фехтования В России XVIII века.

24

«А после нас хоть потоп!» Слова принадлежат французскому королю Людовику XIV.

25

Я в восхищении (франц.)

26

Для вящей славы божьей! (лат.)

27

Один из ближайших приближенных императора Павла, поляк.

28

Умный поймёт с одного слова! (лат.)

29

Надпись на перстне Игнатия Лойолы, ставшая признанным девизом иезуитского ордена.

30

Плерезы — модные в описываемое время белые нашивки на платьях или спускающиеся к плечу перья на головных уборах, означавшие, что дама находится в трауре.

31

Принцесса де Ламбаль, наперсница королевы Марии — Антуанетты, была зверски убита толпой.

32

Здесь имеется в виду уже не воспитатель Павла, а другой Панин, Никита Петрович (1770-1837), в описываемое время фаф и вице-канцлер, племянник Н. И. Панина.

33

Петли (франц.)

34

Католичество часто называли просто латинской верою.

35

Имеется в виду атаман Орлов.

36

Старинное русское гладкоствольное орудие, гаубица. Использовалось до середины XIX в., до введения нарезных орудий.

37

“Ad majorem Edei gloriara!” (лат.)

38

Итальянских каменных дел мастер (Франц).

39

Старинное название цветников в виде длинных полос.

40

Между прочим, в кампании 1812-1814 гг. он будет командовать одним из русских корпусов.

41

Рим свободен, довольно, возблагодарим богов! (франц.)

42

Так в старику называли страусов.

43

Портрете (старин.)

44

Имеется в виду граф А. Дмитриев-Мамонов, бывший фаворитом Екатерины II перед П. Зубовым.

45

Тинктура — спиртовая настойка

46

Так в описываемые времена называли отъявленных щеголей.

47

Птичка улетела! (франц.)

48

Я буду царствовать (нем.)

49

То есть взнуздать, накинув оборот — узду.

50

Бриллиантовый вензель с инициалами императрицы, носимый фрейлинами на плече придворного платья.

51

Ты думаешь, что ты двигаешь, а это тебя двигают! (нем.)

52

Ты не права (франц.)

53

Мой бедный брат всегда так сентиментален! (франц.)

54

Да будет на все воля божья! (франц.)

Content

Елена АРСЕНЬЕВА
КОРОЛЯ ИГРАЕТ СВИТА

Апрель 1801 года.

Ноябрь 1781 года.

Апрель 1801 года.

Июнь 1790 года.

Апрель 1801 года.

Июнь 1790 года.

Апрель 1801 года.

Ноябрь 1796 года.

Апрель 1801 года.

Ноябрь 1796 года.

Апрель 1801 года.

Июль 1798 года.

Апрель 1801 года.

Июль 1798 года.

Май 1801 года.

Ноябрь 1798 года.

Май 1801 года.

Сентябрь 1800 года.

Май 1801 года.

Сентябрь 1800 года.

Май 1801 года.

Январь 1801 года.

Май 1801 года.

Февраль 1801 года.

Май 1801 года.

Февраль 1801 года.

Май 1801 года.

Март 1801 года.

Май 1801 года.

Март 1801 года.

Май 1801 года.

Март 1801 года.

Май 1801 года.

Март 1801 года.

Май 1801 года.

Март 1801 года.

Май 1801 года.

Март 1801 года.

Май 1801 года.

Март 1801 года.

Май 1801 года.

Эпилог.

Примечания