Елена Арсеньева

Танец на зеркале

(Тамара Карсавина)

В конце лета 1918 года через мрачный лес по корявой дороге, ведущей к берегу Белого моря, продвигался небольшой обоз из пяти телег, заваленных кофрами и чемоданами. Всякому случайному наблюдателю при виде людей, сидевших на одной из телег, могло бы показаться, что ему снится безумный сон, настолько чудно они выглядели здесь, среди густых лесов и бессчетных озер с глубокими, темными водами.

Седоков было трое. Высокий мужчина с холодноватым, замкнутым лицом был облачен в какое-то несусветное пальто с пелериной, клетчатое кепи, башмаки с гетрами и перчатки. Наблюдатель счел бы, что сей господин более уместно выглядел бы где-нибудь на лондонской мостовой… ежели бы, конечно, сей наблюдатель имел понятие о существовании таковой. Мужчина иногда соскакивал с телеги, чтобы размять ноги, и брел рядом, тихо беседуя на непонятном языке с женщиной, которая держала на руках маленького мальчика.

Женщина, одетая в черное, была красоты изумительной: черноглазая, тонкобровая, с изящными чертами, нежная, словно диковинный цветок. И даже крайняя усталость и страх, которыми было отмечено ее лицо, не умаляли этой красоты, а словно бы прибавляли ей трогательности и очарования. Все в ее изысканной, хоть и, видимо, простой одежде, от маленькой шляпки с вуалеткой до башмачков на пуговицах, показалось бы гораздо уместнее где-нибудь на парижской улице… кабы наш наблюдатель имел хоть самое малое представление о существовании этой самой улицы и города Парижа вообще!

Возницы, которые понукали лошадей, ничем бы внимание наблюдателя не привлекли, ибо это были самые обыкновенные крестьяне с равнодушными, полусонными лицами, которые лишь изредка хмурились, когда маленький мальчик начинал слишком уж громко плакать.

Ему было страшно. Его матери — тоже. Вот уже целую неделю они держат этот нескончаемый путь. Никаких городов, деревни встречаются редко, леса кругом мрачные, зловещие. На закате воздух наполняли густые рои комаров; кое-где их темные, зудящие, дрожащие облака цеплялись за ветви деревьев или клубились над землей. Возницы покрывали головы сетчатыми тряпками — накомарниками. Женщина опускала вуаль, а ее мужу и сыну приходилось прятать лица под шелковыми платками, которые она достала из одного из многочисленных чемоданов.

Сначала вещей было еще больше: раза в два. И то, уезжая из Петербурга, женщина была убеждена, что взяла только самое необходимое. Ах, сколько дорогих сердцу вещей пришлось бросить! Больше всего ей сейчас было жаль не множества оставленных туалетов (кстати, и в самом деле парижских), а двух старинных портретов. На одном была изображена дама в жестком зеленом шелковом платье, с цветами из драгоценных камней, в высокой прическе, с розой в руке. Другой изображал ребенка с комнатной собачонкой. Эти портреты достались ей от бабушки и когда-то висели в старом родительском доме за Нарвскими воротами… Она и так и этак пыталась втиснуть их в чемоданы, а потом поняла, что это бессмысленно: полотна были слишком велики. Забрать другие картины, которые висели на стенах, тоже нечего было помышлять. Впрочем, они-то особой ценности не представляли и были дороги ей только потому, что напоминали о человеке, которого она когда-то любила. Собственно, любила и сейчас, несмотря на то что была замужем за другим и имела от него ребенка.

Впрочем, муж знал об этой любви, однако не ревновал, потому что тот, любимый, был совершенно недостижим для этой женщины, сердце его было занято другим… Вот именно так, другим и даже другими, а не другой! Такой уж он был странный, особенный, ни на кого не похожий человек, этот самый Сергей Петрович Дягилев, которого любила Тамара Карсавина… именно так звали прелестную женщину, которая сидела на телеге, едущей сквозь мрачный лес.

Одно время Дягилев был необычайно увлечен русскими историческими портретами и даже задумал устроить выставку этих портретов в Таврическом дворце в Петербурге. Энергия у него была невероятная, и в поисках экспонатов для выставки он объехал всю страну и некоторые шедевры буквально откопал. Часто ему приходилось пробираться на чердаки, в чуланы, в помещения для прислуги, ключом ему служили его неотразимое обаяние и железная хватка. По его примеру и сама Тамара как-то заглянула в чулан в доме своего отца и… обнаружила три старинных портрета, которые служили крышками для ведер с водой. Отца, Платона Карсавина, бывшего танцовщика Мариинского театра, извиняло только то, что это были написанные весьма любительски портреты других танцовщиков, его соперников на сцене. Тамара тогда втихомолку усмехнулась, подумав, что, окажись у нее изображения двух-трех балерин, она ими не то что ведра накрыла бы, а нашла бы для них и еще менее пристойное употребление, и забрала портреты отцовых коллег в личный музей. Теперь они остались в Петрограде, в брошенной квартире, с другими вещами.

В последнюю минуту перед отъездом Тамара не смогла найти ключа от бюро, в ящике которого хранилась вся ее переписка, и эти дорогие сердцу воспоминания тоже пришлось бросить. Вообразив сейчас, что какие-то грубые, чужие люди приходят в ее квартиру, взламывают бюро и читают письма тех, кто любил ее, кого любила она, Тамара почувствовала, что на глаза навернулись слезы. Ужасно стало жаль себя, захотелось заплакать, однако Никита еще сильнее испугался бы тогда, да и мужа жалко было расстраивать.

Она ни слезы не уронила за время этого пугающего путешествия по Неве, Ладожскому и Онежскому озерам. От Петрозаводска они намеревались добраться поездом до Мурманска. Однако, отправившись узнать расписание, муж Тамары вскоре вернулся с самым удрученным видом: здесь всюду красные, пути к бегству отрезаны. Единственный выход — доплыть до городка под названием Повенец, а оттуда добираться сушей до залива Белого моря, там найти небольшое суденышко — и переправиться на другой берег, который захвачен англичанами и где можно спастись.

Так и поступили. На пристани в Повенце Тамара избавилась от немалого количества своего багажа… Да-да, его было еще больше! Она вспомнила свои вещи и вещи Никиты, которые раздавала столпившимся вокруг деревенским бабам, и снова едва сдержала слезы. Впрочем, женщины были так счастливы… Ладно, бог с ними, с вещами, наживут еще, если доберутся до Лондона!..

Лес впереди поредел, и забрезжили очертания довольно большой деревни, стоящей на берегу озера. Здесь предстояло провести ночь, потом переправиться на другой берег на пароме. Ну что ж, деревня выглядела вполне процветающей. Можно надеяться, что здесь нет никаких комиссаров или отрядов красногвардейцев. Можно надеяться, что жители благожелательно относятся к англичанам, ведь муж Тамары был дипломат, сотрудник английского посольства в Петербурге Говард Брюс. Именно поэтому для него и его семьи встреча с английскими войсками означала спасение… ну а для здешних крестьян они были интервентами, конечно. Впрочем, в тех деревнях, которые попадались по пути, жители были настроены по отношению к иностранцам вполне благодушно:

— Говорят, англичанин хороший парень. Пусть приходит.

Брюс подтверждал своей персоной их мнение об англичанах как о «хороших парнях». Дай бог, чтобы все сошло благополучно и здесь!

Не сошло… Тамара сразу поняла, что надо ждать каких-то бед, едва лишь увидела нескольких пьяных мужиков. Ее нянюшка Дуняша, которая провела рядом с Тамарой всю жизнь до смерти (царство ей небесное, бедняжке!), говорила о таких: лыка не вяжут. На пьяные толпы Тамара достаточно нагляделась в «красном революционном Питере», чтобы усвоить: пьяный «гегемон» в десятки раз опаснее трезвого.

Хозяйка дома, где путешественники остановились на ночлег, сказала, что накануне в деревенскую лавку привезли водку. А еще хуже, что здесь есть Совет крестьянских депутатов. И председатель этого Совета — сущий разбойник-душегуб…

Наутро, после тревожно проведенной ночи, Тамара увидела этого самого разбойника. С виду мужик как мужик, вот только пьян с утра пораньше. Он ввалился в чужой дом без спросу и даже не сняв шапки и вызывающим тоном спросил, отчего это господа намерены ждать тихоходного парома, а не хотят ускорить путь, переправившись на лодках.

— Наши мужики вас перевезут. Ну, не задаром…

Озеро было неспокойно: погода стояла ветреная, и Тамара отказалась наотрез.

— Боитесь, что сыночек ножки промочит? — хмыкнул мужик. — Да велика ли беда, если ваше отродье даже и потонет?

Тамаре почудилось, что она ослышалась. Да он и впрямь душегуб!

— Вон отсюда! — закричала она пронзительно. — Пойди проспись! Бога ты не боишься! Вон!

Точно так же крестьянки орали на своих пьяных мужей. Наверное, именно поэтому мужик послушался Тамару… однако лишь для того, чтобы, выйдя во двор, прицепиться к стоящему тут Брюсу. Причем около «разбойника» заклубилось еще несколько пьяниц. Они с издевкой рассматривали документы Брюса, и до Тамары долетали их выкрики:

— Фальшивые паспорта! Поддельные бумаги! А ну, связать их да запереть в сарае, пока Чека не приедет!

При упоминании Чека у Тамары подкосились ноги. Паспорта и впрямь были сомнительными бумажками, но не пропадать же здесь! Кажется, дипломатические таланты ее сдержанного супруга тут не помогут. Надо не обороняться, а наступать! С этими пьяницами следует разговаривать на их языке!

Она выскочила на крыльцо… Муж потом скажет, что она была похожа на тигрицу. Тамара потрясала старым пропуском в Москву, подписанным самим Чичериным. Пропуск в Москву был так же уместен в местных лесах, как накомарник на Елисейских Полях, однако имя Чичерина произвело впечатление. Тамара мысленно поблагодарила комиссаров за то, что политическая обработка здесь стоит на высоте.

Мужики явно струхнули и заколебались.

— Отпустите бедную барыню с ребеночком, чего пристали! — сердито выкрикнула хозяйка, у которой ночевали путешественники. Ее поддержали и другие крестьянки, которые собрались на шум.

— Ладно, — нехотя протянул душегуб. — Везите их на ту сторону, к комиссару.

— На пароме! — выкрикнула Тамара. — В лодку я не сяду!

На счастье, до прибытия парома оставалось не так много времени.

Кое-как погрузили багаж, потом сели Брюс, Тамара, Никита. Их сопровождал конвой из нескольких .более или менее трезвых мужиков. «Разбойник» остался на берегу и вполне добродушно махал вслед. Он еще больше опьянел, с трудом удерживался на ногах и уже слабо соображал, что происходит.

Тамара отвернулась, с тоской уставилась на свинцовое небо. И волны озера тоже были свинцовыми…

Во время пути конвойные еще больше протрезвели и отчего-то озлились. Прямо с пристани они повлекли путников к комиссару.

Вечерело, на улице сгущалась тьма. Душная комнатка, куда их привели, освещалась маленькой керосиновой лампой, поэтому Тамара не видела лица этого комиссара — только темные очертания фигуры, мрачные, пугающие…

Он долго вчитывался в документы. Малограмотен, что ли? Однако манера говорить выдавала в нем образованного человека.

— Я выпишу вам пропуск на двенадцать часов, начиная с полуночи.

— Как на двенадцать? — испугалась Тамара. — Нам еще шестьдесят верст до Белого моря!

Он посмотрел так пристально, что она, чудилось, различила, что у него серые глаза. Или показалось?

— У вас двенадцать часов, чтобы добраться до Сумского Посада! — настойчиво сказал комиссар. — Советую поспешить, или пожалеете!

Ну да, понятно. Потом их схватят, поставят к стенке… Двенадцать часов! Почему не тринадцать, не двадцать, не сутки? Почему он дал им так мало времени? В Петрограде были карточки на хлеб, а это — карточка на время!

Ладно, спорить бессмысленно, нужно было срочно искать возчиков.

Выехали чуть свет. Ночью прошел дождь, лошади неуверенно ступали по скользкой дороге. Внезапно выглянувшее солнце дробилось в многочисленных лужах, они сияли, отражая голубое небо. Ехали словно по осколкам зеркала.

Тамара нервно стискивала руки у груди, незряче вглядываясь в эти «осколки». Двенадцать часов, всего двенадцать часов! Казалось бы, столько пришлось ей уже испытать, столько страхов пережить, но никогда она не чувствовала себя так неуверенно, как сейчас, в этом пути по скользкой дороге, на которой разъезжались ноги лошадей… Вот точно так же разъезжались ее ноги на том пыльном зеркале, на котором она однажды танцевала в кабаре «Бродячая собака»! Танцевала, пытаясь удержаться на одном пальчике в арабеске, и безумно боялась, что поскользнется и упадет, что при очередном прыжке зеркало разобьется у нее под ногами. Нет, не потому боялась, что ушиблась бы или изрезала ступни в кровь. Но какой был бы для нее, ведущей балерины Мариинки, позор!

Она так боялась разбить зеркало, что даже не думала о том, что танцует босиком, что на ней нет почти никакой одежды… так себе, какая-то чисто символическая тряпочка, которая больше открывала, чем прятала. Тамара танцевала партию Психеи из балета «Амур и Психея». Психея — это душа, а ведь душа и должна быть обнажена!

Впрочем, сколько себя помнила Тамара, душу свою она как раз таила, прятала. Даже в семье ее считали очень скрытным ребенком. «Странные нынче дети пошли!» — качала головой мама. Впрочем, особенной откровенности и не требовалось, главное было — дисциплина во всем, даже в еде. Отец был танцовщиком, а это значило, что он никогда ничего не ел утром, только выпивал три или четыре стакана чаю. Потом целый день у него не было времени поесть, да и возможности не было — «уроки у палки», то есть упражнения у станка, репетиции, потом спектакли… Глядя на него, Тамара на всю жизнь усвоила отношение к еде как к чему-то сугубо второ — или даже третьестепенному. Впрочем, она была маленькая, тоненькая, ей и в самом деле достаточно было поклевать, как птичке. И вообще, чем легче балерина, тем лучше танцует. А то, что Тамара станет балериной, для матери само собой разумелось.

— Прекрасная карьера для женщины! — говорила она. — Мне кажется, у девочки есть склонность к сцене. Она обожает переодеваться и постоянно вертится перед зеркалом. Даже если она и не станет великой танцовщицей, все же жалованье, которое получают артистки кордебалета, намного больше, чем любая образованная девушка может заработать где-либо в другом месте. Это поможет ей обрести независимость.

Ты сама не знаешь, о чем толкуешь, матушка! — сердился отец. — Я не хочу, чтобы мой ребенок жил среди закулисных интриг. Тем более что она, как и я, будет слишком мягкой и не сумеет постоять за себя.

А Тамаре казалось, что мечта о театре жила в ней всегда. Это был мир такой же сверкающий, как тот, что она видела в калейдоскопе. Даже интриги и тревоги казались ей лишь оборотной стороной его очарования и не внушали ей отвращения!

В конце концов отца удалось переупрямить, и Тамара начала ходить к старинной приятельнице родителей, Вере Жуковой, которая стала ее учить основам танца. Няня Дуняша, которая водила Тамару на уроки, была этим чрезвычайно недовольна и беспрестанно ворчала:

— Взбрело же мамаше в голову мучить ребенка! Знавала я одного акробата, так ему переломали все кости, чтобы он стал гибким!

А Тамара была счастлива на этих уроках. Брат Лева, правда, подсмеивался над ней и передразнивал, ходил, вывернув ступни, и делал нелепые жесты, умильно поводя головой. А его радовало то, что отец начал собирать для него библиотеку! Денег на дорогие книги не хватало, поэтому отец покупал дешевые издания и сам переплетал их. Впрочем, Тамара эти книжки тоже читала запоем. Больше всего ее воображение поразили «Серапионовы братья» Гофмана. Конечно, она мало что поняла в смысле произведения, но соединение фантастики с реальностью ее поразило. Именно этим и привлекал ее театр — на сцене, в этом волшебном мире, можно было укрыться от бытовых неурядиц, ссор, вечной нехватки денег, болезней…

К приемным экзаменам в театральное училище готовил Тамару отец. Он оказался одним из суровейших педагогов в ее жизни! Он никогда не был доволен, если лицо Тамары не покрывалось потом. И не стеснялся в замечаниях:

— Руки держишь, словно канделябры… У тебя колени согнуты, как у старой клячи…

Пить во время урока не позволял:

— Ты собьешь себе этим дыхание!

И не разрешал садиться сразу после урока, потому что внезапное расслабление мускулов после долгого напряжения может вредно сказаться на коленях…

И вот 26 августа 1894 года девятилетнюю Тамару повели на экзамен. Она была вне себя от страха, что могут не принять. Не могла ни пить, ни есть, и даже новое белое платье и туфельки бронзового цвета, надетые по такому случаю, не могли утешить ее.

Среди экзаменаторов был и Платон Карсавин, однако он и виду не подал, что узнал дочь.

Вызывали сразу по несколько девочек. Названные выходили на середину комнаты и становились там, а преподаватели расхаживали вокруг и разглядывали их. Сначала девочки стояли неподвижно, затем им велели ходить, потом бежать: чтобы оценить их внешность и решить, достаточно ли они грациозны. Затем девочки стояли, сомкнув пятки, чтобы удобнее было рассмотреть их колени. После первого же испытания девочек осталось значительно меньше… Потом был медицинский осмотр — очень тщательный. Кого-то отклонили из-за слабого сердца, других — из-за легкого искривления позвоночника. Затем последовали экзамены по музыке (проверить слух), по чтению, письму и арифметике. Наконец стало известно, что приняли десять человек, в том числе и Тамару Карсавину! Теперь надо было срочно готовить «экипировку» — коричневое кашемировое платье для занятий в классе и серое полотняное платье для танцев.

Карсавины жили довольно далеко от училища, и, чтобы успеть на урок вовремя, приходилось выходить рано, еще до восьми часов. Трамваев тогда еще не было, по улицам ходили конки, которые тянула по рельсам пара лошадей.

Ученикам иногда приходилось выступать на сцене — если действие требовало присутствия детей. Для Тамары сцена была то же, что Мекка для правоверного мусульманина! И вот наконец ее выбрали для участия в толпе в балете «Коппелия». Без преувеличения — она волновалась так же, как исполнители ведущих партий, а то и больше. Яркий костюм, немного румян, наложенных на бледные Тамарины щеки заячьей лапкой… Тамаре казалось, что все смотрят на нее и любуются ею. Да, наконец-то она вошла в пленительный мир сцены!

Обычно роли репетировали в училище. Но если было нужно, воспитанниц отвозили в театр. Вместительные кареты, рассчитанные на шестерых, девочки между собой называли «допотопными ископаемыми». Но иногда за ними присылали старинные экипажи на пятнадцать мест! Эти очень напоминали тюремные кареты.

Нравы в училище были чрезвычайно строгие. Тамара росла с братом, часто играла с его друзьями. Ей было странно, что девочки в училище почти никогда не видели мальчиков, своих соучеников. Они жили этажом выше, и девочки встречали их только на уроках бальных танцев и на репетициях. Разговаривать строжайше воспрещалось. Девочки степенно исполняли все фигуры кадрили, лансье и менуэта, не поднимая глаз на своих партнеров. Впрочем, легонький флирт все же происходил: ведь неписаными правилами диктовалось, чтобы у каждой девочки непременно был поклонник!

Тамаре в этом смысле повезло: ее подруга Лидия Кякшт «приказала» своему старшему брату, танцовщику, стать Тамариным поклонником. И он с удовольствием повиновался! Да и чего ради? Эта Карсавина была такая хорошенькая! Как-то раз преподаватель истории, рассказывая о жизни и обычаях сербов, сказал, что у сербских женщин очень красивые глаза. И уточнил: «Как у мадемуазель Карсавиной». Впрочем, глаза у нее были вовсе не сербские, а скорее грузинские: ведь в их семье была восточная кровь.

Те же негласные обычаи училища требовали кого-нибудь непременно «обожать». Прежде всего объектами были взрослые, знаменитые балерины, например Матильда Кшесинская и Ольга Преображенская. Тамара выбрала танцовщика Павла Гердта, лучшего из всех. Она и мечтать не могла, что спустя несколько лет станет танцевать в «Корсаре» вместе с предметом своего обожания, что он будет Конрадом, а она — Медорой…

После года учебы Тамара выдержала еще одни экзамены и была зачислена в училище пансионеркой. Теперь она должна была там я учиться, и жить. Теперь весь мир ее замкнулся в стенах старинного здания на Театральной улице, а правила училища стали ее образом жизни…

Первым делом начальница велела ей немедленно снять прелестный голубой капор, напоминающий хорошенькую кукольную шляпку, и зачесать назад челку. Потом кастелянша выдала Тамаре платье из голубой саржи старомодного покроя с облегающим лифом и глубоким вырезом и юбкой в сборку, доходящей до щиколотки. Белая пелеринка из накрахмаленного батиста прикалывалась на спине и завязывалась на груди. Черный передник из шерсти альпаки, белые чулки и черные легкие туфли дополняли костюм. А по воскресеньям надевался белый передник.

Всех воспитанниц моложе пятнадцати лет причесывали горничные — только старшим разрешали делать это самостоятельно. Каждое утро, умывшись холодной водой из огромной медной чаши, стоявшей на возвышении посредине «умывальной», словно котел на гигантском блюдце, девочки выстраивались в очередь у окна дортуара, где их ждали четыре горничные.

Волосы должны были быть убранными за уши и заколотыми. Никаких отступлений от этой суровой моды не дозволялось.

Потом надевали платья для танцев и закутывались в толстые голубые платки с длинной бахромой. Все утро посвящалось урокам танцев. Потом — прогулки вокруг маленького садика во дворе… Все изолировано. Девочек, решивших посвятить себя театру, берегли от контактов с окружающей действительностью, словно от заразы. Несмотря на то что им в скором времени предстояло вступить в жизнь, полную соблазнов, воспитывали их, словно монастырских послушниц. Ну что ж, в этом был свой резон: пусть девочки были оторваны от окружающего мира, но избавлены от низменных сторон повседневной жизни, а тягостная атмосфера железной дисциплины становилась хорошей школой: в шорах легче идти одной дорогой, к одной цели, не сбиваясь с пути…

Впрочем, ворчать по поводу монастырских порядков училища считалось хорошим тоном, а сама Тамара не считала, что ей живется тяжело. Все искупалось тем, что лучших учениц выбирали для того, чтобы станцевать мазурку в последнем акте балета «Пахита»… Вообще попасть в Мариинку не во время спектакля, посмотреть, как репетируют примы — самозабвенно, не щадя себя, — увидеть темный, пустой театр, темные полотняные чехлы на креслах, белые на люстрах — этот мир, открытый лишь посвященным, избранным, помечтать о том времени, когда он станет твоим, совершенно твоим, — это было счастьем.

Сам день спектакля, без уроков и репетиций, казалось, тянулся бесконечно долго, и девочки вздыхали с облегчением, когда в шесть часов их посылали одеваться и гримироваться. Впрочем, грим был по-прежнему прост: мазок заячьей пуховкой с румянами по щекам… хотя иногда девочкам выдавали куски магнезии, чтобы они, измельчив ее, выбелили себе шею и руки.

Однажды накануне спектакля мама купила для Тамары пару парижских туфелек, так как те, что выдавали в училище, были довольно грубыми. Но когда Тамара надела их перед спектаклем, сердце ее замерло: при каждом прыжке пятки выскальзывали! Она расплакалась от ужаса. На счастье, в это время тут же репетировала одна из старших, опытных учениц. И она подсказала Тамаре весьма доступное и эффективное средство — хотя, может быть, и не слишком элегантное:

— Поплюй в туфли и не реви!

Как-то раз суровая начальница Варвара Ивановна именно Тамару — выбрала прочесть в Александринском театре поздравление во время бенефиса драматической актрисы Жулевиной, которая раньше была воспитанницей балетного училища. Актриса чуть не задушила Тамару в объятиях, а на другой день прислала ей шоколадные конфеты в великолепной коробке, обитой голубым шелком, с розовыми пастушками и пастушкой, нарисованными на крышке. Тамара решила, что эту коробку она будет хранить как драгоценную реликвию, чтобы потом, когда станет взрослой, держать в ней свои перчатки и в особых случаях хвастаться коробкой перед друзьями.

Но еще более волнующим событием стало участие в специальном утреннем представлении, которое ежегодно устраивали в честь именин нового государя Николая Александровича. На спектакле непременно бывал царь. В один из таких дней маленьких танцовщиц прямо в костюмах пригласили в императорскую ложу, чтобы вручить им конфеты. Девочки заходили по одной, делали реверанс и целовали руки у обеих цариц, Александры Федоровны и вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Рядом стоял император. Он спросил:

— Кто танцевал золотую рыбку? Тамара вышла вперед и сделала глубокий реверанс.

— Как это было сделано, что кольцо Царь-девицы нашли у вас? — с интересом спросил царь.

В этот день показывали балет по мотивам русских сказок: Иванушка ныряет на дно моря, чтобы достать кольцо, проглоченное золотой рыбкой. На Тамару была надета рыбья голова из папье-маше, в ней проделано небольшое отверстие с крышечкой, куда опускали кольцо. Тамара объяснила, как это делается, и наклонила голову, чтобы показать.

Император улыбнулся:

— Спасибо за разъяснение. Я бы ни за что не догадался!

Его улыбка обладала неотразимым обаянием. Тамаре показалось, что она попала прямиком в рай!

Примерно в это же время Тамара Карсавина заполучила еще одного поклонника. Великий князь Владимир, большой балетоман, покровитель искусств, побывав на выступлении будущих выпускниц, Павловой и Егоровой, вдруг сказал, глядя на Тамару:

— Она в свое время превзойдет их всех!

Впоследствии великий князь всегда отличал своим вниманием Тамару, хвалил ее будущность и даже как-то раз приказал сфотографировать ее и прислать ему ее фото. Правда, Тамара об этом не знала. Мудрая начальница Варвара Ивановна не знала, как быть, чтобы у девочки не пошла кругом голова от такой великой милости. В результате сфотографировали всех учениц ее класса. А Тамара узнала обо всем этом куда позже!

Время шло. Тамаре исполнилось пятнадцать.

И, как и положено в этом возрасте, она влюбилась.

Это было на репетиции «Щелкунчика», которую из ложи смотрели несколько учеников. Объявили перерыв, на сцене никого не осталось, и в это время в пустом партере появился какой-то человек. Тамара увидела его лицо: свежее, молодое, с дерзкими маленькими усиками, со странно опущенными уголками глаз… Седая прядь пробивалась в черных волосах, в каждом движении поразительная свобода… Тамара была потрясена до глубины души. Потом она узнала, что это чиновник особых поручений при князе Волконском, бывшем в то время директором императорских театров. Но как его звали? Она не знала. А потом он исчез. Остался только в памяти и сердце, и ни одно из ее последующих увлечений не могло его затмить.

Дела в семье Тамары в то время были совсем плохи: отец уже был по возрасту отставлен от службы и зарабатывал только уроками танцев. Однако он питал отвращение к современным танцам и, хотя в моду вошли падеспань, венгерка, падекатр, продолжал обучать своих учеников менуэту, лансье и польке. Неудивительно, что он не выдерживал конкуренции с молодыми учителями. Слава богу, что было обеспечено будущее дочери, которая все больше обращала на себя внимание своими успехами. Она даже получила разрешение носить белое платье! Вообще-то воспитанницы носили коричневые, розовое платье служило знаком отличия, а белое — высшей наградой. Еще более весомым знаком для Тамары стало то, что учитель, Павел Гердт (тот самый, предмет детского обожания), определил ей место у станка прямо под портретом Истоминой. Это значило, что он тоже видит у Тамары большое будущее…

Для дебюта в школьном театре Тамара и ее одноклассник Козлов танцевали pas de deux из старого балета «Своевольная жена».

Это было серьезное испытание, и Тамаре потом говорили, что она была смертельно бледна, несмотря на щедрый слой румян на щеках. В этом не было ничего необычного: бледность была у нее признаком волнения, и даже после напряженных занятий в классе, когда все девочки краснели, как свекла, она только бледнела еще больше. На дебюте присутствовал почти девяностолетний Христиан Петрович Иогансон — знаменитый преподаватель, легенда школы, учивший и отца Тамары, и многие поколения танцовщиков.

— Предоставьте эту девочку себе, не учите ее. Ради бога, не пытайтесь отполировать ее природную грацию. Даже недостатки — продолжение ее достоинств! — сказал он.

Впрочем, она и не думала перестать учиться! И вновь и вновь появлялась на сцене. Роли становились все серьезнее. А в галаспектакле в честь приезда в Россию президента Французской республики она выступила в pas de trois вместе с Михаилом Фокиным, бывшим тогда первым танцовщиком, и Екатериной Седовой, которая была неофициально признана примой-балериной. Во время репетиций на Тамару обратила внимание знаменитая Ольга Преображенская.

— Ну, юная красавица, — говорила она Тамаре, — начинай! Покажи, на что ты способна! Следи за своими руками, если не хочешь, чтобы партнер недосчитался нескольких зубов.

Кстати о руках. В каждой профессии есть свои тонкости бытового уровня. Лидия, лучшая подружка, дебют которой после окончания школы состоялся раньше, чем выступление Тамары, предупредила, чтобы она подстригла как можно короче ногти, чтобы не поцарапать партнера… «

Дебютным спектаклем выпускницы Карсавиной в Мариинском театре стал балет «Жавотта» Сен-Санса. Кажется, Гердт волновался даже больше, чем она!

— Не стойте на месте, разогревайтесь, — твердил он беспрестанно. — Смелее!

В тот вечер среди зрителей были родители Тамары, брат Лев, которого с трудом удалось вырвать из бездн философии, в изучение которой он погружался все с большим пылом[1], а еще нянюшка Дуняша. Впрочем, ее скоро пришлось вывести из зала, потому что, увидев на сцене Тамару, она принялась громко рыдать…

Что и говорить, Тамара была необычайно трогательна — грациозная и в то же время немного неуклюжая, со слишком длинными руками и ногами, с гладкими черными волосами, обрамляющими детское личико, бледное и чрезвычайно серьезное, с неискоренимой привычкой поднимать треугольниками брови… Мама называла Тамарины брови accent circonflexe[2] и безуспешно пыталась отучить дочь от ее привычки, уверяя, что у нее непременно появятся морщины на лбу. Впрочем, публика чрезвычайно доброжелательно отнеслась к этой трогательности, застенчивости и наивности, Тамара получила куда лучший прием, чем ожидала. И вот вскоре она последний раз надела саржевое платье пансионерки, заплела косы и отправилась на благодарственный молебен в церковь училища… Теперь она стала признанной актрисой Мариинского императорского театра.

Ну что ж, ей повезло и на первых порах самостоятельной жизни. Удалось избежать периода скучной, однообразной работы, через который вынуждено проходить большинство танцовщиц: с самого начала она попала в число избранных. Впрочем, это вовсе не вызывало восторга у тех, кого она с такой легкостью обошла.

Как-то раз одна из прим подарила Тамаре темно-лиловый костюм необычайной красоты. Тамара, у которой денег на дорогие туалеты не было (пока она одевалась на Алексеевском рынке, так называемом еврейском, где дешево продавались подержанные вещи), пришла в восторг. Одна ее старшая подруга, Надежда Бисеркина, только усмехнулась:

— Да ты посмотри на себя в зеркало!

Этот цвет годится лишь для обивки гроба, а не для костюма молодой барышни.

Ну как тут было не вспомнить старинное предупреждение отца о том, что театр — рассадник интриг. Теперь Тамара сравнивала его с двуликим Янусом — и все же любила больше всего на свете.

Разумеется, у нее были не только недоброжелатели, но и друзья. Во-первых, Лидия Кякшт и ее брат Георгий, потом братья Легаты, Сергей и Николай, а из самых старших — Надежда Бисеркина и даже всемогущая Кшесинская («Если тебя кто-то обидит, приходи прямо ко мне, я за тебя заступлюсь», — сказала она Тамаре однажды, и такие слова дорогого стоили!). Ее обожали преподаватели, даже сам Петипа, даже старый Иогансон, который в сердцах уверял, что у нее заплетающиеся ноги, что она спотыкается, как старая кляча («Где ты была вчера вечером? На балу?! Мы никогда не ходили на балы. Никаких балов для танцовщиц!»), обожал ее.

Впрочем, особенно ругать Тамару было .просто не за что. Несмотря на то что все больше букетов падало на сцену после ее выступлений, она оставалась скромницей, сущей педанткой и намеревалась совершенно посвятить себя искусству.

Она оставляла свои тарлатановые репетиционные юбки в гардеробной, но груз впечатлений ежедневно забирала с собой домой. Когда она ехала на конке, то часто ловила на себе удивленные взгляды и насмешливые улыбки сидящих напротив людей и понимала, что мысленно продолжала танцевать. На лице, видимо, появлялось восторженное выражение, а голова покачивалась в такт звучащей в ушах мелодии. Она ходила, ела, одевалась и разговаривала под непрекращающиеся балетные мелодии. Вечера проводила дома, разминая балетные туфли, штопая трико и занимаясь шитьем тарлатановых юбок. Она и помыслить не могла куда-нибудь пойти, не спросив разрешения у мамы!

Когда-то ее учитель, знаменитый балетмейстер маэстро Чеккетти, отозвался о Тамаре так:

— Красивая девушка, но все же слабое создание.

Он оказался прав. В начале 1904 года Тамара заболела. Врачи определили острую малярию (не столь редкая болезнь в сыром Петербурге, особенно если девушка постоянно ограничивает себя в еде!) и посоветовали Тамаре поехать в Италию. В театре ей дали субсидию и аванс — и вот они с матерью уехали в Итальянский Тироль. После двухмесячного пребывания в Ронсеньо Тамара окрепла, однако возвращаться не спешила: она мечтала поработать в Милане со знаменитой итальянской балериной Катериной Беретта. Раньше к ней ездила Анна Павлова, и восторженным отзывам не было конца.

Синьора Беретта внешне мало напоминала балерину: маленькая и очень толстенькая. Она давала свои уроки в одном из репетиционных залов Ла Скала. В тот момент учениц у нее было пятнадцать — Тамара единственная иностранка. Синьора никогда не вставала с кресла, чтобы показать новые па, ее ноги всегда были прикрыты пледом, и время от времени старая служанка Марчелла приходила растереть ей колени.

Методы синьоры были типичны для итальянской школы, требующей необычайной отточенности каждой позы и движения. Ни секунды отдыха у станка! В первый же день занятий Тамара лишилась сознания от усталости, но постепенно привыкла к этой каторжной работе и с особым чувством благодарила синьору после окончания каждого урока: целовала ей руку и вместе с другими ученицами восклицала:

— Grazie, carissima signofa![3]

Ее было за что благодарить: техника Тамары значительно улучшилась под ее руководством. То, что прыжки стали выше, положение на пальцах — устойчивее, все позы — чище и точнее, она смогла доказать сразу после прибытия в Петербург, станцевав pas de trois в первом акте «Пахиты»: это был общепризнанный шедевр! Положение ее в театре еще более упрочилось. Она была допущена к участию в балетах в честь императорской семьи и вскоре получила великолепную рубиновую брошь, выполненную по заказу самой Александры Федоровны. Однако Тамаре, при всех ее успехах, пришлось ждать еще два года, прежде чем она достигла предела мечтаний любой танцовщицы: получила главную роль Царь-девицы в балете «Конек-Горбунок». Это было 13 января 1906 года. Потом Тамара танцевала Медору в «Корсаре»… Она стояла на прямом пути к успеху.

В этом же году произошло знакомство, которое поразило Тамару. Как-то раз она пришла в репетиционный зал училища на занятия со своей прежней наставницей Соколовой. Еще не закончился урок мальчиков-учеников. Тамара мельком взглянула на них и не поверила глазам: один из мальчиков взлетел над головой своих товарищей и, казалось, повис в воздухе.

— Кто это? — спросила Тамара у преподавателя Михаила Обухова.

— Нижинский. Этот чертенок никогда не успевает опуститься на землю вместе с музыкой.

А юноша, казалось, не сознавал, что делает нечто необыкновенное. Пораженная, Тамара спросила у Михаила, почему никто не говорит о его замечательном даровании, ведь он вот-вот окончит училище.

— Скоро заговорят, — усмехнулся Обухов. — Не волнуйся!

Скоро все признали удивительный талант Нижинского, но только Дягилев смог открыть миру его истинную сущность. А тогда ему еще не задали знаменитого вопроса о том, трудно ли летать, и не получили не менее знаменитого ответа: Это совсем не трудно. Вы подымаетесь и на один момент останавливаетесь в воздухе». Из Нижинского никогда не получился бы балетный премьер, если бы чародей Дягилев не коснулся его своей волшебной палочкой. Тогда маска невзрачного мальчика упала — и миру явился эльф, экзотическое создание… Позднее Тамара стала неизменной партнершей Нижинского.

Шла Русско-японская война, однако она была далека от Тамары: брат Лидии Кякшт, Георгий, устроил для сестры и ее подруги первые гастроли — в Варшаве, где праздновал свой юбилей один из полков. Это была, так сказать, первая встреча с народом: раньше Тамара имела дело только с подготовленной публикой. Когда она стала выполнять пируэты, с галерки, занятой солдатами, вдруг раздался взрыв смеха. И стоило ей замереть в арабеске, хохот сотрясал театр. На банкете после спектакля Тамара спросила одного из офицеров, что так насмешило солдат. Оказалось, что многие из них считали балет непристойным, а других насмешило, что девушка стоит на одной ноге.

— Конечно, барышня свое ремесло знает, — говорили третьи. — Но ее, бедняжку, плохо кормят…

Гастроли принесли неплохой заработок, однако Тамара с тех пор воздерживалась от того, чтобы танцевать для толпы. Может быть, тогда и родился ее страх перед множеством этих непонимающих глаз и хохочущих ртов…

Она по-прежнему вела весьма уединенный образ жизни, хотя поклонников у нее имелось море. В их числе был, между прочим, некий Альфред Эберлинг. Он носил немецкую фамилию, однако был по национальности поляк. Выпускник Санкт-Петербургской академии художеств, ученик Репина, однокашник Рериха, Малевича, Сомова, Кустодиева, Петрова-Водкина, человек этот был известен тем, что именно он рисовал портреты государей на дензнаках Российской империи. (Кстати, спустя много лет именно он нарисует портрет Ленина на дензнаках нового Советского государства образца 1937 года.) Кроме того, он был придворным живописцем: получая неплохой оклад, он по мере необходимости создавал портреты царя, его семьи, приближенных, великих князей и государственных служащих, которые развешивались в присутственных местах. Ни один вокзал не мыслился в те времена без портрета государя!

С Павловой, Карсавиной, Кшесинской художник познакомился, работая при дворе Николая II. Но если портреты вельмож он писал по долгу службы и на заказ, то балерин — для души. Он с них даже денег не брал, главное было — их согласие позировать. Обходился душевно, но строго. Зная женскую непредсказуемость, брал с балерин расписку, например, такую: «Сентября 1-го 1907 года обязуюсь позировать художнику Эберлингу. Анна Павлова. 26.04.07».

Жалея красавиц — чтобы балеринам-натурщицам не приходилось часами на одной ножке стоять, — Эберлинг приобрел замечательный фотоаппарат фирмы «Kodak».

Эберлинг был эстет в чистом виде: даже позируя ему обнаженными (он одним из первых создал серию фотопортретов балерин в стиле ню), они могли не опасаться за свою честь. Ну вот разве что сами проявят инициативу…

Некоторые проявили — и Эберлинг не обманывал их ожиданий. Однако по отношению к Тамаре Карсавиной он проявлял восторженно-молитвенное обожание. Наверное, она ждала от него другого, а может быть, и нет. Во всяком случае, та любовь, которая сквозила в их письмах, которая пронизывала их обращенные друг к другу взгляды, так и не материализовалась ни в чем, кроме портретов и фотографий.

И именно в это время на праздничном ужине у Кшесинской, которая продолжала снисходительно покровительствовать восходящей звезде балета, Тамара вдруг оказалась рядом с неким черноволосым человеком. Седая прядь, дерзкие усики, чуть опущенные уголки глаз… Да ведь это он, тот самый, ее первая тайная любовь!

Итак, его звали Сергей Петрович Дягилев. Он был не певец, не музыкант, не танцовщик — он был гениальный администратор, продюсер, тот, кто крутит шарманку. Объяснить свое «амплуа» он однажды попытался королю Испании. Тому очень нравился русский балет. Он заглянул за кулисы и спросил Дягилева:

— А что вы делаете в труппе? Вы не дирижируете, не танцуете, не играете на фортепиано — тогда что же?

— Ваше величество, — ответил Дягилев, — я — как вы. Я ничего не делаю, но я незаменим.

На этом ужине у Кшесинской Тамара не могла удержаться — призналась ему, что он был ее первой любовью. Она даже не подозревала, что этому «разочарованному герою», как она называла его про себя, доставит такое удовольствие это запоздалое признание в любви. В тот же вечер он самым недвусмысленным образом засвидетельствовал Тамаре свою признательность… но это была только одна встреча. Дягилев исчез из ее жизни на три года, и до нее лишь доходили слухи о его победах над женщинами. Да-да, было время, когда этого эпатажника интересовали преимущественно особы противоположного пола.

У Тамары было великое множество соперниц! Седая прядь в черных волосах приводила их в экстаз. Балерины между собой называли прядь «шеншеля». Даже Кшесинская, которая вообще никого на свете не боялась, которую обожала публика, даже она, завидев Дягилева, сразу начинала тихонько напевать:

Сейчас узнала я,

Что в ложе — шеншеля,

И страшно я боюся,

Что в танце я собьюся!

Дамы и впрямь сбивались с ноги при виде его. С женщинами Дягилев делал что хотел. Вернее, они делали то, чего хотел он.

Например, в 1907 году ему понадобились деньги на целый сезон в Париже для своего балета. Их не было. Тогда он явился в Париже к графине Греффиль. Та очень удивилась, конечно: «Он показался мне каким-то проходимцем-авантюристом, который все знает и обо всем может говорить. Я не понимала, зачем он пришел и что ему, собственно, нужно. Сидит, долго смотрит вот на эту статую, потом вдруг вскочит, начинает смотреть на картины и говорить о них — правда, вещи очень замечательные л. Скоро я убедилась, что он действительно все знает и что он человек исключительно большой художественной культуры, и это меня примирило с ним. Но когда он сел за рояль, открыл ноты и заиграл вещи русских композиторов, которых я до того совершенно не знала, тогда я поняла, зачем он пришел, и поняла его. Играл он прекрасно, и то, что он играл, было так ново и так изумительно чудесно, что, когда он стал говорить о том, что хочет на следующий год устроить фестиваль русской музыки, я тотчас же, без всяких сомнений и колебаний, обещала ему сделать все, что только в моих силах, чтобы задуманное им прекрасное его дело удалось в Париже».

Чаще всего свои балеты Дягилев посвящал княгине де Полиньяк, женщине влиятельной и богатой, которая в основном и финансировала его затеи. Не отставала от нее и одна из богатейших женщин мира, Мися Серт. Однако этой избалованной жене старого газетного магната, ни в чем не знавшей отказа, владевшей бессчетными деньгами, ближайшей подруге Коко Шанель, любимой модели импрессионистов, мало было просто осознавать, что она меценатка, что помогает новому русскому искусству! Ей нужна была страсть, любовь. Дягилев ухаживал за ней как мог. Писал: «Я люблю тебя со всеми твоими недостатками… Ты единственная женщина на земле, которую Мы любим». «Мы» — это он и Нижинский, с которым Сергей Петрович в ту пору уж не расставался… Мися была довольна и называла себя музой русского балета. Ну что ж, от нее и впрямь зависело очень многое. «Вспоминаю, — писала она спустя много лет, — как генеральная „Петрушка“ была задержана на двадцать минут. Полное тревоги ожидание. Зал, сверкающий бриллиантами, переполнен. Свет погашен. Ждут трех традиционных ударов молотка, возвещающих начало спектакля. Ничего… Начинается шепот. В нетерпении падают лорнеты, шелестят веера… Вдруг дверь моей ложи распахивается, как от порыва ветра. Бледный, покрытый потом Дягилев бросается ко мне: „У тебя есть четыре тысячи франков?“ — „С собой нет. Дома. А что происходит?“ — „Мне отказываются дать костюмы, прежде чем я заплачу. Грозят уйти со всеми вещами, если с ними немедленно не рассчитаются!..“ Не дав ему договорить, я выбежала из ложи. Это было счастливое время, когда шофер обязательно ждал у театра. Десять минут спустя занавес поднялся. Уф!.. Великолепный спектакль прошел безупречно, никто ничего не заподозрил…»

Зинаида Гиппиус, ехидна из ехидн, отвергнутая Дягилевым прежде всего потому, что видела его игры насквозь, написала на него такую эпиграмму:

Курятнику петух единый дан

Он властвует, своих вассалов множа.

И в стаде есть Наполеон — баран,

И в «Мир искусстве» есть — Сережа.

Да бог с ней, с Гиппиус, — это она из зависти…

Ну что ж, денет, которыми Тамара могла бы помогать человеку, которого любила, у нее не было. Однако было нечто большее — уникальный талант, который остроглазый Дягилев не мог не заметить. Разумеется, он предложил ей участвовать в его Русских сезонах. Разумеется, она согласилась — тем более что в это время с главным дягилевским балетмейстером Фокиным у нее уже сложились отличные отношения. Хотя к этому взаимопониманию они шли очень нелегко.

Фокин враждебно подходил к незыблемым канонам балетных традиций, а разум Тамары отказывался отбросить те принципы, на которых ее воспитывали. Нетерпимость Фокина мучила и шокировала ее, а энтузиазм и пылкость пленяли. Но Тамара поверила в него, прежде чем он поставил что-нибудь значительное.

Впрочем, даже с теми, кого любил, кто его поддерживал, на кого он наделся, Фокин не стеснялся. Во время сценических репетиций он усаживался в партере, чтобы оценить эффект своей постановки. Его голос, охрипший от крика, обрушивался на актеров, словно пулеметная очередь, через головы оркестрантов:

— Отвратительное исполнение! Небрежно, неряшливо! Я не допущу такого наплевательского отношения!

Как-то раз Тамара на репетиции «Жизели» берегла силы (спектакль предстоял в тот же вечер) и лишь намечала отдельные па и переходы. Фокин впал в бешенство:

— Как я могу винить кордебалет, если звезда подает такой дурной пример? Да, ваш пример можно называть развращающим, позорным, скандальным! — И он убежал со сцены.

В тот же вечер на спектакле он с ласковым видом ходил вокруг Тамары, поправляя ее грим. А потом сказал:

— Вы словно парили в воздухе…

Это был прекрасный, великолепный мир, который сотрудничество с Дягилевым сделало воистину волшебным. Нет, не только сотрудничество, но и любовь к нему.

Тамару и тянуло к нему, как бабочку к огню, и в то же время она старалась держаться от этого человека подальше. Слишком много было в его личной жизни такого, что разбивало ей сердце. Общественное мнение объявляло его «скверным, безумным и опасным». Немного разобраться в этой сложной натуре помог Тамаре знаменитый доктор Боткин, который был одновременно выдающимся коллекционером и другом журнала «Мир искусства», выпускаемого Дягилевым. Говоря о том аспекте жизни Дягилева, который обычно подвергался осуждению, Боткин заметил:

— Жестоко и несправедливо давать безобразные имена тому, что, в конце концов, является всего лишь капризом природы.

Его сочувственный интерес ко всем отклонениям и подавленным темным-тайнам человеческой натуры помог Тамаре если не освободиться от любви к Дягилеву, бессмысленной с точки зрения обычной женщины, то просто принимать его таким, каков он есть — бесспорным гением! — и довольствоваться тем, что он может ей дать. А он давал ей восторги творчества, которые, пожалуй, значили для истинной балерины не меньше любовных восторгов.

Тамара поняла: любовь может быть прекрасной независимо от того, кто является объектом этого чувства. К тому же иной раз неосуществленное желание дает куда более сильный творческий импульс, чем воплощенная в физиологии победа…

Дягилев любил ее по-своему. Он называл ее своей любимой куколкой — в балете «Петрушка» Тамара танцевала партию куклы-балерины.

«Он нуждался во мне, а я беспредельно верила в него, — писала Карсавина позже. — Он постепенно расширял горизонты моего художественного восприятия, воспитывал и формировал мои вкусы и взгляды — и все это без показных нравоучений, проповедей или философских речей. Несколько слов, брошенных им как бы мимоходом, словно луч света, вырывали из мрака ясный образ или новую концепцию.

Именно эти беспорядочные и случайные уроки и подходили больше всего моему образу мышления: рассуждения и логика не оказывали на меня никакого воздействия — чем больше я рассуждала, тем бледнее становился образ, который я старалась раскрыть. Мое воображение разыгрывалось от легкого прикосновения к невидимой пружине, таящейся где-то в глубине души. Дягилев мог с удивительной мягкостью привести эту пружину в действие, чего я, увы, не умела делать: мой жизненный опыт был весьма незначителен, и трагические мотивы, содержащиеся в большинстве ролей, интерпретировались мною со значительной долей наивности».

Между прочим, Дягилев очень ревниво относился к попыткам Тамары наладить личную жизнь. Он был готов выдать ее замуж за Фокина вопреки чувствам и обстоятельствам, лишь бы оба остались при нем.

Под руководством Дягилева Фокин поставил для Тамары Карсавиной 7-й вальс в «Шопениане», партии Рабыни (балет «Египетские ночи»), Жар-птицы («Жар-птица»), Шемаханской царицы («Золотой петушок») и другие. Лучшие свои роли — Девушка («Призрак розы») и Балерина («Петрушка») — Тамара исполнила в дуэте с Вацлавом Нижинским.

В балете «Жар-птица» Фокин использовал высокий прыжок, который особенно удавался Тамаре. Жар-птица разрезала сцену, как молния, и, по словам Бенуа, походила на «огненного Феникса». А когда птица оборачивалась чудо-девой, в ее пластике появлялась восточная истома, , ее порыв как бы таял в изгибах тела, в извивах рук.

Новая школа помогла и в работе над академическим репертуаром. Тамара необычайно выразительно исполнила главные партии в балетах «Жизель», «Лебединое озеро», «Раймонда», «Щелкунчик», «Спящая красавица».

Успехи Русских сезонов Дягилева в Париже общеизвестны. А что касается их влияния на мировой балет, то вот только один • пример из более позднего времени.

В 20-е годы прошлого века в самой Англии была невероятная мода на русские имена. Она возникла под впечатлением триумфальных балетных акций Дягилева, который, покорив Париж Русскими сезонами, не обошел вниманием и Лондон. Этой модой сам Дягилев ловко пользовался, вводя в состав своей труппы блестящих европейских артистов под звучными русскими псевдонимами. Ну кого бы привлек в то время танцовщик по имени Сидни Фрэнсис Патрик Чиппендалл Хили-Кей? То ли дело замысловатое «Патрикеев» (его первый псевдоним в труппе Дягилева) или еще более звучное, будоражащее воображение его имя — Антон Долин[4], под которым он и вошел в историю балета.

Выступления в Париже имели для Тамары колоссальное значение. Газеты называли ее воплощенной грацией. Подобно «Умирающему лебедю» Анны Павловой, «Жар-птица» Тамары Карсавиной стала одним из символов времени. На следующий день после премьеры «Жар-птицы» во французских газетах появились восторженные рецензии, в которых имена главных исполнителей были написаны с артиклем, что означало особое восхищение и уважение. Это были уже как бы не имена собственные, а обозначения неких явлений!

Тамара даже и сама не ожидала, что будет иметь в Париже такой сокрушительный успех. Отправлялась она туда со смешанным чувством нетерпения и тревоги. В ее представлении Париж был городом бесконечных развлечений, разврата и греха. Больше всего в Париже Тамара боялась показаться провинциальной и постаралась принарядиться как можно лучше. Приобретая шляпки и платья, требовала заверений, что именно такие сейчас носят в Париже. Ее решительно и громогласно спешили заверить, что это последний крик парижской моды. Вскоре после приезда ей пришлось проходить по какой-то глухой улочке. Стайка мальчишек, прервав игру, уставилась ей вслед.

«Вот оно! Они смеются надо мной!» — подумала она и оглянулась, чтобы проверить, нет ли свидетелей ее унижения, а гримасничающие мальчишки закричали хором: «Elle est gentille parce qu'elle est chic!»[5] Их слова бальзамом пролились на душу Тамаре.

Словом, в Париже Тамара самоутвердилась во всех смыслах: и как очаровательная женщина, и как балерина. Успех ее был столь велик, что ей был немедленно предложен ангажемент в Лондоне, в театре Ковент-Гарден — на самых выгодных условиях. С тех пор она полюбила Англию, даже не зная, что именно там ей придется прожить большую часть жизни. Потом состоялись гастроли в Италии.

Часто бывает — в России особенно часто! — что нет пророка в отечестве своем. К Тамаре Карсавиной это не относилось. Вернувшись в Петербург, она узнала, что публика ее обожала по-прежнему. Пожалуй, ни одна балерина не была так любима художниками и поэтами. Портреты Тамары Карсавиной писали Валентин Серов, Лев Бакст, Михаил Добужинский, Сергей Судейкин, Зинаида Серебрякова и многие другие.

Весьма своеобразным и изысканным признанием ее таланта может стать и такой эпизод.

Директор Императорского фарфорового завода Николай Михайлович Струков принадлежал к числу почитателей Тамары Карсавиной. И поручил скульптору Семену Судьбинину запечатлеть в фарфоре ее танец. Было поставлено условие — фарфоровая фигурка должна стоять на одном пальчике. А достичь этого во время обжига было практически невозможно. Автор побоялся рисковать и предложил изваять скульптуру, стоящую на одном пальчике, но с поддержкой — балерину окружал хоровод амуров. Но мастер Алексей Лукин, настоящий виртуоз своего дела, отказался от амурчиков и сумел перевести в фарфор скульптуру, имевшую всего одну точку опоры, что не имело аналога в мировой практике производства фарфора.

Разумеется! Так и должно было быть! Ведь Струков видел, как Тамара танцует Психею на зеркале в кабаре «Бродячая собака» — в арабеске, едва касаясь стекла одним пальцем своей совершенной ножки: это была воистину Психея, душа танца!

Об этой самой «Собаке» следует сказать особо. В подвальчике одного из домов близ канала Грибоедова собирались артисты, поэты, музыканты. Художник Судейкин расписал стены подвала. Смеющиеся герои сказок К.Гоцци — Тарталья и Панталоне, Смеральдина и Бригелла — приветствовали входящих, как бы приглашая их принять участие в общем веселье. Программы носили импровизированный характер. Поэты читали свои новые стихи, актеры пели, танцевали. Существовала особая процедура приема в члены клуба.

В один из дней рождения Тамары ее пригласили в «Бродячую собаку» и попросили исполнить импровизированный танец. Это и была та самая Психея на зеркале… После этого друзья преподнесли ей только что вышедший из печати сборник «Букет для Карсавиной», включавший произведения известных поэтов и художников, созданные в ее честь.

Вы Коломбина, Саломея,

Вы каждый раз уже не та,

Но все яснее, пламенея,

Златится слово «Красота», — так писал Михаил Кузмин.

Было в сборнике и стихотворение Анны Ахматовой:

Как песню, слагаешь ты легкий танец,

На бледных щеках розовеет румянец,

И с каждой минутой все больше пленных,

Забывших свое бытие.

И клонится снова в звуках блаженных

Гибкое тело твое.

Успех преследовал Тамару не только на сцене, но и у мужчин. Одно время у нее был неистовый роман со знаменитейшим человеком Петербурга — Карлом Густавом Маннергеймом, полководцем и политиком, будущим маршалом и президентом Финляндии. В то время это был блестящий офицер, которого очень ценили при дворе за то, что он спас от публичного конфуза самого императора Николая. Случилось это так.

Во время коронации Николая в 1896 году поручик кавалергардского полка Густав Маннергейм был одним из четырех сопровождавших царя ассистентов. Император должен был переходить из храма в храм. А поскольку входить в церковь с оружием нельзя, Николай перед каждым новым храмом отстегивал саблю и отдавал ассистенту. И в один из таких моментов случилось зловещее и символическое происшествие. Снимая оружие, царь задел цепь ордена Андрея Первозванного, и та оборвалась. Но Маннергейм успел подхватить падающий орден, так что никто ничего не заметил. Люди из царской свиты велели кавалергарду никогда никому не говорить о случившемся: ведь слетевший во время коронации орден — очень дурное предзнаменование для будущего царя. Маннергейм хранил тайну всю жизнь. И рассказал о случившемся лишь незадолго до смерти, в 1950 году.

Он был отважен, умен, храбр — в мировую войну Маннергейму, одному из первых русских офицеров, вручили Золотое Георгиевское оружие. Закончил он войну в чине генерал-лейтенанта. Всего за свою жизнь Маннергейм получил 123 награды. Все носить он, конечно, не мог, поэтому составил бант из 20 орденов и медалей, которыми больше всего дорожил. Среди них были российские, включая ордена Святых Владимира и Георгия.

При этом (или поэтому?) Маннергейм был отъявленным сердцеедом. В его донжуанском списке значились более полусотни дам, среди которых были звезда немого кино Алла Назимова, фрейлины императрицы Анна Вырубова и Софья Орбелиани, княгиня Мария Любомирская, графиня Елизавета Шувалова… и балерины Екатерина Гельцер и Тамара Карсавина.

Их роман прервала война. Именно в это время Тамара познакомилась с британским дипломатом Хью Уолполом. Он был чрезвычайно привлекательной, симпатичной личностью и постоянно пытался включиться в беседу, несмотря на плохое знание языка. С присущей русским любовью к Диккенсу знакомые звали его мистером Пиквиком, и он это прозвище не уставал оправдывать. Много лет спустя Тамара вспоминала случай, когда они с Уолполом шли в гости к Бенуа и Хью все время оскальзывался на тонком льду — он упал не менее четырнадцати раз, но каждый раз, поднявшись, как ни в чем не бывало продолжал разговор с того места, на котором прервался до падения.

Хью Уолпол рьяно принялся учить Тамару английскому, который ей никак не давался, несмотря на то что она жила и работала в Англии. Он обожал Россию, дружил с художниками, особенно был близок со знаменитым Константином Сомовым, интересовался балетом. Он влюбился в Тамару и вскоре стал ее мужем и отцом ее сына Никиты. Этот брак не продлился долго — чисто спортивный оптимизм Хью вскоре утомил Тамару, которой нужны были более глубокие переживания. Их ей вполне доставил начальник канцелярии английского посольства в Петербурге Говард Брюс, с которым у нее завязался неистовый роман.

Не зря Хью Уолпола называли мистером Пиквиком! Подобно вечно веселому и великодушному диккенсовскому герою, Уолпол устранился из жизни жены и не препятствовал ее второму браку.

Тамара всегда была любимицей судьбы — и на этот раз Фортуна оказалась к ней благосклонна. Она не только имела мужа-защитника — он был подданным другого государства, он мог по-настоящему защитить свою жену посреди той бури, которая вдруг накрыла Россию, — революционной бури.

Впрочем, при новом правительстве к артистам относились весьма внимательно, возможно, из политических соображений, следуя принципу panem et circenses[6]. Если хлеба было мало, то зрелищ — более чем достаточно. Артистов Мариинки постоянно привлекали к выступлениям перед солдатами и рабочими. Впрочем, была и другая причина хорошего отношения к артистам: любовь к театру. Лев Карсавин, брат Тамары, встретившись с нею уже в эмиграции, рассказал, как эта любовь к театру вообще и к ней в частности спасла ему, можно сказать, жизнь.

Однажды ночью его ни с того ни с сего отволокли в Чека. Ночные допросы там были в порядке вещей, но оттого не стали менее зловещими. Это было в 1922 году — Тамара уже находилась в эмиграции.

— Вы ведете переписку с заграницей? — спросил комиссар. — Кто ваши корреспонденты?

— Моя сестра.

— Ее фамилия?

— Такая же, как у меня. Ее зовут Тамара Карсавина.

— Так вы брат Карсавиной?! — комиссар даже приподнялся. — Жизель ее лучшая партия, не правда ли?

— Не могу с вами согласиться, — сказал Лев. — Я считаю Жар-птицу одним из ее наивысших достижений.

Разговор зашел о принципах и целях искусства, обвинение было забыто.

— Вы будете писать своей сестре? — спросил наконец комиссар. — Непременно напишите ей, чтобы она возвращалась! Скажите, что ей окажут все подобающие почести!

Лев предпочел передать это сестре лично (его приговорили к высылке из страны вместе с семьей за счет государства). Однако возвращение в страну, из которой она с таким трудом выбралась, совершенно не входило в намерения Тамары…

15 мая 1918 года состоялось закрытие сезона в Мариинке. Давали «Баядерку» — причудливый балет, поставленный Петипа на музыку Минкуса (соперничать по популярности с «Баядеркой» могла только «Жизель»), либретто для которого (его называли «квинтэссенцией романтических излишеств»), как это ни забавно, было написано русским рязанским помещиком, редактором «Петербургской газеты», известным в то время балетоманом Сергеем Николаевичем Худековым.

Тамара и не подозревала, что в последний раз выходила на эту сцену. Все казалось — вот-вот положение. наладится. Однако английское посольство покинуло город еще в феврале. В июне Брюс вернулся за женой и Никитой. Возникли непредвиденные трудности с паспортами — в это время англичане высадились на севере. Брюс и Тамара начали опасаться, что теперь их вообще не выпустят из России. Но повезло — удалось уехать, причем буквально за сутки до того, как эсером Блюмкиным был убит немецкий посол Мирбах. Убийцы пытались укрыться в Английском клубе, и после этого все англичане стали считаться врагами.

Однако тот комиссар в сердце карельских лесов все же дал беглецам возможность спасения.

Дал им двенадцать часов…

Эти несчастные двенадцать часов истекали как-то невероятно быстро.

Где-то на полдороге до Сумского Посада путникам встретилась небольшая деревенька. Тамара предложила завернуть в нее, чтобы купить молока для Никиты, но Брюс настоял продолжать путь как можно более спешно. И вот впереди показался Сумской Посад — маленький городок, откуда в прежние времена паломники переправлялись в Соловецкий монастырь.

Вокруг городка были возведены баррикады, вооруженные горожане охраняли ворота. Брюс сначала показал тот самый пропуск с подписью Чичерина — это не произвело впечатления. Однако английский паспорт заставил часового взять под козырек. Слава богу — городок был в руках белых! .

— Въезжайте скорей!

Оказалось, что красные были рядом. В любую минуту они могли взять город — и тогда горе любому англичанину, который попадется им в руки! Охваченные паникой жители покидали свои дома — в устье реки была видна целая флотилия. Брюс и Тамара едва успели на последний буксир. Если бы они промедлили пять минут… если бы задержались на том перекрестке…

С другой стороны залива стоял британский крейсер. Это была все равно что добрая старая Англия!

Спасение!

Сначала служебные дела Говарда Брюса заставили его и Тамару поселиться во Франции. Дягилев уговорил ее вернуться в его труппу, но Тамаре не нравились модернистские изыски нового балетмейстера Мясина. Она тосковала по классике и по родине. «Вот уже три года, как я прочно обосновалась во Франции, и около пяти лет, как потеряла связь с Петербургом. Такая тоска по родине… Пришли мне в письме листьев рябины с Островов… Хочу подышать родным, далеким, хмурым Петербургом», — писала она в одном из писем брату — может быть, в том самом, которое стало причиной его ареста — и знаменательной беседы с комиссаром.

В 1929 году Тамара и Брюс переехали в Лондон. Два года она танцевала на сцене театра «Балле Рамбер», а затем решила покинуть сцену. Она стала работать над возобновлением балетов Фокина «Призрак розы», «Карнавал», помогала английской балерине Марго Фонтейн готовить партию Жар-птицы. Многие балетмейстеры пользовались ее консультациями при постановках классических балетов. Именно благодаря ее подсказкам Фредерик Эштон поставил в Англии балет «Тщетная предосторожность», который когда-то шел в Мариинке.

Тамара Карсавина была избрана вице-президентом Британской королевской академии танца и занимала эту почетную должность в течение 15 лет.

Когда в 1954 году Серж Лифарь пригласил Тамару на премьеру «Жар-птицы» с модернизированной хореографией, она категорически отказалась приехать, сказав: «Прости меня, но я верна Фокину и твоей хореографии видеть не хочу».

Ею было написано несколько книг по балету, в том числе пособие по классическому танцу.

Тамара Платоновна Карсавина прожила долгую жизнь: умерла она в Лондоне в возрасте 93 лет.

И как подумаешь, что всего этого могло и не быть, когда бы не тот комиссар с его категорическим приказом преодолеть шестьдесят верст за двенадцать часов!

Ну что ж, он знал, что делал. Знал, что спасает жизнь балерине… Может быть, он был когда-то на ее спектакле в Мариинке? Или даже видел ее танцующей на зеркале в кабаре «Бродячая собака»?

А что, если именно он в 1922 году — каких только безумных совпадений не случается в жизни! — беседовал в Чека со Львом Карсавиным о Жизели и Жар-птице?

Ну, этого уже никому и никогда не узнать.

Примечания

1

Лев Платонович Карсавин, брат Т.П. Карсавиной, — историк культуры, философ, поэт, знаток религиозных учений европейского Средневековья. Развивал учение о всеединстве применительно к проблеме личности, методологии истории, истории культуры, социологии. В 1922 году был выслан из Советской России, затем вернулся и погиб в сталинских лагерях в 1952 году.

2

Accent circonflexe (аксан сирконфлекс) — надстрочный знак в виде скобки во французском языке.

3

Спасибо, дражайшая синьора! (итал.).

4

Антон Долин — один из создателей британского балета, восстановивший многие шедевры старинной хореографии. В 1917-1923 годах он учился у русских эмигрантов, в том числе у Брониславы Нижинской, сестры Вацлава, танцевал с Тамарой Карсавиной.

5

Она мила, потому что она шикарна! (франц.).

6

Хлеба и зрелищ (лат.).

Content

Елена Арсеньева
Танец на зеркале
(Тамара Карсавина)

Примечания