Елена Арсеньева

Девушка с аккордеоном

(Княжна Мария Васильчикова)

От автора

Безумный, безрассудный ураган сметает все на своем пути, вырывая из земли и пышные садовые цветы, и скромные полевые цветочки, и влечет их неведомо куда, за горы, за моря, швыряет на убогую, чужую почву. И улетает дальше, оставив эти несчастные, истерзанные растения погибать.

Но вот какому-то цветку удалось зацепиться корнем за землю-мачеху… а там, глядишь, приподнял голову и второй, да и третий затрепетал лепестками… Они ужасаются, они отчаиваются, они зовут смерть, потому что жизнь кажется им невыносимой. Однако они врастают в чужбину, живут, живут… и сами дивятся: как же это возможно после того, что они испытали, что они потеряли?

У них больше нет ни дома, ни страны.

У них все, в прошлом. Вот уж воистину совершенно как в модном романсе — все сметено могучим ураганом! Пора забыть прежние привычки, громкие имена и титулы, вековую гордыню, которая уверяла их в том, что они — соль земли, смысл существования тех миллионов простолюдинов, которые вдруг обезумели — и вмиг превратили спокойное, процветающее государство, называемое Российской империей, в некое вместилище ужаса, боли и страданий. Здесь больше нет места прежним хозяевам жизни.

Титулованные дамы, представительницы благороднейших родов Российской империи; знаменитые поэтессы; дети ведущих государственных деятелей; балерины, которых засыпали цветами, которым рукоплескали могущественные люди страны; любовницы именитых господ — они вдруг сделались изгнанницами. Блистательными — вернее сказать: некогда блистательными! — изгнанницами. И нет ни времени, ни смысла надеяться на чудо или ждать помощи от мужчин.

Просто потому, что чудес не бывает, а мужчины… им тоже надобно бороться за жизнь.

В этой борьбе женщинам порою везло больше. Прежняя жизнь была изорвана в клочья, словно любимое старое платье, а все же надобно было перешить ее, перелицевать, подогнать по себе. Чисто женское дело!

Некоторым это удавалось с блеском. Другим — похуже. Третьи искололи себе все пальцы этой роковой иглой, но так и не обрели успокоения и удачи.

Их имена были гордостью Российской империи. Их родословные восходили к незапамятным временам. В их жилах струилась голубая кровь, это была белая кость — благородные, образованные, высокомерные красавицы. Они нищенствовали, продавали себя, работали до кровавого пота ради жалких грошей. Они ненавидели чужбину — и приспосабливались к ней. Они ненавидели покинутую родину — и боготворили ее. За нее они молились, на нее уповали… умирали и погибали с ее именем на устах.

Русские эмигрантки.

Блистательные изгнанницы.

Отвергнутые Россией…

Танго, какое прекрасное танго «Il pleut sur la route», «Дождь на дороге»! Как его играли в том золотистом, будто шампанское, октябре 1942 года, когда Мисси была в Париже последний раз! Закроешь глаза — и чудится…

Впрочем, закрывать глаза смысла нет: в комнате и так ни зги не видно. Мерцают только белые клавиши аккордеона, а черные вообще неразличимы. Хорошо, что Мисси (на самом деле ее звали Мария, но все с самого детства называли ее на английский манер — Мисси: и родственники, и друзья, да она и незнакомым представлялась именно так: «Княжна Мисси Васильчикова») не просто знает это дивное танго наизусть, но и давно научилась играть вслепую. О таком понятии, как электричество, давно успели забыть. А тот запас рождественских свечек, который Мисси подарила подруга, расходуется слишком быстро. Эти свечки такие тоненькие и так быстро горят… Ни читать, ни даже штопать чулки вечерами нельзя. Впрочем, о каких чулках может идти речь? Ту единственную пару, которая у нее осталась, Мисси бережет как зеницу ока. Чулки тоже стали предметом роскоши. Все стало предметом роскоши — даже чистая вода! II pleut sur la route… Хорошо бы пошел дождь! Чистой воды в городе тоже нет, и совершенно непонятно, на чем готовят в госпитале, где Мисси работает, пищу для раненых и врачей. Недаром всему обслуживающему персоналу сделали прививки против холеры. Еще зимой они с подругой пошли набрать в ведра снегу — водопровод в очередной раз не работал, — но в растаявшей воде оказалось полно какой-то гнили, а поверху плавали хлопья сажи. Вена горела — горела так же, как горел Берлин, и Дрезден, и Гамбург, как горела вся бывшая «великая Германия» весной 1945 года…

Если сейчас раздвинуть маскировочные шторы, станет светлее из-за далеких огней непогашенных пожаров. Их нечем гасить.

Il pleut sur la route… Но дождя нет! И Вена горит. Горит так сильно, что, если открыть шторы, будут видны не только белые, но и черные клавиши старого аккордеона, на боках которого давно потускнел розовый перламутр. Ох и достается ему в последнее время!

Недавно Мисси перевозила его на велосипеде. Около развалин Жокейского клуба аккордеон упал. Эти развалины появились в ту же ночь, когда американская бомба попала в купол Оперы, нанеся незаживающую рану сердцу каждого венца. Впрочем, Мисси, приехавшую из давно разрушенного Берлина, трудно было чем-то удивить. Она же привыкла жить среди развалин, постоянно чувствуя запах газа, перемешанный с запахами битого камня, ржавого железа, а порой даже , с вонью разлагающейся плоти, так что порою ее даже пугала мысль о том, что где-то еще остались зеленые поля, чистый воздух, что ночью можно спать спокойно… Наклонившись за аккордеоном, Мисси ударилась о припаркованный перед развалинами грузовик. И тут ощутила жуткий запах. Подняла голову — и увидела, что машина нагружена неплотно завязанными мешками. Из ближайшего торчали женские ноги. На одной туфле не было каблука…

Она резко качнула головой, отгоняя страшное воспоминание, выступившее из тьмы, и тут же горько усмехнулась: да этак голова отвалится — отгонять их все! Воспоминания о Хайнрихе фон Витгенштейне, который любил ее, воспоминания об Адаме фон Тротте, которого любила она, воспоминания о графе Шуленбурге и Готфриде Бисмарке, с которыми она дружила, воспоминания о… Порою Мисси представлялась себе той девушкой, которую она как-то раз видела после бомбежки на Неттельбекщтрассе в Берлине. Этой девушке было лет шестнадцать, не больше. Она стояла на куче камня, поднимала кирпичи один за другим, тщательно вытирала с них пыль и снова выбрасывала. Кто-то сказал, что вся ее семья погибла под развалинами, и она сошла с ума.

Да, в тот день погибло очень много народу, эта часть города выглядела просто кошмарно. В некоторых местах нельзя было даже разобрать, где раньше проходили улицы, и скоро Мисси вообще перестала понимать, где находится, она заблудилась в знакомом городе… совсем как, сейчас, под музыку старого танго, заблудилась в своих воспоминаниях…

Русская по происхождению, она никогда не бывала в России. Вернее, не помнила себя в стране, которую всегда почитала своей родиной. Мисси появилась на свет в Петербурге 11 января 1917 года — года, трагически знаменитого двумя русскими революциями.

Она происходила из семьи тех, кого сразу стали называть «бывшими»: Мисси была младшей дочерью члена Государственной думы IV созыва князя Иллариона Сергеевича Васильчикова и его супруги Лидии Леонидовны, урожденной княжны Вяземской.

У Васильчиковых было, кроме Мисси, еще четверо детей: старшие Александр, Ирина, Татьяна, а после нее родился Георгий — Джорджи, как его обычно называли.

Родословную свою Васильчиковы исчисляли от некоего Индриса, прибывшего на Русь с сыновьями и дружиной «из земли кесаревой» в середине XIV века и служившего при дворе князей Черниговских. Его потомки переселились в Москву, ко двору великих князей, а потом царей Московских. Последующие поколения Васильчиковых стали дипломатами, военачальниками, общественными деятелями и государственными людьми у императоров российских.

Да, потомкам Индриса не нашлось места в новой России (Васильчикова, к слову сказать, считали человеком умнейшим, ему прочили будущность премьер-министра!), и весною 1919 года, досыта хлебнув большевистского террора, Васильчиковы из России сбежали. Предпочитали говорить, конечно, с достоинством — «покинули Россию», однако это было самое настоящее бегство. На счастье, у них была собственность за границей, были и деньги. Сначала поселились в Баден-Бадене, убежденные, как и все многочисленные русские эмигранты, что это ненадолго. Германия тех лет стала землей обетованной для многих русских, да и сама переживала новый расцвет культуры — именно благодаря русской эмиграции. Открывались первоклассные русские издательства, газеты и журналы самых разных направлений, театры и антрепризы, появилось несчетно ресторанов, кабаре, магазинов, модных ателье…

Русская эмиграция считала себя носителем и хранителем того лучшего, что делало Россию великой страной. Именно тогда Мисси (как и все эмигранты, впрочем!) научилась делить всех русских на собственно русских, белых русских, и на советских, красных. Это были как бы две разные национальности.

Где бы Мисси и ее родные ни жили, они немедленно находили русских родственников и друзей. Говорили между собой только по-русски, посещали русские православные храмы, справляли русские праздники, посещали русские спектакли и концерты — и Мисси с детских лет постоянно подвергалась влиянию той «русскости», проявление которой было свойственно нашим эмигрантам. Поэтому всю жизнь, всегда, при любых обстоятельствах она оставалась не просто русской, но и православной русской.

Шли годы эмиграции, и становилось все яснее, что возврата к прошлому нет, не будет и быть не может: советские одолевали русских. А в Германии начал зарождаться нацизм.

Матушка Мисси, Лидия Леонидовна, ненавидела большевиков, что неудивительно — двое ее братьев погибли в самом начале революции в России. Она лелеяла в себе реваншистские настроения, и даже Гитлер, возглавивший в 1921 году национал-социалистскую партию, виделся ей меньшим чудовищем, чем Ленин и Сталин. Однако Илларион Сергеевич окончательно отрешился от политики и совсем не желал присутствовать при возникновении «обновленной Германии». Хватило с него и «обновленной России»!

Васильчиковы переехали во Францию.

Однако инфляция, поразившая Германию, перебралась за границу одновременно с ними. Хочешь не хочешь, а пришлось отправляться туда, где жизнь была проще, дешевле, — в Литву, тогда еще независимую. Близ Каунаса, который в то время стал столицей буржуазной Литвы, у Васильчиковых было имение. Их род проживал в Литве с середины XIX века, когда прадеду Мисси, князю Иллариону Васильевичу, были дарованы там обширные земли в награду за службу Отечеству на военном и государственном поприще. Туда и повез в 1932 году новый Илларион Васильчиков свою семью.

Имение имением, но времена и доходы были уже не те, чтобы вести жизнь безмятежных помещиков. Мисси отлично говорила по-английски и по-французски, поэтому ей удалось поступить секретаршей в английское посольство. Однако в 1938 году пришлось уехать в Швейцарию, ухаживать за старшим братом Александром, умиравшим от туберкулеза. Новый, 1940 год Мисси (ей было 22 года) и ее 24-летняя сестра Татьяна встретили в имении приятельницы их матери в Силезии, в Германии. В это время уже шла мировая война — Вторая мировая… Но она казалась такой далекой! А остальные члены семьи были разбросаны кто где: родители и Джорджи еще жили в Каунасе, 30-летняя Ирина — в Италии.

Татьяна и Мисси попытались обустроиться в Берлине. Сестры поселились на Литценбургерштрассе, недалеко от Курфюрстендамм. В золотые для русской эмиграции 20-е годы эта улица считалась совершенно русской — так же, как Пера в Константинополе, как район Пасси в Париже…

Прежде всего Мисси принялась устраивать затемнение на окнах: это было строжайше предписано законами военного времени, а Татьяна начала обзванивать прежних друзей. Но искали сестры Васильчиковы не только общения: им нужно было срочно устраиваться на работу. Тех, кто не состоял на государственной службе, просто могли поставить к станкам на каком-нибудь военном заводе, так что дело было не только в деньгах и продуктовых карточках. Хотя и в них тоже, конечно…

Во время своих телефонных переговоров Татьяна нечаянно получила приглашение на бал в чилийское посольство.

Бал получился чудесный, совсем как в довоенные годы. Здесь Мисси встретила кое-кого из прежних берлинских знакомых, а главное, познакомилась с людьми, которые станут ее друзьями и останутся ими в самые тяжелые времена. Кавалерами на балу в основном «служили» курсанты Крампница, офицерского бронетанкового училища под Берлином. Мисси, сто лет не танцевавшая, не пропустила ни одного танго, вальса, фокстрота, чарльстона… Боже мой, да что там только не танцевали, на том чудесном балу, который ей запомнится надолго, как последнее дуновение мирной — почти довоенной! — жизни. Вообще потанцевать теперь можно было только в посольствах, потому что в ресторанах и ночных клубах после начала войны это категорически воспрещалось: считалось непатриотичным, так же как злоупотребление косметикой и нарядами.

От кавалеров на балу у Мисси отбоя не было, и все наперебой говорили: какая, мол, жалость, что она не появилась в Берлине в 20-е годы, когда русские эмигранты устраивали здесь конкурсы красоты! Такие конкурсы проводились, впрочем, во всех городах, ставших центрами русской эмиграции: Париже, Шанхае, Харбине… Поклонники уверяли Мисси, что она могла бы соперничать с самой Ксени Десни — звездой немого кино Ксенией Десницкой. Мисси, высокая, очень стройная, с густыми, волнистыми русыми волосами, сверкая своими удлиненными, чарующими глазами и улыбаясь румяными губами, благоразумно отвечала, что соперничать с Ксенией у нее не было никаких шансов: ведь ей, Мисси, в те годы не сравнялось и десяти лет! И вообще, она совсем другого типа… А впрочем, комплименты приводили ее в восторг. Что-что, а уж они-то никогда ей не надоедали, хотя девушка и встречала восхищение своей изящной красотой на каждом шагу и чуть ли не каждый встреченный мужчина становился ее поклонником или другом.

А назавтра после бала начались новые поиски работы.

В американском посольстве консул подверг сестер испытанию, которое их обескуражило, так как они не были к нему готовы.

Их сначала усадили за пишущие машинки, а потом им вручили стенографические блокноты, и консул стал диктовать в таком темпе и с таким сильным американским акцентом, что Мисси и Татьяна не все понимали. И что совсем было плохо — два варианта письма, которое он диктовал, оказались у них неодинаковыми. Консул сказал, что позвонит сестрам, как только появятся вакансии.

Однако девушки не могли долго ждать и готовы были согласиться на любую работу, но… Значительная часть международного бизнеса в Германии была уже свернута, и в Берлине почти не осталось фирм, которые нуждались бы в секретаршах со знанием французского или английского языка.

Запасы еды и денег таяли с катастрофической быстротой, вообще Берлин все меньше годился для проживания людей неработающих, а ведь сюда, с трудом вырвавшись из Литвы, приехали еще и родные! Поэтому Лидия Леонидовна и Джорджи уехали в Италию к Ирине. И тут Мисси и Татьяне внезапно повезло: их новая подруга Катя Клейнмихель (тоже русская эмигрантка, из числа потомков того самого сподвижника Николая I, графа Петра Андреевича Клейнмихеля, который построил железную дорогу Москва — Петербург) помогла Мисси устроиться на работу в отдел новостей радио Третьего рейха, которое курировал министр пропаганды доктор Йозеф Геббельс, а Татьяне… в Министерство иностранных дел.

Теперь сестры целыми днями были на службе. Мисси сидела за машинкой с семи утра до пяти вечера, но вставать ей приходилось в пять утра — два часа уходило на дорогу. Татьяна ездила на работу к десяти, однако возвращалась уже совсем ночью. Работать приходилось и по воскресеньям, однако иногда воскресное утро удавалось провести в церкви. Мисси была очень набожной и мысленно благодарила судьбу, что нацисты не трогали русских церквей.

На службе сестры получали каждая по 300 марок; 110 вычиталось в виде налогов, так что на жизнь оставалось 190. Что ж, приходилось жить…

Питались девушки не бог весть как: в основном булочками, простоквашей, подогретым чаем и джемом (по карточкам можно было получить одну банку джема в месяц на человека). Простокваша продавалась без карточек, и, когда сестры ели дома, она составляла их главное блюдо, иногда дополняемое сваренной на воде овсяной кашей. Татьяна смеху ради предложила вешать над кухонным столом таблички: «Завтрак», «Обед» и «Ужин», в соответствии со временем суток, поскольку меню в общем и целом не менялось, Иногда сестрам удавалось поужинать с друзьями в ресторане «Рома». Итальянские рестораны стали в то время очень популярны из-за питательных спагетти, на которые тоже не требовались продовольственные карточки. Свободное время посвящалось в основном ходьбе по магазинам. «Ходить по магазинам» теперь означало главным образом закупки продовольствия. Все продавалось по карточкам, и в большинстве магазинов томились длинные очереди. Иногда Мисси приходила в отчаяние, вынужденная после дня работы час или два выстаивать за кусочком сыра в палец толщиной.

Впрочем, когда настал Великий пост, сестры принялись усердно соблюдать его, хотя в принципе православная церковь дозволяла этого не делать в военное время из-за всеобщего недоедания. Но девушки все равно постились, ибо старались сэкономить побольше талонов. А на Пасху удалось раздобыть творога, изюма и сделать настоящую русскую пасху, чем Мисси и Татьяна очень гордились. Вкусно было необыкновенно!

Мисси шутливо записывала в своем дневнике: «Практическое исчезновение с началом войны многих предметов первой необходимости имело у нас в министерстве комические последствия: наше начальство уже некоторое время жалуется на необъяснимый гигантский рост потребления туалетной бумаги. Сначала они предположили, что сотрудники страдают какой-то новой формой массового поноса, но шли недели, а поборы с туалетов не прекращались, и тогда они наконец сообразили, что все попросту отрывают вдесятеро больше, чем необходимо, и тащат к себе домой. Теперь издано распоряжение: все сотрудники обязаны являться на центральный раздаточный пункт, где им торжественно выдают ровно столько, сколько сочтено достаточным для их однодневных нужд!» Ну что ж, бытие определяет сознание, и даже поклонники девушек частенько приходили теперь не с цветами, а с практичными подарками. Например, один принес торт и зубную пасту — ценнейший, дефицитнейший предмет!

Мисси ее работа нравилась. Ежедневно сотрудники отдела новостей получали записанные слово в слово тексты последних известий Би-би-си и других иностранных радиопередач. Все они были с грифом «Совершенно секретно», причем цвет бумаги определялся степенью секретности материала: самый «секретный» — розовый. Читать их было небезынтересно, тем более что в Германии никому не полагалось знать о происходящих в остальном мире событиях более того, что сообщалось в ежедневных газетах.

А это была совсем скудная информация.

Мисси по молодости бывало порой скучновато печатать сухие сообщения, и она позволяла себе пошутить, иногда весьма рискованно. Но, может быть, из-за ее удивительной красоты и еще более удивительного обаяния ей многое сходило с рук. Как-то раз на работе она по ошибке получила пустой бланк с желтой поперечной полосой (такие использовались для особо важных новостей). От нечего делать Мисси напечатала на нем сообщение о том, что в Лондоне, по слухам, имел место мятеж и король повешен у ворот Бекингемского дворца. Мисси передала текст переводчице, которая была известна как круглая дура, ну и та тут же перевела его и включила в последние известия для вещания на Южную Африку. Шеф отдела, которому полагалось просматривать все исходящие новости, догадался, что текст принадлежит Мисси, — по некоторым грамматическим ошибкам в немецком языке. На счастье «этой русской», шеф был неравнодушен к высоким титулам и вообще находился в тот день в благодушном настроении.

Шло время. Гитлеровская Германия вступала все в новые и новые войны: с Голландией, Бельгией, Польшей, Францией, Норвегией, причем одерживались все новые победы, горькие для тех, кто жил в этой стране, ненавидя тех, кто пришел к власти и пытался распространить ее на весь мир. Мисси было очень тяжело, когда 14 июня 1940 года пал Париж, город, в котором прошла ее юность.

Среди новых приятелей Мисси было много молодежи из аристократических семей.

И вот на одной из вечеринок, куда красивых сестер Васильчиковых, настоящих русских принцесс, приглашали весьма охотно, Мисси познакомилась с человеком по имени Адам фон Тротт. Ему было около тридцати, и у него были самые удивительные глаза, какие только приходилось видеть Мисси. Всегда оживленная, она мигом притихла, встретившись с его напряженным взглядом… и растерялась, когда узнала, что Адам женат.

Почему-то с первого взгляда ей показалось, что он смотрел на нее как-то особенно.

Наверное, и впрямь показалось!

Она держалась с ним как обычно, с шутливым, обворожительным дружелюбием, однако себя-то ей обмануть не удалось, и Мисси почти с отчаянием призналась себе, что влюбилась в Адама фон Тротта с первого взгляда. Ну что ж, решила она, значит, это будет тайная любовь…

Сердце не обмануло Мисси. Она выбрала себе достойного героя!

Адам фон Тротт был сыном одного из прусских министров образования и имел американскую бабушку, которая была правнучкой Джона Джея, первого верховного судьи Соединенных Штатов. Он учился в университетах Мюнхена, Геттингена и Берлина, а затем получил стипендию Родса в Бэллиол-колледже в Оксфорде. Проработав некоторое время в Германии юристом, он жил в США, в Англии. В политике фон Тротт придерживался позиции, которая многим казалась очень странной: противодействовать Гитлеру и поддерживать антинацистскую оппозицию, но — уважать национальные интересы Германии. Тротт вернулся в Германию в 1940 году и сразу вступил в нацистскую партию. Это было сделано для того, чтобы попасть на службу в Министерство иностранных дел.

Еще перед войной некоторые видные военные и государственные деятели Германии начали все более критически относиться к агрессивной внешней политике Гитлера, которая не ограничивалась несоблюдением Версальского договора, неприемлемого для всех немецких патриотов, а была нацелена на установление гегемонии над всей Европой и на захват восточноевропейских стран. Однако по мере того как Гитлер шествовал от одной дипломатической, а затем и военной победы к другой, оппозиция не получала особой поддержки.

И все-таки она существовала всегда.

Долгое время после прихода к власти Гитлера Министерство иностранных дел оставалось тайным средоточием антинацистских настроений — даже когда министром стал истовый нацист Риббентроп и эсэсовцев стали назначать и на дипломатические посты. В министерстве формировалась активная антиправительственная группа, которая ставила своей целью убийство фюрера и государственный переворот. Многие высшие чиновники стали активными заговорщиками, а вскоре коллега Тротта, Ханс Бернд фон Хафтен, ввел его в мозговой центр Сопротивления, занимавшийся разработкой планов будущего Германии после падения нацизма. Теперь Тротт пользовался каждой своей зарубежной поездкой — а путешествовал он много — для поддержания контактов со своими друзьями в лагере союзников.

Разумеется, Мисси ни о чем этом не знала. Во всяком случае, пока…

4 августа 1940 года в жизни сестер Васильчиковых произошло важное событие.

Луиза Вельчек, новая подруга, познакомила их с молодым человеком по имени Пауль Меттерних, правнуком знаменитого австрийского канцлера. Пауль был наполовину испанец — красивый парень, который, к несчастью, ходил наголо стриженным, поскольку служил рядовым. Впрочем, ни низший чин, ни нелепая прическа (вернее, ее полное отсутствие) не мешали ему держаться с достоинством истинного гранда — все-таки его крестным отцом был король Испании Альфонс XIII! — и в то же время обладать замашками сердцееда. Всем немедленно сделалось совершенно очевидно, что Паулю очень сильно понравилась Татьяна Васильчикова.

А Мисси, заметив это, с грустью подумала об Адаме фон Тротте. Недавно она снова виделась с ним, в компании. «Он поразил меня, как и в первый раз, интенсивностью взора и всей своей манерой», — шутливо записала она в своем дневнике. Ну а что ей еще оставалось делать? Только смеяться над собой!

Между тем развивались военные действия между Германией и Англией. Раньше самолеты противника останавливали близ Потсдама, однако они все чаще начали прорываться к Берлину. Воздушные тревоги, увы, становились теперь чем-то обыденным. Сначала Мисси со свойственной ей бравадой оставалась во время налетов дома, но потом всех стали буквально принуждать спускаться в подвалы. «Наш подвал неплохо оборудован. Маленькие дети лежат в люльках, сосут пальчики. Мы с Татьяной обычно играем в шахматы. Она регулярно выигрывает», — напишет Мисси с присущим ей мягким юмором, однако веселого в жизни оставалось все меньше. Особенно во время налетов…

Постепенно к бомбежкам неким образом привыкли, тем паче что в жизни происходили гораздо более важные события. Адам Тротт пригласил нескольких своих новых знакомых (в том числе Мисси) к себе домой и познакомил со своей женой Кларитой.

С первого взгляда — влюбленные женщины прозорливы! — Мисси поняла, что в этом браке не все просто и далеко не все ладно.

Она приуныла. Ей было бы гораздо легче смириться с тем, что предмет ее тайного обожания счастлив в семейной жизни. Ведь счастливая семья — святыня. А несчастливая? Наверное, тоже…

Такие мысли она гнала от себя, однако тоскливо вздыхала, когда Татьяна возвращалась за полночь после своих нескончаемых прогулок с Паулем Меттернихом, а потом еще несколько часов болтала с ним по телефону.

Вот какой должна быть любовь. Вот какой! А у нее, у Мисси, что? Горе одно.

Она тогда еще не знала, что такое горе…

Татьяна хоть и не понимала, что сестра влюблена в Адама, но чувствовала, что та несчастна, и всячески старалась ее развлечь.

Если они с Паулем шли куда-то на ужин, то непременно звали Мисси. Эти ужины молодой Меттерних называл «плутократическими» — из-за несусветного меню: устрицы, омары, лангусты и прочие деликатесы. Причем эти яства ели только потому, что больше нечего было! Ведь система распределения продовольствия в Германии была не лишена странностей. Рыбные продукты были либо недоступны, либо строго нормированы, поскольку глубоководный рыболовный флот исчез вследствие минирования прибрежных вод и подводной войны. Но при этом моллюски и ракообразные, включая такие «плутократические деликатесы» былых времен, как омары и устрицы, продавались свободно до самой высадки союзников в 1944 году.

Точно так же дело обстояло с напитками.

Хотя приличного пива в Германии очень скоро не стало, французское вино и шампанское, в самой Франции распределявшиеся по карточкам, рекой лились в рейхе.

Горюя о своей неразделенной любви, Мисси не подозревала, что Адам Тротт тоже заинтересовался ею. Более чем заинтересовался! «В Мисси есть что-то от благородной Жар-птицы из легенд, что-то такое, что так и не удается до конца осознать… что-то свободное, позволяющее ей парить высоко-высоко над всем и вся. Конечно, это отдает трагизмом, чуть ли не зловеще-таинственным», — напишет он в одном из частных писем спустя несколько месяцев после знакомства с девушкой, я это восприятие Мисси как существа, безусловно, высшего сохранится у него во все время их дружбы. Их бережно хранимой, тщательно скрываемой — даже друг от друга! — дружбы.

Адам фон Тротт был человеком чести. Он и подумать не мог о том, чтобы завести интрижку. Да ведь и Мисси была не из тех, кто позволит унизить себя тайной связью с женатым человеком. Однако желание постоянно видеть ее рядом стало для Адама навязчивой идей. Не только, из-за ее странной, пленительной внешности, но и потому, что он сердцем ощутил ее любовь (о которой между — ними никогда не будет сказано ни слова), ее преданность, ее верность. А ему сейчас как никогда нужен был человек, которому, безусловно, можно доверять.

И тогда Адам Тротт предложил через Татьяну, чтобы Мисси перешла на работу к нему в министерство в качестве личного секретаря. Идея девушке понравилась, тем паче что теперешняя ее работа становилась все более рутинной. Однако срок ее контракта на радио еще не истек, и ей пришлось бы искать уважительную причину для увольнения, ведь во время войны менять работу трудно.

Вскоре они встретились, и Мисси записала в дневнике:

«Сегодня говорила с Адамом Троттом.

Предлагаемая им работа кажется интересной, хотя и трудноопределимой. Видимо, он хотел бы сделать из меня нечто вроде своего доверенного лица».

Мисси не скрыла от Тротта, каких взглядов придерживается: для нее ненавистно было любое тоталитарное государство. А когда заходила речь о фюрере, в этой милой, мягкосердечной, обворожительной, веселой, интеллигентной девушке пробуждался почти религиозный фанатизм, родственный тому, с каким первые христианки готовы были пожертвовать собой, только бы уничтожить Юлиана Отступника: Мисси безоговорочно считала, что только убийство Адольфа — Сатаны, как она его называла, — способно переломить ситуацию и спасти Германию. Это, по ее мнению, должно было быть первоочередным шагом заговора. Ну что ж, тут соратники фон Тротта были солидарны — почти все. Однако у них имелось множество непростительных для государственных людей иллюзий, которых совершенно была лишена Мисси с ее трезвым, холодноватым умом и пылким сердцем. Например, она не слишком-то верила, что даже в случае успеха заговора противники Германии позволят ей остаться сильной, независимой, свободной…

А между тем к началу , 1941 года у заговорщиков было не слишком-то оптимистичное настроение. Позиции Гитлера считались прочными, как никогда. Половина Скандинавии, вся Западная Европа были завоеваны им. Влияние рейха распространилось на Центральную Европу и на Балканы. Только в Греции и в Северной Африке его союзник Муссолини потерпел поражение, и Гитлеру пришлось его выручать. Зато Сталин, верный соглашению 1939 года, продолжал поставлять своему будущему врагу сырье, в том числе и горючее, при помощи которого немецкие самолеты систематически бомбили территорию единственного оставшегося противника — Англии.

В конце января Мисси начала работать в отделе информации Министерства иностранных дел. Ей было немного не по себе: все кругом незнакомое. Вот дневниковая запись тех дней:

«Обедала с Адамом Троттом, который меня обвораживает. Он полон конструктивных идей и планов, в то время как я абсолютно растеряна. Но я не смею дать ему это почувствовать». И еще месяц спустя:

«На прошлой неделе Адам Тротт взял меня к себе в отдел. Я очень рада, так как там атмосфера гораздо приятнее. Пока что Адам завалил меня переводами и рефератами книг. Сейчас как раз делаю одну такую работу, на которую дано всего два дня. Иногда приходится печатать под диктовку по-немецки. Привожу окружающих в ужас своими грамматическими ошибками».

Круг общения Мисси расширялся. Однако теперь это были не только светские знакомства, как раньше. Она по-прежнему была дружна с патриархом русской церкви в Берлине отцом Иоанном Шаховским, однако новые знакомые становились для нее не просто друзьями, но и соратниками. Ведь это был круг Адама Тротта — участники будущего заговора: граф Готфрид Бисмарк и его брат Отто (внуки «железного канцлера» Бисмарка — того самого, который, между прочим, некогда предостерегал Германию когда-либо ввязываться в войны с Россией), а также их австрийская кузина Элеонора-Мария (ее чаше называли просто Лоремари) Шенбург.

Лоремари станет близкой подругой Мисси. Вот это была самая настоящая фанатичная экстремистка! Как австрийка, она ненавидела Германию и фашистов. Об осторожности она не имела никакого понятия, однако и храбростью отличалась совершенно не женской. Лоремари спасало только то, что она отменно умела притворяться: не зря она в Берлине обучалась актерскому искусству!

У Мисси была воистину счастливая натура: женщины сразу становились ее подругами, а мужчины влюблялись в нее. Ну если не все поголовно, то через одного.

Вот так же влюбился в Мисси и Хайнрих Сайн-Витгенштейн. По своим боевым успехам он был вторым в Германии ночным летчиком-истребителем, на счету которого было немало побед в воздухе. Но из-за того, что он был из аристократического рода (потомок знаменитого русского фельдмаршала Витгенштейна эпохи Наполеоновских войн, Хайнрих носил княжеский титул) и не разделял идеологии гитлеровцев, власти его подвиги замалчивали.

Мисси давно не встречала такого симпатичного и чуткого человека. Хайнрих стал ее близким другом. Все знакомые девушки были от него в восторге и хором ей твердили: вы созданы друг для друга! Но Мисси отлично знала, что Хайнрих — чудесный, веселый, красивый — для нее всего лишь один из многих, а тот, для кого она в самом деле создана, тот, увы… Нет, с Хайнрихом можно только болтать — например, строить планы на будущее, обсуждать, что они станут делать, когда все рухнет. Решено было, что они с Лоремари залезут к Хайнриху в самолет и полетят куда-нибудь в Колумбию. Причем вопрос о том, хватит ли для перелета через Атлантику горючего, остался открытым. Зато выяснили, что у Лоремари в Боготе есть двоюродный брат, за которого она подумывает когда-нибудь выйти замуж…

Мисси сама удивлялась тому, с какой легкостью она может болтать о таких вещах с гитлеровским асом, будучи в то же время доверенным лицом человека, который…

Впрочем, тогда, в мае 1941 года, заговор был еще понятием достаточно гипотетическим. И Мисси относилась к планам своего нового шефа с некоторой снисходительностью, как женщина всегда относится к делам любимого. Она была разумна и понимала, что самые радужные планы — как политические, так и любовные — вряд ли осуществимы. Им всегда что-то мешает. Во-первых — общий патриотический настрой, во-вторых — красивая молодая жена…

Но ведь Мисси и сама была молода, а потому пыталась отвлечься от ненужной, мучительной любви всякими способами. Принимала мужское поклонение. С одинаковым рвением посещала и новую русскую церковь, в хоре которой пел бывший советский оперный бас, и оперный театр, где давали «Ромео и Джульетту» неизвестного ей композитора. К тому же она не была бы женщиной, если бы не заботилась о своей внешности. Да и дела сестры очень ее заботили: Пауль Меттерних и Татьяна наконец решили официально объявить о своей помолвке. Но отец желал, чтобы Пауль нанес ему официальный визит и по всем правилам просил руки Татьяны. Судьбоносный визит жениха к князю Васильчикову состоялся в июне 1941 года. Согласие на его брак с Татьяной было даровано. Однако вскоре произошло событие иного рода. И многие в Германии сочли его роковым.

В воскресенье 22 июня Мисси открыла свой дневник и написала:

! «Германская армия ведет наступление на всем протяжении восточной границы. Начинается новая фаза войны. Мы знали, что это сбудется. И все же мы потрясены!»

Она испытывала состояние странной раздвоенности. Мисси истово любила Россию — ту, прежнюю Россию, которой не помнила, которую знала только по рассказам родителей и их друзей. Она желала ее возрождения и поражения красных, и многие «бывшие русские» находились в том же состоянии. И вот теперь Гитлер начал войну против красных. Но ведь это была война и против России! Гитлер желал не возрождения ее, а полного уничтожения! Москву предполагалось сровнять с землей, чтобы она никогда больше «не оскорбляла взора цивилизованного человека». Война была провозглашена «крестовым походом против большевизма», но на самом деле ее единственной целью был захват земель, разграбление национальных ресурсов России и массовое истребление ее народа — с изгнанием оставшихся в живых за Урал или превращением их в рабов германских поселенцев, которые пришли бы на их место. Как Мисси могла относиться к таким планам? Отныне ее ненависть к Гитлеру питалась новым «топливом». Однако в отличие от многих других русских, которые, ненавидя фашистов, начали идеализировать советскую власть, она никогда не обольщалась и не видела себе места в том мире, где правили бы красные.

А понятие мирной жизни в тылу все более отходило в область преданий. Теперь Германию и ее сателлитов в Европе бомбили не только англичане, но и русские. Было разрушено имение Меттернихов Иоханнесберг.

Бомбы не разбирают, на кого падают, и вместе с отъявленными нацистами страдали люди, резко осуждавшие войну. Как говорили еще римляне (а уж они-то знали все!), Беллона[1] всегда возьмет свою жертву…

Как-то Мисси гостила в Потсдаме у Готфрида Бисмарка, и на ужин зашел Хайнрих Витгенштейн. Он выглядел бледным и усталым. Газеты тогда внезапно зашумели о его подвигах: ему было всего двадцать семь лет, но он уже майор, и его назначили командиром целой группы ночных истребителей.

Мисси подумала: «Он кажется таким хрупким!» Она упрашивала его хотя бы ненадолго взять отпуск, но Хайнрих собирался сделать это только в конце месяца. Он остался ночевать в Потсдаме и, провожая Мисси до ее комнаты, осторожно поцеловал ее в щеку.

Видно было, что этого ему мало, что он все отдал бы сейчас, чтобы оказаться в комнате вместе с ней… Она только улыбнулась ему дружески и помахала рукой на прощанье.

И простилась с ним навсегда: через несколько дней Хайнрих Витгенштейн погиб…

Не только друзья, но и многие родственники Васильчиковых, дальние и ближние, были в армии — по обе линии фронта. Кузен Мисси Иван (чаще его звали Джим) Васильчиков, французский офицер, пропал без вести еще в 1940 году. Однако вдруг след его отыскался: оказалось, что он содержится в лагере для военнопленных близ Дрездена, и Мисси отправилась его навестить.

Лагерь был окружен колючей проволокой. Комендант, по-видимому, ужасно скучавший, почти час болтал с красивой девушкой, прежде чем вызвать Джима, и Мисси приходилось поддерживать разговор — она боялась его обидеть. Но он казался вполне приличным человеком, да и Джим подтвердил, что комендант всегда относился к нему нормально. Фактически он был военный врач, а лагерь — чем-то вроде полевого госпиталя, где пленные всех национальностей содержались временно, в ожидании перевода в постоянные лагеря.

Комендант простер свою любезность до такой степени, что приказал денщику устроить для гостьи и ее кузена пикник. Мисси с Джимом сидели сначала в кабинете коменданта, а потом вышли из лагеря и пешком отправились к месту пикника. Мимо проезжали машины с немецкими военными, но никто не обращал внимания на женщину, гуляющую с французским офицером в форме. Это показалось Мисси и Джиму в высшей степени курьезным.

Джим рассказал, что в лагере он выполняет обязанности переводчика с английского, русского, немецкого, французского, польского и сербского. Чувство, что он здесь нужен, не давало ему возможности задуматься о побеге. Да и куда было бежать, находясь в центре Германии? А еще Джим сообщил кузине, что у них есть потайной радиоприемник, так что пленные хорошо информированы, и каждую ночь в бараках вслух читаются военные сводки союзников.

Меню пикника состояло из тушенки, сардин, горошка, масла и кофе — всего этого «штатские» не видели уже очень давно.

Мисси принесла с собой жареного цыпленка и шампанское от Татьяны…

Конечно, Мисси не представляла, в каких условиях содержатся советские военнопленные… Но когда слухи об этом начали просачиваться, возмутились очень многие — даже ее матушка, ненавидевшая красных.

Одно время Лидия Леонидовна надеялась, что немецкое вторжение в Россию приведет к массовому народному восстанию против коммунистической системы, после чего возрожденная страна разделается с немцами.

Но по мере того как становилось известно о тупой жестокости германской политики на оккупированных территориях СССР и множилось количество жертв как там, так и в лагерях русских военнопленных, любовь Лидии Леонидовны к своей стране, усугубленная ее вечной германофобией (ведь во время Первой мировой войны она была медсестрой на фронте), взяла верх, и княгиня Васильчикова попыталась облегчить страдания соотечественников, прежде всего русских военнопленных.

С помощью друзей она установила контакт с Международным Красным Крестом.

Тут она узнала, что в отличие от дореволюционной России советское правительство отказалось от помощи, предложенной этой организацией. Это означало, что русские пленные были в глазах своего правительства изменниками Родины и предоставлялись собственной судьбе. В том числе — голодной смерти.

Тогда Лидия Леонидовна решила действовать обходным путем: обратилась к своей тетушке, крестной Мисси, графине Софье Владимировне Паниной, которая работала в Толстовском фонде в Нью-Йорке, втянула в свою деятельность двоих всемирно известных американских авиаконструкторов русского происхождения: Сикорского и Северского, а также русские православные церкви Северной и Южной Америки. Вскоре была создана специальная организация для помощи пленным, которой удалось собрать столько продуктов, одеял, одежды, лекарств и т.п., что для перевозки этого груза понадобилось несколько кораблей. Однако Гитлер не позволил доставить помощь на территорию Германии. Княгиня не сдалась и написала маршалу Маннергейму, командовавшему ныне финской армией. Барон Маннергейм, в прошлом российский офицер-кавалергард, хорошо знал семью Васильчиковых. Он ответил ей согласием, и суда с грузом помощи направились в Швецию, откуда под наблюдением Международного Красного Креста груз был быстро доставлен военнопленным финских лагерей.

Давным-давно даже самым «упертым», самым фанатичным приверженцам нацистского режима было ясно, что мгновенной победы над Россией нет, не будет да и не может быть. Да какая там победа! Позади были и битва под Москвой, и Сталинград, и Курск, и прорыв Ленинградской блокады, и освобождение Киева… Теперь и с немецкой стороны тоже гибли мирные люди, в том числе жители столицы — Берлина. Гибли под бомбами, от которых уже просто негде было укрыться. И каждый новый день был страшнее предыдущего. В конце концов налеты стали, так сказать, принадлежностью жизни — теперь Мисси понимала, что означает расхожее выражение: жизнь и смерть идут рука об руку. И в ее дневнике описание страшных последствий бомбовых ударов мешалось с вымученными шутками — человек не может, просто не способен постоянно бояться!

«Я отправилась в наше бюро на Курфюрстенштрассе. Бывшее польское консульство на углу ярко пылало. Я вошла в подъезд, где собралась растерянная кучка людей. На лестнице сидели Адам Тротт и Лейпольдт, оба с перемазанными сажей лицами. Они провели там всю ночь, так как налет застал их на работе…

Я увидела, что к нам нетвердой походкой приближается закутанная в дорогую меховую шубку Урсула Гогенлоэ, знаменитая берлинская красавица. Прическа ее была в полном беспорядке, косметика потекла. Она остановилась возле нас и зарыдала: «Я все потеряла, все!» Она повернулась и заковыляла прочь. Сзади из ее шубки был выдран большой кусок меха…

У Лоремари в потолке прямо над кроватью зияет дыра. На нее это сильно подействовало, и она объявила, что судьба явно бережет ее для более высокого и прекрасного предназначения…

Вчера из-за налета профессор X, потерял зрение, вытаскивая женщину из горящего дома. Но его увечья, слава богу, лишь временные. Он родом из Бадена, ненавидит нацистский режим и все время повторяет, что всему виной немецкие женщины, так как это они проголосовали за приход Гитлера к власти. Он говорит, что раз и навсегда следует запретить все игрушки с военной окраской вроде горнов, мечей, барабанов, оловянных солдатиков и т.д.

Зоопарк сильно пострадал. Бомба попала в аквариум, уничтожив всех рыб и змей. Сегодня рано утром застрелили всех диких зверей, так как их клетки были повреждены и побоялись, что они разбегутся. Впрочем, крокодилы так и сделали. Они пытались нырнуть в Шпрее, но их вовремя поймали и тоже застрелили. Представляю, что это было за зрелище!..

Мы работаем ввосьмером в одной комнате — бывшей гостиной польского посла Липского. В ней роскошные шкафы, зеркала и красивый ковер, но для бюро она мало пригодна. Нервы у всех напряжены до предела; на днях две секретарши на первом этаже буквально подрались. На меня изнуренные лица наводят еще большее уныние, чем картина разрушений на улицах города. Должно быть, все это из-за постоянного недосыпания: оно не позволяет хотя бы немного прийти в себя.

В эти последние дни на почерневших стенах разрушенных домов появились бесчисленные надписи мелом: «Из этого подвала всех спасли!» или: «Ангелочек мой, куда ты пропала? Я страшно беспокоюсь. Твой Фриц». Таким путем мы узнали о местонахождении нескольких наших друзей… «Мисси и Лоремари здоровы, находятся в Потсдаме у Б(исмарков)». Нашему начальству это, несомненно, не понравилось бы, но мы думали прежде всего о всевозможных наших поклонниках, имеющих привычку звонить нам в любое время дня и которые, быть может, будут нас разыскивать…»

Единственное, чего всерьез боялась Мисси, это оказаться засыпанной в каком-нибудь подвале» в то время как никто не будет знать, где она. Но не только о том, чтобы этого не случилось, не только о спасении своих близких молилась она, когда удавалось побывать в церкви. Она просила Бога о том, чтобы выжил ее любимый и те, кто вместе с ним готов был поставить на карту свои жизни, чтобы спасти Германию.

Террор властей становился между тем все более ощутимым. «Все в ужасе: казнен известный молодой артист за „подрывные“ высказывания — он заявил, что Германия, возможно, потерпит поражение». Мисси пишет о двадцатисемилетнем пианисте-виртуозе Карле Рудольфе Крейтене. На него донесли две подруги его матери, и он был повешен в тюрьме Плетцензее, причем его семье послали счет на 639 марок и 20 пфеннигов — «для покрытия расходов, связанных с его казнью».

Становилось безусловно ясно, что гитлеровский режим, перед тем как рухнет, готов увлечь за собой в бездну всех оставшихся в живых. В рядах германских вооруженных сил и Генерального штаба возобновилось брожение и появилось новое поколение сопротивленцев. Руководителями нового плана свержения нацистского гнета были генерал-полковник Фридрих Ольбрихт и переживший тяжелое ранение молодой полковник граф Клаус Шенк фон Штауфенберг.

«После обеда у Бисмарка мы долго обсуждали с одним знаменитым зоологом, как лучше устранить Адольфа. Он сказал, что в Индии местные жители используют тигровые усы, очень мелко нарезанные и смешанные с пищей. Жертва погибает через несколько дней, и никто не может установить причину. Но где же взять тигровые усы?» — записала Мисси в дневнике в начале 1944 года.

Смех смехом, однако убийство Гитлера, необходимость этого были среди антифашистов, что называется, темой дня. При этом Мисси считала, что заговорщиками слишком много времени тратится на разработку деталей, тогда как теперь по-настоящему важно только одно — физическое устранение Гитлера. Размышлениями на тему, что станет с Германией, когда он будет мертв, — этим можно заняться и позже. Адам же… Да., Адам и Мисси, несмотря на духовную близость и тайные, чувства друг к другу, расходились во мнениях. Он непрестанно намекал на события, которых осталось недолго ждать, а она твердила, что вообще ждать больше нельзя, это преступно! Чуть ли не при каждой встрече они сильно ссорились по этому поводу, а йотом оба очень расстраивались. Ну что может быть глупее, чем ссориться, когда каждый день жизни может быть последним, когда они рискуют погибнуть, так и не намекнув друг другу на свою любовь?..

Впрочем, намеков-то было сколько угодно. Больше они ничего не могли себе позволить. И оба весьма успешно делали вид, что ничего не знают, не понимают… что не догадываются о чувствах другого — и даже о своих собственных. И все это так и осталось невыраженным, мечты — неосуществленными…

На 11 июля 1944 года была назначена первая попытка покушения на фюрера. Она была отложена в последнюю минуту, поскольку рядом с Гитлером не было Геринга и Гиммлера, которых предполагалось уничтожить вместе с ним.

И опять заговорщики принялись медлить, пререкаться, обеспечивать будущее…

Мисси неожиданно получила письмо от Адама, в котором тот просил прощения за недавнюю размолвку. Она немедленно ответила, встревоженная прощальными интонациями, которые звучали в его письме.

Оказывается, Адам собирался в Швецию.

Потеряв надежду подучить от западных союзников заверения, которых так долго добивались заговорщики-антинацисты, он собирался связаться с советским послом Александрой Коллонтай. Однако в последний момент отказался от этого плана, поскольку были основания подозревать, что в советское посольство в Стокгольме внедрились немецкие агенты.

«Позже у меня с Адамом был долгий разговор, — записывает Мисси 19 июля 1944 года. — Он выглядит очень бледным и усталым, но, судя по всему, рад меня видеть….

Дело в том, что… существует фундаментальная разница во взглядах: не будучи немкой, я заинтересована только в уничтожении Сатаны. Я никогда не придавала большого значения тому, что будет потом. Будучи немецкими патриотами, они хотят спасти свою страну от полного краха путем создания своего рода временного правительства. Я никогда не верила, что даже такое временное правительство окажется приемлемым для союзников (имеются в виду участники антигитлеровской коалиции. — Прим, авт.), которые отказываются проводить различие между «хорошими» и «плохими» немцами. Это, конечно, их роковая ошибка, и все мы, вероятно, дорого за нее поплатимся».

Мисси недооценивала человека, которого любила. Адам фон Тротт, сотрудник Министерства иностранных дел, был осведомлен лучше многих других и прекрасно понимал, что союзникам, воюющим против Германии странам, действительно все труднее проводить различие между Гитлером с его пособниками и так называемыми «хорошими немцами», а одновременно вести политику, которая позволила бы Германии, очищенной от нацизма, снова войти в сообщество цивилизованных наций.

Мисси как женщина смотрела на проблему проще, но при этом видела все трудности отчетливее… Однако ведь она была не немка! А Адам фон Тротт и те, кто был с ним, понимали, что их подвигу предстоит стать молчаливым актом самосожжения. Ведь даже в собственных глазах они были предателями своего народа… исключительно во благо которого они действовали.

Но вот настал наконец пресловутый момент истины — обратной дороги больше не было. Об этом дне написано море книг и исследований. Плюс — несколько строк из дневника княжны Мисси Васильчиковой.

«Четверг, 20 июля.

Сегодня днем Лоремари Шенбург и я Сидели на лестнице в конторе и разговаривали, как вдруг ворвался Готфрид Бисмарк с пылающими щеками. Я еще никогда не видела его в таком лихорадочном волнении. Попросив меня приехать к нему в Потсдам с Лоремари как можно скорее, он вскочил в машину и уехал…»

Решив, что покушение на Гитлера удалось, девушки по пути в Потсдам с трудом скрывали свои волнение и радость. Но…

Как известно, попытка графа Штауфенберга убить Гитлера не удалась. Однако это не сразу стало понятно заговорщикам.

Когда девушки добрались до Потсдама, был уже седьмой час. Бисмарки были в гостиной, Мелани застыла от ужаса, Готфрид шагал по комнате туда и обратно, туда и обратно. Он только что вернулся с Бендлерштрассе и повторял: «Этого не может быть!

Это обман! Штауфенберг видел его мертвым. «Они» разыгрывают комедию и пользуются двойником Гитлера, чтобы симулировать, что он жив».

Гитлер выступил по радио в час ночи 21 июля.

Он сказал, что клика тщеславных офицеров, не имеющих ничего общего с германскими вооруженными силами, а тем более с германским народом, организовала заговор с целью устранить его и одновременно свергнуть верховное командование вооруженных сил. Но бомба, подложенная полковником графом фон Штауфенбергом, взорвалась в двух метрах от него и серьезно ранила нескольких сотрудников, одного смертельно. Сам он остался цел и невредим, если не считать незначительных царапин и ожогов, и он рассматривает это как подтверждение воли Провидения, чтобы он продолжал дело всей своей жизни — борьбу за величие Германии. Теперь крошечная кучка преступных элементов будет безжалостно истреблена.

Затем следовали распоряжения по восстановлению порядка.

Мисси вернулась в Берлин одна, еще не вполне сознавая масштабы бедствия и опасность своего собственного положения.

Чтобы осознать это, оставалось не так уж много времени; Какие-то считанные дни.

А некоторым — даже часы.

Все, кто стоял во главе заговора, были арестованы ближайшей ночью и после поспешного военно-полевого суда расстреляны.

Дальнейшие записи Мисси — это концентрация отчаяния, безнадежной любви, о которой теперь нельзя было говорить еще даже более, чем прежде, страха, неверия в завтрашний день — и глубокого сознания того, что все было сделано не так, что любимый ею человек положит голову на плаху напрасно!

«Теперь я все время думаю об Адаме.

Станет ли все известно? Мне следует постоянно притворяться удивленной, даже озабоченной, но не испуганной… Я просто должна видеть Адама. Но хотя мы договорились встретиться сегодня, я пока не смею ему звонить…

Прошел слух, что жену и четверых детей Клауса Штауфенберга также убили. Она была урожденной баронессой фон Лер-Хенфельд и крестницей Мама, так как ее родители перед Первой мировой войной жили в русской Литве».

Да, слух был верен. За считанные дни после неудавшегося переворота в соответствии с недавно введенной практикой семейной ответственности были арестованы не только жена и дети Штауфенберга, но также его мать, теща, братья, двоюродные братья, дядья, тетки и все их жены, мужья, дети.

Гиммлер так объяснял репрессивные меры против ни в чем не повинных родственников: «Это не большевизм, это древний германский обычай. Когда человека объявляли вне закона, то говорили: этот человек предатель, у него дурная кровь, в ней живет предательство, она будет вытравлена. И вся семья, включая самых отдаленных родственников, истреблялась. Мы разделаемся со Штауфенбергами вплоть до самых отдаленных родственников».

Наконец Мисси встретилась со своим любимым.

«Я прошла в комнату Адама. Он был там с одним из своих помощников. Когда помощник ушел, Адам бросился на диван и, показав себе на шею, сказал: „Я в этом вот покуда!“ Он выглядел ужасно. Мы разговаривали шепотом. Видя его, я мучилась еще больше. Я сказала ему об этом. Он сказал: да, но для меня это, как если бы я потеряла любимое дерево в своем саду, а для него потеряны все надежды. Мы условились встретиться вечером…

Выглядел он — хуже не бывает. Я поехала с ним к нему домой и сидела на балконе, греясь на солнышке, пока он переодевался.

Раздался сигнал воздушной тревоги; он раздражал, как пчелиный рой, не более. Когда Адам пришел, мы сели рядом на балконе…

Адам сказал, что знает, что его арестуют, он слишком серьезно скомпрометирован…

Мы сидели и разговаривали всю ночь, прислушиваясь к случайным звукам, и всякий раз, когда раздавался шум подъезжающей машины, я видела по выражению столица, о чем он думает…» В те дни Мисси даже с дневником не могла быть вполне откровенной. Она слишком боялась, что ее записи могут оказаться в гестапо, и тогда пострадали бы слишком многие. Начиная с 1944 года она вообще писала не как обычно, а скорописью собственного изобретения, а потом, уже после разгрома фашистов, расшифровала записи. До конца жизни Мисси уходила от вопросов, в какой мере она была осведомлена о заговоре 20 июля, но многие случайные фразы показывают, что она знала гораздо больше, чем говорила, и что ей даже была известна точная дата запланированного переворота! Вернее всего, своими недомолвками и сдержанностью даже в личных записях она старалась уберечь память Адама Тротта и других от упрека в том, что они слишком много «болтали», тем более иностранке.

25 июля, в тот момент, когда Адам фон Тротт находился на совещании в главном Здании Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе, к нему в кабинет явились гестаповцы и потребовали сообщить, где он находится. Секретарша хотела выскользнуть, чтобы предупредить его, но они задержали ее и не позволили выйти из комнаты. Вернувшись, Адам влетел прямо в засаду.

«…Во время обеда позвонил из „Адлона“

Пауль Меттерних. Я в ужасе от того, что он рискнул приехать сюда в такое время. Но он слишком тревожится за своих друзей, чтобы сидеть у себя.

Позже я присоединилась к Паулю и Джоржи в «Адлоне». Там были также Отто Бисмарк и Лоремари Шенбург… Пока Пауль с кем-то беседовал, Лоремари отвела меня в уголок и сказала мне, чем она эти последних два дня занималась.

Прежде чем гестаповцы увезли Готфрида, он успел сообщить ей, что взрывчатка, оставшаяся от бомбы Штауфенберга, спрятана в его сейфе… в Потсдаме, и передал ей ключ. Ринувшись в Потсдам на поезде, она прибыла туда задолго до гестаповцев и нашла два свертка. Они были размером с коробку для обуви и завернуты в газету. Тогда она взяла один из наших велосипедов и, закрепив один из свертков на руле, поехала в парк Сан-Суси. По дороге она столкнулась с мальчиком-разносчиком и упала вместе со свертком. Испугавшись, что он может взорваться — она, разумеется, не имеет о подобных вещах ни малейшего понятия, — она героически прикрыла сверток собой. Ничего, конечно, не произошло. В конце концов Лоремари бросила сверток в один из прудов в парке. Он все время всплывал, а она топила его веткой. В конце концов, отчаявшись, она выловила его и закопала за какими-то кустами. Она уже собиралась сесть на велосипед и уехать, как вдруг, подняв голову, увидела человека, который стоял на другом берегу пруда и смотрел на нее. Что он видел?

Донесет ли? Она поспешила обратно… но теперь была слишком напугана, чтобы повторить операцию со вторым свертком, и она зарыла его под одной из клумб в саду… Возможно, что Лоремари буквально спасла Готфриду жизнь, потому что дом весь перетрясли, причем первый визит полицейских состоялся всего через несколько часов после того, как она все это сделала. Я преклоняюсь перед смелостью и находчивостью Лоремари…

Пауль»., конечно, прав, говоря, что все, что сейчас происходит, было абсолютно неизбежным и мы ничего не можем тут поделать. Раз переворот провалился, то естественно, что всем его участникам придется расплачиваться».

Пауль выразил мысль, которая владела очень многими. Генерал-майор Хеннинг фон Трешков, один из ведущих заговорщиков, незадолго до своего самоубийства, последовавшего за, провалом переворота, сказал:

«Никто из нас не имеет права жаловаться на судьбу. Всякий, кто вступил в Сопротивление, надел кровавую рубашку Hecca[2]. Но доблесть человека измеряется лишь его готовностью пожертвовать жизнью за свои убеждения».

Пожертвовать жизнью за свои убеждения… По официальным источникам, сразу после мятежа было арестовано 7000 человек, затем — еще и еще. В 1944 году всего было казнено 5764 человека, а в оставшиеся пять месяцев фашистского правления в 1945 году — еще 5684. Из них непосредственно было замешано в заговоре примерно 160 — 200 человек: это 21 генерал, 33 полковника и Подполковника, семь дипломатов высших рангов, один министр, три госсекретаря, начальник уголовной полиции Берлина.

Теперь Мисси и Лоремари Шенбург прилагали все силы, чтобы найти возможность хотя бы передавать Адаму, Готфриду и другим заключенным из числа своих знакомых продукты и письма. У неугомонной Лоремари отыскался знакомый в штаб-квартире гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Это был один из адъютантов Гиммлера, и с ним надо было держать ухо востро: он твердил, что эти «schweinehunde» («мерзавцы») должны поплатиться головой! Однажды там, в гестапо, Лоремари увидела в коридоре Адама фон Тротта. Он был в наручниках, должно быть, его вели на допрос; он ее узнал, но посмотрел сквозь нее. Лицо у него было такое, сказала Лоремари потом Мисси, как будто он больше не, принадлежал к сему миру.

Разумеется, Адам уже был готов к смерти.

Их всех пытали, и многие не выдерживали пыток, называли все новые имена заговорщиков. Одной из самых страшных пыток было знать, что арестованы близкие. Клариту фон Тротт, жену Адама, арестовали. Неважно было, что супруги жили врозь, неважно, что редко виделись! Арестовали и Мелани Бисмарк. Она была беременна, у нее случился выкидыш.

«Приехала в Берлин сегодня рано утром (ездила на несколько дней к сестре) и сразу пошла к Марии Герсдорф, — записывала Мисси. — Я спросила ее, какие новости.

Она взглянула на меня в изумлении. «Так ты не знаешь? Адам и многие другие были приговорены к смерти и повешены в прошлую пятницу!» Я сейчас же позвонила Лоремари Шенбург, но она не могла выговорить ни слова, сказала лишь, что немедленно приедет.

Пришла Лоремари, мы сидели на ступеньках и невидящими глазами смотрели на окружающие развалины. Она парализована происшедшим. Однако она не уверена, что Адама действительно повесили. Ходит слух, что он единственный, чью казнь отложили».

Приятель Лоремари каким-то чудом попал на процесс Адама фон Тротта, Ханса Бернда фон Хафтена (старшего брата Вернера, адъютанта Шелленберга) и других. Лоремари ждала снаружи в машине. Когда Тони вышел, он не выдержал и заплакал, понимая, что видел этих людей в последний раз.

Все обвиняемые признали, что хотели убить Гитлера. Хафтен сказал, что если бы он мог, то попытался бы сделать это снова. Адам говорил, что хотел положить конец войне, и признал, что вел за границей переговоры с представителями враждебных держав.

Мисси вспомнила, как при их последней встрече Адам сказал, что будет все отрицать, для того чтобы выпутаться и начать все снова. Видимо, доказательства их вины были неопровержимы.

Она добрела до здания министерства и поднялась к сослуживцам и друзьям Адама, которые не состояли в числе заговорщиков, хотя и разделяли его убеждения. Оказалось, что они установили связь с одним из полицейских, который присутствует при казнях, и тот уверял, что Адам еще жив, но все остальные мертвы.

Итак, фон Тротта пока оставили в живых — видимо, из него надеялись вытянуть еще какие-то показания. То есть ему предстояли новые пытки. Представив это, Мисси вдруг подумала, что теперь она желает своему любимому скорейшей смерти, которая более милосердна.

Об этом она непрерывно размышляла долгими ночами, когда не могла спать и бесконечно упражнялась на аккордеоне, вспоминая старые любимые танго, пытаясь научиться играть вслепую, одурманивая себя музыкой, чтобы избавиться от кошмаров, которые не отступали от нее ни на минуту.

Она худела не по дням, а по часам, чувствуя себя плохо, как никогда. Впрочем, думать о своем здоровье, о своей жизни ей было просто совестно. Она думала о смерти Адама.

О его неминуемой смерти…

Однако Мисси ошибалась, думая, что казнь заговорщиков спасает их от мучений.

Было сделано все, чтобы продлить их!

Поскольку в Германии не было виселиц (обычно казнили путем отсечения головы), то к железной балке, имевшейся в потолке камеры для казней тюрьмы Плетцензее, прикрепили обыкновенные крюки для подвешивания мясных туш. Казни снимали на пленку; освещая камеру софитами. На них присутствовали главный прокурор рейха, несколько охранников, два кинооператора и палач с двумя помощниками. На столе стояла бутылка коньяка — для зрителей. Осужденных вводили по одному, — палачи надевали им на шею узел (Гитлер распорядился заменить веревку фортепьянной струной, чтобы смерть наступила не от перелома шеи, а от медленного удушения), и пока они бились в судорогах (некоторые целых двадцать минут!), а кинокамеры стрекотали, палач, известный своим циничным юмором, отпускал непристойные шуточки. Потом пленку доставляли в ставку Гитлера, чтобы тот мог потешить себя. Зато один из кинооператоров сошел с ума…

Когда Мисси узнала о том, что предстоит Адаму, она и сама словно бы сошла на какое-то время с ума. Во всяком случае, очередная запись в ее дневнике свидетельствует, что человек в здравом рассудке не мог совершить того, что совершила она:

«Среда, 23 августа.

Я пойду на все, чтобы выцарапать Адама и Готфрида, и графа Шуленбурга тоже, если получится. Просто невозможно больше вести такое пассивное существование, покорно ожидая, пока упадет секира. Теперь, когда арестовывают родных и даже друзей заговорщиков, многие так напуганы, что достаточно упомянуть при них чье-то имя, и они отводят глаза. Я решила испробовать новый подход: я попытаюсь добраться до Геббельса. Лоремари, тоже считает, что через Геббельса можно кое-чего добиться, хотя бы уже потому, что он умен и, должно быть, понимает безрассудство всех этих казней.

Четверг, 24 августа…

Сегодня утром я позвонила Дженни Джуго[3]. Когда я ее молила о немедленной встрече, она встревожилась. Я приехала… на студию… Дженни я застала в момент съемки, с молодым человеком у дог, он страстно приник к ее коленям. К счастью, эпизод снимался недолго, вскоре она прошла к себе переодеться. Костюмершу она отослала, чтобы мы могли поговорить, но и после этого мы разговаривали только шепотом.

Я сказала, что мне нужно видеть Геббельса и что она должна устроить мне встречу с ним. Она ответила, что если это абсолютно необходимо, то она, конечно, это сделает, но сама она с ним в ссоре и не встречалась уже два года. «А что, неприятности у Татьяны или у Пауля Меттерниха?» — «Не у них», — сказала я. Она облегченно вздохнула. «У моего начальника». Я объяснила, что его приговорили к смерти, но мы подозреваем, что он еще жив, и надо действовать быстро. В конце концов, Геббельс был героем дня — это ведь он подавил восстание! Я скажу ему, что Германия не может позволить себе терять так много исключительно одаренных людей, которые могли бы принести стране столько пользы, и так да-» лее. Дженни спокойно выслушала все это, а потом повела меня в сад. Там она взорвалась: моя идея — полное безумие! Геббельс — абсолютный мерзавец, он не станет помогать кому бы то ни было. Ничто не заставит его и пальцем пошевелить ни для кого из них. Она сказала, что это жестокий, порочный садистишка, что его ненависть ко всем замешанным в покушении на Гитлера просто невероятна, что у него утробное отвращение ко всему, за что они стоят, что он самый последний подонок и что если я хотя бы мимоходом попадусь ему на глаза, то окажется втянутой вся семья… Она умоляла меня отказаться от этой затеи и добавила, что студия кишит стукачами Геббельса, которые вынюхивают потенциальных изменников среди актеров… У нее самой прослушивается телефон, она каждый раз слышит щелчок. Целуя меня на прощанье, она сказала мне на ухо, что если кто-нибудь спросит о цели моего приезда, то она объяснит, что я хотела сниматься.

Я вернулась в город окончательно обескураженной и без сил. В квартире я застала Лоремари Шенбург и Тони Заурма. Лоремари была в полной истерике. Я ни разу не видела ее в таком состоянии… Никто из нас, сказала она, не выпутается; они делают такие уколы, которые парализуют силу воли, и заставляют говорить…

Затем Тони пришел ко мне в комнату и рассказал мне все о суде над Адамом. Адам заметил его, долго пристально смотрел на него, но ничем не подал вида, что узнал, а затем стал наклоняться вперед и назад, как бы покачиваясь. Он был без галстука, чисто выбрит и очень бледен. Тони весьма внимательно обследовал зал ©уда и пришел к выводу, что отбить кого-либо силой там совершенно невозможно. Даже так называемая «публика» состояла в основном из головорезов и полицейских, причем вооруженных.

Он ушел из зала еще до оглашения приговора, зная с самого начала, каким он будет».

И то, каким будет итог всех стараний влюбленной девушки и ее друзей, тоже было ясно с самого начала. Но они еще бились, еще искали какие-то подходы, и день за днем Мисси жадно ловила слухи, подтверждавшие, что ее любимый еще жив. В том числе и 26 августа…

Говорят, что любящее сердце — вещун.

Однако его робкий голос был заглушен голосом отчаянной надежды. Отчаянной — напрасной, пустой, бессмысленной, потому что именно в этот день Адам-Тротт был казнен в тюрьме Плетцензее. Однако совершенно точно Мисси узнала а его смерти только в начале сентября.

После этого она взяла отпуск по болезни и уехала из Берлина. Болезнь, кстати, не была выдумкой. Друзья чуть ли не насильно отправили Мисси к врачу, обеспокоившись, насколько она измождена. Да она и сама ощущала такой упадок сил, что едва находила в себе силы двигаться. Как если бы смерть Адама остановила какой-то двигатель, который заставлял ее сердце биться. Врач выяснил, что у нее не в порядке щитовидная железа: обострение на нервной почве. Мисси было предписано принимать большие дозы йода и переменить климат. Вот уж последнее-то она сделала с удовольствием!

Несколько месяцев Мисси провела в Австрии у сестры и ее мужа. Аккордеон, катание на лыжах — и молчание, молчание о том, что подтачивало ее здоровье и заставляло кричать по ночам. Потом много, много лет ее мучил один и тот же сон… сон о фортепьянных струнах, .. о крюках на железной балке… Наверное, останься она в Берлине, она не выдержала бы и сошла с ума. Любовь и забота сестры и Пауля Меттерниха излечили ее.

Ей нужно было снова устроиться на работу — чтобы не возникло проблем с полицией. Подруга Сита Вреде (ее имя было Кармен, однако все называли ее Сита, от «Карменсита») помогла Мисси устроиться медсестрой в госпиталь люфтваффе — германских военно-воздушных сил. Мисси выдали униформу Красного Креста, новый набор документов и металлическую бирку, на которой ее фамилия была выгравирована дважды: если Мисси «погибнет на боевом посту», бирку сломают пополам и одну половинку пошлют «родным и близким». Принята в госпиталь Мисси была 11 января 1945 года.

В этот день ей исполнилось 28 лет. А ей иногда казалось, что жизнь уже прожита…

Адам фон Тротт когда-то сравнивал ее с Жар-птицей, которая свободно парит над миром, над его бедами, проблемами. Он очень точно определил суть этой загадочной девушки. Даже погружаясь в боль, в беды человеческие по горло, с головой, даже страдая, почти умирая, она продолжала оставаться свободной от тех кандалов обыденности и сиюминутности, которые тянут на дно большинство людей. Это помогало ей выживать, помогло и выздороветь. Помогало, как ни странно, и в работе.

Правда, запаса выдержки и отстраненности Жар-птицы хватало ненадолго. И Мисси снова и снова, до одури играла по ночам на аккордеоне любимое танго «II pleut sur la route». Если, конечно, хватало сил взгромоздить на колени аккордеон после изнурительных дежурств в госпитале, насчет которых, так же как и насчет казарменных порядков, Мисси еще находила силы подшучивать в своем дневнике.

Впрочем, Мисси готова была писать в дневнике о чем угодно, балагурить сама с собой, только бы не вспоминать больше о Берлине и подавить в себе мучительное желание воскрешать покойника, вновь и вновь выводя на страницах его имя: «Адам, Адам, Адам…»

Это было прошлое, и только иногда Жар-птица позволяла себе уронить золотое перо на его могилу. Это было прошлое, которого не, вернуть!

Тем временем советские войска вступили в Восточную Пруссию, взяли Варшаву, Будапешт… Вена подвергалась все более частым и изнурительным бомбардировкам.

И снова, как и раньше, в Берлине, разом стерлось понятие фронта и тыла: мирные жители подвергались точно! такому же риску, как и солдаты.

Гибли и сотрудники госпиталя.

Порой, глядя на людские страдания, Мисси думала: «Этого я никогда не смогу забыть…» Боже ты мой! Ей слишком многое пришлось бы запомнить. Или провести всю оставшуюся жизнь, играя на аккордеоне, чтобы хотя бы звуки любимой музыки исцелили измученное сознание.

По счастью, память человеческая милосердна… Уж во всяком случае, милосерднее тех палачей Третьего рейха, которые…

Нет, нет, не надо об этом! Лучше снова и снова нажимать на клавиши — белые мерцают в темноте, а черных не видно, но ведь Мисси научилась играть вслепую! — вызывая к жизни память о желтых осенних листьях, которые унесло ветром, как уносит война бессчетные человеческие жизни. И подпевать, с трудом, стиснутым горлом подпевать:

«II pleut sur la route…» И надеяться, что когда-нибудь окажутся, все-таки окажутся правы те мудрецы, которые уверяют: «Все проходит, как проходит дождь!».

Мудрецы оказались правы. Все прошло!

Мисси не погибла под бомбежками, не умерла от голода. Она уехала из Вены незадолго до того, как в город вошли советские войска.

Все ее силы, физические и моральные, теперь поглощала необходимость элементарно выжить, это во-первых, а во-вторых, дать о себе знать членам своей семьи, которые не имели о ней никаких известий с зимы. В конце августа 1945 года — гитлеровская Германия уже перестала существовать, Сатана покончил с собой! — Мисси возвращалась в Берлин, который покинула почти год тому назад, не веря в смерть Адама, не веря в то, что сможет жить дальше.

Смогла!

Путь через Австрию и Германию был долог — почти месяц. В это время она и познакомилась с молодым американцем Питером Харнденом. Во время войны Питер был в военной разведке США, а потом служил в звании капитана в военной администрации США в Баварии. Как и многие мужчины до него, как Хайнрих Витгенштейн и Адам фон Тротт, он влюбился в Мисси с первого взгляда. Но ему повезло больше, чем остальным.

28 января 1946 года в Кицбюэле (Австрия), в католической церкви, их обвенчал по православному обряду священник, бежавший из Советского Союза.

Когда Питер демобилизовался, они с Мисси поселились в Париже, где, прослужив некоторое время в аппарате «плана Маршалла», Питер основал свое собственное и очень успешное архитектурное предприятие, получившее в дальнейшем широкое международное признание. У Питера и Мисси было трое детей. Питер умер в Барселоне в 1971 году, после чего Мисси переехала в Лондон, где и провела последние годы жизни — до августа 1978 года, когда она скончалась от лейкемии. Но Мисси еще успела узнать о том, что имя Адама фон Тротта выгравировано на мемориальной доске в Оксфорде, где он когда-то учился…

Примечания

1

Беллона — богиня войны, сестра Марса в древнеримской мифологии.

2

Несс — кентавр, убитый Гераклом с помощью стрелы, пропитанной ядом Лернейской гидры; впоследствии Геракл скончался, надев рубашку, пропитанную кровью умирающего Несса.

3

Дженни Джуго — одна из самых популярных немецких кинозвезд, была любовницей Геббельса и приятельницей семьи Меттернихов, а потому хорошо знала и Татьяну, и Мисси Васильчиковых.

Content

Елена Арсеньева
Девушка с аккордеоном
(Княжна Мария Васильчикова)

От автора

Примечания