Елена Арсеньева

Возвращение в никуда

(Нина Кривошеина)

Около моста Пон-Неф всегда продавали жареные каштаны. Как раз на повороте с набережной Де Лувр стоял субтильный паренек, прятавший нос в большущий черно-желтый клетчатый шарф, и ворошил лопаточкой кучку румяных каштанов, лежащих на большой жаровне. Сизый дымок струился над улицей, пахло сладко, горьковато, душно… непередаваемо. Так пахнут только парижские жареные каштаны. Поджаренные разносчиком, который стоит на углу Пон-Неф…

— Изо всех сил стараюсь убедить себя, что ем печеную картошку, — проворчал Игорь. — И никак не получается. Что ты в них находишь?

И насмешливо посмотрел на жену, которая нюхала разломленный каштан. Глаза у нее были зажмурены от наслаждения.

— Мама, у тебя нос в саже, — засмеялся Никита. Он тоже не любил жареные каштаны, хотя родился и рос в Париже.

— Хочешь, я тебе лучше розу куплю? — предложил Игорь.

Нина покачала головой.

Разносчик между тем насыпал каштаны в кулечек. Кулечек был преступно мал, туда помещалось пять или шесть каштанов, а стоила эта ерунда безобразно дорого — пятьдесят сантимов. Зато без карточек!

«— Ну, пошли, что ли? — сказал Игорь, беря жалконький кулек. — Хватит ностальгировать! У нас все не как у людей. Когда мой кузен побывал в 1913 году в Париже, он потом нарочно жарил каштаны в камине, чтобы только услышать этот вот аромат и вспомнить, как он покупал их возле Пон-Неф. А ты…

— А я, — подхватила Нина, — нарочно покупаю каштаны у моста Пон-Неф, чтобы вспомнить, как они пахли, когда мой дядюшка Николай Николаевич жарил их в камине… тай, в Сормове, в нашем доме.

— Как же вы доставали каштаны из камина? — спросил Никита. — Там ведь огонь.

Никита был рассудительный мальчик.

— Мы их брали особыми щипцами, — сказала Нина. — Это было очень интересно и необычно. Мы с сестрой вообще любили, когда дядя Коля приезжал. Он ведь был артиллерийский офицер и столько интересного рассказывал… Когда он появлялся, нам разрешали подольше не ложиться и слушать взрослые разговоры.

— И на белку смотреть? Расскажи, как вы на белку смотрели!

— Наша мадемуазель Эмма, гувернантка, — послушно завела Нина, — привезла с собой удивительную клетку с колесом, в которой жила ее любимая белка Белла-Белла. Клетка стояла в нашей детской столовой, и я помню, как любовалась бегающей в колесе белочкой, — мне казалось, что в этом было что-то сверхъестественное, что это особая белка, а другие не умели бы так шибко бежать в круглом проволочном барабане.

Никита слышал про белку раз сто, уж не меньше. Но ему никогда не надоедала эта история. Иногда Нина возила сына на блошиный рынок, посмотреть зверушек. Там они несколько раз видели белок, бегающих в колесе. И все равно — оба продолжали пребывать в уверенности, что та белка бегала быстрее! Ведь это было в России.

— Мама, расскажи про дом, в котором ты жила, — попросил Никита, когда они снова шли по набережной Лувра мимо лотков букинистов.

Покупателей среди дня было совсем не много. Иногда мелькали затянутые в форму фигуры немецких офицеров, при виде которых все еще брала оторопь, хотя Париж был оккупирован уже несколько месяцев, пора бы и привыкнуть.

Впрочем, к такому невозможно привыкнуть.

— Мама, расскажи! — канючил Никита.

Игорь и Нина переглянулись. Они старались разговаривать с сыном по-русски, чтобы он привыкал к языку, да и сами ни за что не собирались от него отвыкать, хотя той, прежней России, о которой они рассказывали Никите, уже и в помине не было. Но говорить по-русски в 1940 году, в сердце оккупированного Парижа… И Нина заговорила по-французски, с трудом подбирая слова.

Не потому, что она плохо знала язык — невозможно плохо знать язык, который учила с раннего детства и на котором последние пятнадцать лет говоришь непрерывно, — просто красивые, летучие французские слова казались такими чужими и неуклюжими, когда в них приходилось облекать закаты над Волгой, и шум дубравы, и голос Сормовского завода, и скрип ступенек старенького крылечка…

Директорский дом, в котором они тогда жили, вообще был старый, деревянный, с крытым крыльцом, сенями и, конечно, с мезонином. Внизу было восемь комнат, из них три поменьше — для детей, плюс большой игральный и гимнастический зал в мезонине. Большая столовая внизу была просторная, длинная — на Пасху или под Новый год там помещалось более шестидесяти приглашенных. Но самой приятной комнатой был кабинет отца. Там, на большом письменном столе, стоял телефон, да полу лежали две медвежьи шкуры, на которых детям иногда разрешалось играть, что было превесело и создавало совсем особое настроение, но главное — там был громадный камин. Он часто горел по вечерам, и это было так чудесно, что Нину и ее сестру было просто невозможно увести спать, Мадемуазель Эмма сердилась: ведь надо перед сном еще накрутить волосы на папильотки! Девочки ненавидели папильотки: волосы на них накручивались пребольно, а утром свершался особый обряд — сниманье папильоток и навиванье локонов на гладкую полированную палку. С ее помощью наверху головы закручивался крутой «кок», в который продергивался бант в виде бабочки, а локоны в строгом порядке распределялись вокруг головы и вдоль щек. Именно так, по мнению мадемуазель Эммы, и должны были выглядеть дочери столь важного лица, каким был директор Сормовского завода Алексей Павлович Мещерский. Конечно, жизнь громадного завода, с его особыми звуками, уханьем, толчками тяжелого молота, гудком утром в семь часов, с чудной музыкой волжских пароходов и их глубоких голосов, была только фоном детства Нины. Она тогда не вполне понимала, что за человек был ее отец.

Фамилия Мещерских в России была знаменита и имела несколько ветвей. Род исчислялся с XIII века и происходил от хана Беклемиша (так же как и род Беклемишевых), однако эти Мещерские титула не носили. Было некое семейное предание, которое Нина слышала еще в детстве. Будто при императоре Павле I ее прапрадед, князь Мещерский, служил в гвардии, жил в Петербурге и завел роман с некой французской актрисой. Она будто была в фаворе у императора, и он, узнав о ее измене и романе со скромным гвардейским офицером, повелел того разжаловать и сослать в Сибирь. Когда Павел I скончался, этот предок вернулся из ссылки, женился на своей актрисе, однако княжеский титул ему возвращен не был.

Дворянство с окончанием ссылки возвращалось, но о восстановлении титула ни он, ни его сын не хлопотали — так оно и осталось.

Правда это было или нет, Нина да и отец ее не знали, однако история была красивая, а потому ее с удовольствием приняли к сведению и сочли правдой.

Отсутствие титула при столь известной фамилии мало смущало Мещерских: ведь были и Толстые, и Оболенские без титулов, были Кочубеи с титулом — и без оного.

Правда, на танцклассах или позже на танцевальных вечерах, даже на прогулках или на катке в Таврическом саду приходилось порою объяснять незнакомым кавалерам: «Я не княжна, вы ошибаетесь!» Нину и ее сестру отсутствие титула не слишком смущало, однако некоторых новых знакомых такое известие явно разочаровывало: ведь старая дворянская Россия, где титул открывал многие двери, тогда удивительно уживалась с новой Россией, где дворянство как правящий класс уже изжило себя и где начинало уже процветать совсем иного состава общество — то, которое принято называть «буржуазным».

Алексей Павлович Мещерский вполне к этому обществу принадлежал. Окончив военный корпус, он вдруг решил, что боевая карьера не для него, и пошел в Петербургский горный институт. Во время одной из практик в Екатеринбурге встретил свою будущую жену, Веру Николаевну Маламу.

Первое место инженера Мещерский получил на Богословском заводе на Урале, около Старого Тагила, а потом ему сделали предложение стать директором Сормовского завода. И Мещерские стали жить в Сормове, где Алексей Павлович решительно начал перестройку заводской жизни Завод давал плохую продукцию, хирел. Новый директор ввел строгую дисциплину, поднял экономику завода, заставил не только рабочих, но и всех инженеров работать сполна, с интересом и считать, что работа и ее успех — главное в их жизни. Он сам появлялся на заводе не позже половины девятого утра, а частенько и ровно в восемь бывал в том цеху, где что-то не ладилось. Он всегда ходил по заводу пешком, следил за тем, чтобы получка выдавалась всем вовремя и аккуратно (что до него не было заведено), сидел в заводской конторе до позднего вечера… И через два-три года вся жизнь на Сормове переменилась. Скажем, в 1903 году паровоз Сормовского завода получил золотую медаль на выставке в Париже, а это настоящая сенсация.

Рабочие, впрочем, первое время не понимали, что директору надо и почему надо.

Жили они бедно и плохо, почти все в знаменитом Канавине, поселке, близком к Сормову. Политические агитаторы быстро взяли нового директора на мушку, Горький, который сотрудничал в «Нижегородском листке», называл его извергом, кровопийцей, тираном. А между тем за четыре или пять лет директорства Мещерский не только сумел поставить Сормовский завод в ряды первых В стране, улучшить работу и жизнь рабочих, но и построил им зал на тысячу человек для всякого рода представлений, перестроил старые цеха, сменил старые станки и (как и на всех заводах, где позже был распорядителем) выстроил большой храм. К слову сказать, этот храм до сих пор стоит в центре Сормова в Нижнем Новгороде.]…

В 1905 году он получил от семьи Струве предложение стать директором-распорядителем Коломенского завода, и семья переехала в Петербург Ровно через год отец соединил в одно акционерное общество Коломну-Голутвин с Сормовом и стал во главе этого, можно сказать, концерна. Потом к нему присоединились заводы Выксинский и Белорецкий. В 1909 — 1910 годах Мещерский стал членом правления Волжского пароходства, принадлежавшего семье миллионеров Меркуловых.

Постепенно Мещерский стал богатым человеком, потом и чрезвычайно богатым.

Он и сам являлся акционером многих предприятий, а когда был основан в Петербурге Международный банк, оказался одним из его директоров. При этом Алексей Павлович сразу поднялся в разряд крупных капиталистов, банкиров: вошел в группу лиц, которые были ненавистны многим, начиная от революционеров всех окрасок и кончая некоторыми дворянскими кругами России.

Нина отлично помнила, как мать причитала. Ты стал банкиром, это ужасно, я не могла такого предвидеть!» — хотя спокойно относилась к той роскоши, которой была окружена.

Повзрослев, Нина заметила, что между родителями нет ладу, что отец, хоть и любит дочерей, несчастен рядом с их матерью. Но Нине было не до них, потому что она была всецело занята собой. Еще бы! Ведь она была влюблена — влюблена впервые в жизни!

Причем влюблена в человека очень даже не простого, а в молодого композитора и пианиста, чье имя уже начинало греметь в Петербурге. Его имя — Сергей Прокофьев.

Он был племянником одного из близких приятелей Мещерских. Нина (ей было тогда четырнадцать лет) с сестрой только вернулись из гимназии, а тут вдруг появился незнакомый молодой человек. Нина была страшно смущена — на полу валялась школьная сумка, она сама была еще в коричневом гимназическом платье и черном переднике, да и на ладони левой руки синело громадное чернильное пятно. Всех познакомили. Нина молча сделала реверанс и подала Прокофьеву руку, старательно пытаясь скрыть левую, с пятном. И потихоньку разглядывала гостя.

Тогда Прокофьеву было девятнадцать. Он был высокого роста, очень худощавый и узкоплечий. На первый взгляд лицо его казалось некрасивым, зато светлые серые глаза поражали пристальностью взгляда и каким-то особенным блеском. Нину, привыкшую, что все ее кавалеры всегда были в мундирах (молодые офицеры или студенты), шокировало, что этот молодой музыкант одет в полосатые серые брюки и визитку с белым платком — углом в левом кармашке.

И (о ужас!) он был надушен духами «Guerlain»! Но самое кошмарное — уходя, Прокофьев внезапно сказал Нине тихо, но ехидно: «А кляксу на левой руке я отлично видел!» Нине это было очень обидно.

А между тем Прокофьев начал у Мещерских бывать. К нему привыкли, но всегда казалось, что он что-то делает не так, необычно, и между собой Мещерские его звали «марсианин». Он не любил тратить время зря. Как многие талантливые люди, молодой музыкант обладал громадной работоспособностью: если он свое рабочее расписание не выполнил, то никуда не выходил. А впрочем, он играл иногда в бридж, занимался гимнастикой в обществе «Сокол» и даже сочинил веселый марш, под который гимнасты проделывали свои упражнения. Однако к музыке его тогда относились сложно. Например, как-то на вокзале в Павловске, куда съезжалось много настоящих любителей музыки, он исполнял свой первый концерт для фортепьяно — ему и шикали, и свистали, и кричали: «Это не музыка, а бред!», а другая часть публики безумно аплодировала и вызывала его.

Летом Мещерские уехали на дачу в Гурзуф, и там вдруг появился Прокофьев. И не просто появился, а начал как-то таинственно, незаметно для всех за Ниной ухаживать.

Она все лето жила в угаре оттого, что нравилась ему, что кругом все красиво — чудный, сказочный, экзотический Крым, близится начало настоящей «взрослой» жизни… Нина влюбилась. Впрочем, после возвращения в Петербург Сергей появлялся в доме только как учитель музыки — он сам предложил давать Нине уроки музыки. С этих уроков все и пошло. Нину по ее девичьей наивности и самоуверенности не слишком удивляло, что человек, имя которого уже гремело, вот так попросту приходит давать ей уроки. Иногда, уходя, Сергей ее целовал, иногда по вечерам звонил ей по телефону. А летом 1914 года, которое Мещерские проводили в Кисловодске, жил у них в доме месяца полтора, спал на тахте в гостиной, где стояло пианино, и по утрам занимался оркестровкой «Симфониетты». Кто тогда в доме знал о какой-то всепоглощающей любви, которая тут вспыхнула? Знала только Нинина сестра Наташа и, кажется, была не очень довольна: она не представляла себе, как это все кончится.

Уроки с Прокофьевым летом оборвались, но иногда он сажал Нину за пианино, заставлял играть какую-нибудь вещь, особенно сонаты Моцарта, и не раз подсаживался к пианино рядом и тут же играл вместе с ней импровизации, как бы свой новый аккомпанемент — второй голос к вещи Моцарта… Получалось чудесно, что-то совсем в новом стиле. Очень может быть, что самому Моцарту понравилось бы. Эти импровизации, конечно, остались незаписанными.

Началась война, и в конце августа Мещерские вернулись в Петербург. Прокофьев уехал еще раньше. Его пока что не призыва ли, как единственного сына, но многие из молодых людей тогда сразу пошли на войну, а барышни начали записываться в общины сестер милосердия. Старшая сестра Нины окончила двухмесячные курсы Георгиевской общины и стала работать в большом лазарете для нижних чинов при Святейшем синоде.

Нина болела, кашляла и по совету врача стала жить в Царском Селе, у двоюродной сестры и ее мужа, но, конечно, часто приезжала в город, а Прокофьев бывал часто в Царском Селе. Осенью он ездил в Италию, где его встречали как знаменитого уже композитора нового направления. Там Прокофьев познакомился с Дягилевым и Стравинским и впервые вел серьезные переговоры о новом балете для постановки в Париже.

А как же Нинин роман?

Любовь, взаимная, с провалами и высотами, кружила их и мучила. Мечтали уже они и о браке, но Нина так боялась, что надо будет сказать об этом родителям… Боялась: если скажет, ничего хорошего не будет…

Кстати, осенью 1914 года Прокофьев попросил Нину написать слова для романса, а еще найти ему сюжет для оперы или балета. Она была этим предложением очень счастлива, сказала, что будет не «романс», а «портрет», и именно ее. Нина решила написать про «Гадкого утенка» и две недели составляла текст, который как можно лучше выразил бы горестное одиночество утенка.

Прокофьев был в восторге от этой вещи, говорил, что они теперь будут вместе работать.

И очень скоро это произведение было очень успешно исполнено камерной певицей Жеребцовой-Андреевой в ее концерте. Прокофьев на рукописи нот написал посвящение: «Нине Мещерской».

Но период недомолвок истекал — наступило время что-то решать. Дягилев вторично вызвал Прокофьева в Италию, там его ожидала европейская слава. Сергей примчался в Царское Село и потребовал у Нины сейчас же скорее венчаться и ехать вместе в Италию. Нина оторопела — как ехать? Ведь война, и, видно, она будет длиться долго! Но Сергей почти приказывал: сейчас, завтра, скорей — все объявить родителям и уезжать в Италию! Нина вернулась в Петербург, и… скандал разразился сразу, как гроза летом на Илью Пророка, неумолимо. И она сразу почувствовала, что все безнадежно, все пропало… Потом годами Нина пыталась забыть то горе, которое пережила, старалась понять, неужели всегда первая любовь должна сопровождаться вот таким полным крахом? Ее родители были поражены оба: как это так, они ничего не знали?! Брак с «артистом» им казался безумием. «Но ведь он уже и сейчас известен во всей России!» — говорила Нина.

Этот довод мало на них влиял — сегодня знаменит, а завтра, может быть, уже выйдет из моды… Но главный вопрос: отъезд в Италию, сразу же? Наконец дошло до резкого объяснения Прокофьева с Нининым отцом.

Сергей перестал у Мещерских появляться, но они с Ниной беспрестанно говорили по телефону, Прокофьев твердил, чтобы она убежала из дома к его матери, что он найдет священника, который их сразу обвенчает.

Это казалось ей маловероятным, но время истекало, и наконец она решилась тайком уйти из дома.

Настал вечер, она вышла в переднюю, чтобы выскользнуть на улицу, но, едва подошла к двери, ее сзади схватил швейцар Федор, поднял на руки и внес назад в квартиру, приговаривая:

— Куда это вы, барышня, так поздно?

Так что барыня не велели выпускать!

Нина с трудом вспоминала, что случилось потом: как она сидела неподвижно на стуле, задыхалась, почти без голоса кричала сестре:

— Это ты одна знала! Как ты могла, как ты могла?!

Мать была не на шутку перепугана и чуть не силой увезла дочь в Екатеринослав. За это время Румыния объявила войну России, и проехать в Италию стало вообще невозможно…

Вот так все и кончилось. Прокофьев не простил Нине ее малодушия — так он считал. И она больше никогда в жизни не встречалась с ним. И позднее, уже живя в Париже, даже не ходила на концерты, где могла бы его увидеть, — считала, что так лучше, во всяком случае для нее…

История, которая приключилась с Ниной, словно бы стала тем камнем преткновения, о который споткнулась и о который разбилась прежняя жизнь семьи Мещерских: такая, если глядеть со стороны, счастливая и спокойная.

Нина давно чувствовала, что брак ее родителей был неудачным, и вот он распался.

Случилось это в 1917 году — право, даже нарочно нельзя было найти года, более подходящего для великого перелома во всех областях жизни!

Началась Февральская революция. Все, конечно, понимали, что происходит нечто чрезвычайное, да и надо было быть слепым, чтобы этого не понять. С самого начала войны некоторые родственники Нины Мещерской чего-то в таком роде ожидали и, говоря о текущих событиях, употребляли туманное выражение:

— Вот когда будет РЕ, тогда поймете, что… тогда вспомните, что…

Произносить слово целиком перед прислугой никак не следовало.

Нина помнила, как еще весной 1915 года ее сестра Наташа сказала горничной Стеше, чтобы та приготовила все для отъезда в Кисловодск, и перед ней появились шестнадцать пар обуви, все шитые на заказ у лучшего сапожника Трофимова на Караванной.

Посмотрев на них, Наташа, вздохнув, сказала:

— Боже мой, что же я буду носить? И надеть просто нечего!

И вот тут Нина прочла ей нотацию и кончила словами:

— Вот когда будет РЕ, вспомнишь эти все туфли!

Кстати, сестры были весьма строго и по-викториански воспитаны, но обувь — это главное щегольство, которое они себе позволяли…

Еще во время войны дела свели Алексея Павловича Мещерского с юрисконсультом Валерианом Эдуардовичем Гревсом. Вскоре Гревс был приглашен к Мещерским домой.

Несколько позднее он представил им свою жену, Елену Исаакиевну, урожденную Достовалову, из семьи сибирских купцов-староверов. На восемнадцать лет моложе Гревса, она была его третьей женой (а было их у него всего четыре, и все они приводили ему своих детей от предыдущих мужей, так что разобраться, кто там был кто, было почти немыслимо). Елена Исаакиевна принадлежала к типу кустодиевских красавиц. Конечно, семи пудов она не весила, однако была заметно полнее иных петербургских дам. Она была очень мила — с маленькими и изящными ногами и руками, со светло-пепельными волосами, причесанными на гладкий пробор, с прекрасным, нежным цветом лица и серо-голубыми глазами. Походка, говор, манера сидеть за столом и есть с видимым удовольствием вкусные вещи и особенно пить хорошее вино, нечто наглое в будто скромном ее облике давали ей особенную «земную» привлекательность. Она или покоряла — и навеки! — мужчин, причем сразу же, в первый момент (что и случилось с Мещерским, который в первый же вечер, когда ее увидел, решил, что разведется и женится на ней!), или же, наоборот, могла вызвать самые неприязненные к себе чувства, и тоже бесповоротно.

Мещерскому было в то время пятьдесят — самое время для мужчины ощутить, что остаток жизни он не может прожить только из чувства долга! Какое-то время они тайно встречались, а потом… Именно в те дни, когда началась стрельба, и митинги, и мятежи, когда по улицам стало опасно ходить, Мещерский и Елена Исаакиевна сошлись на тайное свиданье, после которого решили уже не расставаться.

Как ни странно, Нина отца не осудила, считая, что достаточно он вытерпел семейных ненастий и бурных сцен за двадцать лет и что он имел право наконец выбрать себе другую судьбу. Мещерский оставил бывшей жене в полное владение доходный дом на Кирочной в Петербурге, чем она, конечно, была вполне обеспечена. А сам переехал с Еленой Исаакиевной в Москву.

Оттуда весной 1918 года и пришла весть о том, что он арестован большевиками и ему грозит расстрел. А дело в том, что Мещерский отказался сотрудничать с советской властью при попытке введения «государственного капитализма», при котором бывшим собственникам предприятий доставалась роль наемных работников на жалком жалованье.

Сначала на свидание с ним съездила мать Нины, а потом она сама. Причем Нина была убеждена, что очень просто сумеет добиться освобождения отца. Потом она почти с ужасом вспоминала свою самоуверенность и наивность, не сказать — глупость…

Москвы Нина тогда совсем не знала. После Петербурга старая столица показалась непонятным городом, хотя и она была чрезвычайно живописна. А вид Красной площади, густо засыпанной, как ковром, шелухой от семечек, ее потряс. Сперва она побывала на Лубянке в ВЧК, где выдавались пропуска на свидания с заключенными, там велели прийти через день. Но она решила не тратить времени и поехала… в Кремль.

У ворот Кремля стояли солдаты с винтовками, совсем молодые парни. Нина подошла и все повторяла:

— Пустите, товарищи, мне по очень важному делу.

— Всем по важному. А что у тебя за дело?

Тогда она впервые услыхала московское, вернее, пролетарское «ты», которое в Петрограде еще не было в ходу.

— У меня отец арестован, я из-за этого приехала!

И ее вдруг пропустили, сказали:

— Ну ладно, чего там, уж раз отец, понятно.

Нина сообразила, что надо идти в большое белое здание. Вошла туда свободно — часовые, видимо, думали, что у нее есть пропуск, — и поднялась на второй этаж. Там на площадке сидела за столиком барышня, и она спросила:

— Ваш пропуск?

— Видите ли, я прошла так, я бы хотела поговорить с товарищем Бонч-Бруевичем про моего отца: он по ошибке арестован, я нарочно приехала из Петрограда, позвольте мне подождать немного.

— Поймите, — сказала барышня, — здесь нельзя быть без пропуска, я не могу вам позволить здесь оставаться.

Так они говорили каждая свое, но вот издали по коридору послышались мерные тяжелые шаги, и медленно, в длинной шинели чуть не до пола, в краснозвездном башлыке, с оружием через плечо подошел очень высокий красный курсант.

Воцарилось молчание, дежурная барышня побледнела, и Нине тоже стало жутковато. Очень ровным официальным голосом курсант обратился к ней:

— Предъявите ваш пропуск.

Она не могла ни слова сказать, ни двинуться, и вдруг дежурная сказала:

— Пропуск у меня, товарищ, я уже взяла его.

Секунда молчания, и курсант так же медленно и четко продолжил свой караул по кремлевскому коридору.

Нина упала на ближайший стул, глядя на барышню и благодаря ее глазами. Отчетливо поняла, что та, быть может, жизнь ей спасла…

Вскоре появился высокий немолодой человек в пенсне, с бородкой — В.Д. Бонч-Бруевич, который в то время был секретарем Совета народных комиссаров. Нина так и кинулась к нему со своей просьбой. Однако « Бонч-Бруевич поспешно ушел в свой кабинет, сказав:

— Я ничего не могу поделать, вы напрасно думаете… Ваш отец виноват в тяжких преступлениях, он будет отвечать по всей строгости наших законов, советую о нем больше не хлопотать, все равно ничего не изменится.

Не чуя ног, Нина добежала до ворот, боясь, вдруг караульные сменились. Там стояли двое других солдат, но и прежние тоже.

— А мы нарочно ждали, — сказал один из них, — а то ведь эти-то тебя не знают — могли и не выпустить.

Ей так странно показалось: такие же люди, как эти солдаты — народ, — заключили ее отца в тюрьму и грозят ему расстрелом.

Как будто каждый человек по отдельности может быть добр, а вместе… Вскоре она опять столкнулась с необъяснимым сочувствием людей.

Нина получила пропуск в Бутырскую тюрьму на свидание с отцом. Ехать надо было на трамвае, но вагоны до отказа набиты, толпа втискивалась молча, жестоко, и Нина не могла войти. Рядом с ней топтались два солдата, оба бородатые, но не старые. Она взмолилась:

— Товарищи, попятите мне влезть, а то я очень спешу.

Те засмеялись:

— Все спешат, не ты одна!

— Да мне на свидание, в тюрьму. Там отец, а у меня пропуск пропадет.

— Так бы и сказала, это дело другое.

Подошел трамвай. Один солдат подхватил Нину за талию, другой начал работать кулаками, и все трое внеслись, будто по воздуху, в трамвай. А потом они снова всех растолкали, спустили Нину на тротуар и навеки исчезли из ее жизни, уехав дальше в дребезжащем вагоне…

Нина повидалась с отцом, а потом еще пыталась предпринимать какие-то нелепые шаги по его освобождению, пока бывший управляющий Коломенским заводом, у которого она остановилась в Москве, не сообщил ей, что Елена Исаакиевна хочет с ней повидаться.

Уговорились встретиться на улице. Нине показалось, что в этом свидании с любовницей отца есть что-то воровское.

Елена была одета в черное, выглядела очень авантажно, держалась просто. Без лишних слов она приказала Нине больше не хлопотать об отце, потому что сама это дело ведет, и не стоит лишними визитами привлекать внимание и создавать вокруг отца шум.

Нина вернулась в Петроград. В октябре она узнала, что Алексей Павлович все-таки освобожден из тюрьмы, один день проведет в Петрограде, а затем он, Елена Исаакиевна и двое младших детей Гревса, с которыми она не расставалась, переходят границу с Финляндией, недалеко от Белоострова. Нина успела с отцом проститься, и напоследок он заклинал ее никуда из Петрограда не уезжать:

— В большом городе есть шансы выжить — в провинции или в деревне тебя сразу заметят, и там ты погибнешь.

Тогда все были уверены, что расстаются ненадолго, что безумная революционная коловерть скоро кончится, что они вновь встретятся в Петрограде… Все вышло не так. Они и впрямь встретились, однако не в Петрограде, а уже в Париже.

Время шло, а новый режим что-то не собирался рушиться. Никто не понимал, что он — как раз надолго.

В 1919 году Нина получила возможность отправить Алексею Павловичу Мещерскому письмо с оказией. Писала, что жизнь стала почти непереносимой, резко наступил страшный голод, топлива нет. Вот так скоро и погибнут все от цинги, а то и просто от голода и холода… Нина писала и думала: кажется, пора отсюда бежать. И делать это на-. до теперь же, не задумываясь.

Решаясь покинуть Россию, Нина знала отлично, что возврата не будет. Но она осталась в этом мире совсем одна: отец был в Париже; почти все знакомые и родные уехали, бежали еще в 1918 году; старшая сестра Нины с мужем уехали на Украину, переодевшись под чету рабочих (встретились сестры уже в эмиграции). Нина говорила о себе: я совсем одна! Она чувствовала себя и впрямь одинокой, без всякой поддержки, без сильной мужской руки.

Нина вышла замуж за Николая Левицкого, однако этот брак просуществовал недолго, она не любила о нем вспоминать. Правда, рассталась она с мужем уже в эмиграции, но за все время жизни с ним в России она никогда не чувствовала рядом с собой мужчину, на которого можно положиться. А вышла она за него в угаре отчаяния после того, как ее разлучили с Прокофьевым, чтобы избавиться наконец от опеки матери. И вот теперь она мечтала уйти и от него, и от большевиков, бежать без оглядки, спастись от уродливой жизни, от страха, который так цепко всех забрал. Ей хотелось жить без обысков, без этого жуткого чувства обреченности, которое охватило осенью 1919 года весь чудный умиравший столичный город.

А надеяться Нина могла только на отца…

В декабре Мещерский, имевший знакомых среди лидеров Белого движения, заручился поддержкой финского правительства, которое присылало в Петроград официальных проводников: они помогали некоторым избранным уйти из Совдепии по льду Финского залива. Пока это было возможно — беспощадный аппарат государственного террора еще только набирал силы.

Мать уходить вместе с Ниной отказалась, да и дочери запрещала. Они страшно поссорились тогда. Нина все же ушла… Позже она узнала, что из-за этого ее бегства и из-за того, что в Париже она сдружилась с новой женой отца, мать прокляла ее с церковной паперти — прокляла страшным материнским проклятием. Потом, во время своих необъяснимо, несправедливо тяжелых «хождений по мукам», она вспоминала это проклятие, которое накрывало всех ее близких и даже «детей до седьмого колена»…

Проводника звали Содер. Он не скрывал, что шансов дойти благополучно мало. На этом маршруте многие утонули или замерзли, иные были тяжело ранены или схвачены и расстреляны. Шла война, фронт проходил недалеко от Белоострова.

Содер сказал Нине, что надо достать теплые валенки на толстых подошвах и белые халаты. Она занялась приготовлениями. Человека, который брал заказы на валенки, Нина упросила сделать тройные подошвы.

Продала шубу отца, а на вырученные деньги купила мясо и масло, чтобы немножко подкормиться и окрепнуть перед нелегкой дорогой.

И вот у Нины, ее мужа и еще у троих людей, которых также должен был увести Содер, все было готово. Ждали морозов, чтобы лед встал покрепче. Наконец стало ясно, что ждать больше нельзя, дозоры пограничников становились все более многочисленными.

До Белоострова добирались в дачном поезде порознь, делая вид, что не знают друг друга. Внешний вид у Нины был заметным: меховая шуба из настоящего котика (первая и последняя ценная одежда в ее жизни), чудесная белая горностаевая шапочка, белые вязаные перчатки и пресловутые белоснежные валенки с тремя подошвами. Один из спутников Нины, Захаров, ехавший в том же вагоне, был одет проще, вот только… Все время делал вид, что читает «Правду», но, сам того не замечая, держал ее вверх ногами!

На счастье, все обошлось, на них никто не обратил внимания.

Когда стемнело, беглецы сошлись вместе и спустились к берегу залива. Надели белые халаты с капюшонами, связались в одну цепочку веревкой, а Нине в руки дали альпеншток. Все почти без слов… Нине выпало идти первой — она была худая и легкая, но у берега она сразу провалилась в воду по пояс.

Ее вытащили. Только благодаря шубе и валенкам она почти не вымокла.

Идти было трудно: туман, на пути глыбы льда и снега, а под ногами тонкий лед, издававший зловещий треск. Так, с небольшими остановками, шли и карабкались часа три.

И вдруг… увидели совсем рядом фонарь, улицу, услышали голоса — они оказались в нескольких шагах от Кронштадта! Охрана услыхала подозрительные звуки на льду и начала ощупывать окрестности двумя мощными прожекторами — от них становилось светлее, чем днем.

Путники замерли. Прожектора то вспыхивали, то гасли. В период темноты беглецы осторожно пятились, потом опять замирали без движения, почти без дыхания. Наконец матросы ушли. И путники двинулись своим путем, то доверяясь интуиции, то компасу, то памяти Содера. Шли всю ночь, а когда к девяти утра совсем рассвело, из тумана вылез берег, сосны, красная деревянная избушка… Финляндия!

Как ни странно, Нина потом никак не могла радоваться, что спаслась: мысль, что она навеки покинула Петроград, с каждым днем все больше ее мучила: «Как я могла?!»

И в течение многих лет она потом часто видела один и тот же сон: вот улица Кирочная, вот ее дом, все отлично, все на месте… Во сне думала — надо пойти к соседям, узнать, как они? Выходила радостно на улицу и вдруг слышала отчетливый мужской голос:

«Их давно нет, они ведь в эмиграции…»

Ну что ж, теперь и она была в эмиграции.

Зато на свободе.

Словно для того, чтобы в полной мере прочувствовать эту свободу, Нина разошлась с мужем. Процесс прошел просто стремительно — по обоюдному согласию. Однако Алексею Павловичу Мещерскому пришлось выплатить отступного Левицкому. Нина тогда поклялась отцу: торопливых решений она принимать не будет, больше никаких любовей! Она и в самом деле довольно скромно жила в Париже и в Ницце три с половиной года (отец помогал ей, сколько мог), а в июне 1924-го нарушила-таки слово и в Париже вышла замуж за Игоря Александровича Кривошеина.

Ну что ж, этот человек был достоин ее внезапно вспыхнувшей любви — и оставался достоин любви и нерушимой верности Нины всю жизнь. Они соединились «на горе и радость» — и всего этого хлебнули с избытком.

Игорь был сыном Александра Васильевича Кривошеина, известного государственного деятеля, министра земледелия, реформатора и соратника Столыпина. А затем, после революции, старший Кривошеий был премьер-министром правительства Врангеля в Крыму. Игорь окончил Пажеский корпус, знал несколько языков. Воевал во время Первой мировой против немцев, а потом, в Гражданскую, против большевиков в деникинской и врангелевской армиях. Закончил войну в чине штабс-капитана и выбрался из Крыма в 1920 году на английском эсминце вместе с отцом.

После Константинополя Кривошеины приехали в Париж, и уже через две недели Игорь начал учебу в Сорбонне на физико-математическом факультете. Он получил диплом инженера-электротехника и вскоре познакомился с Ниной.

Она была очень красива тогда: яркая, маленькая, словно диковинная птичка…

Устроились молодые супруги сперва скромно, в дешевом районе. Нина была совершенно неопытна, несведуща в самых простых вопросах хозяйства: не умела поджарить кусок мяса, не представляла себе, как разжечь в камине кругленькие мячики из угольной пыли (а другого вида отопления в той квартире не было), как выстирать мужскую пижаму, как одной выходить на улицу, где кругом почти одни арабы. Иногда к ней в квартиру поднималась консьержка дома и хоть чему-то учила: сковороду надо сперва разогреть, а не класть мясо на холодную, белье следует замочить, а уж потом его стирать… Она наставляла Нину, как одной спичкой разжечь камин, как влажной метелкой чистить жалкий, потертый ковер…

Впрочем, для людей любящих, молодых, образованных все это было как-то даже интересно, даже богемно. Игорь и Нина ходили вечером на Монпарнас и усаживались в «Ротонде», кафе, где можно было увидеть всех знаменитостей квартала, который тогда был центром вечернего Парижа. В «Ротонде» часто бывала натурщица Кики, славившаяся красотой на весь Париж; подчас рядом за столиком сидел Илья Эренбург, или Алексей Толстой в шикарной широкополой фетровой шляпе, или кинозвезды. Между кафе «Ротонда» и кафе «Доом» текла река пестрой публики. Это была особая атмосфера послевоенного Парижа, который снова оживал после ужасных потерь войны 1914 — 1918 годов…

Осенью 1925 года Нина внезапно стала… одной из хозяек русского ресторанчика «Самарканд».

В то время это было неудивительно. За ресторанной стойкой оказались многие женщины из эмиграции. Русские рестораны и кабаре являлись одной из характерных черт Парижа двадцатых-тридцатых годов. Одни — совсем скромные, куда ходили люди, которым негде было готовить, одинокие, жившие в самых дешевеньких отельчиках. Другие — роскошные, чрезвычайно дорогие, с кабаре, джазом, с певицами и красивыми дамами для танцев, с обязательным шампанским и со жженкой, которую зажигали, потушив в зале огни, или с шествием молодых людей в нарочито русских костюмах, которые через весь зал торжественно несли на рапирах… шашлыки!

«Самарканд» был чем-то средним. Администрация вселилась в комнату над кафе, небольшой зал украсили цветными платками, на столики поставили лампы в оранжевых абажурах. Появилось пианино, кто-то порекомендовал двух милых юных подавальщиц» ухе знавших толк в ресторанном деле, — и «Самарканд» открылся… Вскоре как-то сама по себе образовалась и артистическая программа.

Ресторан имел хорошую славу — здесь приличная атмосфера, приятная программа и вкусная еда. Нина довольно скоро поняла, что и как нужно делать, но… к концу зимы она свалилась: переутомилась от недостатка сна и свежего воздуха (в ресторане все курили), от вечных забот, когда приходилось крутиться целыми днями «на кассе», которая почему-то частенько оказывалась пуста…

Конечно, Игорь Александрович помогал и тоже участвовал в делах «Самарканда», но мало — он уже начал по-настоящему работать как инженер. Словом, как это часто бывает у русских, которые за всякое новое дело берутся самонадеянно, но неумело, из финансовой путаницы, создавшейся после вынужденного закрытия «Самарканда», выбраться было нелегко. Несколько месяцев Кривошеины просуществовали без света, без газа и даже без воды: все это отключили за неуплату, а платить было нечем. В нетопленой комнате, при свечке, Нина готовила на керосинке (у русских людей всегда и везде найдется керосинка!) ежедневно одно и то же: овсянку на воде и чай. Иногда ходили подкормиться к родителям (тогда-то Нина и сдружилась с мачехой, Еленой Исаакиевной).

Надо было как-то выкарабкиваться, и Нина пошла учиться в школу «стенотипии», то есть машинной стенографии. Это очень простая система стенографии на легонькой портативной машинке, и Нина освоила ее легко. Вскоре она начала работать секретаршей-стенографисткой со знанием трех иностранных языков в старинном французском торговом доме.

Осенью 1928 года Кривошеины переехали в трехкомнатную квартиру на первом этаже в старом доме, с видом на темноватый двор, но в трех минутах от Елисейских Полей. Помаленьку покупали на блошином рынке старинную мебель стиля ампир, абажуры и лампы на светящихся подставках, в то время входившие в моду… Однако, как говорила мудрая мачеха Елена Исаакиевна, кто-то всегда стоит рядом да слушает… Да, да, еще будет в жизни у Нины овсянка на воде, причем и ее она еще сочтет за счастье!

Тогда, в 1930 году, русские еще старались друг друга держаться. Особенно молодые люди, которых начали объединять национально-политические интересы. Нина стала членом партии младороссов.

Это была новая политическая партия, рожденная эмиграцией. Младоросская партия оказалась единственным политическим ответом русского зарубежья на большевистскую революцию. Впрочем, были в ней проявления как белого, так и красного фашизма, но Нину привлек лозунг: «Лицом к России!»

Лицом, а не спиной, как поворачивалась «старшая» эмиграция, считавшая, что с ней из России ушла соль земли и что «там» просто ничего уже нет. Однако младороссы впадали порой в нелепое и почти смехотворное преклонение перед «достижениями» Советов. Однажды Нина услышала сообщение о промышленных и технических достижениях в Советском Союзе, из которого выходило, что до 1920 года в России вообще не было ни промышленности, ни техники… И она взялась доказать, насколько такое мнение ошибочно. Собрав в памяти все, что знала о развитии российской тяжелой промышленности от своего отца, она рассказала о фабриках московского и волжского купечества, о теплоходах на Волге, о телефонизации (одной из старейших в Европе!) и т.п. Кончилось дело так: многие признались, что первый раз в жизни все это слышат.

Между тем Игорь Кривошеий нашел близкие ему идеи в масонской ложе среди масонов-монархистов.

А вскоре случилось событие, которое надолго отвлекло Нину от политических игр:

6 июля 1934 года появился на свет (именно появился — в результате кесарева сечения!) ее сын Никита. Летом 1938 года Нина в первый раз повезла его к сестре в Белград — там в сентябре их и застала весть о войне, о том, что во Франции уже объявлена всеобщая мобилизация. Это было тотчас после того, как немцы оккупировали Чехию. Паника воцарилась страшная. Нина боялась, что вернуться во Францию не удастся, если объявят военное положение, поэтому ринулась с Никитой домой, в сумасшедше тяжелое путешествие. Наконец прибыла в темный Париж, где все фонари были уже затемнены, вокзал тесно окружен конной полицией и в самом деле шла мобилизация… А через три недели умер ее отец..

Елена Исаакиевна уехала в Грецию к родственникам. Нина всецело погрузилась в воспитание сына — няни у нее не было.

Летом 1940 года Нина с Никитой жили в деревне и внезапно угодили в самое пекло, ну просто к черту в зубы, потому что именно Шабри на реке Шэр оказался местом последнего сражения, данного армией генерала Вейгана незадолго до позорного перемирия в Монтуаре, отдавшего Францию врагу, и бесконечное количество беглецов прошло через деревню. То, что немецкая армия скоро появится и в Шабри, становилось все яснее. В каждом дворе рыли траншеи на случай обстрела, в любую минуту все были готовы к эвакуации.

Наступило 18 июня. Париж был уже занят, и войска вермахта безудержно стремились к югу и западу от столицы Франции.

В этот трагический день генерал де Голль произнес по радио свой знаменитый призыв к сопротивлению и продолжению войны вне территории Франции.

Радиоприемник стоял на стуле, Нина опустилась перед ним на колени и накинула на голову два одеяла, чтобы лучше слышать.

Сперва она растерялась: трансляция была из Лондона, и неизвестный генерал призывал продолжать борьбу. Франция проиграла лишь одно сражение, а не войну, говорил он и обращался ко всем офицерам, солдатам, военным инженерам, летчикам и морякам — вступайте в ряды войск свободной Франции, через два часа будет открыта запись по такому-то адресу в Лондоне! Закончил он словами: «Vive la France !» Нина высовывала голову из-под одеял и сообщала всем домашним, что услышала. Кто-то восклицал — да кто же это? От чьего имени он говорит? Да как же это в Лондоне записываться?.. Все были чрезвычайно взволнованы, кто-то даже заплакал. (Уже после войны Нина узнала, что де Голль с трудом выговорил себе время на английском радиовещании, приехал на такси со своим адъютантом).

Скоро Франция была оккупирована.

В конце октября Кривошеины с большим трудом вернулись домой, в Париж. Ей трудно было поверить — немецкие военные на улицах Парижа! Нина два дня не решалась выйти из дома, приняла твердое решение: выходя на улицу, немцев просто не видеть.

Это оказалось отличным приемом, и вскоре она уже спокойно шла за покупками или стояла в очереди за картошкой и овощами, начисто игнорируя встречавшихся офицеров, которые поселились в роскошных гостиницах квартала.

Зима была холодная. Почти все школы были закрыты, детей на улицах Парижа не было видно. В феврале грянула эпидемия гриппа, в жару и диком бронхите валялись целые семьи. Кривошеины жили в старом доме, где в каждой комнате был камин; уголь в зиму можно было достать, Нина топила в столовой печку медленного сгорания, так называемую «саламандру», и от холода семья не страдала. Но питались они плохо, скудно, однообразно, сахара почти не видели, да и соль было трудно достать.

Нина понимала, что сыну нужно общаться с ровесниками, и с трудом устроила его в частную школу на противоположном берегу Сены — не слишком далеко, ходу около четверти часа. И вот они по утрам начали ходить в эту школу. Морозы стояли для Парижа небывалые: минус 15, даже минус 18[1], снегу было уйма, его никто не убирал, и он громадными сугробами лежал вдоль тротуаров.

К весне на улицах Парижа появились автобусы на газогенераторных установках, метро работало более или менее исправно, частных машин не было, такси тоже. Одни немцы гоняли на серых военных машинах — ездили с бешеной быстротой и не обращали внимания на пешеходов. Появились велосипедные «рикши» (коляску везли двое).

Никита никак не мог приспособиться к «новой жизни»… Как-то Нина приболела, и за Никитой смотрела одна милая русская дама по имени Варвара Ильинична. Она водила Никиту в школу и гулять. А в те дни по Парижу сновало бесконечное количество брошенных собак. Около дома, где жили Кривошеины, сновал белый фокстерьер — Нина с Никитой его несколько раз встречали и очень жалели. Этот фоксик вдруг попался навстречу Никите и Варваре, когда они шли из школы, а сразу за собачкой шел, прогуливаясь, высокий немецкий офицер в шинели, в форменной фуражке, со стеком в руке и… с моноклем в глазу! Таких почти карикатурных фигур в немецкой армии уже было мало. Внезапно Никита вырвал руку из Варвариной руки, подбежал к офицеру, встал перед ним, загородив путь, и громко закричал по-французски:

— Возьмите эту собаку! Вы должны ее взять, из-за вас она потеряла свой дом!

Немец, оказалось, хорошо знал французский. Он нагнулся к Никите и сказал:

— Но, мой мальчик, я не могу взять собаку, она не моя.

Никита с плачем стал бить офицера кулачками по шинели и все твердил:

— Это вы виноваты!..

Прохожие остановливались, таращились с ужасом. Но немец довольно добродушно повторял:

— Я сожалею, я сожалею…

Тут бедная, оторопевшая от неожиданности и страха Варвара опомнилась, подбежала и схватила Никиту за руку.

Немец покачал головой, отдал Варваре честь и пошел дальше, а Варвара, не помня себя от страха, дотащила заплаканного Никиту до дома. Конечно, ему невероятно повезло: он нарвался, так сказать, на порядочного человека. Инцидент мог закончиться и плачевно, бывали случаи, когда из-за неосторожного слова ребенка, сказанного при немцах, происходили большие неприятности.

Зима и весна 1941 года тянулись долго.

Над Англией завывали немецкие самолеты.

Каждое воскресенье в десять вечера Нина, накрывшись платками, слушала по Би-би-си передачи, которые вел Джон Бойтон Пристли, известный писатель. Он подробно повествовал о ночной жизни Лондона под бомбежками…

Но вот наступило памятное воскресенье, 22 июня. Нина причесывалась, когда Никита вбежал в ванную с криком:

— Война, война! Гитлер напал сегодня в пять утра!

Нина бросилась к приемнику, перевела на немецкую волну — и сразу полилась речь Геббельса, которую без конца повторяли:

«Сегодня в пять утра наши славные войска…

Сопротивления пока нет, продвижение внутрь страны идет усиленным темпом…»

И буквально через пять минут русские парижане поняли, что это — и их война…

В дверь постучали. Пришли немецкие солдаты и арестовали Игоря Александровича.

Куда увезли — было неведомо. Точно так же были арестованы практически все знакомые Кривошеиных — русские, причем именно мужчины: взяли князя Владимира Красинского, сына великого князя Андрея Владимировича и Матильды Кшесинской; генерала Николая Лаврентьевича Голеевского, когда-то, во время Первой мировой войны, русского военного атташе в Вашингтоне; бывшего адвоката Филоненко… И отца Константина Замбрежицкого, настоятеля церкви в Клиши, и еще, и еще… Оказалось, всего забрали около тысячи человек.

Как Нина и другие женщины ни хлопотали, долго не могли найти концов. Наконец узнали, что мужчины в военных казармах в Компьене, возможно, что их вывезут в Германию… И Нина поехала в Компьень. У лагеря собралось много русских дам. Дежурный офицер был к ним добр, принял и передачи, и записки, и даже ответы вынес… «Что за идиллия?» — недоумевала Нина. Оказывается, оккупанты быстро поняли, что сделали грубую ошибку, арестовав ни за что ни про что самых видных эмигрантов. Но как бы погрозили всем русским парижанам пальцем: «Ведите себя хорошо, а то ведь мы вас всех вывезем в Германию, и дело с концом, а там уж лагерь будет похуже!» Из тысячи человек, арестованных 22 июня 1941 года, многие были освобождены через два-три месяца, остальные — через полгода.

Угрозы бывшим узникам «впрок» не пошли. Как будто этот внезапный арест расставил все точки над «i», как будто подсказал им, что надо делать… Не всем, конечно.

Однако Игорь Александрович Кривошеий решил: он должен как-то помочь тем, кто остался в лагере (а среди них были и люди, чьи семьи остались в настоящей нужде). Он обратился к матери Марии[2], которая стояла во главе общежития и столовой для неимущих при русской церкви на улице Лурмель.

Очень скоро там был создан Комитет помощи заключенным лагеря Компьень, а позднее и всем русским жертвам нацизма во Франции. Комитет просуществовал вплоть до ареста матери Марии гестаповцами в феврале 1943 года.

Это была целая организация, которая действовала под носом у Юрия Жеребкова, приехавшего из Берлина (у него было прозвище — русский фюрер) и назначенного в Париж для управления русской колонией.

Жеребков активно сотрудничал с гестапо, издавал гнуснейшую газетку на русском языке, в которой платили огромные гонорары (однажды Иван Шмелев не устоял, напечатался в ней… и это сильно подпортило ему репутацию среди своих!), выдавал справки «о личности».

Нина долго размышляла: включиться в работу Комитета или нет? Она думала так: раз муж подвергается опасности, то она ради Никиты должна формально стоять в стороне. И когда Игорь Александрович начал вести совсем уж секретную деятельность в боевой организации (он был связным между организациями Сопротивления во Франции и английской разведкой, сотрудничал со «Свободной Францией» де Голля), она ни о чем его не расспрашивала, чтобы даже под пыткой никого и ничего не выдать. Но насколько это было возможно, Нина во всем мужу помогала: принимала деньги для Комитета (иногда очень крупные), хранила их, передавала пароли…

А Париж и при оккупантах оставался Парижем. Все старались получше одеться, пошикарнее, подчас совсем броско и пестро; у большинства женщин были сапоги и туфли на деревянной подошве, и они, как кастаньетами, отбивали по улице шаг. Театры, кино — все было переполнено: ведь это Париж, и парижский шик и темп не умрут из-за того, что по Парижу с жадными лицами шляются немецкие военные. Внешне беззаботное поведение парижской улицы под оккупацией было своего рода фрондой, вызовом.

В конце марта 1944 года Нина, не выдержав напряженного ожидания «высадки», открытия того самого пресловутого «второго фронта», о котором столько говорилось и в который многие уже не верили, в один день собралась и уехала с Никитой на русскую ферму в пятидесяти километрах от Парижа, где сняла комнату. Над воротами развевался Андреевский флаг — хозяином оказался бывший морской офицер по фамилии Калинин.

У входа во двор фермы стояла небольшая чудесная часовня Покрова Богородицы, оттого ферма среди своих называлась Покровка.

Когда над Покровкой летели бесконечные американские истребители или тяжелые «летающие крепости» и казалось подчас, что от воздушных волн и воя вся ферма рухнет, Калинин открывал часовню, выносил аналой, клал на него требник и читал вслух молитвы.

У Нины был с собой небольшой медальон с частицей мощей Серафима Саровского — подарок императрицы Александры Федоровны, который она сумела передать через верных людей Александру Васильевичу Кривошеи ну в благодарность за моральную и материальную помощь, которую тот оказал царской семье, бывшей в пленении еще в Тобольске. Никогда она раньше не молилась, особенно верующей не была, а тут стала носить медальон не снимая. Сердце что-то предчувствовало дурное…

Игорь Александрович приезжал в Покровку пару раз. Но в очередной раз — в тот день, о котором было условлено, — не приехал. Только спустя какое-то время появилась его кузина, и Нина сразу поняла, что муж арестован. Оказалось — действительно так. Что же теперь делать? Калинин советовал Нине и Никите отсидеться в Покровке.

Рано утром шестого июня началась высадка.

Время пребывания оккупантов во Франции было сочтено. Нина не спала ночами, все думая, где ее муж, что с ним. Погода была теплая, райская, еще цвели сирень и жасмин, по ночам заливались соловьи. А Игорь Александрович был где-то в немецких застенках… И Нина поняла, что больше оставаться в Покровке не может.

С огромным трудом она с сыном добралась до Парижа и узнала, что Игорь Александрович в тюрьме Фрэн, куда его перевели из Сюртэ Женераль (тогда — одно из отделений гестапо). Значит, пока жив. Потом его перевели в тот же самый Компьень. Странная судьба… Но помочь Кривошеину, который так много помогал другим, уже не было возможности: вся организация его была разгромлена; и русские, и французы, и немцы арестованы по доносу провокатора.

Нина вытащила чемодан — это был старик-чемодан, принадлежавший в России матери Игоря Александровича, — и стала укладывать вещи, готовя передачу мужу. Уложила все так, чтобы он понял: его укладывала Нина. Она даже сунула туда игрушечного слона, что означало: Никита с нею. 1 августа, в день памяти Серафима Саровского, брат мужа Кирилл поехал с этим чемоданом в Компьень. Передачу приняли, и Игорь Александрович получил все.

Наступил август. Немцы покидали Францию… Нормальная жизнь в Париже замерла — ждали неведомо чего; говорили, что все в городе заминировано немцами — и мосты, и водопровод, и даже Нотр-Дам. Но парижане как-то внезапно и дружно изменились — стали любезными, с открытыми лицами друг с другом разговаривали, подмигивали — на улицах вдруг стало весело!

Би-би-си передавала, что американские войска и силы генерала Леклера быстрым маршем идут к Парижу, что ведутся переговоры о том, чтобы из Компьеня заключенных больше не вывозили в Бухенвальд.

Утром 24 августа слышалась близкая стрельба. Заговорило радио, диктор, плача от волнения, выкрикивал: колонна Леклера движется к Парижу, скоро первые части будут у Орлеанской заставы…

Нина и Никита выбежали на улицу — где-то полыхал огонь, стреляли все сильнее; ударили колокола, один, другой… наконец густой, низкий бас Нотр-Дама. И минут через десять издалека внезапно раздался крик, как будто кричал весь квартал:

— Вот они!

По всей улице собралась несметная толпа.

Девушки в светлых платьях, в руках букеты — синие, белые, красные цветы, у многих волосы повязаны лентами, тоже сине-бело-красными… В воздухе мелькают сотни маленьких национальных флагов… И вот появляется колонна легких бронированных джипов, и в них сидят солдаты дивизии Леклера, молодые, загорелые, радостные. Им кидают букеты и флаги, вся толпа поет «Марсельезу»…

Нина обернулась: из-за угла вдруг выехал громадный грузовик и медленно двинулся на людей. Он был набит немецкими солдатами, у них пулеметы, и они начали стрелять по толпе. Все попадали на землю… Нина больше всего испугалась, что вот сейчас, когда уже все, кажется, позади, Никиту найдет шальная пуля. Но он остался жив.

После этого случая она поняла, что беда может подстеречь в самый последний, в самый счастливый момент. Нина ждала возвращения мужа, но вскоре стало известно:

Игоря Александровича уже увезли в Бухенвальд.

Потянулась зима. Почти не было топлива, электричество давали скупо, час утром, час к обеду… В ноябре Нина по совету знакомых пошла повидаться с директором заводов «Рено», которого, как говорили, жена выкупила у гестаповцев за несколько слитков золота.

Все оказалось правдой. Эта решительная дама прорвалась на машине через фронт… в Бухенвальд. Приехала туда через два дня после того, как транспорт, где был и ее муж, и Игорь Александрович, прибыл в лагерь, вызвала двух стражников, дала им часть слитков. В ту же ночь эсэсовцы вывели ее мужа, она отдала им все слитки и увезла мужа назад, опять через фронт, прямо в Париж, в огромную роскошную квартиру на бульваре Сен-Жермен… Теперь директор «Рено» принимал два раза в неделю родственников вывезенных с ним вместе заключенных; ему показывали фотографии.

В те же дни Нина получила от неведомых железнодорожников две записки от Игоря Александровича, которые он сумел выбросить через щель вагона, в котором его везли в Германию. Железнодорожники писали, что не решались переслать эти записочки, пока немецкая армия окончательно не покинула Францию.

Только 13 мая 1945 года Нине удалось узнать, что ее муж жив и освобожден из лагеря Дахау, в Баварии, куда он попал после Бухенвальда. 1 июня он вернулся. И сразу показалось, что и не было никаких бед, что будущее сулит только счастье. Если бы так!

Видимо, каждому человеку отмерена чаша страданий, которую он непременно должен на своем веку испить. И пока не изопьет до капли, будет жить, жить и… мучиться.

После победы русские эмигранты были полны безудержной любви к своей родине-победительнице. На подъеме патриотизма возникло движение за возвращение в Россию. И Кривошеины взамен своих, так называемых «нансеновских», эмигрантских, паспортов получили советские.

Очень многие эмигранты подались тогда в родные места. Комитеты по делам русских переселенцев работали без устали. Один из них, возглавляемый Игорем Александровичем, назывался «Союз советских граждан» и располагался в том же помещении на рю Гренель, где еще недавно находилась контора, возглавляемая «русским фюрером» Жеребковым. Довольно зловещее совпадение…

Происходило нечто невероятное. Те люди, которые люто ненавидели большевиков после революции, теперь, после окончания войны, ну просто обожали их! Все словно ослепли и не видели очевидного. А между тем кое-какие свидетельства того, что их ждет, все-таки прорывались во Францию.

Одна из «новых советских гражданок» получила открытку от брата, вернувшегося на родину, в какой-то провинциальный город, и в открытке значилось: «Ждем тебя обязательно! Как только выдашь Машу замуж, приезжай к нам…» А ее дочке было два года…

Но, как говорится, кого боги хотят погубить, того они лишают разума.

Французская компартия всячески поддерживала «возвращенцев», а их деятельность начала изрядно досаждать правительству. И вот в один «прекрасный» день по приказу министра внутренних дел были арестованы двадцать четыре «новых советских гражданина», в том числе Игорь Александрович Кривошеий. И все они были вскоре вывезены в советскую зону Германии, а вскоре попали в пересыльный лагерь около Бранденбурга.

Есть грубоватая поговорка: «За что боролись, на то и напоролись». «Новым советским гражданам» очень скоро пришлось понять ее смысл на собственном горьком опыте.

Между тем семья Игоря Александровича тоже собиралась в путь. Были куплены три плетеные корзины, и началась укладка. Нине советовали: книг не берите, все равно отнимут, там же цензура, и она раздарила множество ценных книг, очень редкие издания.

Говорили: не нагружайтесь кастрюлями и сковородками, там купите, и она почти все хозяйственные вещи бросила в Париже (приехав в Ульяновск, где в те годы даже стакана нельзя было купить, она просто локти от досады кусала!).

И вот Нина и Никита пустились в путь через Марсель на теплоходе «Россия». И тут их охватил… нет, не страх, а некое странное, пугающее предчувствие того, что совершена роковая ошибка. Нине казалось, что от окружавших ее новых лиц, от всех этих советских людей иного поколения, которых она встретила на борту теплохода: дипломатов, помощника капитана, подавальщиц в черных тугих платьях, в белых накрахмаленных передничках и наколках, в модных туфельках на невозможно высоких каблуках — от них всех шла некая телепатическая передача. Нина чувствовала, как они ее воспринимали, — тут были и жалость, и насмешка, и злобное отталкивание, и главным образом полное несовпадение мироощущения. Это было очень страшно, и на нее иногда находила настоящая паника.

И вот «Россия» приблизилась к Одессе.

На борту появился представитель НКВД — на голове фуражка, сам среднего роста, лицо серое.

— Ну что ж, — сказал он, — посмотрим ваши вещички. Вот откройте сумочку свою, что в ней?

Нина открыла сумку, он взял ее, начал по одной вынимать веши. Попался тюбик губной помады, второй.

— Это ваше?

— Да, конечно.

— А зачем вам два тюбика?

— Один везу в подарок знакомой.

— Ну, а может, отдадите его мне?

Вот так номер! Нина растерялась: как быть? Отдать, сказать: «Да ради бога, берите. это же ерунда». Но ведь, так начав, можно, и все остальное делить «на двоих»…

— Нет, — ответила небрежно, — у меня другого подарка с собой нет.

Он молча положил помаду назад.

— А, это что?

— Самопишущая ручка.

— А зачем вам две?

Нина начала злиться, даже голос у нее зазвенел:

— Одна — мне, вторая — подарок мужу.

— А не отдадите мне? Да что же это за наглость такая?! Нина взяла перо из его рук, положила назад в сумку, повторив:

— Нет, это подарок мужу. Я ему уж даже написала, что везу.

Он перебирая остальные вещи, но у Нины с собой в каюте было очень мало чего, все хранилось в багаже, в трюме. Он отобрал три модных журнала.

— Да почему же? — удивилась Нина — Это ведь только моды!

— Нельзя, это запрещено.

Вскоре «смотритель» ушел, и видно было, что он недоволен.

И вот — прибыли. Сначала в Одессу, потом в лагерь для пересыльных, потом, после путешествия в теплушках, в Ульяновск. Остатки эйфорической «ностальжи» все еще продолжали окрылять переселенцев. А вернее всего, они сами нипочем не желали признать, что совершили роковую ошибку. На одной из стоянок Нина увидела мальчишек, которые пекли на костре картошку. Ее с Никитой угостили. Между прочим, она первый раз в жизни попробовала печеную картошку.

Нюхала, ела скорее с интересом, чем с удовольствием, понять не могла, что она ей напоминает…

— Мама, а правда похоже на жареные каштаны? — сказал вдруг Никита.

Мальчишки посмотрели на него дикими глазами: что за штука такая, жареные каштаны? И говор, и вид его, и слова, которые он говорил, — все было странным, чужим.

— Совершенно непохоже, — ответила Нина, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

Вот и Ульяновск, который — пока, на первое время, как было объявлено, — определен был местом жительства для репатриантов Якобы огромная честь: начинать жизнь на родине в городе, названном именем Ленина… А между тем страшный был город Ульяновск в те годы — дома не ремонтировались больше тридцати лет, заборы и частоколы месяцами лежали, поваленные на тротуар, — приходилось обходить их, сойдя на мостовую, а там зачастую лужи по щиколотку. Во многих домах обрушились балконы; некоторые висели на металлической подпорке и покачивались на ветру.

Игорь Александрович первым делом повел семью, оголодавшую в дороге, в ресторан. За соседним столиком сидели молодые офицеры из танкового училища. В ожидании обеда они заказали водку — каждому принесли по стакану — 200 граммов — и тарелку черного хлеба. Они подняли стаканы с удовольствием и… выпили все сразу, одним длинным глотком. Нина видела такое первый раз в жизни! Думала, эти молодые парни сейчас под стол упадут, но ничего, все спокойны, кто-то закусил водку корочкой черного хлеба, а другие и вовсе не закусывали…

Поселили семью временно в гостинице.

Жутко показалось в этом обшарпанном, неуютном, грязном помещении. Откуда-то неслись пьяные крики, женский визг… Но ведь сказали же — временно!

Дверь в коридор заставили стулом.

Нину мучила бессонница, но наконец она все же задремала, прижавшись (наконец-то!) к мужу. Рядом на стуле положила свечу и коробку спичек. Проснулась, будто ее кто толкнул, подумала: в комнате творится что-то ужасное… Она чиркнула спичкой, свеча загорелась — со стола посередине комнаты на Нину злыми красными глазами нагло смотрели громадные крысы. Они деловито рвали Никитин рюкзак, который лежал на столе и где осталось немного пшеничного хлеба;

И на полу шла громкая возня. Нина осветила угол — там четыре крысы тащили что-то из вещей в угол, где ими была прогрызена громадная зияющая дыра! Нина схватила свой старый альпеншток (тот самый, с которым когда-то переходила Финский залив и с которым не расставалась как с талисманом), замахнулась на крыс, и они на короткое время куда-то исчезли, но скоро снова все появились и принялись опять грызть и тащить к себе все, что им нравится. Нина попыталась разбудить мужа, но он сонным голосом ответил, что во всех комнатах гостиницы то же самое и что приходится с этим мириться…

Игорь Александрович работал инженером на заводе. Нина блестяще знала французский, английский, немецкий, поэтому ей удалось устроиться в университет на кафедру иностранных языков.

Как-то раз она увидела в расписании, что историю английской грамматики ведет какая-то Н.Я. Мандельштам. «Неужели? — подумала Нина. — Да не может быть!»

Через несколько дней она заметила незнакомую женщину с полуседыми рыжими волосами и сразу поняла, что не ошиблась.

Набралась храбрости и спросила:

— Простите, вы, кажется. Надежда Яковлевна Мандельштам?

Та ответила настороженно и резко:

— Да, а что?

— Вы вдова Осипа Мандельштама?

— Да…

Нина увидела, что она испугалась ужасно. Наверное, в институте никто, кроме тех, «кому следует знать», и не подозревал ничего или даже вообще не знал, кем был Осип Мандельштам.

— Вообразите, — забормотала Нина, — когда-то, когда я была совсем молодой, в конце 1918 года, мне выпало счастье в одном доме в Петрограде дважды видеть Мандельштама, слышать, как он читал свои стихи…

Через минуту они сидели рядом и беседовали, будто старые знакомые, а вскоре Надежда Яковлевна пригласила Нину к себе.

Сперва она одна стала к ней заходить, а потом и с Мужем и Никитой. Однако по ее просьбе об этих встречах никогда никому не рассказывала.

Человек приспосабливается ко всему, и только-только Кривошеины начали приспосабливаться к новой жизни, как… Молния всегда ударяет без предупреждения. А впрочем, можно ли от нее укрыться и спастись?

Игорь Александрович был арестован — как английский шпион, а заодно и французский, как монархист и злейший враг Советской власти. Припомнили ему и его белогвардейское прошлое. Ему ставили в вину сотрудничество с английской разведкой, которой он поставлял сведения о немецких оккупантах во Франции, а еще то, что он.'.. выжил в Бухенвальде! Не убит — значит, предатель… После восемнадцати месяцев нечеловеческого следствия на Лубянке постановлением Особого совещания ему был вынесен приговор: десять лет по статье 58-4 за «сотрудничество с международной буржуазией». «

Да, вот ирония безумного времени! Сначала, после вторжения Германии в Советский Союз, этот эмигрант-антикоммунист был посажен в лагерь за то, что он русский.

Потом попал в немецкий концлагерь как участник французского Сопротивления. А за то, что помогал западным союзникам России одержать победу над Гитлером, оказался в ГУЛАГе…

Пять лет Игорь Александрович пробыл в Бутырской тюрьме в Москве. За это время Нине и Никите было позволено увидеться с мужем и отцом только один раз.

Это свидание принесло лишь еще большее опустошение и отчаяние. Нина не смогла ничего толком мужу рассказать: о своих трудностях нельзя — только расстроишь его, говорить «о деле» запрещено, называть знакомых, пожалуй, лучше не надо… Польза от этой путаной и несвязной беседы была только в том, что Игорь Александрович снова понял: у него есть семьи, его любят, как прежде, его ждут, его ни в чем не винят… прежде всего в том, что он позволил одурманить себя лживыми приманками и пустыми иллюзиями. Впрочем, Нина и сама была одурманена не меньше, и, строго говоря, они вместе расплачивались за легковерие и наивность — расплачивались слишком дорого, невероятно дорого! Ни за что платил только Никита…

Жили Кривошеины после ареста Игоря Александровича так, что сердобольные знакомые иногда подавали им деньги, чтобы с голоду не умерли. В тот вечер, в ту ночь, когда это впервые случилось, был у Нины великий спор с самой собой — как быть? Что же это: она принуждена на улице принимать милостыню — как нищие на паперти?! Но она убедила себя: не только можно, но и должно принимать всякую помощь. Оказалось, смирение и нищета идут всегда рядом, вместе.

А было ли в Ульяновске хоть что-нибудь, что вызывало бы у Нины радость? Во-первых, был там великолепный вид на Волгу, а она разливалась против города на целый километр ширины! Ульяновск стоит на высоком берегу, и эта ширь, этот простор вселяли в душу успокоение, утешение и смирение.

Вторая радость — «Дворец книги». Библиотека и в самом деле находилась во дворце, когда-то построенном архитектором Коринфским. Раньше тут жил симбирский губернатор, а теперь здесь было одно из самых богатых книгохранилищ советской провинции. Нина со многими сотрудниками библиотеки подружилась и познакомилась, и в первую очередь, конечно, с работающими в иностранном отделе. Около девяти тысяч книг насчитывало его собрание — больше французских, но и английских немало, все — из бывших симбирских дворянских гнезд.

Как-то Нина напала там на полное собрание журнала «L'Illustration», с 1857-го вплоть до 1916 года. Нина с Никитой брали их домой по несколько номеров и по вечерам читали, любовались — когда-то на Кирочной в Петербурге семья Мещерских аккуратно каждую неделю получала этот журнал… Да и читальный зал «Дворца книги» был великолепен — громадный, просторный, с высоким лепным потолком. Нина нередко ходила туда посидеть, брала какую-нибудь редкую монографию по искусству — армянскому, грузинскому, персидскому, — то есть такую, которая была абсолютно вне ульяновской жизни, и отдыхала, разглядывая рисунки и любуясь изредка из окон зала на чудесный пейзаж: Волга!

Что и говорить, ее тоска по родине была утолена. Теперь она тосковала по той, другой стране, потерять которую так боялся ее отец.

По Франции!

Когда удавалось купить картошки, Нина пекла пару штук в золе и ела маленькими кусочками — не столько ела, сколько нюхала, мучительно пытаясь воскресить в памяти тот осенний день около моста Пон-Неф… желто-черный шарф худого парня, стоявшего около жаровни с каштанами… и как Игорь сначала смеялся над ней, а потом сказал:

«Хочешь, я тебе лучше розу куплю?»

Игорь, Игорь, Игорь… Где он, что с ним?

Да, мучений в ее жизнь добавляла полная неизвестность о судьбе мужа. И страшное предчувствие, что каждый день может стать последним в его жизни. Не скоро, ох не скоро ей стало известно, что Игорь Александрович переведен в Озерлаг в Тайшете.

Никиту — он все это время работал на заводе — Нина заставила окончить вечернюю школу и уехать в Москву: попытаться поступить учиться. Он невероятным чудом попал в Институт иностранных языков: декан был потрясен его французским.

Нина встречала Новый год одна и внезапно решила погадать. Ну, как водится: раз в крещенский вечерок девушки гадали… и все такое.

Вынула колоду, закрыла глаза и перетасовала карты. И легло: король треф, валет треф и дама треф… Нина была потрясена — ведь это же они, ее семья, все трое!

Умер Сталин. И вот однажды — среди ночи! — почтальонша Маруся принесла Нине телеграмму: «Папа сегодня прибыл Лубянку пересмотр дела начнется немедленно завтра свидание Никита».

Маруся кинулась ее обнимать и даже расплакалась:

— Я и завтра утром могла вам принести, ан нет, решила, уж пусть Нина Алексеевна сразу узнает…

Однако чаша страданий этими тремя людьми, которые столько перенесли и так любили друг друга, была выпита еще не до дна.

О, конечно, Игорь Александрович вернулся, семье даже удалось перебраться из Ульяновска в Москву. И тут, в 1957 году, внезапно был арестован… Никита.

Он только что окончил Институт иностранных языков и поступил на работу во французскую редакцию журнала «Новое время». Когда он прощался в саду Донского монастыря со своим другом, французским дипломатом, его арестовали. В ходе следствия КГБ выдвинул обвинение в измене родине и шпионаже — за публикацию в газете «Le monde» его заметки о советской интервенции в Венгрии. Дело было передано на рассмотрение (согласно пунктам обвинения) в военный трибунал Московского военного округа. На закрытом заседании — благодаря некоторой независимости военного трибунала от КГБ — десять лет, потребованные прокурором, были сведены к трехлетнему сроку в исправительно-трудовых лагерях.

«Измена родине» была переквалифицирована в антисоветскую пропаганду. Никита отбывал срок в мордовских лагерях и был освобожден весной 1960 года.

С тех пор он ежегодно просил разрешения навестить в Париже своих родных, но ему каждый раз отказывали. В ноябре 1970 года начальник ОВИРа сообщила ему, что хотя он родился в Париже и провел там детство, хотя там и живут его близкие родные, но в поездках туда ему будут всегда отказывать. Тут она сделала паузу и торжественным голосом провозгласила:

— Но руководство поручило передать вам, что если вы подадите сейчас просьбу о выезде во Францию на постоянное жительство, то скоро сможете уехать.

— Здесь у меня родители, семья, друзья… — растерялся Никита.

— Это вам наш совет и указание. Подумайте как следует, буду ждать вашего ответа в течение недели…

Все обдумав, Нина с мужем решили, что они перед сыном виноваты. Именно их возвращение из Франции в СССР было исходной точкой пережитых им в последние годы бед, и хотя отъезд Никиты может означать разлуку навсегда — они не имеют права подвергать его риску нового ареста и лишать его возможности построить свою жизнь в свободном мире. Он должен уехать! Нелегко и не сразу Никита с ними согласился.

Спустя три года после отъезда сына, 18 апреля 1974 года, Нина Алексеевна и Игорь Александрович Кривошеины вошли на Белорусском вокзале в парижский вагон экспресса, уходящего на запад.

Их жизнь в Париже устроилась хорошо.

Помогли многие как старые, так и новые друзья. До конца дней своих (Нина Алексеевна умерла в 1981-м, а Игорь Александрович — в 1987 году, они оба похоронены рядом на «русском погосте» — кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где находится и могила Алексея Павловича Мещерского) они уверяли себя и других, что никогда не жалели о пройденном ими пути, не жалели о том, что однажды попытались вернуться в никуда.

Так-то оно так, конечно… Однако до самой смерти Нина никогда больше не покупала жареных каштанов — ни на мосту Пон-Неф, ни в каком-либо другом уголке Парижа. Слишком уж больно напоминал ей этот запах о печеной ульяновской картошке.

Примечания

1

Обычно январская температура в Париже — от нуля до плюс пяти-семи градусов.

2

Новеллу о ней под названием «Берег очарованный» можно прочесть в этой книге.

Content

Елена Арсеньева
Возвращение в никуда
(Нина Кривошеина)

Примечания