Александр Арсаньев

Иерусалимский ковчег

Дмитрий Михайлович Готвальд проснулся с волнующим ощущением того, что удача наконец-то улыбнулась ему. На миг лицо его омрачилось при мысли, что все произошедшее с ним — всего лишь ночная греза, навеянная шутливым Морфеем, с объятиями которого он не расставался до полудня. Тогда этнограф огляделся по сторонам. Все было по-прежнему, та же скромная мебель, черное фортепиано, шкаф с книгами и статуэтка Шивы. На столике — загадочная тетрадь с записями масона.

Дмитрий Михайлович Готвальд прибыл в Сибирь изучать тюремный фольклор. И надо же было так случиться, что по пути до Тобольска его тарантас «потерпел крушение»: отвалилось левое колесо! Сегодня Дмитрий Михайлович воспринял это событие как перст судьбы! Волею случая в его руках оказался дневник Якова Андреевича Кольцова, отставного поручика Преображенского полка, скомпрометировавшего себя участием в декабрьском восстании 1825 года и сосланного на поселение в город Тобольск. Он писал, что вступил в орден «Золотого скипетра» девятнадцати лет от роду, и мастер разрешил его от силанума, священного обета молчания.

Готвальд знал о практической стороне масонства, которая представляла из себя педагогическую, благотворительную и книгоиздательскую деятельность, но дневник Кольцова стал для этнографа подлинным откровением и позволил заглянуть в святая святых масонской ложи, приоткрыть тяжелую дверь «храмины темной», сокрытой от непосвященных.

Дмитрий Михайлович всего-то за пять целковых выкупил в таежной харчевне у бродяги Гурама записки масонского детектива.

Конечно, не все позволил себе отразить в своем дневнике бесстрашный Яков Андреевич, ссылаясь на древнюю клятву вольных каменщиков: «В случае же малейшего нарушения сего обязательства моего подвергаю себя, чтобы голова была мне отсечена, сердце, язык и внутренности вырваны и брошены в бездну морскую; тело мое сожжено и прах его развеян по воздуху».

Просвященный Яков Андреевич Кольцов оговаривался, что это не пустые слова.

Здесь, в доме, где некогда проживал Кольцов, и ознакомился Готвальд с частью его записок. Он снова открыл тетрадь, бархатная обложка которой была разукрашена древними символами, смысл которых возможно было постичь лишь немногим посвященным. Ему очень хотелось познакомиться с новой историей приключений отставного поручика, раненого в битве под Лейпцигом, но дневник обрывался на полуслове, а больше тетрадей не было!

Дмитрий Михайлович, находившийся все еще под впечатлением от прочитанного, вздохнул, закрыл записки, и, даже не попрощавшись с инспектором, покинул тюремный музей и отправился в облюбованную им гостиницу.

Вечером в дверь его номера постучались. Дмитрий Михайлович вовсе не собирался принимать гостей. На следующий день он намеревался продолжить свою прерванную работу и потому не был расположен к светским беседам. Открытый лист к сибирской администрации, подписанный начальником Забайкальской области, открывал перед ним самим практически любые двери.

Нехотя, он все-же впустил незваного гостя, предварительно поинтересовавшись:

— Кто там?

— Открой, барин! — услышал Готвальд знакомый голос.

— Гурам? — удивился он, повернув в замочной скважине ключ.

На пороге стоял все тот же голосистый бродяга в рваной поддевке, напевший в харчевне задушевную песню и продавший Дмитрию Михайловичу тетрадь в лиловой обложке. Он переминался с ноги на ногу и скалил зубы.

— Ну, входи! — выдохнул Готвальд и пропустил Гурама вперед себя. Сердце его бешено запрыгало в груди от волнения. — Как тебя сюда впустили-то?

Бродяга ухмыльнулся.

— Так я сказал, что мне к вам надо.

— Как ты меня нашел-то? — не переставал удивляться Дмитрий Михайлович.

— Земля слухами полнится, — ответил Гурам. — Вот я и объяснил, что меня известный ученый дожидается.

Готвальд не смог сдержать улыбки. До чего же все у этого Гурама выходило просто.

— Новую песню мне принес? — поинтересовался он осторожно.

Черные глаза кавказца блеснули лукавым огнем. Дмитрий Михайлович готов был сказать, что в них заплясали черти.

— А вы до чего больше нужду имеете? До песен ли?

— В смысле?

— Понравились вам записки? — осведомился в ответ бродяга.

— А что? Ты-то в том какой интерес имеешь? — покосился Дмитрий Михайлович на своего гостя с подозрением.

— А такой, — объяснил Гурам. — Дружок мой перед смертью место мне одно указал, — он выдержал значительную паузу, а затем продолжил:

— Так в том месте этих тетрадей целый сундук припрятан.

— Что же ты сразу-то не сказал?! — возмущенно воскликнул Дмитрий Михайлович.

Бродяга пожал плечами:

— Всему свой срок! — и оживленно добавил:

— Глядишь, и сговоримся за сто рублей.

— Сначала я должен собственными глазами увидеть твой сундук, — заметил Готвальд.

Гурам спорить не стал:

— О чем разговор?

Вечером Дмитрий Михайлович в сопровождении Гурама выехал за город в том самом злосчастном тарантасе, который кучер Харитон успел уже починить. Когда совсем стемнело, повозка подъехала к неказистому сараю. Кавказец зажег свечу, открыл амбарный замок и вошел под крышу. Дмитрий Михайлович последовал за ним.

— Вот! — кивнул бродяга.

Вдоль стены и впрямь стоял длинный резной сундук. Гурам приподнял тяжелую крышку. Дмитрий Михайлович подошел поближе. Тетради лежали стопками одна на другой, и все они были исписаны знакомым каллиграфическим почерком. Готвальд денег не пожалел.

Вернувшись в гостиницу, он тут же приступил к чтению, даже не взяв на себя труд переодеться и отужинать. Терпения хватило только на то, чтобы расплатиться с носильщиками.

I

День, когда я должен был рассчитаться с квартальным надзирателем Лаврентием Филипповичем Медведевым, за оказанную мне в недавнем прошлом услугу, выдался туманным и пасмурным. Я не спеша брел к Петропавловскому собору, где у меня была назначена встреча с вышеназванным господином.

Часы-куранты, установленные на колокольне взамен сгоревших при пожаре лет шестьдесят назад, сыграли мелодию гимна «Коль славен наш Господь в Сионе» и пробили шесть, когда я подошел к собору. Медведев явно запаздывал, его заметный мундир не маячил на горизонте. Отношения с надзирателем у меня были сложными и своеобразными. Он меня на дух не переваривал, и я соответственно отвечал ему тем же. Однако внешне все выглядело вполне благопристойно, и Лаврентий Филиппович, порою даже передо мной заискивал, видимо, в силу его благоговения перед Орденом, к которому я имел счастие принадлежать. Сам же Медведев к масонам не имел практически никакого отношения, но в связи с некоторыми обстоятельствами вынужден был оказывать мне услуги полицейского рода.

Наконец кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся:

— Лаврентий Филиппович, день добрый.

— Яков Андреевич, безмерно рад! — расплылся он в обычной своей улыбочке, иной раз ввергавшей меня в тоску.

Я достал из кармана сюртука свой сафьяновый бумажник.

— Долг платежом красен, — удовлетворенно заметил Медведев, поглаживая себя по подбородку. Его бледные глаза, в обрамлении золотисто-рыжих ресниц, потеплели и перестали казаться серыми.

Я молча отсчитал ему положенные банкноты, переданные мне мастером, Иваном Сергеевичем Кутузовым.

Я готов был уже распроститься с Лаврентием Филиппови— чем, как он задумчиво произнес:

— По-моему, Яков Андреевич, у меня есть некоторые све— дения, которые вас должны заинтересовать.

Я притворился удивленным:

— Неужто?!

У Лаврентия Филипповича Медведева было одно неоспоримое достоинство. Он никогда не беспокоил меня по пустякам.

— Три дня назад, — начал Медведев многозначительно. — В Неве, под аркой Исаакиевского моста выловили некое тело, — он сдвинул светлые брови и замолчал, в ожидании моей ре— акции.

Не стану скрывать, по поручению Ордена я нередко распутывал страшные преступления. Но, по-моему, это вовсе не говорило о том, что всякое тело, выловленное в Неве, имело ко мне самое непосредственное отношение.

— И что же?

Надзирателю мой вопрос не понравился, так как он, судя по всему, собирался осчастливить меня этой бесценной информацией.

— Имя Виталия Строганова вам о чем-нибудь говорит?

Скорее всего, Лаврентий Филиппович явственно разглядел перемену в моем лице, так как прямо на глазах у него улучшилось настроение. Разумеется, это имя слышал я не впервые, так как лично присутствовал на обряде его посвящения в степень аверлана, то есть ученика. И случилось это, можно сказать, прямо-таки недавно.

— При каких обстоятельствах это произошло? — всерьез поинтересовался я, живо вообразив себе этого милого белокурого юношу со страстным взором. Что же могло заставить эту чистую душу шагнуть с моста? Чем заманили его промозглые темные глубины? Неужто настолько буквально воспринял аверлан седьмую добродетель, соответствующую седьмой ступени Соломонова храма? Учителя заповедовали нам любовь ко смерти!

— Подозреваю, — промолвил надзиратель, — что гибель вашего друга была не случайной.

— А откуда вы узнали о нашей дружбе? — насторожился я.

— При покойном лично мною было обнаружено кольцо с вашей символикой, — пояснил Медведев. — Из чего я и заключил, что и он имеет к вашей ложе непосредственное отношение, если, конечно, кольцо не краденое, — Лаврентий Филиппович усмехнулся. — Но тогда, я полагаю, его смерть должна заинтересовать вас тем более.

— Справедливо полагаете, — заметил я, все еще ошеломленный услышанным. — Почему вы сомневаетесь, что Строганов покончил с собой?

— Мы узнали о происшествии со слов свидетеля, — объяснил надзиратель. — Ему показалось, что он видел рядом с Виталием еще одну фигуру, хотя и не слышал шума борьбы. Но утверждать наверняка он не берется, так как дело происходило в потемках, а у нашего свидетеля очень плохое зрение. Однако он явственно разглядел, как кто-то свалился в воду, и слышал всплеск. После чего и поспешил в управу, так как никого не оказалось поблизости, а жертва не просила о помощи. Да он в любом случае вряд ли смог бы ему чем-то помочь.

— А вы уверены, что это именно Строганов? — засомневался я.

Медведев махнул рукой:

— Уверен совершенно!

С моря повеяло холодом, я поднял свой воротник и постарался в него зарыться как можно глубже. Гранитная набережная за Невой показалась мне в этот час особенно мрачной.

Медведев тоже поежился и заметил:

— Домой бы уже пора. Супруга-то заждалась.

— А вы все же попробуйте рассказать поподробнее, — попросил его я и напомнил:

— Сами ведь разговор-то начали.

— Ладно, — согласился Медведев. — При трупе были обнаружены именные часы, так что позже выяснить его адрес мне особого труда не составило. Родители тело опознали. Они видели сына вечером накануне.

Это известие встревожило меня настолько, что я распрощался с Медведевым, позабыв расспросить его о личности свидетеля. Судя по всему, смерть Виталия не была случайной, и что-то подсказывало мне, что Иван Сергеевич непременно появится у меня с визитом на днях.

Мне было не по себе, я так до сих пор и не осознал случившегося, очень трудно было представить, что Строганова нет больше среди живых.

Я медленно приближался к дому, раздумывая о произошедшем и механически трогая амулет, спрятанный на груди. Подарок в форме двойного ромба с мифической буквой алеф грел мне душу и успокаивал.

У меня перед глазами так и стояла сцена недавнего посвящения. И от грустных мыслей болело сердце.

Когда поручитель ввел Виталия Строганова в ложу, среди присутствовавших был так же и я. Молодой человек выглядел растерянным, его глаза скрывала повязка. Все собравшиеся были в белых кожаных фартуках, хранившихся в Ордене специально для ритуала. На мне тоже был фартук с отогнутым нагрудником. В дверях появился ритор, я узнал в нем своего хорошего знакомого Грушевского. Он долго и многозначительно говорил о таинстве, которое должно быть сохранено и передано потомкам и от которого зависит судьба всего человечества. Его указательный палец в кожаной белой перчатке был устремлен в грудь прозелиту. Я заметил, что у Виталия руки слегка подрагивали.

Потом ритор стал задавать ему церемониальные вопросы, знакомые мне, как и всякому масону.

— Клянешься ли ты сражаться со злом, воцарившимся в этом мире?

— Клянусь, — прошептал Виталий побелевшими, искусанными губами.

— Клянешься ли хранить священную тайну? — вновь вопрошал ритор.

— Клянусь, — вторил эхом взволнованный неофит.

Виталия подвели к столу, за которым сидели двенадцать человек, место председателя пустовало. Поручитель, лицо которого оставалось в тени, снял с его глаз повязку, Строганов зажмурился от яркого света. Алтарь освещали восемь огромных церковных свечей. К нему вели три ступени, означающие три последовательных рождения посвящяемого.

— Сегодня ты повергаешься к вратам храма, — провозгласил ритор.

Два брата встали из-за стола и под руки подвели Строганова к первой ступени. Ритор велел ему лечь. Виталий повиновался. Когда он встал, на него одели фартук Ученика с приподнятым нагрудником, изготовленный из кожи агнца.

Так кто же посмел посягнуть на жизнь новообращенного? Эта мысль не давала мне покоя весь путь до дома.

Я миновал аллею английского парка и подошел к парадному входу. Мира, кутаясь в кашмирскую шаль, уже поджидала меня на улице.

— Яков Андреевич, снова что-то произошло? — догадалась она, с тревогой заглянув мне в глаза. Сегодня она нарядилась по европейской моде, и вряд ли кто смог бы угадать в ней индианку. Свои тяжелые черные волосы она спрятала под изящной шляпкой с вуалью.

— Неужели, милая Мира, ты все еще не привыкла ко всяким неожиданностям, столько времени проживая со мной под одной крышей? — поинтересовался я, улыбаясь.

С тех пор, как я возвратился с Востока и привез ее с собой из далекой Индии, она добровольно взяла на себя обязанности экономки в моем доме. Я подозревал, что Мира тайно влюблена в меня с того самого момента, как мне посчастливилось избавить ее от жуткой смерти на родине. Индианка слыла гадалкой в своей стране, и мне не единожды суждено было убедиться в ее прорицательских талантах.

Мира вздохнула, ветер качнул ее дымковое платье.

— Ты же продрогла! — воскликнул я.

— Ничего подобного, — запротестовала Мира. — Я-то привыкла ко всему, — заявила она. — А вот Кинрю волнуется. Кажется, он возомнил себя вашим телохранителем!

В этот момент Юкио Хацуми, именующий себя Кинрю, что в переводе с японского значит ни больше не меньше, чем золотой дракон, вышел из-за колонного портика, предваряющего мой особняк, по всей видимости, намереваясь преступить к привычным обязанностям бессменного ангела-хранителя. Он пристально взглянул на меня из-под коротких густых ресниц и спросил как бы невзначай:

— Вскорости, вероятно, надлежит ожидать с визитом Кутузова?

— С каких пор ты научился читать мои мысли? — поинтересовался я полушутя-полусерьезно.

— С тех пор, как был вынужден в вашем обществе покинуть свою страну, — ответил Кинрю с достоинством. Его я привез с собой вместе с Мирой, выполнив важное поручение Ордена на Востоке еще до войны с Наполеоном. Только благодаря ему я смог избежать в Японии тюремных застенков.

Все вместе мы вернулись домой. Я чувствовал, что жутко проголодался, и, к моему удовольствию, в столовой уже был сервирован стол. Слуга подавал антре, холодные легкие закуски. И мы уже приступили к трапезе, когда принесли тортю, мой любимый черепаховый суп. Славная Мира, как всегда, обо всем позаботилась.

— Дело идет об убийстве? — сосредоточенно осведомился Кинрю, отправляя в рот полную ложку супа.

— Полагаю, что да, — произнес я в ответ, посчитав, что от расспросов все равно не отделаешься.

Так было всегда. Как бы я ни сопротивлялся, Юкио Хацуми узнавал все, что хотел. А о Мире вообще лучше смолчать. Иногда мне казалось, что моя черноокая подруга и так всегда знает все наперед. Чего только стоили ее магические сеансы гадания, будь то раскладка карт Таро или трактование древних астрологических таблиц. О ней в Петербурге уже ходили легенды!

— Ну, наконец-то! — усмехнулся Кинрю. — А то что-то мы уже заскучали.

Мира бросила на него убийственный взгляд, но ничего не сказала, выпив стакан холодной воды. Она заметно нервничала, предчувствуя появление Ивана Сергеевича Кутузова, мастера, открывшего мне истинный свет и тайную природу вещей. Ему я был обязан своим членством в Ордене и воистину безбедным существованием.

После обеда я поднялся в свой кабинет со сводчатым потолком и витражными окнами в средневековом стиле. Своим убранством он напоминал мне скорее келью монаха, нежели апартаменты человека из общества. Не успел я открыть тетрадь и взяться за свои записи (по совету Иоанна Масона я начал вести дневник), как камердинер доложил мне о визите Кутузова.

— Проси! — велел я ему и, захлопнув тетрадь, спрятал ее в своем тайнике, который располагался в стене за картиной Гвидо Ренни.

— Приветствую вас, друг мой! — поздоровался Иван Сергеевич, едва переступив порог моей скромной обители.

Я склонил свою голову в ответ.

— Очень рад вас видеть, — как это ни странно, но мои слова соответствовали истине. Я искренне обрадовался его визиту, вопреки тому, что наставник иногда даже мне внушал нечто вроде благоговейного ужаса. И тем не менее, я считал его своим другом, несмотря на то, что это именно он открыл мне вторую Соломонову добродетель, которая заключалась в повиновении. И это с моей-то любовью к свободе!

До моего вступления в Орден я считал своим главным де— визом слова: «Liberte, egalite, fraternite ou la mort!»

Или, говоря по-русски: «Свобода, равенство, братство или смерть!» Однако истина показалась мне важнее, и я несколько изменил свое мнение о соотношении этих философских понятий.

Фонарик под потолком озарял своим матовым светом седины моего наставника, они казались еще белее, а морщины при таком освещении резче выделялись на его волевом лице, от чего он выглядел старше, чем был на самом деле.

— Говоря откровенно, я ждал вашего визита, — признался я, указав ему на стул.

— Так вы уже наслышаны о прискорбном событии?! — воскликнул он. — Плохие вести доходят быстро, — печально добавил Иван Сергеевич.

— Вы имеете в виду трагическую кончину Виталия Строганова? — уточнил я на всякий случай.

Кутузов кивнул:

— Совершенно верно. Дело явно запутанное. Как будто кто-то хотел инсценировать самоубийство.

— А вы не допускаете мысли, — поинтересовался я, — что Строганов и в самом деле покончил с собой, не выдержав нервного перенапряжения? Не каждому дано безболезненно приобщиться к великому учению! Возможно, на него повлияла чудовищная энергия, вызванная масонским церемониалом!

Иван Сергеевич пожал плечами:

— Трудно что-либо утверждать… — на некоторое время он замолчал, словно обдумывая сказанное мною, а затем промолвил:

— Вам, Яков Андреевич, и карты в руки. Конечно, и эту версию сразу же отвергать не стоит, но что-то подсказывает мне, что дело тут вовсе не в церемониале!

— Вам известно что-то еще? — насторожился я.

— Не могу пока сказать ничего конкретного, но кое-какие факты проходят тщательную проверку. Как только что-нибудь прояснится, я тут же вам непременно сообщу, — добавил Кутузов. — А пока займитесь расследованием! Был ли кто заинтересован в смерти Виталия, и имел ли он причину покончить с собой? Я думаю, не стоит напоминать, что виновный должен быть обязательно наказан!

— Не стоит, — я постарался произнести эти слова, как можно спокойнее. И все-таки почувствовал легкую дрожь, так как все еще не мог привыкнуть, что принадлежу к могущественному и беспощадному Ордену. — Не соблаговолите ли вы, Иван Сергеевич, сообщить мне адрес покойного Ученика?

— Конечно, конечно, — Кутузов вздохнул. Из его слов я смог заключить, что Виталий Строганов проживал вместе с родителями на углу Вознесенского проспекта и Екатерининского канала, неподалеку от церкви Вознесения Господня.

Проводив Кутузова, я собрался было к Медведеву в управу за подробностями, но опомнился, взглянув на фарфоровые часы. Время уже близилось к ночи, потому я решил отложить все свои визиты на завтра.

II

Утро выдалось солнечным и прозрачным, будто венецианское стекло. Хотелось еще понежиться в постели, однако долг звал меня в дорогу, и я предвидел, что Лаврентий Филиппович будет сильно удивлен, если до полудня не дождется меня в управе. Кто-кто, а уж он-то знал наверняка, что я не замедлю там в скором времени появиться.

Переодевшись, я спустился в столовую, где красовался сервированный стол, во главе которого томилась в гордом одиночестве чернокудрая Мира. Белый атласный халат, шитый серебром, переливался в солнечных лучах и только подчеркивал ее восточную красоту. Кожа индианки казалась бронзовой, а огромные глаза манили, будто два глубоких бездонных омута.

Заметив меня Мира преобразилась, обнажила сверкающие зубы в улыбке. Черные глаза ее потеплели.

— Рада вас видеть — нежно проворковала она.

Я ответил, что тоже рад и стал озираться по сторонам в поисках моего японца.

— А где же Кинрю? — осведомился я. Мне уже представлялось странным, что моего ангела-хранителя нет на месте.

— В кабинете, — Мира пожала плечами. — Играет в шахматы сам с собой.

Это все объясняло, и я успокоился. За партией мой золотой дракон подчас забывал обо всем. До такой степени его увлекала стратегия игры. Иногда мы часами играли с ним в вай ки, одну из четырех королевских дальневосточных игр. Он почти никогда не расставался с доской, разделенной на квадраты в виде решеток, разве что для того, чтобы обыграть меня в шахматы, и таскал ее за собой, сопровождая меня в поездках.

Поэтому я не удивился, что завтракать пришлось без Кинрю, и он не отведал плова, приготовленного руками индианки. Именно благодаря Мире я и пристрастился к восточной кухне и дня не мог прожить без острого аромата пряностей, на которые моя Мира никогда не скупилась.

— Я уезжаю, — уведомил я ее.

Она встрепенулась и бросила на меня встревоженный взгляд.

— Надолго?

— Нет-нет! — замахал я руками. — Ты, верно, неправильно меня поняла! Скорее всего, я управлюсь до вечера. Мне надо всего лишь наведать Медведева.

— А… — Мира кивнула понимающе. С Лаврентием Филип— повичем к этому времени успела познакомиться и она.

Я переоделся в черный фрак с бархатным воротником и шелковыми пуговицами и велел возничему срочно запрягать лошадей. Шестое чувство подсказывало, что сегодня мне придется едва ли не весь город исколесить. Так обычно и случалось, как только наступала пора браться за новое дело, потому я и решил прокатиться в собственном экипаже.

Медведев встретил меня в своей обычной подобострастной манере, с приторной улыбочкой на устах. Однако я нисколько не сомневался в его истинном ко мне отношении, и он прекрасно об этом знал, но тем не менее продолжал вживаться в образ моего преданнейшего друга. Я же был уверен наверняка, доведись ему возможность продать меня за тридцать серебрянников, он, Иуда, ничуть не заколебался бы. Пожалуй, Медведева удерживал только страх перед Орденом и щедрая оплата его услуг. Но, вопреки всему, мне приходилось иной раз полагаться на этого человека. Плох иль хорош Лаврентий Филиппович, а без него, может так случиться, не обойдешься!

— Ну, наконец-то! — воскликнул он. — А то я уж грешным делом, засомневался, что вы, Яков Андреевич, изволите нас осчастливить визитом. — Медведев указал мне на стул. — Заинтересовало-таки мое сообщеньице! — заключил он удовлетворенно.

— Весьма заинтересовало! — заверил я его. — Хотелось бы узнать об обстоятельствах гибели Строганова поподробнее.

— А как у вас глазки-то загорелись, Яков Андреевич, — усмехнулся квартальный надзиратель. — Впрочем, — он деланно вздохнул, — я ничего другого от вас и не ожидал!

— Так чем порадуете? — осведомился я. — Как продвигается расследование?

Квартальный надзиратель пожал плечами и нехотя сказал:

— Да топчемся все на одном месте.

Он выдвинул ящик письменного стола и извлек из него золотые часы с цепочкой. Потом Медведев протянул их мне со словами:

— Вот. Были обнаружены при покойном.

Я осторожно, будто бесценную реликвию, принял часы из его рук и переложил себе на ладонь.

— А вы их откройте, — велел мне Лаврентий Филиппович. — Ничего с ними не станется, не рассыплются, — самодовольно добавил он. Я послушался и приподнял крышечку со щелчком. На ее внутренней стороне значились имя и фамилия Строганова. Под ними были нацарапаны какие-то буквы и несколько цифр.

— М, А и Л, — прочитал я полушепотом. Напротив М стояло число двести пятьдесят, напротив А — семьсот, напротив Л красовалась сотня, а в скобочках была обозначена прописная «а». Рядышком была нарисована виселица со стрелочкой по направлению к букве Г, возле которой стояла цифра пять.

— И что вы об этом думаете? — обратился я к надзирателю.

— Думаю, — произнес он задумчиво, — что история запутанная.

— В логике вам, Лаврентий Филиппович не откажешь, — заметил я с невольным сарказмом в голосе. Однако Медведев на мой тон не прореагировал, по всей видимости, привык.

— Вот только, часики я у вас, Яков Андреевич, вынужден попросить обратно, — заметил он и добавил, словно извиняясь:

— Как-никак, а вещественное доказательство!

Я с трудом удержался от того, чтобы не спросить его, что именно эта вещь доказывает, но смолчал и послушно переписал все буквы и цифры к себе в записную книжку.

— Ну, вот и славненько, — приговаривал Медведев, похлопывая меня по плечу.

И чего только ради дела не вытерпишь!

— Ранее вы упоминали о каком-то свидетеле, — напомнил я надзирателю.

— Конечно, упоминал, — согласился Медведев. — У меня и данные его где-то здесь записаны, — добавил он и принялся перекладывать на столе с места на место стопки исписанной бумаги. Наконец он извлек на свет Божий то, что искал, и продиктовал мне под запись:

— Платон Модестович Слепцов, проживает на улице Московской, квартиру снимает у какой-то вдовы, в доме под номером шесть.

— И что же этот Платон Модестович из себя представляет? — осведомился я.

— Сами увидите, — усмехнулся Лаврентий Филиппович.

Я же настаивать не стал, распростился с квартальным надзирателем и поспешил по указанному адресу.

Трясясь в экипаже, я от нечего делать рассматривал людей через каретное окошко. Народу высыпало на улицы — тьма! Однако я так и не заметил никого из знакомых, и меня это почему-то разочаровало. Видимо погода настраивала на общительный лад, а я предчувствовал, что в скором времени вынужден буду погрузиться с головою в работу.

Экипаж остановился у железной витой ограды, я вышел из кареты и отправился прямиком к небольшому домику из белого кирпича, окруженному палисадником. Не успел я дернуть ручку звонка, как дверь мне открыла пожилая голубоглазая женщина в короткополом темно-коричневом шугайчике и длинной креповой юбке. Как я и предполагал, она и оказалась той самой вдовой, о которой говорил надзиратель.

— Чем обязана? — осведомилась женщина.

— У вас ли снимает комнату господин Слепцов?

— Ну, — насторожилась она. Мне показалось, что хозяйка не расположена к длительному общению.

— Так я к нему с визитом, — сообщил я ей, как можно любезнее.

Она пропустила меня в просторную переднюю, где горела огромная сальная свеча, и сказала, что уведомит обо мне Платона Модестовича.

— Как вас представить? — поинтересовалась она.

Я отрекомендовался:

— Отставной поручик Преображенского полка Яков Андреевич Кольцов.

Женщина скрылась за дверью, оставив меня в одиночестве, продлившимся несколько минут. Как я и думал, мое имя произвело на Слепцова благоприятное впечатление, и он, по словам хозяйки, согласился меня принять.

Платону Модестовичу на вид было далеко за пятьдесят. Я разглядел, что его дряблую шею украшал орден Станислава третьей степени, из чего было несложно заключить, что Слепцов долгое время прослужил на пользу отечеству в чине титулярного советника. Обстановка в его комнате была очень скромной, я бы сказал, даже бедной, потому я пришел к выводу, что материальное положение Платона Модестовича отнюдь не блестящее.

— Чем могу служить? — вежливо осведомился он, с интересом наблюдая за мной. Его мутные глазки оживленно забегали под мохнатыми седыми бровями. — Присаживайтесь, пожалуйста, — засуетился Слепцов и сам пододвинул мне обшарпанный деревянный стул с высокой спинкой.

Я устроился поудобнее и приступил к расспросам.

— Вы лично заинтересованы в этом деле? — удивился он. — Меня уже допрашивал некто Медведев, — добавил титулярный советник и уточнил, скорчив гримасу:

— Пренеприятнейшая личность.

— Погибший был моим другом, — ответил я.

Истине это почти не соответствовало, знакомство наше было почти что шапочным, зато выглядело более или менее правдоподобно. Зачем еще мне могло понадобиться вмешиваться в дела полиции?

— Так, так, так, — затараторил Слепцов. — И что же вы желаете знать?

— Расскажите мне обо всем как можно подробнее, — попросил я его.

— С чего же начать? — Платон Модестович засомневался, обхватил двумя пальцами подбородок и зашагал по комнате.

— С самого начала, — посоветовал я.

— Ну что же, попробую, — послушно согласился титулярный советник. — Возвращался я поздно вечером от дочери, она у меня далековато живет, на Аптекарском острове. Ее супруг там домик прикупил с мезонином. Так вот, я к ним обычно раз в неделю наведываюсь, чайком побаловаться, поболтать о том, о сем. У дочки моей, у Машеньки, печеньице всегда найдется домашнее, а зять мой человек сведущий, — Слепцов перевел дух и снова заговорил: — В вопросах политики.

Я с интересом внимал ему и не перебивал, вопреки своему страстному желанию направить наш разговор в совершенно иное русло. Мне не раз приходилось сталкиваться с тем, что чело— век, прерванный на полуслове, порой замыкается в себе. Поэ— тому я сдержал свой порыв и позволил Слепцову поведать мне все, что ему известно о замужней жизни Марии Платоновны.

— Так, о чем это я? — вдруг прервался Платон Модестович. — Ах, да, — он легонько хлопнул себя по лбу. — Темно уже было, я и не видел почти ничего. Но мне показалось, что человека в воду столкнули. Может, и померещилось? Не уверен я, — мой собеседник развел руками.

— А почему вам так показалось? — осведомился я.

Слепцов задумался, снова сорвался с места и зашагал по комнате. Наконец, он собрался с духом, чтобы ответить.

— Я увидел, как человек упал с моста, а потом услышал шаги, которые быстро удалялись прочь от рокового места. Хотя, — Платон Модестович все-таки остановился, — утверждать не берусь, — он вытер пот со лба батистовым платком с вензелями. — Возможно, несчастный юноша и покончил с собой, — Слепцов перекрестился. — Вам, вероятно, известно, что Петровские воинские артикулы относят самоубийство в разряд преступлений против жизни. Согласно закону, самоубийцу — неудачника, избежавшего смерти, приговаривали к смертной казни как посягнувшего на Божью волю и государственный интерес.

— Известно, — ответил я, изумленный его осведомленностью в этом вопросе.

— Ужасно, — воскликнул Платон Модестович. — Лично я этому бедняге сочувствую.

Я поблагодарил господина Слепцова и собрался было уже откланяться, но титулярный советник еще около получаса продолжал обсуждать несовершенства законодательства в прошлом и настоящем, а затем перешел к вопросу о даровании конституции Царству Польскому, так что мне удалось его покинуть только с преогромным трудом.

Извозчик меня уже заждался и явно обрадовался, увидев, что я по-прежнему жив и невредим. Он, кажется, вообразил себе обо мне уже Бог знает что. Усаживаясь в экипаж, я приказал вознице отправляться по направлению к церкви Вознесения Господня.

Мать Строганова, Инну Ильиничну, мне довелось застать в слезах и глубоком трауре. Ее под руку поддерживал муж, Александр Савельевич, глаза у него также были заплаканы. Весь дом погрузился в уныние, в чем не было совершенно ничего удивительного. Ведь эта чета потеряла единственного сына!

Я был немного знаком с отцом семейства, и потому не было ничего зазорного в том, что я поспешил им выразить свое искреннее соболезнование.

— Так что же все-таки произошло? — осмелился я спросить.

Инна Ильинична бросила на меня изумленный взгляд.

— Так вы ничего не знаете? — печально спросила она, ее острый подбородок подрагивал. — А я-то думала, об этом весь Петербург уже говорит, — вздохнула она, подобрала край черного платья и присела в глубокое кресло, в котором мгновенно утонула ее не по возрасту хрупкая фигурка, которой могли бы позавидовать и молоденькие девушки. — Виталий был заядлым картежником, — сообщила Инна Ильинична. Я этого не знал, но все же подозревал, что это еще не повод для самоубийства. — Он задолжал кому-то огромную сумму денег, — глухо сказала она. — И мы ему ничем не могли помочь.

— Наш дом уже давно заложен, — добавил Строганов-старший. Жена взглянула с укором на Александра Савельевича.

— Все равно в свете скоро узнают, что мы разорены, — нервно воскликнул он.

Я вспомнил о записях на часовой крышке. Они подтверждали слова родителей и делали версию о самоубийстве вполне правдоподобной. И все-таки я попытался нащупать и какую-либо иную версию, озадачив Строгановых новым вопросом:

— У вашего сына не было врагов?

— Вы считаете, что его могли убить?! — изумился отец покойного. Он был в полном недоумении.

— Нет! — запротестовала Инна Ильинична. — У него хватало причин для того, чтобы свести свои счеты с жизнью, — всхлипнула она. Александр Савельевич сжал ее руку, и его супруга продолжила:

— Его невеста, Аня Аксакова, узнала о состоянии дел и разорвала с нашим сыном помолвку. Так что, как видите, все складывалось одно к одному. Я едва наскребла ему двести пятьдесят рублей, но, по словам Виталия, эти деньги были только каплей в море и не могли погасить его долги.

— Куда направлялся Виталий в день своей гибели? — поинтересовался я.

— Это не секрет, — ответил Александр Савельевич. — В Английский клуб, он был его завсегдатаем.

Выходило, что буквы, нацарапанные на крышке от часов, могли означать конкретных персон, а цифры — конкретные суммы денег. И не нужно было быть гением, чтобы это понять. Если литерой «М» Строганов обозначил мать, Инну Ильиничну, то число двести пятьдесят вполне могло означать ту сумму, которую она ему одолжила.

Но если Виталий Строганов попал в столь затруднительное положение, то почему он не обратился к офицерам Ордена? Скорее всего, молодой ученик получил бы незамедлительную помощь. Однажды я сам по неопытности оказался в аналогичной ситуации, и не кто иной, как Иван Сергеевич Кутузов оказал мне неоценимую услугу, вызволив из беды.

Конечно, я мог допустить, что Строганов не посмел обратиться к братьям, так как принят был в ложу совсем недавно и, возможно, еще полагался на собственные силы. Может быть, он покончил с собой, повинуясь сиюминутному роковому порыву. Или несчастная любовь, наконец? Я подумал об Анне Аксаковой. Не успел еще аверлан увидеть свет истины! Недоглядели просвещенные товарищи!

Однако с этим как-то не увязывались показания моего свидетеля, кавалера ордена Станислава. Хотя он и не утверждал наверняка, но тем не менее. Оставалось над чем еще поразмыслить!

— Вы позволите мне осмотреть бумаги вашего сына? — обратился я к главе семейства. Он поднял на меня удивленные блестящие глаза.

— Но я не вижу смысла, — начал было он. — К тому же, ведь этим делом уже занимается полиция.

— Если ваш сын был убит, то мы, его друзья, должны, просто обязаны, покарать убийцу! — заявил я.

Инна Ильинична охнула и зажала рот рукой, едва сдерживая рыдания.

— Ариша, воды! — закричал Александр Савельевич. Девушки засуетились, и всеобщими стараниями мать Виталия все же удалось, наконец, привести в чувство.

— Ариша, проводи господина в кабинет Виталия Александровича, — устало сказала она. Отец возражать не стал, а только плотнее сжал свои губы, всем своим видом давая понять, что мое дальнейшее пребывание здесь просто-напросто неуместно.

Горничная Ариша, высокая стройная девушка с огромной русой косой, уложенной на макушке en diademe, приняла ключи из рук расстроенной барыни и довела меня до кабинета, который располагался на первом этаже, в самом конце коридора по правую сторону. Я медленно шел за девушкой, осматриваясь по сторонам. Совсем недавно еще эти люди могли себе многое позволить, но сегодня их будущее рисовалось в мрачных тонах.

Ариша вставила ключ в замочную скважину, но долго еще провозилась с замком, который никак не хотел открываться и впускать постороннего человека в обитель отсутствующего ныне хозяина.

Наконец дверь все-таки поддалась, ключ провернулся в хрупких руках Ариши, и мы очутились в пустующем кабинете.

— Ой, мамочки! — она закричала так, что слышно, наверное, было даже на улице. Ариша выронила связку ключей, и они со звоном упали на пол.

— Свят, свят, свят, — перекрестилась она.

В кабинете все было перевернуто вверх дном, стакан с хорошо заточенными гусиными перьями разбился, и осколки стекла вместе с его содержимым валялись на паркетном полу. Рядом лежал перевернутый пюпитр, повсюду были разбросаны бумаги, письма и книги. Чернила из перевернутой чернильницы растеклись по письменному столу.

— Что же это? — прошептала Инна Ильинична, внезапно появившаяся в дверях. Окно в кабинете было распахнуто настежь, и ветер гулял по комнате, гоняя раскиданную везде исписанную бумагу.

— Dieu! mon dieu! — воскликнул я, а я редко упоминал имя Господа Бога всуе.

— Какой кошмар! — громко сказал Александр Савельевич, подошедший к этому времени.

Я обернулся к нему и спросил:

— Вы по-прежнему полагаете, что ваш сын покончил с собой?

— Не знаю, что и думать, — признался ошарашенный Строганов. — Происходит что-то странное, — добавил он. — И это мне ужасно не нравится!

Говоря откровенно, в этом вопросе я был солидарен с Александром Савельевичем. Мне тоже ужасно не нравилось то, что творилось вокруг. Гибель Виталия Строганова все меньше походила на инфернальное стечение обстоятельств и простое самоубийство. Что-то подсказывало мне, что не бросался он с моста, не страдал из-за несчастной любви настолько, чтобы счеты с жизнью сводить, и с долгами при желании смог бы рассчитаться, достаточно было ему для этого обратиться к мастеру. Скорее всего, Слепцову все же не показалось, был в тот момент на Исаакиевском мосту кто-то еще, чьи шаги и услышал любезный Платон Модестович, возвращаясь с Аптекарского острова в тот печально известный вечер.

Итак, в кабинете масона что-то искали, скорее всего, какие-нибудь записи, так как пострадали в основном строгановские бумаги. Я осмотрел все документы и заметки, что мне удалось обнаружить в кабинете. Потом я аккуратно собрал их и разложил по своим местам. Но я не обнаружил ни единой записи, которая выдавала бы принадлежность Строганова к масонской ложе. Это наводило на крамольную мысль о предательстве. Неужели Виталий что-то заметил и не успел сообщить? Возможно, он самостоятельно решил расправиться с предателем, нарушителем священной клятвы, а потому и пострадал за справедливое дело. А самоубийство было подстроено, инсценировано кем-то, спешно заметающим свои следы!

— Ариша! — обратился Строганов к горничной. — Немедленно собери всю прислугу! Я выясню в конце-концов что же здесь происходит!

Испуганная Ариша бросилась со всех ног выполнять распоряжение хозяина.

— Яков Андреевич, — окликнула меня Инна Ильинична. — Вы кого-то подозреваете? Я чувствую. Виталий намекал, что вступил в какое-то тайное общество. Вы считаете, его смерть имеет к этому отношение? — спросила она, с тревогой заглянув мне в глаза.

Я заколебался, стоит ли посвящать эту женщину в такие подробности. Мне и самому пока было слишком мало известно, да я и не знал, чем такие сведения могут для нее обернуться в дальнейшем. В итоге я посчитал, что лучше всего быть откровенным не до конца, и сказал, что ничего не знаю об этом.

Я заметил, что Инна Ильинична мне не поверила. Ее светлые глаза смотрели на меня с невольным укором.

— О чем это ты говоришь? — удивился Строганов. — Наш мальчик имел какое-то отношение к масонам?!

— А ты разве не заметил его увлечение мистикой, экзальтацию, наконец, таинственные исчезновения в неурочное время?! Я же предупреждала, что это добром не кончится!

В коридоре послышались шаги, и в дверь постучали.

— Входите! — крикнул Александр Савельевич, и на пороге возникла вся перепуганная дворня, включая кухарку и кучера.

— Кто и когда заходил в кабинет Виталия Александровича в последний раз? — прогремел над головами прислуги голос разгневанного хозяина.

Люди шептались, переглядывались между собой и молчали.

— Ну, — настаивал Строганов. — Я спрашиваю в последний раз!

Я не питал никаких иллюзий насчет того, что кто-нибудь из них признается в чем-либо.

Вперед выступила кухарка Наташа и, скрестив красные, загрубевшие руки на груди, произнесла:

— Так никто туда после похорон не заходил, ключи же всегда при себе Инна Ильинична держала.

— Мог быть и дубликат, — не сдавался хозяин.

Он выстроил в ряд всю свою челядь и принялся опрашивать каждого по очереди. Но результаты допроса так ни к чему и не привели.

— Ну, может быть, кто-нибудь из вас видел или слышал что-нибудь подозрительное? — уже взмолился хозяин заложен— ного дома, но люди в ответ только пожимали плечами.

— Сдаюсь, — отчаялся Строганов, подняв свои руки вверх.

Люди потихонечку начали расходиться. В кабинете осталась только преданная Инне Ильиничне горничная Ариша. Я распрощался с осиротевшими хозяевами, напоследок выспросив у них адрес бывшей невесты Виталия.

Кучеру в экипаже я велел отправляться к Кутузову, и колеса застучали по мостовой. Погода начинала медленно портиться, с моря налетел порывистый ветер, небо заволокло свинцовою мглой. Я подумал о том, что погода словно бы предостерегает о грядущей опасности. На душе у меня было тревожно, какая-то мысль не давала покоя, но я никак не мог ее уловить, она ускользала от меня подобно змею.

Я достал из кармана сюртука листок со своими записями и снова стал раздумывать над значением букв. В соответствии с моими выводами Виталий Строганов задолжал некоему «Л» около ста рублей. Меня смущала прописная буква «а» в скобочках, по соседству. Я предположил, что она и означает тот самый Английский клуб, о котором мне говорили родители погибшего. Дело оставалось за малым — достать пригласительный билет. Как всегда в таких случаях, я решил обратиться к Кутузову. Принадлежность к могущественной тайной организации открывала передо мною практически любые двери.

Я сожалел о том, что не знал имени мастера Виталия, и мог только гадать, что же такое назревало в Ордене, из-за чего его рядовой член мог лишиться жизни. Ложа, в которой я состоял, придерживалась орденской системы Золоторозового креста, а потому пыталась решать всевозможные вопросы, в том числе и политические, путем алхимии, астрономии и даже магии. Поэтому мне трудно было сразу разобраться в происходящем, особенно учитывая тот таинственный ореол, который окружал всю деятельность ложи.

Кому же все-таки понадобилось перевернуть вверх дном весь кабинет покойного рыцаря ордена «Золотого скипетра»? Я подозревал, что здесь пахнет чем-то большим, нежели банальной охотой за деньгами. Я рассчитывал навести на эти мысли Кутузова.

Наконец экипаж остановился у кутузовского особняка. Я ударился локтем о ручку каретной дверцы, когда возница басом уведомил меня, что мы прибыли.

Как я и ожидал, Иван Сергеевич снова собирался на какую-то важную встречу, и мне чудом удалось застать его дома. Он предстал предо мной во всей своей государственной красе, в белом мундире со звездою и лентою.

— Яков Андреевич, очень рад! — приветствовал он меня. — Какие-то новости? — оживился Кутузов. — Пройдемте в библиотеку, там мы сможем переговорить спокойно.

Я согласно кивнул и последовал вслед за мастером. Когда двери за нами закрылись, Иван Сергеевич спросил:

— Вы напали на след убийцы?

— Нет, но…

— Неужели он и вправду покончил с собой? — перебил он меня, на его лице отразилось недоумение.

— Я так не думаю, — туманно заметил я.

— А в чем же тогда причина вашего неожиданного визита? — удивился Кутузов. — Вы нуждаетесь в помощи? — предположил он встревоженно.

— Нуждаюсь, — признался я и пересказал ему все, что мне удалось узнать к этому моменту.

— Так вы полагаете, — ужаснулся Кутузов, — что в ложе назревает предательство?!

— Не берусь утверждать, — осторожно ответил я. — Но кому и зачем понадобилось обыскивать строгановский кабинет? К тому же, как объяснить исчезновение всех бумаг, так или иначе связанных с Орденом? Это кому угодно покажется подозрительным! Я бы рекомендовал проверить архив. Вдруг обнаружится исчезновение какого-либо документа, компрометирующего Орден?

Кутузов нахмурился, и я прекрасно понимал его беспокойство. Политика — вещь серьезная! Кое-какие бумаги при ближайшем рассмотрении могли бы ой как не понравиться государю, и это могло бы грозить нашей ложе закрытием!

— Отправляйтесь домой, — ответил Иван Сергеевич. — Я пришлю к вам человека с пригласительным билетом в Английский клуб. На этот счет можете быть спокойны, так что продолжайте расследование!

О бумагах Кутузов ни словом не обмолвился, но я был уверен, что Иван Сергеевич непременно моему совету последует.

III

Я вернулся домой спустя полчаса, взволнованный и заинтригованный происходящим. Внутреннее чутье подсказывало мне, что дело с самоубийством принимает серьезный оборот, хотя я и полагал, что убийца, если мои догадки верны, и Строганов стал жертвой предателя, оставил слишком много следов, которые так или иначе рано или поздно на него выведут. И я не завидовал убийце, ибо сказано в нашем древнем уставе: «Клятвопреступник, да не избежишь ты казни твоего сердца!»

Мира, как обычно, дожидалась меня в английском парке, неподалеку от дома, среди хаотично посаженных деревьев.

— Как успехи? — заулыбалась она.

— Еще не знаю, — пожал я плечами. — Дело кажется мне запутанным.

— Убийство? — спросила Мира, ее черные глаза сделались серьезными.

Я кивнул.

— Как много зла в нашем несовершенном мире! — воскликнула она. — Я так устала за вас переживать! Неужели, Яков Андреевич, вы никогда не бросите ваше опасное занятие?!

— Мира, Мира, — я покачал головой. — Боюсь, мне придется тебя разочаровать. Я вижу смысл своей жизни в поиске истины. Ради этого я даже утратил частицу своей свободы!

Мне нередко случалось откровенничать с индианкой, но ни единого раза не заставила она меня пожалеть об этом. Мира умела хранить тайны не хуже иного масона.

— Прохладно, — сказала девушка, поежившись в своем спенсере. Легкая куртка была наброшена ею на тонкое полупрозрачное платье из голубого флера. Погода и в самом деле испортилась, поэтому я взял ее под локоть и заторопился домой, под крышу своего особняка, выстроенного в античном стиле.

— Как Кинрю? — поинтересовался я. — Оторвался ли он от своих шахмат?

Мира усмехнулась:

— Едва ли.

Однако, как оказалось, индианка ошиблась. Мой золотой дракон уже давно наблюдал за нами из гостиной и отошел от окна только тогда, когда мы с ней переступили порог.

— Какие новости? — осведомился он, с видимым интересом. — Неужели я пропустил что-то любопытное? — Он сощурил свои и без того узкие глаза, которые превратились почти что в щелочки.

И тогда я пересказал ему все, что со мной случилось за этот день, предварительно прикрыв за собой все двери. Мира же покинула нас, удалившись в свой будуар, который располагался на втором этаже.

Я показал Кинрю свои записи, скопированные мною с часов почившего Строганова.

Японец слушал меня очень внимательно, не сводя с меня выразительного, сверлящего взгляда. Когда я замолчал, он задумался, а затем изрек:

— По-моему, это все же самоубийство.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что, если это самоубийство инсценировано, то инсценировано оно очень бездарно. Просто-таки шито белыми нитками, и если ваши предположения верны, то подстроить его должен был ваш товарищ по тайной организации. Неужели такое возможно?

Этот довод меня смутил, но я все-таки не сдался:

— Он мог действовать в спешке, могли, наконец, возникнуть и какие-то непредвиденные обстоятельства!

— И никаких других версий вы не допускаете? — поинтересовался Кинрю.

— К примеру?

Японец замялся:

— Возможно, у погибшего были какие-то враги, вовсе и не связанные с вашим Орденом, или поводом послужила… — он на несколько мгновений задумался. — Ну, скажем, ревность? Что там за история с его невестой? Может быть, помолвку расторгли вовсе не из-за его страсти к игре? — предположил Юкио Хацуми. — Или, — продолжил он, — Строганов мог и сам уничтожить бумаги перед тем, как в последний раз выйти из дома…

— То есть, ты полагаешь, что он сам мог оказаться предателем?!

— Вполне возможно, — согласился японец. — А потом его просто-напросто устранили за ненадобностью.

— Но тогда зачем ему понадобилось устраивать в своем кабинете такой беспорядок?! — рассуждал я вслух. — Почему окно оказалось распахнутым?

— Ветер, — пожал плечами мой золотой дракон.

— Не очень-то убедительно, — засомневался я. — Скорее всего, злоумышленник каким-то образом завладел ключом от кабинета покойного, потому и проник в него практически без труда. Правда, здесь налицо явный сговор с кем-то из слуг, иначе как бы ему удалось проникнуть в дом незамеченным!

— Возможно, он был знаком с хозяевами, — предположил Кинрю, но тут же оговорился: — Если, конечно, Яков Андреевич, ваша гипотеза верна.

— Он мог прийти на похороны, попрощаться с покойным, а заодно и заглянуть в кабинет, — эта догадка показалась мне наиболее вероятной. — Что-то помешало ему уйти через дверь, могло случиться, что он услышал шум в коридоре и во избежание бессмысленного риска удалился через окно, так и оставив дверь закрытой на ключ.

Кинрю размышлял разумно, и я признавал, что в логике ему не откажешь, достаточно было вспомнить, как он играет в шахматы или в вай ки. Но, так или иначе, я все равно продолжал считать, что Строганов стал жертвой вероломства одного из братьев. Что мог искать злоумышленник в его кабинете? У него ведь не было ни денег, ни драгоценностей! Только одни долги! Так кто мог на них позариться? Хотя, кто знает, возможно, Виталий был замешан в чем-то еще. Очень бы хотелось узнать, во что же именно?

Кинрю я противоречить не стал, но все-таки, для начала, решил настоять на своем и проверить ту версию, которая мне не давала покоя. Не построишь «духовного храма» вместе с предателем и убийцей! Потому я и считал это свое расследование одним из самых важных!

— Вот именно к невесте-то я и отправлюсь в первую очередь, — сообщил я ему.

— К чьей невесте? — на пороге гостиной стояла Мира, прикрывая дверь за собой. Она уже успела переодеться в лиловое сари. Руки ее были унизаны золотыми браслетами, один из которых был выполнен в форме индийского кадуцея, магического жезла, обвитого змеями.

— Ныне покойного Строганова, — ответил я.

— К Анне Аксаковой? — переспросила она.

Теперь настал мой черед удивляться, поскольку Мире я ее имя не называл.

— Откуда ты об этом узнала?

— Так ведь она — моя подруга, — невозмутимо ответила индианка.

— Что же ты раньше молчала? — воскликнул я. Мне и в голову не приходило, что у Миры в свете могут появиться подруги. Я, как всегда, ее недооценивал.

— А вы меня, Яков Андреевич, и не спрашивали, — из— рекла она с видом оскорбленного собственного достоинства.

— Каюсь, — смутился я. — Так я могу рассчитывать на тебя?

— Что вы имеете в виду, Яков Андреевич? — Мира сделала вид, что не понимает, чтобы побольше раззадорить меня. Она присела на оттоманку и откинулась на подушки. Иногда у нее побаливала спина вследствие перенесенных ею на родине страданий.

Я же прикинулся, что не понял ее игры:

— Ты не могла бы меня представить Аксаковой?

— Пожалуй, — на мгновение Мира смолкла, притворившись, что серьезно раздумывает над моим предложением. — Могла бы, — наконец-то выговорила она. — Кстати, сегодня Анечка приглашала меня к обеду, — девушка по-заговорщически улыбнулась, змеи на ее кадуцее загадочно поблескивали в свете камина, который был предусмотрительно разожжен, как только повеяло прохладой.

Как тут было ни возблагодарить Господа Бога за ниспосланную удачу. И невольно мне на ум пришли слова из псалма, которые я и прошептал к удивлению присутствующих:

«Ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет».

— Она никогда не говорила тебе о своем женихе? — оживленно поинтересовался я.

— Что-то припоминаю, — наморщила Мира высокий лоб. — Кажется, он оказался chevalier d' industrie!

— Мошенником? — я не поверил своим ушам.

— Точно не знаю, — призналась Мира. — По-моему, это как-то связано с картами.

— Возможно, речь шла всего лишь шла о карточном долге?

— Утверждать не берусь, — индианка развела ухоженными руками. — Аня не любит об этом говорить. Вероятно, вы правы.

Я покинул своих друзей для того, чтобы провести несколько часов, уединившись в любимом кабинете. В полумраке своей почти что отшельнической кельи мне думалось яснее. Однако я решил на некоторое время отвлечься от мыслей, касающихся моего расследования, и заняться одним из философских трудов Сен-Мартена, который мне до сих пор недосуг было изучить. Но голова моя была всецело занята Виталием Строгановым, его трагической смертью и записями, сделанными им на часах. Я возлагал большие надежды на Английский клуб и господина Л., если, конечно, мои соображения соответствовали истине, и буквы, нацарапанные на крышке, означали конкретных лиц. Особенно меня интересовало, приходился ли он Виталию заимодавцем? Я полагал, что господин этот мог бы мне поведать прелюбопытнейшие вещи!

В дверь постучали, и в тот же миг мой взгляд невольно остановился на циферблате фарфоровых часов. Подумать только, ведь я и не заметил, как быстро пролетело время!

— К вам можно? — услышал я нежный голос Миры, затем позволил:

— Войдите!

Дверь приоткрылась, и на пороге возникла черноокая ин— дианка.

Выглядела она обворожительно: короткий глухой жакет из темно-синего бархата в обтяжку, с длинными, узкими рукавами, окаймленными кружевными манжетами, выигрышно подчеркивал изгибы ее фигуры, в глубоком вырезе с высоким гофрированным воротником виднелись смуглые прелести дочери диких джунглей, нитка розового жемчуга украшала лебединую шею. Волосы Миры были убраны кверху, разделены побором и распущены вдоль висков по плечам длинными локонами, перехваченными местами такими же нитками жемчуга, что и на шее. Перкалевая юбка, пышно украшенная блондами, покачивалась в такт изящным шажкам. Я не встречал еще ни одной женщины, умеющей столь грациозно ходить. Левое запястье индианки было стянуто узкой бархатной лентой в виде браслета с миниатюрным замком из чистого золота. На браслете сверкал прозрачный большой сапфир, в прошлом гордость самой Калькутты.

Ручками в шелковых перчатках Мира сжимала вязаную су— мочку.

Мне невольно подумалось, что не зря меня в столичном свете величают любителем экзотов. Есть на то особенная причина!

— Яков Андреевич, вы еще не готовы? — ужаснулась она, как только увидела мой халат.

Я едва не хлопнул себя по лбу, потому как позабыл о званом обеде. Ничего не скажешь, хорош сыщик!

— Я мигом, — пообещал я ей, и она послушно вернулась в холл, дожидаться, пока я выйду. Мне пришлось наспех переодеться в длинные панталоны до щиколоток, ослепительно белую рубашку с крахмальным воротником, который неприятно кололся, впиваясь в подбородок, повязать вокруг шеи батистовый галстук бантом, обрядиться в короткий жилет из пике цветочками с двумя рядами серебряных пуговиц, а потом и во фрак с завышенной талией. Пришлось набросить поверх него и походный серый сюртук.

Кто ее знает, эту Аксакову, по каким критериям она судит о людях! Пожалуй, уж лучше перестараться с выбором одежды, но даме понравиться, чем натолкнуться затем на непонимание и глухую стену молчания замкнувшейся чопорной особы. Кому как не вашему покорному слуге знать, какие шутки с нами может сыграть симпатия!

Кинрю навязывался с нами к «невесте», но я напрочь отказался везти его с нами к Аксаковой. Довольно с нее экзотики, а то еще разговаривать не захочет! Свой отказ я пообещал японцу компенсировать поездкой в Английский клуб. Он проворчал что-то о европейской неблагодарности, но все же смирился и проглотил обиду из нежелания спорить, а может, потому что просто вспомнил о том, что его сила — невозмутимость!

Мира в нетерпении расхаживала по дому, размахивая из стороны в сторону ридикюлем, когда я приказал закладывать лошадей. Мой кучер, вытребованный из имения, высокий статный мужик в поярке, с окладистой кучерявой бородой, помчался готовить карету к вояжу.

Я взял Миру под руку и вывел ее на улицу. Это ее так развеселило, что она едва не задохнулась от смеха.

— Будто кисейную барышню, — объяснила она.

В экипаже я забросал мою спутницу вопросами, напрямую касающимися ее подруги, и выяснил кое-что интересное!

— Сколько лет нашей Анечке? — осведомился я, как только лошади тронулись с места.

— Летом девятнадцать исполнилось, — сообщила Мира, играя браслетом.

— Серьезный возраст, — заметил я.

— Напрасно иронизируете, Яков Андреевич, — сказала Мира с видом оракула. — Анна Александровна — не по годам разумная девушка.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

Мира пожала плечами, словно дивясь моему непониманию:

— В омут с головой не бросается, — растолковала она.

— Вот оно что, — ответил я. — Так речь всего-навсего идет о несостоявшейся помолвке!

— Всего-навсего, — подтвердила индианка. — Но, я думаю, вы должны понимать, что это ее во многом характеризует, — с данным выводом мне трудно было не согласиться. — Она практична, умна и может за себя постоять, — продолжала Мира, потом задумалась на мгновение, а затем добавила:

— Все свои решения Аня принимает самостоятельно, так что, я думаю, вам с ней придется нелегко!

Индианка сочувственно на меня взглянула, а потом тяжело вздохнула. Теперь я понял, что она согласилась представить меня Аксаковой только из чувства привязанности ко мне, рискуя потерять недавно завязавшееся знакомство.

— Она в самом деле богата? Или это только слухи? — осведомился я.

— Не знаю, — честно призналась Мира. — Доподлинно мне известно только то, что в приданое ей достались пензенские имения, на которые и соблазнился ваш подопечный, то есть… покойный, — поправилась она.

— Анна им увлеклась?

— Пожалуй, — сказала Мира. — Но я не уверена, — развела она руками. — Как я и говорила, Аксакова — особа весьма практичная, я бы сказала — меркантильная, — добавила она. — Если хотите, Яков Андреевич, — глаза ее игриво блеснули, — могу вам на нее погадать!

Я до поры до времени отказался от этого любезного предложения.

— Кстати, — вдруг вспомнила Мира, лицо ее сделалось серьезным и, пожалуй, даже взволнованным. — Анна как-то говорила мне, что ей знакома ваша фамилия!

Приятно было осознавать, что столь очаровательные барышни обсуждали мою персону.

— У меня известное имя, — успокоил я Миру. — Так что в этом нет ничего удивительного!

Однако я не был так уж уверен на этот счет, совпадения и случайности мне всегда не нравились. Я полагал, что Строганов вряд ли стал бы упоминать обо мне в разговоре с невестой. В конце концов он был хотя и новообращенным, но масоном и должен был уметь держать язык за зубами.

Анна Александровна Аксакова проживала на Сергиевской улице совместно с двумя престарелыми тетками, одна из которых звалась Пульхерией, нюхала табак и молодилась, а другая — Авророй, которая, напротив, все время изображала из себя умирающую и брала на себя труд учить всех и каждого, рассыпая советы направо и налево. Этой суровой менторше, которую, как говорили в свете, побаивался и стар и млад, умела противостоять одна только ее своенравная племянница. Но тетка ее любила и порою даже с ней соглашалась, а после расторжения помолвки со Строгановым зауважала Анюту еще сильнее.

Экипаж остановился у парадного подъезда двухэтажного белокаменного дома с колоннами. Я помог своей даме выбраться из кареты и направился прямиком к особняку, дернул ручку звонка, и дверь незамедлительно отворилась. Лакей оглядел нас с Мирой зоркими глазами с головы до пят, на мгновение его взгляд задержался на моей спутнице, затем скользнул по моим сапогам с узкими голенищами и остановился на экипаже. Оценив все увиденное, он отнесся к нам как к настоящим аристократам. Из чего я заключил, что лакею не откажешь в здравом уме.

Слуга проводил нас в гостиную с огромными зеркалами. Через некоторое время на пороге появилась хозяйка и радостно заулыбалась при виде Миры. — Charmee de vous voir, — запела она дежурную фразу.

Индианка представила меня:

— Яков Андреевич Кольцов, поручик в отставке, — и добавила, полусерьезно-полушутя:

— Мой господин и повелитель.

Анне Александровне шутка понравилась.

— Вы были на Востоке, — мечтательно сказала она.

Я согласно кивнул и только теперь принялся за изучение объекта, а он и в самом деле представлял из себя огромный интерес, особенно для ловеласа. Вот только если бы не характер!

Анна Аксакова была обладательницей огромных зеленых глаз с полуопущенными богатыми ресницами, боярских соболиных бровей, чуть вздернутого тонкого носа и пухлого чувственного рта. Ее золотистые волосы на темени были собраны в пучки и спрятаны под тонкую жемчужную сетку. Одета она была в вышитую канзу с тончайшим кружевом валансьен, как я полагал, напрямую выписанным из Франции.

«Не пара ей Виталий, не пара», — заключил я, едва только увидел Анну Аксакову.

— Пройдемте, пожалуйста, в столовую, — попросила она, подобрала обе свои юбки и поманила нас за собой. Мы вслед за ней покинули комфортно обставленную, гостиную.

Столовая в этом доме была скромная, но уютная. В центре комнаты, между двух окошек, располагался огромный стол с закуской. Разговор поначалу как-то не клеился, но в итоге мне на правах скорбящего друга ее покойного жениха все-таки удалось Анну Александровну мало-помалу расспросить о ее расстроившейся помолвке.

Особо расстроенной бывшая невеста не выглядела, скорее наоборот, можно было подумать, что она испытывает огромное облегчение.

— Где же я слышала вашу фамилию? — пыталась вспомнить Анюта.

— Не расстраивайтесь, — успокаивал я ее, немного лукавя. — Не так уж это и важно.

— Были ли вы на похоронах? — спросил я ее чуть позже, когда горничные стали убирать со стола.

— Была, — вздохнула Анна Аксакова, и прозрачные глаза ее с томной поволокой все-таки заблестели от нахлынувших слез.

— Вы любили его? — спросил я с сочувствием.

Она подняла на меня глаза и медленно выговорила:

— Не знаю, — Анна помолчала немного, а потом нервно воскликнула:

— Вы только подумайте, я бы уже овдовела!

— Но вам вопреки всему удалось-таки избежать столь печальной участи, — заметил я с невольной иронией.

Мира бросила на меня укоризненный взгляд и ущипнула за локоть. Хотя она ничего при этом не сказала, но я так и услышал ее слова:

«Яков Андреевич, вы просто невыносимы!»

И я отмахнулся от ее взгляда, словно от наваждения.

— Что с вами? — поинтересовалась Аксакова.

— Нервы, — я улыбнулся как можно любезнее. — Вы ведь тоже готовы расплакаться!

— Даже не знаю почему, — ответила Анна. — Виталий-то интересовался мной только корысти ради!

— Вы считали его мошенником?

— Ну что вы, — возмутилась Аксакова. — Это, пожалуй, сказано слишком громко! — она улыбнулась и рукою поправила и без того безукоризненную прическу. — Виталия погубило его пагубное пристрастие, — сказала она даже с некоторым презрением. — Он обещал мне бросить играть. Я ведь как-то ссудила ему семьсот рублей, — Анна махнула рукой. — Но все без толку!

— Вы уверены в том, что он покончил с собой?

Анна вспыхнула и пролепетала:

— А вы полагаете, что?..

— Я только интересуюсь, — сказал я в ответ.

— Но это очень странно, — заметила Анна Александровна. — Хотя…

Я насторожился, мне показалось, что девушка что-то знает, но не решается мне сказать.

— Вы вспомнили что-то подозрительное? — поинтересовался я.

— Я видела его в обществе странного человека, типа пренеприятнейшего… По-моему, он промышляет себе на жизнь чем-то грязным, мерзким, — Анна сморщила свой очаровательный носик. — Мне кажется, что он шулер, — добавила девушка вполголоса, словно считала это слово неприличным в устах воспитанной девицы, каковою она считала себя.

Я заключил, что наш разговор удался, и покинул Анну вполне довольный собой, особливо от того, что ее знаменитые тетушки так и не появились. Паче всего меня радовало отсутствие Авроры Вениаминовны.

В карете, уже оставив Сергиевскую улицу далеко позади, я вспомнил про записки Виталия, заглавную букву «А» и цифру семьсот. Выходило так, что под этой буквой Виталий обозначил свою невесту.

— Где ты познакомилась с Анной? — обратился я к Мире, погруженной, похоже, в собственные невеселые мысли. Индианка не сразу меня услышала.

— Мира! — снова позвал я ее.

В этот раз Мира отозвалась:

— Вы о чем-то спрашивали, Яков Андреевич?

Я кивнул и повторил свой вопрос.

— Меня с ней познакомил Рябинин, — невозмутимо ответила индианка, словно говорила о вещах само собой разумеющихся.

Серж Рябинин, мой приятель, гвардейский офицер, жгучий брюнет с цыганскими глазами, с некоторых пор сделался ее поклонником, которому она так и не удосужилась ответить взаимностью, но тем не менее благосклонно принимала его ухаживания.

— И какое же отношение он имеет к Аксаковой? — осведомился я, начиная уже терять терпение. От дела Виталия Строганова у меня к этому времени голова кругом пошла.

— Самое непосредственное, — сказала Мира, поправив кружевные манжеты.

— А нельзя ли конкретнее? — я весь уже превратился в натянутую пружину, готовую вот-вот лопнуть.

Мира это заметила и воспользовалась моментом, чтобы поиграть на моих нервах. Скорее всего, это была маленькая месть с ее стороны в ответ на мое невольное невнимание.

— Разумеется, можно, — отвечала она. — Серж приходится ей каким-то троюродным кузеном.

— Так, значит, — воскликнул я, — он тоже может что-нибудь знать о Виталии!

— Думаю, да, — согласилась Мира.

Тогда я и велел своему кучеру свернуть на другую дорогу, которая вела к дому Рябинина.

Сергей был искренне рад нашему визиту, главным образом внезапному появлению Миры у него в гостях. Он по-прежнему был ею очарован, как в первый день знакомства.

Индианка уселась в массивное темно-зеленое кресло в имперском стиле и полностью погрузилась в изучение орнаментального рисунка на стенах.

— Мы по делу, — сказал я Сержу многозначительно. Он поднял удивленные брови и, ничего не понимая, уставился на меня. Рябинин был в курсе того, чем я занимался, и знал о моем членстве в Ордене, но в обстоятельства своих дел я его обычно не посвящал.

— Буду очень рад, Яков Андреевич, оказаться вам чем-нибудь полезным, — ответил он, и лицо его сделалось сосредоточенным.

— Речь пойдет о вашей родственнице Ане Аксаковой и о Виталии Строганове. Главным образом меня интересует Анин жених, — я перешел сразу к делу.

Сергей Арсеньевич немного задумался, помолчал, покрутил нафабренные усы и только потом заговорил, прервав затянувшуюся паузу:

— Мне этот господин никогда не внушал доверия, и я не скрывал этого от Анны!

Мне вспомнилось ангельское личико Строганова, его светло-голубые глаза, белокурые завитки волос, нежная улыбка. Неужели я совсем не знал этого человека? Я и подумать не мог двумя днями раньше, что о нем кто-нибудь сможет так неподобающе отзываться!

— И в чем же причина неприязни? — сухо осведомился я.

— В его пороке! — воскликнул кавалергард.

— А разве вы сами не играете в карты? — напомнил я Сержу. Или он запамятовал, при каких обстоятельствах мы с ним познакомились?! Серж проиграл мне партию в карты, хотя справедливости ради я должен заметить, что произошло это не случайно, и я лишь позволил ему отыграться, что, в общем-то, и послужило началом наших с ним приятельских отношений.

— Играю, — не стал отрицать Рябинин. — Но я не болен, — произнес он едва ли не по слогам. — Виталия сгубила страсть, и я очень рад за Анечку, что она не связала свою жизнь с этим человеком. Мне даже кажется, — добавил Серж, — что умер он не по своей воле. Долги долгами, но что-то тут не так!

— Почему вы так считаете? — ухватился я за предоставленную мне возможность разузнать об этом деле побольше. — Возможно, он страдал от того, что его бросила невеста!

— Вся его жизнь была окружена какой-то таинственностью, иногда он исчезал, не сказав ни слова, и Аня переживала, — сказал Рябинин.

Но в этом для меня не было ничего удивительного, принадлежность к «Золотому скипетру» иногда вынуждала человека вести в некотором роде странный образ жизни.

— И больше никаких оснований? — спросил я разочарованно.

— Он водил дружбу с подозрительными личностями, — продолжил Серж.

— С кем именно?

Рябинин пожал плечами и сказал:

— Имен я не знаю. Но один такой тип крутился возле него последнее время постоянно.

— Ну, припомните хотя бы какие-нибудь приметы, — попросил я его. — Как он выглядел?

— Невысокий, одевался обычно франтом, на лбу написано, что пройдоха. Глазки такие узкие, бегают все время, по-моему, серые или светло-карие, болотного такого оттенка. Нос широкий с горбинкой, губы толстые, мясистые. В общем-то ничего особенного, никаких особых примет, ни родимых пятен, ни шрамов, — ответил Серж.

— А жаль, — вставила свое слово Мира.

— Жаль, — согласился Сергей Арсеньевич. — А, вспомнил, — он поднял вверх указательный палец. — Виталий как-то проговорился, что он — игрок. Я полагаю — шулер!

— Это тот самый, о котором вы, Серж, так много рассказывали, в цветном жилете и с седыми бакенбардами? — спросила индианка, вдруг заинтересовавшись нашей беседой.

— Абсолютно точно! — подтвердил Рябинин.

— Но вы же утверждали, что он заика, — сказала Мира.

— Конечно, — согласился Сергей Арсеньевич. — Как же я мог забыть? Совсем вылетело из головы, — смутился он.

Итак, это было уже кое-что, от чего я мог оттолкнуться в своих поисках. Я не знал еще точно, что или кого именно я ищу, и нащупывал дорогу впотьмах, но я был уверен, что во что бы то ни стало разыщу этого игрока-заику. Интересная получалась картинка, занимательная!

Я рассуждал следующим образом.

Виталий Строганов каким-то образом, вероятно, вследствие своей пагубной страсти к игре, становится жертвой ловкого мошенника — карточного шулера и оказывается должным ему, ну, скажем, около пяти тысяч рублей. Этакому заикающемуся щеголю! Смех да и только!

Я предполагал, что на строгановских часах он записан под именем господина «Г», около которого была обозначена цифра пять и красовалась кривая виселица. Я исходил из того, что это число в записях Строганова было самым значительным, если предположить, что Виталий просто-напросто опустил несколько нулей. Оно и означало ту самую сумму его долга, которую он никак не мог выплатить проходимцу по причине разорения своего семейства.

Кто-то в день похорон обыскивает его кабинет в поисках какого-то обличающего документа. Что это за личность, по-прежнему является огромным вопросом!

Мне оставалось только найти связь между двумя этими событиями и его самоубийством или, pardon, убийством. Но вряд ли Виталия сбросил с моста карточный шулер. Мелкая птица, полет не тот!

Я же предполагал, что важнейшим моментом во всей этой истории является членство Строганова в масонской ложе. Но доказательств сего я раздобыть пока так и не сумел, несмотря на все свои титанические старания.

Часам к четырем мы вернулись с Мирой домой. Она сразу поднялась к себе в будуар, я же, сбросив с себя сюртук вместе со шляпой, вернулся в гостиную, где и застал задумчивого Кинрю с грустью на усталом челе. Мой японец в полосатой легкой юкате — просторном национальном халате, восседал за хрупким столиком в стиле Людовика XIV, украшенном белоснежными раковинами, инкрустированными перламутром, и грыз измятое, плохо заточенное перо, представляя собою весьма необычное и комичное зрелище. Кажется, он взялся за сочинение очередного хокку. Если мой Кинрю погружался в поэзию, то лучше было его не трогать, это я уже знал по опыту.

Он оторвал свой зачарованный взор от исписанного иероглифами листа бумаги и продекламировал вслух:

Тяжело нести закаленный меч.

Но в бою — победа!

К сожалению, я не был поклонником японской лирики и отдавал предпочтение творчеству Николая Карамзина. Однако я не смел об этом и заикнуться своему самураю. Несмотря на все свое мужество, силу воли, выносливость и прочие замечательные качества японского дворянина, он обладал не в меру обидчивым характером, отчего нередко попадал в щекотливое положение, так как до сих пор не адаптировался к европейской культуре. А я, признаться, относился к нему с огромной теплотой и желал ему только добра.

— Великолепно, — польстил я золотому дракону и собрался уже отправиться в свой кабинет, чтобы так же заняться записями. Правда в моем случае я намеревался продолжить свою искреннюю исповедь в собственном дневнике, недавно приобретенной тетради, переплетенной лиловым бархатом.

— Яков Андреевич! — окликнул меня Кинрю, окончательно выйдя из своего поэтического оцепенения.

— Что? — обернулся я.

— Вам послание от Кутузова, — сообщил японец и передал мне конверт.

Я поблагодарил его и наконец отправился в кабинет, где и распечатал письмо, в котором Иван Сергеевич желал мне всяческого успеха. К письму прилагалось обещанное приглашение в Английский клуб, из чего я заключил, что мое исповедание этим вечером снова отменяется.

Я вернулся в гостиную, где Кинрю продолжал по-прежнему творить свои вирши.

— Не желаешь ли прокатиться в Английский клуб? — поинтересовался я как бы невзначай у Юкио Хацуми.

— Пожалуй, — заметил он. — Хотя я привлеку к себе слишком много внимания. В этом трудно было не согласится с Кинрю, но у меня были совсем иные планы на его счет.

В клубе собирались в основном гвардейские офицеры и цвет штатской аристократии, в число которой входил и сам Виталий. Естественно, появление Кинрю, несмотря на его высокородное происхождение, в данном обществе не осталось бы незамеченным. Я рассчитывал взять его с собой в качестве преданного телохранителя и попросить подождать меня в экипаже.

— Если только я останусь в карете, — опередил меня Юкио Хацуми.

— Именно об этом я и хотел тебя попросить, — сказал я, опасаясь, что наше предприятие может оказаться опасным.

— Оказывается, я умею читать мысли на расстоянии, — пошутил японец. — Мира могла бы у меня поучиться, — добавил он.

— Вы говорили обо мне? — появление индианки застало нас обоих врасплох. Я не хотел далее втягивать ее в это дело и подвергать ее жизнь опасности. Мира и так, вопреки моему желанию, оказалась в эпицентре событий.

— Ты — единственная тема для наших разговоров, — ус— мехнулся японец.

— Так, значит, мне показалось? — усомнилась она. — А куда это вы собираетесь?

— В Английский клуб, — честно ответил я. — Переки— нуться в карты.

— Понятно, — сообразила Мира. Провести эту женщину было не так-то просто. — Вы, Яков Андреевич, собираетесь шулера искать, — она вздохнула. — Я надеюсь, вы одели ваш амулет?

Я инстинктивно дотронулся до груди, ромбики Миры были на месте. У меня появилось ощущение, что от них исходит магическое тепло.

— Разумеется, — успокоил я Миру.

Собираясь в Английский клуб, я прихватил с собой в ящичке пару пистолетов и был уверен в том, что Кинрю также позаботился о своей самурайской экипировке. Чего только стоило его платиновое кольцо со спицей. Он умел обращаться с ней не хуже, чем гвардеец со шпагой.

Клуб располагался в Адмиралтейской части города, поэтому мы добирались к нему совсем недолго. Он занимал один из роскошных особняков с бельэтажем.

Кинрю пообещал дождаться меня во что бы то ни стало, я же просил его быть начеку. Появилось такое ощущение, что я собираюсь в какой-то вертеп, а не на светское мероприятие.

Предъявив швейцару на входе свой пригласительный билет, я поднялся по лестнице с зеркалами в большую овальную залу, где располагались карточные столы. В одном из понтирующих я узнал знакомого по Лейпцигскому сражению князя Львова. Дождавшись конца тальи, я подошел к нему. Он очень оживился, узнав меня.

— Кольцов! Какими судьбами?! — воскликнул князь Николай. — Неужели вы наконец решили присоединиться к нашему обществу? Глазам своим не верю! — воскликнул он. — Яков Андреевич Кольцов, — представил меня Львов двум подошедшим к нам господам. — Лучший игрок в Санкт-Петербурге!

— Вы мне льстите, — заметил я.

— Не скромничайте Яков Андреевич, не скромничайте! — заулыбался он. — Господа, не слушайте его! — обратился князь к присутствующим.

— Может быть, партию в фараон? — поинтересовался высо— кий блондин в сером фраке со звездою.

Я подумал, что разговариваю с одним из правительственных чиновников. Если мне не изменяла память, то несколько лет назад я видел его в обществе самого Сперанского, когда тот был в фаворе у государя.

— Господа, я сегодня не в духе, так что прошу меня извинить, — отказался я.

— Как знаете, — пожал плечами чиновник.

Когда мы остались с князем наедине, он поинтересовался, в чем же истинная причина моего сегодняшнего появления, и я намекнул ему, что разыскиваю преступника. С ним я мог откровенничать, так как Львов был масоном, и я был уверен, что тайну мою он будет хранить так же свято, как свою собственную.

— Вот так да! — всплеснул он руками, как только я закончил рассказ. — Сдается мне, что дело это очень запутанное.

— Согласен, — ответил я, в этом для меня, к сожалению, не было абсолютно ничего нового.

— А личность Виталия Строганова мне как будто знакома, — усмехнулся Николай Александрович. — С месяц назад я одолжил ему около тысячи рублей. И теперь, как я полагаю, вряд ли мне стоит ожидать расплаты.

Меня удивляло, как много в этой истории замешано знакомых людей. Дело это казалось мне внутренним и каким-то чуть ли не семейным. Поэтому я и занимался им с неохотой, словно во мне рос неподвластный моему разуму страшной силы протест. Я боялся натолкнуться на неприятные, мучительные для себя вещи и очень опасался за жизнь и благополучие близких мне людей, так или иначе связанных с моим расследованием.

— Его похоронили вместе с долгами, — ответил я.

— Этого следовало ожидать, — туманно заметил Львов, посторонившись к окну.

— Что вы имеете в виду?

— Я видел его в обществе человека, о котором мне известно доподлинно, что он карточный шулер, — объяснил князь. — Около года назад он был с позором изгнан из нашего клуба.

— Этот шулер заикается?

Николай Александрович подтвердил все ранее собранные мною сведения.

— Как его имя?

— Не берусь утверждать, но, по-моему, его звали Матвеем Воротниковым.

— Военный? — полюбопытствовал я.

— Нет, он из рябчиков, — шутливо заметил Львов. — Я слышал, родная семья отказалась от него, и неизвестно, где он теперь обретается. А Виталия я предупреждал, — Николай Александрович махнул рукой. — Он слушать никого не хотел. Однако я заметил, что Строганов был готов на крайности и клялся мне, что непременно добудет деньги. Однажды он намекнул мне, что должен еще кому-то гораздо большую сумму денег. Я за голову схватился, куда же смотрел его поручитель при подготовке Виталия к посвящению?! Мне ни разу не доводилось видеть его в лицо, имени его я не знал и поэтому решил встретиться с ним через Кутузова или ритора Грушевского, с которым за годы служения в Ордене у меня сложились неплохие приятельские отношения.

— Благодарю вас, Николай Александрович, вы в некотором роде мне помогли.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся князь Львов, понимая, что рано или поздно я тоже ему понадоблюсь. — Вы останетесь ужинать? — поинтересовался он. Я ответил, что у меня, к сожалению, слишком мало времени, чтобы тратить его столь бесполезно.

— Не смею вас задерживать, — ответил князь, и я отправился восвояси.

В экипаже меня ждал продрогший Кинрю, не захвативший с собой пальто или бурнуса.

— Удачно? — осведомился он заинтересованно.

— Можно сказать, что да, — произнес я задумчиво. — По крайней мере, теперь я знаю имя мошенника. Его зовут Матвеем Воротниковым, он заикается и одевается франтом. Так что, я полагаю, нам не составит особого труда его найти.

— И что же вы, Яков Андреевич, будете делать, когда встретитесь с ним лицом к лицу? — осведомился японец, поглаживая щеточку усов над губами.

Я зашуршал свежим номером «Сенатских ведомостей», прихваченным мной на всякий случай в дорогу. Вопрос золотого дракона поставил меня в тупик. Я и сам еще не знал, что может готовить мне встреча с тем человеком.

— Я уповаю на Господа, — сказал я смиренно.

Кинрю покачал головой, но промолчал и ничего не ответил. Японец всегда уповал только на себя с тех самых пор, как долг разлучил его с матерью. А это произошло едва ли не во младенчестве.

— И куда же теперь мы направляемся, если не секрет? — поинтересовался Кинрю.

— К одному из моих агентов в игорном деле, — загадочно улыбнулся я.

— А у вас и такие имеются? — подивился Кинрю, надвигая на глаза высокую шляпу.

— Еще и не такие, — заметил я самодовольно, а потом приказал вознице свернуть на Загородный проспект, затем на Разъезжую улицу и в Чернышов переулок.

Чем ближе мы подъезжали к месту своего назначения, тем оживленнее становилось на улицах, тем беднее казались горожане, тем грязнее дорога.

— Если не ошибаюсь, здесь толкучка недалеко? — предположил Кинрю.

— Не ошибаешься, — я уставился в каретное окно и с интересом рассматривал окрестные сооружения, которые снисходительно именовались домами.

Тут я и скомандовал кучеру остановиться. Извозчик послушался, я вышел из экипажа и направился к лотку со всякой женской мишурой. У лоточника я узнал, где сегодня столуется Мишка Круглов, очень известная личность в этих краях. Он-то и являлся моим агентом.

Я вернулся в карету и объяснил извозчику, как проехать к трактиру. Как только мы прибыли, Кинрю попытался увязаться за мной, но я приказал ему сидеть на месте.

— Брать-то вам меня с собой зачем надо было, Яков Андреевич? — пробурчал японец вполголоса. — Лучше бы я еще поупражнялся в сочинении хокку.

— Не сердись, — попросил я его. — Скоро и твое время настанет!

Дворник в ярком жилете, ситцевой голубой рубахе и широких домотканых штанах указал мне на комнату Круглова. Я отблагодарил его серебряной монетой и постучал в закрытую дверь. В ответ воцарилась мертвая тишина, готовая вот-вот взорваться пушечным залпом. По крайней мере, мне показалось именно так.

Я снова принялся настукивать в дверь, пока наконец не услышал легкие, чуть слышные шаги и скрип в замке. Я надавил плечом на дверь, она неожиданно распахнулась, и я провалился в комнату, где меня немедленно оглушили чем-то очень тяжелым, и я повалился на пол.

В себя я пришел только тогда, когда кто-то вылил мне в лицо воды из ушата. Душ был ледяным, но я вскочил как ошпаренный, с болью в разбитом затылке и страстным желанием как следует проучить негодника.

— Яков Андреевич, вы?! — скалил зубы Мишка Круглов. — Ну не узнал я, ей-богу, не узнал! — запричитал он, понемногу начиная пятиться к стенке. Я медленно надвигался на него, словно бог отмщения.

— Да успокойтесь вы! — прикрикнул Михайло. — И звук его голоса наконец-то привел меня в чувство.

— Что здесь происходит, в конце концов? — возмутился я, присаживаясь на хромоногий стул у стенки.

— Да на меня тут вчерась облаву устроили, — оправдывался Мишка, почесывая в затылке. — Вот я и осторожничаю!

— Что за облава?

— Да так, — Круглов прикусил изуродованную губу. — Старые счеты.

Расспрашивать далее я не стал, в конечном счете, я пришел сюда совсем не за этим.

— Ты знаешь что-нибудь о Матвее Воротникове? — перешел я к делу.

— А как же, — усмехнулся Михайло. — Наслышан, — добавил он. — Личность-то в столице известная!

— А о Виталии Строганове? — спросил я с надеждой.

Мишка задумался и снова начал чесать в затылке грязными нестриженными ногтями.

— Нет, — закачал он кудлатой головой. — Не слыхал. А к Гастролеру он имеет какое-то отношение?

— Какому еще Гастролеру?

— Ну к Воротникову, — досадливо объяснился Мишка.

— Самое непосредственное, — заверил я. — Выясни как можно быстрее что у них были за дела. А за ценой я не постою! — пришло мне в голову добавить для пущей важности.

Не успел я дойти до выхода, как в дверях возникла фигура Кинрю.

— Задерживаетесь, Яков Андреевич, — заметил японец.

Мишка уж было и рот открыл, намереваясь спросить, что за обезьяну таскаю я за собой, но встретился со взглядом Кинрю и осекся.

— Не нравится мне круг ваших знакомств, — уже в экипаже посетовал японец, покосившись прищуренными глазами на мой затылок. — Голова-то не болит?

— Истина ведь жертв требует, — сказал я со знанием дела и подмигнул Кинрю. Он неодобрительно закачал головой, но смолчал. Я-то его кодекс чести не обсуждал и от него требовал того же.

Дома меня ожидал сеанс Мириного гадания. Не успел я войти, как гостиная превратилась в восточный салон магического искусства. Тяжелые бархатные занавеси закрыли окна так, что ни один солнечный луч не мог проскользнуть сквозь черное полотно. В старинном камине потрескивало желтое пламя, и искры падали на холодные плиты паркетного пола. У меня появилось ощущение, что я снова нахожусь в темной храмине масонской ложи, предназначенной для того, чтобы постигнуть суть мироздания и возродиться из праха прошлого для будущей освященной жизни.

Механически я осмотрелся по сторонам, словно бы надеясь рассмотреть в непроглядном мраке гроб с белеющими костями и священный алтарь.

В самом центре комнаты и впрямь возвышался стол, так же, как и окна, занавешенный черным бархатным покрывалом. Его окружали семь чадящих свечей. Но их свет вовсе не казался мне внутренним Светом Искупителя.

Я невольно подумал о том, что Виталий погиб, едва только принял свет, не успев до глубинной сути проникнуть в таинства франкмасонства.

Число семь Мира считала совершенным, потому как, объясняла она, существует семь наслаждений, семь огней и семь священных коров.

Я перевел взгляд на столик — глаза мои уже полностью свыклись с царящим в гостиной полумраком — и заметил на нем миниатюрный изумрудный ларец, в котором моя индианка обычно хранила свою драгоценнейшую колоду.

Наконец появилась и она под руку со своим слугой Сварупом. Я полагал, что Мира спустилась из «комнаты демонов», где хранила все свои атрибуты и баловалась индуистским колдовством.

В своем ярко-желтом сари Мира казалась солнцем в подземелье мрака. Она сделала жест рукой, который означал, как я успел узнать, ритуальную мудру приветствия.

— Да будет с нами великий Сурья, — шепнула Мира. Я вспомнил, что так величают древнеиндийского бога солнца. — Да снизойдет на нас пламя Агни! — продолжала вещать индианка, и от ее заклинаний мне, повидавшему виды масону, становилось не по себе.

— Сапта ратнани, — молвила Мира и поклонилась в левую сторону. — Сапта архишах, — сказала индианка и склонила голову вправо. — Сапта гавах, — поклонилась она мне.

Сваруп подал ей вышитый мешок с благовониями, и индианка, продолжая что-то шептать на понятном только ей языке, бросила в огонь его содержимое.

Я так и не осмелился нарушить молчание и спросить, что же здесь все-таки происходит. Юкио Хацуми тоже молчал, испытывая невольное уважение к ее ритуалу.

— Сегодня, Яков Андреевич, вы узнаете, что же вас ждет в самом ближайшем будущем, — сказала индианка и улыбнулась улыбкой Джоконды.

— Иногда лучше, когда грядущее находится под покровом тайны, — философски заметил японец.

Я поднял руку в знак того, чтобы Мира продолжала.

Индианка разложила карты крестом, мне с моего места трудно было разобрать, что на них изображено. Но Мира изменилась в лице и велела Сварупу подать другую свечу. Он засуетился и, наконец, нашел в обклеенном разноцветной бумагой ящике то, что она просила.

Мира зажгла ее и устремила взор немигающих глаз в желтое пламя.

— Это трепещет душа погибшего, — прошептала она, указав на огонь.

— Что ты увидела? — спросил я у Миры, чувствуя все нарастающую тревогу.

— Я не могу рассказать вам все, что увидела, — твердо сказала индианка. — Но я точно знаю, что над вашей головой, Яков Андреевич, навис дамоклов меч, и вам срочно требуется принять необходимые меры.

— Какие именно?

— У меня связаны руки, — сказала Мира в ответ.

— Но я не впервые встречаюсь с опасностью, — улыбнулся я.

— Это-то меня и тревожит, — ответила индианка. — Вы можете потерять чувство самосохранения.

— Не волнуйся за меня, Мира, — произнес я уже спокойно. — Случится только то, что должно случится! Увы, но тебе ли не знать, что всем этим миром правит фатум.

Мира сделала знак слуге, чтобы он потушил все свечи и убрал гадальные принадлежности. Сваруп выполнил ее приказание и отнес ларец с картами Таро в Мирину комнату.

Наконец-то, в гостиной стало светло, и мы с Кинрю смог— ли перевести дух.

— Я устал, — сообщил я японцу и отправился в кабинет уповая на то, что за чтением Фомы Кемпийского смогу привести свои расстроенные нервы в порядок. Я и не заметил, как задремал над книгой. Снилось мне что-то тревожное и расплывчатое, то, что я, как ни силился, так и не смог запомнить.

Меня разбудил громкий стук в потайную дверь, спрятанную за гобеленом.

— Тише, — прошипел я, отворяя незваному гостю, вознамеревшемуся перебудить весь дом.

— Яков Андреевич, я все разузнал, как вы просили, — сообщил мне Михайло, вваливаясь в мой кабинет. — Красиво у вас тут, — произнес он с невольной завистью в голосе и уставился на оконный витраж.

— И что же ты выяснил? — поинтересовался я, растирая глаза спросонья.

— О Гастролере, — сказал Круглов, усаживаясь на стул. — Ему Строганов пять тысяч задолжал, да так и не вернул, стервец этакий.

— Ты бы язык-то попридержал! — рассердился я. Неровня тебе покойный!

— Знамо дело, — Михайло сник.

— Ты лучше скажи, где его искать, этого твоего Гастролера?

Михайло Круглов пожал плечами:

— А кто его знает, где его черти носят?! Матвей всегда скитался по свету, как вечный жид!

— Я за что тебе деньги плачу? — прикрикнул я, схватив за грудки своего агента. — А?

— Да ладно, ладно! — замахал он руками. — Уж и пошутить нельзя!

— Ну и?.. — настаивал я.

— Уехал он из Петербурга, — выпалил Мишка. — У-е-хал! — повторил он по слогам.

— Куда? — терпение у меня стало подходить к концу.

— Люди говорят, что в Москву, — агент мой помедлил, почесал затылок, потом умильно на меня глянул. — Яков Андреевич, теперь бы мне…

— Что?

— Как что? Яков Андреевич, побойтесь Бога! — взмолился Мишка.

— Да ладно уж, — смилостивился я и протянул ему два империала.

Круглов поблагодарил меня и откланялся, воспользовавшись все той же дверью.

Тогда я решил подняться в спальню, чтобы продолжить свой прерванный сон. Однако я не успел выйти из комнаты, как ко мне постучалась Мира.

— Яков Андреевич, можно к вам? — спросила она заспан— ным голосом.

Я отозвался:

— Конечно.

Индианка вошла в кабинет почти что бесшумными шагами и протянула мне сложенный вчетверо лист бристольской бумаги.

— Что это? — поинтересовался я, разворачивая послание.

— Записка от Анны. Горничная принесла. Сказала, что срочно, — ответила Мира.

Я пробежал глазами письмо.

«Милостивый государь, — писала Аксакова. — Я вспомнила одно обстоятельство, касаемое смерти Виталия, которое может показаться вам очень важным. Все дело в том, что мой бывший жених около месяца назад отдал мне на хранение запечатанное письмо и просил передать его Вам в случае, если с ним что-то произойдет. Вот откуда, оказывается, я помню Вашу фамилию. Примерно в тоже самое время мы с ним расстались, да я и не принимала его слова всерьез. Вероятно, поэтому я совсем позабыла про письмо, а когда вспомнила, то обнаружила, что оно исчезло. Если Вас заинтересовало это известие, то завтра же утром я жду Вас у себя дома».

Утро выдалось солнечным и теплым, словно лето вознамерилось напоследок показать свой прекрасный лик. Я проснулся в отличном настроении и спустился к завтраку, полный сил и новых намерений.

— Вы собираетесь к Анне? — спросила Мира.

— Конечно, — ответил я, отправляя в рот бутерброд.

— Она сообщила вам что-то важное?

— Да, — сказал я. — Судя по всему, Строганов предвидел, что с ним может случится нечто подобное, и оставил ей на хранение письмо, которое просил передать мне в подобном случае. Но Анна об этом запамятовала, видимо, вознамерившись и вовсе выкинуть молодого человека из головы, а он, очевидно, считал ее своим самым близким человеком. Виталий даже не обратился к родителям!

— Вот оно — женское коварство! — воскликнул Кинрю, уплетая за обе щеки горячее, и едва не подавился.

— Тебя наказали боги, — изрекла индианка с величественным видом.

— Еще бы, — подхватил я. — Такое кощунство!

— Молчу, — согласился японец и продолжил свое занятие.

Спустя полчаса я отправился к Анне, остановив извозчика, потому как мой собственный экипаж требовал починки, а новую карету, которую я заказал во французской мастерской, мне до сих пор еще не доставили. Пистолеты на этот раз я с собою не прихватил.

Анну Александровну Аксакову я застал взволнованной, как никогда. От моих глаз не скрылось, что ночь она провела в слезах и раздумьях. Однако я обратил внимание, что треволнения этой барышне к лицу.

Муслиновое короткое платье цвета зеленого яблока удивительно шло к ее замечательным глазам.

Она пригласила меня в библиотеку, где на полках, встроенных в стены, хранились дорогие редчайшие фолианты.

— Вы прочли мое письмо? — поинтересовалась она дрожащим голосом. Я понял, что она стыдилась того, что так поздно вспомнила о пропаже адресованного мне послания.

— Прочел, — сказал я в ответ.

— Вы считаете меня чудовищем? — спросила Анна.

— Нет, — произнес я задумчиво. — Вы просто обычная женщина, которая, как и все, мечтает о счастье.

— Вы разочаровались в женщинах? — догадалась Анна.

Я ничего не ответил, давая ей возможность самой поразмышлять над этим вопросом.

Внезапно дверь с шумом отварилась, и в библиотеку во всю прыть влетела крупная пожилая женщина в малиновой робе из лионского шелка.

— Что здесь делает этот господин? — завопила она.

— Тетушка, что с вами? — изумилась Анна. — На вас лица нет!

Судя по ее внешности, я заключил, что вижу перед собой тетю Пульхерию.

— Я повторяю, — воскликнула она. — Что здесь делает этот господин? Кто он?

— Позвольте представиться, — я наконец обрел дар речи после столь бурного и неожиданного натиска. — Яков Андреевич Кольцов.

— Я пригласила его к нам в дом, — сказала Анна, ее щеки порозовели от смущения. — Тетя Пульхерия, горничную позвать?

Тетушка протестующе замотала седыми буклями.

— Она бы вам воды принесла, — жалостливо сказала племянница.

Я подумал, что теперь только не хватает тетушки Авроры. О ней я был наслышан достаточно.

— Не надо мне никакой воды, — разозлилась тетя. — Ни дом, а проходной двор, — продолжала возмущаться она.

— Тетя! — обратилась к ней Анна. — У меня взломали шкатулку и украли письмо! Оставьте же нас, наконец, одних! — взмолилась она.

Пульхерия Вениаминовна изменилась в лице, ее маленькие накрашенные глазки забегали под выгнутыми бровями, кровь прилила к щекам.

— Вы все только смерти моей и дожидаетесь, — прошипела она, всхлипнула и выбежала из библиотеки, с грохотом захлопнув за собой дверь.

— И так целыми днями, — устало промолвила Анна Александровна.

— Что с ней происходит? — осведомился я, ее поведение показалось мне подозрительным.

— Нервы, — махнула рукой Аксакова. — Я вам открою по секрету, за ней тут один чиновник немолодой ухаживал, ну, вот она и возомнила незнамо что, а он возьми да и исчезни в неизвестном ей направлении, вот она и беснуется.

— Покажите мне шкатулку, — велел я Анне. Она послушалась и открыла секретер, достала из ящика небольшой ларец розового дерева изящной работы. Я осмотрел его, замок оказался сломанным. Впрочем, я и раньше встречал такие «запоры». Подобный замок нетрудно было взломать и шпилькой.

— Вот, — сказала она, разведя руками.

— И давно вы это обнаружили?

— Только вчера, после нашего разговора, — ответила Анна Александровна и повернулась к окну. Брильянтовые серьги в ее ушах со звоном качнулись.

Тогда я подумал, что письмо могло быть украдено довольно давно. Кто мог это сделать? Я полагал, что, вернее всего, кто-нибудь из домашних. Очень уж странно вела себя тетушка Пульхерия Вениаминовна. И что там у нее, любопытно, за ухажер? Не по его ли нижайшей просьбе тетушка взломала замочек? Ключик-то от секретера и у нее имелся! Я решил, что об этом еще стоит поразмышлять.

— Я не придавала значения тому, о чем говорил Виталий, — сказала Аксакова. — Я была сильно рассержена, зла на него. А он все твердил о какой-то опасности, говорил, что речь идет о жизни и смерти, об Ордене. Я так сожалею теперь, что мало прислушивалась к его словам!

— Не терзайте себя, — произнес я как можно мягче. — Его все равно не вернешь.

— Но письмо! — воскликнула Анна. — Если его убили…

— Письмо я постараюсь найти, — пообещал я ей.

— Он просил передать его вам в случае непредвиденных обстоятельств и что-то все время повторял по-французски.

— Что именно? Попытайтесь вспомнить, — попросил я ее. — Это может быть важно!

— Как же это? — Анна нахмурилась и поднесла ко лбу свою тонкую руку. — Ах, да, вспомнила! — обрадовалась она. — Он все время повторял: «Mais que diable allait il faire dans cette galere?»

— И зачем только черт дернул меня ввязаться в это дело? — удивился я.

Анна Александровна подтвердила.

Я поблагодарил ее за ценную информацию и вышел из дома. Но нанимать извозчика я не торопился, заключив, что если мои предположения верны, то на улице вот-вот должна была появиться тетя Пульхерия, для того чтобы предупредить своего воздыхателя, что ее преступление раскрылось.

Тетка не заставила себя ждать. Из родных пенат она вы— бежала, набросив легкий салоп, так как погода снова испорти— лась, и ветер, пробирающий до костей, нагнал огромную свин— цовую тучу, грозившую разразиться ливнем.

Притаившись за деревом, я наблюдал, как Пульхерия без труда поймала извозчика. Следом за ней я проделал тоже самое и велел вознице следовать за ее экипажем.

— Если успеешь, плачу в три раза больше, — пообещал я автомедонту, и он, как мог, погнал лошадей.

IV

Тетушка, судя по всему, преследования не заметила, до такой степени пребывала она в нервическом перевозбуждении. С Сергиевской экипаж ее свернул на окраины города, и мой кучер последовал за ней почти что не отставая. Среди пешеходов все реже стали встречаться блестящие военные, изящно одетые барышни и модные господа, все больше стало попадаться простого народа да отставных солдат.

Мы долго попетляли по Петербургу и в итоге свернули в Щербаков переулок. Карета Пульхерии остановилась у небольшого двухэтажного домика, где, как я понял, сдавались в наем квартиры.

Извозчику я велел лошадку попридержать и остановиться напротив, будто бы у подъезда одного из мещанских особняков, выбрав для себя превосходный наблюдательный пункт.

Тетя Пульхерия с огромным трудом, но все-таки выбралась из коляски, изрядно попутавшись в своих темно-малиновых юбках, маячивших ярким пятном на фоне пасмурного пейзажа. Наконец, она позвонила в дверь, и ее пропустил сомнительного вида привратник в чуйке.

Я же остался ждать, что будет дальше, внимательнейшим образом следя за дверями. Не прошло и пятнадцати минут, как из дома выбежала тетушка, вся в слезах, и опрометью нырнула в ожидающий ее экипаж.

— Ну, пошли! — крикнул кучер, и карета покатила прочь от этой халупы в сторону городского центра.

У меня было всего несколько секунд на раздумья: последовать за ней или оставаться на месте и разузнать, зачем сюда заезжала тетя Пульхерия.

Я выбрал второй вариант, приказав извозчику дожидаться на месте. Дверь мне открыл все тот же привратник, скосив на меня озабоченные глаза.

— Чего, барин, желаете? — осведомился он, осклабив губы в ухмылке. Я же чувствовал в нем потенциального каторжника. Как есть кандидат на Владимирскую дорогу! А сам и бровью не поведет, изображает из себя честного труженника. Впрочем, не моя это забота — выводить его на чистую воду! У меня-то дела поважнее будут!

Я огляделся по сторонам, на пару секунд оставив его вопрос без ответа.

У самой стены стоял длинный рундук, узкий ящик с подъемной крышкой для различной поклажи. Так и подмывало меня взглянуть, что же такое скрывает этот старинный облезлый ларь. Любопытен я от природы, ничего уж тут не поделаешь!

— А свеча-то как коптит! — произнес я, поморщившись.

— Барин, а надо-то чего? — снова спросил привратник.

— Хотел бы повидаться с хозяином этой квартиры, — наконец, выговорил я.

— Ну, я — хозяин! — гордо сказал мужик и уставился мне в глаза.

— Кто бы мог подумать? — произнес я вполголоса, так, что мой собеседник пожалуй что и не разобрал. — Кому вы сдаете эту комнату?

— А вы-то, барин, кем будете? — поинтересовался подозрительный тип.

— Прохожим, — ответил я, показав хозяину золотую монету. — Не подскажете ли, к кому только что приезжала немолодая госпожа в просторном салопе на беличьем меху?

Глазки хозяина вспыхнули алчным блеском.

— Давайте мы это дело за рюмочкой обсудим, — предложил мне мужик, которого я поначалу принял за привратника. — Чего-чего, а огуречный рассол и водка в моем доме найдутся!

Не было у меня особого желания трапезничать, а особенно водку пить в его доме, да пришлось. Дело, как я счел, того требовало!

— Меня Иваном зовут, — сообщил мне хозяин и проводил из прихожей в тесную комнату, в которой стояли два дубовых стола, застеленные цветными скатертями. Светили люстры в запыленных чехлах, поэтому комната не казалась такой уж темной. Что же позабыла здесь дивная тетя Пульхерия?

Иван показал мне на обшарпанный стул. Я стряхнул с него пыль и послушно присел.

— Итак? — повторил я свой недавний вопрос.

— Всему свое время, — резонно заметил хозяин. Извлек из буфета пару рюмок и косушку водки. Я спорить не стал, главное, чтобы мой подозрительный собеседник разговорился. Пить я, конечно, особо не стал, вид только сделал. А Иван знай пьет, ему приятно!

Я снова внимательнейшим образом осмотрелся по сторонам, заметив, что постель-то застелена на скорую руку. Или постоялец торопился куда? То ли беден, чтобы на прислугу раскошеливаться, (но тогда какие дела у него с Пульхерией?), то ли опасается чего! Лишних глаз боится! А второе-то вернее!

Не зря у тетушки глаза на мокром месте, не застала возлюбленного! И с чего это я такое вообразил? Верю досужим сплетникам! И в кого это я сам превратился?

У меня даже невольный вздох вырвался, вот ведь взгрустнулось не ко времени!

— Чего, барин, печалитесь? — поинтересовался Иван, отхлебывая приличную порцию рассола.

— Да разговор что-то у нас с тобою не клеится.

— Дама эта из общества, — заверил меня хозяин многоз— начительно.

— Это мне ведомо, — ответил я. — А как по имени? Приезжала к кому? И часто ли сюда наведывается?

— Ой! — отмахнулся Ваня. — Уж вы меня вопросами ну засыпали прямо! Да ладно! — хозяин махнул рукой с косого плеча. Кривоват малость был. Обидела матушка-природа! Или Господь Бог недоглядел! — На П как-то, Пульхерия, что ли? — ответил он. Приезжала не часто, да видно по амурным делам, — Иван слащаво заулыбался, да так, что меня едва не стошнило. — К моему постояльцу, Данилке Рыжову.

— И молод Данилка?

— Да нет, я бы не сказал, — замялся хозяин.

— Какого твой постоялец чина-звания? — поинтересовался я. — Неужто он из простых?

— Не знаю, — смутился Ваня, опорожнив еще одну рюмку. — Не кажется мне так, хотя он и вид делал. Не изъясняются так простые, да с барынями романы не крутят!

— Каков твой Данила из себя?

Хозяин задумался, зачесал в затылке, заерзал на ветхом стуле и, наконец, выговорил, все еще сомневаясь:

— Да никакой, — он пожал плечами. — Словно мышь серая, — и вдруг спохватился. — Глаза у него черные, маленькие такие, все время бегают. И одевается он сроду в черное, как сам сатана, — хозяин перекрестился.

«Ну и ну»? — изумился я. — Ничего себе мышь! В этот момент взгляд мой упал на маленький деревянный столик, примостившийся у окошка. На нем я заметил табакерку.

— Покажи-ка! — приказал я Ивану. — Тоже твоего постояльца?

— Ага, — согласился он и покорно принес мне занимательную вещицу. И невооруженным взглядом было видно, что принадлежит она человеку состоятельному. Я вспомнил, что Пульхерия любила табак, однако этот был совсем другой марки. Продавался такой на Фонтанке в магазине у Жукова. Сей факт я решил приметить. Мало ли? А портретец-то уже складывался! Хотя я еще и не знал, чей именно!

— А сейчас где Данила твой находится?

— В Москву подался, — ответил Иван.

— Это он тебе рассказал?

— Не-а, — замотал головой хозяин. — Я из разговора подслушал, в прошлый визит Пульхерии.

— Ушлый ты малый! — сказал я с невольным восхищением.

— На том и стоим, — гордо ответил Ваня, доканчивая бутылку.

Итак, все дороги ведут нас в Рим, то есть… в Москву. Там и будем разыскивать Гастролера вместе с таинственным незнакомцем.

— Я вам еще кое-что показать могу, — вдруг воодушевился Ванюша. — Конечно, за дополнительную плату!

— Что именно? — заинтересовался я.

— Письмецо, — Ваня достал из-за пазухи конверт и за— махал им у меня перед носом.

— Чье? — у меня сердце так и заколотилось в предвкушении. Неужели тетя Пульхерия столь легкомысленна?

— А вы как думаете? — хозяин снова заулыбался, убрал со стола пустую бутылку и лукаво подмигнул мне хитрющим глазом.

За окнами рассеялась мгла, и луч света упал сквозь кретоновые занавески.

— Неужели недавней гостьи? — полюбопытствовал я, так и не сумев скрыть восторга.

— Умный вы барин, страсть какой умный! — присвистнул захмелевший Ванюша. — Ну все наперед знаете, — продолжал распинаться он.

— Твоими бы устами да мед пить! — усмехнулся я. Лесть на меня обычно не действовала. — Чего хочешь за письмецо-то?

— Ну, — замялся Иван. — Не знаю…

— Да, не тяни ты, выкладывай! — вновь усмехнулся я, предвкушая баснословную цену, что заломит стервец за бумагу.

— На десяти рублях золотом, думаю, сойдемся, — наконец, выдавил из себя Иван.

— Нет, дорого, — решился я поиграть у него на нервах.

Ванюша заволновался, напрягся весь. Надо же, какой куш уплывает, да прямо из-под носа!

— Ну…

— Да ладно! — сжалился я. — Даю тебе два империала, один — за письмо, второй — за возможность обшарить рундук Данилы.

— О чем разговор! — просиял Ванюша, прослезился даже. — Мой дом — ваш дом! Ищите, чего вашей душеньке угодно!

— Письмо!

Хозяин стремглав поднялся, даже не пошатнулся, несмотря на изрядное подпитие, и прямиком к секретеру.

— Из рук в руки просили! — приговаривал он, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Я, словно загипнотизированный, наблюдал за его усилиями. Наконец, замочек поддался, и Ваня выдвинул на свет Божий огромный ящик, заваленный всякими бумагами. Я, разумеется, поспешил к нему, чтобы произвести самую что ни на есть тщательнейшую ревизию. К моему полнейшему разочарованию я не обнаружил в нем ничего, кроме помятых счетов и векселей. Из чего я опять же заключил, что поклонник тети Пульхерии — человек весьма состоятельный.

Иван дрожащими руками передал мне письмо.

— А от других ящиков у тебя, любезнейший, тоже ключик имеется? — спросил я с волнением.

— Имеется, — кивнул Ванюша. Он понял намек и открыл мне еще два ящика, однако они, к моему огорчению, оказались совершенно пустыми.

Я распечатал конверт. Письмо было написано изящным каллиграфическим почерком на бристольской бумаге, которая обычно употреблялась для акварелей. Я развернул приятный на ощупь глянцевый лист.

«Дорогой друг! — Осторожная тетушка и в личном послании не называла по имени своего обожателя, что только подтвердило мою догадку, что Данила был вовсе и не Данила, а какая-то тайно законспирированная личность, вознамерившаяся через доверчивую Пульхерию польститься на письмо прозелита, погибшего странной смертью, наводящей на размышления членов той тайной организации, к которой он изволил принадлежать. — Я в точности выполнила то, о чем Вы так трогательно изволили меня просить в час нашего последнего и такого короткого свидания, уповая на нашу новую встречу, — продолжала она свои романтические излияния. Я справедливо рассудил, что бумага все стерпит. Однако далее стал читать с все более нарастающим интересом, подробности пошли, скажем прямо, прелюбопытнейшие. — Я вскрыла шкатулку племянницы и выкрала письмо ее бывшего жениха, о котором Вы, mon cher, сообщили мне столько скабрезностей. Я сделала все что могла, чтобы помешать этому недостойному человеку соединиться с нашей Аней. Надеюсь, вы уничтожили это послание, и оно не смутит ее нежную душу. Я чиста перед Богом, потому как стою на страже своей бесценной семьи. Вопреки тому обстоятельству, что никто из домочадцев меня не ценит, — я подозревал, что речь в данном случае в большей степени идет о ее кузине Авроре. — Но сегодня произошло самое страшное. Что бы Вы думали? Нет, Строганов, да простит его Господь, не воскрес из мертвых! Нет! Появился тот самый человек, о котором Вы, милейший, меня так дальновидно предупреждали, господин Кольцов. Он, я полагаю, тоже принадлежит к числу погибших. И этот приспешник дьявола, — на этом месте я едва удержался от того, чтобы не присвистнуть, эко наплел про меня „милейший друг“, — занимался как раз тем, что выспрашивал у Ани про это письмо! — В этом месте послание было смочено слезой обеспокоенной тетушки, так как чернила расплылись. — Мало того, Аня обнаружила его пропажу, и все это происходило в присутствии того страшного господина, — ужасалась она. — Я знаю, Вы будете корить меня за мой необдуманный шаг, Вы предупреждали меня, но я не удержалась… Я не смогла не рассказать Вам об этом. Я должна была с Вами свидеться, иначе бы умерла от страха. Не ругайте меня! — просила Пульхерия. — Я уверена, что за мной не следили. Я, — заявляла она с гордостью, — не настолько глупа!» — заключила наивная тетушка и самым нежным образом распрощалась со своим милым другом.

Что-то подсказывало мне, что Данила Рыжов, или как бишь его, любезный друг, навряд ли простил бы Пульхерии ее невинный поступок. Но, к счастью для тетушки, он находился на приличном от нее расстоянии.

— Довольны? — осведомился успевший малость протрезветь к тому времени Иван.

— Еще бы, — я порылся в своем бумажнике и протянул ему два империала. Глазки хозяина заблестели ярче монет.

— А ларь? — спросил я об еще одной части нашего договора.

— Пожалуйста, — кособокий Иван пожал плечами. — Только ключ от него Данила всегда при себе держит.

— Так что же делать? — заволновался я.

— А фомка зачем? — искренне удивился кандидат на Владимирку. Я не стал уточнять, почему он держит в своем хозяйстве такие инструменты.

Иван проводил меня в прихожую и без труда взломал крышку длинного облезлого ларя.

— Ну вот, — сказал он. — И готово!

Я откинул крышку рундука и стал рыться в старом рваном тряпье, наличие которого ни в коем случае не уличало его владельца в преступном умысле. Если не считать некоторых вещей, которые скорее говорили в пользу актерских пристрастий Рыжова, таких, как накладные бороды, парики и тюбики с краской.

И все-таки что-то подстегивало меня в моем стремлении раскопать в этом ящике какой-либо необычный предмет, доказывающий причастность квартиросъемщика к убийству Виталия. И чутье, разумеется, меня не обмануло. Я обнаружил у рундука двойное дно! Что-то в этом роде я и предполагал увидеть.

Мне с трудом удалось приподнять деревянную крышку, и я постарался закрыть собой то, что лежало в ящике от глаз любопытного Ивана.

— Что там? — поинтересовался он, стараясь заглянуть мне через плечо.

— Не твое дело! — довольно грубо ответил я.

Иван почувствовал что здесь что-то не так, и инстинкт самосохранения подсказал ему, что лучше не ввязываться в эту историю.

— Да ладно, — махнул он рукой в мою сторону и вышел из коридора, оставив меня с моей страшной находкой наедине, которая и обрадовала, и испугала меня одновременно. Она только подтверждала самые мои худшие опасения.

На дне рундука был спрятан масонский фартук. Я потрогал его руками и почувствовал легкую дрожь, пробежавшую у меня по телу. Масон — убийца! Предатель! — вопил мой внутренний голос. Человек, которому не будет прощения.

Красная подкладка у фартука говорила о том, что владелец его был по меньшей мере мастером в сложной иерархии Ордена. Здесь же я обнаружил еще несколько ритуальных предметов, один из которых представлял из себя кубический камень — масонскую святую святых! Это был гексаэдр — символ совершенства, к которому стремился каждый масон.

Насколько мне было известно, культовые предметы обычно хранились под замком, и их строго-настрого запрещалось выносить из ложи. Видимо, этот человек должен был в спешке и тайным образом покинуть орденское собрание, поэтому он и не сдал хранителю церемониальные вещи. Иного объяснения случившемуся я просто не находил.

Теперь мне предстояло решить, что же делать с обнаруженными предметами. Если мои рассуждения верны, то не оставалось ничего иного, как передать находку Кутузову. А если я пошел по ложному следу?

Об этом было даже страшно подумать! Вдруг этот мнимый Данила выполняет какое-то очень важное масонское поручение! Но тогда зачем он выкрал через тетю Пульхерию письмо Виталия, в которым покойный предупреждал о нависшей над ним опасности? Если тайное поручение касалось и Строганова, то Кутузов обязательно должен был меня об этом предупредить! Итак, выходило, что я все-таки шел по верному следу.

— Иван! — позвал я хозяина.

— Барин? — живо откликнулся он.

— У тебя не найдется какого-нибудь мешка?

— А как же? Знамо дело, найдется! — Ему было в радость мне услужить, вероятно надеялся еще как-нибудь поживиться!

Он хлопнул дверью и скрылся в какой-то комнате, о существовании которой я до сего момента и не подозревал. Мне же удалось сложить фартук подкладкой вниз, так, что непосвященному было бы сложно догадаться, что это за предмет скрывается у меня под мышкой. Внутрь его я завернул кубический камень и сунул фартук в холщовый мешок, который принес мне окончательно протрезвевший хозяин.

Да, Иоанну Масону в своем труде «О познании самого себя» не приходилось описывать подобные вещи. Он и представить себе не мог, чем иной раз приходилось заниматься его верному и преданному последователю.

Когда я вышел из дома, над Санкт-Петербургом сгустились сумерки. Они были белыми и прозрачными, словно хрусталь, зыбкими, будто облако, и туманными. Любимое время воров и всякого рода проходимцев, излюбленное время масона Кольцова Якова, сына Андреева.

Я вернулся домой вне себя от переполнявшей меня тревоги. Моя ноша тяготила меня, я не знал, что делать с холщовым мешком, обжигающим руки.

Меня встретила Мира, обрадованная уже и тем, что я жив и здоров.

— Яков Андреевич, вы заставили нас поволноваться! — восклицала она. — Горничная Аксаковой прибегала, спрашивала, как вы доехали, и велела передать на словах от Анюты, чтобы вы особо об этом деле не беспокоились. На досуге подумав, она решила, что не стоит вам этим докучать! Дело-то прошлое! Не хочет Анюта тревожить тетю Пульхерию, очень ей эта история не нравится! Вот мы и забеспокоились, вы-то уже который час неизвестно где пропадаете!

В Мириных глазах светилась искренняя тревога. Я испытывал к ней в некотором роде чувства отеческие и считал себя ответственным за ее судьбу. Потому ее участие меня несказанно растрогало.

— Ничего же не случилось, — я потрепал индианку по прекрасному смуглому плечу. — Если бы грозила опасность, ты бы почувствовала…

— Но она грозит! — воскликнула Мира, и щеки ее стали пунцовыми, как тонкое шелковое платье. — Я же говорила про меч!

— Про что? — поначалу я и не сообразил, что речь идет о дамокловом мече, увиденном индианкой во время ее незабываемого сеанса гадания. А что, если надо мной и впрямь нависла ужасная, все время грозящая опасность?! Но я был не в силах что-либо изменить, не в силах потягаться с Судьбой! Да и хотел ли я этого? По всей видимости, нет.

Но я так и видел Дамокла на сиракузском пиру, восседаю— щего на месте тирана, и острый, заточенный меч, повиснувший над его головой на конском волосе.

Не о том ли мече Кинрю слагал свое хокку?

Только кто был тем Дионисием, на чье царское место я имел неосторожность позариться? Кому перешел дорогу Виталий Строганов? Кому в настоящий момент досаждаю я?

Его имя мне предстояло выяснить в самом ближайшем будущем!

— Человек приходил от …Кутузова, — его имя Мира всегда произносила с трудом, словно выдавливала из себя, как выплавлял из свинца амулеты ее древний слуга Сваруп. Ни один пантакль не давался индианке с таким трудом, ни одно заклинание!

— И что он велел мне передать? — спросил я серьезно.

— Что Иван Сергеевич изволит навестить вас сегодня вечером, — процедила Мира сквозь зубы, — и что разговор пойдет о важных вещах.

В том, что разговор предстоит серьезный, я и не сомневался. Не в привычках Ивана Сергеевича наведываться ко мне по пустякам, да и ход моего расследования подтверждал справедливость этого утверждения.

— Яков Андреевич, — обратилась Мира ко мне. — Хотите, я заварю ваш любимый чай? — она умела делать напитки, придающие силы. Мира называла свои варева чаем, но я-то знал, что заваривала она совсем другие травы!

— Нет, — отказался я, потому что желал, чтобы голова моя оставалась ясной. Ей предстояло решить еще не одну загадку, и мне хотелось встретить Кутузова во всеоружии своего блестящего интеллекта!

Четверть часа спустя в гостиную спустился Кинрю.

— Ты можешь мне скоро понадобиться, — сообщил я ему.

— Очередная поездка? — обрадовался японец.

Я кивнул.

— Если не произойдет ничего непредвиденного, то завтра же мы отправимся в Москву!

Мира охнула:

— Неужели так скоро?!

— Мира, милая, мне уже не верится, что я привез тебя из Калькутты. Ты рассуждаешь, словно кисейная провинциальная барышня из Саратовской губернии, — начинал я потихоньку выходить из себя.

— Успокойтесь, Яков Андреевич, — кратко сказала Мира, и меня словно обдало ледяной водой. От нее так и веяло холодом. Я даже оторопел от неожиданности. — Я ваши планы не нарушу, — она подняла свою шаль и, не попрощавшись, зашагала в сторону лестницы.

Японец расхохотался, я же не знал, что и предпринять. С ней иногда случались такие вот приступы глубокой обиды. Обычно они проходили сами собой, потому как в такие минуты Мира к себе никого не подпускала, кроме Сварупа. А верный седой старик меня недолюбливал и в каждый удобный момент давал мне это понять. Я же, как полный идиот, чувствовал себя виноватым.

Привратник доложил мне, что явился долгожданный Иван Сергеевич. Я спешно проводил его к себе в кабинет и запер за собой дверь.

— Вам есть что мне рассказать? — осведомился Кутузов, рассматривая фонарик под потолком.

Я молча подошел к противоположной стене, отодвинул картину, открыл встроенный на этом месте тайник и извлек из него холщевый мешок, подаренный мне кособоким Иваном. Находку я перепрятал сразу, как только появился в особняке, еще до того, как Мира успела обрушить на меня лавину упреков.

Иван Сергеевич внимательными глазами умного человека, затаив дыхание, наблюдал за моими манипуляциями.

Я высыпал содержание мешка на стол, и Кутузов охнул:

— Откуда это у вас? — шея моего мастера напряглась, побагровела и стала прямо под цвет подкладки. Невольно Иван Сергеевич присел на диван. И мне показалось даже, что у него подогнулись колени. Ни разу еще мне не доводилось видеть наставника в таком состоянии.

— Вам принести воды? — встревожился я. Не хватало еще, чтобы Кутузов скончался в моем кабинете от сердечного приступа. — Я кликну горничную…

— Нет-нет! — запротестовал Кутузов. — Сейчас пройдет, — он расстегнул накрахмаленный воротник. — Значит, все это правда, — прошептал он со вздохом и устало откинулся на спинку. В комнате воцарилась тишина, и я выжидал, когда Иван Сергеевич первым ее нарушит.

— Где вы обнаружили эти вещи? — наконец, произнес Кутузов, понемногу приходивший в себя. Краска схлынула у него с лица, и кожа казалась теперь неестественно бледной. Он походил на средневекового монаха, забравшегося в чужую келью и от того не знающего, что предпринять.

— В одном неказистом домике на съемной квартире, — откровенно ответил я.

— И кто же ее снимает? — шея Кутузова снова побагровела.

— Некто Рыжов Данила, — сказал я в ответ, — но я полагаю, что данное имя вымышленное.

— Вам удалось с ним встретиться? — поинтересовался Иван Сергеевич, успокоившись.

— Нет, — сказал я. — По моим сведениям, человек, скрывающийся под этим именем, в настоящее время находится в Москве.

— К каким выводам вы пришли? — осведомился Кутузов, удобнее устроившись на диване и положив одну ногу себе на колено.

— Я полагаю, — ответил я, — что Виталию Строганову стало известно о каком-то неблаговидном поступке одного из членов Ордена. Вполне вероятно, — я задумался, осторожно подбирая слова, — что речь в этом случае может идти о предательстве. Несчастный Строганов, судя по всему, сам собирался обратиться к кому-то из офицеров. Возможно, что злоумышленник об этом узнал и поспешил позаботиться о собственной безопасности. Конечно, события могли развиваться иначе, — продолжил я. — К примеру, Виталий решил разобраться с отступником самостоятельно, чем он и подписал себе смертный приговор, — я тяжело вздохнул. Строганова мне по-прежнему было безумно жаль. — Но убийца, для того чтобы замести следы, инсценировал несчастный случай. Вернее, — я поправился, — самоубийство. Однако дело оказалось шито белыми нитками, каким-то образом предатель узнал, что Строганов оставил письмо для меня, (вероятно, ему было известно о роде моих занятий) в котором он делился своими подозрениями. Но убийца не знал, где оно находится, поэтому он и обыскал строгановский кабинет, что и сорвало его план с инсценировкой. В этом случае у каждого нормального человека возникли бы некоторые сомнения, относительно самоубийства, — я перевел дух и снова продолжил свой рассказ. — Но преступнику и в этот раз повезло, кто-то сообщил ему, что свое послание Строганов оставил у своей бывшей невесты, и ему с виртуозной легкостью удалось извлечь его из аксаковской шкатулки посредством не в меру доверчивой тетушки.

Кутузов слушал меня очень внимательно, почти не меняя позы.

— Очень интересная версия, — похвалил он меня.

— Спасибо, — поблагодарил я наставника. — Только в этом случае мне до конца не ясна роль некоего Гастролера, карточного шулера. Судя по всему, именно он и помог убийце обставить дело таким образом, что все подумали о самоубийстве.

— Что вы имеете в виду? — осведомился Кутузов.

— Огромный карточный долг, — невозмутимо ответил я и показал ему записи Виталия.

— Вы неплохо поработали, — задумчиво произнес Иван Сергеевич. Но мастер не менял выражения своего лица, седые брови его по-прежнему оставались нахмуренными. — Вы не назвали имя преступника!

— У меня было мало времени, — оправдывался я. — И к сожалению, мне даже поименно не известны все члены нашего Ордена, я уж не говорю о том, чтобы знать их всех в лицо.

— Понимаю, — неожиданно согласился Кутузов. — Я должен сообщить вам одну ужасную новость, — продолжил он. Я затаил дыхание, внутренне подготовившись практически ко всему.

Мастер заговорил:

— Увы, но в деле появились новые обстоятельства. Я, дорогой мой Яков Андреевич, все-таки решился последовать вашему совету и проверить бумаги Ордена, а потому обратился с этой просьбой к одному из офицеров ложи, к секретарю, господину Ветлицкому. Он обнаружил исчезновение из нашего архива тайной переписки одного из руководителей Ордена.

Я ждал, что Иван Сергеевич назовет мне имя человека, чьему перу конкретно могла эта компрометирующая переписка принадлежать. А в том, что она была компрометирующая, я, можно сказать, и не сомневался. Но, как оказалось, я снова Кутузова недооценил и потому был вынужден с грустью констатировать, что он так до сих пор и не доверяет мне полностью.

Мастер не уточнил, кто написал эти злосчастные письма: сам Венерабль или один из орденских Смотрителей.

Тогда я поинтересовался у Ивана Сергеевича:

— К чему же может привести исчезновение этой переписки?

— К катастрофе, — коротко ответил Кутузов.

— В чем ее суть? — настроение Ивана Сергеевича стало передаваться и мне, поэтому я тоже заволновался.

— Я думаю вам, Яков Андреевич, известно об ордене ил— люминатов в Баварии? — предположил Кутузов.

Я этого и не отрицал. Орден иллюминатов сложился в Баварии где-то в конце восемнадцатого века. Структурой своей и тайными идеями иллюминаты были сродни масонам, но, в отличие от нас, в целом проповедующих покорность властям, они стремились к свержению тогда еще священной для нас монархии и замене ее республикой. Но в 1785 году баварское правительство положило конец подобным чаяниям, и общество иллюминатов было разгромлено.

— Конечно, — ответил я, не понимая еще в чем дело.

— У этого ордена в Баварии остались последователи… — промолвил Кутузов многозначительно. Теперь мне все стало ясно. Он намекал на то, что в руки предателя попала почти что революционная переписка!

— Теперь понятно, — ответил я.

— Не трудно догадаться, что если эти письма с, прямо заметим, неосторожными высказываниями попадутся каким-то образом на глаза Его Императорского Величества, Орден «Золотого скипетра», скорее всего, будет запрещен официально, — с пафосом констатировал Иван Сергеевич.

— Но кому это выгодно?! — воскликнул я.

— Вот вы, Яков Андреевич, и обязаны это выяснить, — ядовито выдавил из себя Кутузов. Внутреннее чутье мне подсказывало, что я впадаю в немилость. Мой наставник почему-то срывал свою досаду на мне.

Я пообещал, что сделаю все, что только будет возможно.

— Вот-вот, вы уж постарайтесь, Яков Андреевич! — улыбнулся Кутузов, и улыбка его под стрельчатыми сводами моего кабинета показалась мне зловещей. — Кстати, — добавил он, — вы и впрямь полагаете, что предатель — не Строганов? Все то, что вы мне тут рассказали, не стоит и ломаного гроша. Все эти доказательства… — он кивнул на мешок с церемониальными вещами. — Ведь этим самым Данилой мог быть и Строганов, и не уехал он ни в какую Москву, а кинулся в реку, опасаясь ужасной кары, вполне им заслуженной. Запутался он в долгах, вот и перепродал какому-то заинтересованному лицу нашу тайную переписку!

— А обыск у него дома? А похищенное послание?

— Да, что-то тут не вяжется, — согласился Кутузов. — Пожалуй, как это ни прискорбно, вы и правы. Задействовано здесь третье лицо! Так что, Кольцов, дерзайте! Письма вы должны мне лично в руки отдать!

— Сколько их? — поинтересовался я, потому как собирался выполнить это поручение, самым что ни на есть должным образом.

— Три, — коротко ответил Иван Сергеевич. — Два письма в Баварию и одно в Россию, — уточнил наставник.

Мне невольно подумалось о том, как символично это число. Три степени посвящения мне были известны: Ученик, Подмастерье и Мастер.

Это задание показалось мне роковым, потому как от меня зависела судьба всего нашего Ордена, а может быть, и всего российского розенкрейцерства.

— Так мы можем на вас надеяться? — снова поинтересо— вался Кутузов.

Я заверил его, что сделаю все, что только смогу.

— А кто выступал поручителем Строганова? — осведомился я. — Неужели он мог не знать о долгах этого легкомысленного мальчишки?!

— Мне бы не хотелось открывать его имени, — ответил Кутузов. — Но он уверял меня, что не ведал ни сном, ни духом о проблемах этого юноши. За это, будьте спокойны, с него взыщется должным образом! — последняя фраза в устах наставника прозвучала угрожающе.

— Я должен с ним встретиться, — настаивал я.

— Это не в интересах нашего Ордена, — твердо ответил Кутузов. — Он в любом случае не сможет сказать вам ничего нового!

— Но…

— Это не обсуждается! — оборвал меня Кутузов. Я мог только гадать, что скрывается за его настойчивым нежеланием знакомить меня с поручителем Строганова.

— Я хотел выяснить…

Иван Сергеевич вновь перебил меня:

— Яков Андреевич, вы меня утомили. Господин, которым вы так настойчиво интересуетесь, находится с секретным заданием в европейском круизе. Потому его встречу с вами устроить просто-напросто невозможно! Я могу вам только открыть, что, согласно его словам, Виталий перед своей смертью собирался сказать ему о чем-то важном. Возможно, это было раскаяние, и он хотел сознаться в содеянном. Возможно, — Кутузов пожал плечами, — его слова подтверждают именно вашу версию, и он не успел о чем-то сказать… Впрочем, дело за вами!

Кутузов покинул меня через тайную дверь за коричневым гобеленом, прихватив с собой мой холщевый мешок, чтобы снова положить под замок его содержимое, и я погрузился в нелегкие размышления.

Конечно, события могли развиваться немного иначе, чем я полагал в начале. Кто-то, заинтересованный в том, чтобы ложа была закрыта, мог потребовать тайную переписку в счет карточного долга Виталия, заранее этим кем-то и подстроенного. Кстати, имя этого человека, согласно моим рассуждениям, так или иначе, должно было быть известно заике-щеголю Гастролеру, которого я и собирался в самом ближайшем будущем отыскать в родимой Москве. Устрашившись содеянного, Строганов с собой и покончил. Хотя, раскаявшись, он и оставил письмо, уличающее того, кто польстился на переписку. Этот человек, не имеющий никакого отношения к масонам, об этом проведал и выкрал послание. Это в некотором роде меняло дело, но не облегчало расследования, так как из цепи выпадало еще одно связующее звено. К тому же, оставалось необъяснимым, откуда в его рундуке взялась масонская атрибутика! Если только от самого Строганова, который, в спешке покидая собрание, прихватил ее с собой вместе с письмами и передал своему заимодавцу. Но Строганов не был Мастером. Зачем ему мог понадобится во время ритуала чужой, не принадлежащий ему фартук? Если только для отвода глаз?

В тот факт, что заимодавцем являлся сам Гастролер, я не верил. Ну не укладывалось в моей голове, что шулер мог интересоваться политикой!

Имела право на жизнь и немного иная версия, которая в целом почти совпадала с первой. В ней было только одно отличие — неофита убрали, чтобы он ничего не смог рассказать после того, как передал переписку.

И тем не менее, я настаивал на своей самой первой вер— сии, изложенной мною Кутузову в самом начале нашего разгово— ра. Только тогда я понятия не имел о похищенной переписке, в которой и заключался смысл всего происходящего. Был некто третий, кого Строганов знал в лицо. И этот третий поспешил от опасного свидетеля избавиться, подстроив самоубийство!

Оставалось лишь выяснить, кому выгодно, чтобы наша ложа закрылась? Однако этот вопрос представлялся мне чрезмерно трудным. Я и не надеялся докопаться до истины, пока не найдется таинственный Гастролер. Хотя кое-какие предположения имелись и у меня. Но носили они крамольный характер. Я даже сомневался, записывать ли мне эти мысли в своем дневнике, который манил меня с палисандрового столика. Мне страстно хотелось взяться за остро заточенное перо.

Речь шла о соперничестве, которое назрело в глуби самого масонства, которое склонен я был назвать скорее нравственным разложением, нежели поиском высшей истины. Эти слова дались мне с трудом, потому как в разгадке тайн мироздания видел я предназначение, мне предначертанное свыше.

К примеру, я знал, что «Астрея», одна из известнейших петербургских масонских лож, строила козни ложе «Ищущих манны», лишь бы выбить противника из седла и заполучить в свое безраздельное владение древнейший шотландский ковер с символическими изображениями и акт той же самой шотландской ложи, которая по праву звалась одною из первых масонских организаций.

Злые языки даже утверждали, что лично сам генерал Кушелев, возглавлявший «Астрею», доносил Александру Благословенному об орденской деятельности.

Не сложно было предположить, что кто-то захотел проделать нечто подобное и с орденом «Золотого скипетра». Возможно, — вдруг догадался я, — мы тоже готовились получить во владение какой-то особо ценный предмет, древнейшее сокровище или священную реликвию. Но неужели кто-то из братьев?! От этой мысли мне едва ли не делалось дурно! Как может против «Золотого скипетра» интриговать другая масонская ложа?! Ведь мы же единое целое, все вместе мы строим на бренной земле храм братской любви и взаимопомощи!

Но я решил особенно в эту тему не углубляться, не было у меня совершенно никаких доказательств, одни только домыслы!

И все же я решился набросать Кутузову записку с вопросом, от ответа на который зависела судьба моей завтрашней поездки в Москву.

После этого я провалился в глубокий сон, который и промучил меня почти что до самого утра. Объятия Морфея оказались неласковыми, своею волей он погружал меня в самые темные и непроглядные глубины Аида.

Во сне тихой поступью подкрадывался ко мне коварный убийца в белом фартуке на красной подкладке. В руке он сжимал огромный молот в форме тетраэдра.

— Остановись! — крикнул я. Но убийца захохотал. Во сне я не увидел его лица, скрываемого за капюшоном монаха. Только во тьме фосфорическим светом горели его глаза.

— Au secours! — воскликнул я и проснулся, обливаясь холодным потом.

И помощь мне подоспела, как всегда, в лице моей милосердной Миры. Стучали в дверь.

— Войдите! — воскликнул я, обрадованный тем, что кто-то, наконец, осмелился нарушить мой сон.

— Вы кричали, — встревоженная индианка переступила через порог моей обители, сжимая хрупкими ладонями бокал с моим излюбленным пуншем. В другой руке она держала наливное спелое яблочко с румяным бочком.

— Спасительница моя! Mon ange! — обрадовался я ее внезапному появлению.

— Да что же здесь происходит? — воскликнула Мира, вконец разволновавшись.

— Да ничего особенного, — попытался я ее успокоить и улыбнулся как можно мягче.

— Яков Андреевич, — насторожилась она. — Уж вы-то меня не проведете!

Тут ее взгляд скользнул по слегка покосившемуся гобелену.

— Ах, вот оно в чем дело! Тогда все ясно, — печально вздохнула она. — Опять этот Кутузов испортил вам настроение, и вам снились кошмары.

— Мира, ты необыкновенно проницательна, — вновь улыб— нулся я.

— Вы у меня дождетесь, Яков Андреевич, — она погрозила пальчиком. — Я Лунева позову, пусть он вами занимается!

— Алешку? — деланно ужаснулся я. — Да он же насмерть меня залечит!

С Луневым мы служили в одном полку, и однажды под Лейпцигом ему посчастливилось вытащить меня из беды. И, говоря откровенно, ему я был обязан своею жизнью. Увы, но с ним мы встречались довольно редко и чаще всего по случаю последствий моего ранения или болезни. Поэтому мне не понравилось, что Мира завела разговор о Луневе именно сейчас, это показалось мне дурным предзнаменованием!

Я ухватил индианку за талию и усадил ее рядом с собой на диване. Она подняла на меня огромные удивленные глаза. Честно скажу, я не часто позволял себе с ней такие вольности.

— Я безмерно благодарен тебе за твою неустанную заботу, — сказал я ей. Индианка поняла, что слова эти сказаны всерьез, и испугалась еще сильнее.

— Берегите себя, — промолвила она и нащупала на моей груди изготовленный ею собственноручно пантакль.

— Хорошо, — согласился я.

— Обещаете?

— Буду беречь! — заверил я Миру и вгрызся зубами в яблоко. Пунш этим утром мне показался на диво освежающим и бодрящим!

Переодевшись, я спустился в столовую, где меня поджидал Кинрю.

— Так мы едем в Москву? — осведомился он, отправляя в рот внушительный кусок осетрины. — Я всю свою жизнь мечтал побывать в этом оплоте древней Руси!

— И не только древней, — заметил я, усаживаясь за стол.

Утро снова выдалось пасмурным, в связи с чем в столовой было темно, несмотря на то, что огромные окна были не занавешены.

— Яков Андреевич, вы не ответили на мой вопрос, — напомнил японец, уминая за обе щеки красную рыбу.

— Это будет зависеть от одного незначительного обстоя— тельства, — ответил я, имея в виду свою записку к Кутузову, на которую я дожидался ответа. Сразу, как только Мира поки— нула мой кабинет, я отправил с ней к мастеру человека.

Семка возвратился как раз под конец нашей трапезы и сообщил мне, что Ивана Сергеевича не оказалось дома.

«Что ж, не судьба!» — подумал я про себя и велел Кинрю собирать чемоданы.

— Ну, наконец-то! — обрадовался японец, все еще не веря своему счастью. Он все еще не оправился от любовной раны, которую, сама того не желая, нанесла ему Варенька Кострова, которую нам однажды удалось выручить из беды. С тех пор Кинрю ходил сам не свой, как в воду опущенный, страдал от безответного чувства. И кто бы мог подумать, что самураи такие сентиментальные! Я надеялся, что увлекательная поездка во вторую столицу немного отвлечет моего золотого дракона от грустных мыслей. И моим чаяниям суждено было осуществиться, но в то время я еще об этом не знал.

— Погодите собираться, — вдруг вспомнила Мира. — Я вам еще не успела рассказать одну очень занимательную историю!

— Какую еще историю? — проворчал нахмурившийся Кинрю, недовольный тем, что его отрывают от приготовлений к долгожданной поездке.

— Я вам про свою горничную не рассказала. Она такая забавная, — разговорилась Мира. — Я ей на рождение подарила свою бархотку. Так вот она…

— Это которая? — перебил я индианку. — Саша или Катюша?

— Катюша, — по-детски обрадовалась Мира тому, что я знаю по именам ее многочисленных горничных. Моя волевая и сильная предсказательница была совершенно беспомощна и наивна перед своей любовью ко мне.

— И что же горничная? — торопил ее нетерпеливый японец.

— У нее появился поклонник. Представительный такой! Вы можете такое вообразить?

— Что же в этом особенного? — полюбопытствовал я.

— Да странный он какой-то, — сказала Мира. — Вовсе он ей и не подходит. Не из простых!

— Что ж, в природе случаются и мезальянсы, — философски заметил я. — Да речь, кажется, о марьяже и не идет!

— Не знаю, — развела руками моя подруга. — Похоже на то, что намерения-то у него серьезные. Он ей конфеты возит каждый день из кондитерской, что на Невском. Она мне сама рассказывала. Кольцо ей подарил. Золотое даже, по-моему!

— Так порадуемся за них, — пожал я плечами.

— Не нравится мне он, — поморщилась Мира. — Глаза у него черные, колючие. Злые такие, — она задумалась, подбирая нужное слово. — Волчьи. Все время в черном ходит, табаком от него за версту несет, и бакенбарды у него такие противные, рыжие! Фу! — она скорчила гримасу и отвернулась. — Я гадала на него, — добавила Мира. — Плохое выходит. Не нравится мне это! К тому же, по-моему, девушка беременна. Ее то тошнит, то она в обмороки падает. Кошмар!

Тогда я к ее словам не прислушался, но позже мне приш— лось об этом пожалеть и довольно горько!

В Москву мы с Кинрю ехали на перекладных и даже развлекались вовсю. Я передавал ему всяческие светские сплетни и анекдоты, он рассказывал мне о своей самурайской жизни. К тому же я вдосталь наупражнялся в японском, который у меня немного хромал.

Кинрю всю дорогу пытался вовлечь меня в свою драгоценную вай ки, смысла которой я окончательно так и не понял. Зато от ее решетчатой доски у меня рябило в глазах. Эти квадратики мне уже снились во сне всю дорогу. К этому времени я уже сомневался, что лучше: видеть во сне масона-убийцу или расчерченную доску японца.

— Все дело в различии западной и восточной психологии, — заключил мой высокообразованный Кинрю, сложив, наконец, свою доску и убрав ее в саквояж. От чего я Господа Бога возблагодарил и перекрестился. Но спорить с самураем не стал, хотя и считал Россию державой скорее восточной, чем европейской.

— Как полагаешь, — спросил я японца, — найдем мы мошенника-заику?

— А куда он от вас, Яков Андреевич, денется? — потянулся Кинрю и, зевнув, сказал уверенно: — От нас-то еще никто не уходил.

Я задумался. Пожалуй, Юкио был в самом деле прав. Со всеми своими делами я обычно справлялся почти что без осложнений. Но это поручение казалось мне особенно ответственным, поскольку от него зависела судьба целой организации.

В Торжке на станции не было лошадей, отчего и вышла задержка.

— Черт знает что такое! — ругался я про себя, расположившись в кресле. — Время-то не ждет, — объяснил я Кинрю свое раздражение.

Он понимающие взглянул на меня своими проницательными глазами и ничего не сказал.

В комнату вошел камердинер:

— Желаете чего? — любезно осведомился он, покосившись на азиата с нескрываемым подозрением. Кинрю его взгляд проигнорировал, привык уже с тех пор, как со мною приехал в Россию.

— Смотрителя! — сказал я рассерженно. — И лошадей!

— Я передам, — смиренно ответил камердинер и вышел вон, плотно притворив за собою дверь.

Через несколько минут появилась смотрительша в коричневом платье из барежа, укутанная по пояс в пуховую шаль.

— Дмитрий Савельевич сейчас подойдет, — заверила она нас. — Может, пока чайку попьете? — залебезила она. — Сейчас и чемоданы принесут, — ее голубые глазки так и бегали. Очень мне это не понравилась, словно скрывала она что-то от нас, камень за пазухой прятала.

Я отказался:

— Не надо чая. Лучше передайте своему Дмитрию Савельевичу, чтобы поторопился!

— Как вашей душеньке угодно будет, — слащаво протянула она, попятилась к двери и выскользнула в коридор.

Чемоданы действительно вскорости принесли, но смотритель так и не появился. Я тысячу раз пожалел, что не отправился в путь в собственном экипаже.

— Что вы об этом думаете? — обратился ко мне Кинрю. — Это чисто русское дорожное приключение, ставшее притчей во языцах, или что-то еще? Неужели нам кто-то каверзу подстроил?

— Не знаю уж, что и думать, — пожал я плечами. Мне было ужасно душно в своем плотном шерстяном сюртуке, полы которого доходили мне до самых колен. — Скорее всего, Дмитрий Савельевич вымогает взятку. Шел бы уж поскорее, да и дело с концом! Я бы не пожадничал, лишь бы вырваться быстрее из проклятой этой дыры!

— Да уж, — согласился Кинрю, расположившись на обитом кожей диване. Он устроился поудобнее и запрокинул ноги на стол.

Дверь снова скрипнула, и Кинрю немедленно убрал ноги на место.

На пороге появился высокий розовощекий господин средних лет, приятной наружности в новеньком сюртуке, из под которо— го выглядывал красивый жилет. Круглое, лощеное лицо его расплылось в слащавой улыбке:

— Приносим свои глубочайшие извинения за вынужденную задержку!

«Так, значит, Дмитрий Савельевич все-таки изволили к нам пожаловать!» — удовлетворенно подумал я, встал со своего места и поспешил навстречу смотрителю.

— Какие возникли сложности? — спросил я его как можно спокойнее.

— Лошадей нет, — развел он руками. — Как только сдаточных приведут, я вас, господа, в первую очередь и отправлю, — пообещал Дмитрий Савельевич, не глядя в глаза.

Тогда я и понял, что дело плохо и взяткой здесь не откупишься. Пару минут спустя мы снова остались наедине с Кинрю.

— Что же вы ему денег не предложили? — обескураженно осведомился японец.

— Сдается мне, — сказал я задумчиво, — что дело здесь не в деньгах.

— А в чем же? — удивился японец.

Я помедлил, прежде чем ответить ему, взвешивая слова. От моих догадок у меня самого мороз по коже пробегал. Как же я это своему попутчику растолковать смогу?

Вспомнил я, что мне Иван про своего постояльца рассказывал, про глаза его черные, про черную одежду и жуковский табак. И недавний разговор с моей Мирой в памяти возник, про Катенькиного поклонника. Неужели-таки предатель меня и здесь настиг?! Недаром, оказывается, он к горничной-то ходить повадился. Теперь во мне окрепла уверенность, что я имею дело с человеком из своего же братства!

— По-моему, нам следует готовиться к обороне!

Раскосые глаза Кинрю округлились и превратились в две большущие плошки.

— Надвигается буря? — спросил он с интересом. Я заметил, как оживилось его лицо. Похоже, мой золотой дракон соскучился по хорошей драке!

Я кивнул головой в знак согласия.

— Только я что-то, Яков Андреевич, ход ваших мыслей не уловлю! — сказал японец.

— А это и не обязательно, — усмехнулся я. — Факт тот, что мы из охотников неожиданно превратились в дичь.

— Вы хотите сказать?..

— Вот именно!

В дверь постучали.

— Войдите, — позволил я.

В комнату вошел все тот же смотритель.

— Неужели лошади? — спросил я обрадованно.

— К сожалению, нет, — ответил Дмитрий Савельевич.

— Так в чем же дело? — осведомился я разочарованно.

— Господин Юкио Хацуми? — обратился он к остолбеневшему Кинрю.

— Да.

— Вам письмо передали с посыльным, — он протянул японцу конверт.

— Мне?!

— Совершенно верно, — сказал смотритель, и глазом не моргнув. — От госпожи Костровой, — добавил смотритель многозначительно.

— Как? Откуда? — Кинрю был вне себя, то ли от радости безмерной, то ли от удивления.

— Они здесь проездом, из Михайловского замка в Москву, по поручению баронессы Буксгевден, — объяснил Дмитрий Савельевич. — Это вам на словах велено передать.

Я упоминал уже о безответной любви Кинрю к той самой Вареньке, которую нам удалось спасти из рук ее мужа, грабителя и убийцы. Но она, увы, отдала предпочтение истинной вере, заточив себя на хлыстовский корабль. Потому реакция моего японца была мне вполне понятна.

— Да как же она узнала?! — воскликнул он.

— Так видела вас из окна кареты, вот и отважилась вам о себе напомнить, — улыбнулся Дмитрий Савельевич, раскланялся и вновь нас покинул.

Кинрю дрожащими руками распечатал письмо, его знаменитое самообладание ему все-таки изменило.

— Варенька, — прошептал он еле слышно.

— Что пишет? — заглянул я из-за плеча.

— Соскучилась, — улыбнулся Кинрю блаженно. — Увидеться хочет, — добавил японец, смутившись. — Пишет, что остановилась неподалеку, у какой-то сестры по вере.

— Можно, я ненадолго? — Мой золотой дракон взглянул мне в глаза.

Разве мог я ему в такой момент ответить отказом?!

Кинрю спрятал письмо в карман сюртука, надел свою шляпу и бросился вон из комнаты.

— Любовь, — развел я руками.

Все мои опасения ненадолго отступили на второй план, вспомнилась наша поездка в Оршу, поиски брошенных Наполеоном сокровищ. В общем, настроился я на романтический лад и вовсе забыл об осторожности.

Взяв со стола «Сенатские ведомости», я прилег на диван и погрузился в чтение.

— Можно вас потеснить немножечко? — оторвал меня от этого занимательного занятия голос смотрителя.

— В чем дело? — спросил я рассеянно.

— Еще один проезжающий, — сказал Дмитрий Савельевич. — И тоже лошадей ожидают, — В дверях, возле смотрителя, стоял невысокий человек в просторном бурнусе. Лицо его было скрыто за складками капюшона.

— Ну ладно, — ответил я. Да, впрочем, что еще бы я мог ответить?!

Дмитрий Савельевич улыбнулся своей привычной улыбочкой и оставил меня наедине с незнакомцем.

— Яков Андреевич? — обратился ко мне проезжий, кутаясь в плащ, будто в комнате было холодно.

Сердце мое сжалось в груди, словно предвидя скорые неприятности.

— С кем имею честь говорить? — осведомился я с присущим моему положению достоинством.

— Вам мое имя ни о чем не скажет, — приглушенным голосом ответил мне проезжающий.

В складках капюшона я разглядел рыжеватые бакенбарды и проникся уверенностью, что Варвара Николаевна Кострова не покидала пределов Михайловского замка, а письмо от нее было подложным. И в самом деле, я никогда не видел, как она пишет, и не мог знать ее почерка. То же самое относилось и к золотому дракону. К тому же, мне пришло в голову, что в ивановском рундуке я видел нечто похожее на накладные бакенбарды, причем волосы были всех мастей. А я-то еще подумал о театральном искусстве!

— И все же, — настаивал я. — Вы не хотели бы представиться? И избавиться от капюшона?

— Не вижу в этом особой необходимости, — ответил незваный гость.

— Вы, случаем, не Данилой ли Рыжовым прозываетесь?

Гость мой вздрогнул, но не ответил ни да, ни нет.

— Повторяю, что к делу это не имеет никакого прямого отношения, — сказал человек в плаще.

Я невольно подумал о ящичке с пистолетами, который спокойно лежал в шкафу. Но добраться до него у меня не было практически никакой возможности.

— Вспомните! — воззвал я к анонимному господину. — «И лишишься ты почтения и доверенности многочисленного общества, имеющего право объявить тебя вероломным и бесчестным!» — слова из древнейшего франкмасонского Устава весомо сходили по памяти с моих уст. Но падали они в пустоту. Ибо сказано в священной книге, что семя «упало в терние, и терние заглушило его».

Так соблазн в сердце клятвопреступника, проклятом и потерянном, заглушил великое слово истины.

Незнакомец поежился, и я в самом деле почувствовал, будто от гостя повеяло холодом.

— Вы на опасном пути, — сказал незнакомец. — Остерегитесь! — и в голосе его я явственно различил угрожающие, стальные ноты.

— Это вы выбрали дорогу скользкую и рискованную, — парировал я.

— Не вам судить, — ответствовал незнакомец. На такую роль я и не претендовал.

— Бог вам судья, — сказал я ему печально, ибо знал, что уготовил он себе участь плачевную и незавидную.

«Бойся наказаний, соединенных с клятвопреступством!» — эхом звучало в моем мозгу. Кому как ни мне было знать, на что могут быть способны гуманные и просвещенные человеколюбцы-масоны. И он, мой противник, знал об этом не меньше. Потому-то сошлись мы с ним не на жизнь, а на смерть!

— Довольно! — воскликнул он. — Не для того я устроил эту комедию, чтобы выслушивать ваши проповеди! Уйдите с дороги, пока не поздно!

Механически я отметил про себя, что от проезжавшего исходил знакомый мне по комнате кособокого Ивана запах крепкого табака из магазина на Фонтанке.

— Вы мне угрожаете? — спросил я спокойно. Выдержка у меня была отменная, военная.

— Вы напрасно ввязались в это дело. Речь идет о больших деньгах и престиже, — ответил незнакомец в бурнусе. — Орден вовсе не так могущественен, как это кажется вам, — взволнованно продолжал отступник. — В игру вступили влиятельные силы, настолько влиятельные, что вы попросту будете сметены, как щепка потоком вулканической лавы.

— Опомнитесь, брат, пока это еще возможно, — вновь тщетно взывал я к этому человеку. — Вернитесь в священное лоно братства, оно не отвергнет вас. Откройте мне, что движет этими силами!

— Нет, — предатель покачал головой. — Вы ошибаетесь, дело зашло уже слишком далеко. Мы все подвластны пустому и слепому тщеславию.

— Я помогу вам, — попробовал я его переубедить. — Раскайтесь!

— Кольцов, — усмехнулся гость. — Жаль, что на вас нет рясы, а то, вы легко сошли бы за кутейника! — Он подошел ко мне чуть ближе, на каких-то полшага. — Вы обречены, Кольцов, — добавил отступник. — Коль не хотите прислушаться к голосу разума!

Но я все равно был уверен, что вряд ли хоть что-то могло быть хуже предательства.

Убийца выхватил нож молниеносно, я даже не успел расспросить его о гибели Строганова. Единственное, что мне пришло в данный момент на ум, так это напоследок прочитать «Отче наш.» Но, впрочем, я никогда не забывал о последней масонской заповеди и потому был готов к смерти всегда.

Стальное лезвие слегка скользнуло мне по горлу и оцарапало его. Тогда я вблизи почувствовал ледяное дыхание барыни по имени Смерть.

«Так вот он, дамоклов меч, который мне предсказала Мира!» — вдруг понял я.

— Что же вы медлите? — спросил я своего незваного гостя.

— Хочу, чтобы вы, Яков Андреевич, успели насладиться седьмой добродетелью Соломона! — убийца надавил на лезвие, и в этот самый момент в комнату вихрем ворвался взъерошенный и взбешенный Кинрю, очевидно взломав замок, так как смотритель предупредительно позаботился о том, чтобы запереть нас на ключ.

Преступник и опомниться не успел, потому как не ожидал такого яростного и внезапного натиска. Ему на голову обрушилась доска от дальневосточной игры вай ки, означающей микрокосм, позабытая на круглом столе японцем. Вот уж, действительно, я думаю, пред его глазами предстала вселенная с мириадами пылающих звезд. Похлеще любого фейерверка!

Но, очевидно, удар оказался не так силен, как ожидал Кинрю. Предатель выронил нож, который со звоном ударился об пол, закачался, но удержался на ногах и сознания не потерял.

— Яков Андреевич, вы целы? — бросился ко мне мой ангел-хранитель. И в ту же секунду, улучив счастливый момент, коварный незнакомец, отбив старую задвижку на раме, выскочил в открытое им окно.

— Вот черт, — выругался Кинрю и опрометью кинулся за ним следом с прыткостью дикой кошки. Я тоже последовал за моим японцем, хотя и не верил в то, что мы сможем догнать моего незваного гостя.

Разумеется, незнакомец исчез бесследно, растворился, как летнее облако в голубых небесах.

— Никогда себе не прощу! — со злостью воскликнул Кинрю. — Ведь я же воин, — бил он себя в грудь сомкнутым кулаком.

— Лепя, лепя, да и облепишься, — ответил я ему слова— ми небезызвестного князя Долгорукова.

— И как же я мог так оплошать? — причитал самурай, перемежая русский язык с японским. — Как мог не разобраться вовремя?! — продолжал он себя корить. — Он же почти у нас в руках был, а теперь… Да что там говорить! — Кинрю с досады махнул рукой.

— Как там Варвара Николаевна? — поинтересовался я, наперед предугадывая ответ.

— Вероятно, что счастлива, — устало сказал японец. — Разве вы не догадались, что она никуда не уезжала из Петербурга?

— Догадался, — сознался я.

— Какая подлость, — презрительно скривился Кинрю. — Воспользоваться моими чувствами. Для этих людей, поистине, нет ничего святого! Но как они узнали подробности?! — Недоумевая, мой золотой дракон схватился за голову.

— Это же проще простого, — ответил я. — Через горничную Миры — Катюшу. Помните о ее заботливом ухажере?

— Не может быть! — изумился японец. — Я всегда говорил, что в нашем доме прислуге позволяется слишком много! Да и Мира стала слишком болтлива!

— Думаю, что ее не в чем винить. Она же все-таки женщина! — заступился я за нее. Кинрю промолчал, кто-кто, а мой золотой дракон знал, что я к ней испытываю!

— Вероятно, теперь нас ожидает новая череда покушений, — заметил он. — Пока вы живы, я считаю, этот мерзавец не успокоится.

— Думаю, что ты прав, — согласился я. — Только теперь я опасаюсь еще и за Катюшу. Да и Мире следовало бы в дальнейшем быть несколько осторожнее. Он может подобраться ко мне через нее, чтобы заставить отказаться от этого расследования.

Мы вернулись на станцию, и тут уж за все пришлось отдуваться несчастному Дмитрию Савельевичу, который, по словам безжалостного Кинрю, оказался «продажным канальей».

— Христом Богом прошу, — взмолилась смотрительша. — Помилуйте!

Дмитрий Савельевич потерял весь свой прежний лоск, ссутулился и как-то в момент состарился. Дряблые щеки его дрожали.

— Господа, — пугливо осведомился он. — Что вы со мной делать-то собираетесь?

С особым ужасом смотритель взирал на самурая.

— Пытать будем, — ответил японец, играя в руках подобранным им ножом.

Дмитрий Савельевич побледнел, задышал часто-часто и замолчал в ожидании неминуемой гибели.

— Ой, батюшки святы! — запричитала смотрительша.

— Под суд у меня пойдешь, на каторгу, всех прав состояния лишишься! — грозно пророчествовал я, нагнетая и без того, тяжелую обстановку. — За преступный сговор, имеющий своей целью убийство!

— Кого ты привел к Якову Андреевичу? — начал допрос Кинрю.

— Ей-богу, не знаю, — божился смотритель. — Не представился он. Ей-богу!

— Узнай, — велел я Кинрю, — не записан ли проезжавший в книге смотрителя?

Надежды на это, конечно, не было никакой, но я все-таки для проформы счел необходимым это проверить. Кинрю вышел из комнаты, а я продолжил расспрашивать несчастного Дмитрия Савельевича.

— Он ему ножом грозился, — заступалась смотрительша.

— И денег не предлагал, разумеется, — усмехнулся я.

— Предлагал, — ответил смотритель. — Но я отказался!

— Ну, Дмитрий Савельевич, в этом я и не сомневаюсь, — ответил я, закрыл окно на щеколду и поправил на нем тяжелую штофную гардину. — Лошадей-то он велел не давать?

— Он, мерзавец, он, — затряс головой Дмитрий Савельевич, на лбу его, широком с висков, выступила испарина. Я подал ему свой белый платок с именными вензелями.

Вернулся Кинрю, по его глазам я понял, что в станцион— ной книге и в самом деле ничего не записано. Тут он снова начал поигрывать ножом, от чего у несчастного смотрителя подкосились ноги.

— Оставь его, — приказал я. — Он и так до смерти напуган. Я думаю, что произошедшее послужит ему уроком, — сказал я нарочно громко, чтобы Дмитрий Савельевич меня расслышал.

Спустя полчаса привели сдаточных лошадей какого-то вольного ямщика, который должен был везти нас с Кинрю до следующей станции.

— Вели закладывать, — сказал я смотрителю. Так мы с ним и расстались, к неудовольствию золотого дракона, который считал, что Дмитрия Савельевича полезнее бы было сдать властям. Однако я был обязан хранить это дело в глубокой тайне.

В Москву мы прибыли на закате, когда она замерла под бледнеющими солнечными лучами, погружаясь в глубокий и продолжительный сон.

— Неужели приехали? — воскликнул Кинрю, обрадованно завертев во все стороны головою.

— Куда теперь-то? — спросил ямщик.

— К Пречистенскому бульвару, — ответил я, собираясь остановиться у одного своего старого друга, гусарского поручика Виктора Заречного. Я возлагал на него в своем деле огромнейшие надежды, так как он слыл в древней столице бретером и заядлым картежником. Через него мечтал я встретиться с мошенником Матвеем Воротниковым.

Мы выехали на бульвар, проехали мимо бакалейной лавки.

— К какому дому подъезжать-то? — осведомился возница.

— А к вон тому, крайнему, — указал я пальцем на известный мне особняк. — Сверни сначала за угол, потом возьми чуть влево, к подъезду!

На крыльцо по покосившимся немного ступеням сначала поднялся я, следом за мной Кинрю.

Я постучал в знакомую дверь. Сначала было довольно тихо, и никаких шагов изнутри дома не было слышно. Но через некоторое время я узнал знакомую походку денщика Василия, с которым был знаком едва ли не с малолетства.

— Яков Андреевич! — обрадованно воскликнул он, мутные бледно-голубые глаза его весело заблестели. — Барин, — крикнул он так, что его должно было быть слышно и на другом конце огромного дома.

— Здорово, дружище! — ответил я, потрепав его по плечу.

— Барин! — снова крикнул денщик и поковылял через сени.

Кинрю топтался на месте, не смея войти.

— Смелее, мой друг, смелее, — сказал я ему, и сам устремился за денщиком через пустые сени в прихожую, а затем и вверх по лестнице. За мною бесшумной походкой последовал японец.

И тут из боковой двери в просторную залу, обставленную египетской мебелью, ворвался Заречный, весь при параде, в своей новой венгерке, гусарской куртке, разукрашенной поперечными шнурами, начищенных сапогах, весь надушенный и напомаженный.

— Яков! mon ami! — обрадовался он. — Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?

— Да вот, разыскиваю одного человека, — ответил я. — Надеюсь его в Москве застать, да уповаю на твою помощь!

— Понятно, — серьезно ответил Виктор, как будто и в самом деле что понял. И тут только он заметил Кинрю, который стоял в простенке и рассматривал большую картину, висевшую у окна.

— С кем имею честь? — осведомился он заинтересованно.

— Позволь тебе представить, — я взял японца под руку и подвел его к Заречному. — Юкио Хацуми, один из моих самых преданнейших друзей. Ранее он служил при дворе японского императора.

Кинрю поприветствовал его кивком головы.

— В самом деле? — Заречный удивился. — Ты мне никогда о нем не рассказывал.

— Не было случая, — немного смутился я.

— C'est curieux, ma parole, — заметил он. — Действительно, интересно.

Но мне показалось, что он это говорил скорее из вежливости. Виктора Заречного более всего в этой жизни интересовали карты, лошади, вино и женщины. И непременно в перечисленной мною последовательности.

— Ты куда-то собирался в такое время? — поинтересовался я, усаживаясь в кресло, обитое бежевым гобеленом.

— Съездить хотел к одной подружке, — лукаво заулыбался он под закрученными усами.

— Что, дама из светского общества? — спросил я из вежливости.

— Да что ты, их и сам черт не разберет! — отмахнулся Заречный.

В этот момент в просторную залу зашел Василий с нашими чемоданами.

— Снеси их в комнату для гостей, — велел Заречный.

Седой, сутуловатый Василий заковылял в сторону лестницы.

— Я тут на Арбатскую площадь хотел клубнику с ананасами из оранжереи завезти, да видно не судьба! — воскликнул Виктор. — Будем шампанское пить за встречу!

— А я бы предпочел тенериф, — вставил свое слово Кинрю. Говоря откровенно, я тоже любил этот сорт приятного белого вина.

— Тенериф так тенериф, — добродушно согласился Заречный.

Вернулся денщик Василий, теперь уже без чемоданов, и уселся на стул вязать крючком из покромок половик. Сколько я его помнил, это было его излюбленное занятие.

Для начала он разложил на столе кусок какой-то ненужной ткани, затем обрезал с краю продольную прочную полоску. Наточил портняжные ножницы и нарезал еще несколько таких же полосок.

Пока он это проделывал, Заречный велел горничной накрыть стол для того, чтобы, как он выразился, устроить пир горой в честь нашего неожиданного приезда! Особенно ему хотелось удивить японского господина.

Горничная Мариша в точности исполнила все его приказания, и мы уселись за круглый стол, накрытый красивой льняною скатертью с камчатыми узорами.

— Так что ты хотел узнать? — спросил меня Виктор после двух добрых бокалов вина.

— Знаешь ли ты Матвея Воротникова? — задал я интересовавший меня вопрос.

Как только я упомянул имя этого известного в Санкт-Петербурге мошенника, лицо Заречного изменилось, помрачнело, густые брови нахмурились, в углах рта наметились неровные складки. Я подумал, что таким, должно быть, мой друг будет лет через двадцать пять.

— Что такое? — смутился я. — Я что-то не так сказал?

— Да нет, — возразил Заречный. — Ты-то здесь ни при чем. Какое у тебя дело к этому господину?

— Ты мне еще не сказал, знаешь ли ты его? — напомнил я Виктору, который отодвинул в сторону фарфоровое блюдце с клубникой.

— А как же? — усмехнулся он горько. — Мне ли его не знать?! Я ему на днях проиграл добрую половину своего состояния!

— Что?! — охнул я. Даже Кинрю оторвал глаза от тарелки и перевел свой взгляд в сторону хозяина.

— Чистая правда, — ответил Виктор, вздыхая. — Догуливаю последние дни!

— Да он же шулер! — воскликнул я, в обиде за друга.

— А кто его уличил?! — запальчиво ответил Заречный. — Человек-то он из благородной семьи, из знатного рода. За руку-то его никто не ловил!

— Надо будет, поймаем, — пообещал я уверенно.

Мой друг недоверчиво взглянул на меня, но промолчал. Наверное, был наслышан, что в карты мне чертовски везло!

— Говорил я вам, барин, не суйтесь вы в клуб Запашного, — оторвался Василий от своих покромок. — Там ведь одно жулье собирается! Нет, не послушались! — покачал он косматой седой головою.

— Да не встревай ты, Василий! И без тебя тошно! — осадил его Виктор. — Что ты понимать можешь? — озлился он и проговорил неуверенно, обращаясь уже ко мне:

— Сливки общества, — и пожал плечами.

Заречный предоставил нам с Кинрю отдельные комнаты, но японец отказался, собираясь на эту ночь перебраться ко мне. У него из головы не выходил инцидент на станции в Торжке, и японец теперь ни под каким предлогом не желал выпускать меня из вида. Я с его доводами согласился. Вряд ли, конечно, убийца мог пробраться сюда, но спорить с Кинрю было все равно бесполезно.

— Как знаете, — Виктор развел руками. — Мне хотелось как лучше.

Комнату он нам предоставил уютную, с не очень дорогой, но комфортабельной обстановкой. Стены в ней были обтянуты нежным кремовым шелком. Прозрачное круглое зеркало мерцало при слабом свете бронзовых канделябров. На жардиньерках цвели, неизвестные мне, цветы. Полукругом стояли невысокие штофные кресла. В целом же комната напоминала альков какой-то великосветской дамы, поэтому я невольно решил, что Заречный обычно в ней принимал гостей немного иного рода.

Я расположился на огромной кровати под пологом. Стелила мне постель горничная Мариша. Поглядывала она на меня с интересом и все время, стесняясь, опускала глаза. Из нашего разговора с Заречным, подслушанного ею тайком, она, надо полагать, поняла, что я принадлежу к масонскому братству, о котором Мариша была от кого-то наслышана, и считала меня теперь человеком загадочным и большим. Кинрю и вовсе произвел на нее неизгладимое впечатление, до этого случая девушка и вовсе никогда не слышала о Японии. Однако я заметил, что она будто хочет мне что-то сказать, но никак не может отважиться.

Японец лег спать на низком диванчике, который стоял напротив изысканного орехового комода.

Мариша погасила все свечи и оставила нас одних. Кинрю тут же задремал, утомленный дорогой и всеми постигшими нас переживаниями. Мне же спать не хотелось, чем больше я уставал, тем сильнее меня одолевала бессонница.

Я снова зажег свечу в шандале и взялся за свой дневник. Я чувствовал потребность излить все свои переживания на бумаге, поэтому строчки ложились сами собой, и уснул я только под утро.

На рассвете меня разбудила горничная Мариша.

— Я просто обязана с вами поговорить, — сказала она. Я кивнул, наспех оделся и выскользнул в коридор.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил я ее.

— Нет, — возразила Мариша, скомкав в натруженных ручках белый платок. — Просто мне захотелось оказать вам услугу.

— Очень любопытно, — промолвил я, и в самом деле заинтересовавшись происходящим.

— Вы говорили о каком-то Воротникове, — сказала она. — Мне известно, где он живет, — Мариша опустила глаза. — Нет-нет, вы не подумайте ничего плохого.

— А я и не думаю, — немного утешил я ее.

— Он бросил меня, — девушка совсем опустила голову. — И укатил в Петербург. Но я знаю, где он снимает квартиру в Москве. Я вам помогу, — решительно заявила она.

— Почему? — спросил я ее.

— И сама не знаю, — тяжело вздохнула Мариша.

Когда горничная, назвав мне адрес и даже предоставив ключ от квартиры, ушла, из спальни выскочил заспанный Кинрю в своей японской юкате.

— Что она вам сказала? — спросил японец с горящими глазами. Весь он был какой-то взъерошенный, усы стояли торчком, за ухом — перо от подушки.

— Ты бы переоделся, — посоветовал я ему. — Прислугу перепугаешь.

— Что она вам сказала? — набычился мой японец.

— Эта Мариша — просто подарок судьбы! — воскликнул я. — Она назвала мне адрес квартиры Воротникова.

— Не может быть! — не поверил Кинрю.

— Еще как может, — ответил я.

— Тогда вперед! — У моего золотого дракона словно крылья выросли за спиной, там, где торчали худые лопатки.

— Попридержи коней, дорогой мой Юкио Хацуми, — попросил я его. — Для начала мне хотелось бы наведаться в клуб Запашного.

— У вас появилась идея? — обрадовался Кинрю. — Тепленьким его взять хотите? Я-то знаю, что в карты вас никто не переиграет!

— Угадал, — сказал я ему и направился в гостиную переговорить с Заречным. Кинрю вернулся в «альков», для того чтобы переодеться.

— Так ты меня представишь Запашному? — спросил я у Виктора, расхаживающего по дому в шелковом блестящем халате, который то и дело распахивался на груди. Глаза у него были красные и опухшие, похоже, он вчера перебрал с тенерифом.

— Честно говоря, у меня нет желания появляться в клубе, — сообщил он мне по секрету. — Иначе я проиграю и остатки своего состояния.

— Я этого не допущу, — заверил я своего погрустневшего друга. — А еще гусар называется, совсем голову повесил! — пожурил я его.

— Что делать? — вздохнул Заречный. — Видно мне в любви повезет!

— Да отыграюсь я за тебя, — сказал я ему, ни сколько в этом не сомневаясь.

— Я тебе не позволю рисковать такими деньгами! — воскликнул Виктор. — Тут же на кону тысяч пятьдесят.

— А здесь и нет никакого риска, — сказал я спокойно.

Годы моей орденской жизни не прошли для меня бесследно, на пути самосовершенствования души я овладел и другой наукой, которая попросту звалась искусством карточной подтасовки. Но в свое оправдание скажу, что я никогда ей не пользовался корысти ради!

— А, Бог с тобой! — решился Заречный. — Вечером едем!

V

Весь день мы провели с Заречным за разговорами, нетерпеливо посматривая на часы, которые не торопились отсчитывать медлительное время. Стрелки передвигались еле-еле, и ничто в этом свете не могло отвлечь нас от мучительного ожидания вечера в клубе Запашного, в том числе и глубокомысленные восточные рассказы Кинрю, которыми он потчевал нас вплоть до последней минуты, красочно живописуя покинутую им родину.

Наконец, часы пробили семь раз, и легкий полумрак сгустился за оконным стеклом.

— Ты все еще не отказался от своей идеи? — на всякий случай поинтересовался мой друг. Однако в голосе его, в глазах и во всем облике чувствовалось томительное напряжение, которое Заречный скрыть был никак ни в силах. В каждом его жесте, движении жила надежда, что инфернальная игра, вопреки всему, все-таки состоится, и состояние его, позволявшее ему занимать блистательное положение в обществе, будет-таки сохранено.

— Я никогда не отказываюсь от данного мною слова, — ответил я.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — развел руками обрусевший Юкио.

На что Заречный расхохотался, и японец в ответ надул свои тонкие губы под усами, сделав вид, что обиделся. Однако я понимал, что его философский склад ума не позволит ему совершить подобную глупость.

— Мой друг, — Заречный похлопал Юкио по плечу. — Не принимайте этот смех на свой счет. — Скорее я смеюсь над собой, чтобы как-то сдержать то волнение, что сводит меня с ума. В мыслях я уже стою у зеленого стола, исписанного мелом и заваленного купюрами.

— Все в порядке, — заверил его Кинрю, подмигнув прищуренным глазом.

Василий забросил свое плетение, убрал недоделанный коврик вместе с покромками и отправился за начищенным заблаговременно до блеска парадным мундиром своего проигравшегося хозяина.

В комнату вошла неулыбчивая Мариша, внесла свечи, в серебряном канделябре.

— Пора, — Виктор кивнул на настенные часы.

— Пора, — согласился я.

— Мариша, — обратился Заречный к горничной. — Вели кучеру рысаков закладывать!

Девушка кивнула и поспешила убраться с глаз подальше, даже не взглянув в мою сторону.

«Видно пожалела о вчерашнем порыве», — мысленно заключил я, проводив ее взглядом.

Экипаж у Заречного был отменный, роскошествовал мой друг похлеще санкт-петербургских франтов, ясное дело, не хотелось ему с такою жизнью расставаться.

Колеса позолоченные, сбруя сафьяновая, возница в кафтане из изумрудного бархата, опушка бобровая, так и переливается.

— Богато, — отметил я.

Виктор вздохнул:

— На одного тебя и надежда! А то как бы мне со всем этим не распроститься!

— Не прибедняйся, — ответил я. — До аукционной продажи-то поди далеко!

— Эх, если так и дальше пойдет! — Заречный махнул рукой.

— Слушался бы Василия и не связывался с мошенниками!

Кинрю открыл дверцу и влез в экипаж, за ним по очереди забрались в карету и мы.

Кучер на козлах натянул поводья, стегнул лошадей, и мы тронулись с Пречистенки на Тверской бульвар, где располагался известный клуб.

Уже когда мы подъезжали к рассвеченному подъезду, я обратился к своему старому другу:

— У меня к тебе, mon ami, небольшая просьба!

— Слушаю, — Заречный обратился весь во внимание.

И я изложил ему суть дела, которая заключалась в том, чтобы он представил меня в клубе Запашного как одного из самых богатых людей северной столицы, страстно желающего испробовать свои силы в игре. Я уповал на то, что Гастролер не ведал еще о моих талантах.

— Так ты желаешь сойти за новичка? — переспросил поручик.

— Так точно, — ответил я, замыслив изобразить собой для шулера легкую добычу.

— Нет ничего проще, — ответил Виктор, когда карета уже остановилась.

Привратник приветствовал всех приезжающих величественным кивком седовласой головы.

У подъезда сгрудились экипажи всех мастей. Кинрю остался нас дожидаться в карете, сославшись на свою нелюбовь к занятиям подобного рода, при нем, как всегда, была его вездесущая решетчатая доска. Впрочем, мне грех было на это жаловаться, стоило только припомнить эпизод на станции в Торжке.

Заречный шел впереди, бряцая шпорами и поблескивая золотыми петлицами на воротнике. Я едва поспевал за ним по мраморным ступеням, ища глазами в толпе Матвея.

Мы миновали ряд шикарно обставленных комнат с карточными столами.

— Хочу представить тебя хозяину самолично, — шепнул мне Виктор на ухо.

— Вот и ладно, — согласился я.

Наконец, мы вошли в ярко освещенную комнату, зашторенную тяжелыми темными драпри. Почти всю ее занимал длинный стол, покрытый зеленым сукном, исчерченным белым мелом. За этим столом стоял широкоплечий красавец с глубокими мечтательными глазами и узкими светлыми бакенбардами. Исполненный истинно дворянского благородства, он хладнокровно и с достоинством метал банк.

— Андрей Запашный, — полушепотом сообщил мне Виктор. — сам хозяин этого дома.

Мы протиснулись сквозь ряд понтирующих игроков. Заречный ткнул меня в бок локтем, склонился надо мной и как можно тише сказал:

— Смотри, справа от тебя. — Я повернул свою голову в, указанную мне, сторону. — Господин Воротников, собственной персоной.

— И впрямь, — прошептал я в ответ, узнавая пройдоху по описанию Рябинина.

Взгляд у него был острый, пронзительный, узкие карие глазки так и бегали, цепко следили за всеми движениями банкомета.

— Позволь-ль-те по-о-ставить кар-ар-ту, — проговорил он, заикаясь и протягивая нежную холеную ладонь, унизанную сверкающими перстнями. Брильянты при свечах так и сверкали, отвлекая внимание от рук! Я готов был поспорить, что Матвей очень тщательно ухаживает за руками как за главным атрибутом своей специальности, бережет их и непременно ходит в перчатках. Я по опыту знал, какие чувствительные пальцы у шулеров.

Разнаряжен Воротников был словно рождественская елка: светлый фрак, панталоны короткие, с узорчатыми лампасами, белые чулки, жилетка двубортная в елочку, черные лакированные башмаки.

— Будьте любезны, — кивнул Запашный пепельными кудрями.

Карта Матвея легла на стол, и он написал над нею свой куш. Я подумал, что, верно, до Москвы еще не докатилась дурная слава Воротникова, иначе вряд ли он был бы принят в таком известном клубе, как этот. Хотя, если верить слухам… В общем, поговаривали, что промышлял здесь не только изгнанный из родных пенат франтоватый Гастролер.

Когда партия, наконец, закончилась, Запашный передал свои права банкомета невысокому близорукому господину в лорнете и вышел в буфет освежиться лимонадом. Лакей в парадной ливрее преподнес ему трубку с янтарным мундштуком, и хозяин закурил, присев на широкий диван с зеленой обивкой.

Виктор устремился за ним, подхватив под руку и меня.

— Андрей Александрович, — окликнул он хозяина клуба.

— Виктор Кондратьевич, очень рад! — заулыбался Запашный.

— Вот, хочу вам представить моего лучшего друга, — кивнул Виктор в мою сторону. — Яков Андреевич Кольцов.

Я поклонился.

— Очень приятно, — любезно сказал Запашный. — Хотите присоединиться? — он кивнул в сторону стола.

— Очень хочу, — воодушевленно ответил я.

— Ничто не мешает вам насладиться игрой, — сказал Запашный, отдал трубку лакею и проводил меня до стола, представив гостям.

Я присоединился к понтирующим и тоже сделал довольно приличную ставку.

Тем временем Виктор в кругу своих приятелей распространялся относительно моих несметных богатств и неопытности в игре. Краем глаза я заметил, что и Воротников подошел к компании Заречного, заинтересовавшись разговором.

Моя карта оказалась бита, и я проиграл довольно приличную сумму ассигнациями. Мне показалось, что Заречный встревожился. Но я сделал вид, что не замечаю его волнения, чтобы невзначай не спугнуть свою дичь, и снова поставил семпелем тысячу рублей.

— По-моему, этот человек сошел с ума, — услышал я шепот у себя за спиной, но не придал ему значения. И снова оказался в проигрыше. Изобразив на своем лице великое огорчение я отошел от карточного стола.

— Что происходит? — обеспокоенно осведомился Зареч— ный. — Что-то идет не так?

— Доверься мне, — попросил я его, взял у официанта мороженое и уселся за столиком у окна. Матвей Воротников долго себя ждать не заставил.

— Скуч-ч-аете? — обратился он ко мне, подсев на краешек облюбованного мною дивана.

— Да вот игра не заладилась, — горестно пожаловался я ему. — А говорят еще, что новичкам везет!

— Фортуна — да-а-ма измен-н-чивая! — философски заметил шулер, не подозревая, что я вижу его насквозь. — А в вист сыг-г-рать не хоти-и-те?

— С удовольствием, — обрадовался я.

Пухлые губы Матвея расплылись в довольной улыбке. Он проводил меня за отдельный стол и распечатал карточную колоду. Я не отрываясь следил за каждым его движением. Однако, надо отдать ему должное, действовал он уверенно.

Матвей сдал карты на четыре кучки по тринадцать карт каждая. Я просмотрел свои карты, сбросил их и взял тогда те, что лежали справа.

Матвей своих карт не менял, потому с полным правом пользовался козырями.

Я сделал первый ход, и игра пошла своим чередом. За первую партию мне снова выпало проиграть около тысячи, и роббер я закончил почти банкротом.

Ко мне подошел Заречный.

— Игра не клеится, — пробормотал он грустно и остался стоять у меня за спиной. Мы начали новый роббер, я поставил на кон шестьдесят тысяч. Те, кто это видел, затаили дыхание.

— А есть-ть ли у в-вас т-та-к-кие день-нь-ги? — Мошенник стал заикаться еще сильнее. Я извлек из кармана сафьяновый бумажник, выложил на стол пачку банкнот и с серьезным видом проговорил:

— Не извольте беспокоиться, сударь!

В этот раз в выигрыше оказался я, и Заречный бросился меня обнимать после того, как ошеломленный Воротников рассчитался со мною. Дело с его долгом было мною благополучно разрешено. И все-таки Матвею захотелось реванша, на это-то я и рассчитывал. Он распечатал еще одну колоду и снова начал сдавать. Наметанным глазом я без труда определил, что его карты крапленые.

В перерыве между партиями последнего роббера я вышел из-за стола и предложил своему противнику переговорить в коридоре наедине. Зрители напряженно ожидали, что за этим последует.

— Эт-то еще к ч-чему? — встревожился Матвей.

— Уверяю, что вы не пожалеете, — ответил я, улыбаясь.

И мы удалились с ним в коридор для конфиденциальной беседы. У стола остался Заречный с приятелями.

— Чт-то т-так-кое? — завозмущался мошенник. — Что происходит.

— Вы шулер, — сказал я спокойно. — У вас карты крап— леные!

— Д-да к-как вы с-смеете?! — воскликнул он.

— Так вы желаете скандала? — невозмутимо осведомился я. — Я легко смогу предъявить свидетелям неоспоримые доказательства вашего мошенничества. К тому же, — добавил я, — у меня при себе имеется письмо от князя Львова к господину Запашному относительно вашей персоны с полным перечнем учиненных вами санкт-петербургских подвигов!

Относительно письма я, разумеется, блефовал. Однако последние слова произвели на моего визави неизгладимое впечатление. Он холодно спросил:

— Т-так что в-вы от меня х-хоти-ите?

— Вот это уже по-деловому, — сухо ответил я. — Знакомы ли вы со Строгановым?

При упоминании фамилии Виталия заика вздрогнул.

— К-какое от-тношение эта и-история им-меет к в-вам? — осведомился он.

— Самое непосредственное, — ответил я. — Однако учтите, что теперь вы только отвечаете на вопросы, а не задаете их.

— И уг-гораз-здило же м-меня так в-вляп-паться! — подосадовал Гастролер.

— Не повезло, что и говорить, — заметил я. — Итак?

— З-знаком. В-вы об-бещаете молчать, ес-сли я в-вам от-ткроюсь?

— Даю вам слово, — ответил я. — Вас кто-то нанял для того, чтобы вы поставили этого юношу в затруднительное положение?

— Д-да, — ответил Матвей. — Н-но он не наз-звался. П-по-помоему, это оп-пасный че-е-ловек!

— Вы не могли бы выражаться яснее?

В этот момент мимо нас, смеясь и оживленно беседуя, прошли два молодых человека, один из которых бросил на Матвея красноречивый взгляд и что-то шепнул на ухо приятелю. Я понял, что наш конфиденциальный разговор становится в клубе самой популярной темой для разговоров. В коридоре стали появляться первые любопытные.

Не успели те двое удалиться, как меня едва не сбил с ног официант с серебряным подносом в руке.

— М-мне ка-ажется, ч-что это — не с-самое под-дхо-одящее место д-для разг-говора, — заметил Воротников.

И я был вынужден с ним согласиться.

— Вернемся к игре, а позже в экипаже Заречного переговорим, — сообщил я Матвею свое решение.

Мы возвратились в зал и довели прерванную партию до конца. Я проиграл своему противнику для вида две тысячи, и на этом игра закончилась. Наш разговор для присутствующих так и остался неразрешимой загадкой.

— В г-гор-рле пе-ересох-хло, — пожаловался Воротников как можно громче, так, что даже некоторые из гостей Запашного обернулись. — Я п-пройдуйсь д-до бу-уфета.

Ничего не оставалось делать, как отпустить его одного, так как в этот момент к нам подошел хозяин дома, и ни у меня, ни у моего старого друга не было никакой возможности отказаться от разговора с ним. Так мы и потеряли из вида Матвея Воротникова.

Отделавшись, наконец, от Запашного, я устремился на поиски мошенника. Но в буфете Матвея не оказалось, так же, как и в других комнатах, которые я сумел осмотреть. Время приближалось к полуночи, игра в клубе была в самом разгаре, но не мог же Гастролер провалиться сквозь землю!

Утешая себя этой мыслью, я спустился по лестнице на первый этаж и пристал к швейцару с расспросами.

— Да не видел я никакого Матвея в панталонах с узорами! — взмолился он. — А, вспомнил, — он стукнул себя по лбу. — Это вы господина Воротникова разыскиваете?

Я кивнул в надежде на чудо.

— Так он точно отсюда не выходил, — уверил меня швейцар. — Вон его карета стоит, — и указал мне пальцем на экипаж.

Почти бегом я вернулся в комнату, где оставил Заречного.

— Ну что? — поинтересовался он.

— Словно провалился сквозь землю! — констатировал я в ответ.

— Будем искать, — решительно заявил Заречный. Но у меня появились дурные предчувствия, которыми я пока не осмеливался с ним поделиться. Черный человек, так мысленно окрестил я убийцу, мог при желании выследить меня и в Москве. Ему могла также прийти в голову мысль отделаться и от Гастролера, который, по его мнению, знал слишком много. Хотя, — рассуждал я, — Матвей мог просто сбежать, решив таким образом избежать позора, а заодно и избавиться от рискованного разговора со мной, который мог стоить ему жизни, попади он на глаза Черному человеку.

Но тем не менее я с радостью принял помощь друга, и мы бросились обыскивать дом Запашного.

Посетители клуба косились на нас с нескрываемым подозрением. Действия наши, действительно, выглядели довольно странно.

Ко мне подошел Андрей Александрович, закончив очередную талью, и поинтересовался:

— Кого это, господа, вы так усиленно разыскиваете?

Спас положение Виктор, ответив хозяину:

— Да так, блажь одна в голову пришла, привиделось мне, что с час назад приметил я среди гостей одного своего старого знакомца. Да видно показалось, — вздохнул он разочарованно.

— А я уж, грешным делом, подумал, что господин Воротников забыл вам долг отдать, — сказал Запашный, смерив нас своим проницательным взглядом светлых глаз.

— Ну что вы, — возразил я ему. — Возможны ли недоразумения среди людей благородных и порядочных?

Андрей Александрович ответом моим остался, по-видимому, удовлетворен и снова отошел к карточному столу.

— Что будем делать? — спросил у меня Заречный.

— В последний раз осмотрим все комнаты, — сказал я ему, и мы снова взялись за свои поиски, правда, теперь действуя по-отдельности. Я направился в левое крыло, а Виктор спустился на первый этаж по мраморной лестнице.

Я уже совсем было отчаялся, как заметил одну неприметную комнату, дверь в которую, остававшуюся в тени, в прошлый раз разглядеть мне не удалось. Я слегка подтолкнул ее, и она отворилась. Мне не хотелось идти во тьму, и я поднял с консоли подсвечник с тремя свечами. Невольно я пожалел, что не взял с собою Кинрю.

Я передвигался по комнате, почти что на ощупь. Кажется, она использовалась здесь в качестве кладовки. Тени от свечей плясали на стенах. Неяркий свет слегка озарил тесное помещение. В углу на полу темнела чья-то фигура. Я подошел поближе и направил свет в ее сторону. Теперь я мог заключить, что вижу перед собою чье-то мертвое тело. Мне бросились в глаза пюсовый фрак и панталоны с лампасами.

— Не успели! — вырвалось у меня.

Я склонился над трупом, и пламя свечей озарило испуганное лицо Матвея с отвисшей губой и остекленевшими глазами. Горло у жертвы было с ловкостью перерезано. Мне показалось, что я стою в луже крови, и я отшатнулся. К счастью я не успел весь перепачкаться.

Теперь я не знал, что делать дальше. Не дожидаться же прихода полиции! Я, конечно, сумел бы уладить это дело, но как быть со временем?

В конечном итоге я все же посчитал, что лучше всего пока не оповещать собравшихся о своей печальной находке, а поспешить убраться отсюда подобру-поздорову. Я прекрасно понимал, что подозрение в убийстве прежде всего падет на меня, так как именно меня видели в обществе Воротникова последним, да и игра протекала у нас не слишком гладко! А чего только стоил наш конфиденциальный разговор, привлекший к себе всеобщее внимание!

Я огляделся по сторонам, везде мне мерещился убийца. Тем не менее я вышел из комнаты, поплотнее прикрыл дубовую дверь, поставил на место подсвечник и отправился на поиски Заречного, которого повстречал в буфете. Виктор уже закончил осматривать первый этаж. Выглядел он разочарованным.

— Ну как успехи? — поинтересовался у меня Виктор. — Почему ты так побледнел? Лицо у тебя белее мела!

— Мы немедленно уезжаем отсюда! — воскликнул я.

— Что-то случилось? — встревожился мой старый товарищ.

— Большие неприятности!

— Но…

— Не спрашивай меня ни о чем! — перебил я его. — Я все объясню тебе по дороге.

Мы наспех распрощались с хозяином, сели в карету, и я велел кучеру везти нас по адресу, что мне накануне указала Мариша.

— Ну как, Яков Андреевич, отыгрались? — осведомился Кинрю, потягиваясь. Он сладко дремал в карете все это время.

— Ага, — усмехнулся я. — Да еще как!

— Да что же произошло? — недоумевал Заречный.

— Нашел я нашего Гастролера, — ответил я.

— Так в чем же дело? — изумился Виктор. — Почему мы тогда убегаем отсюда, как преступники? Почему ты его ни о чем не выспросил? Или я чего-то не понимаю?

Глаза у Кинрю сверкнули, знакомым мне огоньком.

— Неужели человек в бурнусе? — догадался он.

— Какой еще человек в бурнусе? — возмутился Заречный. — Господа, не говорите загадками!

— Господина Воротникова мы больше никогда не увидим, — констатировал я печально. — По крайне мере, в живых.

— Как?! — воскликнул Заречный. — Не может быть! Мы же только около часа назад…

— Вот именно, — ответил я. — Убийца меня опередил, и я не успел Матвея ни о чем расспросить.

— Совсем ни о чем? — протянул японец разочарованно.

— Он только подтвердил, что его нанял какой-то опасный человек для того, чтобы Строганова обыграть. Остальное обещал в экипаже рассказать. Да, видно, не судьба! Единственная надежда на то, что нам удастся отыскать что-нибудь в его квартире, если, конечно, Черный человек не опередит нас и здесь.

— Какой еще Черный человек? — продолжал удивляться Заречный. — Яков, ты когда-нибудь расскажешь мне все по порядку?!

— Все, я, к сожалению, не могу! Но речь идет об убийце, который охотится за мною.

— Отличненькое дельце! — воскликнул Виктор.

— Дело к тому же осложняется тем, что так или иначе придется объясняться с полицией. Хотя это, конечно, отнюдь не самое страшное, — заметил я и передал своему товарищу пятьдесят тысяч.

— Яков, но это же твои деньги! — смутился Виктор. Я видел, что в его душе боролись противоречивые чувства.

— Бери! — Я хлопнул товарища по плечу. — Они попали к мошеннику бесчестным путем, и я просто-напросто возвращаю тебе награбленное. С моей стороны в этом случае тоже, некоторым образом, без ловкости рук не обошлось, — усмехнувшись, добавил я.

Экипаж остановился, и мы вышли на улицу. Это был не самый блестящий район столицы, но тем не менее кое-где попадались комфортабельные дома.

Квартира, которую снимал Матвей, располагалась в одном из самых лучших особняков.

Я предложил подняться в нее с черного хода, (если, конечно, ключ, который мне одолжила горничная Заречного, подойдет к замку) для того, чтобы не объясняться с хозяйкой. Со слов Мариши мне было известно, что дама она неуступчивая и раздражительная, по каждому поводу впадающая в истерику. Вряд ли мне удалось бы найти с этой особой общий язык. Да и ночное время не располагало к общению!

Кинрю и Заречный согласились с моими доводами. Лестница, ведущая в дом, оказалась скользкой, и я едва не вывихнул себе ногу, поднимаясь по неровным ступеням. Кинрю прихватил с собой фонарь, который по такому случаю одолжил у кучера.

Дверь, разумеется, была заперта. Во всем доме горело только одно окно, но, по моим предположениям, оно находилось не в квартире Воротникова. Я порылся в карманах и охнул:

— Неужели забыл?!

— Яков Андреевич, а в бумажнике вы смотрели? — осведомился Кинрю, никогда не теряющий головы.

— Ну конечно же, — вспомнил я. — Я переложил его в бумажник, когда рассчитался с Воротниковым.

Я извлек сафьяновый бумажник из внутреннего кармана, достал из него ключ и попросил японца мне посветить. Он вы— полнил мою просьбу, но, к великому сожалению, мне это не по— могло. Ключ абсолютно не подходил к замку. Вероятно, Матвей к этому времени успел уже его поменять.

— Что будем делать? — спросил Заречный, которого ужасно увлекло это новое приключение. В подобном мероприятии ему еще участвовать не приходилось.

— Думаю, замок придется ломать, — пожал я плечами и оглянулся на Кинрю. У него это получалось лучше всего.

Японец кивнул, и глаза его словно говорили: «Ломать так ломать!»

Иной раз мне приходила в голову мысль: а что бы я делал без своего золотого дракона?

Кинрю снял с пальца кольцо, то самое, с выдвигающейся спицей. Одним движением руки он приоткрыл дверь, которая мне представлялась вратами к свету. Под светом я, разумеется, понимал искомую мною истину.

Дверь отворилась, и мы вошли.

Матвей снимал роскошную трехкомнатную квартиру, обставленную по последнему слову моды немного тяжеловесной мебелью. Я и сам понятия не имел, что собираюсь найти в этих палатах, обустроенных хозяином в стиле ампир. Однако принялся за обыск с особой тщательностью. Я и не надеялся обнаружить здесь утерянную переписку, но уповал на то, что мне удастся отыскать в этом обиталище покойного шулера какой-нибудь намек на то, в каком направлении двигаться дальше.

Кинрю взял на себя спальню, Заречный — гостиную, а я принялся за кабинет, который, как я полагал, представлял наибольший интерес. Из всех трех комнат он был обставлен наиболее просто. У самого окна, занавешенного темной гардиной, стояла конторка, заменяющая собою письменный стол. Перед кивотом с образами раскачивалась лампада. Я невольно перекрестился и пробормотал почти про себя:

«Господи, помилуй всех днесь представших перед тобою!»

Я зажег свечу и взялся за конторку, вытряхнув на паркетные полы содержимое ее ящиков. Однако ничего представляющего интерес мне обнаружить не удалось, хотя я и с интересом проглядел несколько крапленых колод. Тут же была и шкатулка с деньгами и драгоценностями. Я удивился, что она находилась не под замком. Но при ближайшем рассмотрении оказалась, что сумма в шкатулке просто мизерная, да и украшения не представляют особой ценности. Тогда я подумал, что Матвей, скорее всего, хранил свои средства где-нибудь в Коммерческом банке. Никаких дневниковых записей, на которые, я все же втихомолку надеялся, среди бумаг Гастролера отыскать, увы, так и не получилось. Счета да векселя! В точности так же, как и в рундуке у предателя! В общем, ничего более или менее занимательного, только кипсек неприличного содержания, дорогой гравированный альбом.

Обыскав комод и книжные полки я покинул кабинет и вернулся в гостиную, где орудовал Виктор. Однако таким делом мой друг занимался впервые и с непривычки робел. Это новое занятие казалось ему не особо пристойным. В этот момент он как раз корпел над огромным настенным медальоном, из которого выглядывала лохматая голова медвежьего чучела. Заречный снял голову со стены и собрался приступить к осмотру ее внутреннего содержания.

— Как успехи? — осведомился я.

Виктор оторвался от своего увлекательного занятия и повернулся лицом в мою сторону.

— Никак, — пробормотал он, нахмурившись. — Сыщик из меня никудышный. Да еще бы знать, что мы ищем!

— Увы, — я развел руками. Заречный и не представлял, в каком затруднительном положении я находился. Мы вместе продолжили осмотр медальона, но так ничего и не нашли.

Из спальни возвратился Кинрю, потирая запотевшие руки.

— Симпатичненький будуарчик, — изрек он, состроив уморительную гримасу.

— Что-нибудь нашел? — поинтересовался я.

— Совершенно ничего, что имело бы хоть какое-то отношение к нашему делу, — ответил он. — Не обессудьте, Яков Андреевич!

Итак, я должен был констатировать, что взломанная дверь вовсе и не скрывала за собой никакого света.

Мы более или менее привели все в порядок, водворив потревоженные вещи на их места, загасили все свечи и направились к выходу. Но удача подстерегала нас, кто бы мог подумать, на лестнице.

Я услышал какой-то шум и сделал знак своим товарищам затаиться у двери. Кто-то поднимался к черному ходу. Поначалу нас это сильно встревожило, все-таки, как ни крути, неприятно быть застигнутым кем-то на месте преступления, особенно когда тебя в любой момент могут заподозрить в убийстве.

Человек приближался, сердце у меня в груди забилось сильнее. Кинрю весь обратился в натянутую струну. Японец мог всего одним точным движением руки заставить любого человека на несколько минут потерять сознание. Интуитивно я почувствовал, что он именно это и собирается сделать.

Человек приближался, и я уже ощущал его дыхание. У меня возникла шальная мысль: а вдруг это он — убийца, клятвопреступник?! Через несколько мгновений мне суждено было убедиться, что я ошибся.

Человек даже не успел понять, что с ним происходит, как его накрыла какая-то шустрая тень, и он отключился, в один миг оказавшись на холодных ступенях. Но холода он так и не ощутил! Кинрю затащил незваного гостя за дверь.

— Посветите, — попросил он меня, и я направил луч света от фонаря в лицо незнакомцу.

— Не может быть! — изумился я.

Этот человек волею судьбы оказался мне известен. Я видел перед собою петербургского шулера Станислава Ксешинского, собственною персоной, с которым мне неоднократно доводилось встречаться. Мне и в голову не могло прийти, что он мог быть сообщником покойного ныне Воротникова. А если это и в самом деле так, то он вполне мог оказаться посвященным в его дела. Вот это удача так удача!

— Вы его узнали, Яков Андреевич? — догадался Кинрю. — Что это за тип? — осведомился он.

— Яков, кто бы мог подумать, с людьми какого сорта ты водишь знакомства?! — изумлялся Заречный, поправляя мундир.

— Да, — я не стал отрицать. — С этим человеком мне в недавнем прошлом приходилось встречаться. — Это карточный шулер.

— Как, опять?! — воскликнул Заречный. — Мне это уже начинает надоедать!

— Не удивительно, что в квартире мерзавца мы встречаем ему подобного, — рассудительно заметил Кинрю, пожимая плечами.

Заречный был вынужден молча с ним согласиться.

— Его зовут Станислав Ксешинский. Надеюсь, что он сможет пролить свет на некоторые интересующие меня вопросы, — добавил я.

Человек понемногу начинал приходить в себя. Его ресницы дрогнули, щеки порозовели. Потом он издал едва различимый для слуха стон и, наконец, приоткрыл глаза.

— Что происходит? — спросил Ксешинский, едва приходя в себя. — Матвей! — позвал он тоненьким голосом и сделал попытку встать.

— Да нет здесь никакого Матвея! — воскликнул я.

— Кольцов? — изумился шулер и стал кулаками тереть глаза, словно не веря в мое существование.

— Как видишь, — ответил я.

— Как? — Станислав присел на полу и во все стороны закрутил большой головою. Цилиндр с нее свалился на узорчатые плиты паркета. — Что с Матвеем? — забеспокоился он.

— А я и не знал, что вы с ним не разлей вода! Меньше хлопот бы было! — воскликнул я. — А что это ты за своего дружка так встревожился? Или он в опасности?

— Ну, не зря же вы, Яков Андреевич, здесь околачиваетесь, — раздраженно сказал Ксешинский. — А это еще кто? — он указал пальцем в сторону Кинрю и Заречного.

— А это мои друзья, — объяснил я Станиславу.

— Где Матвей? — вновь поинтересовался он.

— В аду, вероятно, — жестко ответил я. И даже при свете фонаря стало заметно, как побледнело его лицо и нервно заходили желваки на скулах.

— Это правда? — дрожащим голосом спросил Ксешинский. — Так, значит, он его все-таки настиг, — пробормотал еле слышно Станислав.

— Кто он? — насторожился я, предчувствуя, что дело, наконец, двинулось с мертвой точки.

— Это не имеет значения. — Ксешинский снова попробовал встать, но Кинрю придержал его за плечо.

— Еще как имеет, — проговорил он негромко.

— Так вы его разыскиваете? — в глазах у Станислава блеснула догадка.

— Мы ищем человека, по настоянию которого Матвей Воротников из господина Строганова деньги вытягивал, — ответил я.

— Я так и знал, — сказал Ксешинский, изобразив из себя провидца, — что это все добром не кончится.

— Ты нам о нем расскажешь?

— С какой это стати? — спросил Ксешинский язвительно. — Мне бы самому отсюда ноги унести поскорее, — добавил он. Кинрю угрожающее стиснул его плечо. — Но-но, полегче! — взвизгнул Станислав. Я поднял руки, предостерегая японца от слишком поспешных действий.

— Я заплачу, — сказал я Ксешинскому. — Сколько ты хочешь?

— Тыщу!

— А сведения того стоят? — поинтересовался я, взглянув на часы в простенке. Пора уже было поторапливаться, светало.

Станислав пожал плечами и водрузил поверх шевелюры свой блестящий цилиндр.

— Не знаю, — сказал он задумчиво. — Решать-то все равно вам!

— А, ладно, — махнул я рукою и снова достал бумажник, из которого в руки мошенника перекочевали ассигнации. — Рассказывай!

— У Матвея были какие-то дела с человеком, которого он называл Созоном, — начал Ксешинский. — Матвей его смертельно боялся, — Станислав при этих словах поежился. — Я видел его однажды, — продолжил он. — У него был очень колючий взгляд, и табачищем от него за версту разило.

— И одет он был во все черное, — добавил я. Пока все, услышанное мною, совпадало с тем, что было уже известно.

— Вот именно, — закивал Станислав. — Я застал его у Матвея в Петербурге, случайно. По-моему, он состоит в чиновниках и принадлежит к какому-то могущественному тайному обществу.

При этих словах мне стало как-то не по себе. Конечно, убийца принадлежал к могущественному обществу, и этим обществом, которое он попирал ногами, и был наш Орден.

Теперь, опираясь на рассказ Ксешинского, я мог бы попросить у Ивана Сергеевича списки членов ложи, наверняка среди них нашелся бы и не один Созон. Но я полагал, что Кутузов, скорее всего, на это, не пойдет и предпочтет, чтобы я обходился своими силами, лишь бы по-прежнему все оставалось в тайне. К тому же, я не был твердо уверен, что это настоящее имя убийцы.

— Откуда ты это взял? — спросил я Станислава.

— По-моему, — заключил Ксешинский, — он чувствует свою полную безнаказанность.

Что же? На это мне нечего было возразить.

— И это все что, ты нам можешь сказать?

— И за это, мошенник, ты тысячу рублей запросил? — взорвался Заречный.

— Могу еще кое-что добавить, — лукаво заулыбался Станислав.

— И что же?

— Однажды у него галстук чуть развязался — это мне Матвей рассказал — и он на шее у него увидел красный след от петли. Похоже, что его однажды уже хотели повесить, — Станислав мне подмигнул.

Вот это уже казалось странным и выбивало меня из колеи. Неужто и в Ордене «Золотого Скипетра» появился висельник?!

А я-то виселицу с часов Виталия на счет Воротникова отнес, подумал, что он таким образом мошенника обозначил. А, оказывается, оно иначе выходит.

— А сам я, — продолжил Ксешинский, — видел его однажды в обществе одной очаровательной дамы. С первого взгляда заметно — аристократка. Богата несметно, в бархате вся и в кружевах, брильянтами так и сверкает! Прогуливались они по Английской набережной, — добавил он.

— А звал он ее как, не расслышал? — спросил я в надежде.

— Расслышал, — сказал Станислав. — Лидией Львовной.

— И что, хороша? — поинтересовался я. — Блондинка или брюнетка?

— Не то слово как хороша, — мечтательно произнес Ксешинский. — Блондинка, — добавил он. — Белокурый ангел!

Вот это уже что-то да значило. Если это женщина светская, то не так уж и трудно ее будет вычислить!

На этом мы расстались с Ксешинским, которого я велел отпустить своему золотому дракону.

В этот же день я в сопровождении Кинрю выехал в Санкт-Петербург. Однако у нас возникли непредвиденные сложности на московской заставе. В этом особом помещении для полицейской и таможенной службы въезжающим и выезжающим полагалось зарегистрироваться, пошлину заплатить, подорожный налог, ну и прочие мероприятия в этом же роде уладить. Вот тут-то и оказалось, что Яков Андреевич Кольцов разыскивается московской полицией по подозрению в убийстве.

Мало того, что я с жертвой после крупного выигрыша конфиденцировал в коридоре, так меня, как оказалось, еще и заметила-таки хозяйка его квартиры, подойдя не вовремя к окну полюбоваться рассветом.

Вот и пришлось уговаривать полицейского, высокого хрупкого юношу в мундире, который ему совершенно не шел, отправить письмо с запросом к московскому обер-полицмейстеру генерал-майору Шульгину, так как иногда по роду своей деятельности мне доводилось с ним встречаться. Я считал, что только он может разрешить все возникшие в этом деле недоразумения.

В итоге письмо было отправлено с эстафетой, а нам с Кинрю оставалось ждать. Ответ пришел только через два дня, однако с положительным результатом. Юноша в шинели смог нас со спокойной совестью отпустить на все четыре стороны. Хотя я и заметил, что он был разочарован. Судя по всему, это было его первое дело, которое он намеревался в три дня блестяще раскрыть.

До северной столицы нам удалось добраться без происшествий. На некоторое время убийца по какой-то причине решил-таки оставить меня в покое. Мне не терпелось вернуться в родные стены, несмотря на то, что я толком так ничего и не выяснил, если не считать одной особенной приметы преступника да женского имени.

Однако уже то, что Мира не гуляла по парку, показалось мне подозрительным. Пасмурная погода только усиливала это впечатление.

— Кинрю, тебе не кажется странным, что Мира не вышла нас встречать, как обычно? — встревожился я.

— Но мы же не предупредили ее о своем приезде, — резонно заметил он.

— Да, но… — я замялся с ответом. — Она же…

Индианка, наделенная особым даром предвидения, всегда чувствовала, когда я возвращался. Теперь я не сомневался, что что-то произошло. Что-то такое, что заставило ее не выйти из дома, что-то серьезное и, скорее всего, печальное.

Однако я не высказал свои опасения вслух.

— Скорее всего, ты прав, Кинрю, — проговорил я как можно спокойнее, стараясь взять себя в руки.

Колонный портик особняка казался сегодня мне мрачным видением, восставшим из кровавых времен античного Рима.

Мы молча переступили порог, Кинрю шел позади меня и нес чемоданы. Никто из прислуги не появился в опустевшей прихожей.

— Да что же такое происходит?! — воскликнул я. Все мои старания успокоиться сошли на нет. Мне снова стало муторно на душе.

— Мира! — позвал Кинрю.

Я прислушался, ожидая ответа, но никто не отозвался.

— Мира! — повторил я вслед за японцем. Наконец-то со стороны людской послышались легкие шаги. Я узнал Мирину походку, и мне стало легче на сердце.

— Яков Андреевич! — индианка бросилась мне навстречу.

— Мира, милая, что случилось?

Она прижалась к моей груди и прошептала:

— Беда!

— Какая? — спросил я, похолодев. Неужели предатель и до родного гнезда добрался?

— Катюша! — Мира заплакала. — По-моему, она при смерти.

— Глупая, — попытался я улыбнуться. — Ну с чего ты это взяла? — Однако я был уверен, что индианка права, и Черный человек добрался-таки до своей новой жертвы.

Мира, словно облаком, была окутана шелковым белым сари. В руках она держала древнюю книгу. Это были четыре тома Вед — гимнов, жертв и магических заклинаний, сложившихся в Индии в первом тысячелетии до нашей эры.

— Это не беременность, — горько сказала Мира. — Я пробовала молиться, — индианка кивнула на фолиант у себя в руках. — Но ничего не помогает. Катя обречена, — промолвила она еле слышно.

— Нижи-митама, — проговорил Кинрю. Я сначала не понял, что он хотел сказать, но догадался чуть позже. Белый цвет в синтоистской школе символизировал скорое продвижение вперед. И Мира, сама того не осознавая, почувствовала, что гибель девушки знаменует собой новый этап в этой некрасивой истории.

— Где она? — осведомился я у Саши, которая незаметно вошла в прихожую.

— В спальне, на втором этаже, — ответила горничная. — Ей выделили отдельную комнату, — всхлипывая проговорила она.

— Я хочу с ней поговорить, — обратился я к Мире. — Очень тебя прошу, проводи меня к ней как можно скорее.

— Обещайте не утомлять ее, — попросила Мира. — Это для нее смерти подобно.

— Даю тебе ma parole d' honneur, — ответил я. — Что с ней произошло?

— Я не знаю, — развела индианка руками. — Но, по-моему, это из-за конфет, — сказала она.

— Каких еще конфет? — я смутно помнил разговор накануне отъезда. — Так это — ее поклонник?

— Я не уверена, — устало сказала Мира. — Но карты говорят, что он дьявол, — возбужденно добавила она. Ее волосы, не убранные в прическу, растрепались, глаза загорелись недобрым блеском. Я невольно сравнил ее с ведьмой из сказки.

— Это сказано слишком громко, — усмехнулся Кинрю.

— Возможно, — моя индианка не стала возражать.

Все вчетвером мы поднялись по лестнице в комнату горничной. В ней царил полумрак, шторы на окнах были завешаны. Теплилась лишь одна свеча, и та — перед образами. На шелковом белье в огромной постели под пологом угасала несчастная девушка в измятой рубашке. В медном тазу у кровати алела кровь.

Я деловито осведомился:

— За доктором-то послали?

Саша, высокая девушка с длинной толстой косой цвета спелой ржи, сказала:

— А как же?

— Когда? — Я осведомился у Миры.

— Утром еще, — вздохнула она. — Я отправила человека за Луневым. С минуты на минуту ждем, — добавила она.

Я только удивлялся ее великодушию и удивительной прозорливости. Кому как не мне было знать, что они с Алешкой практически не выносили друг друга. Однако она ценила его талант целителя и пригласила его, не посчитавшись с собственными чувствами. В моей индианке совсем не было эгоизма.

«Редкое качество в наши дни!» — отметил я про себя.

Катеньке опять стало хуже, она приоткрыла слезящиеся глаза и приподнялась на постели. Ее вырвало кровью, она вскрикнула и упала на кровать.

— Бедная моя, — прошептала Мира и обтерла ей лоб прохладным намоченным полотенцем.

Волосы Катюши, словно прелая солома, разметались по подушке, вокруг глаз появились темные глубокие круги, и все нежные черты ее заострились.

— За священником бы послать, — сказала Саша.

Я кивнул, и она ушла передать распоряжение кому-нибудь из людской.

— Как долго это продолжается? — поинтересовался я.

— Да недели три уже, — виновато сказала Мира. Она корила себя за то, что вовремя не придала значения первым симптомам. — Я думала, что девушка скоро станет матерью, — объяснила она. — Мне казалось бестактным расспрашивать ее об этом.

— А где конфеты? — осведомился я.

— В секретере, на нижней полочке, — сказала Мира.

Я подошел к нему и нашел в указанном месте почти что пустую бонбоньерку.

— Я умираю, Яков Андреевич? — подала голос еле живая Катюша. Я и не представлял, что она все еще была в сознании. Дышала Катюша тяжело, словно только что проделала тяжелую физическую работу.

— Что ты такое себе вообразила? — я заставил себя улыбнуться и подошел к постели, сжимая в руках красивую коробку из-под конфет. — Конечно, нет! — солгал я как можно правдоподобнее. — Скоро приедет доктор, — добавил я. — И все наладится, — я взял ее влажную, горячую руку в свою ладонь, девушку бил озноб, и она корчилась от боли. — Ты поправишься, — сказал я ей искусственно бодрым голосом. Она мне, разумеется, не поверила.

— Вы такой добрый, — прошептала Катюша. — Позаботьтесь о Мире, — попросила умирающая. — Она вас так любит.

Я кивнул ей в ответ, и она мне улыбнулась вымученной улыбкой. Индианка сделала вид, что не расслышала ее слов.

— Ты мне лучше скажи, кто тебе это лакомство приподнес? — поинтересовался я у нее. — Не твой ли поклонник?

Лицо Катюши сделалось совсем серым, она сглотнула ком в горле и произнесла с горечью:

— Он, а кто же еще?

— Ты чем-то могла ему навредить? — поинтересовался я, рассматривая коробку, на дне которой остались лежать две нетронутые конфеты. Я мысленно гадал, чем они были начинены. У меня появилось подозрение, что девушку отравили мышьяком.

— Не знаю, — прошептала она и снова со стоном откинулась на подушки. Я понимал, что ей делается все хуже.

— Куда же запропастился Лунев? — воскликнул я. Мира бросила на меня печальный взгляд, который говорил, что все мои надежды напрасны.

— Как его зовут? — я снова обратился к больной.

— Кондратий Артемьевич, — сказала она.

«Так кто же: Кондратий, Данила или Созон?» — пульсировало в моем мозгу.

Кому-то, Матвею, Ивану или Катеньке, предатель вымышленным именем отрекомендовался!

— Расскажи мне, пожалуйста, как ты со своим милым другом познакомилась, — мягко попросил я Катюшу.

— Случайно, — сказала девушка. — В парке.

В чем-в чем, а в случайности этой встречи я был абсолютно не уверен.

— Он часто расспрашивал обо мне?

Катюша задумалась, а потом ответила:

— Пожалуй что да! Неужели? Так вы считаете, что это он меня?.. Не может быть!

Я сделал вид, что не расслышал ее вопроса, и снова начал ее расспрашивать:

— Был ли у него на шее шрам от петли?

— Был, — сказала Катюша. — Он говорил, что его однажды пытались убить и ограбить.

— Любопытно, — заметил я. — В его поведении ты не заметила ничего странного?

— Я не знаю, — девушка снова застонала от боли.

— Довольно, — взмолилась Мира. — Яков Андреевич, вы истязаете ее!

— Наверное, ты права, — сказал я со вздохом.

— Не знаю, поможет ли это вам, — сказала Катя, когда боль отпустила ее. — Но однажды он обронил записку, она выпала из кармана его сюртука. И мне стало любопытно, я не удержалась и прочла, а потом устроила ему сцену ревности.

— Что это была за записка? — насторожился я.

— Письмо от дамы с подписью Л. Л., — сказала Катя. — Женщина уведомляла его, что им необходимо встретиться, и она будет ждать его у господина Прокофьева на рауте.

«Ах, вот оно что, — подумал я. — Господин Созон, или как его там, Кондратий собирался на встречу к этой самой Лидии Львовне, о которой упоминал Ксешинский! Встреча, по всей видимости, носила характер особо важный и должна была состояться в глубокой тайне. До того особенной была эта встреча, что убийца пошел на риск и решил избавиться от своей наивной осведомительницы, лишь бы мне не стало от нее об этой встрече известно! Только вот немного не рассчитал, то ли с дозой вышла ошибка, то ли девушка оказалась крепче, чем он предполагал, но ей удалось-таки прожить вплоть до самого моего возвращения. А на рауте-то он, по-видимому, и передал красавице письма!»

В комнату вошла притихшая Саша с опухшим от слез лицом.

— Господин Лунев приехали, — сообщила она.

Вслед за ней в комнату своей обычной бодрой походкой вошел мой старый товарищ.

— Что стряслось? — спросил он с порога. — У больного задержаться пришлось, — оправдывался Алешка. — Горячка, тяжелый случай!

— Сам смотри, — сказал я ему и пропустил к постели умирающей.

Лунев подошел к Катюше с саквояжем под мышкой, поставил его на круглый столик и приступил к осмотру больной. Потом он вытащил из него какую-то склянку с лекарством. Усталая Мира подала ему с подноса серебряную ложку. Он накапал в нее микстуру и сказал Катюше, чтобы она еще чуток потерпела, а потом станет полегче. Она послушно выпила содержимое ложки и снова провалилась в какое-то забытье.

— Пойдем-ка поговорим, — сказал мне Лунев, и мы оставили Миру в одиночестве ухаживать за больной, так как Саша тоже куда-то вышла.

Стоило мне прикрыть дверь спальни, как Леша набросился на меня с упреками:

— Чего же вы ждали столько времени?

— Не горячись, — сказал я ему. — Девушка ни на что не жаловалась, а когда все открылось, видимо, стало уже поздно! К тому же, я был в отъезде, — добавил я. — А что, она безнадежна?

Лунев вздохнул:

— Совершенно!

— А что за лекарство ты дал Катюше? — поинтересовался я.

— Обезболивающее, — ответил Алешка. — Теперь она не будет так сильно мучиться.

— Катя отравлена? — высказал вслух я свое предположение.

— По-моему, да, — мрачно сказал Лунев. — Не в тебя ли метили? — догадался он.

— В некоторой степени.

Вернулась Саша, пропуская вперед себя священника. Катя прожила еще около двух часов. Никакие старания Лунева не помогли. В то время, как священник читал отходную над покойной Катюшей, мне в голову пришли и вовсе не христианские мысли. Я думал только о мести.

— Береги себя, — посоветовал мне Лунев на прощание.

В деле Мириной горничной мы решили обойтись без полиции, доктор всем объяснил, что Катюша умерла от болезни с замысловатым названием, успокоив прислугу, что это не похоже на эпидемию.

На другой день я покинул свой дом и скорбевшую Миру для того, чтобы отправиться на раут к господину Прокофьеву. Это был известный в Петербурге чиновник, которому я также был однажды представлен. Другого Прокофьева, устраивающего у себя приемы по вечерам, на которых присутствовали бы дамы из общества, я просто не знал. Итак, мне предстояло выяснить, кем же является эта знаменитая Лидия Львовна и, если посчастливится, увидеть ее воочию.

Я облачился в синий нанковый фрак с воротником из черного бархата и перламутровыми пуговицами, из-под которого выглядывала кипенно-белая рубашка с плиссированным жабо и заложенными в мелкую складку манжетами, и яркий цветной жилет, в облегающие длинные брюки со штрипками, повязал муслиновый галстук, закрывающий весь вырез жилета, а затем водрузил на голову высокий цилиндр с закругленными полями и, прихватив с собою трость, спустился в прихожую. С Кинрю мы договорились, что он поедет со мной. Но в самый последний момент я передумал и велел ему дожидаться дома. Мне не хотелось вызывать никаких подозрений у господина Прокофьева относительно истинной цели моего визита.

В прихожей меня дожидался Сваруп, который уже немного стал говорить по-русски. Он, выполняя поручение Миры, спросил, не нужно ли мне чего с собою в дорогу. Я отказался от его услуг и вышел на улицу, где собирался распорядиться, относительно лошадей.

Федор Ильич Прокофьев проживал на Гороховой улице, в квартале, принадлежащем к Адмиралтейской части города. Я отправился к нему в собственном экипаже, который мне, наконец-то, доставили из мастерской. И только сейчас я заметил, насколько он скромнее кареты Заречного. Впрочем, я не особенно обращал внимание на подобные мелочи.

В доме Федора Ильича меня приняли довольно радушно. Я прошел через анфиладу комнат и присоединился к кружку, обсуждающему премьеру в Каменном театре. Иногда я вставлял в разговор скупые фразы, а все больше смотрел по сторонам в надежде узнать по приметам Лидию Львовну. Очень мне было любопытно, что за ангел на своих белоснежных крылышках унес в преисподнюю нашу орденскую переписку! Что за особа посягнула на интересы масонской ложи?!

— Графиня Полянская! — возвестил лакей у главного входа в бальный зал. За своей спиной я услышал шепот:

— Как хороша!

Я обернулся. В зал вошла молодая женщина необыкновенной красоты в темно-синем роброне из тяжелого шелка со шлейфом. Пальцы ее были унизаны перстнями, на шее сверкало брильянтовое колье. Белокурые локоны были убраны в высокую прическу и украшены синей токой с брильянтовыми же булавками.

Нежные ручки свои она скрывала под датскими перчатками, доходящими до локтя.

Мы встретились с ней глазами, но взгляда она не отвела. И в этот момент я понял, что имею дело с натурой сильной и властной.

На минуту она замедлила свой шаг, а затем самоуверенно и грациозно прошествовала через залу, сжимая в руках украшенный драгоценными каменьями веер. Лидия Львовна то складывала, то раскрывала его, и он искрился всеми цветами радуги.

Навстречу к ней с подобострастною улыбочкой спешил хо— зяин дома.

Я оторвался, наконец, от созерцания графини и спросил у известного мне корнета:

— Что это за чудо?

— Как, вы не знакомы?! — поразился тот. — Да эта очаровательница в нынешнем сезоне в свете фурор произвела.

— В самом деле? — осведомился я с искренней заинтересованностью.

— Еще бы! — воскликнул корнет. — Ей каждый второй в альбом любовные стихи записывает, оды и сонеты посвящают, кому не лень. Николай Калинин, выпускник кадетского корпуса, говорят, — он склонился мне к самому уху, — стрелялся из-за нее.

— Не может быть! — воскликнул я, притворяясь изумленным. Впрочем, я эту женщину с первого взгляда определил, достойный противник!

— Еще как может! — возразил корнет. — В родимом доме, — продолжил он, — отвергла всех женихов, и отец, представьте, ей во всем потакает! Такая вот, брат, история, — развел руками приятель. — В столице она у тетки гостит, — добавил он.

— И что, так неприступна? — осведомился я.

Корнет улыбнулся и снова склонился над моими кудрями a la Titus.

— Да ходят слухи, что не совсем, — проговорился он.

— Что вы говорите? — изумился я, надеясь услышать что-нибудь об убийце. Однако собеседник моих ожиданий не оправдал.

— Она в Елагино частенько наведывается, — сообщил он мне по секрету. — В родовое имение Анатоля Елагина. Говорят, он давно бы сделал ей предложение, если бы только не одно «но»!

— Что вы имеете в виду? — осведомился я. Имя Анатоля Елагина, члена Государственного Совета давно было на слуху.

— Говорят, что он, — корнет выдержал значительную паузу, — бальи, управляющий Мальтийского ордена, — мой приятель снова замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. — А потому и не имеет права жениться, — добавил он. — Обет безбрачия!

Так вот оно что! Наконец-то все начинало становиться на свои места. Так, значит, это не масоны интригуют друг против друга! Мальтийцы!

Об этом ордене я знал не так уж и много. Иначе их называли иоаннитами или госпитальерами. Основан был он крестоносцами еще в начале века двенадцатого в Палестине. Сей религиозно-рыцарский орден располагался поначалу в иерусалимском госпитале святого Иоанна, куда стекались целые реки паломников. Но что-то случилось, и славные рыцари столетие спустя покинули свою восточную резиденцию! Они перебрались на остров Мальта, где и просуществовали с 1530 по 1798 годы.

А где они в настоящее время обретаются? А то, увы, ни мне, ни многим другим неведомо!

Однако ходят слухи, что мальтийцы Рим осваивают. Но утверждать не берусь, не сведущ я, к моему глубокому сожалению и стыду, в этом, как оказывается, важном вопросе.

А почему бы и не в России? Чем госпитальеры хуже, к примеру, иезуитов?!

Наконец, заиграл оркестр, и грянули первые аккорды бального экосеза. Я и глазом не успел моргнуть, как графиня оказалась среди танцующих. Я следил за каждым ее движением, за каждым па, и мне показалось, что Полянская это заметила. А я, словно зачарованный, так и не смог отвести своего взгляда от ее скользящей по паркету фигуры.

С кем же она танцует? Этого господина во фраке с серебряными пуговицами я не знал, да и не было мне до него абсолютно никакого дела.

Как только музыка смолкла, я снова внимательнейшим образом осмотрелся по сторонам, но никто не напоминал мне коварного господина в черном.

Я присоединился к кружку, обсуждающему политические вопросы, но тем не менее продолжал не выпускать Лидию Львовну из поля зрения.

Разговор перекинулся на скользкую тему, и кто-то заговорил о казнокрадстве.

Невысокий, крепкого телосложения господин в пенсне с ви— дом заговорщика произнес:

— Я сам слышал от камер-юнкера Скворцова, что проворовался начальник одного из военных поселений. Говорят, что растратил огромную сумму, но каким-то образом, когда дело это всплыло наружу, сумел-таки покрыть все убытки. Ходили слухи, что он даже пытался с собой покончить!

— Чушь, — перебил его какой-то военный. — Наговоры и клевета! Не примите на свой счет, Аристарх Пахомович, но, чтобы бросаться такими обвинениями, требуется запастись весомыми доказательствами!

— Господа, — вмешался Прокофьев. — Не надо ссориться! Не для того мы здесь все собрались сегодня, — добавил Федор Ильич. — Веселитесь, господа! — Он щелкнул пальцами, и к нам тут же подоспел вышколенный официант с шампанским.

Однако болтливый господин в пенсне униматься не собирался.

— Ну, согласитесь же, господа, что преступнику не место в приличном обществе! — распалялся он. — А этот человек, о котором идет речь, нередко, дражайший Федор Ильич, заезжал и на ваши рауты, позволял себе за дамами ухаживать, шуточки отпускать!

— Да полно вам, — попытался урезонить его хозяин.

— Вот, взять, к примеру, госпожу…

— Только без имен, я вас умоляю, — взмолился Федор Ильич. — Вы же можете скомпрометировать женщину!

Прокофьеву, наконец, удалось как-то сгладить досадный инцидент. Но я полагал, что смутьяна сюда больше не пригласят.

Наконец, опять зазвучала музыка, и я пригласил госпожу Полянскую на котильон.

— Вы очаровательны, — прошептал я на ушко принцессе, потому как в мои намерения входило познакомиться с нею как можно ближе.

Лидия Львовна благосклонно приняла комплимент и подарила мне одну из самых восхитительных улыбок из своего арсенала.

Я принялся разыгрывать из себя великосветского соблазнителя, превознося до небес все ее мыслимые и немыслимые прелести. Я раскритиковал всех присутствующих в этом доме дам, за что мне был обещан новый танец. Лидия Львовна бросала на меня томные взгляды из-под полуопущенных ресниц, и я наивно возомнил себя победителем, позабыв почти обо всем на свете. Я уже видел блюдце, на котором милая моему сердцу, барышня преподнесет мне баварскую переписку. Все шло прекрасно до тех пор, пока я не отважился назначить королеве свидание. На что мой белокурый ангел решительно ответил мне жестоким и бесповоротным отказом.

Увы, но я вынужден был признать, что этот хрупкий орешек пришелся мне не по зубам. Предстояло решать, что делать дальше.

Я простился с хозяином и покинул его дом раньше времени. Мне пришло в голову дождаться графиню на улице и проследить, в каком направлении поедет ее карета. И если удача изволит мне улыбнуться, то госпожа Полянская отправится не домой. Вот если бы устроить встречу с Елагиным!

Открывая дверцу кареты, я вздрогнул от неожиданности, столкнувшись лицом к лицу с моим золотым драконом.

— Кинрю? — изумился я. — Но мы же договорились!..

— В вашем доме царствует смерть — твердо сказал япо— нец. — Я не мог оставить вас одного.

— Что-нибудь с Мирой? — вдруг испугался я.

— Нет, — покачал головой Юкио Хацуми. — Просто я почувствовал, что вы нуждаетесь в своем ангеле-хранителе!

В этот самый момент из парадного подъезда выскользнула женская фигурка в черной бархатной тальме, длинной накидке без рукавов, с пелериной, отделанной мехом, который серебрился при лунном свете. Под короткой шляпной вуалью я разглядел тонкие черты графини Полянской.

Женщина села в карету, которая тут же тронулась с места. Мы переглянулись с Кинрю, он понял меня без слов и перебрался на козлы, отпустив моего кучера с Богом.

Карета графини свернула за угол, и золотой дракон натянул поводья. Мой экипаж покатился следом за неприступной Лидией Львовной.

VI

Экипаж Полянской на некоторое время скрылся с наших глаз, и я заметил, что от крыльца стали отъезжать и другие кареты. Кинрю повернул за графскими рысаками, и мы некоторое время не спеша двигались следом. Спустя около получаса мы выехали на Большую Мещанскую улицу. Я едва не задремал, убаюканный цокотом копыт и тишиной, которая господствовала в округе, уверенный, что Кинрю не спускает глаз со щегольского экипажа Лидии Львовны.

Через некоторое время карета Полянской остановилась у небольшого домика с мезонином, окна которого прикрыты были деревянными ставнями. Во дворе располагался маленький садик, окруженной витой оградой, весь поросший кустами смородины и малины. Я разглядел, что на воротах отсутствовала дощечка с именами хозяев.

Я задавался вопросом, что могла в таком месте позабыть блестящая Лидия Львовна? И пока ответа не находил.

Кучер графини слез с козел, приоткрыл дверцу и помог своей госпоже выбраться из роскошной вызолоченной кареты. Она подобрала край свой тальмы и ступила на землю, озираясь по сторонам. Кучер прикрыл за ней дверцу, забрался на козлы, развернул рысаков и поехал восвояси.

К счастью, Кинрю остановился у тротуара с противоположной стороны, так что наш экипаж, почти что не было видно из-за деревьев.

Женщина легонько постучалась в ворота, и ей тотчас же отворили. Я вылез из кареты, сделал знак Кинрю дожидаться меня на месте и подобрался к бревенчатым воротам, для того чтобы сквозь какую-нибудь щель разглядеть, что же творится во дворе.

Графиня Полянская, в сопровождении немолодой полноватой бабы в платке, поднялась на проваленное крыльцо. Она спотыкнулась пару раз в темноте, но тем не менее на ногах удержалась.

— Ох, барыня, заждались, — глухим голосом проговорила хозяйка халупы и распахнула дверь перед госпожей. На мгновение из дома вырвался сноп света, осветил хозяйственные пристройки, и тут же погас, погрузив всю округу в непроглядную тьму, потому как дверь за графиней снова закрылась.

«Очень интересно!» — промолвил я и сделал попытку перебраться через ограду. Удалось мне это не сразу, но в конечном итоге я все-таки оказался во дворе. Сделал несколько шагов по направлению к дому и растерялся, потому как снова раздался стук у ворот.

— Вот тебе и на, — прошептал я себе под нос и стремглав бросился в сад, прятаться в крыжовниковых кустах.

Дверь снова отворилась, и на миг во дворе сделалось светло. Все та же немолодая женщина появилась на пороге и устремилась к воротам. Запор никак не хотел ей поддаваться, она промучилась пару минут, утерла пот со лба и кликнула из дома лакея.

— Семен! — нетерпеливо повторила она. На пороге появился хромой слуга почти что в одном исподнем.

— Чего кричишь? — прошипел он сквозь зубы и в один момент справился с покосившимися воротами.

Калитка приоткрылась и в нее проскользнул незнакомец в темном плаще.

У меня сердце екнуло — неужели убийца?!

— Обознался, — вздохнул я разочарованно.

Этот человек был выше, уже в плечах и худощавее. Однако лицо его тоже скрывалось за капюшоном. Я заключил, что именно его-то и дожидается в этой Богом позабытой дыре графиня Лидия Львовна.

— Милости просим, — поклонилась хозяйка.

Незнакомец ничего не ответил, только слегка кивнул. Женщина проводила его до дома, в то время как Семен занялся воротами.

Похолодало, я весь продрог до мозга костей, однако не торопился покинуть свое укрытие. Наконец, во дворе снова стало совсем темно и тихо. Я медленно выбрался из кустов, отряхнулся и стал пробираться к ближайшему от меня окошку. Ставни на нем неплотно прилегали друг к другу, а маленькая форточка была приоткрыта. Сквозь тонкие кисейные занавески я смог разглядеть все то, что происходило в маленькой комнате и подслушать часть разговора.

Мне удалось слегка приоткрыть деревянные ставни, и я поразился тому, с каким вкусом и изяществом была обставлена эта конура. Не трудно было догадаться, что графиня Полянская нередко навещала эту обитель.

Она восседала в глубоком кресле, обитом зеленым штофом с тканым рисунком. Русалочьи глаза ее в обрамлении темных, густых ресниц отражались в каминном зеркале напротив. Губы ее были сомкнуты, рука, унизанная перстнями, подпирала нежную щеку. Лидия Львовна была погружена в какие-то тревожные мысли, которые смутили ее чело.

Она уже успела переодеться в стеганый просторный халат из узорчатого шелка и зябко куталась в шаль, которая едва прикрывала хрупкие плечи. В отсветах пламени, окружавших ее, Полянская казалась необыкновенно прекрасной! И я невольно ею залюбовался.

Наконец, она отвела взгляд своих зеленоватых прозрачных глаз от камина и как будто вернулась к действительности.

В дверь постучали.

— Входите, Мишель, живее, — приглушенно услышал я нежный звук ее голоса.

Повернулась дверная ручка, и в комнате возник неизвестный, которого я поначалу принял за мнимого Данилу Рыжова.

— Лидия Львовна, — человек поклонился. Он был без плаща, и капюшон не скрывал уже черт его юного, худого лица. Юноша напомнил мне Строганова, и мне стало как-то нехорошо.

— Charmee de vous voir, — улыбнулась графиня, и я понял, что она и впрямь искренне рада его видеть. — Какие новости, вы принесли мне, Мишель? — спросила она с тревогой.

— Ничего нового, сударыня, — ответил голубоглазый молодой человек. — Я должен передать от вас послание командору. Я завтра же отправляюсь в имение.

— У меня неприятности, — сказала Полянская. Я стал прислушиваться еще внимательнее. — Вор меня шантажирует, — пожаловалась она. — Снова требует денег. Я уже раскаиваюсь, что нас угораздило связаться именно с ним!

— Ну, не стоит беспокоиться. — задумчиво проговорил Мишель. — Эта проблема устранима!

— Надеюсь, — вздохнула Полянская, встала с кресла и подошла к маленькому круглому столику у другого окошка. Она что-то взяла с него и показала Мишелю. — Вот, — сказала Лидия Львовна. — Я подготовила полный отчет.

Графиня вернулась к креслу, и я разглядел, что в руках она держит большой пакет, упакованный в серую оберточную бу— магу.

— Я прошу вас, — добавила Полянская, — передать его из рук в руки!

— Не сомневайтесь, графиня, — сказал Мишель. — Анатолий Дмитриевич получит пакет лично от меня, без посредничества лакеев и кучеров.

— Я рассчитываю на вас, — ответила Полянская и положила конверт на стол. — У меня к вам есть еще одно дело, — добавила Лидия Львовна. — Идемте со мной, — велела она.

Графиня вышла из комнаты, увлекая за собою Мишеля. У меня появилась прекрасная возможность заполучить в свои руки письмо графини. Я приоткрыл створки ставней и собрался уже было забраться в окно, благославляя легкомыслие графини Полянской, как дверь дома распахнулась, и во двор вышел захмелевший Семен. Я едва успел прикрыть ставни и спрятаться за яблоней, росшей неподалеку. Он прошелся рядом со мной, проверил ставни и повесил на створки замок, заперев их на ключ. Мне не оставалось ничего другого, как вернуться в карету, где меня дожидался мой верный ангел-хранитель.

— Яков Андреевич! — обрадовался золотой дракон. — Вам удалось что-нибудь выяснить?

Я перевел дух и выпалил:

— К графини прибыл посланник от командора!

— От ко… кого? — не понял Кинрю.

Я объяснил:

— От Анатолия Дмитриевича Елагина, — у меня уже не оставалось сомнений, что именно он и является бальи Мальтийского ордена, и это вовсе не слухи.

— Он имеет какое-то отношение к исчезнувшей переписке, — догадался японец.

— Вот именно, — согласился я. — Графиня написала ему письмо, которое, как я надеюсь, сможет нам многое объяснить.

— И… — Кинрю заулыбался. — Не хватает какой-то малости?

— Вот-вот, — я кивнул головой. — Письма! Я едва не вытащил его из-под носа Лидии Львовны, но все испортил ее лакей, появившийся в самое неподходящее время!

— Как я вам сочувствую, — хитрый Кинрю скосил в мою сторону свои узкие глаза. — Что-то подсказывает мне, что без меня вы не обойдетесь!

— Ты прав, как всегда, мой верный друг! И сейчас тебе, как никогда, понадобится твое великое искусство быть невидимым, — ответил я.

— Готон-но дзюцу, — прошептал Кинрю.

Я знал, что так он называет свои пять способов маскировки. Мой золотой дракон нередко рассказывал мне, как он умеет подражать земле, становиться водой, превращаться в дерево, вспыхивать пламенем и перевоплощаться в металл.

— Совершенно верно! — воскликнул я.

Спустя несколько минут я вместе с Кинрю снова очутился во дворе этого загадочного домика.

— С чего начнем? — осведомился я у японца, так как полагал, что он в таком деле гораздо более сведущ, чем я.

— С осмотра местности, — ответил японец.

Я указал ему на нужное нам окно, ставни которого оставались закрытыми. Он отрицательно покачал головой и отправился лично осматривать остальные окна. Я же остался ждать его под той самой яблоней, которая спасла меня от подвыпившего Семена.

Кинрю возвратился довольный и успокоенный. Ни одна веточка не хрустнула под его сапогом, ни один листочек не шелохнулся.

— Ну что? — спросил я нетерпеливо.

— Все идет как нельзя лучше, — сказал Золотой дракон. — Кухарка с лакеем режутся в карты на кухне, графиня с посланцем воркуют в соседней комнате. Так что, — продолжил он, — если в доме больше никого нет, то комната, в которой осталось письмо, пуста, и нам без труда удастся в нее забраться.

— Есть только одно но, — заметил я.

— Какое же? — удивился Кинрю.

— Замок.

Японец усмехнулся:

— Еще не придумали тот замок, который не смог бы открыть золотой дракон! — заявил он с гордостью.

— Тогда за дело! — скомандовал я ему.

Кинрю и в самом деле не бросал слов на ветер. Он довольно быстро справился с замком и проник в «будуар» графини Полянской. Искушавший меня пакет по-прежнему лежал на столе. Он слегка подрагивал под дуновением холодного ветра, устремившегося в комнату, как только Кинрю приоткрыл окно. Все, что происходило внутри этой комнаты, я прекрасно мог разглядеть из своего укрытия.

Кинрю взял конверт, закрыл за собой окно и прикрыл тяжелые ставни.

— Давай вернемся в карету, — предложил я ему. — И там при свете фонарика прочитаем письмо.

Кинрю согласился, и мы тем же путем вернулись обратно. Я взял письмо и осторожно раскрыл конверт, который Лидия Львовна еще не успела запечатать.

«Mon ami, — писала она. — Я безумно без Вас скучаю и считаю минуты до нашей встречи. Часы тянутся годами, и я молю Бога, чтобы он позволил быстрее увидеть Вас. Я счастлива, что в ближайшие дни мне должна предоставиться такая возможность. Не устаю твердить, что люблю Вас, и любовь моя к Вам бескорыстна. Я уповаю на то, что и Вы всегда отвечаете мне взаимностью.

Анатоль, Вы были правы, когда не хотели вовлекать в наше дело этого вора. Мы напрасно вынули его из петли. Этот мерзавец продолжает нас шантажировать и с каждым разом требует все большие суммы денег. Меня совершенно не удивляет, что в народе среди крестьян растет недовольствие военными поселениями. Несчастные! Каково им, должно быть, приходится под началом таких-то проходимцев. Я не говорю об Аракчееве, который возглавляет эту систему! Но тем не менее растрата около миллиона казенных денег — дело нешуточное. Это невольно бросает тень и на Алексея Андреевича, — когда я зачитывал эти строки, невольно мне вспомнилась речь господина в пенсне на рауте у Прокофьева, и картина понемногу стала приобретать наиболее четкие очертания. У убийцы на шее был след от петли, к тому же он также бывал у Федора Ильича на его вечерах. Так вот, значит, как они смогли купить масона-клятвопреступника. Похоже, что наш лже-Данила занимает довольно серьезный пост, если еще не вышел в отставку, хотя мальтийцам и удалось все-таки замять эту пренеприятнейшую историю. — Однако я обещаю Вам, что меры в отношении вора будут мною незамедлительно приняты. По счастию, в моем распоряжении довольно людей! — продолжала графиня. — И наша великая цель оправдывает все средства! Еще совсем немного времени, и мы бы могли не успеть. Я содрогаюсь только при мысли об этом. Подумать только, священная реликвия досталась бы масонам! Но мы, только мы ее истинные наследники. Разве не нами, Мальтийцами, был обретен Иерусалимский ковчег, земная обитель Бога? Воображаю, как горько Вам было, мой дорогой, узнать, что Иоанниты, оставшиеся в Палестине, хранители Золотой крыши, отважились передать одного из херувимов масонам. И в Риме ими уже ведутся переговоры с представителями ордена «Золотого скипетра»! На что только не толкает нужда! Я благодарю Создателя, что мы получили-таки возможность опротестовать этот недостойный договор. Увы! Но палестинцы не могут заявить об этом в открытую, и это вынуждает нас к нечестной игре. Всевышний милостив, нам стоит уповать на его справедливость! Ваша идея блестяща! Как, впрочем, и все Ваши идеи. И я склоняю пред Вами голову, как и другие Ваши последователи! Ведь, если ложа наших противников будет закрыта и распущена Государем Александром Павловичем, это будет все равно, что они сами отказались от договора!

Спешу сообщить Вам, любезный Анатоль, что в скором времени меня представят ко двору. Я даже выписала по этому случаю из Франции новое прекрасное платье из атласа любимого Вами яблочного оттенка. Мне предоставится прекрасная возможность намекнуть нашему Государю через известную Вам фаворитку о баварской переписке, компрометирующей всю деятельность Ордена «Золотого скипетра»!

С огромным нетерпением жду нашей встречи!

Всегда преданная Вам, Лидия.

P.S При первой же возможности буду в Елагино!»

— Ну и послание! — воскликнул я, и передал его Кинрю.

Письмо Полянской меня и в самом деле ошеломило! Я решил, что мне немедленно необходимо встретиться с камер-юнкером Скворцовым, о котором говорил господин в пенсне и узнать, наконец, имя казнокрада. В крайнем случае я должен был переговорить с самим Аристархом Пахомовичем, если мне так и не удастся разыскать царедворца. Даже если все мои догадки и неверны, я в любом случае должен был все это проверить. Но что-то подсказывало мне, что я абсолютно прав и ни в чем не ошибаюсь.

Далее мне необходимо было подробнее разузнать о реликвии. То, что я оставался несведущ в этом вопросе, больно меня задело. Я заключил, что Кутузов так и не доверяет мне до конца, раз он ни словом не обмолвился о столь важном договоре для ложи. Хотя… Не всех ведь посвящали в эти вопросы. А Иван Сергеевич мог и не догадываться, что договор с палестинскими Иоаннитами напрямую связан с исчезнувшей баварской перепиской и гибелью ученика. Так или иначе, я должен был расспросить об этом Кутузова.

Но самая большая трудность заключалась в том, как мне попасть в Елагино. Я подозревал, что письма находятся именно там. При всем при этом у меня оставалось очень мало времени. Если Полянская на днях будет представлена ко двору, то следом за этим она немедленно уедет к Анатолию Дмитриевичу за компрометирующими бумагами. Я должен был найти способ отправиться вместе с нею.

— Очень интересно, — сказал Кинрю, возвращая мне тем— но-серый конверт с письмом. — И что же вы собираетесь де— лать?

— Во-первых, вернуть на место это послание, — сказал я и передал пакет обратно японцу.

— Понятно, — коротко ответил Кинрю.

— Но, если ты считаешь это дело невыполнимым…

Золотой дракон усмехнулся:

— Для меня ничего не бывает невыполнимого, — он взял у меня письмо и спросил:

— Вы со мной?

— Разумеется!

И вот я в третий раз повторил весь свой путь к домику Полянской. Вновь я спрятался под яблоней, а Кинрю чуть приоткрыл незапертые ставни и проверил, пуста ли комната. Нам повезло, исчезновения письма так никто и не обнаружил. Лидия Львовна и ее рыцарь по-прежнему не возвращались.

Юркий Кинрю проник в будуар графини, вынул конверт из-за пазухи и определил его на прежнее место. Не медля ни минуты, он стал выбираться обратно, но порыв ветра со звоном захлопнул оконное стекло. Японец спрыгнул на землю и спрятался у стены.

В комнату вбежала встревоженная графиня Полянская. Она распахнула окно и заметила меня, как раз в тот момент, когда я покинул свое прикрытие.

— Что вы тут делаете? — взволнованно воскликнула Лидия Львовна, волна ее белокурых волос рассыпались кольцами по спине.

— Страдаю, — ответил я, собрав все свое самообладание.

— Но вы не похожи на грабителя, — уже немного тише заметила графиня, по всей видимости, разглядев, что ее послание на месте. — Что вы этим хотите сказать?

— В этот двор меня привела любовь к вам, — ответил я, разыгрывая из себя ее пылкого поклонника. Говоря откровенно, я и в самом деле что-то испытывал к этой женщине, по крайней мере, она возбуждала во мне жгучий интерес к своей персоне.

— Вы шпионили за мной?! — предположила она, презрительно сощурив свои глаза, которые я называл русалочьими.

— Неужели, Лидия Львовна, вы меня не слышите? — продолжал я разыгрывать перед графиней муки неразделенной страсти.

— Я прекрасно вас слышу, Яков Андреевич, — произнесла она задумчиво. — Только вот никак не пойму, как вы сумели ставни открыть, их же Семен на ключ запирал.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Замок-то висел, но ставни были незаперты, — добавил я. — Пьяный он, наверное, Семен-то ваш!

— Возможно, — сказала графиня. — Он у меня еще свое получит! Но я не понимаю, как вы-то могли отважиться на такое! — возмущалась Полянская. — Следить за женщиной, я о таком и подумать не могла!

— Казните, — печально промолвил я, склоняя голову. — Сердцу ведь не прикажешь, а вы отвергли меня на рауте. Ну, вот я и решился узнать, где вы живете.

— Я храню это место в тайне, — сказала Лидия.

— И в чем же причина подобной осторожности? — осведомился я.

— Я не могу вам об этом рассказать, — таинственно промолвила графиня. — Тем более сейчас, — она прислушалась. — Tais toi!.. Кто-то идет! Allez! — Полянская замахала руками. — Уходите отсюда!

— Я не уйду, — продолжал я настаивать. — Пока мы не определимся со встречей!

— Вы невыносимы, — ласково сказала она, и прозвучало это в ее елейных устах как комплимент. Я понял, что графиня наконец-то сменила гнев на милость.

— Тому виною мои чувства к вам, — заверил я Полянскую.

— Но я предупреждаю вас, что не в моих силах ответить вам взаимностью, — сказала она.

— Я молю вас только о встрече!

— Завтра в шесть часов, — промолвила графиня. — В кофейне на Садовой, — добавила она. — Недалеко от Гостиного двора. Знаете?

Я кивнул и прошептал:

— Вы вселили в мое сердце надежду!

— Прощайте! — сказала Полянская и закрыла окно. Я прикрыл его ставнями с другой стороны.

— Ну и ну! — промолвил Кинрю, и мы с ним поспешили в оставленную без присмотра карету.

Домой я вернулся глубоко за полночь, но в гостиной меня встретила Мира. Индианка все еще не спала.

— Как прошел вечер? — спросила она спокойно, но голос ее по-прежнему дрожал. Катюша была для нее почти что членом семьи, сестрой и подругой.

— Неплохо ответил я. — Мне удалось разузнать много всего интересного, не без помощи Кинрю, конечно. Однако загадок пока еще хватает.

— Я так и думала, — сказала Мира в ответ и бросила на меня обеспокоенный взгляд черных заплаканных глаз. Выглядела она ужасно, в траурном муаровом платье с разводами, которое переливалось при свете светильника, с фиолетовыми кругами под глазами, от чего ее взгляд казался еще более глубоким и темным, с неуложенными в прическу блестящими волосами.

— Не стоит терзать себя, — сказал я Мире в ответ. — Девушку все равно уже не вернешь.

— Но могут быть новые жертвы, — ответила индианка. — Убийцу-то все еще не нашли, — глухо проговорила она и заложила руки за спину. Потом моя Мира присела на оттоманку и откинулась на подушки.

Я обнял ее за плечи и сказал:

— Я обещаю, что найду его со дня на день.

— Хочется верить, — сказала индианка. — Но я переживаю за вас.

— Твой талисман хранит меня, — я указал ей на фанг-шенг, который я всегда носил на груди.

— Пантакли не всегда берегут нас от бед, — печально сказала Мира. — Яков Андреевич, я никогда не рассказывала вам о своей сестре.

— Никогда, — ответил я удивленно. — Я и не знал, что у тебя есть сестра.

— Была, — вздохнула Мира. — Ее отравили так же, как и Катюшу — добавила она. — Но мне никогда не хотелось говорить об этом.

— Теперь я понимаю, почему ты так сильно, — я замолчал на мгновение. — Это… переживаешь!

— Да, — кивнула мне индианка. — Они даже были с Анджаной чем-то похожи. Так звали мою сестру, — объяснила она. — Анджана погибла из мести.

— Бедняжка, — промолвил я.

— Но дело не только в этом, — сказала Мира.

— А в чем? — я догадывался, что индианка вот-вот примется меня предостерегать.

— Я видела сон, — ответила Мира. — Вещий сон, — добавила она со значением.

— Очень внимательно тебя слушаю, — устало промолвил я. Кому-кому, а масону-то не пристало отмахиваться от знамений судьбы.

— Я видела женщину, — сказала она. — Прекрасную белокурую женщину. И это была сирена!

При этих словах я вздрогнул, потому как перед глазами у меня возникли русалочьи глаза графини Полянской.

— Она наделена большим могуществом, — продолжала Мира. — В своих хрупких руках сирена держала скипетр — символ власти, и скипетр этот светился зеленым светом. Она указала им в сторону моря, которое превратилось в бассейн с крохотными золотыми корабликами, — индианка перевела дух, встала с диванчика и подошла к окну, потом снова заговорила:

— Море, увиденное во сне, означает свободу, и кто-то должен ее лишиться, — Мира бросила в мою сторону выразительный взгляд и нахмурила брови. Надо было быть полным идиотом, чтобы не догадаться, кого, говоря об этом, она имеет в виду. К тому же меня беспокоили ее слова о корабликах, невольно напрашивалась ассоциация с ковчегом.

— Это и весь твой сон? — осведомился я наигранно весело.

— Нет, — качнула головой индианка. — Сирена звала вас в свою обитель. Ее скипетр вспыхнул фейерверком, и я увидела вас.

— Я и во сне тебя преследую? — усмехнулся я, но моя шутка не удалась. Глаза индианки оставались серьезными.

— Я увидела вас в тюрьме, — мрачно произнесла она. — На окнах были решетки из чистого золота.

— Ну, утешает хотя бы это, — улыбнулся я и похлопал свою подругу по плечу.

— Я не шучу, — горько сказала Мира. — А вы никак не хотите прислушаться к моим словам. Вспомните про дамоклов меч! — призывала она. — Анджана тоже носила пантакль, но это не уберегло ее от несчастья!

— Каждому уготована своя судьба, — философски заметил я.

— Береженого Бог бережет, говорила Катюша, — и Мирины глаза снова заблестели от слез. — Не торопись на зов сирены! — предостерегала она.

— Конечно, хорошая моя, — поспешил я ее успокоить. Но сам-то я только и ждал зова Полянской, чтобы за нею устремиться в Елагино.

По тому, как Мира взглянула на меня, я понял, что она мне не поверила, но разубеждать ее я не стал, потому как понимал, что бесполезно спорить с гадалкой.

Я зашел к себе в кабинет, захватил свой дневник, чернильницу и стакан с остро заточенными перьями, а затем поднялся по лестнице в спальню. Камердинер зажег свечи и оставил меня наедине с собой. Стоило мне только обмакнуть перо в чернильницу, как слова стали сами проситься на бумагу. Я так долго не брался за перо, что невольно соскучился по этому занятию. Мне было в чем исповедаться, потому я провел за этим делом довольно много времени и закончил почти что на рассвете, с первыми лучами утреннего солнца. Воск от свечи закапал мою тетрадь, но я не обратил на это внимания и с легким сердцем отправился в постель.

Проспал я около четырех часов, однако чувствовал себя отдохнувшим. Во мне фонтаном била энергия, которую мне удавалось сдерживать с огромным трудом.

Я ликовал, что графиня Полянская назначила мне встречу в кофейне, и ждал очень многого от этого рандеву. Пророчест— ва Миры забылись, неприятные впечатления от разговора с ней сгладились, и я почти позабыл и про странный сон и про Сире— ну со скипетром.

Я помнил только чудесные глаза Лидии Львовны, ее благородные черты, тонкий ум и прекрасный голос. Соперничество с ней еще сильнее подогревало мой интерес. Ее загадочный образ маячил в моем сознании. Лунев непременно сказал бы мне, что меня пленила любовная лихорадка. Сей род недуга мой друг когда-то основательно изучил, но лекарства целебного так и не придумал.

Я спустился в столовую в радужном расположении духа. Смущали меня лишь зеркала, занавешенные в знак траура. За огромным столом сидела одна лишь Мира и выглядела она еще хуже, чем вчера.

— Как вам спалось? — отрешенно спросила она меня. — Я вижу, Яков Андреевич, что вы не прислушались к моему совету, — добавила Мира безнадежно. — Да свершится воля богов! — вздохнула индианка.

— Мира, ты преувеличиваешь, — ответил я уже раздраженно. — А где Кинрю? — я оглянулся по сторонам. — Снова играет в свою вай ки?

— Нет, — возразила Мира. — Он занят похоронами, — объяснила она. — Завтра похороны Катюши, — сказала индианка чеканным голосом. — Яков Андреевич, вы не забыли?

— Извини, — слова моей Миры меня смутили. — Но мое расследование продвигается к своей кульминационной точке, и я иногда забываю о самых важных вещах.

Мира взглянула на меня укоризненно, поджала губы, помедлила немного, а потом проговорила:

— Конечно!

Из-за стола я вышел уже расстроенным но тем не менее отправил лакея в цветочную лавку на Невском, где торговали цветами из зимнего сада. Как никак, а на дворе-то ноябрь.

— Только алые розы, — напутствовал я его.

— А как же, барин?! Неужто ж мы не понимаем? — ответил слуга, принимая от меня деньги.

Как только лакей ушел, в прихожей возникла Мира.

— Цветы для сирены? — осведомилась она.

Я закусил губу и ничего не сказал.

— Не говорите потом, что я не предупреждала вас, Яков Андреевич! — сухо проговорила она, развернулась и хлопнула дверью.

«Вот и имей дело с женщинами!» — развел я руками.

Я вспомнил вопрос своего поручителя, когда меня принимали в Орден.

— Назовите свою самую сильную страсть, что служила преградой вам на пути добродетели?

И тогда я, смутившись, ответил:

— Женщины.

Но сегодня я не мог вспоминать свой ответ без невольной улыбки.

Как же я был тогда по-детски наивен!

И снова я мысленно увидел в своем сознании зеленоватые, томные глаза графини. Они манили меня, звали на верную погибель.

«И впрямь сирена», — подумал я. Но я должен был выполнить свой долг перед братством.

Я пожал плечами и оправил манжеты.

Почему бы не совместить приятное с полезным?! То, что она любит Елагина, ничуть не удручало меня. В конце-концов, это мне не помешает исполнить задуманное!

Спустя около часа вернулся посыльный.

— Да я все ждал, пока цветы из оранжереи привезут, — оправдывался он, сжимая в руках охапку огненно-красных роз.

Я велел обрезать им кончики и поставить в высокие этрусские вазы. Мира в этом участия на принимала, пришлось бедной Сашеньке обходиться самостоятельно.

Розы, расставленные по всему дому, наполнили своим благоуханием гостиную и прихожую. Составлением букета я занялся собственноручно. Алые розы должны были говорить графине Лидии о моей любви. Я и сам не знал, что чувствовал на самом деле в этот момент.

Я взял из вазы одну из роз, которая казалась мне наиболее прекрасной, и укололся ее шипом. На пальце выступила маленькая капелька крови. Эта роза напоминала мне ту, что алела в центре креста, там, где кровоточило сердце Спасителя. Именно такой крест был изображен на эмблеме нашего ордена вместе со скипетром.

— Красота-то какая! — воскликнула Саша и всхлипнула. — Жаль, что Катюша не увидит, — а потом утерла глаза платком.

— Жаль, — согласился я и тем не менее вновь взялся за составление букета.

Букет и в самом деле получился прекрасным: бутон к бутону, цветок к цветку. Я перевязал его парижскими лентами и вложил в цветы свою визитную карточку, на обратной стороне которой набросал небольшое стихотворение. Такие стихи обычно записывались в альбомы прекрасным дамам и чаще всего их называли альбомными. Я и сам был когда-то мастером такого рода виршей. А эти строки мне пришли в голову еще ночью:

Прими меня, мой юный друг!

Твое чело, твой лик прекрасен, ведь ты — царица средь подруг, и будто месяц взор твой ясен!

Твои черты меня зовут!

О, незнакомка под вуалью, окутанная черной шалью, твои глаза в Эдем влекут!

К чему ненужные упреки?

К чему ненужные слова?

Тобою дышат эти строки, тобой моя душа жива!

Я уповал на то, что мои излияния тронут-таки душу неприступной красавицы, посмевшей посягнуть на наше святое братство.

— Иван! — позвал я лакея. — Снеси ка ты этот букет на Большую Мещанскую, — и объяснил, как ему найти странный домик графини.

Теперь мне предстояло наведаться к господину Кутузову, к которому у меня накопилось слишком много вопросов.

Во-первых, я хотел узнать у него подробности римского договора, о которых мне стало известно лишь из письма графини к Елагину.

Во-вторых, меня интересовала сама реликвия, о которой я был практически не осведомлен.

В-третьих, я рассчитывал получить у него рекомендации к царедворцу Скворцову.

Но в особняке Ивана Сергеевича меня ожидало горькое разочарование, оказалось, что мастер спешно выехал из столицы в свое заглазное имение. Так что теперь приходилось надеяться только на себя.

Мне невольно подумалось, что его внезапный отъезд может быть связан именно с римскими переговорами, в которых участвовали палестинцы. Я подозревал, что слуга просто-напросто не назвал мне истинного местопребывания своего господина.

Итак, передо мною возник вопрос: что делать дальше?

Для начала я решил заняться реликвией. Мне не оставалось ничего иного, как разузнать о ней у какого-то другого лица. Я задумался о том, кто мог быть в этом вопросе более осведомленным, чем я. К сожалению, я не был лично знаком ни с кем, кто бы принадлежал к капитулу братства, кроме Кутузова. Перебрав в уме несколько известных мне персон, состоявших в этом же Ордене, я остановил свой выбор на Борисе Георгиевиче Шварце, дворянине в четвертом поколении, имевшем одну из андреевских степеней, а потому занимавшемся в основном проблемами герметической философии. Я полагал, что он-то уж наверняка знаком с историей иерусалимской святыни. В ложе Борис Георгиевич занимал высокую должность блюстителя шпор и хоругви.

Я велел своему вознице отправляться на Английскую набережную, располагавшуюся по левому берегу Невы от памятника Петру Великому вплоть до Ново-Адмиралтийского канала. Особняк господина Шварца находился неподалеку. Его одноэтажные крылья плавно переходили в высокие двухэтажные пристройки, а каменная терраса венчалась балконами.

— Добро пожаловать! — радушно встретил меня Борис Георгиевич на пороге своей приемной. — Что привело вас в мой скромный дом?

Но я, однако, разглядел, что скромностью его апартаменты не отличались!

— Присаживайтесь, — указал он мне на пудовое кресло красного дерева.

Напротив, за таким же круглым столом, примостился сухонький черноглазый старичок в камлотовой длиннополой шинели.

— Давыд Измайлович, — представил мне его Шварц. — Антиквар с Подьяческих.

Давыд Измайлович поклонился и принялся сверлить меня своими пронырливыми глазками.

— Мне бы хотелось объясниться с вами наедине, — сказал я Шварцу.

Борис Георгиевич сделал знак своему гостю, и он покинул приемную.

— Дело такое важное? — поинтересовался Шварц.

— Оно касается нашей ложи, — объяснил я ему. — Мне было поручено одно расследование, — добавил я. — И оно навело меня на некоторые существенные обстоятельства, которые до сих пор оставались мне неизвестны.

— Так-так, — пробормотал себе под нос блюститель хоругви. — И что же это за обстоятельства? — Он знал, что я посвящен в одну из рыцарских степеней, а потому был призван бороться с мировым злом во всех его проявлениях.

— Речь идет о римском договоре, — начал я осторожно, пристально вглядываясь ему в лицо, чтобы определить, известно ли ему что-либо об этом деле. — И о иерусалимском ковчеге Иеговы.

Выражение его лицо сделалось серьезным, и сам он весь как будто напрягся.

— Это дело держится в строжайшей тайне, — заметил Борис Георгиевич. — Я не знаю стоит ли… — замялся он.

— Вы мне не доверяете? — резко оборвал я его.

— Яков Андреевич, — обратился он ко мне. — Мне бы не хотелось вас обижать, — Шварц вновь выдержал значительную паузу. — Но, если Иван Сергеевич не счел, что необходимо… — его лицо сделалось пунцовым.

— Вы забываетесь! — воскликнул я. — Или вам неизвестно, что иерархически я посвящен в более высокую степень, и вы обязаны мне подчиняться! О-бя-за-ны! — повторил я по слогам. — Кутузов находиться в отъезде, а действовать требуется незамедлительно! Вспомните о второй добродетели Соломонова храма, — призывал я его. — О повиновении!

— Ну, хорошо, — наконец-то решился он. — Да, я действительно осведомлен о соглашении с палестинскими Иоаннитами, которое вот-вот должно состояться в Риме. Оно касается древней святыни — ветхозаветного кивота. Иначе его называют Ковчегом Завета, в прежние времена он хранился жрецами в египетских храмах. Сейчас святыня в руках Иоаннитов. Вам, вероятно, известно, что одним из условий получения высших масонских степеней в нашей ложе, которая придерживается шведской системы «Строгого послушания» является то обстоятельство, что посвящяемый не принадлежит к мальтийцам.

— Разумеется, известно, — согласился я с господином Шварцем.

— Тогда вы должны понимать всю важность этих переговоров, учитывая наше соперничество с Госпитальерами, — добавил он.

— Неужели в собственность Ордена должен перейти сам Ковчег? — удивился я. — Мне показалось, что речь идет о каком-то золотом херувиме.

— Совершенно верно, — согласился Борис Георгиевич. — Он располагался на золотой крыше Ковчега.

— Что еще вам известно об этой реликвии? — требовательно осведомился я у него.

— Да, в общем-то, ничего, — развел он руками. — Кстати, мы можем пригласить Давыда Измайловича, он, между прочим, осведомлен о всяких редкостях не хуже нас с вами, а то и получше!

Я искренне изумился:

— Давыда Измайловича? Он-то какое имеет к этому всему отношение?

— Я повторяю, Давыд Измайлович — антиквар, — ответил Шварц. — К тому же он масон, хотя и не относится к нашему Ордену. Кстати, его отцу было пожаловано дворянство. По-моему, он посвящен в одну из канонических Иоанновских степеней.

— И вы считаете, что он достоин доверия? — спросил я с сомнением. Однако мне было известно, что в начале нашего века состав масонских лож стал намного демократичнее.

— Несомненно, — ответил Шварц. — До определенной степени, разумеется, — оговорился он. — Совсем не обязательно посвящать его во все перипетии происходящего, но я полагаю, что о Ковчеге Иеговы он мог бы поведать вам много интересного.

— Тогда я хотел бы познакомиться с ним поближе, — обрадованно ответил я.

Борис Георгиевич потянулся к бисерному шнуру сонетки. Спустя несколько секунд в массивную дверь приемной проскользнул строго вышколенный лакей.

— Чего изволите? — с важным видом осведомился он.

— Ну-ка, голубчик! — воскликнул Шварц. — Зови-ка нашего гостя!

Голубчик, нисколько не раздумывая, бросился выполнять барское распоряжение.

Я и глазом не успел моргнуть, как в приемную Шварца вернулся Давыд Измайлович.

— Чем могу помочь? — полюбопытствовал он.

— Да вот, Яков Андреевич интересуется одной реликвией, — сообщил Борис Георгиевич. — И я предложил ему обратиться к вам. — Ну что ж, — причмокнул антиквар, потирая руки. — Как говорится, чем могу…

— Что вам известно о так называемом Ковчеге Завета? — осведомился я.

Давыд Измайлович задумался, глазки его оживленно блестнули, и он заговорил:

— В общем, не очень много.

— А вы не могли бы выражаться яснее? — нетерпеливо попросил я его.

— Ну, — начал Давыд Измайлович. — Начнем с самого простого. Вы, по всей видимости, знаете, — он лукаво заулыбался, судя по всему, намекая мне на мое невежество, недопустимое для масона. Я заметил, что Давыд Измайлович сразу определил, что принадлежим мы с ним к одному и тому же братству. — Что ковчегом называют иначе ларец или сосуд для хранения ценных предметов. К примеру, в церкви — также для предметов, относящихся к таинству причастия.

— Допустим, — ответил я, с плохо скрываемой неприязнью.

— Так вот, — продолжал антиквар. — Ковчег представляет собой материализацию божественных замыслов Иеговы, зреющих в сердце Творца еще до сотворения мира.

— Вы имеете в виду… — догадался я.

— Вот именно! — обрадовался Давыд Измайлович. — Вечный замысел Бога — явление Спасителя! Иначе он рассматривается как земная обитель Всевышнего. Его почитали за Святую Святых, центр Иерусалима и центр вселенной.

— А что вам известно о херувиме? — поинтересовался я.

Антиквар задумался:

— Ну-ка, дайте припомнить, — он прикусил губу. — Ну, конечно же! — оживился Давыд Измайлович. — Сам Ковчег представляет из себя позолоченный ящик, сколоченный из древесины акации. По преданию, он имеет над собой золотую крышу, на которой и располагаются два херувима из чистого золота, олицетворяющих собой всемогущество Яхве и божественную всепрощающую любовь. Сама же крыша воплощает Его справедливость, — добавил антиквар.

— По-моему, ответ исчерпывающий, — высказал свое мнение хранитель хоругви. — Надеюсь, что это поможет вам, Яков Андреевич, в вашем расследовании!

— Я тоже на это надеюсь, — ответил я, встал с кресла и подошел к окну. Все небо заволокло свинцовыми тучами, потому я гадал, выпадет ли к вечеру снег, или прольется дождь. Мне казалось, что я убедился в том, что священная реликвия стоила похищенной переписки. Но бедняжка Строганов, к сожалению, об этом не знал!

— Так вы занимаетесь расследованием?! — почему-то обрадовался антиквар.

— Увы, — развел я руками.

— Известно ли вам, Яков Андреевич, как переводится ваше имя с древнееврейского? — полюбопытствовал он. — Человек, который «следует по пятам». Так что я уверен, что ваше расследование будет удачным!

— Вашими бы устами… — усмехнулся я.

Я покинул Бориса Георгиевича около половины третьего и направился на Большую Садовую в первый департамент медведевской управы, надеясь получить нужную мне информацию от Лаврентия Филипповича в размещавшемся там же адресном столе. Не скажу, что я уже успел соскучиться по нему, но меня-таки вынуждала краняя необходимость.

Лаврентий Филиппович увидеть меня не ожидал, погруженный в свои многочисленные иски, прошения, обвинения и жалобы.

— День добрый, — приветствовал я его.

Он нехотя оторвал свой взгляд от письменного стола, заваленного бумагами.

— Яков Андреевич! — раскрыл он свои объятия и вылез из-за стола. — Какими судьбами? Да кто бы мог подумать? — разливался Медведев соловьем.

— Да все по тому же делу, — напомнил я.

— По какому такому делу? — сморщился Лаврентий Филиппович.

Я вздохнул:

— По делу масона Виталия Строганова, который бросился с Исаакиевского моста.

— Ах, да, — Лаврентий филиппович расплылся в улыбке, и его холодные, светло-голубые глаза немного смягчились. — Все трудитесь, — добавил он. — Аки пчелка!

— Тружусь, — согласился я. — Как дело-то продвигается?

— А никак, — ответил надзиратель, подошел к окну и захлопнул форточку. — Дует, — поежился он.

— Объясните! — потребовал я, начиная понемногу выходить из себя.

— Закрыли мы это дело, — зевнул Медведев. — Самоубийство, оно самоубийство и есть!

У меня от удивления даже глаза округлились. Сколько я знаю Лаврентия Филипповича, а все еще никак не привыкну к его выкрутасам!

— Так вы же сами… — начал было я, а потом рукой махнул. — Да ладно! О чем уж тут говорить?

— Хорошо, — согласился Медведев. — Мы-то с вами знаем, что мальчишку с моста сбросили. Но кому от этого легче? Доказательств все равно в наличии нет. Так зачем же перечеркивать работу полиции? — Лаврентий Филиппович пожал плечами. — Я вам идейку подкинул, ну и довольно, — продолжал распыляться он. — Дальше-то дело ваше, вы только в нем и заинтересованы, да ваше братство.

Я удивился, обычно Медведев в общении со мной такую непочтительность себе никогда не позволял. Что это с ним? Или встал не с той ноги?

— Лаврентий Филиппович, что это с вами сегодня произошло? — полюбопытствовал я. — Не узнаю своего добрейшего надзирателя!

— А! — махнул он рукой. — Это все нервы! Не обращайте внимания! С супругой сегодня с утра повздорили, вот и весь день наперекосяк пошел.

Я и представить себе не мог подобной зависимости от женщины! Подумав об этом, я невольно вообразил себе мою зеленоглазую русалку.

«Mon dieu! — я ужаснулся. — Она же агент мальтийцев и влюблена в Анатоля Елагина, орденского бальи!»

Это был один из тех редких случаев, когда я упомянул имя Господа Бога всуе.

— Так зачем же я вам понадобился? — осведомился Медведев, снова усаживаясь за свой покосившийся письменный стол.

— Мне просто необходимо узнать от вас один адресочек, — ответил я. — Некоего Аристарха Пахомовича, — я его фамилию выведал еще на прокофьевском вечере, все у того же, знакомого мне корнета, проявив изрядную дальновидность. Не понравилось мне упоминание о том, что начальник каких-то военных поселений пытался с собой покончить из-за растраты. Ведь бывает иногда, что самоубийцы и вешаются!

Я сказал надзирателю фамилию, и Лаврентий Филиппович покинул меня, оставив на некоторое время одного в кабинете. У меня же из головы не шла история с Ковчегом, из-за которого и разгорелся этот сыр-бор. Интересно, какого из двух херувимов собирались передать палестинцы в наше орденское владение?! И кого изберут его почетным хранителем?

И снова мне вспомнилась Лидия и ее откровенное послание к Анатолю Елагину, столь опрометчиво ею оставленное без присмотра. Неужели графиня Полянская не догадалась, что оно побывало в моих руках? А если все-таки она догадалась?! При этой мысли мне делалось как-то не по себе, и где-то в заоблачных далях замаячила золотая клетка, предсказанная мне Мирой. И что-то подсказывало мне, что она ожидает меня в имении Анатолия Дмитриевича.

— Сирена! — я усмехнулся, а голос графини и впрямь был зовущим, манящим в райские кущи наслаждения. Прозрачные глаза завораживали.

Я отмахнулся от этих мыслей, словно от наваждения.

В недавнем прошлом мне самому довелось отречься от личного счастья, и я никогда не жалел об этом.

— Лидия, — прошептал я еле слышно, словно пробуя это имя на вкус, и снова усмехнулся. Я вполне допускал, что женщина эта вероломна. Вернее, я почти и не сомневался в ее коварстве. Но что-то заставляло меня уповать на иное.

Механически я коснулся пантакля у себя на груди, и почувствовал, как гулко забилось сердце у меня под рукою.

Вернулся Лаврентий Филиппович.

— Вот, — он протянул мне листок бумаги с адресом господина в пенсне.

— Благодарю покорно, — сказал я Медведеву и распростился с ним на неопределенное время.

Дожидаясь меня, мой кучер слегка задремал на козлах кареты. Я растолкал его и распорядился двигаться в сторону Чернышева переулка.

— Яков Андреевич Кольцов? — удивился Аристарх Пахомович. — Что-то не припомню!

— Мы встречались с вами на рауте у господина Прокофьева, — напомнил я ему.

— Постойте-постойте, — хозяин наморщил лоб, напрягая память. — Лицо-то у вас, конечно, знакомое, — проговорил он, сощурив и без того узкие, дальневосточные глаза. Я понял, что Аристарх Пахомович меня так и не вспомнил. — У вас ко мне какое-то дело? — поинтересовался он.

Я присел на диванчик, положил ногу на ногу и с серьезным видом сказал:

— Дело это довольно деликатное.

Аристарх Пахомович поправил пенсне и глубокомысленно произнес:

— Я вас очень внимательно слушаю.

— Я разыскиваю одного человека, — начал я. — Но мне, к сожалению, до сих пор не известно его имя.

— Я не совсем понимаю…

— Не удивляйтесь, — попросил я хозяина. — Вам знаком этот человек, и вы, как бы это выразиться помягче, — я замолчал, подыскивая подходящее слово. — Не слишком о нем лестного мнения!

— А вам-то откуда это известно? — изумился он. — Мы же с вами практически не знакомы.

— Догадываюсь об этом, — произнес я, нисколько не смутившись. — Вы обронили о нем несколько слов на вечере у Прокофьева.

— Так вы имеете в виду?.. — Аристарх Пахомович залился краской.

— Вот именно, — я кивнул. — Того самого казнокрада, которого вы, с вашей высокой нравственностью, так ненавидите!

— Ну что вы, — растерялся Аристарх Пахомович. — По-моему на рауте я чересчур разошелся.

— Так или иначе, — попытался я его подбодрить, — но дело это прошлое. — Как фамилия этого неудавшегося самоубийцы?

— Но вам-то он зачем?! — возмутился хозяин.

— Я же говорил, что это деликатное дело, — ответил я. — Мне просто необходимо встретиться с этим человеком.

— Ну ладно, — сдался Аристарх Пахомович. Он взмахнул рукой, словно большим крылом, и зашагал по комнате взад-вперед. — Его фамилия — Гушков, — выдавил из себя хозяин. — Но я абсолютно не хочу о нем разговаривать!

— Он вам чем-либо навредил? — поинтересовался я.

— Мне лично — нет! — ответил Аристарх Пахомович. — Если не считать того, что я теперь на глаза к Прокофьеву показаться не смогу. — Впрочем, мне скорее пристало винить свой длинный язык, чем этого вора.

Фамилия показалась мне знакомой, однако я не был ни в чем уверен. В царствование Александра Благословенного стало принято не включать свои имена даже в тайные списки лож. Иногда масоны записывались и под вымышленными именами.

— А как его зовут, вам ваш камер-юнкер не говорил? — осведомился я, выпрямив ноги, которые затекли.

— Скворцов? — переспросил Аристарх Пахомович, то и дело поправляя пенсне, которое съезжало у него с носа. — Он — вовсе не мой камер-юнкер. Просто Скворцов какое-то время ухаживал за моей кузиной. И однажды разговорился, — Аристарх Пахомович пожал плечами. — Да я и сам знаю его имя, он же нередко на раутах у Прокофьева околачивался.

— Ну и как же его зовут? — настаивал я.

— Созоном Сократовичем, — ответил хозяин, скривившись.

— Так, значит, Созоном, — повторил я за ним. — Все сходится!

— Что сходится? — переспросил Аристарх Пахомович.

— Пожалуй, это именно тот человек, которого я ищу, — сказал я в ответ. — А вы, случайно, не знаете, как именно этот Гушков хотел с собой покончить?

— Да слухи ходили, что повеситься пробовал, — ответил хозяин. — Ревизия намечалась правительственная, вот у него нервишки-то и не выдержали. Только вот выкрутился он как-то, покрыл всю свою недостачу!

— Ага, — задумался я. — А у Прокофьева вы не видели этого Гушкова в обществе графини Полянской?

Аристарх Пахомович бросил на меня недоуменный взгляд сквозь стекла пенсне, но смолчал, оставив все свои сомнения при себе.

— Я именно ее и имел в виду, — ответил он, покраснев.

Напоследок я спросил у Аристарха Пахомовича адрес Гушкова, но, к моему глубокому сожалению, этого он не знал.

Тогда я поблагодарил его за очень ценную информацию, и двери его дома закрылись за мною.

Вернувшись домой, я застал Миру в гостиной за астрологическими таблицами. Волосы ее были распущены, тонкий стан охвачен сари, белым как снег, на руках позвякивали браслеты, а в глазах застыла безмерная и глубокая грусть.

— Яков Андреевич? — оторвалась индианка от таблиц. — Все ли в порядке? — спросила она. Но тон ее голоса говорил сам за себя. Мира была уверена, что снова что-то случилось.

— Все идет своим чередом, — ответил я.

— Вы еще не отказались от своей идеи? — осведомилась она.

— Какой идеи? — иногда от ее проницательности мне становилось не по себе. Перед глазами у меня снова промелькнула сирена в бархатной тальме. Любопытно, как она прореагировала на розы и мои любовные вирши?

— Которая вас погубит, — горько усмехнулась индианка.

— Ты же знаешь, Мира, что я исполняю свой долг. Он обязывает меня последовать в любую клетку, если это поможет распутать дело, — ответил я.

— Что-то Кутузов давно не появлялся, — сказала Мира.

— Соскучилась? — улыбнулся я, убирая волосы со лба.

— Просто я предчувствую, что это не к добру, — задумчиво ответила индианка. — Вы узнали имя убийцы Строганова?

— Да, — я кивнул. — Но пока я не знаю, как мне его найти.

Конечно, я снова мог обратиться к Медведеву и воспользоваться услугами адресного стола, но я предпочел все же свидание с Полянской, потому как считал, что найти утерянные письма важнее, чем поквитаться с предателем. Осуществление мести я решил оставить на сладкое. К тому же Кутузова в любом случае не было в городе, да и возможность войти в доверие к графине Лидии выпадала не каждый день.

— А где же Кинрю? — я вновь вспомнил о своем золотом драконе, потому как остро почувствовал, что мне не хватает доверительных разговоров с ним. Я считал, что Мира необъективна, потому что неравнодушна ко мне. Мне казалось, что к ее мрачноватым предсказаниям примешивается ревность. Я ничего не говорил ей о графине Полянской, но, возможно, она что-то увидела в своих таблицах или на картах. Однако я считал, что в настоящее время мне ее предостережения только мешают.

— Он все еще занят с похоронами, — сказала Мира, и глаза ее вновь наполнились слезами. Я смотрел в них и видел зовущий взгляд коварной русалки, графини Мальтийского ордена.

— Жаль, — сказал я разочарованно.

— Вы собираетесь уехать? — заволновалась Мира.

— С чего это ты взяла?

— Та тюрьма, в моем сне, — задумчиво проговорила индианка. — Она находится далеко отсюда.

— Пожалуйста, — попросил я ее. — Выкинь это из головы!

Тогда индианка подошла ко мне почти что вплотную и подняла обнаженную правую руку ладонью вверх, своим большим пальцем она прикоснулась к указательному и ничего не сказала. Я понял значение этого знака, ведь Мира хотела мне сказать, что она абсолютно уверена в том, что меня подстерегает опасность. Но с этим я ничего поделать не мог, я должен был встретиться с Полянской и каким-нибудь образом оказаться в Елагино.

Я оставил Миру в гостиной и отправился переодеваться.

Камердинер принес мне новый сливовый фрак с драгоценными пуговицами, муслиновый жилет, нанковые светлые брюки и рубашку с крахмальным высоким воротником, настолько тугим, что я заподозрил слугу в желании избавиться от меня.

Я осмотрел себя в зеркале, выправка у меня осталась прежней, военной. Анатоля Елагина я в жизни своей не видел и сожалел, что мне не с кем было себя сравнить.

Пожалуй, это было единственное зеркало в доме, которое осталось незанавешенным. Я уже мечтал о том, чтобы девушку скорее похоронили. И это не было бесчувственностью, просто меня угнетало ужасное состояние Миры, которая привязалась к ней, будто к своей сестре. Тем более что у Катюши не было родственников, и она была вольнонаемной служанкой. К тому же я ощущал свою вину за то, что с нею произошло. А ее смерть все еще была не отомщена.

Я уже выходил, как на пороге меня перехватила Мира.

— Яков Андреевич, — произнесла индианка дрожащим голосом. — Помните об Анджане! Ее не уберег мой пантакль, — сказала она.

Маленькая кофейня располагалась невдалеке от Гостиного двора. Я вошел, и звякнул колокольчик над дверью. В помещении было совсем темно, из-за того, что черные тучи на улице продолжали сгущаться. Хозяин кофейни вынес к посетителям канделябр с тремя свечами. Почему-то мне подумалось о страстных свечах, что мерцали в соборе на страстную неделю. Я подумал, что это из-за Мириных слов, которые все же напугали меня, вопреки моей воли.

Карета с возницей остались на мостовой. Я бросил взгляд в зашторенное окно, чуть отодвинув рукою тяжелую занавесь. Мой кучер словно бы и не обращал никакого внимания на холод, а грыз себе каленые орешки.

Я велел принести себе горячий кофе и огляделся по сторонам. Графини Полянской в кофейне, конечно же, не было.

Мне стало немного тоскливо, то ли от того, что я все-таки надеялся на встречу с прекрасной женщиной, то ли от того, что рассчитывал завершить свое расследование к 30 ноября, одному из орденских праздников.

Кофе горчил на вкус и обжигал язык. Я выпил целых две чашки, расплатился с хозяином и собрался уже к выходу, как в дверях появилась графиня Лидия все в той же бархатной черной тальме с пелериной, подбитой мехом. В полумраке кофейни, в дрожащем свече свечей, отбрасывающим на стены причудливые темные тени, она показалась мне обворожительным белокурым призраком с русалочьими глазами. Какой же омут готовила мне мальтийская принцесса? Об этом я намеревался узнать в самом ближайшем будущем.

Графиня сделала шаг, и из-под тальмы показался край темно-красной масаки. Она медленно приближалась ко мне, и я не мог отвести от нее своего зачарованного взора. В уме у меня мелькнула безумная идея переманить ее на свою сторону, но я постарался избавиться от этой мысли, чтобы она не мешала мне в осуществлении намеченного.

Я встал из-за стола и выступил ей на встречу.

— Лидия Львовна, — приветствовал я ее. — От всего сердца рад вас видеть.

И это были не пустые слова, сердце мое и впрямь забилось радостно и взволнованно.

— Взаимно, — отвечала Лидия Львовна. — Я получила ваши цветы, — улыбнулась она пленительною улыбкою. — А стихи ваши просто восхитительны, — добавила она. — Но я не могу принять вашей любви, Яков Андреевич, я же предупреждала вас.

— А я и не требую взаимности, — ответил я в тон ей. — Сейчас так холодно, — я взял в свою ладонь ее маленькие пальчики в замшевой перчатке и подвел к уютному столику. — Вы продрогли. Я велю принести вам кофе.

— Благодарю, — снова улыбнулась Полянская.

И у меня закружилась голова то ли от кофейного аромата, то ли от томного взгляда русалочьих глаз.

— Меня продолжает мучить вопрос, — начал я осторожно. — Что такая женщина, как вы, может делать в подобном доме, где я застал вас вчера поздно вечером?

— Вы говорите, как ревнивый супруг, — усмехнулась графиня. — Я купила этот дом на прошлой неделе, — сказала она. — Иногда мне не достает уединения, — добавила Полянская.

Меня пьянил запах ее духов, и я умирал от желания прекратить эту невыносимую для меня игру. Вблизи этой женщины я забывал, что отринул от себя все соблазны во имя великой цели.

Я сделал вид, что поверил ее словам.

— Такие женщины, как вы, не созданы для уединения, — произнес я задумчиво.

— А для чего же они созданы? — усмехнулась графиня.

Я пошутил, пристально глядя ей в глаза:

— Для великих дел, графиня!

Она промолчала в ответ, словно бы собираясь с мыслями.

— Кто приходил к вам прошлой ночью? — спросил я ее. — Я видел вашего посетителя.

Лидия Львовна вздрогнула, по-моему, она не ожидала от меня такого вопроса.

— Я не знаю, — пожала она плечами. — Ко мне действительно кто-то приходил?! — изумленно воскликнула она и прошептала:

— Мне очень страшно.

— Чего вы боитесь? — спросил я ее, сделав вид, что сильно встревожен.

— Меня уже дважды пытались убить, — сказала графиня. — И теперь я подозреваю, что в этом замешана моя прислуга, — добавила Полянская. — Я никого не видела этой ночью, — солгала она.

— Но кто может желать вашей смерти? — изумленно воскликнул я.

— Не знаю, — тихо проговорила графиня Лидия и пожала плечами. — Я ничего не знаю, — повторила она.

— Позвольте мне защищать вас!

— Я должна об этом подумать, — уклончиво сказала Полянская. — Послезавтра я уезжаю к своему жениху, — твердо добавила она.

И тогда я понял, что уже завтра графиня будет представлена ко двору. История с баварской перепиской набирала стремительные обороты.

— Куда, если не секрет? — печально осведомился я.

— В имение Анатолия Дмитриевича Елагина, — ответила Лидия Львовна.

— Учитывая названные вами обстоятельства, вы разрешите мне сопровождать вас в дороге? — спросил я, уповая на чудо.

К моему глубокому изумлению, графиня Полянская не отвергла моего предложения.

VII

Дома меня уже ждал Кинрю, порядком измотанный погребальными хлопотами. Я застал его в гостиной за чтением журнала.

— Яков Андреевич! — обрадованно оживилось скуластое лицо моего золотого дракона. — Как много вы успели сегодня? Вы уже встречались с графиней? — обрушил он на меня целую лавину вопросов. — Вам удалось узнать что-нибудь новое? — Юкио Хацуми даже привстал со стула. Я и не подозревал в нем такого любопытства.

— Кажется, мне удалось разузнать подлинное имя убийцы, — ответил я.

— Ну так назовите его! — воскликнул Кинрю. — Не мучайте меня! Он должен ответить за смерть Катюши, — скулы на его лице напряглись.

— Созон Сократович Гушков, — произнес я задумчиво и присел на краешек плисового канапе. — Но пока я еще не знаю, как до него добраться! И мне неизвестно, обретается ли он вообще в Петербурге, — добавил я. — Но если он здесь, я непременно найду его через Медведева!

— Обязательно возьмите меня с собой! — воскликнул японец. — Мне смертельно хочется с ним поквитаться!

Юкио Хацуми читал мои мысли, наши с ним желания на удивление совпадали.

— Обязательно! — согласился я и прилег на приподнятое изголовье диванчика. — Как же я устал! — сообщил я Кинрю, расстегивая сорочку. Глаза у меня закрывались сами собой. И как только я смыкал их, то видел перед собою графиню Полянскую, ощущая себя, будто бы под гипнозом.

Я тряхнул головой и приоткрыл тяжелые веки, словно налитые свинцом.

— А что за реликвия, о которой писала графиня? — осведомился Кинрю. — Вам удалось что-нибудь выяснить?

— Да, — я кивнул. — Но, к сожалению, мой милый Кинрю, я не могу рассказать тебе обо всем!

— Понимаю, — японец вздохнул. — Кодекс чести!

Это было не совсем так, но я не стал его переубеждать.

— Ну а с Полянской-то вы увиделись? — вновь поинтересовался Кинрю.

Я промолчал, бросив на него интригующий взгляд.

— Значит, все-таки удалось?! — обрадованно догадался японец. — Ну и?.. — снова спросил Кинрю. — Прекрасный ангел не обнаружил свою истинную личину?

Я усмехнулся:

— Нет!

— Но она вам что-нибудь рассказала? — спросил он с надеждой в голосе.

Я покачал головой, и Кинрю поник.

— А я-то размечтался! — развел он руками. — И как же графиня вам объяснила визит своего ночного гостя?

— Лидия Львовна сказала мне, что ее пытались убить, — эти слова сразили наповал моего золотого дракона, он даже не знал, что мне на них ответить. Кинрю помедлил немного, а потом поинтересовался:

— Яков Андреевич, и вы в самом деле верите в эту чушь?

— Конечно же, нет, — улыбнулся я. — Зато дорогая графиня согласилась на мою помощь, и послезавтра я вместе с ней уезжаю в имение Елагина, где и рассчитываю обнаружить баварскую переписку.

— Но почему? — удивился Кинрю. — Почему Лидия Львовна сдалась так быстро? Неужели наша красавица так ничего и не заподозрила? — осведомился он, потирая руки.

— Вот в этом-то я как раз и сомневаюсь, — невесело усмехнулся я.

— То есть, — Кинрю нахмурился, — вы полагаете, что это?..

— Ловушка, — не дал я японцу высказать свою мысль до конца. — По-моему, графиня уверена, что письмо к Елагину побывало в моих руках, и она рассчитывает держать меня под контролем.

— Так, значит, — пасмурно произнес Кинрю, — вы считаете, что Полянская вас раскрыла и поэтому поменяла тактику?

— Увы! — согласился я.

— И, тем не менее, — не унимался Кинрю, — вы отправитесь прямо в логово тигра?

— Несомненно, — ответил я. — И не пытайся меня переубедить! — предупредил я его. — Мира на этом поприще так и не преуспела!

— Если вы считаете, что так нужно, — пожал плечами японец.

— У меня не остается другого выхода! — ответил я.

— Тогда я буду просить вас лишь об одном, — сказал Юкио Хацуми.

И я уже знал, о чем он меня попросит. Не зря я считал Кинрю своим ангелом-хранителем!

— Я просто обязан сопровождать вас! — воскликнул мой золотой дракон, скомкав в своих руках, и без того измятый, журнал.

— Я не могу взять тебя с собой, — сказал я безрадостно. — Полянская может заподозрить что-то неладное, — добавил я.

— Вы могли бы представить меня своим слугой, — настаивал Юкио Хацуми.

— Но это опасно! — воскликнул я, мне вспомнились Мирины предсказания. Что там она говорила о клетке? Я жертвовал своей жизнью во имя клятвы и долга! Но разве я мог подвергнуть японца такой опасности? Во имя чего рисковать Кинрю?! — Как бы вы ни старались, Яков Андреевич, я все равно отправлюсь за вами, — не отставал японец. И у меня не было оснований ему не верить.

— Я уже жалею, что проговорился тебе, — ответил я грустно. — А впрочем, как знаешь, — махнул я рукой. — Жизнь-то твоя! Вот и распоряжайся ею, как хочешь!

— Ну вот и славно! — обрадовался Кинрю. — Пожалуй, я отправлюсь упаковывать вещи, пока вы, Яков Андреевич, не передумали!

— Не спеши! — предостерег я его. — Вдруг еще графиня не согласится?

— Она же сущий ангел! — лукаво усмехнулся Кинрю, полностью уверенный в своей победе.

Я поднялся с канапе и велел заспанной Саше в длинном ситцевом платье, перевязанном атласной лентой под грудью, сварить крепкого кофе и принести его в кабинет.

Видимо, мне не давали покоя воспоминания о встрече в кофейне.

Кинрю поднялся к себе, я же отправился в кабинет, прихватив с собой канделябр с тремя свечами. Открыл свой тайник и достал из него исписанную тетрадь. Я должен был исповедаться в чувствах, внушенных мне этой женщиной. Но мысли путались и никак не хотели ложиться на бумагу из-под пера. Рука сама собою чертила в тетради розу. Разозлившись на себя, я захлопнул дневник.

В дверь постучали, на пороге возникла Саша с серебряным блестящим подносом в руках. На нем дымился кофейник и красовалась миниатюрная китайская чашечка.

Я снова окинул ее взглядом и подивился чудачествам Миры, нарядившей крестьянскую девушку, вытребованную мной из Кольцовки, в это несуразное платье.

Я взял из рук Саши поднос и поставил его на столик. Девушка ушла, оставив меня наедине с моими невысказанными мыслями. Что же сулит мне завтрашний день? Но почему-то не было страшно, представлялись глаза Полянской. Их я и видел всю ночь во сне.

Утром прощались с Катей, и в полдень выехали на кладбище. День выдался ясным и на редкость теплым. Мира держалась стойко, но то и дело на глаза ее набегали слезы. Однако плакала она молча, не по-женски. Кинрю поддерживал ее под руку. У нас с ней по-прежнему отношения были натянутыми, и я старался как можно реже попадаться ей на глаза, чтобы не усугублять и без того неприятную ситуацию. Я сомневался, что смогу оказать ей какую-то поддержку. В итоге мы отправились провожать Катюшу в отдельных экипажах. Пожалуй, такая размолвка между нами приключилась впервые с тех самых пор, как я помог ей бежать из Индии.

Кортеж у нас получился скромный, всего-то несколько крытых экипажей. В трех каретах уместилась вся челядь, которую, по настоянию Миры, мы взяли с собой.

Когда опускали гроб, Мира что-то прошептала на своем языке, но не заплакала. Я подумал, что она читает ритуальные ведические молитвы, потому как индианка почти не расставалась со своими книгами Вед.

Я подошел к ней и сжал ей руку. Мира не выдернула ее, и я понял, что мы с ней все-таки помирились.

У одной из кладбищенских оград я заметил знакомую фигуру.

«Грушевский!» — изумился я мысленно. Он тоже меня увидел и поспешил ко мне. Я велел своим спутникам возвращаться без меня, а сам остался на кладбище, чтобы переговорить с моим братом.

— Яков Андреевич! — приветствовал он меня. Нам не надо было обмениваться тайными знаками, чтобы узнать друг друга.

— От всего сердца рад вас видеть, Игорь Дмитриевич! — ответил я. — Что-то случилось?

Игорь Дмитриевич Грушевский был тем самым ритором, который участвовал в посвящении Строганова в ученики. У меня мелькнула надежда, что он что-то знает об этом деле. И, похоже, я не ошибся, потому как он первым завел речь о Виталии.

— Яков Андреевич, — сказал Грушевский. — Я знаю о вашем предназначении, а потому считаю себя обязанным просветить вас касательно одного вопроса, который, возможно, и покажется вам неважным.

— Что вы имеете в виду? — насторожился я, готовый услышать самые невероятные вещи.

Грушевский откашлялся и заговорил:

— Недавно у меня состоялся разговор с Иваном Сергеевичем, из которого я узнал, что из орденского архива пропали очень важные документы. И что в этом деле замешан Строганов, — он бросил на меня вопрошающий взгляд, словно бы ожидая подтверждения.

— Совершенно верно, — ответил я. — Расследованием этой истории я и занимаюсь в настоящее время.

— Кутузов сказал мне, что было украдено еще и другое письмо, которое Строганов якобы передал на хранение своей невесте, и которое будто бы предназначалось вам. Это так? — осведомился Игорь Дмитриевич.

Я кивнул.

— Ну так вот, — продолжил Грушевский. — Незадолго до смерти, Виталий что-то говорил мне об этом.

Я весь обратился во внимание.

— Что именно, Игорь Дмитриевич? Это очень важно!

— Что у него возникли какие-то подозрения, и он отразил их в своем послании, — ответил ритор. — Но дело не в этом!

— А в чем же? — я недоумевал.

— В том, что я упомянул, где хранится это письмо в разговоре с одним из кровельщиков.

— Очень интересно, — пробормотал я себе под нос. Кровельщиком обычно назывался брат, охраняющий вход в масонскую ложу. Но эту должность могли занимать и несколько человек. К тому же ни одного из привратников я не знал в лицо.

— Как его имя? — осведомился я.

— К сожалению, его подлинное имя мне неизвестно, — ответил вития. — Но в Ордене его нарекли братом Алавионом, — добавил он.

— Вы не сказали об этом Кутузову? — осведомился я.

— Сказал, — ответил Грушевский. — Но он не мог отменить из-за этого своей срочной поездки, — проговорил Игорь Дмитриевич многозначительно. — И посоветовал мне обратиться непосредственно к вам, — добавил он. — К тому же и брат Алавион тоже исчез.

Последние слова ритора прозвучали не слишком утешительно.

— Вы правильно поступили, что обратились ко мне, — сказал я ему в ответ.

— Яков Андреевич, — обратился ко мне Грушевский. — Сегодня вы будете на приемном собрании? Около двух часов состоится посвящение одного из товарищей в степень мастера. Желательно ваше присутствие, — добавил он.

Я задумался, поначалу в мои планы не входило в ближайшее время участвовать в какой-либо орденской работе, но неожиданные обстоятельства все-таки заставили меня изменить свое мнение. Теперь мне во что бы то ни стало требовалось добраться до орденского архива, чтобы получить доступ к летописи, в которую заносились некоторые биографические сведения о посвящаемых. Я надеялся, что мне удастся раздобыть кое-какую информацию о брате Алавионе. По крайней мере, я желал получить доказательства того, что я двигаюсь в правильном направлении.

— Буду, — ответил я.

В этот момент на горизонте показалась еще одна траурная процессия, и мы с Грушевским расстались.

Я поймал извозчика и направился в ложу, местонахождение которой в столице не могу я открыть даже при всем своем огромном желании. Способен только сказать, что располагалась она в священном месте, в «долине Иосафатовой» с востока на запад, как обычно располагаются все церкви и храмы.

Привратник узнал меня по проходному слову и ритуальному прикосновению. Двери открылись передо мною, и я оказался в темной прихожей, где уже собирались братья. Один из служителей проводил меня в комнату, где я смог обрядиться для церемониала.

Все это время я высматривал глазами секретаря, господина Ветлицкого, однако, так и не смог его обнаружить. Потому мне пришлось констатировать, что я буду вынужден пробираться к архиву тайком и самостоятельно, на собственный страх и риск.

Я облачился в черный камзол, глухо застегнутый на все пуговицы с ритуальными знаками, в черный широкий парадный плащ до пят и черную шляпу, поля у которой были опущены.

Все братья кругом меня выглядели примерно так же и походили на мрачных, скорбящих по невосполнимой утрате близнецов.

Я вошел в прямоугольную комнату, стены которой задрапированы были черным бархатом, потолок поддерживали три столба тосканского, дорического и коринфского ордера, между ними мозаиковый пол прикрывал ковер с символическими знаками, расшитый серебряными и золотыми нитями, а посреди этого всего возвышался открытый гроб.

Через несколько мгновений в комнату вошел и сам испытуемый, с которого внезапно была снята повязка. Он и глазом не успел моргнуть, как младший из братьев ударил его масштабом по обнаженной шее, другой — наугольником в то самое место, где билось его трепещущее сердце, а один из мастеров, представляющий капитул, стукнул его молотом, и кандидат внезапно осознал, что гроб на этом жертвеннике приготовлен исключительно для него.

— Представляешь ты одного из величайших людей в мире, нашего Великого мастера, — услышал я приглушенный голос витии Грушевского.

Несколько братьев уложили несчастного испытуемого в гроб и прикрыли его багряным покрывалом. И тогда звуки масонского гимна раздались под дрогнувшим балдахином.

Тем временем я покинул собравшихся, увлеченных происходящим и поспешил в ту самую комнату, где, как я знал, находился архив ордена «Золотого скипетра», массивные трехсвечные канделябры освещали мне путь.

Я свернул налево по коридору и быстрыми шагами прошел в сторону архива, от дверей которого у меня имелись ключи, переданные мне Кутузовым на случай непредвиденных обстоятельств. На мое счастье, мне никто не встретился на дороге, и я смог беспрепятственно добраться до нужной мне комнаты.

Дверь приоткрылась практически без труда, потому как серебряный ключ идеально подходил к встроенному замку. Его я всегда носил при себе, на той же цепочке, что и Мирин пантакль.

Я снова возблагодарил господа, что и в архиве, заставленном дубовыми стеллажами с бумагами, документами, типографскими книгами и рукописями, тоже никого не было. Но и сюда доносились удары молота из комнаты, где происходил обряд посвящения в третий канонический градус символического масонства.

Я быстро добрался до нужной мне полки, потому как примерно знал, где хранилась искомая мною «летопись». Это была довольно толстая тетрадь в сафьяновой синей обложке, прошитая шелковым шнуром и скрепленная большой сургучной печатью Ложи и Венерабля.

Как только она попала мне в руки, я тут же зашуршал исписанными страницами и очень скоро наткнулся на заинтересовавшего меня брата Алавиона. Его подлинного имени я в летописи так и не обнаружил, зато прочел его полную биографию, которая абсолютно совпадала с тем, что я знал о Созоне Сократовиче Гушкове. Здесь же был указан и его петербургский адрес.

Я убрал рукопись на место и, довольный собою, вернулся в зал посвящения, где испытуемого, по обряду, в пятый раз уже вытаскивали из гроба. При мне «брат ужаса» вручил ему терновую ветвь в знак воскрешения.

Когда церемония закончилась, Грушевский спросил меня, останусь ли я на братскую трапезу. Но я ответил ему, что совершенно не имею такой возможности, на что он предложил мне дождаться хотя бы первой здравицы за всевысочайшее здравие Его Императорского Величества Александра I, от чего я отказаться никак не мог. И только после этого мне все-таки удалось покинуть ложу.

Теперь мне предстояло лицом к лицу встретиться с предателем и убийцей, посягнувшим на мою жизнь. На его совести были гибель Строганова и Катюши, он же и выкрал компрометирующую переписку, корысти ради совершив государственное преступление. Я уже и не говорю о смерти Воротникова!

Я снова поймал извозчика, велев ему отвезти меня на Караванную улицу, где я и надеялся рассчитаться с братом Алавионом.

Дверь мне открыл швейцар с метлою в руках.

— Что вам угодно? — осведомился он.

— Я к господину Гушкову с визитом, — ответил я.

— Как о вас доложить?

— Мне бы хотелось сделать сюрприз, — произнес я загадочно, оперевшись о мраморную колонну.

— А барин у меня сюрпризов не любит, — уверенно заявил швейцар.

Я протянул ему пару империалов. Швейцар замялся, но все-таки деньги взял.

— Ну что же, — пожал он развернутыми плечами. — Сюрприз, как видно, дело хорошее!

— Вот именно, — холодно улыбнулся я, вспомнив о боевой секире, символе отсечения всех вредных членов братства.

Швейцар приоткрыл предо мною стеклянную дверь и проводил до узкой мраморной лестницы, объяснив мне, как добраться до кабинета.

Я поднялся в указанном направлении и легонько толкнул дверь кабинета, которая оказалась незаперта. Я предвкушал встретиться со своим противником лично, лицом к лицу, которое не будет скрыто за капюшоном шерстяного бурнуса.

Я потихоньку зашел в кабинет и не поверил своим глазам. В глубоком кресле сидел Гушков, запрокинув голову самым, что ни на есть неестественным образом. Остекленевшие черные глаза его смотрели в белеющий потолок. Кто-то опередил меня и свернул шею брату Алавиону.

Но кто? У меня не оставалось сомнений, что это дело рук графини Полянской. Скорее всего, именно она и подослала к нему мальтийцев. Разве не Лидия Львовна говорила о шантаже?

Окно в кабинете было раскрыто настежь, и ветер гонял по паркету рассыпанные бумаги.

Я не смог побороть в себе искушение обыскать помещение, и был за это вознагражден. В стене, за фламандским натюрмортом Снейдерса Франса, я обнаружил тайник, наподобие своего. И мне удалось его вскрыть практически без труда. Но в нем я не обнаружил ничего, кроме одного единственного конверта. Не теряя ни минуты, я распечатал послание и пробежал его глазами. Оказалось, что я держу в своих руках строгановское письмо, адресованное именно мне. Почему-то Гушков его так и не уничтожил!

«Яков Андреевич, — писал новообращенный. — Недавно мне стало известно о роде Ваших занятий. И мне больше не к кому обратиться на данный момент! Если со мною вдруг приключится что-то непоправимое, то это послание передаст Вам моя невеста Анна Аксакова, коей я и отдаю его на временное хранение.

Вы держите его в руках, а это значит, что, скорее всего, меня уже нет на свете.

Но я уповаю, что Вы так или иначе сумеете докопаться до истины.

Так вот что со мною произошло.

Меня погубила страсть к картам, кругом я был должен и не видел уже для себя никакого выхода, как вдруг мне сама Фортуна протянула руку помощи в лице Созона Сократовича Гушкова, с которым я впервые и встретился за ломберным столом. Он сам обратился ко мне с любезными и нравоучительными речами, на которые в том своем состоянии я не польститься никак не мог. Гушков открылся мне, что состоит в братстве свободных каменщиков, главная задача которых — поддерживать и оберегать друг друга. И это были не пустые слова, днем позже Гушков переслал мне от имени Ордена достаточно денег, оговорившись, чтобы я отыграл их у Матвея Воротникова. Вместе с деньгами он дал мне и письмо к господину Семенову, который и стал впоследствии моим поручителем в Ордене.

Но вышло так, что я окончательно проигрался, и я подозреваю сейчас, что было это подстроено заранее мои случайным знакомцем, потому как нужен ему был, грубо говоря, человек, играющий роль козла отпущения. Но у меня к сожалению отсутствуют всяческие доказательства, потому-то я и предпочел действовать на свой собственный страх и риск.

С Гушковым я нередко встречался на собраниях ложи, в связи с тем, что сей господин занимал в нашем братстве почетную должность кровельщика, охранявшего входы в ложу. Не многие знали его в лицо, но мне «посчастливилось» по иронии судьбы познакомиться с ним заранее.

На одном из таких собраний, в честь празднования Иоаннова дня 24 июня, когда братья сомкнули свою цепь в знак его открытия, я заметил, как господин Гушков покинул свой пост и свернул в сторону орденского архива. Я молча последовал за ним и увидел, как кровельщик проскользнул в потайную дверь, которую он за собою прикрыл неплотно. Что-то толкнуло меня ее приоткрыть, и то, что я увидел, поразило меня в самое сердце.

Гушков рылся в огромном ящике, доверху заполненном бумагами. Наконец, он извлек из него какую-то стопку писем. Несколько из них отложил, а три положил за пазуху своей епанчи. И в этот самый момент брат кровельщик увидел меня. У меня появилось ощущение, что живым мне не уйти с этого места. Он набросился на меня с упреками и потребовал властью молчания. В чем я ему и поклялся на Библии, которая оказалась здесь под рукою.

Собрание закончилось, и кровельщик незамеченным вынес эти письма из ложи. Я не знал, что мне и думать. В голову мою так и лезли крамольные мысли. На следующий день от одного из братьев я узнал, что пропала компрометирующая переписка. Еще через несколько дней я заметил Гушкова в обществе некой графини Полянской, состоящей, по слухам, в любовной связи с мальтийским бальи. Что-то подсказывает мне, что здесь пахнет предательством, но я связан клятвой. И еще мне кажется, что Гушков не преминет свалить всю вину на меня, если только возникнут в его отношении хотя бы малейшие подозрения. Тем более что я связан по рукам и ногам своими долгами.

Сомневаюсь, стоит ли обращаться к капитулу или орденскому совету, а потому рискну разобраться в этом вопросе самостоятельно.

С глубоким почтением, Строганов».

Я спрятал письмо в карман сюртука.

И что же ты раньше молчал, глупый мальчишка? Возмущаясь подобным образом, я подошел к окну, из которого и увидел трех полицейских, которые объяснялись со швейцаром с метлой. Я перевел свой взгляд на покойника, который продолжал коченеть на кресле.

Но кто же вызвал полицию? Неужели Полянская?

Я допускал, что, если графиня догадалась о моей принадлежности к ордену «Золотого скипетра», то она могла бы, пожалуй, предположить, что я попытаюсь-таки найти Алавиона! Кстати, ей могли доложить об этом ее многочисленные агенты.

Графиня Лидия без труда устранила бы меня в том случае, если бы я был застигнут полицией прямо на месте преступления. Тогда бы меня и в Елагино тащить с собой не пришлось бы!

На лестнице послышались тяжелые шаркающие шаги, мне не осталось ничего другого, как вылезти из окна и спуститься по дереву тем же путем, что проделал убийца брата Алавиона. И я еще Бога благодарил, что не удосужился назваться швейцару своим подлинным именем, потому как у меня не было ни времени, ни желания обращаться к столичному обер-полицмейстеру.

Я вернулся домой готовиться к поездке.

— Яков Андреевич! Где вы были? — всплеснула руками Мира, оглядев меня с головы до ног. Вид у меня и в самом деле был ужасно непрезентабельный, повсюду к одежде прилипли какие-то маленькие веточки, сюртук помялся, а ворот рубашки и вовсе разошелся по швам.

— Спасался от правосудия, — ответил я откровенно, от— ряхивая брюки. — Кстати, а где Сваруп?

— А он-то вам еще зачем понадобился? — насторожилась индианка.

— Пули лить, — честно признался я. — С пантаклями-то он вон как славно управляется, а я тут недавно пару пистолетов приобрел от Кухенрейтера. В дороге-то пригодятся.

При этих словах Мира снова изменилась в лице, но в этот раз промолчала.

— А обо мне-то вы не забыли? — в гостиной появился Кинрю, готовый пойти в атаку.

— Как можно?! — я усмехнулся.

— Так я с вами еду? — осведомился он у меня.

— Никифор! — позвал я лакея. — Съезди-ка на Большую Мещанскую и передай госпоже Полянской вот эту записку! — я быстренько набросал ее на листке бумаги.

— Сейчас сделаем, — ответил Никифор и отправился разыскивать кучера.

— Так вы еще не говорили с Полянской? — обиделся золотой дракон. — Почему-то я догадывался об этом.

— Кинрю, — обратилась к японцу Мира. — Эта ваша Полянская похожа на сирену?

А я-то уже грешным делом подумал, что она выкинула это из головы!

— Пожалуй, — неуверенно пожал плечами Кинрю. — Скорее на ангела.

Мира вздохнула, но промолчала и в этот раз.

Я вытащил из шкафа ящичек с пистолетами и выложил их на стол. Потом взял в руки один из них и погладил по полированной поверхности.

Индианка сморщила нос и отвернулась.

— Сваруп! — позвала она, видимо, вспомнив о моей просьбе. Но индиец, кажется, ее не услышал. Я подозревал, что старый шельмец намеренно пропустил ее возглас мимо ушей, потому как не хотел лишний раз встречаться со мною. — Сваруп! — повторила Мира нетерпеливее и что-то прибавила громче на своем языке. Однако ответа по-прежнему не последовало. Тогда индианка сделала мне знак подождать и поднялась на второй этаж, в свою «комнату демонов», где обычно коротал свои дни нелюдимый Сваруп. Из комнаты стали доноситься звонкие голоса, которые, как показалось мне, о чем-то ожесточенно спорили.

— Схватились не на шутку, — невозмутимо прокомментировал Кинрю. — По-моему, старый колдун ее к вам ревнует, — добавил японец.

Я развел руками, выражая тем самым свое бессилие что-либо изменить.

Спустя около получаса в гостиной снова возникла Мира в шелковом лазоревом сари, следом за ней семенил сутулый Сваруп.

— Что за пули? — осведомился он, грозно нахмурив брови.

Я указал ему на оружие.

— Идемте за мной, — ответил индиец, немного коверкая слова. И мы, следом за ним, вместе с Кинрю и Мирой поднялись по широкой лестнице на второй этаж и свернули по коридору налево.

— Не люблю я эти чудеса, — скептически проговорил японец.

— Никаких чудес, — ответствовал я ему. — Просто имеется срочная необходимость подогнать парижские пули к пистолетам!

— Не доверяете французам? — усмехнулся Кинрю.

Я пожал плечами:

— Доверяй, но проверяй, есть такая русская поговорка!

Мира, щелкнув замком, открыла дверь, и мы попали в ее святую святых.

Комната была занавешена пурпурными тяжелыми драпри, в камине пылало пламя, роняя отсветы на черные стены. Мне почему-то подумалось, что адепты тайного знания схожи между собой во всем таком разноликом и недружелюбном мире. Комната Миры, вход в которую всем обитателям этого дома обычно был недоступен, вдруг, показалась мне сродни помещению тайной орденской ложи.

В комнате царил аромат кардамона, эфирных масел и жженых листьев. В центре ее стояла ширма, скрывающая что-то от посторонних и любопытных глаз. В тайну ее, пожалуй, был посвящен только старый Сваруп и Мира.

Потрескивало пламя в камине.

Большая кровать под пологом, напоминающая клине, покрыта была жемчужным бархатом, расшитым серебряными звездами и цветами лотоса. В центре покрывала мерцала загадочная луна. В масонстве она обозначала истину.

Я бросил взгляд на задумчивую Миру и внезапно мне подумалось о том, почему же в Орден не принимают женщин! Пожалуй, Мира могла бы достойнее многих достигнуть вершин Соломоновых премудростей! А впрочем, я вспомнил о ложе опального Грабянки, арестованного и заключенного в крепость. Собиралась в покоях самого цесаревича Константина Павловича; говорят, что на собраниях присутствовали и дамы из общества.

Я кивнул в сторону покрывала и спросил у расстроенной Миры, что собою символизирует сия водяная лилия.

— Ом мани падме хум, — прошептала индианка.

— Не могла бы ты это перевести? — попросил я ее.

И тогда моя черноокая колдунья усмехнулась:

— Яков Андреевич, и у скромной маленькой Миры тоже имеются свои тайные знания!

Настаивать я не стал, но она проговорила:

— Утпала!

— Что? — переспросил я ее.

— Знак, который я посвятила Шиве, — сказала индианка.

Кинрю пугливо озирался по сторонам, до этих пор я и подумать не мог, что его смогут смутить атрибуты индийской прорицательницы.

Сваруп же хмурился все больше и больше, лоб его, изрытый морщинами, пересекла глубокая поперечная складка, свидетельствующая о том, что грозный рок распростер уже над ним свои могучие крылья. Молча вопрошал индиец выцветшими старческими глазами, что в святилище его прекрасной богини позабыли эти наглые европейцы?!

Старый слуга заглянул за ширму, на какое-то время скрылся за ней и вынес оттуда железный ковш, с уже приготовленным и заранее расплавленным свинцом, который дымился под дугообразными сводами Мириного святилища.

Я выложил на стол готовые пули. Сваруп взял несколько из в сухую и сморщенную ладонь, подбросил их вверх, примерился и опустился на колени перед камином.

И мне показалось, что, словно по мановению чуда, я оказался в недавнем прошлом, когда подсмотрел, как с помощью Миры индиец все в том же ковше изготовил мне охранительный оберег.

В ярких отсветах пламени, озарявших темную комнату, Сваруп и отлил мне пули, под шепот встревоженной Миры, серьезной, как никогда.

Когда они остывали, Кинрю обрезал их и, примеривая, перезаряжал пистолеты.

— Вы так и не отказались от своей идеи? — обреченно спросила Мира, когда мы уже вышли из ее комнаты и спустились в гостиную, кивая на черный ящик от Кухенрейтера.

— Разумеется, нет, — спокойно ответил я. — В Елагино меня ждет удача.

— Зачем же тогда вам понадобилось оружие? — спросила индианка.

— Кто знает, кого мы встретим в пути, — покачал головою японец.

— Тогда, — взмолилась взволнованная Мира. — И меня возьмите в дорогу!

— О, нет, сударыня, — возмутился я. — Только этого мне еще не хватало!

— Но, Яков Андреевич, — горячилась индианка, сложив свои руки на груди. — Я могла бы быть вам полезной!

— Даже и не думай об этом! — воскликнул я. — Я не желаю подвергать твою жизнь опасности!

— Опасность я чувствую всем своим существом, — сказала индианка с достоинством прорицательницы. — И я могла бы предупреждать вас о ней.

Я и представить себе не мог, чтобы Мира познакомилась с Лидией.

— Ни в коем случае! — я оставался непреклонен. — В данной ситуации ты будешь меня только обременять, — жестоко добавил я.

— Почему вы обижаете меня? — горько спросила Мира.

— Я пекусь о твоем благополучии, только и всего, — ответил я холодно.

— Но ведь погибло уже несколько человек! — вскричала Мира. — И неизвестно еще, что будет дальше!

— Кстати, — вступил в разговор Кинрю. — Яков Андреевич, вы узнали адрес Созона?

— Узнал, — я кивнул в знак согласия. — И не только…

— Что? — глаза у моего золотого дракона сделались круглыми и широкими. — Вы уже?..

— Нет, — успокоил я его. — Это был не я. Скорее всего, нас опередила графиня Полянская. Неплохо было бы сообщить об этом Кутузову, но Иван Сергеевич покинул Санкт-Петербург, уехал в неизвестном мне направлении.

— О чем это вы? — заволновалась индианка. — Убийца уже наказан?! Он мертв? Тогда почему, — удивлялась она. — Зачем вы едете в это имение?

— Милая Мира, — ответил я. — К сожалению, в некоторые вещи я не могу тебя посвящать. История эта еще не закончилась, но чувствую я, что до финала осталось совсем немного!

— Я очень боюсь! — заявила она. — И думаю, что пробил тот час, когда я должна рассказать вам об Анджане!

— Но ты уже говорила мне, как она погибла, — сказал я в ответ, подошел к окну и задернул штору.

— Я не вдавалась в подробности, — девушка горько улыбнулась. — Нашим отцом был раджа, и он души не чаял в Анджане, — продолжала индианка. — Она была его младшей дочерью. Однажды Анджана решила, что повстречала свою единственную любовь. Я предупреждала ее, что дело добром не кончится, потому что ее возлюбленный действовал тайно и даже не собирался повстречаться с нашим отцом. Сестра объясняла это его бедностью и неродовитостью. Я умоляла ее одуматься, но Анджана решилась все-таки на побег из под родного крова. Я видела в древних таблицах, что за порогом дворца ее ожидают страдания. Но девочка меня не послушалась, ей было всего пятнадцать. Я поклялась не выдавать ее тайны, но взамен просила ее взять с собой и меня. Однако Анджана сказала, что справится с этим делом самостоятельно. Моя бедная девочка и не догадывалась, что ее всего лишь использовали, для того, чтобы шантажировать нашего отца. Как только в этом отпала надобность, ее сразу же отравили.

— Очень печальная история, — ответил я Мире. — Но она только доказывает, что тебе незачем отправляться со мной. Ведь если бы Анджана тебя послушалась, то твой отец навсегда потерял бы сразу двух дочерей.

— Я бы что-нибудь придумала, — воскликнула индианка. — Я бы выручила мою девочку из беды! — запротестовала она.

— Тебе только так кажется, — произнес я задумчиво. — Иногда в этой жизни нам попадаются и более сильные противники, с которыми мы не в состоянии справиться.

— Яков Андреевич, вы всерьез полагаете, что сможете справиться с Полянской? — Мира невольно усмехнулась. — Вы же уже находитесь у нее в плену!

Я открыл было рот, чтобы возразить, но дочь индийского князя перебила меня:

— Я больше не стану с вами спорить, Яков Андреевич, поступайте, как знаете, но не говорите потом, что Мира вас не предупреждала! — с этими словами она покинула нас и поднялась к себе в будуар.

Как ни старался я оставаться равнодушным, но Мирины речи все же заставили меня засомневаться. Однако я не мог ничего поделать, судьба нашего Ордена зависела от того, насколько я сумею справиться с ситуацией, а заодно и со своими чувствами к коварной графине.

— А что все-таки случилось с убийцей? — осведомился Кинрю, как только индианка ушла.

— Графиня Полянская исполнила то, что обещала Елагину, шантажист ее больше не побеспокоит. Ему просто-напросто кто-то сломал пару шейных позвонков.

— Вы полагаете, что это были мальтийцы? — переспросил японец.

— Больше некому, — развел я руками. — Кстати, — я достал из кармана сюртука письмо. — Вот, прочти! — и передал моему золотому дракону послание Виталия Строганова.

— Так, значит, ваши предположения оказались верными, — констатировал Кинрю, возвращая мне прочитанное письмо.

— Выходит, что так, — согласился я.

Спустя около часа вернулся Никифор с посланием от графини.

— Записка от Лидии Львовны Полянской! — провозгласил он, едва появившись на пороге.

— Ну же! — воскликнул я, мне не терпелось увидеть ее своими глазами.

Лакей порылся в карманах и, наконец, все-таки извлек на свет Божий белый конверт. Я почти вырвал его из рук слуги, присел на диван и взялся за чтение. Кинрю же стоял у меня над душой, с волнением ожидая того, что будет дальше. В конце концов, содержанием этого письма в некотором роде решалась его судьба.

Я достал из конверта записку графини. Написана она была на муаровой бумаге с тисненым узором. От нее исходил тот самый аромат восточных духов, вскруживший мне голову в кофейне.

«Любезный Яков Андреевич, — писала графиня. — Вы спрашивает моего позволения взять с вами в поездку Вашего друга и лучшего слугу. Так что же? Могу ли я, нуждающаяся в Вашей защите, иметь что-либо против? Поступайте, как знаете!

Преданная Вам графиня Полянская.

P.S. Жду вас у себя на Большой Мещанской завтра около девяти утра».

— Ну что? — не удержался Кинрю, сверкнув в полумраке глазами, будто дикая кошка.

— Нас можно поздравить, — ответил я. — Лидия Львовна согласна!

— Отправляюсь собирать чемоданы, — обрадовался японец.

Обиженная Мира в этот вечер так и не покинула своей комнаты.

По утру мой заспанный кучер возился с упряжью, Кинрю же таскал чемоданы в старинный дормез, предназначенный для дальних поездок и приспособленный для ночного сна.

Я переживал из-за того, что Мира так и не удосужилась выйти из своей комнаты. Ящик с пистолетами мы с Кинрю уложили в карету в первую очередь.

Наконец, когда мы с ним уже уселись в дормезе, Мира все-таки смилостивилась и появилась на веранде в верхнем суконном платье синего цвета с длинными узкими рукавами, обшитыми белыми блондами. В ушах у нее покачивались изящные сапфировые серьги в виде колокола, а в волосах поблескивали сапфиры на шпильках.

Я вышел из дормеза и подошел к индианке.

— Я прощен? — осведомился я у нее.

— О! Яков Андреевич! — воскликнула Мира. — Вам не за что просить у меня прощения, — улыбнулась она. — Мне жаль только, что вы так и остались глухи к моим мольбам! Но я умоляю лишь об одном — будьте хотя бы по возможности осторожны!

Я обнял ее и пообещал, что сделаю все, что только будет в моих силах, чтобы вернуться домой живым и невредимым.

Я захлопнул за собой дверцу кареты, и мы тронулись в путь. На Большой Мещанской нас уже ждали. Не успел я постучаться в ворота, как дверь мне открыла все та же, знакомая мне уже кухарка.

— Милости просим, — сказала она. — Яков Андреевич?

Я утвердительно кивнул головой.

— Барыня вас уже ожидают, — сообщила она и быстрыми шагами направилась в сторону крыльца, так что я едва поспевал за нею.

Отперев дверь, кухарка пропустила меня вперед в тесную и неприбранную прихожую. Я растерялся было, куда же мне следовать дальше, как женщина тут же сообразила, что допустила небольшую оплошность и указала на дверь за бархатным занавесом.

Я постучал и разобрал за ней легкие, едва различимые для слуха шаги.

Занавес дрогнул, и дверь приоткрылась.

— Яков Андреевич? — услышал я нежный знакомый голос. — Входите скорее! — велела мне графиня Полянская.

Ей не надо было повторять дважды, чтобы я поспешил выполнить ее приказание. Набрав полную грудь воздуха, я шагнул в альков мальтийской принцессы.

Графиня полулежала на канапе, поглаживая огромную белую кошку. На ней было платье с буфами из жемчужно-серого левантина, перехваченное под грудью розовой лентой. В неглубоком, расшитом кружевом, вырезе поблескивали розовые жемчужины. Светлые волосы ее были также перевиты розовым жемчугом и убраны в высокую греческую прическу.

— Bonjour, — поздоровался я с графиней Лидией.

Она слегка склонила прекрасную голову в знак приветствия.

— Присаживайтесь, — велела Полянская, и я примостился на краешек темно-зеленой оттоманки с атласными, расшитыми золотом, подушками. — Ну и где же ваш слуга? — осведоми— лась она.

— Дожидается нас в дормезе, — ответил я, окинув красноречивым взглядом ее божественную фигуру. По выражению ее лица я понял, что графиня вполне догадалась о значении этого взгляда.

— Но я думала, — проговорила она немного растерянно, — Что мы отправимся в путь в моем собственном экипаже!

— О! — я махнул рукой. — Но моя карета приспособлена именно для таких переездов, и я умоляю вас принять мое приглашение.

— Но мне ничего другого и не остается, — развела руками графиня, подарив мне одну из своих самых очаровательных улыбок. Что-то подсказывало мне, что добром все это не кончится, но тем не менее я продолжал играть свою роль, постепенно все более вживаясь в избранный мною образ.

— Вы прекрасны, как фея, — заверил я ее.

— Вы так галантны, — графиня смущенно опустила глаза.

— На вас больше никто не покушался? — спросил я ее встревоженно. — Я почти не спал эту ночь, переживая за вас. Мне даже приснилось, что вас похитили!

— Ну что вы, Яков Андреевич, Бог с вами! — всплеснула она руками. — По счастию, мои недоброжелатели наконец-то оставили меня в покое.

— А ваш ночной посетитель? — не унимался я. — Вы расспросили свою прислугу?

— Конечно, — сказала Лидия Львовна, согнав с колен ленивую кошку. — Но Семен с Авдотьей утверждают в два голоса, что ничего не знают об этом, — добавила она.

Я мысленно усмехнулся в ответ на ее слова, но сделал вид, что поверил.

— Семен! — крикнула она своего лакея. Я осмотрелся по сторонам и нигде не заметил шнурка от сонетки.

Через несколько минут в дверном проеме появилась курчавая голова:

— Чего изволите? — осведомился он.

— Снеси мои вещи в дормез к господину Кольцову, — приказала Полянская.

— А кучеру вашему что передать? — сурово поинтересовался Семен. — Чтобы лошадей распрягал? Вы же уже велели свой экипаж закладывать!

— Это не твое дело! — нервно проговорила графиня. — Делай, как я сказала!

— Воля ваша, — вздохнул Семен и закрыл за собою дверь.

Графиня привстала с канапе, оправила шуршащее платье и бросила русалочий взгляд в каминное зеркало.

— Пора, — сказала она, облачившись в короткий мышиный спенсер на шелковистой ярко-малиновой подкладке. Небрежным движением руки графиня Лидия спрятала свои прекрасные волосы под серебристой бархатной шляпой на шелку, богато отделанной парижскими лентами и перьями.

— Пора, — согласился я и вышел из комнаты. Лидия Львовна Полянская последовала за мной.

Я помог открыть графине дверцу кареты.

— Прошу, — поклонился я, а Кинрю подал ей руку.

Лидия Львовна вздрогнула:

— Кто это? — испуганно спросила она.

— Юкио Хацуми, — представил я графине Полянской своего золотого дракона. — Мой старый друг и преданный слуга.

— Так вы о нем писали в своей записке? — изумилась она. — Ah, que c'est amusent! — воскликнула графиня, как только оправилась от неожиданности.

Кинрю прекрасно понял, потому как никогда не нуждался в переводчиках, что сказала Лидия Львовна, но, вопреки тому, что японец не нашел в этом ничего забавного, он так ничем и не выдал даме, что прекрасно говорит по-французски.

Тактика его была мне знакома, именно таким образом было гораздо легче узнать массу всего нового и интересного. При человеке, который не понимает ни слова, собеседники во все времена чувствовали себя свободнее и иногда поверяли друг другу даже сокровенные тайны.

Возница стегнул лошадей, и карета тронулась с места. Кинрю разложил на сидении свою шахматную доску. Почему-то на этот раз он не взял с собой свою легендарную вай ки.

— Вы играете в шахматы? — обратилась к нему Полянская.

Японец кивнул.

— Разрешите составить вам компанию, — попросила она.

Кинрю передвинул на ее стороны все белые фигуры. Через час Лидия Львовна объявила мат моему дракону.

— Не может быть! — растерянно воскликнул японец, а мне стало очень тревожно за судьбу нашего нелегкого предприятия.

Графиня заулыбалась.

— Мой жених научил меня играть в эту игру, — объяснила она свое везение.

— Он великий математик? — с интересом осведомился Кинрю.

— Нет, — возразила ему Полянская. — Он — великий человек!

С этим трудно было поспорить, вряд ли мальтийцы выбрали бы себе в бальи личность заурядную и ничем непримечательную.

— Расскажите о нем, — попросил Кинрю.

Графиня было открыла рот для того, чтобы поведать о любимом человеке, но неожиданно передумала.

— Сами увидите, — только и сказала она.

— А что из себя представляет ваше имение? — подключился я к разговору.

— Мое? — удивилась графиня, но мгновенно сориентировалась, припомнив, что скоро выходит замуж за его обладателя. — Ну, конечно же, — сказала она. — Мое будущее имение, — поправила меня Лидия Львовна. — Это нечто невероятное, Анатоль человек с фантазией! — восхищенно произнесла она. — Я полагаю, что вам это путешествие надолго запомнится, — усмехнулась русалка, и мне ее слова показались зловещими.

К родовому имению Анатолия Дмитриевича Елагина мы подъехали около часа дня. Я прильнул к каретному окошку, чтобы рассмотреть его во всех подробностях. Как и следовало ожидать, по дороге на жизнь и честь молодой графини никто не покушался.

— Полагаю, — заметил я, что ваши преследователи наконец-то оставили вас в покое.

— Бог милостив, — сказала графиня Лидия и потянулась за ридикюлем. Достала из него круглое зеркальце и принялась прихорашиваться.

— По жениху соскучились? — поинтересовался Кинрю.

— Конечно, — вздохнула графиня и бросила на меня короткий испытующий взгляд. Я сделал вид, что ко мне эта реплика нисколечко не относится. Хотя, если говорить откровенно, я должен признать, что меня задели ее слова, вопреки тому, что я тщательнейшим образом боролся со своими личными чувствами.

Мы выехали на главную аллею регулярного парка, миновали небольшую часовню и оказались у огромного трехэтажного дворца с ротондой, украшенной вытянутыми ионическими колоннами.

Аллея вся сплошь была усеяна опавшими пожелтевшими листьями, мраморные скульптуры казались унылыми на глянцевом фоне осеннего неба, которое с самого утра грозило разразиться дождем.

На веранде, к которой прилегала ротонда, украшенная декоративными решетками, появился и сам хозяин имения в сопровождении целой свиты.

— Анатолий Дмитриевич, — шепнула мне на ухо Полянская.

— Mais c'est un palais! — восхищенно воскликнул я.

— Вы еще не видели самого главного! — с гордостью сказала графиня. Я не мог с этим не согласиться, потому как баварская переписка представляла для меня гораздо больший интерес, чем это архитектурное сооружение.

— Кто эти люди? — спросил у нее Кинрю.

— Елагинская свита, — повела плечами графиня Лидия Львовна.

— В каком смысле? — заинтересовался я.

— Анатолий Дмитриевич — оригинал, — ответила Полянская. — У него здесь нечто наподобие императорского двора, — объяснила она. — А все эти люди — его свита! Он нанимает за плату обедневших дворян и предлагает им дворцовые должности. У него даже церемонимейстер имеется.

— Лихо, — присвистнул я. — А вы, сударыня, займете в этом царстве место императрицы?!

— Как знать? — усмехнулась графиня. — Человек, как говорится, предполагает, а Бог располагает!

Я выбрался из дормеза и подал руку Полянской. На встречу к нам устремился сам Анатолий Дмитриевич. Он с нежностью обнял Лидию Львовну и только потом заметил меня и моего бесценного Юкио Хацуми.

— Дорогая, вы не могли бы представить мне этих двух господ, — обратился Елагин к Полянской.

— Конечно, — кивнула графиня Лидия. — Яков Андреевич Кольцов, поручик в отставке и его… — она на мгновение замялась, выбирая подходящее слово. — Слуга, то есть друг, — поправилась Полянская.

— Правильнее было бы сказать компаньон, — вмешался японец.

Елагин же удостоил его холодным взглядом свинцовых глаз, но промолчал. На вид моему сопернику было лет сорок, он был строен, широк в плечах и, как мне показалось, немного угрюм. Виски его уже тронула благородная седина. Жесткие черные волосы были аккуратно подстрижены и завиты куафером в тугие локоны.

Одет господин бальи был в черный бархатный фрак со стоячим воротником и слегка скошенными длинными фалдами, доходящими до колен, в белоснежные брюки со штрипками, кремовый короткий жилет и черные блестящие башмаки. Борта жилета и фрака Елагина были густо затканы золотом, концы шейного кружевного платка прятались на груди за жилетом.

— Добро пожаловать, — едва склонил голову Елагин и холеной ухоженной ладонью, поверх которой спускались белые кружевные манжеты, пригласил нас на веранду дворца, охраняемую двумя огромными бронзовыми собаками.

— Господин Кольцов был так добр, — сказала графиня, что выразил желание сопровождать меня к вам. Я же вам писала, — добавила графиня, — что со мною стали с некоторых пор происходить довольно странные вещи.

— Уж не знаю, как вас и благодарить, — едко сказал Елагин, обращаясь ко мне. И по тону его голоса я определил, что ему уже давно обо мне почти все известно. К тому же, в рядах его свиты я разглядел и белокурого Мишеля, юного посланца графини. У меня не оставалось сомнений, что Полянская мне не доверяет, а потому и держит вблизи себя, под наблюдением. Это было очередным подтверждением того, что Мира, как обычно, права.

— Проводите господ в их апартаменты, — велел Елагин одному из своих многочисленных слуг. — Через два часа, — обратился он к нам, — состоится концерт домашнего оркестра в часовне. Просим пожаловать, дорогие гости! — добавил он. — Мне представляется, вы у нас надолго задержитесь! — заулыбался хозяин.

Нам с Кинрю отвели огромную комнату на третьем этаже с двумя каменными балконами, украшенными лепниной. Наши апартаменты были шикарно обставлены роскошной мебелью из красного дерева, стены затянуты блестящей бежевой тканью, на полу сияли навощенные плиты паркета. Имелся также и клавесин с перламутровыми клавишами слоновой кости.

— У меня такое ощущение, — промолвил Кинрю, — что нас отсюда долго не выпустят!

— Твой внутренний голос тебя не обманывает, — ответил я. — Пока у нас есть немного времени до концерта, — я бросил взгляд на старинные фарфоровые часы, — я попробую осмотреть эту усадьбу.

— Вы рассчитываете, что Елагин хранит баварскую переписку здесь? — удивился японец.

— В жизни иногда случаются всякие неожиданности, — ответил я.

Оставив Кинрю за чтением какого-то нравоучительного романа, я вышел из комнаты в темный вестибюль с внушительными колоннами. Миновав анфиладу просторных комнат, убранных изысканными цветами, которые, судя по всему, произрастали в местной оранжерее, я очутился по соседству с картинной галереей, которая, как мне показалось сначала, пустовала. Я хотел уже миновать и ее, как из-за запертых дверей послышались голоса.

Я остановился, осмотрелся по сторонам, но никого по близости не приметил. Тогда я подошел к дверям и приложился ухом к замочной скважине. До меня донесся голос моей сирены.

— Анатоль, мы не можем больше откладывать! — восклицала она. — Сейчас для наших целей наступил наиболее благоприятный момент. Мы ждали уже целых полгода, у кого угодно может иссякнуть терпение! — вознегодовала графиня. — Государь подготовлен, кстати, не без участия баронессы Крюденер, и ожидает от нас целенаправленных, жестких действий!

— Сударыня, — проговорил Елагин. — А как же нам быть с этим масоном, который следит за нами и все вынюхивает, словно заправская ищейка? — усмехнулся он. — Мы не можем убрать его просто так! Кольцов — это вам, увы, не Гушков. Такое дело не удастся замять, — добавил он. — Он наверняка уже доложился своему орденскому начальству, куда направился, и его убийство вряд ли обойдется нам без последствий.

— Да он же у нас в руках! — возразила моя русалка. — Какое-то время вы продержите его здесь, а я передам компрометирующие письма по назначению. Я надеюсь, они на месте? — спросила она обеспокоенно.

— Разумеется, — ответил Елагин. — Где им и полагается, в тайнике!

— В библиотеке? — переспросила графиня.

— Я бы не стал их перепрятывать, не поставив вас об этом в известность, — раздраженно ответил Анатоль.

Возблагодарив Провидение за полученную подсказку, я отправился на поиски усадебного книжного хранилища, которое, как я полагал, находилось во дворце.

Поинтересовавшись у одного из лакеев о его местонахождении, я выяснил, что бальи хранит свои книги в купольном зале на втором этаже, расположенном в левом крыле елагинского дворца.

Я спустился этажом ниже по широкой мраморной лестнице с покатыми ступенями, покрытыми ковровой дорожкой. Рядом не было не души, и я несколько раз подергал за массивную бронзовую ручку. Однако дверь так и не поддалась. Раздосадованный, я вернулся к Кинрю, оторвав его от «Амалии Мансфельд».

— Мне снова нужна твоя помощь, — сообщил я ему с заговорщическим видом.

— По какой части? — поинтересовался японец, откладывая в сторону недочитанную книгу.

— По части взлома, — ответил я.

Кинрю покрутил на пальце свое видавшее виды кольцо со спицей.

— Вам уже удалось обнаружить тайник с перепиской? — полюбопытствовал он.

— Ты меня переоцениваешь, — сказал я ему в ответ, усаживаясь за стол. — Просто один подслушанный разговор навел меня на некоторые размышления.

— Яков Андреевич, не могли бы вы изъясняться понятнее?

— Мне посчастливилось подслушать разговор Анатоля с графиней, — ответил я. — И поэтому я уверен, что переписка находится где-то в хозяйской библиотеке.

В дверь постучали, я приложил палец к губам, чтобы Кинрю, не дай Бог, не проговорился.

Он бросил на меня уничижительный взгляд и промолвил:

— Войдите!

Дверь отворилась и в комнату вошла графиня Лидия Львовна в темно-зеленом бархатном платье с черным корсажем, украшенным широкими черными блондами. На шее ее сверкало изумрудное ожерелье, под цвет необыкновенно прозрачным глазам.

— Господа, — обратилась она к нам. — Вы уже собираетесь в часовню? — Полянская указала на часы. — Наш капельмейстер совсем заждался, — улыбаясь проговорила она.

— Я совсем забыл о концерте! — раздосадованно воскликнул я.

— Сударыня, — подал голос Кинрю. — Еще несколько минут, и мы будем готовы!

— Надеюсь, — проворковала русалка, подобрала тяжелые юбки и выскользнула из комнаты.

— Библиотеку придется отложить на потом, — резонно заметил Кинрю и стал переодеваться.

Едва мы с Кинрю появились на веранде, как нас сразу же окружило несколько человек из свиты Елагина. И нам не оставалось ничего другого, как проследовать вместе с ними в часовню. Процессию возглавляла сиятельная Лидия Львовна.

Из часовни нам удалось ускользнуть только в середине концерта, когда все присутствующие были поглощены выступлением оркестра. Я заметил, что Анатоль о чем-то снова шептался с графиней Лидией, и это не предвещало мне абсолютно ничего хорошего.

Мы с Кинрю потихонечку пробрались между зрительными рядами и оказались в скульптурном парке. До усадьбы по короткой дороге было рукой подать. Так что ничто не мешало нам воспользоваться случаем и проникнуть в елагинскую библиотеку.

У дверей книгохранилища по-прежнему никого не оказалось, и японец, как всегда виртуозно, справился с тяжелым замком.

— Странно, что библиотека не охраняется, — заметил я.

— Вероятно, Елагин от нас такой прыти не ожидает, — предположил Кинрю, надевая кольцо на прежнее место.

Мы вошли в огромный купольный зал, заставленный книжными стеллажами.

На стуле у самых дверей дремал высокий охранник. По-моему, он был даже вооружен. Кинрю ткнул в него пальцем и шепотом поинтересовался:

— Зачем они заперли здесь этого беднягу?

— Вероятно, чтобы было надежнее, — пожал я плечами.

Японец за пол-минуты справился с нашим сонным врагом, использовав в качестве веревки мой шейный платок, а в качестве кляпа — свой носовой.

— Что будем делать дальше? — поинтересовался он.

— Искать, — сказал я невозмутимо.

Одна из полок, плотно примыкающая к самой стене, показалась мне подозрительной, поскольку библиотека содержалась в идеальном порядке, и книги были расставлены по алфавиту, а здесь наблюдалась неразбериха и создавалось ощущение, что эта полка совсем недавно кем-то отодвигалась, и фолианты просто-напросто попадали на пол, а потом их в спешном порядке водрузили обратно. Это, конечно, могло оказаться и случайностью, но факт тем не менее требовал проверки.

Кинрю помог мне разобрать эти книги, а затем нащупал рычаг, с помощью которого эта полка передвигалась взад и вперед. Надавив на него, он ее выдвинул.

— Ну и ну! — удивился я. За полкой показалась каменная стена, которая, как оказалось, разбиралась без особенного труда. За ней я и обнаружил тайник в виде небольшого футляра.

Кинрю и в этот раз легко справился с несложным замком. Я открыл футляр и не поверил своим глазам, передо мной, словно в подарочной бонбоньерке лежали искомые мною письма, которые я узнал по печати со скипетром и крестом. Два из них были без подписи, но корона на печати, символизировала высшую мудрость и потому обозначала либо Венерабля, либо Смотрителя, либо какое-то другое влиятельное лицо из орденского Совета. Третье письмо было за подписью Адама Вейсгаупта, ингольштадского изгнанника, который удалился в Регенсбург под покровительство герцега Сакен-Готского.

Я сложил эти письма вчетверо, спрятал в карман и велел своему золотому дракону выбираться из елагинской библиотеки. Кинрю вышел первым и первым же забрался на лестницу, сделав мне знак, что путь свободен. Я только потом прикрыл за собой дверь и покинул книгохранилище, оставив в одиночестве незадачливого охранника.

Мне показалось, что в вестибюле скрипнула дверь, но я не предал этому особенного значения. Теперь перед нами стоял вопрос, как все-таки покинуть это имение, поскольку я не сомневался, что пропажа будет довольно скоро обнаружена.

Мы вернулись в наши апартаменты и принялись укладывать вещи.

— Куда это вы так торопитесь? — графиня Полянская вошла без стука. — Яков Андреевич, вы покидаете меня? — спросила она меня обиженно. — А как же ваши признания, клятвенные заверения в любви, стихи, наконец?!

— Юкио Хацуми, оставьте нас, — попросила она японца. Он бросил на меня вопросительный взгляд, и я кивнул ему в знак согласия. Тогда мой золотой дракон вышел за дверь, оставив нас с графиней наедине.

— Мы уезжаем, — произнес я взволнованно, но язык не хотел мне подчиняться. Все-таки эта женщина имела надо мной какую-то необъяснимую власть.

— Вы не ответили на вопрос, — настаивала она.

— Графиня, — сказал я с горькой усмешкой. — Ведь вы в безопасности! И вам ничего не угрожает! Или снова покушались на вашу жизнь?

— Нет, — сказала Полянская. — Но вы мне по-своему дороги, — проникновенно солгала мне графиня.

— Я должен уехать, — сказал я устало.

— Отложите поездку всего лишь до завтра, — попросила она.

В дверь постучали.

— Войдите, — ответил я.

К моему удивлению, на пороге я увидел самого Анатолия Дмитриевича Елагина.

— Это правда? — осведомился он.

— Что именно?

— Что вы уезжаете! — воскликнул он возмущенно. — Вы еще не видали моих конюшен! — добавил он. — И я не позволю вам уехать вот так!

— Но…

— Никаких но, — перебил меня Елагин. — Шталмейстер вас уже на улице дожидается!

Я прекрасно понимал, что спорить с ним бесполезно, и поэтому согласился с его предложением, вопреки тому, что уходило драгоценное время, и с минуты на минуту исчезновение писем могло обнаружится. Однако я не терял надежды, что мне удастся устроить побег из барских конюшен.

— А где же Кинрю? — встревожился я, не обгаружив за дверью своего золотого дракона.

— Графиня Лидия Львовна, — мягко улыбнулся Елагин, — показывает нашему другу библиотеку.

Внутри у меня все похолодело, но я сделал вид, что ничего особенного не произошло.

На веранде меня и в самом деле ождал господин, представившийся мне шталмейстером, и еще несколько человек, собиравшихся предпринять вместе с нами эту экскурсию. Мне почему-то подумалось, что в имении Елагина исключительно все посходили с ума. Или все объяснялось лишь манией мальтийского управляющего, вообразившего себя императором?! Насколько мне было известно, шталмейстер всегда заведовал именно царскими конюшнями.

С тоской я подумал о пистолетах, брошенных в нашей комнате. Однако не оставалось ничего другого, как следовать вместе с сопровождавшими меня господами. Процессию возглавлял сам Анатолий Дмитриевич.

Мы миновали парк, каретный сарай и контору управляющего, хозяйские конюшни располагались здесь же, неподалеку. В двух шагах от этих построек я заметил еще один милый домик, судя по всему, недавно отстроенный.

— Ну вот мы и пришли, — тонкие губы командора расплылись в недоброй улыбке.

— Вы хотели показать мне своих рысаков, — напомнил я Анатолию Дмитриевичу.

— Яков Андреевич, — улыбка исчезла с его лица. — Вы проиграли!

— Что вы имеете в виду? — спросил я, стараясь держать себя в руках.

— Довольно прикидываться! — жестко сказал Елагин. — Обыщите его! — велел он одному из своих приближенных.

— Да как вы смеете! — воскликнул я. — Вы за это ответите!

— Разумеется, — вздохнул Анатолий Дмитриевич. — Но только после того, как переписка с Вейсгауптом попадет в руки к нашему благословенному Императору.

Меня окружили несколько человек, и, поскольку я продолжал сопротивляться, кто-то ударил меня по голове, да так, что я потерял сознание.

Очнувшись, я первым делом схватился за свой карман, где и должны были находиться компрометирующие письма. Разумеет— ся, мне их обнаружить не удалось.

— Зря стараетесь, Яков Андреевич, — услышал я голос как бы издалека, в голове у меня все еще шумело от полученного удара. Я повернулся в сторону, откуда исходил этот знакомый и до одури неприятный голос. За круглым белым столом в огромном кресле красного дерева сидел мальтийский бальи и невозмутимо расскладывал пасьянс.

— Как вы узнали? — осведомился я как бы невзначай, приподняв свою голову с канапе.

Анатолий Дмитриевич оторвался от карт и усмехнулся в своей привычной неприятной манере. В правой руке он сжимал пистолет и таким образом держал меня под прицелом.

— Библиотекарь заметил, как вы покидали книгохранилище, — ответил он. Я вспомнил, как в вестибюле тихонько скрипнула дверь. — Даже не знаю, как вам удалось справиться с замком в одиночку! Или вам ваш японец помогал? — поинтересовался Елагин.

Из его слов я заключил, что придворный библиотекарь не заметил Кинрю, и уже это меня порадовало.

— К сожалению, охранник не может сказать ничего вразумительного. Этот негодяй признался, что спал на посту! — возмутился Елагин. — Этим он и объяснет тот факт, что абсолютно не помнит, как оказался связанным. Кольцов, признайтесь, вы владеете какими-то неизвестными мне приемами?

— Где Кинрю? — спросил я в ответ.

— В надежном месте, — снова усмехнулся бальи. — Но вы так и не ответили на мои вопросы!

— Разумеется, владею, — промолвил я. — Я же масон, посвященный в одну из рыцарских степеней, а не какой-то мальтиец! — добавил я презрительно. — И потом, неужели вы думаете, что какой-то азиат смог бы справиться с вашим агентом? — выгораживал я Кинрю.

— Ну, ну, — задумчиво произнес Елагин.

Я перевел взгляд на окна и определил, что, по всей видимости, нахожусь в том самом домике, который заметил накануне. Однако на окнах появились решетки, и это напомнило мне о Мирином сне. Клетка, конечно, была не золотая, но от этого легче не становилось!

— Я полагаю, вам здесь понравится, — самодовльно сказал бальи, вышел из-за стола и направился к двери, продолжая держать меня под прицелом. — Поживете здесь некоторое время, — добавил он. — Пока все не утрясется, и графиня не передаст ваши письма по назначению.

При этих словах мне сделалось особенно больно, потому как я до сих пор не мог позабыть русалочьих глаз предательницы. Хотя и не ожидал ничего другого!

За Елагиным захлопнулась дверь, а мне оставалось лишь закончить его пасьянс. Я выглянул в окно, во дворе прогуливались вооруженные охранники, и не было никакой возможности для побега. В этой ситуации я мог уповать только на помощь своего бесстрашного золотого дракона, если, конечно, ему удастся выбраться из когтей Елагина!

Стемнело, и я слегка задремал. Но меня разбудил какой-то шум под окнами. Мне показалось, что я различил топот чьих-то ног, а затем шум падающего тела. Потом мне послышался чей-то сдавленный стон, и я поспешил к окну.

Сквозь решетки я разглядел взъерошенного Кинрю, в руке он держал мой пистолет к которому так тщательно подгонял отлитые старым индийцем пули. Оба охранника, обезоруженные, лежали у его ног. Их пистолеты японец отбросил на недоступное для мерзавцев расстояние.

— Что ты с ними сделал, Кинрю? — спросил я обрадованно.

— Ничего особенного, — ответил японец. — Одного оглушил, а со вторым пришлось повозиться немного и попрактиковаться в дакэн-тайдзюцу, — насколько я понял, Юкио имел в виду приемы рукопашного боя.

— Как тебе удалось выбраться? — поинтересовался я.

— Все так же, — скромно ответил он. — Яков Андреевич, довольно разговаривать! — взмолился Кинрю. — Подойдите-ка лучше к двери, я попробую вызволить вас отсюда!

Я поторопился выполнить его просьбу, в замочной скважине что-то заскрипело, и через несколько минут я уже был на свободе.

— Где письма? — спросил Кинрю, как только мы удалились от домика на достаточно безопасное расстояние и укрылись в саду.

— У Елагина, — мрачно ответил я. — А где графиня?

— Но мне Анатолий Дмитриевич сказал, что вы, Яков Андреевич, покинули усадьбу вместе с Полянской, — сказал Кинрю. — Насколько я понимаю, — добавил он, — Лидия Львовна уехала.

— И, как я полагаю, в Санкт-Петербург, — хмуро заметил я. — Следовательно, переписка уже не у Елагина, а на пути к Его Императорскому Величеству, — пришлось констатировать мне с прискорбием.

Кинрю бросил на меня сочувственный взгляд.

— Как ты узнал, где меня искать, — осведомился я у него. — Если Елагин уведомил тебя о моем отъезде?!

— Мои охранники переговаривались по-французки между собой, — объяснил мне мой ангел-хранитель. — Полагая, по всей видимости, что я и русской-то грамоте не обучен.

— Теперь мы должны во чтобы-то не стало догнать графиню Полянскую! — воскликнул я. — И перехватить баварскую переписку, пока она не попала во дворец!

— Я видел наш дормез в каретном сарае, — сказал Кинрю.

— Тогда в погоню! — воскликнул я. — Полагаю, что графиня, чувствуя себя в безопасности, не слишком торопится!

— И въезд в имение не охраняется! — заметил японец. — Я уже проверял. Похоже, Елагин посчитал, что уже выиграл эту партию, — добавил он.

И все же мы решили ехать верхом, оставив дормез на память Елагину. Кинрю вывел наших лошадей из конюшни, и мы, плутая, потихонечку выбрались из имения.

— А что будет с кучером? — вдруг вспомнил я про Ивана.

— Его я уже обо всем предупредил, — ответил мой Золотой дракон. — Он ничего не знает, и я думаю, что Елагин не станет отыгрываться на нем, тем более что дормез на месте. Как только страсти улягутся, он поедет домой на перекладных, средств у него для этого достаточно, — добавил Кинрю. Я только дивился его предусмотрительности.

Едва оказавшись за пределами елагинского поместься, мы погнали своих лошадей галопом, в надежде перехватить в доро— ге сиятельную Лидию Львовну.

На горизонте показалась щегольская карета Полянской. Мы с Кинрю ринулись ей на перерез, и японец выстрелил в воздух. Одна из лошадей в экипаже графини встала на дыбы, карета резко остановилась, едва не перевернувшись.

— Что происходит? — закричала женщина, высунувшись из окна.

Кинрю направил дуло пистолета прямо ей в лоб.

— Выходите, сударыня, — процедил он сквозь зубы.

Мой конь остановился, я слез с него и подошел вплотную к карете.

— Яков Андреевич? — графиня была удивлена. — Какими судьбами? — однако ни единая черточка на ее прекрасном лице не выдала и капли волнения.

— Неисповедимы пути Господни, — ответил я ей тоном проповедника. — Вы разве не слышали, что сказал Кинрю? Выходите! — велел я ей.

— Уберите оружие, — попросила Полянская.

— Ни за что! — воскликнул Кинрю. — Вы можете выкинуть все, что угодно.

Графиня с большой неохотой выбралась из кареты, и я помог ей спуститься на землю.

— Где письма? — спросил Кинрю.

— Это не ваше дело, — резко сказала Полянская.

— Отвечайте! — настаивал я.

— Яков Андреевич! — воскликнула Лидия Львовна, изобразив самое невинное выражение лица, на которое только она была способна. — Я не понимаю, о чем вы говорите!

— Вы лжете, сударыня, — жестко ответил я. — Не вынуждайте меня прибегать к крайним мерам! Отдайте мне переписку!

— Не за что на свете! — воскликнула Полянская, сверкнув глазами.

— Держи ее на мушке! — велел я Кинрю, который не сводил своих узких глаз с графского кучера, а сам забрался в карету. Но все мои усилия так ни к чему и не привели, писем в экипаже графини мне обнаружить не удалось.

— Госпожа Полянская, — позвал я графиню. — Пожалуйте в экипаж. Мне нужно вас обыскать.

— Что? — голос графини задрожал. — Как я в вас ошибалась, сударь, — горько усмехнулась она.

— А я, сударыня, на вас счет, увы, никогда не заблуждался! — ответил я с грустью.

В итоге, я все-таки извлек похищенные послания из-за рассшитого цветами корсажа моей обожаемой русалки, которая с досады готова была броситься на вашего покорного слугу с кулаками.

— Я вас ненавижу! — закричала она нам вслед.

Я же готов был ответить графине, что по-прежнему преклоняюсь перед нею, но были мы уже далеко, и она все равно не услышала бы моих слов!

У Выборгской заставы нас уже выехали встречать верховые с фонарями, посланные Кутузовым. Мира проболталась ему, куда я поехал, как только он надумал нанести мне визит, вернувшись из своего «заглазного имения»!

В этот же вечер я передал ему злосчастную переписку!

На собрании ложи, состоявшемся через несколько дней, я узнал, что реликвия была передана в Риме нашему Ордену, а господин Елагин выехал из Российской империи в неизвестном направлении на неопределенный срок.

Я же, в довершение всего, совершил одну непростительную ошибку, решившись навестить графиню Полянскую, мысли о которой не выходили из моей головы.

Лидия Львовна изменилась, похудела, черты ее лица заострились, а глаза горели лихорадочным блеском, но от этого она только похорошела.

Полянская встретила меня в светло-зеленом капоте, который удивительно шел к ее прозрачным глазам.

— Я пришел принести вам свои извинения, — сказал я графине.

— Уходите, — произнесла она с ненавистью. — Мне ваши извинения не нужны! Вы лишили меня моего счастья! — выдохнула она. — Анатоль уехал в Италию, он сложил с себя полномочия бальи, потому как не справился с миссией, наложенной на него Мальтийским орденом. И я его больше никогда не увижу! — воскликнула Лидия, и слезы заблестели в ее глазах.

— Но…

— Не тешьте себя надеждой! — перебила меня графиня. — Ничто и никто не заставят меня забыть его, — сказала она. — Ни его холодность, ни время, ни молитва! — Он пытался застрелиться из вашего пистолета, — добавила Лидия с горечью, — и этого я вам никогда не прощу!

Вот так и закончилась история с Иерусалимским ковчегом. Одолев своего врага, я так и не почувствовал себя победите— лем!

Дмитрий Иванович Готвальд перевернул последнюю страницу и захлопнул тетрадь. Стемнело, он погасил мерцающую свечу.

Этнограф попробовал уснуть, но лунный свет не давал ему покоя. Какую же истину Луна желала ему открыть? Этого ученый не знал, но у него еще оставался целый ящик с записями Кольцова, и он намеревался прочесть их все, от корки — до корки!

Content

Александр Арсаньев
Иерусалимский ковчег

I

II

III

IV

V

VI

VII