Михаил АХМАНОВ и Кристофер ГИЛМОР

КАПИТАН ФРЕНЧ ИЛИ ПОИСКИ РАЯ

Мы не будем отрицать, что эта книга впитала вдохновение многих писателей-фантастов, как живых, так и умерших, но равно любимых и почитаемых нами. Мы надеемся, что некоторые из живущих встретят что-то знакомое для себя в нашем романе и снисходительно улыбнутся при этом.

Авторы

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРОВ

Мы хотели бы со всей ответственностью заявить, что этот роман — не мистификация и мы оба, его авторы, также не являемся фантомом, иллюзией, миражом или изобретением издателей. Мы — вполне реальные личности, и один из нас — гражданин Соединенного Королевства, проживающий в городе Бедфорде, что в пятидесяти милях от Лондона, а другой — гражданин России, петербуржец. Но хоть мы локализованы в разных и весьма далеких точках пространства и говорим на разных языках, мы ухитрились сочинить эту книгу. Как именно — это наша тайна; однако наша реальность не подлежит сомнению. Мы специально подчеркиваем сей момент, в полной мере сознавая всю необычность свершившегося: британский и российский авторы написали вместе фантастический роман! Пожалуй, за всю историю английской и русской фантастики ничего подобного не случалось, и этот факт нас чрезвычайно вдохновляет — независимо от достоинств нашей книги. Мы ощущаем себя первопроходцами, кем-то вроде пионеров Дикого Запада, только нам не пришлось воевать с издателями-индейцами — в своих скитаниях мы (к счастью!) набрели на дружелюбное племя под названием “ЭКСМО”. И мы ему очень благодарны, так как без поддержки издательства “ЭКСМО” мы не смогли бы осуществить свой необычный проект.

Теперь, чтобы доказать любителям фантастики свою реальность и вещественность, мы хотели бы им представиться.

Первым в нашем списке следует Кристофер Николаc Гилмор из Бедфорда, Англия. Ему пятьдесят один год, он холост, но имеет семь братьев и сестер, а также великое множество племянников и племянниц. По профессии — издатель, критик и редактор, приложивший руку к выпуску двух сотен книг. “Капитан Френч, или Поиски Рая” — его первый роман, но есть надежда, что дело этим не ограничится. Все зависит от вас, дорогие читатели; как сказал Козьма Прутков, поощрение столь же необходимо писателю, как канифоль — смычку виртуоза.

Вторым из авторов является Михаил Ахманов, он же — Михаил Нахмансон из Петербурга, Россия. Ему пятьдесят два года, он женат, имеет сына и прочих родственников, но не в таком изобилии, как Крис Гилмор. По профессии — физик, с 1990 года занимается переводами англо-американской фантастики, с 1995 года пишет фантастические произведения. Опубликовал книги: “Скифы пируют на закате”, “Странник, пришедший издалека”, “Другая половина мира”, “Пятая скрижаль Кинара”, “Тень Ветра” (все — в издательстве “ЭКСМО”).

Сообщив эти сведения, мы, авторы, полагаем, что читатель уже не сомневается в нашей реальности. Всех недоверчивых мы отсылаем к издательству “ЭКСМО”, где есть наши адреса (в том числе — E-mail), а также к литературному агенту Игорю Толоконникову, который нас познакомил и связал, за что мы приносим ему самую теплую благодарность.

Теперь, покончив с представлениями и реверансами, перейдем к делу и скажем пару слов о нашем романе. Это роман о будущем, очень далеком будущем когда люди станут бессмертными и заселят бесчисленное множество звездных систем, когда Галактику будут бороздить гигантские корабли, когда возникнут новые расы и народы, временами непохожие на предков-землян, когда космос превратится в арену новых драм и фарсов — новых по видимости, не по существу. Люди все-таки останутся людьми, и их все так же будут снедать честолюбие и гордыня, жажда богатства и власти, любопытство, мстительность и ревность, забота о потомстве, страсть к перемене мест, стремление познать божественные истины; они будут жестокими и милосердными, коварными и рыцарски благородными, жадными и щедрыми, добрыми и злыми. Но, кроме всех этих чувств, возвышенных и низменных, в их сердцах сохранится огонь любви — прекраснейший цветок, который не посадишь в одиночестве, ибо лишь двое могут его взрастить и лишь двоим дано насладиться его чарующим ароматом.

И потому мы предупреждаем: не ищите в нашем романе космических схваток и битв, суперменов со стальными мышцами, которые покоряют Галактику, злодеев-киборгов, телепатов-мутантов и принцесс-изгнанниц с Бетельгейзе или Сириуса. Кое-что у нас, конечно, есть — ракеты и бластеры, роботы и рабы, несущие гибель кометы и огромный лазер, коим поджаривают целый мир; есть даже принцесса и старый космический волк, способный при случае сделаться крутым суперменом. Однако не обольщайтесь, дорогой читатель: все это — лишь фон, задник, декорация, а сам спектакль — совсем о другом.

Это роман о любви, о скитаниях вечных и поисках Рая, который несомненно существует, но не в небесах, а единственно в душе человеческой.

Кристофер ГИЛМОР, Михаил АХМАНОВ

Часть 1 МЕРФИ

ГЛАВА 1

Нет, Мерфи определенно не являлся Раем! Должен признаться, что за тысячелетия скитаний я много размышлял о предмете своих поисков и наконец сообразил, что Рай — понятие неоднозначное. Тот Рай, который устроил бы меня, безусловно, не имеет отношения ни к христианству, ни к мусульманству, ни к иным религиям и культам, процветавшим на Старой Земле. Судите сами: в христианском Парадизе разрешается лишь бренчать на арфах и петь осанну, и там совсем не место непоседливым торговцам вроде меня — ведь недаром же Христос изгнал торгующих из храма! Древние германцы и скандинавы были в этом отношении демократичней, поскольку в их Вальхалле допускались битвы, поединки и повальное пьянство в теплой компании с одноглазым Одином, но меня такое времяпрепровождение тоже не соблазняет. Я — человек мирный и, хоть умею постоять за себя, предпочитаю обходиться без бластеров, копий, мечей и секир — и даже без элементарного мордобоя. Мусульманский Эдем выглядит более приятным, без драк и осанны, зато с гуриями и шербетом, но и он — увы! — не для меня.

Во-первых, я не обрезан; во-вторых, предпочитаю шербету что-нибудь покрепче; а в-третьих, что касается гурий… Ну, о них разговор особый. После длительных размышлений и консультаций с компьютером “Цирцеи” я пришел к выводу, что мне не подходят все прочие модели Рая — буддистский и синтоистский, иудейский и индуистский, а также Рай ацтеков, древних египтян и индейцев майя. Так что не спрашивайте меня, какой именно Рай я ищу, — боюсь, я не сумею ответить. Но если мое представление о Рае весьма туманно, это не значит, что я не способен родить две-три здравые мысли на сей счет. Скажем, действуя от противного, я совершенно точно уяснил, чего в Раю не может быть и

Что не является Раем. Так вот, Мерфи им определенно не был.

Это умозаключение никак не связано с ценой, заплаченной за Шандру. Я выложил за нее полтора килограмма чистой платины (правда, без доплаты за личные вещи), но готов признать, что никогда не делал более выгодного приобретения. Клянусь Черной Дырой! Ни разу за двадцать тысяч лет!

Когда я в последний раз посещал Мерфи, этот мир находился в состоянии индустриального подъема. Они уже овладели ядерной энергетикой и быстро прогрессировали в социальной сфере — причем Не просматривалось никаких опасных признаков коммунизма, фашизма или надвигавшейся общепланетной войны. Я полагал, что тут близится эпоха глобальных проектов, когда материки соединяют

Стокилометровыми мостами, поворачивают реки вспять, сносят горы в одном месте и засыпают моря в другом Все эти титанические деяния весьма опасны для экологии, но, невзирая на печальные примеры Ямахи и Эльдорадо, редко ведут к катастрофам. Так что сейчас я рассчитывал застать здесь вполне процветающее общество, где можно кое-чем поживиться — к пользе аборигенов и своей собственной. Я вынырнул из безвременья поля Ремсдена в весьма приятном расположении духа, надеясь заключить пару-другую хороших сделок. Трюмы и блоки памяти “Цирцеи” были переполнены моим обычным товаром — модной одеждой, экзотическими животными вроде шабнов и пернских птерогекконов, различной литературной дребеденью, голографическими фильмами и всякими сплетнями и слухами, собранными в половине Галактики.

Я также полагал, что сделаю неплохой бизнес на произведениях искусства, до которых падок каждый нувориш на любом из благополучных и сравнительно новых миров. Особые мои надежды были связаны с панджебскими эротическими статуэтками, отличным пособием во всех видах секса, включая сто двадцать три способа совокупления в полной невесомости; вдобавок их отлили из превосходного серебра с незаурядным художественным талантом.

Панджеб был моей последней остановкой перед Мерфи и не очень приятной, если не касаться бизнеса. Он тоже не являлся Раем — хотя бы потому, что там начался пуританский период, когда юбка чуть выше щиколотки мнится смертным грехом. Такими болезнями страдают время от времени все миры — и старые, и молодые, но они не столь опасны, как принято думать. В конце концов, когда люди благодаря клеточной регенерации живут тысячи лет, им нужно какое-то разнообразие; так что вполне естественно, когда век оголтелого атеизма сменяется столетием торжества пуританской морали.

На моих торговых делах это сказалось весьма неплохо. До той поры, как Панджеб склонился к христианским добродетелям, его состоятельные граждане имели обыкновение украшать свои жилища фривольными серебряными изваяниями, которые, как говорилось выше, иллюстрировали все виды секса, не исключая таинств лесбийской любви. Теперь, в эпоху нравственного Ренессанса, им приходилось кромсать свои сокровища или отдавать в переплавку, хотя многие статуэтки отличались превосходной работой и были чем-то вроде семейных реликвий. Я дал этим жертвам воспрянувшей морали тройную цену серебряного лома и, скупив их раритеты на корню, забил ими средний трюм “Цирцеи”. По завершении сделки я, испытывая вполне законное довольство самим собой, отправился к дальним границам системы Панджеба с крейсерским ускорением в две сотых “же”, включил двигатель Ремсдена и перепрыгнул на тридцать световых лет, к Мерфи. Я уже предвкушал, как очереди оптовиков потянутся к моему прилавку, рассчитываясь за серебряные безделушки контейнерами рения, золота и платины.

Но реальность была гораздо печальней и никак не совпадающей с моими мечтаниями. С Мерфи случилась беда — несчастье, описанное учеными Старой Земли еще в двадцатом веке, задолго до моего рождения, и, насколько мне известно, не происходившее ни разу в человеческой Галактике за все двадцать с лишним тысячелетий.

На Мерфи пала комета.

Думаю, не стоит винить мерфийцев в том, что они были совершенно не подготовлены к такому эпохальному событию. Если б среди них нашлась пара квалифицированных астрономов с оптическими телескопами, они сумели бы заметить приближение кометы и как-то предотвратить бедствие, но визуальная астрономия мало популярна в нашу эпоху. Кому интересно созерцать планеты, астероиды и прочие мелкие небесные тела? Звезды — иное дело! Но если вы интересуетесь звездами и имеете толстый кошелек, то покупайте космический корабль вроде моей “Цирцеи” и отправляйтесь странствовать по Галактике. Tempora mutantur et nos mutamur in illis! Времена меняются, и мы меняемся в них — так, кажется, говорили латиняне?

Что касается Мерфи, то это был слишком молодой мир, еще не созревший для проектирования колониальных транспортов и лайнеров дальней разведки. Если бы у мерфийцев имелась солидная практика исследований собственной звездной системы, они могли бы отправить корабль-робот, который состыковался бы с кометой и разнес ее в клочья термоядерными зарядами. Но такой практики у них не было. Их светило, небольшая алая звезда класса К, имеет пару спутников кроме Мерфи:

Энгус, подобный Меркурию, но еще более жаркий и раскаленный, и Маэв, похожий на Марс, но опять-таки более холодный и безжизненный. Согласитесь, что у мерфийцев было ровно столько же причин посещать эти небесные тела, как у меня самого. А я не трачу время даром, разглядывая необитаемые планеты. Мерфийский флот — если эти жалкие лоханки можно было назвать флотом — состоял из нескольких десятков катеров и барж на ионной тяге. Их использовали для обслуживания орбитальных энергетических станций с солнечными батареями, для запуска спутников телевизионно-коммуникационной сети и для полетов к останкам колониального корабля, некогда доставившего на Мерфи колонистов с Бруннершабна — или с Преобразования, как теперь именуют этот мир. Колониальный корабль был, как водится, разобран, и из его отсеков смонтировали на орбите три завода; все они занимались литьем в невесомости и выращиванием кристаллов для компьютеров и андроидных мозгов. Так что, сами понимаете, отбиться мерфийцам было нечем. Но это их не слишком беспокоило — чуть ли не до самого момента столкновения казалось, что комета пройдет мимо и все ограничится красочным небесным зрелищем да двухметровой приливной волной. Ведь космос так велик, а планеты — так малы! Однако снаряд угодил в самое яблочко, а если говорить точнее — в мелкий прибрежный залив к западу от единственного мерфийского континента. Последствия?.. Разрушительное цунами, землетрясения, извержения пробудившихся вулканов плюс облако водяного пара, скрывшее солнце на целый год. Что было дальше?.. Мрачная история упадка цивилизации, гибели, дикости, голода и вынужденного каннибализма… Сохранилось считанное число энергетических станций (в основном на солнечных элементах) — капля в море для миллионов людей, охваченных паникой и совершенно не приспособленных к тяготам примитивной жизни. На протяжении многих веков они не сталкивались с болью, страданием и борьбой за выживание, и теперь их деградация была стремительной и ужасной. В благополучные времена у них имелся то ли Парламент, то ли Сенат, рухнувший в первые дни катастрофы — как я подозреваю, под грузом свалившейся на него ответственности. Не стану винить местных правителей. В конце концов, чем они занимались последние четыреста лет? Распределением пособий, выдачей сертификатов на продолжение рода, руководством кое-какими службами — полицией, судами да налоговым департаментом… Разве могли они помочь толпам лишенных крова, отчаявшихся, оголодавших граждан? И эти граждане вскоре сообразили, что выживут из них немногие. Всем остальным была уготована малоприятная судьба: кого поджарили на костре, а кого растерзали в клочья и пожрали без всяких кулинарных изысков.

Спустя какое-то время нравы смягчились, и среди катастрофически уменьшившегося населения воцарился относительный порядок. Не буду кривить душой — главная заслуга в том принадлежала адептам Арконата, религиозной секты, не слишком популярной в эпоху процветания и изобилия. Можно говорить что угодно об их теологической доктрине, но уж выдержкой их Создатель не обделил! Веками они сносили насмешки своих молодых сограждан, а это, как вы понимаете, способствует самодисциплине, сознанию избранности и сплоченности. Пожалуй, сплоченность была их главным козырем, присущим всякой небольшой группе, где все друг друга знают, друг другу доверяют и повинуются вышестоящим без споров и раздоров. К тому же их поддерживали вера, отличное знание священных текстов и своеобразная концепция Апокалипсиса, утверждавшая, что Вседержитель может частично воздать за грехи людские еще до наступления Страшного Суда. Словом, сторонники Святого Арконата были гораздо меньше деморализованы, чем остальное население, — и стоит ли удивляться, что Бог отдал им власть над планетой? Это явилось лишь актом Божественной справедливости, и только!

Во всяком случае, именно так заявил аркон Жоффрей в процессе наших коммерческих переговоров, столь же бесплодных, как опаленные солнцем равнины Энгуса. Мы с Жоффреем встречались в его кабинете-келье, располагавшемся в недрах Святой Базилики — мрачного кирпичного здания о трех этажах, напоминавшего формой незабвенный Пентагон. Я опускался с небес на катере “Цирцеи”, а достойный и почтенный аркон (именно таким был его полный титул) выныривал из каких-то закоулков Святейшей Канцелярии. В его келью меня провожали двое молодых послушников в штатском, но под их грубыми серыми хламидами явственно топорщились рукояти нейрохлыстов. Их оловянные взгляды говорили лишь об одном: они сожалеют, что старый греховодник Френч на целых полвека разминулся с убийственной кометой.

Такой способ контактов с местным населением для меня совсем нехарактерен. Спейстрейдера, космического торговца, всюду встречают с уважением, с радостью или хотя бы с надеждой на выгодную сделку. Обычно я покидаю “Цирцею” на орбите на два-три месяца, абонирую президентский номер в лучшем местном отеле, нанимаю пяток агентов, хорошенькую секретаршу и, если необходимо, телохранителей; затем начинается организация всевозможных шоу, торгов и аукционов — параллельно с заслуженным отдыхом. Но на Мерфи вся эта привычная программа провалилась в Черную Дыру. Какие там отели, какие агенты и секретарши?.. Здесь вся торговля и все сношения с межзвездными странниками были монополизированы Арконатом — столь же прочно, как все иные виды деятельности, начиная со стирки пеленок и кончая пением святых хоралов. Что поделаешь, теократический тоталитарный режим… Никаких тебе компаний и консорциумов, никакой свободной прессы, никакого частного бизнеса с пришельцами со звезд — и, разумеется, никаких хорошеньких секретарш… Словом, не Рай, отнюдь не Рай!

Удар Молота Господня (так здесь именуют случившуюся катастрофу) произошел лет за пятьдесят до моего посещения, и это были не лучшие годы для мерфийцев. Те, кто выжил, — не говоря уж о тех, кто родился в смутное время, — попали под прочный контроль и, судя по всему, пока не помышляли об освобождении. Пресс идеологии — страшная вещь, и особенно он давит и калечит молодых, вроде тех послушников с оловянными глазами. Я хорошо представлял, что им вдалбливали с самого детства… Разве Молот Господень не нанес удар по нечестивым — в точности так, как предсказывали святые отцы Арконата?.. И разве сам Великий Архимандрит не поклялся спасти уцелевших детей своих от гнева Создателя, просветить их души и направить к путям благочестия — желают они того или нет?.. Если желают — превосходно; а коль не желают, действует древняя армейская формула: не умеешь — научим, не хочешь — заставим! Ибо из-за немногих грешников могут пострадать все! Ведь Господь, раздраженный упорными и неверящими, может нанести по Мерфи еще один удар! Не лучше ли умилостивить Его смирением, дабы Он излил свой гнев на Другие миры, еще не испытавшие Его карающую мощь?.. И так далее и тому подобное…

В общем, Рая я тут не нашел, а к тому же потерял надежду продать свои серебряные статуэтки, свои записи развлекательных шоу, легкомысленные одеяния с Секунды и длинноногих шабнов, похищенных некогда на Малакандре… Мой бизнес окончательно вылетел бы в трубу, если б Жоффрей не оказался столь энергичным и настойчивым коммерсантом. Сказать по правде, старался он больше для себя, чем для меня. Космический торговец — редкий зверь, и невозможно представить, чтобы один из них отбыл с планеты порожняком, ничего не продав, а главное — ничего не купив. Такое положение дел понизило бы акции Жоффрея в Святом Арконате, и потому он старался изо всей силы, желая всучить мне хоть что-нибудь. Не питая к нему никаких симпатий, я тем не менее шел во всем навстречу. Я согласился приобрести несколько книг и видеозаписей, связанных с Ударом Молота, — эта информация будет интересна специалистам на многих мирах, да и широкая публика не откажется поглазеть на катастрофу. Еще я купил пару контейнеров с торием для моего реактора, но торий — весьма дешевое сырье, да и его запасы на “Цирцее” были еще немалыми. Платина — другое дело; этот металл повсюду дорог и вместе с золотом, рением, палладием и прочими элементами платиновой группы служит основным расчетным средством в Галактике.

Я имел неплохой запас благородных металлов, а возрождающаяся промышленность Мерфи испытывала в них огромную нужду. Но расставаться с платиной мне не хотелось — тем более что аркон Жоффрей не мог предложить мне ничего по-настоящему ценного и достойного высокой оплаты. С отчаянием он попытался всучить мне осколки святого кометного ядра (булыжники с ближайшей свалки), оплодотворенные зиготы местных животных (весьма заурядных и не выдерживающих конкуренции с моими шабнами), семена растений (то же самое), а еще всякую благочестивую писанину, банальную в такой степени, что она могла бы продаваться как неплохое снотворное. С самым ценным, с голографической записью богослужения в столичном храме Бейли ат-Клейс, Жоффрей попал впросак, спустив мне этот раритет совсем по дешевке. Он неплохо разбирался в коммерции, но не обладал фантазией и ничего не смыслил в искусстве — во всяком случае, в том, что касалось танцев и пения. Просмотрев приобретенную голограмму, я убедился, что зрелище мерфийских религиозных мистерий необычайно красочно, а хор (хоть я не понял ни слова) выше всяких похвал. Подобную запись я мог сбыть на дюжине миров по самым высоким расценкам.

Итак, мы торговались, а мое беспокойство все росло и росло. Ведь Мерфи не являлся Раем и к тому же не представлял интереса с деловой точки зрения — по крайней мере, в настоящую эпоху. Я не люблю задерживаться в таких местах, хоть время не слишком много для меня значит. Еще больше я не люблю, когда мне запрещают свободно общаться с людьми и вкушать свои маленькие радости — скажем, бродить по улицам полузнакомых городов, глазеть на объявления и витрины, погружаться в местную жизнь и попутно вынюхивать след выгодной сделки. Все это было здесь невозможным. Аркон Жоффрей откровенно объяснил, что мое присутствие на Мерфи рассматривается как дьявольский соблазн для простого народа, способный поколебать его душевную гармонию. Не то чтобы я был персоной нон грата, но все же…

Вся деликатность ситуации была мне понятна. Я проходил тут по разряду нечестивцев, тех самых грешников, на которых Создатель рано или поздно обрушит карающую длань возмездия. Но к тому же я был знаменитым нечестивцем, и самый древний из аборигенов мог призадуматься о том, что капитан Грэм Френч старше его на десять или пятнадцать тысяч лет и, по всей видимости, переживет его на такой же срок. Это как-то не вязалось с представлением о моей нечестивости и Божьем возмездии, которого я, безусловно, достоин. Не надо быть великим теологом, чтобы сообразить: долгая жизнь — самый драгоценный дар Господа. Так считалось на Старой Земле, и так считается сейчас, когда люди стали почти бессмертными благодаря КР, клеточной регенерации.

Бессмертными! Почти! Все дело в этом “почти”… Смерть рано или поздно приходит ко всем, даже к счастливым обладателям КР, — как правило, в результате трагической случайности. Например, если звезда станет сверхновой или вам на голову свалится комета… На своей “Цирцее” я был гораздо лучше защищен от подобных печальных событий, чем любой мерфиец. И разве это не значило, что нечестивец вроде меня воистину осенен Божьей благодатью? Опасный пример! И очень опасная тема для размышлений!

ГЛАВА 2

Прошла неделя-другая, и я вознамерился покинуть Мерфи ради иных миров, более подходящих для отдыха и частного бизнеса. Я решил, что, пожалуй, на Эскалибуре или Малакандре оценят по достоинству экзотические одеяния с Секунды и панджебские игривые статуэтки, а Барсум — вполне подходящее место, чтобы сбыть моих шабнов и птерогекконов. Аркон Жоффрей понимал все это не хуже меня. А еще он, очевидно, размышлял о том, как бы выцедить из моего кармана хотя бы фунт платины.

Надо отдать ему должное — он оказался неплохим психологом и начал издалека.

— По милости Господа Высочайшего мир устроен весьма мудро, — произнес он во время нашей очередной встречи, изобразив улыбку на длинном постном лице. — Вначале Бог сотворил Вселенную, затем даровал людям жизнь и чудо КР — то есть не просто жизнь, а жизнь безмерно долгую… И в ней всему есть место и время — время для греха и раскаяния, время для дел земных и для молитв, время для радостей плоти и размышлений о вечном…

Мысли эти показались мне тривиальными, и я лишь вежливо кивнул в ответ, озирая келью Жоффрея. Это была длинная мрачная комната с огромным распятием на стене; рядом с ним помещалось весьма неудобное кресло, а в кресле сидел аркон Жоффрей. Еще тут находился стол из серого тусклого пластика и жесткий табурет — под моими многострадальными ягодицами; вот и вся обстановка, если не считать древнего компьютера, пережившего падение кометы. Наверное, за компьютером не числилось никаких серьезных грехов, так что Господь пощадил его, определив теперь в помощники Жоффрею.

— Мне кажется, у вас особенно много времени, — продолжал аркон, по-прежнему растягивая в улыбке тонкие сухие губы. — Ведь вам, капитан Френч, приходится странствовать в полном одиночестве, а одиночество способствует раздумьям — не всегда приятным, как я полагаю. Особенно для мужчины, подобного вам… Не сомневаюсь, вы часто испытываете… как бы это сказать?.. потребность в общении, в компаньоне, с которым можно было бы перекинуться парой слов… и не только слов… Вам, вероятно, не хватает женского общества, а? — Тут он пронзил меня проницательным взглядом и поинтересовался:

— Или я не прав? Многозначительная речь! И это замечание о “мужчине, подобном вам”… Что он имел в виду? Разумеется, что я — нечестивец, безбожник и холостяк, по крайней мере, на данный момент.

Я усмехнулся и посмотрел на него с некоторым превосходством, как человек зрелый может взирать на юнца, не достигшего еще и двух тысячелетий. Я видел перед собой довольно высокого широкоплечего джентльмена, светловолосого и сероглазого, с длинным, вытянутым книзу лицом. Если пользоваться старыми земными мерками, выглядел он лет на двадцать восемь, самое большее — на тридцать. Мальчишка! Сопливый рыболов, мечтающий подсечь старую мудрую щуку! Под моим взглядом его улыбка сделалась несколько нервной.

— Не собираюсь отрицать свое одиночество, хотя компьютер “Цирцеи” является неплохой компанией, — произнес я. — Но, как вы отметили, в долгой жизни найдется место для дел земных и для радостей плоти. Временами я вовсе не одинок. Я был женат на нескольких прелестных женщинах… И я не обделен женским вниманием, когда попадаю в очередной мир — в обычный мир, я хочу сказать, не столь благочестивый, как Мерфи. Наконец, если мне хочется общества, я могу заключить контракт с небольшой группой переселенцев, желающих отыскать девственную планету где-нибудь на Окраине. Среди них попадаются женщины с романтическим складом характера, весьма приятные собой… Или я не прав? Жоффрей сглотнул и покосился на распятие, словно борясь с дьявольским искушением. В его жизни наверняка было больше молитв и размышлений о вечном, чем радостей плоти.

— Но сейчас, — возразил он, — вы не состоите в браке и не перевозите на Окраину романтичных колонисток. И если бы вам предложили женщину… Неужели вы бы не знали, что с ней делать?

Этот риторический вопрос граничил с прямым оскорблением, и я, выпрямившись на своем жестком сиденье, сухо ответил:

— Вы слишком молоды, друг мой, и переоцениваете силу эмоций. По мере того как человек взрослеет, воспоминания о прошлом и предвкушение грядущих радостей становятся не менее важными и значительными, чем сиюминутная реальность. А посему время полета между двумя мирами не кажется мне долгим. Мне есть что вспомнить, уверяю вас… — Я пожал плечами и добавил:

— Вы хоть представляете мой возраст, почтенный аркон?

Жоффрей стушевался.

— Я слышал, — нерешительно пробормотал он, — что вы — один из первых астронавтов Старой Земли, достигших звезд… А это значит, что вам — по милости Всевышнего! — больше двадцати тысяч лет. Ну так что же? Разве греховные желания не вечны?

Я не стал этого отрицать и, улыбнувшись, коснулся своих волос.

— Как говорят, друг мой, седина в голову, бес в ребро.

Похоже, он меня не понял. Его недоуменный взгляд остановился на моей шевелюре, глаза округлились, брови приподнялись. Теперь бы я дал ему не больше двадцати пяти, невзирая на постную благочестивую физиономию. Поистине КР и биоскульптура творят в наше время чудеса!

— Что же странного в вашей прическе? — Жоффрей наморщил лоб. — А, понимаю!

Цвет волос! Мода какого-нибудь из миров, склонных к экзотике… Они у вас окрашены или это искусственное генетическое изменение?

— Ни то, ни другое. Результат возраста, друг мой. Я прожил добрых пятьдесят лет, пока не удостоился К Р.

Теперь я его напугал: вздрогнув, Жоффрей уставился на распятие и принялся бормотать молитву. Когда с этим богоугодным делом было покончено, он, не глядя на меня, неуверенно произнес:

— Я слышал… слышал о подобной практике на некоторых мирах… Но у нас на

Мерфи… у нас такое не применяли никогда… ибо долгая жизнь угодна Господу… и великий грех отказать человеку в ней… — Он смолк, потом его губы снова шевельнулись:

— Простите, капитан… вы можете не отвечать на мой вопрос… но за какое преступление вы заслужили эту кару?..

У него был настолько растерянный вид, что я расхохотался.

— Ничего ужасного, достойный аркон, ничего такого, в чем не были б повинны мои и ваши предки!

Просто в те времена, когда был сконструирован первый межзвездный двигатель Ремсдена, медицина находилась в зачаточном состоянии. Клеточную регенерацию открыли позже, много позже! В двадцать четвертом веке, если не ошибаюсь… А моя молодость прошла в двадцать первом. Там остались первая из моих жен, с которой мне пришлось развестись, и моя дочь, малышка Пенни… Мне стукнуло сорок, я считался самым удачливым из внутрисистемных пилотов, и я был абсолютно свободен — а потому не возражал против долгих экспедиций. Мне предложили опробовать двигатель Ремсдена в полете на Тритон, и я согласился. Это не тот Тритон, о котором вы слышали, почтенный, — не планета, где изобрели кристаллошелк и где люди меняют пол подобно устрицам. Мой Тритон — крохотный мирок, который вращается вокруг Нептуна в системе Старой Земли. Жоффрей кивнул. Сделав паузу, я размышлял о том, что же ему известно о столь древних временах. Кажется, меньше, чем положено аркону, одному из девяти столпов мерфийского просвещения! По крайней мере, ему полагалось знать, что в прошлом люди старели, седели и лысели, а лица их покрывались морщинами. Быть может, он читал об этом в книгах, но прочитанное запоминается хуже увиденного, а древние видеозаписи весьма редки и несовершенны… Вполне вероятно, что аркон Жоффрей за все пятьсот, восемьсот или тысячу лет своей жизни не видел ни одного изображения старика.

Решив простить его, я продолжил:

— Испытания оказались успешными, и тут началась гонка — в добром десятке стран занялись переоборудованием планетолетов и установкой двигателей Ремсдена. Как вы понимаете, каждый хотел первым добраться до звезд и водрузить в Галактике свой национальный флаг. Мой корабль уже переоснастили, так что выбор был очевиден… Правительство Соединенных Штатов намеревалось отправить его к одной из ближайших звезд, к Альфе Центавра — конечно, под моим командованием. Ведь я был единственным астронавтом, имевшим опыт прыжков в поле Ремсдена! Итак, я отправился в путь и нашел в системе Центавра весьма привлекательную планету, которую назвал именем дочери — Пенелопой. После этого мне полагалось вернуться и доложить о своих открытиях, но я ограничился кратким рапортом, посланным на Землю. Мой корабль был полностью автономен, запасов у меня хватало, и я не испытывал никакого желания возвращаться. Отчего бы не постранствовать в Галактике? — решил я. Тем более что в окрестностях Альфы Центавра имелось несколько звезд со спутниками, весьма похожими на Старую Землю… Я направился к ним, и это первое путешествие заняло сто восемьдесят стандартных лет. Потом…

— Потом вы все-таки вернулись, — прервал Жоффрей затянувшуюся паузу.

Я кивнул, подумав: к чему рассказываю ему все это? Он не был мне настолько симпатичен, чтобы я принялся излагать свою биографию и пускаться в откровенности — совсем наоборот! Но с другой стороны, жизнь моя обросла таким количеством мифов, домыслов и невероятных легенд, что временами я испытываю потребность поведать правду — пусть даже такой неприятной личности, как аркон Жоффрей. К тому же он, казалось, проявлял искренний интерес к моей истории — или делал вид, что проявляет Вероятно, и то и другое было справедливым; хотелось получше узнать меня и подцепить на крючок. Недаром же он завел разговоры об одиночестве и женщинах!..

— Вы вернулись, — повторил Жоффрей, посматривая на меня с нескрываемым любопытством. — Но почему? Что заставило вас принять такое решение?

— Две причины — я уж не помню, какая из них была важнейшей… Во-первых, мне пришло в голову, что моя бывшая супруга давно мертва и что сто восемьдесят лет — вполне солидная гарантия от всех семейных дрязг и неприятностей. А во-вторых… Я, видите ли, люблю комфорт, а на “Покорителе звезд” — так тогда именовался мой корабль — кончились запасы яиц, кофе и специй. В моих гидропонных отсеках имелось достаточно биомассы, но растительные волокна задубели, сделавшись грубыми и невкусными… Так что я отправил свой последний отчет — о прекрасном Эдеме в созвездии Кассиопеи — и вслед за ним повернул к Земле.

Я снова смолк, размышляя о тех далеких временах. Память моя хранит много неприятных и страшных историй — вроде трагедии, случившейся с Филом Регосом, одним из моих коллег, или ядерной войны на Бруннершабне, но сейчас я думал о другом. Например, об Эдеме и поисках Рая… Я ведь не только ищу свой туманный Парадиз, я пытался его создать — пусть не своими руками, но даруя другим предпосылки для его созидания. Я открыл великое множество прекрасных девственных планет, я дал им названия, я торговал с ними, я им помогал, и я надеялся, что хоть один из этих миров, совершенствуясь и развиваясь, станет со временем Раем. Я сильно ошибался. Даже лучшие из них — не говоря уж о Мерфи! — были всего лишь подлакированным вариантом чистилища. Жоффрей шевельнулся в кресле и кашлянул, возвращая меня к реальности.

— Итак, вы вернулись, — повторил он в третий раз. — Я полагаю, Земля приняла вас с распростертыми объятиями?

— В общем — да. Я заработал неувядающую славу и место в учебниках, но во всем этом ощущалось что-то наигранное… Я был, что называется, белой вороной. Моя бывшая жена, моя дочь, мои внуки давно умерли, а мои прапраправнуки, которым перевалило за семьдесят, выглядели непозволительно молодыми. Клеточной регенерации еще не изобрели, но генетическое программирование, омолаживающие процедуры и пересадка клонированных органов уже являлись повседневной практикой. Старость отошла в прошлое, и я, со своими седыми волосами и морщинами у глаз, был анахронизмом. Разумеется, анахронизмом героическим и популярным — меня осыпали докторскими званиями в неведомых мне областях, меня приглашали на банкеты, женщины жаждали переспать со мной, а мужчины — свести знакомство и выпить рюмку коньяка… Но слава моя казалась чем-то эфемерным и нереальным. Никто не предложил мне работы, и, судя по всему, мне пришлось бы читать лекции бойскаутам и выступать с воспоминаниями в дамских клубах. И так — до самой смерти!

Жоффрей покачал головой.

— Да, старение и смерть… наказание Божье… я читал об этом… Люди вашей эпохи сталкивались с такими ужасами, что порой удивляешься, как они сохраняли рассудок.

— Ну, это было естественным и привычным, а значит, не таким страшным, — возразил я. — Ведь после открытия КР многие отказывались от вечной жизни — по религиозным соображениям или боясь превратиться через столетие в цветущего вида склеротиков, не помнящих, как их зовут. Но все эти опасения оказались ложными, и противники КР просто вымерли.

— Вы, очевидно, к ним не относились?

— Разумеется, нет! Я — прагматик и предпочитаю видеть вещи такими, какие они есть. В свой первый визит на Землю я пересадил себе новые печень и сердце, мне очистили сосуды, предохранив их от атеросклероза на ближайшую сотню лет. Закончив с этим и погревшись в лучах славы, я занялся делами. Денег у меня хватало, поскольку мой счет рос в течение пары веков, но вот с кораблем, с “Покорителем звезд”, который я переименовал в “Цирцею”, случилась неприятность. Раньше он принадлежал НАСА, космическому ведомству США, приказавшему долго жить в двадцать втором столетии, когда экспансией в Галактику занялись частные корпорации и фирмы. Вся собственность НАСА, как наземная, так и блуждающая в космосе, была либо ликвидирована, либо распродана. Что касается “Покорителя” — то бишь моей “Цирцеи”, — ее вроде бы списали за давностью лет, а может быть, продали, причем не раз, так как я обнаружил, что на нее претендуют целых три владельца: Музей старой космической техники штата Мэн, японский банк “Асахи” и какая-то темная индонезийская компания по экспорту пряностей и напитков, проявлявшая наибольшую активность. Адвокаты уже потирали руки, поджидая, когда я ринусь в свалку претендентов, но вышло все по-иному. Эти воспоминания грели мое сердце, и я поведал о них Жоффрею с законной гордостью. Собственно, в тот раз — первый и единственный за все тысячелетия моей карьеры — я совершил акт пиратства. Конечно, он являлся вынужденным, и к тому же я действовал не под влиянием импульса, а по зрелом размышлении. Но кто рискнет бросить в меня камень? Не мог же я в самом деле допустить, чтобы “Цирцея” досталась любителям древней техники из штата Мэн или индонезийским торговцам лимонадом!

Я объявил, что созываю пресс-конференцию на своем корабле, человек этак на триста, и под этим предлогом трюмы “Цирцеи” были загружены деликатесами и напитками — возможно, тех самых индонезийских жуликов. Пресс-конференция оправдала все ожидания пишущей братии: с вершины своих двухсот двадцати четырех лет я рассуждал об изменениях, произошедших в мире, о непрерывной экспансии в космос, о проблемах экологии и демографическом взрыве — словом, о королях и капусте. После вполне пристойного банкета, убедившись, что все мои гости погрузились в челночные катера, я включил маршевый ионный двигатель и на всех парах направился к окраинам Солнечной системы. Одновременно я сделал свое последнее заявление по волновой связи. Я сказал, что отказываюсь от всех положенных мне пенсий и от любой собственности на Земле; что средства на моих счетах могут делить японские банкиры, индонезийские лимонадники и музейные крысы из Мэна; наконец, что я более не претендую на земное гражданство. Еще я сказал, что в одностороннем порядке экспроприирую “Покоритель” который отныне называется “Цирцеей”, — ибо лишь я, ее пилот и командир, могу найти кораблю настоящее применение.

Затем, добравшись до орбиты Марса, я перешел с ионной тяги на Ремсдена, совершив прыжок в двенадцать парсеков. Я направлялся на Логрес, один из Пяти Миров, заселенный во время первой волны эмиграции вместе с Иссом, Лайонесом, Пенелопой и Камелотом. В те дни Логрес был самой процветающей колонией в человеческом космосе, и я надеялся что-нибудь там продать — или, возможно, прикупить. Я прибыл туда через несколько дней после сверхсветовой депеши с Земли и обнаружил, что являюсь предметом жестоких дискуссий. Половина населения требовала, чтобы меня, согласно полученным из метрополии инструкциям, повязали и засадили в тюрьму и чтобы мой корабль был конфискован. (Правда, они не очень представляли, как это сделать — я болтался на орбите, а космических катеров на Логресе тогда не имелось.) Что касается другой половины, то эти доброхоты собирались принять меня как почетного колониста, а “Цирцею” разобрать до винтиков и пустить на нужды своей зарождающейся индустрии. Я сделал логресцам контрпредложение: я объявил, что готов взять на борт их товары и сырье, которым богат Логрес, экспортировать эти грузы в любой другой колониальный мир и вернуться с тем сырьем и промышленными изделиями, в которых нуждается их колония. После долгих междуусобных споров (к счастью, дело обошлось без кровопролития) они решились подписать контракт. То было первое торговое соглашение в моей жизни, и, вспоминая о нем, я невольно вздрагиваю — столько в нем наворотили оговорок, обязательных условий и прочей чепухи. При всем том мои прежние противники считали меня закоренелым ворюгой и грабителем с большой дороги, а союзники — ловкачом, хитрецом или как минимум сумасшедшим. Пересказывая этот эпизод, я наблюдал за Жоффреем. Без сомнения, ему тоже хотелось считать меня мошенником и ненормальным, хотя по причинам иного свойства, чем имелись у древних логресцев. Он не прерывал меня, никак не комментировал мою историю и слушал с напряженным вниманием — то ли для того, чтобы в нужный момент закинуть крючок, то ли мысленно сравнивая мой рассказ с историческими хрониками, которые, быть может, сохранились на Мерфи. Кстати, тот мой первый контракт рассматривается во всех курсах и пособиях по бизнесу — он стал прототипом такого рода соглашений и даже частично включен в Клятву Космического Торговца.

Итак, после трехмесячных препирательств договор с Логресом был подписан, ознаменовав рождение межзвездной коммерции; я принял груз и отбыл в направлении Исса, лежавшего в пяти с половиной световых годах. Отсутствовал я лет пятнадцать, зато возвратился с неплохой прибылью, которая делилась с моим арматором фифти-фифти. Свою долю я взял горючим и товарами и отправился странствовать по Пяти Мирам. На Иссе и Пенелопе меня принимали с восторгом, на Камелоте — со сдержанным энтузиазмом, а на Лайонесе попытались сперва ограбить, но я пригрозил, что спущу на их столицу треть своих запасов ионного топлива и сброшу горящую спичку. Это касается Логреса, моего первого партнера, то к этому времени мы были в отличных дипломатических отношениях. Выйдя на орбиту вокруг Логреса в пятый раз, я объявил привал. У меня уже хватало средств, чтобы приобрести товары по собственному усмотрению, и я собирался отбыть с полным грузом к далекой Арморике — далекой в те времена, когда от Земли до Окраинных Систем насчитывалось тридцать или тридцать пять парсеков. После Арморики я посетил еще несколько дюжин планет, торгуя и накапливая информацию в банках памяти “Цирцеи”, тщательно отбирая груз, выискивая предметы искусства, оседавшие в трюмах моего корабля. Такие вещи всегда имеют цену; и чем они древней, тем выше цена.

Наконец, посетив Логрес то ли в двадцатый, то ли в двадцать второй раз, я проложил курс к Земле. Я не был там целое столетие, но для меня прошло шесть лет — разумеется, в относительном времени “Цирцеи”. За этот срок я превратился из пирата и беглеца в уважаемого спейстрейдера, родоначальника галактической торговли. Такой успех стоило отметить, и я пожелал сделать это на Старой Земле.

* * *

Наша беседа была долгой, и я рассказал Жоффрею почти все — конечно, без детальных описаний своих визитов в тот или иной мир. Мы прервались лишь однажды, когда я потребовал и получил чай с кексом и рюмку недурного местного бренди — не хуже панджебского. Угощение доставил тип с оловянными глазами — из той парочки, что дежурила в коридоре, под дверью кельи почтенного аркона.

Когда с чаем, кексами и спиртным было покончено, Жоффрей спросил:

— Как приняла вас Земля? Ведь вы, если не ошибаюсь, числились в розыске?

— Прекращенном за давностью лет, — откликнулся я с улыбкой.

Прием в самом деле оказался восторженным. Немногие в новых мирах, подобных Мерфи, представляют, что такое Солнечная планетарная система. Кроме Старой Земли, там есть Венера и Марс, Луна и спутники газовых гигантов, пояс астероидов, Уран, Нептун и Плутон — и большая часть этих небесных тел была колонизирована еще в эпоху межпланетных перелетов. Кроме того, существуют сотни городов и станций в открытом космосе, и кое-какие из них могут соперничать по населенности с колониями на Титане, Ганимеде и Каллисто. Словом, народу на Старой Земле и вокруг нее хватает.

Я вынырнул из поля Ремсдена где-то посередине между Юпитером и Сатурном, можно сказать, в абсолютной, мрачной и холодной пустоте. Но едва был послан опознавательный сигнал, как мой приемник чуть не взорвался — пустота вдруг ожила, и на антенны “Цирцеи” градом посыпались приветствия, приглашения и поздравления в стихах и прозе. Этот ливень не иссякал на протяжении нескольких дней, пока маршевые ионные двигатели несли меня к Земле. Итак, мнение древней прародины на мой счет решительно переменилось — как я полагаю, вследствие чистых сантиментов. Забавная метаморфоза: в прошлый раз я был пилотом, нарушившим дисциплину, а приняли меня как героя; теперь я числился в грабителях, но оказанный мне прием сделал бы честь божеству. Вероятно, разгадка заключалась в том, что целое столетие на Земле получали вести о моей активности в Пяти Мирах. Колониальная администрация относилась ко мне благосклонно, и В результате все доклады с Логреса, Пенелопы и других планет приобрели нежно-розовую окраску и тот едва ощутимый привкус легендарности, который так дорог людским сердцам. Из колоний сообщалось, что я снабжаю их жизненно важными материалами и техникой, что я предотвратил экономическую катастрофу в одном месте и стал основателем целой отрасли промышленности в другом, что я кого-то спас и кому-то помог мудрым советом. Как утверждали колонисты, куда бы я ни прилетал, там начиналась эпоха прогресса и процветания, Ренессанс в сфере искусств и безусловный подъем морали. В последнем я не уверен; это утверждение отдает периферийной сентиментальностью, как и те прозвища, которыми меня награждали: Торговец со Звезд, Друг Границы, Старый Кэп Френчи… Ну, и так далее и тому подобное.

Словом, все эти рапорты и депеши лили воду на мою мельницу, а вода, как известно, камень точит. Теперь моя самовольная экспроприация “Цирцеи” трактовалась как деяние Человека Судьбы, решившего послужить человечеству, как акт высшего гуманизма или как прозорливое предвидение титана духа и ума, порвавшего бюрократические сети. На самом деле — ничего подобного! В те годы я не стремился найти свой Рай или создать его, поддерживая колонистов в каком-нибудь симпатичном мире; я просто искал стоящее занятие и немного выгоды. Но если быть честным до конца, я не остался равнодушным к лести. Разумеется, я не вообразил себя ангелом Господним, но кто знает, не сказки ли о благородстве Старого Кэпа Френчи побудили меня искать Рай? Но до этого было еще много тысяч лет и много тысяч парсеков…

Очутившись на Земле, я довольно выгодно распродал свои колониальные товары, а заодно обнаружил, что мне удалось убежать от смерти. КР, клеточная регенерация, была тогда новым делом, но никто, пожалуй, уже не сомневался, что вреда эта процедура не приносит. Очереди желающих растягивались на десятки миль, но кто был в первую очередь достоин бессмертия, как не великий Торговец со Звезд, славный Друг Границы, Старый Кэп Френчи?.. Я упомянул о своем желании на одной вечеринке, устроенной в мою честь, и в течение трех следующих дней три лучшие клиники предложили позаботиться о моем бренном теле. Ведомый ностальгическими воспоминаниями, я выбрал ту из них, где мне пересаживали сердце и печень, и спустя неделю превратился в Мафусаила. В этот свой визит, кроме бессмертия, я приобрел вместительный катер, чтобы не зависеть от челноков, принадлежащих моим клиентам, и модернизировал реактор “Цирцеи”. Прежде моя энергетическая установка работала на уране и плутонии, но это сырье имеет плохую репутацию еще с медиевальных времен, так как применялось для начинки бомб. Теперь мне установили ториевый реактор на медленных нейтронах, которым я, если не считать небольших переделок, пользуюсь до сего времени.

В этом месте аркон Жоффрей перебил меня, шевельнув рукой. Ему хотелось знать, почему ториевый реактор предпочтительней уранового. Я пояснил, что уран с давних лет сделался синонимом атомной угрозы и до сих пор человек реагирует на негр как на смертельную опасность. Вероятно, это стало безусловным подсознательным рефлексом; мне доводилось посещать миры, где корабль с урановым реактором воспринимался как источник потенциальной агрессии. Отчасти это верно, если вспомнить капитана Фила Регоса и Землю Лета.

Жоффрей кивнул и перекрестился.

— Да, мне доводилось читать об этом… Жуткая история! Но правитель того мира узурпировал власть и творил не праведные дела, так что Регос явился карающей десницей Господней — такой же, как рухнувшая на нас комета. Я обнаружил, что согласен с этим утверждением, хотя мы с арконом исходили из совершенно разных предпосылок. Но он еще не кончил:

— Если вернуться к ядерной войне… Это, должно быть, нечто ужасное! Более ужасное, чем падение Молота! Ибо Молот олицетворял волеизъявление Творца, тогда как войны меж людьми, без сомнения, спровоцированы дьяволом! — Тут Жоффрей с подозрением уставился на меня и молвил:

— Вам не приходилось принимать в них участие, капитан Френч?

Хоть я убежденный атеист, меня тоже потянуло перекреститься.

— Господь миловал, почтенный аркон! Но спустя тридцать лет после атомной войны на Бруннер-шабне я был там, видел все последствия и помогал заново колонизировать планету. Там не осталось людей и ни единой живой твари… Все пришлось восстанавливать заново — почву, растительность, моря и реки… Колонисты назвали этот мир Преобразованием, и так он известен до сих пор.

… Аркрн вздрогнул, будто лишь сейчас осознал мой возраст.

— Это случилось десять тысяч лет назад… — Его губы шевелились, как две бледные маленькие змейки. — Десять тысяч лет назад… А через семь тысяч с Преобразования отправили колонистский корабль на Мерфи, чтобы заселить во славу Господа этот мир… Значит, вы видели моих далеких предков, капитан Френч?

— Несомненно, друг мой.

— А эта трагедия на Бруннершабне… и в других воюющих мирах… Как вы думаете, чем она вызвана? Кознями дьявола?

Мне не хотелось разрушать его иллюзии, но я искренне полагал, что Старина Ник [1] здесь ни при чем.

— К чему дьяволу уничтожать целый мир, достойнейший? Это слишком грубый способ для Великого Ловца Душ… Он — заядлый игрок и со временем получил бы больше, чем два или двадцать два миллиона обгорелых трупов… Нет, не вините дьявола, ибо все это сотворили люди! Чей-то страх… чье-то тщеславие… буквальное и тупоумное подчинение приказам… нежелание посоветоваться с другими и учесть их мнение… наконец — кровожадность… Выбирайте любую причину! Но я уверен, что это случилось лишь по человеческой глупости и безнравственности.

— Или греховности…

— Всего лишь еще одно слово для обозначения безнравственности, мой дорогой.

Наступила пауза; потом аркон пробормотал:

— На Мерфи тоже лежит грех… Наш мир был наказан…

— Богом или Провидением, если угодно. А Бруннершабн погиб по вине людей.

Казалось, Жоффрей меня не слышит. Он продолжал шептать, время от времени осеняя себя крестом:

— Кара пала на Мерфи за грехи людские… Ибо люди бродили во тьме, предаваясь стяжательству и любострастию, лелея гордыню и честолюбие, насмехаясь над слугами Божьими, мечтавшими обратить их к свету… А свет, исходящий от Создателя нашего, сияет для всех, кто желает его увидеть… Но они не желали… не желали… Не потому ли, что мы, слуги всеблагого Господа и проводники света, не отличались должным усердием?.. И Бог наказал нас вместе с нечестивцами… Но теперь… теперь!..

Несомненно, теперь мой собеседник и его коллеги строили Рай по своему разумению, только мне он не подходил. В моем Раю людям не придется ходить в серых балахонах, шепча молитвы и уставившись в землю оловянным взглядом. И они, разумеется, не будут таскать за пазухой нейрохлыст, дабы подстегнуть благочестие своих нерадивых сограждан.

Когда бормотание Жоффрея мне надоело, я усмехнулся и кашлянул.

— Простите, почтеннейший, но голос веры заглушает в вашей душе голос разума. Он ощерился.

— Вас это не устраивает, капитан? Вы из тех, кому неприятен голос веры? Но каким же голосом мне еще говорить?.. Когда обрушился Молот, я был арконом полтора столетия, а до того двести лет носил сан арколита… На протяжении этих веков я наблюдал, как угасает светоч веры в сердцах людских, как торжествует дьявол! Церковь моя была пустой, я проповедовал дубовым скамьям, пока меня не деклассировали… Да что там меня! Даже Архимандрита Святой Базилики… даже его… Он был занесен во все компьютерные файлы как управитель мелкого фонда милосердия! Он, столетиями учивший и вдохновлявший нас!.. — Жоффрей задохнулся от возмущения и закончил:

— Можете представить, что творили с нами, слугами Господа! Зато теперь Бог даровал нам власть и силу, и мы выведем этот мир из бездны греха. Молот сразил нечестивых, грешники пожрали грешников, как говорится в наших святых книгах, а потом Арконат вывел всех уцелевших к свету и новой жизни. Вера спасла наш мир, только вера! И, быть может, она спасет всех остальных безбожников, кои, подобно вам, бродят во тьме. Я смотрел на него с горечью и почти нескрываемой неприязнью. Этот фанатик являлся антитезой всем моим представлениям о справедливости, о назначении человека и человеческом достоинстве. Он прожил на свете в двадцать или в пятьдесят раз меньше меня, но это тоже приличный срок; за такое время можно научиться чему-то полезному, кроме слепой веры в собственную непогрешимость. Его ужасала ядерная война, но то, что творилось сейчас на Мерфи, было не менее разрушительным и печальным. Война калечит тело, идеология — дух, а этого не могут исправить никакие усилия биоскульпторов… Только время, время! Сколько же потребуется времени? Сто лет? Двести? Тысяча? Сейчас аркон Жоффрей обладал огромной властью, и для каждого юного создания на Мерфи, Для каждого ребенка, рожденного после катастрофы, его голос был гласом божества. А с божеством, как известно, не спорят… Во всяком случае, для этого надо набираться отваги не один год — или не одно столетие.

Я тоже не собирался спорить с Жоффреем или поучать его, хотя дьявол — или Бог? — искушал меня ответить этому мракобесу. Но тут я припомнил что являюсь всего лишь ключиком — живым ключом с помощью коего аркон возжелал открыть кладовую “Цирцеи”, где хранился запас драгоценных металлов. Это вернуло меня к реальности, и я решил сменить тему разговора.

— Мы потратили много времени, почтеннейший, — произнес я, — и мне остается лишь поблагодарить вас за интерес, проявленный к такому жалкому грешнику. Полагаю, вы хотите сделать мне какое-то предложение, но в настоящий момент я слишком взволнован воспоминаниями и не хочу возвращаться к делам практическим, требующим ясной головы. Я согласен отложить отлет на десять или пятнадцать дней, если мне будет позволено немного развлечься в вашей столице — разумеется, под присмотром Святого, арконата. Скажем, какое-нибудь невинное зрелище… Спектакль… меня бы это вполне устроило. Я даже готов закупить права на голографическую запись, если вы не станете раздевать меня до нитки. Выслушав эту просьбу, аркон Жоффрей величественно кивнул. Засим я был препровожден двумя субъектами с оловянными глазами во двор Святой Базилики, к своему катеру. Я задраил люк, сел в кресло и несколько минут размышлял о намеках аркона по поводу моего одиночества. Что-то за всем этим стояло! Как и за его интересом к моей биографии. Похоже, он прикидывал, сколько с меня удастся содрать, а это значило, что мне будет предложен весьма необычный товар. Ведь есть такие вещи, цена которых зависит от покупателя: один не даст за них ни гроша, а другой пожертвует жизнью.

Решив, что с Жоффреем надо держать ухо востро, я ткнул кнопку автопилота и вознесся в небеса, к моей дорогой “Цирцее”.

ГЛАВА 3

Не стоит ждать веселых зрелищ на планете, где властвует теократический режим, да и число их не поразит воображение. Список, представленный мне помощниками Жоффрея, включал всего шесть позиций, и четыре из них относились к театрализованным религиозным мистериям. Немного поколебавшись между двумя оставшимися, я предпочел опере Драму.

Представление состоялось в прекрасном крытом амфитеатре, сохранившемся от старых времен. Я был доставлен туда служителями в серых робах, только на этот раз их было не двое, а целая дюжина, и они так плотно обступили меня, что контакт с местным населением исключался полностью. Мне приготовили ложу, из которой я мог следить за спектаклем и любоваться на зрителей напротив — метров этак с восьмидесяти. Не лучше обстояли дела и по дороге в театр, поскольку мой глайдер двигался с большой скоростью, а колпак кабины был затемнен. Правда, я успел заметить, что Бейли ат-Клейс, мерфийская столица, сохранил остатки былого очарования; тут не попадалось руин, и лишь несколько памятных мне высотных зданий исчезли начисто. Вероятно, отсутствие разрушений объяснялось тем, что Бейли положен в самом центре крупного материка и в другом полушарии, чем тот злополучный залив, куда обрушилась комета.

Убедившись, что мне не удастся ни с кем поболтать, я вздохнул, опустился в кресло (чуть более мягкое, чем табурет в келье Жоффрея) и приготовился наслаждаться местным искусством. К чести мерфийцев должен отметить, что спектакль увлек меня — как своей красочностью и мастерством актеров, так и множеством нелепостей и несуразностей, допущенных драматургом. Называлось сие произведение “Гамрест” и было по сути своей дикой мешаниной из историй о Гамлете и Оресте с кое-какими добавками из земной классики. Я подозреваю, что записи древних книг либо погибли во время Удара Молота, либо подверглись затем ужасающей цензуре, сократившись раз в пять или в десять. Мне показалось, что автор пьес прочитал по несколько страниц из Шекспира, Достоевского, сэра Томаса Мэлори и Эврипида или Софокла; эти страницы и послужили источником его вдохновения.

Конечно, главной сюжетной линией была вендетта — месть за предательски убитого отца, осуществить которую герою помогали отцовский дух, Офелия, Электра и братья Карамазовы. Этот дружный секстет пару часов добирался до глотки Клитемнестры, а затем еще такое же время Гамрест страдал от угрызений совести, пока один из авгуров по имени Пилад Полоний, снизойдя к его мукам, не отправлялся с ним в заоблачный Авалон, где небожители Круглого Стола во главе с королем Артуром свершали обряд очищения.

Все это было сыграно убедительно, с большим энтузиазмом, и мастерство актеров слегка компенсировало отсутствие здравого смысла. К сожалению, в пьесе тут и там проглядывали цензурные дописки — в монологе Гамреста “Быть или не быть — вот в чем вопрос” через каждое четверостишие воздавалась хвала Господу, а Старину Ника хулили самыми черными словами. Но я был не в претензии, в полной мере сознавая специфику ситуации. Меня пленила одна из актрис, игравшая Электру, — стройная рослая красавица с белокурыми кудрями, облаченная в скромный хитончик; ее лицо, как мне показалось, не носило никаких признаков вмешательства биоскульптора. Должен заметить, что мерфийцы вообще рослый и красивый народ, по большей части с серыми и синими глазами, что подтверждает их происхождение от русских и скандинавов. Есть, разумеется, примеси и другой крови, но без компьютера “Цирцеи” я не мог детально восстановить их генеалогию. Вместо этого, любуясь своей Электрой, я принялся гадать насчет ее возраста, но тут любая из версий могла оказаться ошибочной — в наше время все женщины выглядят юными девами не старше двадцати четырех. Очень немногие соглашаются выбрать более зрелый возраст, откладывая процедуру КР на три-четыре года; и я, пожалуй, не встречал за последнее тысячелетие ни одной привлекательной особы, которая выглядела бы лет на тридцать. Женщина есть женщина; ни Бог, ни дьявол, ни гнет теократии или иного авторитарного режима не заставят ее отказаться от вечной чарующей юности.

Итак, спектакль шел к концу, а я прикидывал, сколько драгоценного металла могу предложить за это красочное действо. В его нелепости таилось своеобразное очарование, способное привлечь даже тех, кто был лучше знаком с Шекспиром и Достоевским, нежели автор этой пьесы; я не сомневался, что сумею продать запись на доброй дюжине миров. Наконец я решил, что нужно предложить сто граммов золота и согласиться после торговли на сто пятьдесят — разумеется, если голографическая запись будет хорошей.

На этом мои мерфийские развлечения закончились, и я отбыл к своему катеру, а затем — на “Цирцею”, где отобедал в привычном и совсем не угнетавшем меня одиночестве.

* * *

Утром следующего дня мы (Гарконом Жоффреем снова сели за стол переговоров. После того как вопрос с “Гамрестом” был решен (я выторговал запись за сто тридцать граммов), Жоффрей произнес:

— Капитан, в свой прошлый визит вы удостоили меня доверием, рассказав о первых веках вашей жизни. Я взял на себя смелость сравнить эту историю с немногими записями, что сохранились на Мерфи и посвящены тем давним временам. Хвала Господу, теперь я смог дополнить и уточнить их! Однако… Он смолк, и я поощрил его легким кивком. Как выяснилось, аппетит приходит во время еды: Жоффрей хотел узнать побольше о моих приключениях, и в частности, о том, чем я занимался, покинув Землю.

— Записи утверждают, — сказал он, — что вы отправились с Земли на

Пенелопу, а потом странствовали среди звезд целое тысячелетие — разумеется, в планетарном измерении. Зачем? Ведь вы, я полагаю, были уже богатым человеком?

— Все относительно, почтенный аркон. Я ведь говорил вам, что занялся модернизацией “Цирцеи”, сменив первым делом реактор? — Дождавшись кивка Жоффрея, я решил, что могу продолжать:

— Так вот, реактором дело не ограничилось. Я приобрел новый корабельный компьютер класса “Гений” и кучу программ к нему — собственно, этот компьютер и сделался тем существом, которое я называю Цирцеей. Еще мне были нужны многофункциональные автономные роботы самых новейших моделей, оборудование для мастерских, сырье, запчасти и инструменты. Уйму хлопот доставили мои оранжереи и теплицы — ведь это важнейшая часть корабля, связанная с системами жизнеобеспечения, регенерации воздуха и так далее. Новые тканевые культуры, животные и растительные, тоже обошлись мне в копеечку — все они подверглись процедуре КР и стали фактически бессмертными. Кроме того, я запасся первоклассным медицинским оборудованием и теперь, если нужно, могу клонировать любой орган и трансплантировать его, не покидая корабля. Мои роботы составляют первоклассную хирургическую команду — не хуже, чем в ведущих земных клиниках.

Как видите, друг мой, — я бросил взгляд на Жоффрея, — мне удалось с толком потратить свое богатство. Но траты есть траты, и вскоре я сел на мель, хоть каждый из поставщиков не скупился на скидки для Торговца со Звезд. Пришлось снова заняться извозом и подыскивать арматоров… Собственно, я сделал всем заинтересованным лицам такое же предложение, как когда-то на Логресе: я беру их товар, реализую в колониях, а прибыль мы делим пополам. Но земляне оказались много сговорчивей логресцев…

О том периоде я вспоминаю одновременно с удовольствием и с чувством некоторой неловкости — товар мне предлагали за сущие гроши. Мои объяснения, что я не являюсь Санта-Клаусом и не раздаю подарков колонистам, никто не принял всерьез; их приписывали моей скромности, моему благородству, моему бескорыстию, наконец. Однако мои поставщики бескорыстием не отличались, и в какой-то момент я понял, что сделался центром гигантской рекламной шумихи. Пожалуй, суть происходящего лучше всего выразил глава одной из крупнейших фирм по производству нейроклипов — устройств, позволявших погружаться в виртуальную реальность и переживать во сне самые невероятные приключения.

— Вы возьмете наши нейроклипы, — сказал он, — и сделаете их недосягаемым эталоном для десятков миров, для Пенелопы и Эдема, Исса и Камелота, Арморики и Трантора. А затем вы отправитесь с ними на Окраину, к Сан-Брендану, Шангри-Ла и Перну… Вы возьмете их, и это послужит доказательством, что наши нейроклипы — лучшие в Солнечной системе! Как вы думаете, во сколько обошлась бы мне такая рекламная кампания, если действовать традиционным путем?.. А потому не говорите со мной о деньгах! Я не собираюсь подкупать вас, но я не настолько жаден, чтобы требовать плату за несколько рекламных образцов!

Когда я пересказал Жоффрею эту речь, на его лице промелькнула бледная тень улыбки, а потом он заметил, что на Мерфи такого рода бизнес мне не угрожает. Несомненно, он был прав; теократй раздают даром лишь благословения. Покинув Землю, я направился к Пенелопе, первому миру, который был открыт и назван мной, а затем совершил тысячелетнее турне в галактических просторах, заселенных моими беспокойными сородичами. В те времена я еще не искал свой Парадиз, я всего лишь осваивал профессию, которой занимаюсь до сих пор. Нам было хорошо вдвоем, мне и “Цирцее”; миры мелькали перед нами подобно вспышкам стробоскопа, разделенным промежутками темноты, в компьютерных банках накапливалась масса полезных сведений, а торговля шла лучше некуда — любой товар приносил десятикратную прибыль. Но постепенно я начал понимать, что космический торговец никогда не станет поистине богатым, хотя и бедность ему не грозит. Предположим, у меня завелся бы лишний капитал — и как прикажете с ним обойтись? Чтоб деньги работали, их надо вложить в промышленность какого-нибудь перспективного мира, то есть доверить чужим рукам, банку или финансовой компании, лет этак на триста-четыреста — поскольку раньше я не свижусь со своими должниками. За этот срок может случиться что угодно: банки лопнут, компании прогорят, война или революция позволит власть имущим экспроприировать мои сбережения, и в результате я останусь с носом. Нет, спейстрейдер все свое должен возить с собой! Он живет в комфорте, но никогда не будет владеть алмазными россыпями, нефтяными приисками и сотней дворцов на пяти материках; ему принадлежит только корабль и груз в корабельных трюмах. Зато он свободен, как свет далекой галактики, миллионолетия пронизывающий тьму! Свободен и одинок…

Мы вернулись к теме одиночества, и аркон Жоффрей, помявшись, сделал наконец свое предложение:

— Во время прошлой встречи я намекал, сэр, что вы, быть может, нуждаетесь в женском обществе. Отчего бы вам не взять супругу с Мерфи? Если хотите, даже нескольких…

Я расхохотался. Боюсь, мой смех мог показаться ему обидным.

— Наверняка вы не ждете, что я заведу гарем и осяду на Мерфи?

— Мы недостойны подобной чести, — перекрестившись, пробормотал аркон. — Я имел в виду совсем другое: вам предоставят возможность выбрать женщину — или женщин — из некоторого числа… гмм… особо упорных инакомыслящих. Я даже могу гарантировать их невинность — как обязательное условие сделки. Причем без всяких дополнительных оплат с вашей стороны!

Челюсть у меня отвисла. Кажется, этот Божий человек пытался всучить мне невольницу — или невольниц! Впрочем, чему удивляться: я знавал миры, где работорговля считалась самой обычной практикой и срок рабства исчисляли от нескольких лет до нескольких веков. Вспомнить хотя бы Регоса и Землю Лета… Да, не везде вечная жизнь почиталась благословением!

Переварив новость и собравшись с силами, я поинтересовался:

— Эти инакомыслящие… ваши диссиденты… Кто они такие?

— Жалкая горстка мужчин и женщин, упорно повторяющих прежние ошибки, — откликнулся Жоффрей. — Но Святой Арконат милостив к ним. Они содержатся в специальных заведениях, где их поят и кормят, и немалое число слуг Божьих днем и ночью печется об их грешных душах… Но все тщетно! Упрямцы погрязли в заблуждениях, и мы в нашем несчастном мире вынуждены тратить на них драгоценные ресурсы, не получая ничего взамен — даже благодарности! И потому, отчаявшись, мы решили, что истинно верующие Мерфи могли бы извлечь хоть какую-то выгоду из их бесполезного существования… — Тут елейный тон Жоффрея сменился деловым, и он быстро закончил:

— Вы можете получить любое количество женщин, одну, двух или пятьдесят, ценою два килограмма платины за голову. Вот так-то! Аркон Жоффрей умел часами ходить вокруг да около щекотливых тем, но в нужное время его формулировки сделали бы честь любому коммерсанту. Все ясно и четко: отвешивай металл, получай рабыню!

Мысленно пожелав, чтобы земля поглотила его со всем Святым Арконатом, я протянул:

— Необычное предложение… особенно если учесть, что оно исходит от духовного лица… Скажите, почтеннейший, мне положена оптовая скидка? И как вы определили цену? Почему два килограмма, а не пятьдесят? Почему не тонна?

Аркон слегка поморщился:

— Мне известно, что оптовые скидки — краеугольный камень коммерции.

Однако, капитан, греховно применять это правило, когда речь идет о человеческих душах — пусть нечестивых и погрязших в опасных заблуждениях. Что же касается цены, то ее установили путем тщательных подсчетов. Два килограмма платины — таков эквивалент полного содержания инакомыслящей особы на протяжении полувека. Сделав быстрый подсчет, я прикинул, что эти особы половину столетия могли купаться в молоке и носить туалеты из кристаллошелка. Правда, Арконат еще заботился и об их душах… Видимо, такие услуги расценивались по самому высокому тарифу.

— Скажите, — спросил я, — в чем именно заключалось инакомыслие этих женщин и их неповиновение властям? Они склонны к антисоциальным поступкам? К воровству, проституции, мошенничеству, обману? Они истязали детей и животных? Летали на помеле и распутничали с дьяволом? Пропагандировали сексуальные извращения?

Жоффрей с испуганным видом перекрестился:

— Что вы, что вы, капитан! Во имя Господа Высочайшего! Подобные грехи мы безжалостно искоренили еще лет двадцать назад… Но эти особы повинны почти в таких же тяжких преступлениях. Одни из них не пожелали принять с любовью назначенного им супруга, другие отвергали труд, к которому призвала их Святая Базилика, третьи требовали возврата к порядкам, царившим до Удара Молота… А главное — их упорство, их дьявольское упорство! Они не поддаются убеждениям и не внимают слову Божьих слуг!

Я кивнул и перевел взгляд с физиономии аркона на висевший рядом с ним огромный крест. Лицо распятого Иисуса было полно скорби, и я разделял это чувство.

— Похвально, что вы действуете лишь методом убеждения. — Мой голос дрогнул от скрытого гнева. — Я знаю, что во многих мирах инакомыслящих не переубеждают — они просто становятся жертвами психохирургических операций. Например, на Транае… В техническом смысле это высокоразвитый мир, но их общественные отношения в чем-то подобны вашим — они тоже верят в конечный триумф всеобщего счастья и добродетели над пороком. Эту веру они распространяют с помощью ментального аннигилятора, этакой машинки для выжигания мозгов… Ужасно, не правда ли?

Аркон Жоффрей пожевал губами.

— Ужасно? Не буду этого утверждать с полной определенностью. Если грешник упорствует, не лучше ли лишить его воспоминаний, а потом создать новую личность, достойную и законопослушную? Это решило бы массу проблем… Жаль, что на Мерфи нет такого прибора… Как, вы сказали, он называется?.. Ментальный аннигилятор с Траная?

Я содрогнулся. Жоффрей испытывал страх перед уничтожительным ядерным оружием, но без колебаний уничтожил бы Вселенную человеческой души, попадись ему тот транайский цереброскоп-аннигилятор. Причина подобного дуализма мнений была как на ладони: атомный взрыв отправил бы к праотцам самого Жоффрея и всех его святых собратьев, а цереброскоп мог бы применяться избирательно, к несогласным и недовольным. И тогда…

Я не успел додумать свою мысль, как аркон спросил:

— Этот Транай, о котором вы упомянули… Там тоже веруют в Творца, карающего грешников, и в высшую справедливость?

— Не совсем, почтенный. Они вовсе не религиозны в обычном смысле, и все же их воззрения сродни религии. Они исповедуют гуманный коммунизм или коммунистический гуманизм… что-то в этом роде, точно не помню. Примат общественного над личным, всеобщее равенство, счастье простого труда, и никакого интеллектуального умничания.

— Хмм… Не так глупо, как кажется, — протянул Жоффрей, наморщив лоб. — И какими же способами они осуществляют свои идеалы?

— Очень простыми. Во-первых, они приняли за аксиому, что добродетельный и законопослушный гражданин всегда счастлив. Во-вторых, они сконструировали аппарат, измеряющий объективное счастье — во всяком случае, так утверждается их официальной пропагандой. Согласно исследованиям транайцев, обобщенная кривая счастья подобна колоколу или статистическому распределению Максвелла, известному с давних времен. Пик ее соответствует наивероятнейшей величине, и можно вычислить некую сигму, среднестатистическое отклонение от самого вероятного счастья. Каждый транаец, начиная с восемнадцати лет, ежегодно подвергается испытаниям. Если его показатель на сигму выше вероятного, ему даруют право продления рода; если на сигму ниже — сажают под цереброскоп. Все просто, все справедливо!

Аркон Жоффрей облизнулся; вероятно, транайские изобретения пришлись ему по вкусу.

— Добродетель порождает счастье, — задумчиво изрек он. — Верная мысль!

Пожалуй, этот прибор, измеряющий счастье, был бы полезен нам не меньше аннигилятора.

Он выжидающе уставился на меня, но я покачал головой и произнес:

— Мне удалось приобрести спецификации на оба аппарата, но я не буду предлагать их вам. Не скрою, я продал чертежи в десятке миров, где измеритель счастья используют как прибор для психометрических экспериментов или как развлекательную игрушку. Но истинное свое назначение он обрел на Розе Долороса. Там его купили Сестры из Ордена Плотских Наслаждений, и он был вмонтирован в каждую постель в каждом из их веселых домов. Теперь они могут оценивать счастье, полученное клиентами, и взимать соответствующую плату — конечно, сверх минимального тарифа.

Лицо Жоффрея перекосилось в гримасе отвращения; теперь он взирал на меня, будто на монстра, посланного в мерфийский рай самим Сатаной.

— Вы хотите сказать, — пробормотал он, — что продали это устройство проституткам?

— Вот именно, достойнейший аркон. Но такого термина на Розе Долороса не существует. Согласно их профсоюзным спискам, почтенная леди, глава Ордена, подвизается на ниве образования. Она руководит школами, где обучают танцам, пению, изящным манерам, искусству любви и сервировке стола. И смею вас уверить, что эту даму никогда не деклассируют, как то случилось с вами. Жоффрей молча проглотил мою шпильку. Подождав пару минут, я вернулся к предмету нашей беседы и начал расспрашивать его о воспитании и занятиях местных диссиденток. Если уж мне хочется искать Парадиз, так почему не делать это вместе с Евой? — подумал я. Здесь мне предлагали целых пятьдесят Ев по сходной цене, и для одной из них я мог бы явиться ангелом освобождения. Но прежде чем совершить выбор, стоило поинтересоваться, чему обучена моя предполагаемая супруга — или супруги.

— Их содержат в женских обителях, в аббатствах, под неусыпным присмотром непорочных сестер-монахинь, — пояснил Жоффрей. — Конечно, они не имеют никаких привилегий, положенных верующим. Скромная одежда, простая еда, жесткое ложе… Но никакого насилия к ним не применяется, клянусь Господом! Они лишь обязаны выслушивать ежедневные поучения и практиковаться в женских искусствах.

— В женских искусствах? Какого рода? — спросил я, не удержавшись от саркастической усмешки.

— — Совсем не в том, что вы подразумеваете, капитан. Они занимаются вышивкой, чисткой кухонных котлов и стирают монашеские одежды. Такого рода занятия смиряют дух и укрепляют тело.

Я хмыкнул и поинтересовался насчет ежедневных поучений.

— Эти беседы должны отвратить их от прежних ошибок. Иногда их проводят непорочные сестры аббатства, иногда к ним в камеры… гмм… я хотел сказать, в помещения этих несчастных, передается голографическая проекция какого-нибудь опытного проповедника, вовлекающего их в диспут о природе добра и зла, о вере и способах, какими можно избежать дьявольских козней. Они могут обращаться к компьютерным записям и книгам, но лишь богоугодного содержания, способного пробудить дремлющие в них источники добродетели и целить заблудшие души. И наконец, они участвуют в Радостном Покаянии, когда к тому возникает повод или причина.

— В покаянии? — Я приподнял бровь.

— В Радостном Покаянии, — строго поправил Жоффрей. — За неповиновение, упрямство и всякий грех, совершенный ими, положено отстоять весь день перед алтарем Господним, не поднимаясь с колен и не вкушая еды и питья. Временами мать-аббатиса требует, чтобы покаяние свершалось на церковных ступенях, дабы прохладный воздух смирял плотские мысли…

Кажется, тут и без транайской машинки неплохо умели, бороться с инакомыслием. Я подумал, что женщины, прошедшие такую школу, должны иметь гордый и непокорный дух, и поделился этим соображением с Жоффреем. Аркон мрачно кивнул:

— Что правда, то правда. Не хотите ли взглянуть на некоторых из них?

Мне пришлось передвинуть табурет, чтобы очутиться напротив компьютерного экрана. Аркон дважды перекрестил его — очевидно, этот жест, уловленный сенсорами, вызывал некую демонстрационную программу — то ли постоянную, то ли подготовленную в спешном порядке персонально для меня. Экран мигнул, затем в его прозрачной глубине возникла хмурая голубоглазая физиономия с упрямым подбородком и веером поясняющих надписей.

— Аделаида, — произнес аркон Жоффрей. — Девственница, возраст — сорок пять, родилась после падения Молота, упорствует в заблуждениях с двадцати лет. Экран показал мне еще несколько лиц — Анна, Бригитта, Вероника, Галина, Джейн, Долорес — в строго алфавитном порядке. Все они были хороши, несмотря на мрачность во взоре, все были молоды, и все казались отлитыми в одной и той же форме, с едва заметными вариациями. Серые глаза сменялись голубыми и снова серыми, цвет волос колебался от золотистого до светло-льняного, кожа отливала густым медным загаром, а что касается очертаний скул, носа и рта, то любая из этих красоток сошла бы если не за родную сестру, так за кузину Жоффрея и его оловянноглазых послушников.

Евгения, Ефимия, Жанна и Зинаида промелькнули на экране, пока я размышлял о блеске и нищете современной генетики. Все колонисты начинают с сердцами, полными благих намерений, и с баками, полными спермы — лучших мужских гамет, принадлежащих самым здоровым, самым жизнестойким и умным представителям рода людского. Но этот драгоценный фонд редко используется хотя бы на одну двадцатую, так как перспектива неограниченной рождаемости пугает переселенцев; если уж производить потомство, считают они, так естественным путем, без всякого внутриутробного осеменения. В результате через пару веков все они связаны родственными узами и все являют собой единый расовый тип — а это ведет к более жестким стандартам красоты, чем принято на Земле. Отмечу, что близкородственные связи не порождают умственных или физических дегенератов, поскольку генетическое программирование способно исправить любой дефект. К тому же имеется биоскульптура, а значит, всякий, обладающий своеобразной внешностью, может изменить ее, подогнав под местный эталон.

Компьютер показал мне Ирину, Кандию, Катарину — таких же светловолосых и голубоглазых, как их предшественницы. Девиации в форме носов и подбородков, в разрезе глаз и в очертаниях губ вполне укладывались в статистический коридор, такой узкий, что все эти лица начали сливаться в одно, в некий классический типаж славяно-скандинавской блондинки в мерфийском исполнении. Мы приближались уже к середине алфавита, когда монитор одарил меня чем-то иным, нарушившим золотисто-голубое однообразие. Во всяком случае, глаза у этой девушки были зеленоватыми, в волосах (коротких и неаккуратно подстриженных) просвечивала рыжинка, а подбородок хоть и казался упрямым, но все-таки не походил на угловатую корму моего челночного катера. Очень премилеяький подбородок, отметил я, даже с каким-то намеком на ямочку.

— Киллашандра, — прокомментировал тем временем Жоффрей. — Девственница, возраст — пятьдесят девять, родилась до падения Молота, упорствует в заблуждениях не меньше сорока четырех лет. Рекордный срок, должен отметить!

— Вот и остановимся на ней, — предложил я. — Но должен вам сказать, что цена в два килограмма платины за этот экземпляр меня не устраивает. Во-первых, она рыжая, а не блондинка, а во-вторых, самая закоренелая из ваших грешниц. Надо бы сбросить, почтенный аркон.

Жоффрей задумчиво нахмурился.

— Рыжая? Хмм… действительно… А почему бы вам не выбрать блондинку, сэр? Я ухмыльнулся — самым премерзким образом.

— Видите ли, я скуповат, а это единственный экземпляр, не отвечающий вашим стандартам красоты. Значит, мы можем поторговаться… Как вы сказали, эта девица упорствует рекордный срок, и я уверен, что такую и могила не исправит. Продавайте, аркон! Даю килограмм платины.

— Килограмм восемьсот, — откликнулся Жоффрей. — Ведь мы кормили и поили ее сорок четыре года!

— И будете делать это до Второго Пришествия, — дополнил я. — Килограмм триста — только из уважения к вам, мой друг.

— Килограмм семьсот. Взгляните, какая у нее фигура! — Жоффрей уменьшил изображение, представив Киллашандру в полный рост. Фигурка в самом деле была прелестной — длинные ноги, стройный стан и крутые бедра, которых не могла скрыть даже бесформенная бурая хламида.

— Килограмм четыреста, — сказал я. — На экране она выглядит неплохо, а вот какова в реальности? Может, у нее одна нога короче другой? Аркон сбросил сто грамм и с оскорбленным видом заставил изображение двигаться; я отметил, что это ничего не доказывает, так как возможности компьютерного моделирования безграничны, и предложил полтора килограмма.

— Это ваше последнее слово? — Щека Жоффрея раздраженно дернулась. Его обуревали два противоречивых чувства: с одной стороны, он боялся продешевить, с другой — упустить возможность избавиться от самой закоренелой из всех грешниц. Я с торжественным видом протянул руку к распятию.

— Полтора килограмма, друг мой, и ни унцией больше! Клянусь спасением своей души и всеми Черными Дырами космоса!

Кажется, это произвело впечатление: сглотнув, аркон согласно кивнул, перекрестился и заметил, что с болью в сердце передает эту мерфийскую смоковницу в мои нечестивые руки. Руководствуясь пословицей “куй железо, пока горячо”, я просигналил на “Цирцею”, распорядившись подготовить выкуп — полтора килограмма платины в изящной упаковке. Упаковка и бантик на контейнере — за мой счет.

Покончив с этим делом, я повернулся к Жоффрею и сказал, что желаю ознакомиться с биографией своей невесты. Прежде всего меня интересовало ее имя, экзотическое и весьма странное для мира с русско-скандинавской этимологией.

— Имя ей дал отец, мечтавший о сценической карьере для своего дитяти, — пояснил аркон. — Насколько мне известно, Киллашандра — певица со Старой Земли, чья жизнь была описана некой Аннет Макклоски. К сожалению, сохранились только четыре фрагмента ее книги, но полагаю, что Киллашандра — известная личность на Земле и вы, капитан, что-нибудь знаете о ней.

— Ровным счетом ничего, — признался я. — Возможно, она жила в шестнадцатом или семнадцатом веке и подвизалась в Италии или при французском дворе. Почти все Людовики питали склонность к пению и к певичкам… — Заметив, что это ничего не говорит Жоффрею, я перебил сам себя:

— Ну, Бог с ним, с именем! Расскажите мне что-нибудь об этой девице.

Жоффрей уставился на монитор, где бежали какие-то закодированные обозначения — даты, цифры и бессмысленные наборы букв.

— Боюсь, мне надо освежить память… Она — из заблудших овец, чьи души врачую не я, а достойный аркон Свенсон… Так, вот здесь! — Мелькание символов на экране прекратилось, и Жоффрей начал свои комментарии.

— В момент падения Молота ей стукнуло девять; она — из немногих детей, рожденных на Мерфи перед катастрофой. Ее родители ждали веками чтоб получить разрешительную лицензию, и, мне думается, слишком ее любили. Это такая трудная задача — не избаловать ребенка… Ведь дети — редкость, когда население стабилизируется… — Аркон вздохнул и перекрестил компьютер, вызвав на экране новый поток символов. — В годы хаоса, последовавшие за Господней карой, ее родители боролись за выживание и спасли свое дитя — вернее, спас отец, Лазарус Лонг; мать погибла жуткой смертью в котле проклятых каннибалов. Когда их истребили и Арконат восстановил порядок, Лонг объявился в окрестностях Бейли ат-Клейс. Им с дочерью уже ничего не грозило; небеса вновь были чистыми, плодородие почв возрождалось, и Святой Арконат контролировал всю территорию Мерфи — к вящей славе Господней и посрамлению дьявола. Девочке исполнилось пятнадцать лет, и, хоть она многое пережила, ее раны начали затягиваться — но это, увы, не склонило ее сердце к Богу!

Лазарус, ее отец, проявил раскаяние и полную покорность. В прежние йремена ему неплохо жилось, и он не помышлял ни о спасении души, ни о грядущей каре; он не был под готовлен к тяготам и страданиям, что выпали на долю тех, кто пережил День Божьего Гнева. Но муки просветлили его — муки и память о бесчинствах, сотворенных им в смутные дни хаоса, беззакония и борьбы всех со всеми. Он понял, что гибнет под гнетом грехов, и обратился к Господу, искренне воззвал к Нему, моля о благодати спасения. Отрадный факт, очень отрадный! Ведь Молот затем и был ниспослан Богом, дабы вернуть нас на путь добродетели — а дверь для добродетели отворяет раскаяние.

Вскоре Святейший Архимандрит провозгласил амнистию и отпущение грехов, призвав верующих сплотиться вокруг крепких стен Базилики, и от его речей благочестивый огонь еще ярче возгорелся в душе Лазаруса Лонга. Как многие другие грешники, пережившие катастрофу, он решил, что нуждается в особой искупительной жертве, в самом тяжком и долгом покаянии. Что же он мог пожертвовать Господу? Какая жертва была бы достойна Спасителя и Творца? Разумеется, самое дорогое, чем владел Лазарус, — его жизнь и жизнь его дочери…

Я слушал Жоффрея с вниманием, но временами смысл речей аркона будто бы ускользал от меня, сменяясь интуитивным ощущением разверзавшейся под ногами пустоты. Дело не в словах, слова были понятными. Еще в двадцать первом веке английский превратился в международный язык, и с тех пор все правительства на всех мирах стремились защитить его от семантических изменений. Это казалось величайшим бедствием — обнаружить, что вы не способны общаться со спейстрейдерами, оценить интеллектуальные сокровища, привезенные из космических глубин, понять книги и записи иных миров. Не менее ужасно, если торговец утверждает, что ничего не может купить у вас, потому что язык непонятен его возможным клиентам; значит, вы выпадаете из человеческого космоса, из круговорота культурных связей, поддерживаемых спейстрейдерами. На Мерфи этого, к счастью, не случилось, однако я с трудом понимал Жоффрея. Грех, благочестивый огонь, искупительная жертва, покаяние… От этих слов попахивало временами, когда народ Авраама, Исаака и Иакова скитался в земных пустынях, где в каждом терновом кусте сидел Дух Господень, следивший за избранным племенем сотней ревнивых глаз, Жоффрей, опьяненный собственными речами, продолжал:

— Итак, направляемый Господом, Лазарус примкнул к Ордену Кающихся. Братья этой святой организации проводят дни свои в трудах, и работа их такова, какую обычно поручают роботам, — на химических фабриках, в горячих цехах, где разливают металл, и в шахтах, в вечном полумраке и спертом воздухе. Спят они на голом полу, возле своих станков, носят грубое рубище, не омывают тел своих и питаются черствым хлебом, а в перерывах между сном и праведными трудами славят Господа, даровавшего им возможность искупления. И будет оно длиться до тех пор, пока…

Я прервал аркона, чувствуя, как от этих неаппетитных подробностей по моей спине побежали мурашки.

— Верно ли я понимаю, что свою дочь Лазарус отдал в такую же организацию?

В некий Орден, где не омывают тел, носят рубище и питаются исключительно сухарями?

Это предположение шокировало аркона: руки его взметнулись, на лице застыла обиженная гримаса.

— Что вы, капитан! Ведь в годы хаоса Киллашандра была ребенком, а значит,

Бог простил ее грехи что и подтверждается амнистией Святейшего Архимандрита. Ее приняла община непорочных сестер-монахинь, одна из самых почитаемых на Мерфи; члены ее в мире и спокойствии обитают за Высокими стенами своего монастыря, недоступного Для мужчин — даже для служителей моего ранга. Они занимаются поиском и искоренением грехов; их терминалы подключены к общепланетной системе, и всюду присутствуют их чуткое ухo и зоркий глаз. Возможно, — тут Жоффрей понизил голос почти до шепота, — и в моей скромной келье… А кроме того, непорочные сестры рукодельничают, вышивают ризы для высшего духовенства и гобелены с ликами святых и картинами из Писания… Одно из их любимых занятий — пение; они славят Господа гимнами в монастырских часовнях, и записи их хора звучат в главном храме Святой Базилики. Вот почему Киллашандра попала в обитель непорочных сестер — Лазарус надеялся, что с течением лет она превратится в великую певицу и замолит его грехи.

— Скажите, достойный аркон, а эти ризы и гобелены — все они ручной работы?

— спросил я.

— Каждый стежок, клянусь Господом!

— Было бы любопытно взглянуть…

— Вам их покажут, но предупреждаю, что эти святыни не рассматриваются как товар. Возможно, когда-нибудь мы сумеем снарядить миссионерский корабль… Они станут его драгоценным грузом.

— Тогда мне придется обуздать свое любопытство, — произнес я, отметив, что через пятьсот или тысячу лет, когда с Арконатом будет покончено, Мерфи превратится в источник ценных древностей. Разумеется, если эти ризы и гобелены не пустят на подстилки для собак… Тут самое главное — вовремя поспеть, а это — вопрос гипотетический. Очень сложно догадаться, когда сменятся власть и настроение умов, так что удачи вроде выпавшей мне на Панджебе случаются редко. Жоффрей снова перекрестил свой компьютер, взглянул на экран и с сокрушенным видом покачал головой.

— Тут записи достойного аркона Свенсона за много лет… Он сообщает, что с каждым годом Киллашандра все упорнее отвергала свет Божественных истин и наконец разразилась потоком богохульств, не иссякающим до сих пор. Дьявол вселился в эту девушку, сам дьявол! Она отказалась внимать мудрым поучениям сестер и своего наставника, не пожелала петь в церковном хоре, отвергала исповедь и Святое Причастие… о, больше сотни раз!.. Она прокляла своего родителя и насмехалась над мистическим браком, который Господь заключает с каждой из непорочных сестер… Она заявила, что хочет настоящего мужчину, а не болвана с молотом вместо детородного органа… Прости меня, Творец! — Аркон в панике перекрестился. — А еще она сказала… Нет, этого я не могу повторить! Экран мигнул и погас, а я опустил веки, чтобы не видеть физиономию Жоффрея и поразмыслить над услышанным. Вероятно, эта Киллашандра была редкостной женщиной, своеобразной и вольнолюбивой, с необычайной для ее возраста силой духа. Судите сами: больше четырех десятилетий она сопротивлялась жесткой догматической системе, без надежды на победу, без союзников и друзей, без поддержки и знака одобрения… Можно представить, сколько кухонных котлов она вычистила, сколько отстирала монашеских ряс и сколько дней провела в Радостном Покаянии! Я ощутил невольную жалость и симпатию к ней — первые признаки зарождающегося чувства. К тому же ее лицо… эти зеленые глаза… рыжеватые локоны… изящный носик… подбородок с намеком на ямочку… Она была прелестна, и ее мужество являлось достойным фоном для ее красоты.

— Так что вы решаете, капитан? — Слова аркона вывели меня из задумчивости.

— Если эта фурия вам не подойдет, вы можете выбрать что-то не столь экзотическое… Но цена будет выше, и я не уступлю ни грамма!

— Старый скупердяй Френчи не привык отказываться от своих слов, — усмехнулся я. — Пусть будет Киллашандра! И пусть ее известят о моем решении и о том, что я желаю встретиться и поговорить с ней — конечно, по голографической связи. Это, надеюсь, не нарушит правил непорочных сестер?

— Нет, я полагаю, — откликнулся Жоффрей, поворачиваясь к компьютеру. — Если вам угодно, я могу тут же связаться с монастырем.

— Не сейчас. Я хочу увидеть ее через два дня, и говорить мы будем через передатчик “Цирцеи”. Жоффрей пожал плечами:

— Она ваша. Все в хозяйской воле!

В хозяйской воле! Я миролюбивый человек, но за эти слова готов был прикончить его на месте. Сделка свершилась, он уже не прятался за паутиной благочестивых слов и не скрывал, что мне продана рабыня — хотя можно ли представить более мерзкое рабство, чем существующее на Мерфи? И я поклялся, что спасу от него Киллашандру, дарую ей свободу и сделаю ее своей — разумеется, если она того захочет.

ГЛАВА 4

Срок в два дня был назначен мной недаром: во-первых, я хотел, чтобы Киллашандра свыклась с мыслью о предстоящем путешествии, а во-вторых, собирался сделать кое-какие приготовления к нему.

Они сводились в основном к покупкам, и мне опять пришлось прибегнуть к посредничеству достойного Жоффрея. Впрочем, это развлекло меня гораздо больше, чем прогулки по магазинам Бейли ат-Клейс, которых я был лишен. Покупка тех или иных вещей — самое заурядное занятие на свете, а вот на аркона, когда он узнал, чего я хочу, стоило поглядеть!

Собственно, все необходимое имелось на “Цирцее”, а чего не имелось, то мои роботы могли изготовить за несколько часов. Но я решил не скупиться и потрясти кошельком, чтобы как следует взбесить Жоффрея. Это была моя маленькая месть — за все страдания Киллашандры, за причиненное ей зло и за все остальное, чего она лишилась по милости Арконата. А приобрела она немногое: отвращение к Божественным предметам, ненависть к своим мучителям да грубую хламиду, в которой тут полагалось щеголять инакомыслящим.

С хламиды мы и начали.

Я заявил Жоффрею, что такой туалет в качестве подвенечного платья меня решительно не устраивает и что я желаю приобрести тридцать сортов лучших тканей, какие только производятся на Мерфи: шелк, атлас, парчу и тому подобное, самого высшего качества и по самым высоким ценам. Еще я подал заявку на женское белье, косметику и те милые пустячки — сумки, пудреницы, изящные флаконы, брошки, кольца да сережки, — что так пленяют женский взор. Половина этих вещиц оказалась греховной роскошью, которую на Мерфи не производили; а из доставленной мне половины я отобрал пяток экземпляров, забраковав остальное как слишком грубые и примитивные изделия, недостойные моей невесты.

Лицо Жоффрея перекосилось. На его глазах нечестивая упрямица Киллашандра покидала суровый мерфийский рай и отправлялась в преисподнюю — весьма комфортабельную и уютную, с шелками и коврами, с бесконечным числом изысканных туалетов, с ларцами драгоценных украшений и с грудами полупрозрачного белья, будившего самые греховные страсти. Не знаю, что он еще себе воображал, но я постарался добить его, потребовав партию самоцветов — рубины и изумруды, топазы и огненные опалы, бриллианты чистой воды и розовый нефрит. Все это водилось на Мерфи в изобилии.

— Собираетесь украсить брачное ложе? — выдавил аркон с кислой улыбкой.

— Всенепременно, — ответствовал я. — Ложе, стены, пол и потолок; а лучшими экземплярами будет усыпана новобрачная. Я немолод, мой дорогой, и не гожусь на роль юного Давида; мой идеал — царь Соломон. Разумеется, в том возрасте, когда он стал седым и мудрым и научился понимать женщин. Пожалуй, это было не слишком хорошо — будить в Жоффрее низменные чувства, алчность, зависть и бессильную ненависть, но я всего лишь человек, и я наслаждался своим триумфом. В конце концов, я имел на это право, так как полтора килограмма платины достаточно веский довод, чтобы оправдать любые мои капризы. Жоффрей потребовал и принял оплату, а значит, моя система ценностей являлась более веской, чем все его благочестивые рассуждения. Я не стеснялся это показать.

— Вы говорили, аркон, что непорочные сестры прекрасно поют. Есть ли записи их хора? Я мог бы кое-что приобрести… вместе с тканями и драгоценными камнями… Расчет — в платине.

Он посмотрел на меня с недоумением, подозревая новую ловушку, но мысль о платине согрела его сердце. На миг мне стало его жаль — но лишь на один-единственный миг. Подумав о тех бесконечных годах, что Киллашандра провела за мытьем кухонных котлов, я настойчиво произнес:

— Ну, что же насчет записей?

Жоффрей молча уткнулся в свой компьютер и через пару минут напряженных поисков пробормотал:

— Кое-что есть… В прошлом году была записана оратория “Поражение ереси”… и еще — благодарственные гимны…

— Гимны не надо, а оратория сойдет, — молвил я. — Ее название кажется мне символическим… Беру!

— Зачем она вам, капитан? Насколько я понимаю, вы не горите желанием бороться в ересью в иных мирах? К тому же запись — предмет священный, и я не могу отдать ее меньше, чем за… хмм… пятьдесят граммов.

— Беру! — повторил я, и сделка свершилась. Я мог позволить себе эту маленькую роскошь — ведь я сторговал Киллашандру на полкилограмма дешевле запрошенной цены. Значит, я мог купить целый десяток этих священных ораторий.

Аркон Жоффрей с подозрением уставился на меня:

— Возможно, теперь вы скажете, к чему вам эта запись? Ей надо внимать, преклонив колена и устремляясь сердцем к Божественному… Я надеюсь, она поможет вам сразить дьявола в собственной душе, и…

— Не надейтесь, — — отрезал я. — Этот хор будет звучать в моей спальне в брачную ночь. Вместо эпиталамы Гименею, если вы знаете, что это такое. Вот так я и развлекался целых два дня, стараясь сочетать приятное с полезным и прищемить аркону Жоффрею благочестивый хвост.

* * *

Наступило утро, когда я встретился с Киллашандрой — точнее, с ее топографическим изображением. В телесном плане моя суженая еще пребывала в обители непорочных сестер, а я находился на капитанском мостике “Цирцеи”, у голопроектора. Предполагалось, что наша беседа состоится наедине, но я не сомневался, что целая дюжина благочестивых гусениц торчит сейчас у экранов, внимая каждому нашему слову. Впрочем, мне было на это наплевать. Прелестное личико Киллашандры возникло передо мной. В ее зеленых глазах горел колдовской огонь, короткие рыжие локоны казались пламенным ореолом.

— Доброе утро, девочка. Ты знаешь, кто я?

— Ты — моя награда за терпение. Я могу любить или не любить тебя, но ты все равно моя награда!

Что ж, по крайней мере, она была искренней; она не лгала и не пыталась внушить мне, что с первого взгляда пылает необоримой страстью. Лицемерие — один из самых мерзких пороков, и я был счастлив, что он не коснулся моей Киллашандры.

Ее губы шевельнулись.

— Мне сказали, что я имею право выбора. Я могу назвать тебя мужем или остаться навеки здесь, сохранив непорочность и вверив сердце Господу. Сестры считают, что я должна выбрать Его.

Я улыбнулся, интуитивно почувствовав владевшее ею напряжение.

— Я не могу конкурировать с Господом, милая, но готов стать твоей наградой.

Только… — я помедлил, обдумывая свои слова, — только мне хотелось бы, чтоб ты понимала: я-не бесплотная тень с небес, я — живой человек, мужчина. Со всеми мужскими желаниями, каких у Господа, разумеется, нет. Ее щеки полыхнули румянцем.

— Сестра Серафима говорит, что ты вообще не человек… не мужчина…

— Это придется принять на веру, девочка. До нашей следующей встречи!

Боюсь, голографическое изображение не сможет ни в чем убедить сестру Серафиму.

— Она сказала, что ты когда-то был человеком, но теперь ты жуткий киборг, с сердцем из платины и стальными волосами…

— Волосы у меня естественные, и скоро ты проверишь это, коснувшись их ладонью. А сердце… Если в нем и была платина, то я отдал ее аркону Жоффрею — в обмен на твою непорочность.

Не знаю, поверила ли она, но колдовской огонек в зеленых глазах будто бы стал ярче. Я чувствовал, что таю под ее взглядом. Я уже любил эту женщину — за ее красоту, за ее сомнения и за то, что она сочла меня своей наградой.

— Сестра Эсмеральда говорит, что ты — сам дьявол, — продолжила Киллашандра перечень моих достоинств. — Ты изнасилуешь меня, пожрешь мое тело, а кости выбросишь в открытый космос.

— Сестра Эсмеральда преувеличивает мой аппетит. Клянусь, что с твоим телом не случится ничего плохого. Ничего, что ты не одобрила бы сама.

— Сестра Камилла говорит, что ты отвезешь меня на один из рабовладельческих миров, разденешь догола и выставишь на аукционе — на забаву похотливым самцам. И меня купит жуткий монстр с рогами и длинным хвостом…

— Сестра Камилла не разбирается ни в торговле, ни в биологии, ни в сексе.

Люди в рабовладельческих мирах дешевы, им предпочитают роботов, но ни один робот не обошелся бы мне дороже тебя. А что касается монстров… Есть, конечно, оригиналы, есть существа, непривычные нам, но пока что никто не додумался отрастить пару рогов или хвост. А если б такое случилось, то я уверен, что хвостатые самцы предпочли бы хвостатых самок.

Кажется, она мне поверила. А что еще оставалось бедной девочке? Пусть я был киборгом, работорговцем и самим Сатаной, но слово мое перевешивало все измышления Серафимы, Эсмеральды, Камиллы и других непорочных сестриц. Не потому, что я умел убеждать — просто я был средоточием всех надежд Киллашандры, свалившимся с небес к ее ногам. Какая ни есть, а все-таки — награда… Я потянулся к панели голопроектора, и лицо Киллашандры отодвинулось, как бы подхваченное порывом ветра. Теперь я видел ее всю, от рыже-золотистой макушки до самых пят — в грубой бесформенной робе с рукавами по локоть, с неровно обрезанным краем, из-под которого выглядывали кончики сандалий. Но даже в этом одеянии она казалась мне прелестной и желанной. Вот только руки… Пальцы у нее опухли и были покрыты ссадинами и мелкими язвами, а на локтях багровели настоящие раны — след близкого знакомства с каждым кухонным котлом непорочных сестер. Я чертыхнулся и вновь приблизил изображение; не хотелось, чтоб она думала, будто ее разглядывают, как скаковую лошадь.

— Ты умная девушка, — негромко произнес я, — и ты понимаешь, что речи Божьих сестриц идут по цене снега в зимний день. Всего лишь их слово против моего, а слова — это только слова… Я не собираюсь их опровергать, я прошу о другом: доверься мне, Шандра.

Ее голова поникла.

— Довериться? Я верила своему отцу… и я любила его… Он спасал меня от голода и смерти, он защищал меня от тех, кто охотился за человеческой плотью, он убивал ради меня… И он говорил, что я буду счастлива… что я покорю сотни мужчин и выберу из них прекрасного принца… А на самом деле он обвенчал меня с бесполым божеством, чтоб откупиться от своих воспоминаний! И теперь, через многие-многие годы, какой у меня есть выбор? Или чудовище из космоса, или Бог, которого я ненавижу! — Она вскинула голову, и я увидел, что по её щекам текут слезы. — Отец предал и обманул меня… мой отец… Могу ли я верить тебе? Должна ли? И почему?

— Потому что я — твоя награда и надежда. А надежда, милая, страшный дар…

Если ты отвергнешь меня, то будешь мучиться вечными сомнениями, не сказал ли я тебе правду… Или ты узнаешь ее когда-нибудь от непорочных лживых сестриц, от Серафимы, Камиллы и Эсмеральды… Они расскажут, кто я такой на самом деле, но меня уже не будет здесь — ни Грэма Френча, ни надежды на избавление… Подумай же, кому стоит верить? Тем, кто мучил тебя многие-многие годы, или киборгу и дьяволу?

Она подумала. Я видел, как слезы высыхают на ее щеках и как в глазах вновь разгорается изумрудное пламя. Она была отважной малышкой и, безусловно, неглупой; тот, кого не сломили сорокалетние унижения, вряд ли станет бояться киборга и дьявола.

Так оно и получилось.

На губах Шандры расцвела робкая улыбка — впервые за всю нашу встречу.

Потом я услышал:

— Ладно, Грэм Френч, чудовище из космоса! Ты не похож на принца, обещанного отцом, но все-таки я полечу с тобой. Ведь не каждой детской сказке Суждено сбыться, верно?

И она снова улыбнулась.

* * *

Шандру привезли на следующий день в Скельд Ярвик, единственный космодром в окрестностях столицы. Орбитальных транспортных средств на Мерфи почти не сохранилось, и взлетно-посадочное поле было заброшено — кое-где заросло травой, а трещины в бетонных плитах наскоро засыпали утрамбованной щебенкой. На самом краю космодрома торчало уродливое здание с открытой галереей, где толпились немногочисленные провожающие: почтенный аркон Жоффрей, его помощники с оловянными глазами и десяток репортеров местной хроники. Как-никак отлет Торговца со Звезд, Друга Границы, Старого Кэпа Френчи являлся событием планетарного масштаба!

Катер, доставивший мою невесту, оказался под стать космодрому — такой же древний, уродливый и запущенный, с исцарапанной обшивкой и черными от нагара дюзами; вряд ли их чистили с тех пор, как на Мерфи обрушилась комета. Я стоял у своего челнока, с ужасом наблюдая за посадкой: эта рухлядь чудом держалась в воздухе, и в какой-то момент я испугался, что аркон Жоффрей решил отомстить мне, угробив Шандру вместе с катером.

Однако эта груда хлама благополучно приземлилась, затем со скрипом сдвинулся люк, и Шандра, живая и невредимая, спрыгнула на обгорелую бетонную плиту. Ее сопровождала женщина-пилот — с таким суровым видом, что сам Люцифер не рискнул бы осчастливить ее парочкой гнусных предложений. На пилоте была черная монашеская ряса и башмаки до колен, а моя невеста щеголяла в своем буром бурнусе и в сандалиях на босу ногу.

— Киллашандра! — вскричал я, делая шаг вперед. — Счастлив встретиться с тобой, моя прекрасная леди. Позволь приветствовать тебя по старому земному обычаю.

С этими словами я склонился к ее руке и поцеловал ее бедные пальцы, распухшие от чистки котлов. Кажется, Шандре это было приятно; мельком коснувшись моих волос, она убедилась, что их сотворили не из стальной проволоки, а значит, я не был киборгом. Дождавшись, пока она улыбнется, я снова с нежностью поцеловал ее пальцы. Женщина-пилот возмущенно фыркнула — то ли на Мерфи такие жесты не были приняты, то ли она решила, что я собираюсь откусить своей нареченной руку. Я выпрямился и бросил на пилота суровый взгляд.

— Багаж леди Киллашандры, будьте добры. И поскорее! Я не хотел бы затягивать свой визит на Мерфи. Рот женщины скривился.

— Багаж? Какой багаж? Члены нашей общины приносят обет нестяжательства, и у нас нет личных вещей. Даже платье и обувь вашей будущей супруги принадлежат аббатству! — Она дернула Шандру за рукав балахона и добавила:

— Платье полагалось бы снять и оставить здесь, но нравственность превыше всего! Считайте, что наша община делает вам подарок.

— Мы его вернем. Не могу допустить, чтоб бедные сестры стали еще беднее, — сказал я, поворачиваясь к Шандре и осторожно взяв ее под локоток. — Идем, любовь моя! Ты можешь опираться на мою руку — это еще один обычай Старой Земли, знак доверия и защиты. Идем!

Я повел ее к катеру, обнаружив, что с трудом поспеваю за ней. Леди Киллашандра торопилась покинуть Мерфи, а ноги у нее были длинные — во всяком случае, длиннее моих. Я уже говорил, что мерфийцы в большинстве рослый народ, и Шандра не являлась исключением: сто восемьдесят пять сантиметров против моих ста семидесяти шести. Так что мы, наверное, были забавной парой; юная рыжекудрая валькирия в балахоне до самых пят и седой, побитый жизнью бобер из бездонных космических омутов…

Люк моего челнока бесшумно сдвинулся за нами, мы миновали шлюзовой отсек и очутились в коридоре. Налево была кабина пилота, направо — салон для пассажиров и ценных грузов, а прямо перед нами располагался запасник, где хранились скафандр, аптечка, инструменты и всякие мелочи. Я откатил дверь кладовой.

— Переоденься, милая. Здесь есть комбинезоны — не слишком хорошая одежда, но все-таки лучше подарков от непорочных сестриц.

Шагнув внутрь, она оглядела тесную каморку и обратила ко мне вопрошающий взгляд. Казалось, она чего-то ожидает.

— Ты… ты разве не пойдешь со мной?

Это были первые слова, которые я от нее услышал. с момента посадки. Она произнесла их так, с такой робостью и надеждой, что мне захотелось пойти за ней хоть в преисподнюю — и еще дальше.

— Отчего бы и нет? — пробормотал я. — Если это не оскорбит твоей девичьей скромности…

— Не оскорбит. Разве ты не хочешь поглядеть на меня?.. На мое тело?..

Она с кокетством склонила рыжекудрую головку, но в тоне я различил отзвук паники. Подозрение в том, что я киборг, уже отпало, но я еще мог оказаться дьяволом — тем самым, что изнасилует ее, а затем сожрет и выбросит кости в открытый космос.

Бедная моя девочка! Бедная моя, прекрасная моя Киллашандра! Когда я вспоминаю тот миг, у меня сжимается сердце…

Я сказал ей, что очень интересуюсь ее телом, но сейчас не место и не время любоваться им.

Шандра, однако, настаивала:

— Но я хочу, чтобы ты взглянул на меня! Я хочу знать, буду ли я желанной!

Она втащила меня в запасник и скинула свою бесформенную робу. Под этим одеянием, как я и думал, на ней не было ничего. Ничего, кроме чарующей, ослепительной, юной женственности!

Я безмолвствовал, и уголки ее рта горестно поползли вниз.

— Ну, — спросила она дрогнувшим голосом, — это не то, на что ты надеялся?

— То, и даже больше, — ответил я с полной искренностью. — А теперь одевайся, моя прекрасная леди.

Через несколько дней, когда я лечил ее руки и занимался необходимым медицинским тестированием, я смог описать ее во всех подробностях, хотя сантиметры и килограммы, очертания черепа, объем легких и оттенок кожи немногое скажут о ее красоте. Ее надо видеть!

Тело у Шандры было восхитительным: упругая грудь с крупными алыми сосками, чуть покатые плечи, тонкий стан, широкие округлые бедра и стройные ноги изящной формы. Кисти рук и ступни оказались на удивление маленькими для ее роста; пальцы были длинными, и когда их припухлость исчезла, я любовался на них часами: они походили на чашечку распустившейся золотистой лилии с розовыми кончиками ногтей. Этот оттенок — золото осенних листьев, растворенное в розовом сиянии зари, — теперь всегда напоминает мне о Шандре, о ее коже, нежной и мягкой как бархат, о ее губах, о водопаде шелковистых волос… И все эти сокровища, все эти богатства были не творением биоскульптора, но одной лишь природы; она отпустила Шандре все, о чем мечтают женщины, о чем они грезят, с тревогой взирая на морщинки у глаз и блекнущие губы. Правда, теперь к их услугам КР и биоскульптурная трансформация, так что все они, все женщины и все мужчины, могут купить красоту и молодость и сохранить их навечно. Все, исключая преступников, приговоренных к старению, и вашего покорного слуги. Эти мысли настроили меня на минорную ноту, но я сказал себе, что вечная жизнь прекрасна и в пятьдесят лет и что мои современники, давно обратившиеся прахом, не могли и мечтать о таких чудесах. К тому же теперь у меня была Шандра!

Она натянула комбинезончик телесного цвета, который не столько скрывал, сколько подчеркивал фигуру, ибо рассчитан был на меня. Я не люблю безразмерной одежды; она кажется мне вульгарным наследием тех времен, когда все, начиная от пеленок и кончая колготками, подверглось принудительной стандартизации. Конечно, такая мера была вынужденной, связанной с демографическим взрывом, грозившим Земле, но я-то один в просторных каютах “Цирцеи”! И мои роботы, поднаторевшие в портняжном мастерстве, шьют только для меня. Я убедился в мудрости своих привычек, когда мы вышли из кладовой. Пусть комбинезон был тесен Шандре, зато я мог любоваться ею, не опуская глаз, без тени смущения, хотя не без грешных мыслей. Надо сказать, полетный комбинезон — замечательное одеяние, легкое и облегающее вас, будто вторая кожа; на “Цирцее” я всегда ношу его, предпочитая, правда, не телесный, а темно-коричневый цвет. Подняв бурую хламиду Шандры, я завернул в нее сандалии, перевязал тючок и надписал на упаковочной ленте адрес: “Непорочным сестрам — с наилучшими пожеланиями”. Затем посылка оказалась в шлюзе, а мы проследовали в кабину, к мигавшей алыми и зелеными огнями панели автопилота. Я усадил Шандру в кресло, пристегнул ремни и уселся сам. Теперь оставалось лишь включить монитор и настроиться на один из каналов местных новостей, где шел репортаж о моем отлете. Снимали, видимо, из здания космопорта, поскольку сам этот шедевр архитектуры в кадр не попал — как и достойный Жоффрей со своими послушниками. Зато я мог любоваться собственным катером, выглядевшим, словно нарядная игрушка — в сравнении с той древней рухлядью, на которой привезли Шандру.

— Нажми-ка, девочка вон ту кнопку, — сказал я. — Так, правильно… Ты загерметизировала внутренний люк шлюзового отсека. Теперь покрути черный верньер, пока в окошке над ним не появится цифра “десять”… Это значит, что давление в шлюзовом отсеке равно десяти атмосферам, и любой находящийся там предмет устремится наружу — конечно, если мы сдвинем крышку внешнего люка. А мы ее сдвинем — вон тем рычагом с красной головкой.

Не знаю, что она поняла из моих объяснений, но все было выполнено в точности. Женщине ее лет полагалось бы кое-что знать о космических кораблях и шлюзовых камерах, но я сомневался, что в программу ее обучения входили математика, электроника и физика. С другой стороны, Шандра обладала несомненным интеллектом и воображением, так что, как мне казалось, могла представить, что случится с ее хламидой.

Одним глазом я глядел на нее, другим косился на экран с серебристым цилиндром застывшего челнока. Аварийный рычаг с красной головкой двинулся вниз под ладонью Шандры, и катер чуть заметно дрогнул, выплюнув плотный бурый ком. Подобно пушечному ядру, он взвился над бетонными плитами и исчез за верхним обрезом экрана, направляясь, судя по начальной траектории, прямиком к зданию, откуда вели репортаж. Я пожелал ему свалиться на голову Жоффрея и врубил двигатель.

Мы стартовали под серебристый смех Шандры, и я наслаждался этими звуками, пока челнок не нырнул в грузовой шлюз моего корабля.

* * *

Я отправил роботов разгружать катер, а сам познакомил Шандру с импульсным душем, с бассейном, кают-компанией, большим салоном и прочими чудесами. Главным из них являлась моя спальня — наша спальня, как ей предстояло отныне именоваться; во времена оны я полностью автоматизировал ее, так как не люблю прибирать за собой постель.

Я включил систему МИДов, малых ионных двигателей, обеспечивающих вращение корабля, чтобы создать иллюзию гравитации — всего лишь намек на нее, привычные мне две сотых нормального земного тяготения. Шандре это понравилось; теперь она хохотала не над нашим прощальным салютом Мерфи, а над собственными забавными прыжками и над тем, что я способен движением пальца подбросить ее к потолку. Она вдруг пришла в легкомысленное настроение и расшалилась, словно ребенок, но я ее не останавливал; в конце концов, отчего бы девочке не пошалить во время своей брачной ночи?

Меня же, сказать по чести, обуревала тревога. Когда мы купались, Шандра искоса поглядывала в мою сторону — не выказав, впрочем, ни тени замешательства или нервозности. Быть может, ее вдохновляло отсутствие рогов и хвоста, а также патрубков, куда киборги заливают смазку, но мне все это казалось не слишком большим утешением. В мечтах ей, вероятно, мнился бронзовокожий и мускулистый юный принц, а получила она нечто совсем иное — товар не первой свежести, довольно жилистый и бледноватый. Словом, не Адонис и не Аполлон, а натуральное чудище из космоса! И теперь этот монстр с седыми волосами собирался уложить ее в свою постель…

С постелью тоже намечались проблемы. Если не считать моего первого брака (минувшего так давно!), мне не доводилось встречаться с невинными девушками. Сами понимаете, какой это редкий товар во Вселенной, когда рождаемость низка, а женщины столетиями сохраняют красоту и юность (но отнюдь не девственность!). Так что мой опыт по этой части был ограничен, и, напрягая память, я смог извлечь из ее кладовых лишь три практических момента:

Первое: дефлорацию сопровождает легкое кровопускание. Второе: этот акт не приносит счастья невинной жертве, так что его исполнителям стоит ждать скорее духовных радостей, чем физических. Третий: дар девственности, отданный мужчине — величайшая честь для него. К этому перечню из трех пунктов я мог бы еще добавить, что Шандра взирала на меня с надеждой и нетерпением. Кажется, ей было уже ясно, что я не киборг, не Сатана и не проклятый работорговец; кем же в таком случае я был?.. Ее наградой, ее долгожданным супругом, мужчиной из плоти и крови, который обучит ее великому множеству чудных вещей… Она ждала его сорок лет, она надеялась и мечтала, она стремилась принести ему драгоценный дар любви… Я в полной мере ощущал свою ответственность.

Это могло бы плохо кончиться, но, когда мы очутились в спальне, инстинкты возобладали.

Должен отметить, что наш совместный опыт подтвердил первое и третье правила и опроверг второе. Вероятно, разгадка заключалась в том, что женское начало Шандры попирали, унижали и игнорировали столько лет, что теперь она получала наслаждение не от самих моих действий, а просто от моей близости. Поцелуи и объятия, ласки и нежные слова, не говоря уж об апофеозе страсти — все это явилось таким новым, таким волнующим для нее… И таким чудесным! А для меня? Надо ли спрашивать… Она была щедра, она верила мне, и она стала моей женой… Мог ли я не полюбить ее, зная, какой терпеливый и отважный дух таится в этом прекрасном теле?..

Прошло полчаса, и мы поднялись, чтобы отправиться в душ. Тем временем спальня все привела в порядок: простыни были сменены, подушки взбиты, а на тумбочке у кровати появились фужеры с розовым эскалибурским вином. Покосившись на них, я подумал, что Шандра, быть может, голодна, но ей не хотелось есть. Мы нырнули в постель и снова занялись любовью — уже с меньшей торопливостью, но с прежним энтузиазмом. “Цирцея”, добрая душа, включила музыку — разумеется, не “Поражение ереси”, а что-то плавное, нежное, убаюкивающее. Затем мы уснули — под тихий посвист флейт и протяжную мелодию скрипки.

Часть II

БАРСУМ

ГЛАВА 5

Позже я не раз вспоминал нашу первую ночь и удивлялся смелости, с какой Шандра пошла навстречу моим желаниям. На самом деле тут не было никаких загадок, никаких тайн. Все объяснялось двумя обстоятельствами: странным и, я бы сказал, нетипичным началом ее жизни, а также революцией, которую свершило в нашем обществе открытие К Р. Несмотря на долгожительство, физиологически люди созревают по-прежнему в восемнадцать-двадцать лет, а сексуальные потребности начинают обуревать их еще раньше. Ergo, они стремятся к их удовлетворению, в чем обычно не встречают ни отказа, ни преград — даже в рабовладельческих мирах или в транайском раю гуманного коммунизма. Ситуация, когда подросток на пороге зрелости попадает в тиски целибата, исключительна — но именно это и прозошло с Шандрой.

Что же дальше? В древности потребность в сексе снижалась с возрастом, пока не наступала менопауза и желания такого рода окончательно не отмирали. Если бы Шандра жила в двадцатом веке, ей давно пришлось бы перейти в категорию “старых дев”, как их тогда называли; гормональная перестройка организма началась бы у нее раньше, чем у замужних сверстниц, и годам к пятидесяти пяти она сделалась бы идеальной Христовой невестой, без всяких грешных мыслей под седыми и поредевшими локонами. Но в современном мире женщины незнакомы ни с менструальным циклом, ни с климаксом; они вечно молоды — и, следовательно, вечно жаждут. Попробуйте выдержать сорок лет в безводной пустыне вроде обители непорочных сестер!

Но сейчас жажда была наконец утолена. Губы моей Шандры запеклись, но виной тому было не отсутствие живительной влаги, а поцелуи.

Проснувшись, я услышал рядом ее тихое дыхание. Это был волшебный момент: повернуться и увидеть ее лицо, немного утомленное, но такое прекрасное и юное!.. Было ли мне с ней лучше, чем с другими? Частый перестук сердца отбивал “да”, но вторая моя половина, холодная и прагматическая, говорившая со мной мерным голосом “Цирцеи”, напоминала, что я и раньше испытывал нежность, сострадание и любовь. С другими женщинами, не с Шандрой… Но сейчас она была рядом, она улыбалась, и я потянулся к ней и прижался губами к розово-смуглой щеке.

Она проснулась мгновенно.

— Грэм! — Ее руки обвили мою шею. — Грэм, я видела тебя во сне!

И мы снова занялись друг другом. Отличный завтрак, клянусь Черной Дырой!

Потом я спросил, не хочет ли она чего-нибудь перекусить.

— Конечно! — воскликнула Шандра с таким восхищением, будто я изрек самую гениальную мысль со времен Демокрита. — Конечно, милый! Мы пойдем в трапезную? И я могу надеть тот красивый розовый костюм, который ты мне вчера подарил? Я призадумался, что она имеет в виду, но тут же сообразил, что речь идет о комбинезоне из кладовой моего челнока. В спальне его не замечалось — должно быть, его прибрали вместе с простынями. Но мы могли придумать что-нибудь получше для первой совместной трапезы.

— Сегодня, — сказал я Шандре, — мы будем завтракать в постели. Это еще одна земная традиция, такая же приятная, как все остальные. — Тут я поцеловал ей руку и бросил взгляд на потолочный экран. Он был голубым, как небеса над штатом Огайо, моей полузабытой родиной, и в самой его середине медленно плыла тучка, похожая на древний испанский галеон. Окликнув “Цирцею”, я распорядился насчет завтрака и велел приготовить одежду для моей прекрасной леди — какой-нибудь легкомысленный и экзотический секундианский наряд. Через несколько минут прибыли роботы с завтраком — точно таким, к какому я привык со времен детства. Яичница с ветчиной, оладьи с кленовым сиропом, кофейник с ароматным кофе и капелькой бренди, сливки и охлажденный апельсиновый сок… Пока мы ели, я объяснял Шандре, откуда все это взялось. Ветчиной я запасся на Логресе, яйца были с Секунды, а кофе, бренди, сахар и апельсины — с Панджеба. Что касается сливок, то их приготовляли из молока моей корабельной коровы. Она была одной из тех удивительных тварей, подвергнутых генетической перестройке и процедуре КР, которых я приобрел во время второго визита на Землю. Выходит, лет ей насчитывалось немногим меньше, чем мне, и все эти тысячелетия она провела в огромном баке, поглощая питательный раствор и снабжая меня молоком и парной говядиной. Я обещал показать это чудо Шандре. К тому времени, когда мы покончили с завтраком, появились белье и одежда — нечто воздушное, невесомое, оттенка свежих весенних трав, так подходившего к глазам Шандры.

— Такой туалет надевают дамы с Секунды, когда им хочется выпить чашечку кофе и посплетничать с подругами, — заметил я. — Весьма элегантно! Если не ошибаюсь, эта мода держится у них пять столетий, как и обычай перемывать косточки ближним.

Мне пришлось проконсультироваться у “Цирцеи”, как положено надевать и носить утренние секундианские наряды — уверяю вас, это не так-то просто! С нижним бельем было меньше хлопот — Шандра знала о назначении трусиков, но вот бюстгальтер оказался для нее новостью. Я объяснил ей, что этот предмет туалета защищает грудь от ударов и столкновений, почти неизбежных для новичка в условиях низкой гравитации. Затем я помог ей облачиться — приятнейшее из занятий, которое я не собирался доверять роботам-камердинерам. На какой-то миг у меня промелькнула мысль, что все это похоже на детские игры с куклами. Не знаю, не знаю… Шандра была наивна, неопытна, покорна, но даже ее покорность не походила на безжизненное безразличие манекена. Ей хотелось обучиться всему, выслушать и запомнить все, о чем я мог ей рассказать, — о “Цирцее” и роботах, исполняющих каждое мое желание, о чудесном экране на потолке, об удивительной корове из гидропонных отсеков и об этом воздушном платье, в котором положено сплетничать с подружками… Она была чудесной, восхитительной, неповторимой!

Разумеется, я необъективен — ведь я люблю ее и, вероятно, полюбил раньше, чем встретил воочию. Не праведный ли гнев аркона Жоффрея явился тому причиной?.. Не его ли негодование, когда он перечислял весь список грехов и богохульств моей Шандры?.. Сейчас она стояла передо мной, и по ее щекам текли слезы — не горя, а благодарности. Благодарности, подумать только! Я дал ей всего лишь одежду, в какой нуждается всякая женщина, красивая или не очень, а она даровала мне честь — величайшую честь, которой может гордиться мужчина! Возможно, наша первая ночь не была моим неведомым Раем, но уж наверняка преддверием к нему…

Итак, Шандра плакала, да и я с трудом сдерживал слезы. Полагаю, они не к лицу мужчине такого солидного возраста, даже перед собственным обручением; как ни крути, а этот земной предрассудок сидел во мне столь же крепко, как вбитый в стену гвоздь. Я постарался справиться с чувствами и надел Шандре на шею платиновую цепочку, а потом, для завершения картины, браслет на левое запястье и диадему, пристроив ее среди золотистых кудрей. Ее изготовили из мерфийских изумрудов еще вчера, и она в точности копировала свадебное украшение одной из британских принцесс — то ли в двадцатом, то ли в двадцать первом веке.

— Теперь, моя дорогая, — сказал я Шандре, — мы должны вступить в брак.

Она шмыгнула носом, вытерла мокрые щеки и с изумлением уставилась на меня.

— Грэм, а разве мы не?..

— Лишь частным порядком, милая, однако не с точки зрения закона.

— Но ведь тут, на корабле, ты и есть закон? Отметив про себя, что Шандра обладает не только красотой, но и здравомыслием, я улыбнулся.

— Это верно. Но закон — дитя власти, а власть разделяется на исполнительную и законодательную. Иными словами, я устанавливаю законы, а компьютер “Цирцеи” следит за их выполнением.

Я обнял свою невесту, а затем мы вышли в кольцевой коридор. Он обегает весь жилой модуль; в нем, будто камень в оправе, находится рубка “Цирцеи” — или капитанский мостик, как я ее называю. Этот коридор делится массивными переборками на две секции, помеченные как запад и восток. На западе живет капитан Френч (теперь — с супругой); здесь расположены кают-компания, медицинский отсек, склады с предметами первой необходимости, кухня, столовая, карцер и, разумеется, спальня. Только отсюда можно проникнуть в рубку, а из нее — в гимнастический зал и большой салон, где я устраиваю презентации, и к шахте осевого лифта, которая пронизывает корабль от носа до кормы. На востоке находятся помещения для пассажиров, и сейчас эта секция была перекрыта — за временной ненадобностью.

Прежде жилая зона не делилась на две части, но горький опыт, лучший из наставников, подсказал мне такое решение. Случается, я перевожу колонистов, небольшие группы, которым не нужен огромный корабль, а среди этих людей попадаются всякие. Пару раз я обжегся, и потому в коридоре появились две переборки, а вместе с ними и правило: не разобравшись, кто есть кто, не допускай миграции с востока на запад. Разумеется, я всегда был готов сделать исключение для хорошеньких женщин.

Но это — прошлые грехи, а сейчас я привел Шандру на капитанский мостик и велел “Цирцее” отпечатать бланки брачного контракта. Принтер зашелестел и выплюнул несколько плотных листов бумаги; вручив их Шандре, я сказал, чтобы она внимательно прочитала документ. Моя невеста приступила к делу с самым серьезным видом.

С каким восторгом я смотрел на нее! В своем воздушном зеленоватом одеянии, с диадемой в рыжих кудрях, она была неотразима!

Губы Шандры дрогнули:

— Дорогой, тут гораздо больше обязательств для тебя, чем для меня.

Я улыбнулся:

— Так что же, малышка? Мы должны произнести эту клятву вслух, а я люблю послушать собственный голос.

Кажется, это ее не убедило, но она продолжала читать, едва заметно шевеля губами. Через минуту последовал новый вопрос:

— Что такое “законы космоса”? И еще вот здесь — “согласно традиции чести”?

Мне пришлось объяснять, что такова стандартная формулировка во всех клятвах и обязательствах спейстрейдеров. Законы космоса были приняты на заре времен, когда человечество начало осваивать Солнечную систему; основой для них послужил древний Морской Кодекс, Тогда считали, что по мере освоения галактических бездн между населенными мирами будет поддерживаться регулярная связь: лайнеры будут перевозить туристов, колонистов и деловых людей, торговые суда — всяческий груз, а боевые корабли станут болтаться в космосе, отлавливая мошенников и пиратов. Словом, этот закон был рассчитан на случай, когда множество звездных систем объединятся в некую федерацию или империю — само собой, под властью Земли. Нелепый проект, должен заметить! Полеты от звезды к звезде занимают пять, десять или двадцать лет стандартного времени, и хоть для астронавтов этот срок уменьшается раз в пятьдесят, о каком центральном правительстве и регулярном товарообмене можно тут говорить? Предположим, любопытный турист отправится с Пенелопы на Малакандру; такой вояж потребует минимум полутора столетий, а за это время супруга может бросить нашего туриста, а поверенные разбазарить его имущество. Не слишком ли дорогая цена любопытства?.. Если же наш путешественник не имеет ни имущества, ни жены, то он наверняка не сможет оплатить проезд, ибо странствия в галактических просторах весьма недешевы… Вот почему Галактику бороздят лишь редкие корабли переселенцев и спейстрейдеров, а закон космоса стал всего лишь древним анахронизмом. Но я тоже анахронизм, и потому признаю его. Я объяснил все это Шандре, и она повторила вопрос насчет традиции чести.

— Это означает, что мы не должны нарушать своих обетов, — сказал я. — А если уж придется их нарушить, то в самой безвыходной ситуации, с душевной болью и горьким сожалением.

Мой голос дрогнул, и Шандра внимательно посмотрела на меня:

— Грэм, ты… ты когда-нибудь это делал?

— Однажды, — признался я, — еще до всех моих звездных эскапад. Мы разошлись с женой — давно, на Старой Земле, но у нас была дочь, девятилетняя малышка Пенни… И я обещал, что никогда не брошу ее, что буду ей помогать и видеться с ней, а если случится беда, я приду и спасу ее… А потом я отправился в космос и не вспоминал о Пенни… Правда, первая планета, найденная мной, была названа ее именем, но это не искупает моей вины. Я вернулся на Землю через сто восемьдесят лет и не застал в живых даже внуков Пенни.

— О, Грэм!.. Прости! — Глаза Шандры вновь подозрительно заблестели. — Что же случилось? Ведь сто восемьдесят лет не такой уж большой срок…

— Видишь ли, милая, в ту эпоху люди в своем большинстве умирали, не дожив до восьмидесяти. Клеточная регенерация еще была неизвестна, клонирование органов стоило бешеных денег, и человек в твоем возрасте выглядел много хуже, чем я. Это называлось старостью… И вот ее первый признак. — Я коснулся своих волос и объяснил, что означает седина. — Разумеется, если бы я захотел, то опять сделался бы темноволосым или обзавелся зелеными кудрями… Но это означает клонирование и пересадку нового скальпа, а я слишком ленив и никогда не беспокоился из-за таких мелочей. Но если тебе неприятно…

Она обхватила меня за шею:

— Нет, Грэм, нет! Я хочу, чтоб ты был таким, каким я увидела тебя впервые… Всегда таким! Ты самый лучший мужчина на свете!

В благодарность я нежно поцеловал ее. Затем мы предстали перед компьютером “Цирцеи”, и я приказал записать нашу клятву в защищенный от уничтожения сектор памяти. Должен заметить, что в кое-каких вопросах “Цирцея” сохраняет автономность: даже я не могу стереть вечные файлы, где хранятся мои обязательства, не могу подделать судовые документы или, скажем, взорвать корабль. Все остальное — пожалуйста! “Цирцея” готова кормить, поить, лечить и лелеять меня и отвезти хоть в Рай, хоть в ад. К сожалению, я знаю множество адресов преисподней и ни одного райского.

Но сейчас, произнося свою брачную клятву, я не думал об этом.

— Я, Грэм Френч, капитан и владелец космического корабля “Цирцея”, спейстрейдер, беру тебя, Киллашандра Лонг, в супруги, и союз наш будет столь длительным, насколько захотим мы оба.

Я обещаю любить, почитать и защищать тебя — во все дни, пока действителен наш брак.

Я обещаю, что не стану искать объятий другой женщины и не приму их, какой бы ни представился случай; во все дни я буду верен лишь тебе одной. Я обещаю, что ты никогда не покинешь борт нашего корабля против своей воли — до тех пор, пока я являюсь его капитаном и владельцем. Я обещаю, что не оставлю тебя ни в одном из обитаемых миров и ни в одном из космических поселений, если на то не будет твоего ясного и недвусмысленного желания. Если ты выскажешь такое желание или же мы решим расторгнуть брак по обоюдному согласию, я обязуюсь обеспечить тебе достойную жизнь в том мире, который ты изберешь.

Я обещаю, что любые доходы от торговых сделок, которые я могу получить в период нашего брака, и любое приобретенное мной имущество будут считаться нашей совместной собственностью, и в том случае, если мы расстанемся, половина этих средств будет принадлежать тебе.

Я подтверждаю, что все эти обеты даны мной по доброй воле и собственному желанию, согласно традиции чести и законам космоса.

Теперь наступила очередь Шандры.

— Я, Киллашандра Лонг, рожденная на Мерфи, беру тебя, Грэма Френча, капитана и владельца космического корабля “Цирцея”, в супруги, и союз наш будет столь длительным, насколько захотим мы оба.

Я обещаю любить и почитать тебя, носить твое имя и подчиняться тем приказам, которые ты, как капитан корабля, можешь отдать мне — во все дни, пока действителен наш брак.

Я обещаю, что не стану искать объятий другого мужчины и не приму их, какой бы ни представился случай; во все дни я буду верна лишь тебе одному. Я обещаю не предпринимать никаких действий, которые лмогли бы нанести вред тебе лично или твоим делам — как в обитаемых мирах, так и в космическом пространстве.

Я подтверждаю, что все эти обеты даны мной по доброй воле и собственному желанию, согласно традиции чести и законам космоса.

Затем мы по очереди обратились к “Цирцее” с ритуальным приказом:

— Я, Грэм Френч, даю команду корабельному компьютеру, который является душой “Цирцеи”, занести мой обет в неуничтожимую секцию памяти.

— Я, Киллашандра Френч, даю команду корабельному компьютеру, который является душой “Цирцеи”, занести мой обет в неуничтожимую секцию памяти. Мы поцеловались, и “Цирцея” сыграла нам свадебный марш. “ Finis coronat opus”

После обеда она спросила:

— Почему ты иногда называешь меня Шандрой, а иногда — Киллашандрой?

Этот вопрос показался мне забавным; кажется, она не понимала, что человека могут звать по-разному — в разных ситуациях и в зависимости от чувств, которые испытывают к нему.

— Киллашандра — твое единственное и настоящее имя, — сказал я, — и его полагается использовать в официальных случаях — например, когда мы вступаем в брак. Но жизнь не состоит из одних официальных событии, и чаще я буду звать тебя Шандрой. Это имя является знаком моей любви к тебе, понимаешь? Она кивнула и улыбнулась.

— Еще одна древняя земная традиция, да, Грэм?

— Не только земная. Во многих мирах любящие называют друг друга ласковыми уменьшительными именами, и так же родители зовут детей. Ты помнишь, милая, как звал тебя отец?

На ее лице отразилось такое страдание, что я едва не откусил свой грешный язык. Стоило Ли напоминать ей об отце? Об ужасных годах разрухи и хаоса и о том, как самый близкий человек предал и бросил ее?

Но Шандра была крепким орешком; глаза ее сверкнули, подбородок выпятился вперед, и почти, без паузы она ответила:

— Я не помню и не хочу вспоминать. Сорок четыре года среди непорочных сестер многое стерли в моей памяти.

— Ты бы хотела это восстановить? — спросил я. — Видишь ли, воспоминания детства очень устойчивы, их почти невозможно потерять безвозвратно. Я думаю, мы с “Цирцеей” могли бы тебе помочь… а если не выйдет у нас, то хороший психотерапевт на Барсуме…

Она покачала головой:

— Нет, Грэм, нет. Спасибо тебе, но я не хочу вспоминать о тех годах. Ты назвал меня Шандрой, и мне не нужно другого имени… И лишних воспоминаний тоже не нужно. Будем считать, что моя жизнь началась сначала. Я не возражал, но тем не менее отправился с ней в медицинский отсек, чтобы сделать кое-какие анализы. Вряд ли аркон Жоффрей или непорочные сестрицы отравили ее каким-нибудь долгодействующим ядом, но, когда контактируешь с фанатиками и религиозными ортодоксами, предосторожность не помешает. Тут я вспомнил о Детях Света и их Пророке (как раз после истории с ним мне пришлось разгородить жилую зону), и моя решимость разобраться с этим делом окончательно окрепла.

Я объяснил Шандре, что медицинские процедуры — первый шаг в исполнении моих обетов любить и защищать ее, так что она стоически претерпела все, хотя и без особой радости. Ей пришлось раздеться; кажется, она рассматривала этот акт (если затем мы не отправлялись в спальню) как пустую трату времени. Пока она любовалась мерцанием лампочек автоматического диагноста, я велел роботам унести — ее шикарный секундианский туалет и доставить что-нибудь попроще, подходящее для гимнастического зала.

Наконец аппарат звякнул и выдал медицинское заключение — всего пять-шесть строчек. Зубы у Шандры были отличные, хоть не менялись ни разу, и я решил, что с имплантацией новых торопиться не следует. Ссадины на ее руках начали подживать — регенерация кожных покровов, подстегнутая целительным излучением, шла нормально. Однако выяснилось, что у нее имеется аппендикс — вероятно, в результате слишком небрежной генетической коррекции, произведенной с кем-нибудь из ее предков. Я впервые столкнулся с подобной проблемой, но в полной мере сознавал ее опасность. В прошлом этот червеобразный отросток слепой кишки прикончил немало людей, не успевших получить медицинскую помощь. Обычно такое случалось в экспедициях и в местах, далеких от госпиталей и больниц. Мне самому вырезали аппендикс еще в те времена, когда я был внутрисистемным пилотом. Я еще раз перечитал заключение. Кажется, Святой Арконат слишком увлекся совершенствованием духа Шандры и не уделил должного внимания ее телу… Ну, ничего, “Цирцея” могла справиться с этой проблемой! Но не сейчас; мне не хотелось оперировать Шандру во время нашего медового месяца. Гимнастический зал и бассейн имели явное преимущество перед хирургическим столом, и, выйдя из медотсека, мы направились в это приятное место. По пути я объяснял Шандре, что зал и главный салон снабжены автономными двигателями, которые позволяют раскрутить их и создать полную иллюзию земного тяготения. На орбите и в свободном полете я поддерживаю гравитацию на уровне двух сотых “же” — это весьма удобно, но не дает нужной нагрузки мышцам. Поэтому каждый день я трачу два-три часа в гимнастическом зале и до сих пор похож на нормального человека, а не на сакабона. Хотя сакабон, если разобраться, весьма функционален, и при моем образе жизни такая метаморфоза могла оказаться нелийней.

Тут Шандра прервала мои рассуждения, спросив, кто такие сакабоны. Я объяснил, что с давних времен люди обитают не только на планетарных телах, но и в искусственных космических поселениях, где гравитация практически равна нулю. Это тоже часть человечества, хотя сходство сакабонов с обычными людьми весьма и весьма проблематичное.

— Ты можешь мне их показать? — спросила Шандра, поворачиваясь к экрану.

Экран в гимнастическом зале огромный — метров пятнадцать, над дальним бортиком бассейна. Когда я купаюсь, на нем проецируется какой-нибудь тихоокеанский пейзаж и создается полное впечатление, что плывешь к далекому коралловому атоллу с растрепанными пальмами и живописной скалой на заднем плане. Сейчас экран затопила безбрежная ласковая морская синева — полный штиль где-нибудь в районе островов Фиджи.

Я с сомнением покосился на эту картину.

— Хочешь увидеть сакабона, милая? Не слишком приятное зрелище, поверь мне.

— Я буду держать тебя за руку, — сказала Шандра с полной серьезностью. — Тогда я не испугаюсь. И все же она вздрогнула, когда экран показал нам трехметровое существо с огромными конечностями, тонкими и длинными, как паучьи лапы. Женщина-сакабон уставилась прямо на нас круглыми карими глазами; ее глазные яблоки будто вылезали из орбит, выпирающие кости грозились проткнуть бледную кожу, вид суставов и сочленений наводил на мысли об анатомическом атласе. Ее груди были малы по любым общепринятым стандартам, но, несмотря на почти полное отсутствие плоти, обвисали застывшими каплями. Фактически у нее не имелось жировых тканей и мышц, а лишь все те же кости, суставы, кровеносные сосуды и сухожилия. Она была отлично приспособлена к жизни в невесомости; тяжесть в одну десятую земной сломала бы ей позвоночник.

— На руках и ногах — по два сочленения, а пальцы очень длинные, гибкие и цепкие, — сказал я Шандре. — Мечта, а не пальцы! Это недавняя генетическая модификация, и я знаю кое-кого из моих коллег, заполучивших такие. Например, Шард с “Шаловливой красотки”… Он считает, что с такими загребущими лапами легче обделывать торговые дела и пилотировать челнок… Но вернемся к этой леди. — Я покосился на экран. — Видишь ли, милая, в глазах сакабонцев она невероятно красива, но у нас с тобой другое мнение, не так ли? И раз мы не хотим сделаться похожими на нее, нам нужно заниматься гимнастикой. Вцепившись в мою руку, Шандра очарованно взирала на экран. Похоже, сакабонская леди вовсе не казалась ей отвратительной; наверное, потому, что она не видела нагих человеческих тел — не считая моего и своего собственного. Интересно, каким представлялся ей сказочный принц, о котором она мечтала?..

Вряд ли в облике сакабона…

Я махнул рукой, и изображение растворилось в аметистовых морских волнах.

Шандра взволнованно вздохнула.

— Грэм… скажи мне, Грэм… мы много встретим таких… таких странных людей в чужих мирах?

— Нет, моя дорогая. Сакабоны стали такими почти естественным путем, в результате направленной эволюции, но искусственное моделирование разумных существ нигде не поощряется. По большей части слишком радикальные трансформации запрещены законом и считаются безнравственными. Да и кто из родителей позволит, чтобы их ребенок превратился в монстра? Наоборот, они прибегают к генетической корреляции, чтобы дитя походило на них, но обладало большими талантами, здоровьем и красотой. Хотя, конечно, бывают и исключения… Например, Тритон и Бесценная Жемчужина…

Я опустился на бортик бассейна. Шандра устроилась рядом и принялась болтать ногами в воде. В ее зеленоватых глазах плясали чертики любопытства.

— Бесценная Жемчужина? А что там случилось, Грэм?

— Это гедонистический мир, малышка. Они решили, что человек — продукт жестокой земной эволюции и плохо приспособлен для чувственных наслаждений. А Жемчужина — прекраснейшая из планет, и жизнь на ней сплошное удовольствие, почти как в Раю…

Это недалеко от истины; даже я был поражен, отыскав эту чудную мирную планетку. Не стану описывать ее, скажу лишь, что она была прекраснее Пенелопы и Эдема, вместе взятых, и будто самим Творцом предназначалась для райского бытия. Я питал на этот счет большие надежды, предложив заселить ее некой секте эпикурейцев с Логреса. Они-то все и испортили! У них были генетические программаторы, и с их помощью эти жизнелюбы превратились за сотню лет в настоящих боровов, а их потомство — вообще в нечто неописуемое. Странные существа, гермафродиты, способные лишь к чувственным наслаждениям… Вдобавок все их тело являлось эрогенной зоной, так что они предавались любви, почесывая себе коленку или за ушами… А вот между ушей был полный вакуум! Конечно, эти ребята хотели сделать как лучше, а получилось как хуже. Человеческая психика не приспособлена к постоянному оргазму — как и к тому, что его может вызвать простое рукопожатие. В результате среди несчастных прокатилась волна самоубийств, а те, кто не желал наложить на себя руки, требовали, чтоб их переделали обратно. Такая операция не очень сложна в физиологическом плане, но как исцелить дефекты психики? Большинство трансформированных так и не смогли приспособиться; они страдали нимфоманией и необоримой тягой к эксгибиционизму и самым извращенным формам проституции. Не думаю, что их осталось много. Не думаю, что они были счастливы: Не думаю, что их мир был Раем!

Выслушав меня, Шандра кивнула:

— Эти переселенцы с Логреса… они ведь желали счастья своим детям и все решили за них… совсем как мой отец…

— Очень похоже, — согласился я. — Продлить свою жизнь через детей — один из главных человеческих инстинктов еще с той эпохи, когда жизнь измерялась шестью или семью десятилетиями. В нем нет ничего дурного, если предки не уродуют потомков, не подгоняют их физически и нравственно к своей системе ценностей… — Я криво усмехнулся. — Мой грех — противоположного свойства. Я породил тысячи потомков, но не воспитал ни одного из них. Точеные брови Шандры приподнялись, придав ее лицу тревожное выражение.

— Тысячи… Ты так часто женился? И твои браки были короткими?

— Браки тут ни при чем, девочка, мое потомство — продукт искусственного осеменения. Когда-то я считался знаменитостью, а женщины так тщеславны… Мой генотип был модным, и они желали растиражировать и увековечить его. Кажется, она почувствовала облегчение.

— Это совсем не похоже на естественный процесс… Я думаю, такие потомки не могут требовать твоего внимания и помощи. Но ты сказал, что считался знаменитостью… Разве ты уже не знаменитость, Грэм?

— Увы, слава преходяща! Двадцать тысяч лет слишком большой срок, и теперь я сделался скорее историческим персонажем вроде Александра Великого, Нерона и Альберта Эйнштейна. Знаешь, меня вполне серьезно спрашивали, не доводилось ли мне встречаться с этой троицей, — и спрашивали не детишки! Ну, и кое-что еще… У меня масса клонированных органов, подвергнутых генетической коррекции, и хоть я не киборг, но, если разобраться, я уже не прежний Грэм Френч… Тебя это не смущает?

Искоса взглянув на меня, Шандра взболтала воду ногами.

— Вовсе нет, Грэм! Ведь твои клонированные органы лучше старых! Только одно хорошее и ничего плохого.

— Ну, если так… Но ты не беспокойся, детка, в настоящий момент я бесплоден. Ее глаза расширились.

— Насовсем?

— Конечно, нет! Это всего лишь мера предосторожности. Знаешь, на перенаселенных мирах не поощряется рождение детей, даже если их отцом стал знаменитый Кэп Френчи… Но мою способность можно вернуть. Я хорошо запомнил этот разговор — первую нашу беседу о детях. Если б я мог предвидеть, к чему это приведет! Ну, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает…

Шандра снова взбила воду и одобрительно заметила:

— Знаешь, Грэм, ты очень рассудительный мужчина! Это мне нравится. Я боялась заполучить более страшного космического монстра… — Тут она хихикнула и заявила:

— Ты говорил что-то о гимнастике… А как насчет плавания? Без купальных костюмов? Поучишь меня?

И мы занялись плаванием — конечно, без купальных костюмов, раз так пожелала моя леди.

ГЛАВА 6

Шло время. Мы направлялись к окраине системы Мерфи, откуда я собирался стартовать к Барсуму. Как всегда, наш полет состоял из трех стадий: разгон на маршевых ионных двигателях, свободный дрейф (чтобы удалиться от планеты на приличное расстояние), а затем прыжок в поле Ремсдена — или переход, как его еще называют. Во время прыжка мы двигались с околосветовой скоростью и покрывали огромные расстояния за считанные дни — разумеется, с нашей собственной точки зрения. Для обитателей планетарных тел проходили годы, а иногда десятки лет, но тут уж ничего не поделаешь, таков темпоральный парадокс теории относительности. Еще никто не научился перемещаться в пространстве быстрее светового луча, и я сомневаюсь, что такой фокус вообще возможен. Итак, шло время. Я вылечил Шандре кожу на руках и познакомил ее со всеми помещениями “Цирцеи”, кроме тесной каморки, прилегавшей к ториевому реактору и двигателю Ремсдена; она перестала называть столовую трапезной, спальню — опочивальней и уже уверенно командовала роботами. Гимнастика и плавание стали обязательной частью нашего дневного распорядка. Они приносили мне массу удовольствий — ведь куда веселее бросать мяч в Шандру, нежели тренироваться с роботом. Вскоре мы обнаружили, что эти забавы подхлестывают наше взаимное влечение, и маршрут из гимнастического зала в спальню сделался для нас традиционной предобеденной процедурой. Занятия сексом при пониженном тяготении имеют свою прелесть, но случалось, что мы не добирались до кровати — если Шандра атаковала меня на трамплине или в бассейне. В такие моменты она не очень беспокоилась насчет гравитации.

Сказать по правде, ее сексуальные поползновения очень мне льстили, но я был достаточно стар и мудр, чтобы приписывать их своему мужскому очарованию. Она была страстной женщиной и обладала временем для любовных утех, но не одна лишь физическая потребность руководила ею — прежде всего она желала сделать меня счастливым, испытывая чувство огромной благодарности ко мне. Разве я не вырвал ее из лап Святого Арконата, пожертвовав солидный вес платины? Разве, выкупив ее, я не даровал ей свободу и не сделал своей законной женой? Разве я не проводил с ней все свое время, не заботился о ней, не холил ее? Разве я не учил ее многим и многим вещам, которые полагалось знать леди Киллашандре, хозяйке космического корабля “Цирцея”? Разве я не осыпал ее подарками, не увешивал греховными побрякушками, как сказал бы аркон Жоффрей? Да, я делал все это — фактически ради собственного удовольствия. Какой-нибудь педант или психоаналитик назвал бы это своеобразным проявлением мужского эгоизма, но я всегда плевал на мнение педантов — как, впрочем, и психоаналитиков. Подарки нравились Шандре, однако не приводили ее в телячий восторг1. Я не сомневаюсь, что она была бы довольна, позволь я носить ей тот самый розовый комбинезончик из моего челнока. Она носила бы его до тех пор, пока он не расползся бы по швам, и лишь обрадовалась бы, если б я предложил ей ходить по такому случаю голой. Во всяком случае, я уверен, что мои рассказы нравились ей гораздо больше подарков; рассказам она внимала с жадностью человека, сорок лет просидевшего на необитаемом острове. Но еще больше, чемслушать эти истории, ей хотелось помочь мне. После котлов непорочных сестриц никакое дело ее не пугало; она бы и бровью не повела, если б я предложил ей почистить ходовые дюзы в компании роботов.

Впрочем, я нашел ей более интересное занятие. Мой бизнес заключается в основном в торговле идеями и демонстрационными образцами. Перевозить сырье — кроме самого дорогого, вроде благородных металлов, — бессмысленно; любой населенный мир столь же богат рудами и минералами, как праматерь Земля, и не нуждается в подобном импорте. Равным образом бессмысленно тащить за десятки светолет станки, компьютеры или глайдеры; в развитых мирах их легче воспроизвести по чертежам, а в отсталых они бесполезны — ввиду отсутствия запасных частей, источников энергии и опытных техников. Что же остается? Предметы искусства, необычные животные, странные растения, а также, само собой, идеи.

Идеи могут быть самыми разными; для меня в эту категорию попадают научные открытия, технологические новшества, спецификации всевозможных приборов или машин, серьезные труды и развлекательная литература, записи зрелищ и театральных постановок, рецепты странных блюд, музыка и, разумеется, мода. Мода — иными словами, платья, костюмы, белье и Эверест сопутствующих аксессуаров — важная часть моего бизнеса, хотя и несколько рискованная: не всякий мир воспримет обычаи, родившиеся за сотню парсеков, в другой галактической спирали. Но если вы все же намерены что-то продать, вам придется устраивать выставку — настоящее шоу с показом мод’, с аукционом, с выпивкой и закусками, в добром старом земном духе. Обычно я провожу такие мероприятия в главном салоне “Цирцеи” (для чего он, кстати, и предназначается) либо снимаю демонстрационный зал в одном из лучших отелей. Но перед этим шоу мне приходится изготовить образцы (то есть дать указания роботам), нанять агентов, изучить их рекомендации, разослать приглашения журналистам и местным законодателям мод, а главное, найти подходящих манекенщиц. Это не простая проблема; мои модели должны быть привлекательными, популярными и не безумно дорогими — во всяком случае, не настолько, чтобы пустить меня по миру. Иногда мне с ними не везло, иногда везло, а случалось, очень везло — когда эти девушки, закончив демонстрацию, скрашивали мое одиночество. Но теперь я был не одинок: я обладал женщиной, прекрасной во всех отношениях, с великолепной фигурой, с врожденной грацией, с тонкими чувствами и незаурядным умом. Вдобавок этой женщине было нечем заняться — кроме постели, спортзала и поучительных бесед… Вы понимаете, куда я веду?..

Словом, я показал ей голограммы всех предыдущих шоу, велел соорудить в большом салоне помост и перепрограммировал двух роботов, сделав их костюмерами. И пока мы удалялись от Мерфи с ускорением в две сотых “же”, Шандра занялась демонстрацией своего гардероба — с огромной пользой для себя и к моему непреходящему удовольствию.

К тому времени, когда мы очутились в восьми астрономических единицах от Мерфи, мне пришлось признать, что наши труды успехом не увенчались. Шандра была очаровательна, изящна и прелестна, но я оказался бездарным режиссером; я понимал, что чего-то не хватает, а вот чего — о том ведал один Господь! Или Старина Ник, если угодно.

Мы просматривали ее голограммы, сравнивая их с записями профессиональных моделей, и я слышал, как Шандра вздыхает от разочарования. Постепенно мы оба приходили к мысли, что красота и прирожденный шарм — еще не все, что нужно манекенщице; в этом достойном занятии имелись свои тайны, но посвятить в них Шандру я не мог. В некотором роде я был виноват перед нею: я втянул ее в дело, оказавшееся, мне не по зубам. Она переживала свои неудачи без упреков и отыгрывалась ночью, когда я попадал в полную ее власть. Тут, в постели, она могла оседлать меня — в прямом и переносном смыслах — и выплеснуть свои эмоции в продолжительной яростной скачке, пришпоривая и понукая своего жеребца. Должен признать, что этот болеутоляющий рецепт был не из самых плохих, но временами мне приходилось туго.

В конечном счете я попросил тайм-аут.

— Похоже, мы имеем дело с искусством, — сказал я, — а все его тонкости и нюансы нельзя освоить с помощью голограммы. Давай устроим передышку, милая. В мире полно важных вещей, более важных, чем помост, с которыми тебе необходимо ознакомиться. А что до помоста… Думаю, тут или там мы найдем мастеров, способных дать тебе у рок-другой.

Я показал ей, как пользоваться банками данных “Цирцеи”, и для начала подсунул “Экономику космического полета” Баслим-Крауза. Чтобы эта премудрость не иссушила ее вконец и легче укладывалась в ее хорошенькой головке, я извлек из своей библиотеки “Легенды Старой Земли”, прекрасный •труд Ван дер Паулссона, добавив к нему развлекательные романы — “Жизнь и мнения барона Мюнха”, “Грезы любви” и “Кентервилльский призрак”. Еще я клятвенно пообещал ей, что на Барсуме она сможет поучиться ремеслу у лучшей манекенщицы. Теперь наши дни были заполнены делами, и ночные порывы страсти начали стихать, сменяясь спокойным течением — как раз в том темпе и ритме, который подходит для человека в моем преклонном возрасте. Наконец наступил миг, когда местное солнце превратилось в яркую точку на усеянном звездами небосводе, и “Цирцея” отрапортовала, что можно включать двигатель Ремсдена. К такому событию нужно подготовиться, решил я; вызвал на экран популярную книгу Шефера и Джуса “Практика космического путешествия”, и мы с Шандрой прочли несколько глав. Разумеется, технические детали не вызвали у нее интереса, но какое-то представление о том, что ее ждет, моя прекрасная леди все-таки получила.

"Поле Ремсдена связано непосредственно с метрикой пространства, — писали Шефер и Джус, — ибо является материальной основой Мироздания, порождающей все остальные формы излучений и разновидности микрочастиц. Первые попытки обнаружить эту неуловимую субстанцию были сделаны в двадцатом веке, и согласно научной традиции их приписывают Альберту Эйнштейну. Разумеется, речь шла о чисто теоретическом исследовании, поскольку в ту эпоху конвертер еще не был изобретен, а его прообразы, ускорители элементарных частиц, являлись слишком маломощными и ненадежными установками. Эйнштейн, однако, не смог вывести фундаментальных уравнений Единого Поля, которые описывали бы все типы известных взаимодействий: самое слабое и дальнодействующее — гравитационное, более мощное — электромагнитное и, наконец, ядерное, которое проявляется с огромной силой, но на небольших расстояниях, сравнимых с размером атома. Честь открытия Единого Поля досталась Кристоферу Ремсдену, гениальному физику двадцать первого века, который не только обосновал теоретически свои гипотезы, но также построил первый конвертер-преобразователь, выполнявший две основные функции: трансформацию массы в излучение и обратный переход излучения в массу. При этом был открыт так называемый Закон Тождественности; массы до и после двойного преобразования соответствуют друг другу с точностью до соотношения неопределенности Гейзенберга. Этот вывод равно справедлив для мертвой и для живой материи, и, следовательно, спроектированный Ремсденом конвертер открывал перед человечеством двери в Галактику. Любой объект, помещенный в поле Ремс-дена (например, космический корабль с экипажем), приобретал способность двигаться со скоростью света “С” — вернее, со скоростью, практически неотличимой от “С”; таким образом, расстояние в десять светолет можно преодолеть за немногие минуты относительного времени”. Дальше шла затейливая вязь уравнений. Шандра, как вы понимаете, не разбиралась в квантовой теории Единого Поля, и я не возражал, чтобы эти страницы были пропущены. Но в следующем разделе Шефер и Джус описывали историю космических путешествий, и вот тут-то моя леди была само внимание. Еще бы! Ведь тут говорилось о ее супруге, Старом Кэпе Френчи, чудовище из космоса! “Историю космических странствий нельзя рассматривать как триумфальную дорогу к звездам; она изобилует трагическими случайностями, и список кораблей, погибших или канувших в вечность, достаточно велик (смотри Приложение F). Практически единственной причиной всех этих трагедий являются расчетные погрешности или не правильная прокладка курса, в результате чего корабль “выныривает” из поля Ремсдена вблизи крупных тяготеющих масс, планеты или звезды. Их дестабилизирующее влияние было предсказано теоретически и подтверждено долгой и печальной практикой. Возможно, этих трагедий удалось бы избежать, но человеческий разум обладает некой инерцией, которая, вместе с надеждой на чудо, приводит временами к фатальным результатам. Прошло немало столетий, пока пилоты осознали: двигатель Ремсдена дает им шанс достигнуть любой звезды в Галактике, но этот шанс не равен ста процентам, ибо никакой компьютер не может точно рассчитать прыжок на сорок или пятьдесят парсеков. Чем больше расстояние прыжка, тем больше неопределенность финишных координат — а это значит, что повышается вероятность “вынырнуть” рядом с планетой или звездой.

Интересно отметить, что стратегия дальних космических полетов в полной мере отражает характер навигатора или владельца корабля. Одни из них — такие, как легендарный капитан Френч, великий навигатор, — преодолевают пространство сравнительно короткими прыжками, жертвуя скоростью ради надежности и безопасности; другие — например, Рокуэлл Шард — ловят выигрыш в смертельной рулетке, передвигаясь разом на пятьдесят или сто парсеков и рискуя очутиться в опасной близости от тяготеющих масс. Что подталкивает их к этому? Жажда славы или нездоровая склонность к риску? Рокуэлл Шард, владелец “Шаловливой красотки” и рекордсмен по дальности прыжков, отвергает оба этих обвинения. Вселенная вечна, констатирует он, а это значит, что со временем всякий корабль обратится в прах в дестабилизирующей гравитационной ловушке. С этой точки зрения у “Цирцеи” и “Шаловливой красотки” равные шансы пополнить список в Приложении F…”

Прочитав этот пассаж, Шандра побледнела, но я ее тут же успокоил поцелуем. Я знал, что и как возразить Шарду; и в любом случае я намеревался попасть в список F значительно позже его.

— Кажется, там говорится, — моя леди покосилась зеленым глазом на экран, — что ты должен умереть. Это правда, Грэм?

Я пожал плечами:

— Всякому существованию приходит конец, девочка. Теоретически процедура КР сулит нам вечную жизнь, но лишь немногие прожили дольше трех-четырех тысяч лет. Старение не властно над нами, но кто защитит нас от несчастного случая, людской злобы, войн, стихийных бедствий? Рано или поздно они приводят нас к концу… Я прожил долгую жизнь, больше двадцати тысяч лет, но девять десятых этого срока я провел в поле Ремсдена, где понятие времени весьма и весьма относительно. Так что на самом деле я не могу сказать, сколько мне лет — двадцать тысяч или только две… Да и какое это имеет значение? Я ведь жив и собираюсь жить долго! Во всяком случае, пока не найду свой Рай, добавил я про себя. Что бы там ни утверждал Рокуэлл Шард, рекордсмен дальних прыжков, я буду придерживаться своей стратегии, которая — как верно отметили Шефер с Джусом — обеспечивает надежность и безопасность. Космос огромен, Вселенная расширяется, и в сравнении с ней пространство у звезд, где может произойти губительная дестабилизация, ничтожно мало. Разумеется, малы и шансы обратиться в прах. Я могу совершить ошибку в расчетах и пролететь мимо цели, могу вынырнуть в Магеллановых Облаках, в Плеядах или в другой галактике, но вероятность очутиться в опасном районе составляет одну миллиардную или еще меньше.

Но именно эта перспектива заставляет многих отказываться от космических путешествий, чего я никогда не понимал. Ведь никто не проживет вечность, никто не может предвидеть свой конец, и для большинства из нас смерть является своего рода трагическим сюрпризом… Однако многие отказываются! Быть может, потому, что иррациональность — неотъемлемое свойство человеческой природы, пустившее слишком глубокие корни в нашей душе, как бы мы ни возились со своими генами… Вот отчего люди испытывают страх перед,всем незнакомым и непонятным, который временами равносилен неосознанному самоубийству. Например, в начале эры КР было довольно много отдельных личностей и религиозных групп, не желавших подвергаться необходимым процедурам. Фактически они предпочитали неизбежность дряхления через полвека долгой жизни и случайному заключительному финалу… Какая глупость! К счастью, она изжила себя — все диссиденты вскоре вымерли.

Я продолжил свои рассуждения.

— Мы живы, девочка, и проживем еще много веков, если судьба не будет к нам слишком неблагосклонна… Надеюсь, мы увидим, как изобретут сверхсветовой двигатель, и тогда… О, тогда!.. Я куплю его, даже если придется заложить реактор и дюзы “Цирцеи”, и мы пустимся в самое дальнее из странствий! Мы облетим нашу Галактику, мы доберемся до Туманности Андромеды, мы… Шандра со снисходительной улыбкой выслушала мои фантазии.

— Я останусь с тобой, если ты еще этого захочешь, — сказала она. — Мы будем неразлучны, как Том и Джерри, мой дорогой. Глаза у меня полезли на лоб.

— Где ты отыскала эти древние фильмы? Этих историй нет в сказках Ван дер Паулссона!

— Нет, — согласилась моя прекрасная леди. — Но я нашла другие сказки — Шаурля Перра, Асты Линрен и Боба Гарварда, а в них — столько всякого! Про Майти Мауса и Куклу Барби, про Бонди с двумя нулями и семеркой, про Карллсона, Который Живет на Крыше, про Кинг Конга и Конана Варвара, который расправился с ним!

Стоит ли удивляться, что я был горд ею? В этом очаровательном теле пылал дух настоящего исследователя! Теперь я уже не боялся ее провала в качестве манекенщицы, я был уверен, что занятие для нее найдется. Она приобщилась к самой великой армии всех времен и народов, к мирному воинству зрителей и читателей, а библиотека “Цирцеи” была поистине бездонна. Ведь только о Конане Варваре были написаны сотни увесистых книг!

Межзвездный двигатель был включен, и теперь мы неслись к системе Барсума подобно живому теплому фотону, затерянному среди ледяной космической тьмы. Непривычного человека в поле Ремсдена охватывает странное чувство — кажется, что ты шаг за шагом продвигаешься к вселенской нирване, к слиянию с неким Мировым Разумом или с самим Господом Богом. Эти ощущения усиливаются тихими невнятными голосами, которые что-то нашептывают вам в уши — что-то понятное и ясное во время прыжка, но неизбежно ускользающее из памяти, едва корабль вынырнет в обычном космосе. Одна женщина-математик, разделявшая в прошлом мое одиночество, говорила, что ей удалось доказать теорему Ферма, но суть ее размышлений затерялась где-то за хвостом “Цирцеи”, в темной бездне, которую мы покрыли стремительным прыжком. “Мне мнится, — жаловалась она, — что меня окружают мириады двойников, и каждый хочет дать мне совет, подсказать и напомнить — но говорят они все разом, так что я не понимаю ни слова”. Служители всевозможных культов, которых мне случалось перевозить, особенно остро реагируют на этот шепот. Одним кажется, что их соблазняет дьявол, направляя прямой дорогой в преисподнюю, другим — что с ними беседует Бог, передавая священные заветы, которые нужно довести до сведения всего человечества. Сам я привык к этому феномену, и Шандра тоже освоилась с ним поразительно быстро. У нее была здоровая психика — в отличие от моих религиозных пассажиров. С ними я хлебнул беды; платили они хорошо, но временами требовали, чтоб я снова и снова включал поле Ремсдена: им хотелось вспомнить все Божественные речи, нашептанные Творцом. Разумеется, они получали отказ, и, разумеется, я тут же становился для них смертным врагом, исчадием ада и пособником Сатаны. Бывало, мне приходилось подавлять мятеж, чему весьма способствуют перегородки в жилой зоне.

В первый раз это случилось двенадцать или тринадцать тысячелетий тому назад — точно я не помню, но мог бы справиться у “Цирцеи. Меня нанял джентльмен сомнительной репутации, именовавшийся Первым Пророком Детей Света Господнего — я думаю, того же самого света, о котором толковал мне аркон Жоффрей. Это была религиозная секта с Новой Македонии, весьма воинственная и оказавшаяся по таковой причине бревном в зрачке у местных властей. Всех ее членов деклассировали и лишили права на потомство; пожалуй, их могли бы наказать и строже — принудительным старением. Но тут объявился я и позволил Пророку (и собственной алчности) склонить себя к неким договорным обязательствам. Наш контракт предусматривал, что я обязан доставить полсотни сектантов и самого Пророка в подходящий для жизни мир на Окраине; там они собирались обосноваться, а мне надлежало лететь на Македонию к их единоверцам — будто ангелу с благой вестью про обретенный Рай. Вся операция была рассчитана на четыреста-пятьсот лет стандартного времени; за этот срок оставшиеся на Македонии рассчитывали построить большой колонистский корабль и распрощаться с безбожной отчизной. В ту эпоху Македония, один из сравнительно старых миров, находилась в двухстах световых годах от Окраины. Конечно, я не мог преодолеть такую дистанцию одним прыжком и вдобавок собирался делать остановки по пути, торгуя и закупая новый груз в пограничных мирах, как это допускалось нашим контрактом. Я совершил в общей сложности семнадцать прыжков, устраивая при каждом удобном случае демонстрацию мод с выпивкой и закусками — греховное зрелище для моих благочестивых пассажиров. Они молились и роптали; я предложил им бесплатно воспользоваться моим катером и посещать во время остановок планеты — с целью отдыха и смены впечатлений. Мое великодушие осталось неоцененным; они не желали обозревать череду погрязших в разврате миров, напоминавших им о библейских Содоме и Гоморре. Они торопились в свой Рай — и в поле Ремсдена! Для их Пророка каждый прыжок сделался праздником. Он все более убеждался, что на него вот-вот снизойдет откровение Господне, хотя половина его компаньонов (не столь святых, как их духовный вождь) испытывала то же самое. Пророк, однако, не допускал, что все подобные ощущения объективны; он лишь боялся, что к кому-то из единоверцев Бог обратится раньше, чем к нему, намекнув тем самым, что Дети Света нуждаются в новом предводителе. Шаг за шагом он пришел к мысли, что я способен как-то влиять на Божественное расположение и что глас Господень громче всего звучит в рубке. Туда он и заявился — с бластером “Филип Фармер — три звезды” из своих первопроходческих запасов. Наставив пушку на меня, он потребовал, чтобы двигатель немедленно включили — а мы болтались всего в двух астроединицах от какого-то пограничного захолустья — то ли Селены, то ли Скилла! Словом, я не знаю лучшего способа вознестись к небесам, о чем и поведал Пророку, с опаской поглядывая на “фармер”. Весомый аргумент, должен признаться! Его владелец был настойчив и не желал слушать ничего о гравитации, дестабилизации и прочих греховных материях; ему, видите ли, приспичило пообщаться с Богом!

Я такого желания не разделял и, подойдя к управляющей консоли, притворился, что программирую очередной прыжок. Все это было чистой иллюзией и пылью в глаза; я лишь собирался связаться с “Цирцеей” — но по-тихому, не повышая голоса.

Вняв моим воплям о помощи, она прислала робота, и этот шустрый малый срезал бластер тяжелым лучеметом. Заодно он прихватил и конечность моего оппонента, но разрез, к счастью, был чистым, а медицинский отсек — всего в двадцати шагах. Мой хирург-автомат пришил пострадавшему руку, вколол стакан антишоковой сыворотки со снотворным, после чего наш Пророк очутился в корабельном карцере. Попытка бунта — серьезное преступление, и я имел полное право вышвырнуть его в космос, но все же проявил снисходительность. Просидев пару лет под арестом, мой заключенный так и не удостоился откровения, хоть карцер гораздо ближе к рубке, чем пассажирские каюты. В конечном счете я доставил всю эту компанию в новый мир, называвшийся Белл Рив и уже частично заселенный. Все крупные континенты были заняты, но мне удалось отыскать приличных размеров остров, где я избавился от сподвижников Пророка и от их главаря-Редкий случай, когда мне пришлось наплевать на свои обязательства! Остров был каменистый, размером с Гренландию и почти с таким же климатом, так что даже слепец не спутал бы его с райскими садами. Но моим постылым спутникам выбирать не приходилось: мятеж на борту и попытка убийства караются гораздо серьезнее, чем нарушенный контракт. Когда я вернулся на Македонию, ситуация с Детьми Света рассосалась сама собой. Во-первых, их новый лидер (кстати, объявивший себя Первым Пророком) крепко сидел в кресле и поумерил свой благочестивый пыл; правительство тоже пошло ему навстречу, аннулировав рескрипт о поражении в правах. Те, кто еще помнил о прежнем Пророке, считали его изгоем и жалким трусом, покинувшим своих единоверцев в годину бедствий. Во всей Македонии набралось не больше трехсот человек, желавших присоединиться к нему, что было абсолютной химерой: построить собственный корабль они не могли, а брать их на “Цирцею” я не собирался.

Для меня та давняя история имела два последствия. Об одном я уже говорил: в коридоре жилой зоны появились перегородки, так что теперь мой капитанский мостик, моя столовая и моя спальня гарантированы от вторжения болванов с бластерами. Что же касается второго… Пожалуй, лишь много лет спустя я осознал, чем обязан тем воинственным сектантам с Македонии. Они искали свой Рай, а мне захотелось найти свой… Я, вечный бродяга, тысячелетиями скитавшийся по всей Галактике, вдруг возмечтал о Рае! Забавно, не правда ли? Забавно по многим причинам; например, что бы я стал делать, обнаружив этот гипотетический Парадиз? Передо мной возник бы нелегкий выбор: осесть там навсегда, остаться надолго или продолжить вечные странствия. Что бы я выбрал? Не знаю… С одной стороны, в Раю — в моем Раю! — не действует Закон Конфискации, и значит, я мог бы оставаться там хоть целое тысячелетие без риска потерять “Цирцею”. С другой стороны, я по натуре скиталец и непоседа. Вполне вероятно, я покинул бы свой Парадиз и стал бы мучиться воспоминаниями о том, что было обретено и утеряно… Вот почему мысль о Рае одновременно притягивает и страшит меня.

Но обсуждать с Шандрой подобные темы было рановато. Я рассказал ей историю македонских изгнанников как пример того, что может ждать нас во время прыжка. Она кивнула, я запустил двигатель, и привычный мир вокруг нас сменился зыбкой смутной фантасмагорией. Надежные стены “Цирцеи” растаяли, краски умерли, россыпи ярких звезд расплылись призрачными серыми пятнами, а туманности и далекие галактики исчезли, поглощенные непроницаемым вязким мраком. В этой великой, безмерной и жуткой пустоте мы были беспомощны и одиноки; она погружала в транс, она навевала сны, она убаюкивала нас — не ласково и не с тайным коварством, а с полным и абсолютным безразличием. Мы падали в бездну, с каждым мгновением приближаясь к чему-то огромному, загадочному, а невнятные голоса времен и пространств гудели над ухом, бормотали, плакали, звали, шептали… Затем это кончилось, и я, взглянув на приборы, убедился, что “Цирцея” нас не подвела — мы вынырнули в двадцати астрономических единицах от Барсума, над плоскостью эклиптики, в совершенно безопасной зоне. Зеленоватое местное солнце казалось отсюда крошечным изумрудным диском, и наша крейсерская скорость относительно звезды была равна лишь нескольким километрам в секунду. Перед тем как начать разгон на маршевых двигателях, я спросил у Шандры, что она чувствовала. Ее глаза, похожие на светило Барсума, потемнели.

— Я вспоминала эпоху хаоса… Мне чудилось, что все дети, погибшие в то время, окружают меня, плачут, зовут, молят о чем-то… Но их голоса были такими слабыми и невнятными! Как писк летучих мышей, что жили на чердаках нашего монастыря…

— Тебе было неприятно?

— Нет… Грустно.

— Ты боялась?

Ее тонкие пальцы скользнули в мою ладонь.

— Не боялась, Грэм. Ведь ты был со мной.

ГЛАВА 7

В какой-то степени Барсум отвечал моим смутным грезам о Рае — если только вы можете представить Рай, населенный двухметровыми дистрофиками. Гравитация здесь составляла шестьдесят процентов от земной, климат был тропическим, почвы — плодородными, и в силу этих причин все на Барсуме росло и цвело с необычайной щедростью; деревья были высотой в километр, а травы казались джунглями, произрастающими на берегах местных Конго И Амазонок. Барсум являлся старым миром, заселенным еще в первое тысячелетие космической экспансии, и люди жили тут достаточно долго, чтобы планета успела переделать их на желательный ей манер. В результате сформировалась особая человеческая раса, не столь экзотичная, как сакабоны, но все же резко отличающаяся от первопоселенцев. Если не ошибаюсь, они были выходцами с Земли, а если говорить конкретно, из Бразилии, Перу и Аргентины. Но сейчас, по прошествии двадцати тысячелетий, об этом помнили лишь историки.

Мужчины на Барсуме отличаются высоким ростом, более двух метров, да и женщины им не уступают. Сложение у них гибкое, хрупкое, изящное; лица клиновидные, с небольшим подбородком и ястребиными чертами, цвет кожи — темно-оливковый, волосы — черные или темно-каштановые, длинные и волнистые. У них покатые плечи, длинные конечности и небольшие пухлые рты; как многие иные племена, рассеянные в бесконечном космосе, они считают свой облик самым прекрасным и единственно возможным.

Второе из этих утверждений явно сомнительно, но с первым я готов согласиться — они не лишены своеобразного очарования. Когда я был здесь в последний раз, у меня случился роман с одной из моих манекенщиц, весьма экспансивной и страстной девицей. Мы любили друг друга целую неделю и расстались без слез, истерик и сцен; никто из нас не претендовал на более серьезные отношения. Она была для меня всего лишь экзотической красоткой, а я для нее — столь же экзотическим монстром из космоса, украсившим ее коллекцию любовников. Не сомневаюсь, что в этой коллекции я занял почетное Место в первой десятке.

Выйдя на орбиту вокруг Барсума и объявив о своем появлении по всепланетной связи, я с облегчением убедился, что Барсум по-прежнему процветает. На него не падали кометы, здесь не случилось ни ядерного побоища, ни внезапной вспышки религиозности, ни экологической катастрофы, ни иных губительных бедствий; как и раньше, Барсум был богатым, щедрым миром с весьма своеобразной и утонченной культурой. Это меня вдвойне порадовало: во-первых, я желал барсумийцам всяческого благополучия, а во-вторых, намеревался познакомить Шандру с нормальным и приятным человеческим сообществом.

Итак, я предъявил свои верительные грамоты и перечень товаров, а затем мы опустились на столичном космодроме.

Сравнительно с мерфийским убожеством он казался особенно ярким, пышным и привлекательным. Шандра с восхищенными вздохами осматривала строения из белого камня, украшенные мозаикой порталы и стрельчатые арки, спиральные пандусы, обсаженные по бокам зеленью, террасы, висевшие на головокружительной высоте, и гигантские деревья, маячившие где-то вдали подобно покрытому зеленым лаком горному хребту. Жаркое зеленое солнце и нефритовые небеса придавали этой картине поистине неземное очарование. Космодром был оживленным местом, так как на Барсуме имеется весьма солидный планетарный флот, но нас приняли на почетную первую полосу и встретили с барабанами и литаврами: министр торговли, делегация представителей деловых кругов, взвод лейб-гвардии, полицейский кордон и две сотни репортеров. Обменявшись рукопожатиями с каждой местной шишкой, я сунул Шандру в слидер, уселся сам, и мы покатили в столицу, в прекрасный приморский город Гатол. Сервис здесь на высоте: наши апартаменты (президентский пентхауз с дюжиной комнат, садом, бассейном и тремя позолоченными ванными) уже дожидались нас — вместе с десятком тоскующих горничных и носильщиков. Кроме того, я снял обширное помещение для офиса этажом ниже; там уже дежурил некто Эстебан Мария Хорхе дим Рио, знойный красавец баскетбольного роста и по совместительству мой пресс-секретарь.

Две ближайшие недели были заполнены хлопотами; я должен был нанять агентов, открыть счета в местных банках, встретиться с бизнесменами и журналистами, принять десяток почетных дипломов и адресов, а также отдать дань уважения властям. Барсум не склонен к анархии; тут действует многопартийная демократическая система, а партии по давней традиции называются хунтами. Барсумийцы — открытый, горячий и экспансивный народ, не склонный к политическим интригам, но ценящий славу и жизненный успех. На заре времен эти их качества вели к ожесточенным столкновениям между хунтами; иногда в ход шли кулаки, излучатели и мачете, хоть до гражданских войн дело не доходило. Затем политические страсти остыли, и в настоящую эпоху обитатели Барсума предпочитают заниматься сексом, бизнесом, всевозможными видами искусства и спортом. На спорте, особенно на футболе, они буквально помешаны, и этот факт нашел отражение в их политическом устройстве. Теперь каждая из партий, претендующих на власть, должна выставить футбольную команду; кто победит, тот и займет президентский дворец. Интересно отметить, что претенденты на высший государственный пост всегда выступают в качестве голкиперов; похоже, искусство ловить мячи ассоциируется на Барсуме с умением справляться со всякими социальными передрягами и катаклизмами.

В настоящий момент у власти стояла хунта Атакующих Быков, люди энергичные и напористые, так что я никак не смог увернуться от банкета в президентской резиденции. Я не любитель подобных торжеств; слишком много еды и выпивки, слишком много народу и слишком много пустых речей. Но Шандра пришла в восторг, и это слегка подсластило пилюлю.

Затем, отбыв повинность, мы были предоставлены сами себе. Мой пресс-секретарь, которому я поручил отыскать наставницу для Шандры, справился с этим делом, найдя трех кандидаток; я выбрал ту из них, которая именойалась Кассильдой Долорес дим Каракоса, по прозвищу Черная Звезда. Это была крайне энергичная особа ростом с Шандру, но вдвое меньшего веса, с черными горящими глазами, с копной черных волос и с ресницами такой длины, что их можно было бы заплетать в косички. Ее самоуверенность, ее манера выражаться и запрошенный ею гонорар наводили на мысль, что она пребывает на вершинах успеха и популярности. Я заплатил с легким сердцем: для Шандры мне не жалко ничего. Первая встреча с великолепной Кассильдой состоялась в моем офисе, на сороковом этаже отеля “Симмонс-Гиперион”. Мы беседовали тет-а-тет; Шандру я с собой не взял, опасаясь слишком стремительно и резко погрузить ее в мир барсумийской богемы.

Приняв чек с царственным безразличием, Кассильда опустилась в кресло, выставив напоказ хрупкие коленки, и оглядела меня с ног до головы. Затем она поинтересовалась, когда будет готов ее гардероб и когда состоится первая демонстрация.

— Демонстрация одежды — не главная из ваших задач, — заметил я. — Вы наняты с иной целью.

— Массаракш! — Это сочное барсумийское ругательство вспорхнуло с ее уст с легкостью бабочки. Я, кстати, до сих пор не ведаю, что оно означает. — Массаракш! Зачем же я вам тогда нужна, толстячок? Чтобы согреть постельку? Я не обиделся; с точки зрения любого барсумий-ца, я страдал тучностью и недостатком роста. Что же касается намеков на постель, то нравы на Барсуме свободные, и секс не относится к числу запретных тем. Кроме того, мы ведь были не на президентском приеме.

Тем не менее я решил поставить ее на место, сделал строгое лицо и рявкнул:

— Тридцать три раза массаракш! Я не сплю со скелетами, моя дорогая! Мне нравятся женщины, у которых есть под платьем что-то поосновательней нахальства, кожи и костей! К тому же я женат, стар, скуп и не привык пускать деньги на ветер.

Кассильда поглядела на меня с уважением. Закрепляя успех, я раскупорил бутылку игристого, мы выпили и перешли на “ты”.

— Ну так чем же мне предстоит заниматься? Если ты так скуп, как утверждаешь, — тут она помахала моим чеком, — то выжмешь из меня ведро пота за такие денежки!

— Не сомневайся, — подтвердил я и перешел к делу, объяснив, что моя супруга, леди Киллашандра, желает овладеть ремеслом манекенщицы и ей необходим наставник.

Кассильда бросила на меня откровенно оценивающий взгляд.

— Такая же коротышка, как ты? Или еще пониже?

— Вовсе нет. Ростом она с тебя, изящная, стройная, гибкая, но более… гмм… плотного сложения.

— Значит, под платьем у нее не только кости, кожа и нахальство, — заметила Кассильда. — И где ты раскопал такое чудо?

— На Мерфи, во время предыдущей остановки.

Левая бровь Кассильды приподнялась, уголки рта опустились, и теперь на ее подвижном личике было словно написано: не самый удачный выбор, парень! Вот это как раз и отличает барсумийцев от ангелов, обитающих в Раю: они слишком эгоцентричны и временами грешат высокомерием. Им нужно бы помнить, что в девяноста девяти из ста обитаемых миров их внешность не вызвала бы никакого восторга. Впрочем, большинство планетарных жителей страдает такой же узостью взглядов.

Я сказал Кассильде, что моя супруга не будет участвовать в шоу на Барсуме и не составит ей конкуренции, поскольку не может считаться профессионалом. Она практиковалась только с помощью голографических записей, она владеет определенной техникой, неплохо двигается, знает все нужные жесты и приемы, однако какие-то тонкости ускользают от нее, какие-то тайны высокого искусства, ведомые лишь настоящим мастерам. Вот мы, поразмыслив, и пригласили мастера.

Выслушав меня, Кассильда важно кивнула черноволосой головкой:

— Ладно, я займусь с твоей леди. Ты прав в одном: помост — непростая штука, и тут полно всяких секретов… в том числе и таких, какие может открыть лишь женщина женщине. Надеюсь, твоя подружка не слишком стыдлива? Если дело дойдет до демонстрации трусиков, бюстгальтеров и чулок? Я подтвердил, что с этим не будет проблем, намекнув на премию в случае успеха. При этом обещании Кассильда хлопнула ресницами и заявила:

— Ты слишком щедр для скупца, который не любит пускать деньги на ветер! Но если уж речь зашла о премии… Что ж, тридцать процентов к основному гонорару меня устроят.

— Двадцать, — возразил я. — Двадцать плюс все наряды, которые ты будешь демонстрировать.

— Наряды? Массаракш с ними! Ты думаешь, у меня не хватает нарядов? Да вся моя жизнь проходит среди них! Среди платьев, манто, юбок, блузок, шляп и брюк! Меня уже тошнит от них!

— А как насчет хорошего изумруда с цепочкой из платины? — спросил я. — Думаю, он будет прекрасно смотреться в твоих кудрях.

Это ее удовлетворило, и мы ударили по рукам. Мы также условились, что обучение начнется через десять дней на “Цирцее”, где роботы с легкостью изготовят самое изысканное одеяние; что занятия будут продолжены после шоу, которое состоится через месяц — тоже на корабле, поскольку в этом есть элемент привлекательной экзотики; что я обязуюсь доставить на борт всех главных барсумийских модельеров, представителей ведущих фирм и журналистов — к неувядающей славе Кассильды Долорес дим Каракоса. С великолепной Кассильдой на помосте мы никак не могли провалиться!

Затем мы расстались. Моя новая служащая легким шагом направилась обналичивать чек, а я поднялся в пентхауз к Шандре. Не могу сказать, что в эти минуты я чувствовал себя абсолютно спокойным — ведь Кассильда была той еще штучкой! Само ее прозвище представлялось мне двусмысленным: я знал, что всякая черная звезда со временем становится Черной Дырой, ненасытной, как дьявольская пасть. Оставалось лишь гадать, прошла ли Кассильда эту стадию, да надеяться на удачу на то, что Шандра извлечет из этой дыры только хорошее и ничего плохого. Я надеялся.

* * *

Теперь, когда сроки были определены, я мог нанять рекламного агента, взвалив на него всю рутинную подготовку к шоу. Ему предстояло связаться с местными кутюрье и производителями модной одежды, оповестить журналистов светской хроники и прочих заинтересованных лиц — словом, процедить весь Барсум и выжать сливки в пассажирский салон моего катера. Агент мне попался деловой, так что теперь у меня было свободное время.

Я решил использовать его с толком и ввести Шандру в блистательный новый мир. Эту операцию полагалось совершать с осторожностью; я понимал, что моя прекрасная леди еще слишком наивна, слишком уязвима, чтобы разом нырнуть в вавилонское столпотворение, царившее на Барсуме. Тут я был ее единственной защитой и проводником; ведь ее красота (дар, всегда вызывающий почтение и восторг) была непривычной для барсумийцев и столь же странной, как цветок лилии, выросший на розовом кусте.

Мы наняли маленький, но вполне комфортный атмосферный спидер-гид и отправились странствовать по Барсуму. Этот вояж не являлся тем видом отдыха, к которому я склонен; как правило, спускаясь на планету, я трачу свое время в городах, желая возместить дефицит человеческого общения. Все эти картины природы — водопады, низвергающиеся с гор, и сами горы в ледниковых шапках, живописные ущелья, величавые реки и леса с гигантскими деревьями — словом, все это нагоняет на меня тоску; мне кажется, что эти виды отштампованы специально для туристов на какой-то чудовищной автоматической фабрике. Но Шандре, взиравшей на них впервые, наша поездка казалась чудом. Она восхищалась и восторгалась, изумлялась и вздыхала, впитывала эту картинную красоту и делала снимки — точь-в-точь как юная школьница из Бруклина, попавшая в дебри Амазонки. Впрочем, разве она не была школьницей, невзирая на свой возраст и положение?..

Я глядел на нее и умилялся.

Но школьницы бывают глупыми и умными, а Шандра относилась к числу последних. Довольно быстро усвоив, как обращаться с автоматическим гидом, встроенным в наш кораблик, она затеяла с ним игру. Наш гид, весьма хитроумная псевдоличность, был верным слугой своих хозяев; он посылал нас в определенные отели и рестораны, приземлялся перед заманчивыми барами, рекомендовал те или иные развлечения, суля бесплатную выпивку, если мы удостоим их своим вниманием. Изучив туристические проспекты, Шандра начала выбирать конкурирующие заведения; гид откликнулся более щедрыми посулами — к выпивке тут же добавились скидки, лотерейные билеты и всевозможные сувениры. Это повторялось раз за разом, вызывая у Шандры приступы хохота; она с детским наслаждением вела этот странный матч, заставляя гида раскошелиться на сто процентов. Как правило, ей это удавалось.

Нынешнее поколение (я имею в виду рожденных в последние пятьсот-шестьсот лет) привыкло иметь дело с роботами. Даже Шандра, хоть на Мерфи после вселенского катаклизма сохранилось не так уж много роботов, а в ее монастыре их было не больше дюжины. Нынешнему поколению роботы представляются чем-то обыденным и привычным; оно появилось на свет и выросло среди думающих машин и воспринимает их с полным безразличием, как обязательный предмет обстановки — во всяком случае, в богатых и высокоразвитых мирах вроде Барсума. Такое отношение имеет свои достоинства и свои недостатки, и я не знаю, чего больше. Я предпочел бы, чтоб люди относились к роботам более эмоционально — скажем, считали бы их не эквивалентом стула или кресла, а чем-то близким к ним самим. Я вовсе не поборник прав роботов; смешно говорить о правах, ведь они — машины, не наделенные самосознанием! — но для людей было бы лучше поверить в наличие у них электронной души, подобия чувств и даже способности к страданию. Это, как мне кажется, дало бы людям возможность самоутвердиться, не причиняя горестей друг другу. Например, они могли бы смотреть на роботов как на рабов, удовлетворив тем самым свое подспудное стремление к власти, к превосходству над другим мыслящим существом, тягу наказывать и награждать, поощрять и казнить… Но нет, нет! Кому же доставит удовольствие казнить стул или властвовать над креслом? Над человеком — иное дело… ‘Сам я отношусь к роботам с некой опасливой осторожностью. Это может показаться странным — ведь двадцать тысяч лет я обитаю в теле гигантского робота, каким, в сущности, является моя “Цирцея”! Можно было бы и привыкнуть, скажете вы? Ничего подобного! И тому есть пара-другая веских оснований. Во-первых, все роботы, компьютеры и думающие машины делятся для меня на две категории: к одной относится “Цирцея” (которой я доверяю вполне), к другой — все остальные. А во-вторых… Во-вторых, вспомните про Айзека Азимова (был такой древний писатель) и его законы робототехники. Робот не может причинить вреда человеку… Робот должен подчиняться человеку… Это звучит очень благородно и впечатляюще, но реальность оказалась совсем иной! Наши роботы не одарены интеллектом и подчиняются не человеку вообще, а лишь своему хозяину, и делают это с безразличием запрограммированного станка. Если им велено, они могут шить нарядные туалеты и взбивать подушки, а могут пытать и убивать… Вспомните моего благочестивого пассажира, лишившегося вместе с бластером конечности! А ведь если бы я приказал, он расстался бы с головой! Вот по какой причине я осторожен с роботами. Что касается моих собственных гвардейцев, я знаю, что несу полную ответственность за них и за все, что им случится сотворить. Я осторожен, очень осторожен…

Итак, наше путешествие продолжалось. Временами мы ели и спали на корабле, временами останавливались в отелях, попадая под прицел голопроекторов репортерской братии. Всякие комментаторы, репортеры, обозреватели и журналисты, с моей точки зрения, — зло, но зло, необходимое в цивилизованном мире, порожденное человеческим любопытством. Есть ли иные способы к его удовлетворению? Не знаю, не знаю… Но уверен в том, что в Раю нет репортеров.

Обычно мне удавалось справляться с ними, намекнув, что мы с Киллашандрой находимся в свадебном путешествии и не расположены давать интервью и позировать перед голокамерами. Это был наилучший способ отбить их атаки; если к чему на Барсуме и относятся с пониманием, так это к любовной страсти, владеющей молодоженами. А страсть, как известно, требует уединения.

Я нарушил это правило только один раз, устроив деловой завтрак с представителем крупной местной фирмы “Инезилья” — да и то лишь потому, что на встрече настаивал мой рекламный агент. Сферой интересов “Инезильи” являлась мода — во всем ее пугающем многообразии: от одежды, украшений, дизайна жилищ до необычных животных и антикварных редкостей. Я надеялся сбыть им свои серебряные панджебские статуэтки.

Завтрак состоялся в роскошнейшем отеле города Зоданда, такого же пышного, огромного и яркого, как всепланетная столица Гатол. За первой переменой блюд мы договорились, что “Инезилья” поучаствует в предстоящем шоу; за второй я сторговал двух черных единорогов, а за третьей — небольшую партию кристаллошелка, изумительной тритонской ткани, которую умели делать также и на Барсуме. Я не слишком нуждался в единорогах и кристаллошелке, но, если хочешь что-то продать, нужно что-то и купить, не так ли? К тому же кристаллошелк мог пригодиться Шандре; платья из этой материи носят лишь настоящие леди — а также настоящие манекенщицы.

Мы покончили с единорогами и мануфактурой, раскурили сигары, и за десертом наш сотрапезник стал рассуждать об искусстве. Тут беседа покатилась сама собой, по проторенной дорожке, прямо к нижним конечностям моих панджебских статуэток. Я продемонстрировал их голограммы во всех соблазнительных ракурсах и аспектах, но представитель “Инезильи” остался холоден как лед. Допив кофе, он нехотя промямлил:

— Неплохие композиции, капитан Френч, весьма неплохие для Панджеба…

Думаю, их мастера знакомы с предметом не только теоретически. Однако… Это “однако” повисло в воздухе, испортив вкус моей сигары. Обождав минуту-другую, я принялся толковать о моральном рецидиве на Панджебе, о пуританских нравах и их губительном влиянии на искусство. В общем и целом смысл моих речей сводился к тому, что предлагаемые статуэки — не меньшее сокровище, чем полотна Рафаэля и творения Микеланджело. Не уверен, слышал ли мой собеседник эти великие имена; во всяком случае, они его не убедили.

— Хмм… да… — многозначительно промычал он. — Как долговременное помещение капитала эти изваяния представляют некий интерес… Жаль, что они такие… хмм… тяжеловесные!

И он назвал цену раз в двадцать меньше заплаченной мной. При таком старте торговаться не имело смысла, и мы, покончив с десертом, мирно разошлись, каждый в свою сторону.

Когда мы покинули ресторан, Шандра спросила:

— Грэм, этот тип из “Инезильи”… Что он подразумевал под тяжеловесностью?

Я улыбнулся:

— Это слово барсумийцы очень любят употреблять по отношению к другим человеческим расам. Оно означает тучность, прирожденную полноту… скажем, некоторый излишек плоти.

— Ты уверен? Упомянув об этом, он перевел взгляд на меня. С чего бы?

Ее рот обиженно приоткрылся, и я решил, что вычеркну “Инезилью” из списка своих гостей — что бы там ни толковали мне агенты.

— Видишь ли, девочка, это называется антропоцентризмом. Барсумийцы считают, что они — центр Мироздания, что внешность их совершенна, что все остальные люди, которым не повезло жить на Барсуме, что-то среднее между бегемотом и беременной свиньей. Не обижайся на них, это всего лишь невинное тщеславие, пока речь идет о критериях красоты. Вот если такую же узость взглядов проявят в моральных вопросах, в том, что касается нравственности, идеологии и вопросов веры, это по-настоящему страшно!

Шандра печально кивнула:

— Страшно, Грэм! Это… это Мерфи!

В тот день она была задумчива и не пыталась забавляться с нашим хитроумным гидом.

Через пару дней мы возвратились в столицу, а затем — на свой корабль, трудолюбиво кружившийся вокруг Барсума. Вскоре к нам присоединилась Кас-сильда — очень энергичная, очень деловая, с группой роботов-костюмеров и объемистым багажом. От ее сундуков за милю несло косметикой.

Шандра ей понравилась. Во всяком случае, именно так я интерпретирую реплику: “Что-то в тебе есть, крошка!” — и медленный таинственный взмах длинных ресниц. Затем наша гостья оккупировала главный салон и привела там все в движение. Роботы вытягивались перед ней в струнку (как ее собственные, так и мои), помост грохотал и гудел от цоканья каблучков, по всему жилому модулю тянуло сладким парфюмерным запахом, и неизменное “массаракш!” перемежалось другими словами, более древними и оттого, должно быть, понятными динозавру вроде меня. Я изумлялся энергии этой субтильной особы: за пару часов она перемерила все платья, забраковала десяток из них и прогулялась по банкам памяти “Цирцеи” в надежде найти что-нибудь древнее, позабытое, но подходящее для Барсума. Не знаю, была ли она звездой или черной дырой, но уж специалистом она являлась классным! Установив этот факт и отметив, что Шандра тоже благоволит к своей наставнице, я успокоился.

Мне пришлось вернуться в Гатол, на презентацию голофильмов и литературных произведений, устроенную Эстебаном дим Рио. Это было важное мероприятие, сулившее мне солидный доход, если удастся продать хотя бы десятую часть записей из банка “Цирцеи”. Теперь, когда моя авантюра с панд-жебскими статуэтками рухнула, я возлагал большие надежды на рынок зрелищ, книжной продукции и особенно спортивных состязаний, столь популярных на Барсуме. Зрелища — ходовой товар в любом из высокоразвитых миров, а вот технологиями тут не поторгуешь — есть свои, а чего нет, то дешевле и легче придумать, чем покупать у спейстрейдера. Бывают, конечно, исключения — скажем, дубликатор массы, с которым возились Шард с “Красотки” и Джонс с “Асгарда”; но дубликатор на Барсуме уже был, а транайская машинка для выжигания мозгов здесь, к счастью, не требовалась.

Мои записи не вызвали ажиотажа, но в целом презентация состоялась; как я и надеялся, десять процентов скупили на корню (спорт, балет, эротика, нейроклипы и шлягеры), а кой-какая поэзия и проза отправились в столичный университет, к литераторам-экспертам, которым полагалось выявить непреходящую ценность этих творений для барсумийских библиотек. Я мог рассчитывать, что продам права на половину литературных записей, если критики будут не слишком суровы. Вернувшись на “Цирцею”, я обнаружил, что милые дамы пребывают в согласии и добром расположении духа, что занятия двигаются полным ходом,’ а роботы трудятся не покладая конечностей. Кас-сильда, разыскав с полсотни древних туалетов, велела воссоздать их в шелке, бархате и парче, и кое-что явилось настоящим открытием. Я был в восторге, хотя бальные платья времен величия Тритона могли показаться нескромными даже для барсумийцев. Они слишком открытые и полностью обнажают грудь, а также другие интимные части тела, но весь фокус в том, что их нужно клеить из кристаллошелка. Его благородное сияние скрывает то, что должно быть скрыто, окутывая плечи и бедра радужной мерцающей дымкой. Да, кристаллошелк — это нечто восхитительное! Вид его прекрасен, цена стабильна (и огромна!), и лишь в немногих мирах умеют творить подобное волшебство. Пришлось мне снова обратиться в “Инезилыо” с дополнительным заказом. К счастью, я не сторонник торопливости в делах и еще не отменил приглашения; прикинув же возможные выгоды, решил не отменять его вовсе. Надеюсь, их представитель не хотел обидеть Шандру, а допущенную им небрежность я мог компенсировать ей туалетами из кристаллошелка.

Наступил день, когда катер доставил орду гостей с Барсума, и мой тихий, мирный, спокойный корабль превратился в подобие Колизея накануне гладиаторских боев. Рубку, спальню, кладовые и медотсек я предусмотрительно запер, но в остальных помещениях (кроме, пожалуй, карцера) кружились пестрые людские водовороты, сверкали яркие огни, развевались одежды и темные локоны, блестели глаза, и на оливково-смуглой коже рассыпались искры самоцветов. В кают-компании (там был оборудован бар) закусывали и пили; в гимнастическом зале, украшенном цветочными гирляндами из моих оранжерей, пили, закусывали и сплетничали; во всех остальных местах, не считая салона, творилось то же самое. Двери в салон были пока закрыты — в ожидании предстоящего священнодействия. Вероятно, оно являлось событием всепланетного масштаба, так как кроме деловых кругов и журналистов пожаловали политики — от правящей хунты, а также от хунт Свирепых Ягуаров, Серого Кондора, Анаконды и Оцелота. Пили много, но все вели себя на удивление прилично, не исключая репортеров, — наверно, потому, что у карцера дежурил наряд роботов с лучеметами.

Наконец огромные двери салона распахнулись, и публика, истомившаяся в ожидании, валом хлынула внутрь. Должен заметить, что все спейстрейдеры стремятся сохранить порядок на таких мероприятиях, а я — еще больше, чем остальные. У меня имеется свой способ проведения аукционов, абсолютно объективный и не позволяющий участникам сунуть нос в чужие дела. Итак, первым делом зрители занимают места в бельэтажа, а непосредственные участники — в партере, подальше друг от друга. Каждому из них выдается миниатюрный терминал, связанный с компьютером “Цирцеи”, и каждый может отстучать на нем предлагаемую цену. Высшая ставка загорается на табло; желающие прибавить делают это скрытно, так как их кресла скорей похожи на кабины, не позволяющие разглядеть ни движений руки, ни выражения лица. Затем трижды падает молоток. Все! Продано!

Есть в этом деле маленький секрет — мой собственный терминал, на котором высвечивается максимальная цена и с которого я могу ее повысить, если недоволен наилучшим предложением. Это значит, что ни одна модель не уйдет задешево — в крайнем случае она остается у меня; ведь только мне известны номера терминалов и фамилии победителей. Уверяю вас, что при такой системе никто не знает, какое платье кому досталось и сколько из них выкупил сам жадный Старина Френчи. Демонстрация проводится неторопливо, чтобы манекенщица успела переодеться. В паузах я развлекаю публику всякими шуточками, роботы разносят прохладительное и горячительное, а гости обмениваются впечатлениями. Смысл длительного показа — двоякий; во-первых, я могу нанять только одну манекенщицу (зато самую лучшую, вроде Кассильды), а во-вторых, оценить реакцию покупателей. Стоит ли добавлять, что со своего места я вижу всех, а также их имена и предложения на своем терминале?

Мы начали в обычном неспешном ритме. Кассильда была выше всяких похвал — безусловно, звезда, а не черная дыра: макияж великолепен, жесты отточенны, движения плавны, ткань струится с покатых плеч, глаза сияют, волосы вьются. Зрители хлопали в восторге, покупатели трудились над терминалами, “Цирцея” подсчитывала прибыль, роботы метались с подносами туда-сюда, а мы с Шандрой развлекали гостей.

Как я уже упоминал, моя прекрасная леди не демонстрировала платья, однако являлась полноправной участницей шоу. То был ее первый выход в свет, и я не поскупился на закуски и напитки, дабы обставить его надлежащим образом. Пусть привередливым барсумийцам Шандра казалась “тяжеловесной”, пусть ее рыжеватые локоны и изумрудные глаза являли для них непривычную гамму, пусть!.. Но здесь, на борту “Цирцеи”, она была хозяйкой — госпожой, владычицей, повелительницей! Королевой, черт побери! И ее король (вернее — престарелый принц) желал подчеркнуть ее власть.

Я выбрал для Шандры изысканное черное платье, расшитое золотом; в ее волосах, отросших к тому времени до плеч, сияла изумрудная корона о шести зубцах; ее обнаженные руки были унизаны браслетами, в ее ушах сверкали серьги, подобранные в тон диадеме; ее стройную талию перехватывал пояс, и угольно-черная ткань спадала до щиколоток плавными мягкими волнами; ее грудь была полунагой и прикрытой изящнейшими кружевами, переплетением темных, алых и золотых нитей, подобных взрыву сверхновой. Как она была прекрасна! Барсумийцы, по большей части — мужчины, не сводили с нее восхищенных глаз. Тяжеловесная или нет, она была женщиной, восхитительной женщиной, достойной поклонения! Держалась она превосходно. Темы ее бесед с гостями были ограничены пейзажами Барсума, действием, творившимся на помосте, да двумя десятками книг, которые она успела прочесть, но все это Шандра выкладывала с той обворожительной улыбкой, что придает любым словам женщины некий загадочный смысл, намек на тайну. При всей своей невинности она подхватила у Кассильды пару крепких выражений, но в ее устах они казались вполне уместными — словно королева снисходит до жаргона подданных. Во всяком случае, брови барсумийцев не поднимались слишком высоко, а их оливковые физиономии сияли, будто натертые маслом. Наконец я заметил, как наш привередливый друг, агент “Инезильи”, кудахчет и распускает хвост перед моей супругой, и восторжествовал. Это была победа!

То же самое относилось к аукциону. Мы завершили его, и я начал обходить участников, передавая им сертификаты — вместе со своими поздравлениями и чарующими улыбками Шандры. Только одна вещь осталась непроданной, цены были вполне приличные, и я уже подсчитал, что наше путешествие в мир Барсума полностью окупилось. У меня мелькнула мысль, что теперь стоит заняться экспортом — приобрести большую партию кристаллошелка, записи спортивных состязаний, два-три патента на технические новшества и — чем черт не шутит! — дюжину черных единорогов. Вместе с моими шабнами и птерогекконами они бы составили целый передвижной зверинец.

Вечером я отметил очередную улыбку Фортуны в скромном, но приятном обществе, вместе с Кассильдой и Шандрой, а наутро спустился в Гатол, дабы заняться экспортными операциями. В течение следующей недели я редко видел обеих своих дам, хотя к ужину неизменно возвращался на “Цирцею”. Они почти не покидали салона, но, вслушиваясь в переменчивый рокот центробежных двигателей, я догадывался, что Кассильда Долорес дим Каракоса натаскивает мою супругу в полном диапазоне гравитационных сил, в котором люди еще думают о тряпках и нарядах. Это составляло от двух сотых до одной и трех десятых “же”, так что я мог надеяться, что после подобной полировки Шандра не ударит в грязь лицом ни в городах сакабонов, ни в тяжелом мире Сан-Брендана. Коридор и гимнастический зал были все еще пропитаны густыми парфюмерными ароматами, помост звенел от перепляса каблучков, а роботы носились как оглашенные, таская грудами одежду и белье, ларцы с косметикой и тяжкие подносы с закусками и бутылками. Вероятно, превращение моей Шандры в профессиональную манекенщицу сопровождалось особым голодом и жаждой.

Дня через три-четыре я забеспокоился и, отужинав, потребовал отчет об их успехах. Моя супруга с готовностью принялась докладывать, но Кассильда живо стреножила ее.

— Он — мужчина! — Темные глаза окатили меня таким презрением, словно я был самцом макаки, посягнувшим на райскую птичку. — Он мужчина и не должен лезть в женские секреты, моя дорогая. Запомни это получше, если не хочешь его потерять! А ты, Грэм, — тут она повернулась в мою сторону, — ты занимайся своим делом.

Массаракш! Почему бы тебе не позавтракать со своими разгильдяями-агентами? Почему бы не напиться? Почему бы не сходить в приличное заведение, в какой-нибудь клуб или университет? Может, купишь там пару умников для своего зоопарка!

Вот так меня выпроводили с собственного корабля — при молчаливом попустительстве моей же собственной супруги. Будь я моложе, я мог возмутиться, но мудрость прожитых лет подсказывает мне: там, где сошлись две женщины, всегда присутствует дьявол. И лучше с ним не спорить!

Я спустился вниз, но своих агентов решил не тревожить — я не люблю стоять у них над душой. Пресс-атташе Эстебан готовил мою очередную встречу с репортерами, второй парень дожимал университетских литераторов, и, чтобы им не мешать, я отправился на экскурсию по салонам мод, скупая все, что представляло хоть малейшую ценность. Нагрузившись информационными дисками, я заглянул к поставщикам мануфактуры и выбрал несколько отрезов — памятуя о том, что одежды любого мира лучше выглядят в местных тканях. Завершив эти хлопоты, я пообедал в роскошном ресторане “Буэнос-Лимас”; впрочем, там не было ничего, что не сумели бы приготовить кибернетические повара “Цирцеи”.

Спать я отправился в свой одинокий пентхауз с позолоченными ванными, но спалось мне плохо; снились глупые сны, будто Кассильда умыкнула мой корабль и, совершив прыжок в поле Ремсдена, кружит над Мерфи — с гнусной задумкой продать Шандру в рабство непорочным сестрицам. Глупость, конечно, но я пробудился в холодной испарине в самый темный из ночных часов и тут же послал запрос на “Цирцею”. Она откликнулась и сообщила, что на борту все в порядке, что госпожа и гостья спят и, согласно показаниям датчиков, вмонтированных в их постели, находятся в добром здравии. “Мне бы так…” — пробурчал я сквозь зубы, на что “Цирцея” дала совет принять слабительное. Юмор всегда являлся ее слабым местом, и, поразмыслив, я решил, что она не шутит, а пытается сорвать на мне злость. Что ж, у нее были к тому причины: попробуйте сохранить покой, когда вами командует пара женщин!

Рекомендация насчет слабительного меня не соблазнила; я пошарил среди записей, отыскал нейроклип с нежными мелодиями Лайонеса, сунул его в щель за подушкой и отключился.

Два следующих дня я посвятил местному зоопарку. Среди гидропонных отсеков и оранжерей “Цирцеи” есть два особых помещения, гибернатор и зверинец, где хранятся мои коллекции животных, птиц, насекомых и рыб. В гибернаторе, который по сути является установкой глубокого холода, я держу оплодотворенные яйцеклетки и другой генетический материал, а в зверинце — некоторых забавных тварей, представленных, так сказать, в полный рост. Там есть десяток птерогекконов с Перна — маленьких летающих ящерок, ярко окрашенных и на диво сообразительных; я даже подозреваю, что эти миниатюрные дракончики владеют даром телепатии. Там есть пара шабнов, результат генетического скрещивания лошади и верблюда; эти горбатые голенастые животные способны развивать огромную скорость, нести тяжкий груз и неделями обходиться без воды. Их вывели на Малакандре, а я их похитил, подкупив техников, ведавших клонированием. Собственно, это был не подкуп, а частное соглашение; в результате мои партнеры сделались чуть богаче, а я получил образцы нужных мне геномов. И не ошибся! К шабнам до сих пор проявляют интерес, особенно в пограничных мирах. Еще у меня имеются птицы, бабочки и жуки, большие аквариумы со всякой подводной живностью, гигантские слизни с Авроры, змеи с Ямахи, мутировавшие после случившихся там катастроф, и много других созданий, полезных, красивых или устрашающих. Теперь я пополнил свою коллекцию черными единорогами, но фауна Барсума была очень богатой, и тут, возможно, удалось бы найти что-нибудь поудивительней приземистых черных чудищ с ороговевшим носом. Подходящие экспонаты я обнаружил на второй день после обеда. Если память меня не подводит, они походили на пушистых оранжевых горилл, только размером с котенка; да и нрав у них, как уверяли служители, был ласковым и дружелюбным. Они отлично размножались, ели все подряд и не пакостили в каждом углу; словом, вполне подходящие зверюшки для домашнего содержания. Кстати, не барсумийские — их привез Альдис, владелец “Двойной звезды”, столетие назад. Их родиной был Глободан, окраинный мир, о котором я до сих пор ничего не слышал. Словом, неплохой товар, довольно редкий, если меня не обскакали конкуренты. Я связался с центральной диспетчерской и выяснил все насчет маршрутов Альдиса и двух других спейстрейдеров, Даваслатты с “Королевы пчел” и Дарса с “Анастасии”, посещавших Барсум за последние сто лет. Один улетел на Панджеб, другой — в сектор Эскалибура, а третий отправился к Пенелопе… Отлично! Моей следующей целью была Малакандра, а дальше — Солярис, так что наши дороги никак не могли пересечься.

Я нанес деловой визит директору зоопарка. Располагает ли он оплодотворенными яйцеклетками?.. Или подходящим для клонирования материалом?..

У него нашлось и то и другое, так что мы приступили к торговле, длившейся до самого вечера. Директор (из тех высоколобых умников, которым палец в рот не клади) сумел всучить мне икру каких-то экзотических рыб с дюймовыми клыками, прожорливых, словно пираньи. Не очень привлекательный товар! Но я их взял — вместе с десятипроцентной скидкой на оранжевых зверюшек.

В офисе меня поджидало сообщение от литературного агента. Парень оказался не промах — он завершил операцию с высоколобыми критиками и даже ухитрился сбыть им “Гамреста” и “Поражение ереси”. Представьте, как я был доволен! Такой успех полагалось отметить — и с кем же, как не с моей прекрасной леди? В конце концов, все мерфийские приобретения могли считаться ее приданым, что бы ни говорил по этому поводу аркон Жоффрей!

Словом, мне захотелось ее увидеть, и я отправился в космопорт, а оттуда на “Цирцею”. Час был поздний, дело шло к полуночи, но мне казалось, что пробуждение Шандру не огорчит — особенно если я ее разбужу самым нежным из всех поцелуев.

С этой мыслью я пристыковал челнок, вышел и направился в спальню.

ГЛАВА 8

До спальни я не дошел — меня перехватили в кают-компании. Обе мои дамы бодрствовали, хотя я не мог сказать, что они полностью владеют своими чувствами. Их волосы были распущены, взоры — затуманены, от них попахивало спиртным, и они качались, словно тростинки в бурю — это при тяготении в две сотых “же”! Еще я заметил, что они поменялись платьями; платье Шандры никак не могло удержаться на обоих плечах Кассильды, тогда как наряд Кассильды едва сходился на талии Шандры — и более нигде. Их макияж являл пример злоупотребления косметикой, нанесенной дрожащими руками перед запотевшим зеркалом; Кассильда раскрасила себе нос, а Шандра спутала тени для век с помадой. В углу кают-компании громоздился робот с кувшином в верхних конечностях, а в кувшине что-то плескалось — судя по запаху, панджебское бренди с шампанским.

— А вот и наш котик! — вскричала Кассильда при моем появлении. — Наш толстячок-коротышка! Вернулся, не запылился! И вовремя! Мы тут едва не утонули… Вот только в чем? В дзинь-инь-не? В брр-ренди? Или в вис-кис-кис?..

— В чаш-ше с люб-бовным напитком, — уточнила Шандра с преувеличенной важностью неофита, прошедшего инициацию спиртным. Она потянулась к кувшину, плеснула в рот (и вдвое больше — на себя) и бросилась мне на руки. Я успел подхватить ее вместе с кувшином — и с тем, что еще оставалось от платья Кассильды.

— Я люблю т-тебя, т-ты любишь м-меня, м-мы оба любим Кассильду, а “Цирц-цея” обожает н-нас всех! — заявила моя женушка. Я не стал спорить, отхлебнул из кувшина и передал его роботу. Я был в полном восторге: раз они напились, значит, обучение Шандры движется семимильными шагами — может, уже закончено! И оно, выходит, было успешным — если судить по объему истребленного горячительного!

— Сс-час я ее переодену — и на п-помост! — бодро воскликнула Кассильда, спуская платье с левого плеча. — Ты, котик, правильный мужчина — приходишь в самый раз, когда нужно! Сс-час мы представим тебе прелестную ком… ком… комп-ззи-цию! Последний ак-корд, можно сказать!

Какие там композиции, какие аккорды! Отпустив Шандру, я с очарованным видом наблюдал, как она плавно опускается на пол, смежив веки и откинув рыжеволосую головку. Кажется, она уже спала; во всяком случае, она уснула раньше, чем коснулась пола. Я нежно улыбнулся ей и посмотрел на Кассильду.

— Ну как? Ты заработала свой изумруд? Она хорошо подготовлена?

С минуту Кассильда трясла головой — видимо, чтоб прояснилось в мыслях.

Потом она пробормотала:

— Блл-лестяще… Природный талант, масс-саракш! Точь-в-точь как у меня в юности… А что ты там говорил об изз-зумруде?

— Он будет очень большим, если ты не соврала.

— Кас-ссильда никогда не врет! Искус-сство не терпит лжи! Вот сейчас мы выпьем и проверим…

Она потянулась к кувшину, но я его перехватил и бросил взгляд на разрумянившееся личико Шандры. Моя леди спала сладким сном труженика.

— Пожалуй, ей не до проверок. Ей лучше отправиться в постель.

— Д-да… И мне тоже… — пробормотала Кассильда — как раз в тот момент, когда платье Шандры, отчаявшись удержаться на ее плечах, прекратило сопротивление и свалилось на пол.

Я счел это простительной неловкостью, а не намеком и повернулся к роботу.

— “Цирцея”, пусть этот парень проводит госпожу Кассильду до постели.

Позаботься, чтобы она легла головой на подушку, и включи нейроклип… что-нибудь нежное, убаюкивающее. А здесь все прибрать. Пойло вместе с кувшином — в утилизатор, ковры отчистить, картины пропылесосить, мебель расставить по местам, отсек продуть свежим воздухом… Выполняй!

С этими словами я поднял Шандру на руки и вышел в коридор. Нести женщину ее комплекции нелегко, даже при двух сотых нормального тяготения — вес почти нулевой, а вот с инерцией приходится считаться. Я мог бы позвать на помощь “Цирцею”, но это сравняло бы Шандру с Кассильдой, не признававшей супружеских уз. Mores cuique sui fingunt fortunam — судьбу человека создают его нравы, как говорили латиняне. Отсюда — резюме: замужнюю даму относит в постель супруг, а незамужнюю — роботы.

Я раздел Шандру и уложил в кровать, потом, стянув свой комбинезон, прилег рядом с нею. Вскоре она очнулась, оседлала меня и попыталась заняться любовью, но снова заснула — в самый волнительный момент. Бедная девочка! В ее прекрасной плоти обитал неукротимый дух, жаждущий и упорный, но в тот вечер плоть была слаба.

На следующий день утром я выскользнул из постели, стараясь не разбудить Шандру, и отправился на капитанский мостик. “Цирцея” доложила, что наша гостья уже проснулась и трезва, как стеклышко. Поэтому я связался с каютой Кассильды и попросил ее зайти в рубку.

Выглядела она слегка помятой.

— Привет, Грэм! Надеюсь, мы тебя не слишком шокировали? Вчерашним вечером, я имею в виду?

Напустив задумчивость, я притворился, что размышляю над ее вопросом.

— Видишь ли, красавица, я повидал столько всякого, что меня ничем не удивишь. Вчера ты была не такой скромницей, как обычно, — ну так что же? Главное — повод, а не результат! С чего вы напились? С горя или с радости?

— С радости, — буркнула Кассильда. — Тебе, Грэм, повезло с женой — очень способная малышка! Конечно, ты обучал ее не так и не тому, но что с тебя, с мужчины, взять! Разве премиальные да изумруд!

Я разблокировал сейф, тут же выдав и то и другое. Изумруд был размером с фасолину, из лучших мерфийских приобретений, так что Кассильда осталась довольна.

— Прекрасный камень! Ну, сегодня вечером мы его отработаем… Готовься к спектаклю, Грэм! А как там наша примадонна?

— Спит. Пала жертвой собственной невоздержанности.

— Я тоже. — Кассильда поморщилась. — Как ты справляешься с похмельем, Грэм?

— Контрастный душ, полчаса гимнастики, крепкий кофе и апельсиновый сок на завтрак. Можно добавить чего-нибудь соленого… Хочешь устриц или икру?

Кассильда помотала головой:

— Ох, не надо! Все это традиционные рецепты, Грэм. Вот если б ты придумал что-то новенькое, то мог бы скупить половину Галактики! Покачиваясь и стеная, она все же отправилась в душ, а я возвратился в спальню. Шандра как раз открыла глаза. Ее лицо казалось слегка зеленоватым.

— Грэм, милый! Это ты или твой призрак? — Она села в кровати и принялась тереть виски. — Знаешь, я так себя чувствую, будто подверглась Радостному Покаянию на трое суток… Я не стану тебя целовать… Подожди, пока я почищу зубы, ладно?

Вторая дама, покачиваясь и стеная, направилась в ванную. Хорошо, что на “Цирцее” эти заведения автоматизированы: стой и не двигайся, а струйки воды поливают тебя со всех сторон. Пока моя леди наслаждалась этой процедурой, я заказал кофе и апельсиновый сок. Что бы там ни говорила Кассильда, я доверяю старым проверенным рецептам.

Когда моя супруга вернулась, она уже больше походила на саму себя. Кофе почти привел ее в чувство, а разделавшись с соком, она наконец заметила платье, валявшееся на полу.

— Массаракш! Это же не мое, это — Кассильды! Откуда, Грэм?

Она глядела на меня чистым ясным взором, без малейшего подозрения; она, несомненно, являлась моей прежней Шандрой, если не считать этого барсумийского словечка “массаракш”. Я был доволен, что Кассильда образовала ее лишь в части выпивки и изящной словесности. В конце концов, это такая мелочь! Я поднял платье и бросил на постель.

— Ты что же, не помнишь, как поменялась с ней? Шандра задумчиво нахмурилась.

— Нет… да… Кажется, я начинаю припоминать… Мы поспорили, кто больше выпьет… Кассильда сказала, что я превосхожу ее объемом, а она меня — выдержкой и опытом. А я сказала, что объем мне не помеха и что я влезу в любое ее платье. Вот мы и поменялись…

Я кивнул.

— Все ясно, дорогая. Со временем ты поймешь, что объем все-таки ограничен, а опыту пределов нет. Так что Кассильда была права.

— Я тебе верю, Грэм. Уж ей-то опыта не занимать! Знаешь, она ведь родила пятерых! Подумать только — пятеро детей, и все — от разных мужчин!

— Это меня не удивляет: Кассильда — девушка темпераментная. Ей, вероятно, лет шестьсот… За такой срок, хоть рождаемость на Барсуме ограничена, можно обзавестись солидным потомством. И солидной коллекцией любовников! Шандра вдруг покраснела и принялась навивать золотисто-рыжий локон на палец. Казалось, ее мучает некий вопрос, весьма интимный и щекотливый — точно соринка, застрявшая в глазу.

Наконец она решилась:

— Грэм… Кассильда еще сказала… сказала… что если б ты не был со мной, вы… вы…

Я расхохотался. Интересные темы обсуждают женщины, когда излишек спиртного делает их подружками! Впрочем, я не был в обиде на Кассильду; рано или поздно моей супруге пришлось бы узнать, что человеческая нравственность — понятие растяжимое.

— Это давняя традиция, девочка, — сказал я. — Когда спейстрейдер гостит в каком-нибудь мире, женщины вьются вокруг него, как пчелы над кружкой с патокой. Он нанимает на работу девушек — манекенщиц, секретарш, агентов… Все они — очень шустрые и привлекательные леди, а бедное чудище из космоса так одиноко! Ну, и… Словом, сама понимаешь.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Но ты бы не стал этого делать, Грэм? Во всяком случае, пока ты со мной?

Зеленые глаза Шандры затуманились, и я нежно поцеловал их.

— Ты помнишь нашу клятву, милая? — Мои руки будто сами собой обняли ее, а губы коснулись дрожавшей на виске жилки. — Я обещаю, что не стану искать объятий другой женщины и не приму их, какой бы ни представился случай; во все дни я буду верен лишь тебе одной. Я подтверждаю, что эти обеты даны капитаном Френчем по доброй воле и собственному желанию, согласно традиции чести и законам космоса. И я должен признаться, что глупый Старый Кэп Френчи до сих пор верит в честь и закон.

Она вздохнула с явным облегчением и прилегла на постель. Странно, но в этот миг тянулись друг к другу наши души, а не тела. Я испытывал такое чувство прежде — много лет назад, с другими женщинами, под светом иных солнц, но для Шандры оно было новым. Кажется, она начинала понимать, что есть любовь плотская, а есть — духовная и что в истинном чувстве они нераздельны, как ночь и день, как жар и холод, тьма и свет” звезды и космическая бездна, что окружает их. Все эти крайности не могут существовать поодиночке; лишь чередуясь и сменяясь, кружась в вечном водовороте, переплетаясь и противоборствуя, они поддерживают равновесие Вселенной. А что такое душа человеческая? Та же Вселенная, в которой пылают свои звезды и разливается своя тьма…

В таких мыслях (и соответствующих разговорах) мы провели утро, целомудренно держась за руки. Потом я отправился в гимнастический зал, а мои дамы стали готовить вечерний спектакль. Шандра сияла от предвкушения, а Кассильда явно собиралась доказать, что изумруд получен ею не за красивые глаза. В этом шоу Кассильде предназначалась роль ведущего, я изображал придирчивого покупателя, а “Цирцея” вела запись.

Отснятый ею голофильм не предназначен для продажи — нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах. Это — память! Память о златокудрой Афродите, родившейся из пенных волн, о легком мотыльке, покинувшем свой кокон; о том, как раскрылись лепестки орхидеи, радуя взор своим изяществом и нежностью красочных переливов… Иногда я смотрю эту запись, вспоминаю, вздыхаю и думаю о тех

Временах, когда Шандра снова будет со мной. Я не слишком часто просматриваю ее; потом, ночью, ко мне приходят тревожные сны, и кажется, что корабль уносит меня не на окраину человеческой Вселенной, а в межгалактическое пространство, откуда нет возврата…

Если отвлечься от лирики, я был потрясен. Какой разительный контраст с прежним бесцветным исполнением! Будто девочка-подросток обрела разом зрелость, изящество, ум и победительное женское очарование… Постепенно я стал понимать, в чем заключалась моя ошибка: я бессознательно подталкивал Шандру к десяткам мертвых эталонов, к подражанию другим женщинам, которые были непохожи на нее, иначе выглядели, по-иному двигались, имели другой темперамент и характер. Что же сотворила с моей женой Кассильда? Всего лишь постаралась выявить ее индивидуальность… Массаракш! Тридцать три раза массаракш! У этой Черной Звезды водились светлые мысли!

Когда все закончилось, я обнял свою супругу и выразил Кассильде благодарность и восхищение.

Она порозовела; странно было видеть румянец смущения на ее лице, таком решительном и энергичном. Роботы уже позаботились о ее багаже, и нам оста-. валось только проводить Кассильду до грузового шлюза. На пороге они с Шандрой обнялись и зашмыгали носами, а я подумал, что, может быть, им предстоит еще новая встреча — когда мы снова окажемся на Барсуме, через двести, триста или пятьсот лет.

Через пятьсот? Вряд ли… Человеческая Вселенная так обширна и расширяется с каждым годом…

Кассильда повернулась ко мне и чмокнула в щеку:

— Ты хороший парень, Грэм Френч, и у тебя хорошая жена. Береги ее!

Диафрагма шлюза закрылась, и мы остались одни.

Лифт перенес нас на север, в жилую зону. Ее разделение на запад и восток, о котором я уже упоминал, было несколько искусственным, а вот север и юг на “Цирцее” определялись самой ее конструкцией. Замечу, что корабли спейстрейдеров весьма непохожи друг на друга; их достраивают и совершенствуют тысячелетиями, и попадаются среди них сферы и конусы, тороиды и многогранники, а также иные пространственные формы, которые в двух словах не описать. Моя “Цирцея” — гигантский цилиндр, пронизанный шахтой осевого лифта. На нем, точно шайбы на штыре, сидят резервуары для рабочего вещества, грузовые трюмы, технические и гидропонные отсеки, шлюзовые камеры, установки системы жизнеобеспечения и все остальное, что полагается иметь звездному кораблю. Это очень практичная конструкция; я всегда могу распилить “Цирцею” напополам и добавить что-то новенькое — как случалось уже неоднократно. Тот, прежний корабль, называвшийся “Покорителем звезд”, на котором я отправился в первую экспедицию, был вдвое короче “Цирцеи” и на девять десятых состоял из контейнеров, где хранился лед — рабочее вещество для ионных двигателей.

Цилиндр, как известно, имеет два конца, нос и корму, бак и ют, если пользоваться терминологией древних земных мореходов. Бак занимает жилая зона с рубкой управления, затем следуют гимнастический зал с бассейном, большой салон, оранжереи и теплицы, шлюзовой отсек, мастерские и помещения для роботов, грузовые трюмы, дополнительные и основные резервуары для льда, реактор, ионные двигатели и дюзы. Это уже ют, и здесь жарковато, когда я включаю ионную тягу; значит, имеются все основания считать это место югом. А север, как вы понимаете, лежит в противоположном конце.

Итак, мы отправились на север и, покинув кабинку лифта, шагнули в главный салон. Здесь еще царила атмосфера праздника; потолок сиял голубизной земного неба, светились экраны, на главном табло горели какие-то сумасшедшие цифры — так покупатель (то есть я) оценил последний из представленных нарядов. Мы стояли, обнявшись, перед помостом, а вокруг нас суетились роботы, прибирая, полируя и отсасывая пыль. Странное чувство охватило меня; мне казалось, что с перерождением Шандры, свершившимся здесь, наши брачные узы окрепли и мы стали лучше понимать друг друга.

Я размышлял о прежних своих спутницах, о женщинах, с которыми вступал в супружество, — их было не очень много, но и не так уж мало. Чем-то мой нынешний союз отличался от всех предыдущих… Не тем ли, что Шандра была молода и я мог следить за ее взрослением и сопутствующими метаморфозами? Или тем, что она мне доверяла больше прочих, а требовала гораздо меньше? Доверие же — странный цветок: он взрастает постепенно и не расправит лепестков, пока не придет его пора… Я чувствовал, что в этот день мы сделали важный шаг друг к другу и что доверие меж нами окрепло. Шандра улыбнулась мне.

— Чем ты занимался “внизу”, милый? Она уже освоила торговый жаргон: “низ” означал Барсум, а “верх” — наш корабль, со всеми его четырьмя частями света.

— Томился ожиданием и видел глупые сны, — откликнулся я. — А в промежутках бродил по зоопарку. Я привез очень забавных зверьков, пушистых, с оранжевой шерсткой… Хочешь посмотреть на их голограммы?

— Не сейчас. — Она снова улыбнулась с самым загадочным видом. — Я бы хотела кое-что показать тебе… подарок от Кассильды, дорогой. Если ты не против, я на минутку зайду в спальню, а после… После — еще одна маленькая демонстрация… Только для тебя, Грэм!

Я был не против. Эта ее новая манера, попытка заинтриговать меня, тоже была даром Кассильды — как и словечко “массаракш” и то искусительное лукавство, что теперь ощущалось в ней. Я подумал, что занятия с Кассильдой привели к любопытному результату — видимо, Шандра сознавала теперь свое женское очарование. Не к этой ли цели стремилась Кассильда в своих уроках?.. Не эту ли тайну старалась раскрыть?..

Через минуту Шандра впорхнула в салон, и челюсть у меня отвисла. Вначале я решил, что она нагая, но в этот момент рот мой захлопнулся, и стук зубов, отдавшись под черепом, прояснил разом и зрение, и мысли. Она облачилась в полетный комбинезон — вернее, в нечто похожее, но не совсем адекватное и явно не подходившее для того, чтоб протирать сиденье в пилотском кресле. Телесного цвета шелк облегал ее как перчатка, спина и руки были обнажены, тонкая ткань подчеркивала изящные линии икр, глубокий вырез оставлял полуоткрытой грудь… Это было в своем роде совершенством — наряд, скрывавший все и в то же время намекавший столь о многом… Он, само собой, предназначался не для пилотирования и спортивных тренировок, не для приемов и танцев, но исключительно для соблазна мужчин.

— Нравится? — Кокетливо склонив головку, Шандра вертелась передо мной, словно балерина в большом фуэте. — Кассильда придумала! Помнишь свой первый подарок — там, на Мерфи? Я в нем занималась с Кассильдой — мы изучали науку жестов, телодвижений и поз, которые дарят женщине неотразимость… И Кассильда сказала, что если урезать там и тут, и взять ткань поблагороднее, и надеть туфли на высоких каблуках, то все мужчины сойдут с ума! — Шандра уставилась мне в лицо зелеными глазищами и призывно махнула рукой. — Ну как, Грэм? Права ли Кассильда? Или ты еще в своем рассудке?

— Уже нет, — пробормотал я, вытирая влажные виски и пытаясь сообразить, где же тут дверь, ведущая в спальню. Впрочем, до спальни мы так и не добрались.

ГЛАВА 9

Я завершил свои дела на Барсуме, рассчитался с агентами, дал прощальное интервью и погрузил последние товары. Затем “Цирцея” отчалила — медленно и плавно скользнула в космическую тьму со своей орбиты, отсалютовав жаркими вспышками ионных двигателей. Барсум, с его гигантскими деревьями, живописными скалами, водопадами и городами, подобными сказкам Шахразады, превратился сначала в мглистый размытый диск, затем — в зеленую яркую точку и наконец исчез с экранов. Мы поднялись над плоскостью эклиптики и, набирая скорость, устремились в тот сектор, где ослепительно сияла золотистая звезда — солнце Малакандры.

Постепенно наша жизнь вернулась к привычному распорядку: мы ели, спали и любили друг друга, занимались гимнастикой, плавали и коротали долгие вечера, беседуя или просматривая голофильмы. Я научил Шандру управляться с катером; вскоре она освоилась на капитанском мостике “Цирцеи” и хоть не могла еще проложить курс, но уже уверенно манипулировала с МИДами и отдавала команды роботам. Через месяц, когда разгон закончился и мы были готовы к прыжку, я отвел ее в шлюз, показал, как надевать скафандр, и раскрыл диафрагму грузового люка. Теперь одни лицевые пластины шлемов отделяли нас от безмерной, холодной, необозримой пустоты, от пылающих звезд, от мягкого мерцания газовых облаков, от темных угрюмых космических провалов, на дне которых, недоступные нашим глазам, таились бесчисленные галактики и туманности. Шандра была околдована; перед ней впервые открылись вселенское величие и блеск, а это зрелище воздействует на человека, словно удар молнии. К нему нельзя привыкнуть, им можно лишь восторгаться или ужасаться — в зависимости от того, ощущаете ли вы себя всемогущим царем природы или самым жалким и ничтожным из ее творений. Эти две крайности присущи оптимистам и пессимистам, а я по натуре прагматик, и я уверен, что попытки поставить себя над Вселенной или унизиться перед ней равно бессмысленны и нелепы. Она, эта Вселенная, была, есть и будет, и мы — ее неотъемлемая частица, не самая лучшая, но и не самая худшая, как я полагаю. Во всяком случае, так Старый Кэп Френчи, Торговец со Звезд и славный Друг Границы, думает лично про себя.

Я попытался втолковать это Шандре, но, потрясенная величием Мироздания, она была не расположена к философским проблемам. Она наслаждалась! Она впитывала сказочное сияние звезд, она грезила наяву, она поддалась очарованию вечности… Мне пришлось чуть ли не силой затаскивать ее в теплые, безопасные, но такие будничные недра нашего корабля!

Она уже свободно ориентировалась в жилой зоне, и я начал знакомить ее с отсеками гидропоники. Их было почти два десятка, у каждого — свое назначение, и я называл их по-разному — то своим огородом и садом, то теплицами и оранжереями, то зоопарком и хлевом. Собственно, гидропонные культуры располагались в двенадцати секциях: овощи, зелень, низкорослые фруктовые деревья (специально выведенные для первых космопроходцев), ягодные кусты и виноградная лоза, оплетавшая при низком тяготении потолок и стены. Два самых просторных отсека, таких же больших, как гимнастический зал, но поменьше, чем главный салон, были отведены для сада и зверинца. О зверинце я уже рассказывал (добавлю только, что одно из отделений отводилось для аквариумов), а что касается сада, то я завел его исключительно из ностальгических соображений. Пользы от этих цветочных клумб, серебристых елей и канадских кленов не было никакой, но временами так приятно опуститься в траву под настоящим деревом! Остальные отсеки предназначались для моей кормилицы коровы, для хранения оплодотворенных яйцеклеток и для водорослей. Хлорелла-мутант была главным источником кислорода, поступавшего в систему жизнеобеспечения “Цирцеи”, что позволяло создать замкнутый цикл газообмена. Разумеется, как все прочие животные и растения, водоросли подверглись процедуре КР и были практически вечными.

Сад пленил Шандру, и почти три недели она не вылезала из гамака, подвешенного между двух кленов. То были дни, когда она выздоравливала после удаления аппендикса и кое-каких других операций; автоматический хирург провел их виртуозно, но все же возиться в гимнастическом зале его пациентке не рекомендовалось. Я решил повременить с прыжком и почти все время проводил с Шандрой, установив в саду переносной голопроектор. Большей частью мы болтали, а если нам надоедало разговаривать, вся фильмотека “Цирцеи” была к нашим услугам. Разумеется, имя Кассильды часто всплывало в наших беседах. Я чувствовал, что Шандра привязалась к ней, хоть сходства меж ними было не больше, чем между лебедушкой и орлицей. Каждая из них по-своему красива, но это разная красота: лебедь пленяет изяществом и грацией, орел — энергией и грозной силой. Но, как ни крути, Кассильда была единственной подругой Шандры, единственным человеком, кроме меня, относившимся к ней по-доброму и с любовью. Много ли значило то, что они были так несхожи?

— Знаешь, дорогой, — сказала как-то Шандра, — я попросила “Цирцею” сравнить нас… ну, по физическим параметрам, как ты это называешь. И что же получилось? — Она в притворном ужасе всплеснула руками. — У нас совпадают только три характеристики — рост, очертания глазных впадин и длина ступни! Все остальное — вес, пигментация кожи, форма черепа, объем груди и бедер — все, все различно! Мы даже свет отражаем по-разному! Однако, — тут Шандра не без лукавства покосилась на меня, — ты считаешь, что мы обе — красивы. Кому же из нас ты льстишь?

— Никому, — отозвался я. — Различия меж вами существенны для тех парней, что проводят жизнь в своем болоте, а не шатаются среди звезд. А я — старый мужчина со Старой Земли, где когда-то насчитывалось множество рас и народов, и я привык к разнообразию. Разнообразие красоты — это самое удивительное, что только можно себе представить, дорогая. Хочешь, я расскажу тебе… — Тут я взглянул на экран голопроектора и хлопнул себя по лбу. — Но зачем рассказывать? Мы можем поглядеть!

Шандра вопросительно приподняла брови, но я уже давал задание компьютеру. Я распорядился, чтоб нам показали прекраснейших женщин, всех признанных красавиц, известных на Земле с древности и до эпохи космических перелетов. Я пожелал увидеть их нагими, в трехмерном изображении (“Цирцея” при необходимости могла сделать компьютерную реконструкцию) и в самых разнообразных позах — но предпочтительно стоя. Этих прелестниц могла набраться добрая тысяча, и я приказал, чтобы каждая маячила перед нами не больше десяти секунд — вместе со сведениями о ее этнической принадлежности.

— “Цирцее понадобится пара минут, чтобы выполнить эту программу, — сказал я, поворачиваясь к Шандре. — Знаешь, мне самому любопытно взглянуть, что у нас выйдет… Половина из этих женщин наверняка относится к народам, уже не существующим ни на Земле, ни в космосе. Одни вымерли в глубокой древности, другие исчезли, слившись с остальным земным населением… Но кое-кто сохранился — те, кто эмигрировал в первое тысячелетие космической экспансии, породив новые расы в новых мирах. Впрочем, эти миры называют теперь не новыми, а Старыми — Логрес, Исс, Лайонес, Пенелопа, Камелот, Панджеб, Эдем, Эскалибур и дюжина других… А вот и наша первая голограмма!

Это была японка, хрупкая и изящная, как цветок лилии. За ней последовали девушки из Тироля, Индии, Мозамбика, Северного Китая; десять секунд перед нами кружилась смуглая красавица-маори с Новой Гвинеи, потом возникли черноглазая франко-вьетнамка с золотистой кожей, светловолосая девушка из Белоруссии, итальянка, испанка, грузинка, женщина из племени туарегов, узбечка с сотней косичек, свисавших до плеч…

Шандра шевельнулась в гамаке, и я остановил демонстрацию.

— Ты находишь их красивыми? — с сомнением спросила она.

— Ну, каждая в своем роде… Видишь ли, критерии прекрасного неоднократно менялись, и можно сказать, что это понятие есть функция времени и места. Я думаю, что сакс с холмов Ноттингемпшира и ассириец из Ниневии не оценили бы по достоинству красотку племени навахо… Но это — древность, моя милая, седая старина, когда мир был раздроблен на тысячу глухих углов и их обитатели не видели дальше собственного носа! А в мою эпоху — я имею в виду, в то столетие, когда я родился, — люди мыслили гораздо шире, и понимание прекрасного изменилось. Так что я полагаю, что эта девчушка с косичками, как и все остальные, смуглые, темнокожие и белые, ни в чем не уступит нашей Кассильде. Кроме, быть может, энергии и напора…

Шандра расхохоталась, потом призадумалась. Я уже предчувствовал ее следующий вопрос.

— Грэй, но какая нравится тебе больше всех? — Вот эта.

Я быстро прогнал изображение, и перед нами возникла девушка-датчанка, очень похожая на Шандру — только глаза у нее были голубыми да скулы чуть поуже. Сказать по правде, я смог бы выбрать кое-кого из предыдущего списка, что не давало Шандре повода для ревности — ведь все эти женщины были мертвы по крайней мере двадцать тысяч лет. Но все же я остановился именно на этой. Мудрость супружеской жизни, которую я усвоил к зрелым годам, такова: делай приятное своей избраннице, и все будет в порядке. В относительном порядке, так как случались и исключения — например, первая из моих жен и еще Йоко, которую я подобрал на Аматерасу.

Тем временем Шандра критически рассматривала датскую леди, оценивая мой выбор.

— Она похожа на мерфийку, Грэм, хотя ростом не вышла. Или это я слишком высокая?.. Ты можешь что-нибудь рассказать о ней?

— Только то, что известно “Цирцее”. Как выяснилось, голубоглазая датчанка с полным правом пребывала в моих компьютерных файлах, выиграв во времена оны конкурс красавиц Копенгагена. К тому же о ней пару раз упоминалось в биографии ее ученого правнука, который жил на Логресе и занимался то ли социальной динамикой, то ли динамической социологией. Я даже удостоился чести познакомиться с ним; в те времена я возвращался на Землю и прихватил его письмо для родичей, призывавшее их эмигрировать с перенаселенной планеты. Я совсем забыл об этом эпизоде, но теперь мне вспомнилось, что родственников социолога я так и не нашел и передал письмо датским властям, сохранив копию в памяти “Цирцеи”. Вот таким образом эта девушка и попала в мой банк данных и сейчас ожила перед нами в голографическом изображении, через двадцать тысячелетий после того, как ее прах смешался с землей… Почти бессмертие, клянусь всеми Черными Дырами космоса!

Я велел возобновить демонстрацию. Шандра, полюбовавшись еще на нескольких златовласых красавиц, сказала:

— Грэм, дорогой, ты ведь не выбрал эту датчанку лишь потому, что мы с ней похожи?

— Конечно, нет! — соврал я с невозмутимым видом, как полагается прожженному спейстрейдеру и старому космическому волку. — Понимаешь, милая, мои сексуальные предпочтения, как у любого человека, заложены в генах и унаследованы мной от предков. Не от тех, что жили в штате Огайо и пару сотен лет звались американцами, а от настоящих предков, насельников Европы. Сейчас я тебе покажу, откуда я родом…

Перед нами возникла карта восточного земного полушария.

— Дай Европу крупным масштабом, — велел я “Цирцее”. — Широты — от Мурманска на севере до Гибралтара на юге, долготы — от Ирландии до… ммм… тоже до Мурманска. Обозначь страны в границах двадцать первого столетия — Англию, Францию, Германию, Данию, Швецию. Выполняй! Изображение дрогнуло и сменилось.

— Взгляни, — я повернулся к Шандре, — здесь некогда жили величайшие земные сказочники — Андерсен, Аста Линрен, Перр, братья Гримм и Джон Толкиен… Ты читала их истории у Ван дер Паулсбона и в других книгах. Помнишь? Ее глаза расширились.

— Помню… А Боб Гарвард, придумавший Конана, тоже жил здесь?

— Его предки, как и мои, родом отсюда, но сам Гарвард жил и умер на западном материке, который называется Америкой. Я тоже американец, дорогая, хотя теперь это ничего не значит… Но мое имя — Френч, и я уверен, что когда-то мои предки обитали тут, в стране Перра, — я показал на Францию, — затем перебрались в страну Толкиена, а уж после этого переплыли океан и сделались американцами. Должен тебе сказать, что во Франции и Англии, где мой род обитал восемь или девять столетий, предпочитали женщин твоего типа — светловолосых, с синими или зелеными глазами. Правда, они были не такими высокими, как мерфийки, но сейчас люди выше, чем в старину, — кроме тех, кто попал в мир с высоким тяготением. — Я обнял Шандру, поцеловал ее пониже розового ушка и прошептал:

— Теперь ты понимаешь, что я вовсе не собирался тебе льстить? Страсть к златовласым принцессам просто заложена в моих генах. Это было не правдой, но как часто мы лжем, чтобы доставить радость своим любимым! Я-не исключение, и я считаю, что подобная ложь — не грех и что в моем личном Раю мужья всегда лгут женам, утверждая, что прекрасней их нет женщин на всем белом свете. Ибо во все времена подобная ложь являлась залогом счастливого супружества.

От моих слов Шандра расцвела и в самом деле стала похожей на принцессу из зачарованного замка. Я опять поцеловал ее, сожалея, что сам я-не юный сказочный принц, а всего лишь бродяга-торговец, за которым волочится шлейф бесконечных тысячелетий — такой же длинный, как хвост динозавра.

Впрочем, это не помешало мне любить ее с пылом юной страсти. Мы совершили переход в поле Ремсдена и, очутившись в восьми астроединицах от золотого солнца Малакандры, направились к планете, легли в дрейф и отрапортовали о своем прибытии. Местная звезда была не столь горячей, как барсумийское светило, но обитаемый мир находился к ней ближе, чем Бар-сум к своему солнцу. В результате климат на Мала-кандре имел шанс сделаться не просто тропическим, а буквально невыносимым, но два ее материка — к счастью для земных переселенцев — тяготели К полюсам. Так что, хоть там и было жарковато, зной не являлся препятствием для колонизации.

Малакандра, подобно Барсуму, Старый Мир, найденный и освоенный в двадцать шестом столетии — а это значит, что с местной цивилизацией мы почти одногодки. Культура Малакандры высока и отличается изысканной утонченностью; если сравнивать с Барсумом, тут не любят грубых забав вроде футбола, предпочитая им художественную гимнастику — в основном в постели. Мир этот богат минералами, почвы его щедры, континенты и океан кишат всевозможной живностью, а роботы (которых на Малакандре десяток на каждого аборигена) отличаются усердием и есть не просят. Словом, все условия для процветания!

И Малакандра процветает, а в особенности — биологические науки. Это местная традиция, связанная, согласно легенде, с колонизацией данного мира, которая являлась своеобразный евгеническим и социальным экспериментом. На Малакандру переселялись исключительно из Южной Африки, а этот земной регион столь изнемог от бесконечных расовых конфликтов, что их продолжение в новом мире. страшило всех и каждого. Дабы избежать грядущих неурядиц, эмигрантов отбирали среди смешанных пар, требуя, чтобы один из супругов был обязательно чернокожим, а другой — белым. Из тех первопоселенцев до нынешней эпохи не дожил никто, но они породили расу малакандрийцев, не черных и не белых, а цвета кофе с молоком, с весьма приятной внешностью и легким нравом. Несмотря на такое происхождение, я бы поостерегся назвать их мулатами; ведь это земной термин, бытовавший уйму столетий назад, а все эти столетия переселенцы прове ли на Малакандре, и она перекроила их на свой манер. Изредка меж ними попадаются светловолосые и рыжие, с серыми и синими глазами, но и среди брюнетов негроидных черт, пожалуй, не заметишь. Самым распространенным был арабо-семитский тип, в чем я усматривал влияние жарких пустынь, покрывавших большую часть малакандрийских континентов.

Политический климат на Малакандре был чрезвычайно устойчив, поскольку планета являлась просвещенной монархией. Мне кажется, что такой режим лучше всего противостоит соблазну разнузданной демократии и коммунистическим идеям — равно как и фашизму, капитализму, феодализму, теократической диктатуре и полной анархии. Просто поражаешься, сколь многое может сделать для своих подданных просвещенный монарх! Особенно если его генетическая линия подвергнута

Тщательной корректировке, дабы привить ее царственным представителям благородную сдержанность, терпимость и необходимую твердость. Согласно малакандрийской конституции оба местных материка поделены на сорок пять краалей, управляемых губернаторами; все губернаторы — внебрачные потомки царствующего короля, что делает политическую систему Малакандры исключительно стабильной. Сам монарх, Его Краальское Величество Ван Дейк Умслопогас Номер Такой-То, плодит детей, вручает министерские портфели и издает законы; за их выполнением следит наследный принц — по совместительству премьер-министр. За все прошедшие тысячелетия на Малакандре сменилось лишь двадцать три монарха — а это, согласитесь, случай уникальный! При этом все владыки отправлялись в мир иной не в результате заговоров или бунтов, а только по собственной неосторожности, в силу тех самых непредсказуемых причин, которые препятствуют нам, обладаггелям КР, жить вечно. Три или четыре короля были растерзаны во время охотничьих сафари — причем так, что клонировать их не представлялось возможным; двое утонули; еще двое пали жертвой любви к альпинизму; один свалился с шабна на скачках и сломал шею; кое-кто умер во сне — вероятно, после обильных пиров, возлияний и развлечений с наложницами. Не помню, что случилось с остальными, но уверен, что никто из них не был задушен, отравлен или располосован излучателем.

Рай, скажете вы? Должен вас разочаровать — только самое первое к нему приближение. Хоть на Малакандре не свергали королей и стремились к покою и порядку, во всем прочем этот мир был далек от совершенства. Здесь обитали люди, а не ангелы, и этих людей снедали честолюбие, гордыня, тяга к земным благам и плотским наслаждениям, зависть и ревность, суесловие, карьеризм, кокетство, жадность и тысяча других греховных чувств. Кое с чем я мог бы примириться, так как сам страдаю такими же пороками, но другие казались мне не слишком подходящими для райской обители.

Впрочем, все это — суета сует и всяческая суета. Главное же заключалось в том, что тяготение на Малакандре равно стандартному, и, следовательно, конституция аборигенов близка к норме. Никакой барсумийской субтильности или массивности обитателей Сан-Брендана! Здесь жили обычные люди, с обычным понятием о красоте, а значит, они могли оценить мою Шандру по достоинству. Для них, как и для меня, она являлась царственной красавицей — высокая, стройная, гибкая, с золотисто-рыжими кудрями, падавшими на точеные плечи! Я не сомневался, что наше шоу будет иметь потрясающий успех, и это радовало по двум причинам сразу: во-первых, успех — это прибыль, а во-вторых, он прибавит Шандре уверенности.

Вдохновленный такими соображениями, я чуть не совершил элементарную ошибку — не ознакомился с местной традицией аукционов мод. Самонадеянный глупец! Когда-нибудь гордость погубит меня — именно гордость и вера в свою удачу, а не оплошность в расчете точки, где надо вынырнуть из поля Ремсдена! К счастью, фортуна улыбнулась мне и в этот раз. Завершив стандартные процедуры (представление властям, аренда офиса и поиск агентов), я решил устроить пробную демонстрацию — так сказать, для узкого круга избранных лиц. Репортеров я не звал, поскольку все мероприятие носило кулуарный характер, и присутствовали на нем лишь десять-двенадцать специалистов самого высокого уровня — модные кутюрье из столичного крааля Фотсвана. Я напоил и накормил их, преподнес, как положено, сувениры, а когда мои гости пришли в самое благодушное настроение, представил хозяйку:

— Леди Киллашандра, моя супруга и манекенщица.

Она появилась на пороге салона, точно фея из сказок Перра. На ней было старопанджебское платье для вечерних приемов — свободная белая туника, украшенная золотыми шнурами, с низким вырезом сзади, без пояса и рукавов. С этим нарядом отлично гармонировали ее рыжеватые волосы и топазовые браслеты на обнаженных загорелых руках; была, разумеется, и диадема — тоже из золотистых топазов. Я с удовольствием заметил, что мужчины (а наша компания была исключительно мужской) взирают на нее с нескрываемым восхищением. Тут, на. Малакандре, она вовсе не казалась тяжеловесной; тут она была воплощением женственной прелести и грации.

Убедившись, что тропинка к сердцам гостей проложена, я объявил первый выход, и Шандра пошла переодеваться. Если не ошибаюсь, в тот вечер мы показали шесть или семь нарядов — в основном древние земные платья, реконструированные Кас-сильдой. Все они удостоились внимания и самых горячих похвал и все были проданы, как говорится, не отходя от кассы. Демонстрация закончилась, и я, опьяненный успехом, не сразу заметил, что мои гости перешептываются и словно бы ждут чего-то еще. Наконец один из них, шоколадный красавец с огненным взором, похлопал меня по плечу (этот жест на Малакандре не считается вульгарным — напротив, является выражением искренней приязни).

— Сэр?

— Чем могу служить? — ответил я, уверенный, что речь пойдет о какой-нибудь приватной сделке. Глаза у этого красавца сверкали так, словно он мечтал обскакать разом всех конкурентов.

— Сэр, это все?

— Не все, — откликнулся я в некотором недоумении. — Мой запас напитков еще не иссяк, и кухня не оскудела. Если вы обратите внимание на этот салат… и на улиток под майонезом…

Но подносы в руках роботов его не интересовали; он с жадным нетерпением взирал на помост.

— Разве леди… гмм… не будет демонстрировать заключительную фазу?

— Фазу? Какую фазу? — Брови у меня полезли вверх.

— Раздевание, сэр. Так сказать, последний и самый впечатляющий элемент.

— Минуту, сэр. — Я повернулся к гостям и громко объявил:

— Джентльмены, прошу не забывать о напитках и закусках. Ветчина — с Логреса, омары — с Секунды, коньяк — с Панджеба, а вон там — лимонад из панджебских апельсинов… Все кулинарные чудеса Галактики ждут вас! — Выполнив долг хозяина, я оттеснил моего красавца в угол и зловеще поинтересввался:

— Итак, сэр, о каком раздевании идет речь? С эротическими плясками или без оных? Не желаете, чтоб леди Киллашандра исполнила для вас танец живота?

Он был смущен и принялся торопливо объяснять мне, что за последний век Малакандра обогатилась новой традицией — теперь подобные шоу включали маленький стриптиз. Манекенщице полагалось сбросить последний из нарядов, передать его счастливому покупателю и совершить круг почета в нижнем белье, а то и раздеться догола — с реверансами и ужимками, по изяществу коих судили о ее мастерстве. Этот завершающий этап считался апофеозом демонстрации и привлекал публику едва ли не больше, чем выставленные на аукцион наряды. Если на помосте работали две-три девушки, то зрители обычно бились об заклад, кто именно осуществит последнюю и самую пикантную процедуру. И так далее и тому подобное… Словом, в этот век стыдливость на Малакандре была не в моде.

Обогатившись этими сведениями, я поднялся на помост и включил микрофоны. Есть речи, которые надо произносить с возвышенного места и твердым голосом, чтобы они воспринимались с необходимой серьезностью. Я не против экзотических обычаев, но я сохраняю за собой право принять или отвергнуть их — согласно своим понятиям о чести и достоинстве. Как-то на Тритоне (это та самая планета, где изобретен кристаллошелк) мне предложили для разнообразия сделаться женщиной. Но пасаран, сказал я им, не выйдет! Я свыкся с собственным естеством, как Геракл с львиной шкурой, и не желал сменять его на оперение райской пташки. Конечно, в нашу эпоху это всего лишь предрассудок, но некоторые предрассудки, как я считаю, достойны уважения. И один из них таков; моя жена — не для публичного стриптиза.

Эту мысль, однако, мне пришлось изложить со всей подобающей случаю деликатностью, не оскорбив моих гостей, не заставляя их подумать, что я презираю их обычай или — Боже упаси! — разгневан их бесцеремонностью. Я поведал им, что леди Киллашандра, хозяйка и повелительница “Цирцеи”, привыкла жить как принцесса со Старой Земли; что она относится к благородному роду и статус ее таков, как у сестер и дочерей правящего малакандрийского монарха; что манекенщицей она сделалась лишь из любви к искусству, но эта любовь не простирается столь далеко, чтобы жертвовать скромностью. Словом, я дал им понять, что Шандра — из тех особо важных персон, которым законы не писаны; они подчиняются лишь своим прихотям и собственному кодексу чести. А потому — никаких стриптизов, никаких раздеваний!

Гостям это не понравилось, но, будучи людьми деликатными, причастными к высокой моде, они оставили недовольство при себе, не закидав меня тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. Они допили и доели все; что оставалось на подносах, сели в катер и мирно удалились в свой крааль вместе с покупками и сувенирами (их я выдал в двойном количестве, с целой кипой рекламных проспектов).

Ну что ж, — подумал я, — как говорили латиняне, mihi sic est usus, tibi ut opus facto est, face! Мой обычай таков, а ты поступай, как знаешь…

* * *

Едва мы выпроводили гостей, как мне пришлось объясняться с Шандрой. Должен сказать, я бессовестно лгал, приписывая скромность своей принцессе. Смирение и скромность в нее пытались вколотить на Мерфи насильственным путем, а всякое насилие порождает вполне понятное противодействие. Так что скромницей она не была — во всяком случае, в нашей спальне.

Но спальня есть спальня — почти священное место, где меж супругами творится таинство любви. Спальня — это вам не помост! Можете счесть меня ревнивцем и ханжой, но я был бы неприятно потрясен, увидев, как моя супруга раздевается под жадными взорами зрителей. Нет, нет и еще раз нет! Не столь уж часто за свою жизнь я заключал браки, чтоб выставлять своих женщин на публичное обозрение! Я отношусь к супружеству слишком серьезно, с позиций монополиста — и, будучи таковым, я полагаю, что право на эрогенные зоны моих жен принадлежит исключительно мне.

Шандра, не возражая по сути, оспаривала частности.

— Ты сомневаешься, дорогой, что я могла бы сделать это? Сделать с таким же искусством, как лучшие их манекенщицы? Ты не прав, мой милый! Кассильда меня обучила всему, что полагается. Вот, смотри!

Она сбросила свой наряд, сложила его и танцующим шагом направилась к роботу, игравшему роль покупателя. Вручив ему сверток (конечно, с изящными поклонами), она принялась разоблачаться — так чарующе грациозно, что я не выдержал и поощрил ее громким свистом. Хоть мы находились не в спальне, зато были одни, так что поводов для ревности не имелось.

Любуясь Шандрой (дьявольский соблазн, заметил бы аркон Жоффрей!), я думал о всех преимуществах долгой жизни и о несчастных наших предках, чей век казался мне мимолетным светлым проблеском во мраке подземелья. Разумеется, долгая жизнь отсрочила наше свидание с Господом — или, предположим, с Сатаной, но для всех трех сторон игра обрела новый интерес. Я бы сказал, что игровое поле стало гораздо просторней, что дает возможность совершить множество грехов и либо искупить их, не беспокоясь о нехватке времени, либо окончательно предаться дьяволу. Так что прогресс в генетике и геронтологии только на руку обоим главным партнерам, что бьются за наши бессмертные души. Шандра закончила приседать и кланяться, набросила легкий халатик и порхнула ко мне.

— Ну, ты видел? Не стоит недооценивать меня, дорогой! И Кассильду тоже!

Массаракш! Наука Кассильды пошла ей впрок, с этим я не рискнул бы спорить! Я видел, что моя Золушка, моя монастырская затворница, превратилась в юную принцессу, и я знал, что на этом метаморфозы не закончились: еще год-два, и она станет настоящей королевой.

Я сказал ей об этом, и Шандра, рассмеявшись, поцеловала меня в щеку. Потом хихикнула и дернула за рукав.

— Знаешь, Грэм, о чем я сейчас думаю? Я вспоминаю сестру Камиллу…

— Почему? С ней связано что-то приятное?

— Нет, скорее смешное… Она пугала меня, говорила, что я буду стоять раздетой перед толпами похотливых самцов… что ты продашь меня в каком-нибудь рабовладельческом мире… Пусть так, думала я, и знала, что все равно уйду с тобой. А теперь… теперь… — Шандра задохнулась от смеха. — Теперь я рада бы раздеться, да ты не позволяешь!

ГЛАВА 10

Мы провели на Малакандре три счастливых месяца. Как я упоминал, биология являлась тут модной наукой, и половину моего зверинца расхватали в считанные дни. Разумеется, не шабнов и не черных единорогов (их завезли с Барсума еще тысячелетие назад), но оранжевые обезьянки, птерогекконы и прочая живность пользовались заслуженным успехом. Кое-что я обменял, пополнив свой зоопарк малакандрийскими экземплярами и памятуя о том, что инопланетные формы жизни всегда находят сбыт на развитых мирах. Самым ценным из моих приобретений являлся скачущий сфинкс — здоровенная тварь, напоминавшая кенгуру-переростка, с крокодильей пастью и могучим двухметровым хвостом. Эти сфинксы, эндемики пустынь южного материка, отличаются резвостью, неутомимостью и невероятной свирепостью, и потому охота на них стала одной из любимых забав местной знати. Схватка в этих сафари идет с переменным успехом: охотники мчатся на шабнах и вооружены лучеметами, а сфинксы скачут на своих двоих и пускают в дело когти и зубы. Они всеядны и страшно прожорливы, так что, если охотнику не повезет, клонировать нечего. Помните, я говорил о малакандрийских монархах, любителях таких забав? Ну, теперь вам известно, в чьем желудке они упокоились.

Я приобрел оплодотворенную самку сфинкса и заморозил в криогенной камере. Вид ее — когти, клыки, хвост и все остальное — не внушал доверия; животные в зверинце не поняли бы меня, если б я сунул такую тварь в одну из клеток. К тому же я не собирался делить с ней мясо корабельной коровы — это был совершенно лишний расход, причем немалый, учитывая ее аппетиты. Я не нуждался в том, чтобы держать ее бодрствующей и активной. Облик и повадки этих монстров запечатлели голофильмы, а если б какой-нибудь зоопарк пожелал разжиться таким экземпляром, я продал бы ткань для клонирования.

Кристаллошелк с Барсума расхватали за неделю, и это был отличный бизнес, хотя три отреза мне пришлось преподнести Его Краальскому Величеству Ван Дейку Умслопогасу Двадцать Третьему. Ну, что ж, это одна из привилегий царствующего монарха — принимать дары и благодарить за них парой милостивых улыбок. Но и в этом случае малакандрийская традиция была достаточно разумной и гуманной: одаривший монарха не должен был одаривать губернаторов краалей и всяких мелких чиновников, которым нет числа. Собственно, такие действия грозили бы мне опалой и изгнанием с планеты, так как дар королю — знак уважения, а все прочие дары — бессовестный подкуп. Теперь вы понимаете, чем я рисковал, добывая своих шабнов! Но самый потрясающий успех выпал на долю панджебского серебра. Заслуга в том принадлежала Шандре. Я арендовал зал в лучшем из столичных отелей, и ее первое выступление прошло на самом высоком уровне — хотя потом ее прозвали Леди-Которая-Не-Раздевается. Возможно, это подбавило огонька к нашему костру, а может, дело заключалось в другом — в вольном толковании моих речей, произнесенных на “Цирцее”. Если помните, я говорил, что Шандра живет как принцесса, и, намекнув на благородство ее родословной, не касался фамильных титулов. Но слова мои были перетолкованы, искажены и перевраны — в том смысле, что Шандра в самом деле является принцессой, и не откуда-нибудь, а со Старой Земли! Я отрицал это на каждой пресс-конференции, но репортеры светской хроники предпочитали мне не верить, интригуя читателей и зрителей невероятными измышлениями.

Бытовали три конкурирующие версии. Согласно первой Шандра отличалась своенравием, непокорностью и романтическим складом характера — что и подтвердила, сбежав из королевского дворца с космическим бродягой-спейстрейдером. Вторая версия была помягче: согласно ей леди Шандра покинула престол ради научных изысканий в области онтогенеза, филогенеза и общей морфологии. Наконец, гипотеза номер три объявляла ее изгнанницей, которой суровый монарх-отец велел покинуть Землю и маячить перед глазами тысячелетие-другое, пока не сотрется след ее проступка. Спектр предполагаемых проступков трактовался весьма широко — от убийства из ревности до мезальянса и адюльтера.

Все это выглядело таким смешным! В масштабах Галактики Мерфи был совсем неподалеку от Малакандры, и мне казалось, что трое малакандрийцев из четырех должны представлять облик своих ближайших соседей. Но такова человеческая иррациональность: если хочется, чтобы желаемое стало реальным, рассудок спит и логика безмолвствует. Ergo, они пожелали принцессу со Старой Земли — и они ее получили! Хотя бы лишь в собственном воображении.

Но вернусь к моим панджебским статуэткам.

Я нанял шустрого агента по имени Ван Рийс Галази, и этот парень, испросив полную свободу действий и пять процентов с выручки, устроил целое представление. Он ухитрился собрать коллекцию снобов из всех краалей Малакандры; речь, которую он произнес перед этой публикой, меня восхитила, и я записал ее слово в слово — как образчик самого беспардонного вранья, какое мне доводилось слышать за последние шесть или семь тысячелетий.

— Леди и джентльмены! — начал мой многоопытный агент. — Вам сказочно повезло, так как Ее Высочество принцесса Киллашандра пожелала одарить наш мир своим фамильным серебром. Вы спросите о поводах и причинах? И я отвечу вам, что Ма-лакандра напоминает Ее Высочеству о покинутой родине, об утонченных нравах королевского двора, об изящных искусствах, процветавших под сенью царственных башен и стен… Вот их плоды! — Широкий жест в сторону панджебских статуэток. — Вот малая часть великих земных творений, наследие Ее Высочества принцессы, завещанное ей благородным отцом, пронесенное через космические бездны на Малакандру, в наш прекрасный и достойный мир. Малая часть, повторю я, очень малая — на всех вас не хватит! Ибо принцесса не может расстаться со всеми своими сокровищами, а эти, — новый широкий жест, — предлагает вам не ради наживы, а исключительно в знак симпатии, в надежде, что каждый предмет попадет в достойные руки и превратится в родовую реликвию, хранимую бережно, как память о той, что принесла их вам и даровала в своей безмерной щедрости. Даровала, повторю я! Ибо цена этим предметам, украшавшим некогда опочивальни и гостиные королевского дворца, назначена чисто символическая. Вот, взгляните, наш первый номер, группа из трех нагих лесбиянок… — Голограмма во весь экран. — Какие позы! Сколько грации и изящества! Какая экспрессия! Сколько чувства, неги и сладострастия! Их руки и ноги переплетены, их станы изогнуты, их губы полураскрыты в экстазе, и мнится, что с них слетит сейчас упоительный стон… Вершина любви, леди и джентльмены! Чрезвычайно поучительное зрелище! А это чудо предлагается вам всего лишь за…

Тут он назвал такую стартовую цену, что я чуть не свалился со стула. Но публика отреагировала иначе — никто со стульев не падал и не пытался покинуть зал. Наоборот, они начали прибавлять, и после ожесточенной борьбы три лесбиянки достались тучному господину из крааля Мозамбо, южный континент. Мой Галази перешел ко второму номеру, такому же соблазнительному на вид (юная леди совокупляется со змеем), и дело пошло-поехало. Вечером, прикинув выручку, я понял, что мои панджебские статуэтки окупились двадцатикратно — хвала Ее Высочеству принцессе Киллашандре! Рассчитавшись с агентом, я перевел часть выручки на личный счет своей супруги, как справедливую компенсациею ее имиджа. В глазах местных снобов она была принцессой — неважно, изгнанной или покинувшей родину из любви к наукам, — а достояние принцесс ценится гораздо выше товаров какого-то бродяги-спейстрейдера.

Теперь я уверился, что любое шоу, любой аукцион, любой бизнес с участием моей Шандры просто обречен на успех.

Закончив торговые дела, я не спешил улетать с Малакандры. Мне хотелось, чтобы моя прекрасная леди вкусила толику одобрения людей, не похожих на меня, чтобы она прошла испытание известностью и славой и обрела необходимый иммунитет.

К чести Шандры, должен заметить, что ей это удалось. Она была в меру таинственна и экзотична, в меру вежлива и приветлива и бесспорно умна — словом, она не разочаровывала. Она научилась держать публику на расстоянии, вести беседу с холодной сдержанностью, а временами — с едким сарказмом; она могла отстаивать свои убеждения с такой логичностью и силой, что я порою изумлялся. Пожалуй, за это ей стоило благодарить Мерфийский Ар-конат — ее упрямый, непокорный дух был закален сорокалетием испытаний, не снившихся в благополучных мирах, подобных Барсуму и Малакандре. И репортеры светской хроники не раз убеждались в этом.

Мы объездили северный материк, затем перебрались на южный, чтобы осмотреть те необычные места, где плодородные равнины смыкаются с засушливой бесплодной прерией, предвестницей жарких пустынь. Здесь тоже было жарко; но днем, когда мы выезжали на прогулку, защитой от зноя служили искусственные облака, а ночью мы останавливались в маленьких отелях под куполами с микроклиматом. Этот крааль, называвшийся Кафра, был знаменит своими природными ландшафтами, неисчислимыми стадами шабнов и, разумеется, охотой. Вдоль всей его северной границы, рядом со степью, напоминавшей австралийский буш, тянулась цепочка тех самых отелей — убежищ для благородных охотников, желавших сразиться со сфинксами и прочей нечистью, водившейся в пустыне. Эти убежища были вполне комфортабельными, со смешанной обслугой из роботов и людей, с проводниками-следопытами и обязательным загоном, где содержались верховые шабны. Губернатор Кафры, Ван Дейк Мбона, пятнадцатый сын правящего монарха, пожелал устроить для нас сафари, но я отказался. Я — мирный торговец и не люблю поднимать оружие, даже на хищных тварей вроде сфинксов; я предпочитаю продавать их, а не убивать. Зато мы с Шандрой получили огромное наслаждение от прогулок верхом — одного из немногих удовольствий, коим “Цирцея” не могла нас побаловать. Я вновь убедился, что шабны соединяют достоинства лошади и верблюда, но лишены их недостатков — они послушны и неутомимы, могут скакать от зари до зари и не пытаются сбросить неопытных седоков на землю. У них длинные голенастые ноги и могучие спины (это — от дромадеров), а шеи — изящные и гибкие, с пышными гривами; морды же как у лошадей, с бархатными ноздрями и кротким взглядом огромных карих глаз. Шандра была в восторге от наших скакунов и научилась управляться с ними удивительно быстро.

В один из дней мы возвратились к ужину и на пороге гостиничного ресторанчика попали в засаду. Этот парень (я имею в виду репортера), вероятно, поджидал нас несколько часов и теперь готовился за все отыграться. Над его макушкой торчали две голо-камеры на гибких стержнях, на шее болталось ожерелье из микрофонов, а прочий арсенал заключался в наглости, бесцеремонности и неплохо отточенном языке. Видом он походил на рептилию — тощий, длинный, зубастый, с вытянутыми челюстями и кожей сероватого оттенка; кабели от голокамер тянулись за ним, словно хвост.

Атаковал он напористо и стремительно:

— Добрый вечер, сэр, мадам… Капитан Френч, если не ошибаюсь? И Ее Высочество принцесса Шандра? Могу я вас так называть?

— Нет, — отрезала моя прекрасная леди. — Это имя подарил мне супруг, а в ваших устах оно будет непростительной фамильярностью.

Репортер, однако, не стушевался:

— Тогда, если позволите, миледи Киллашандра… Только пару вопросов, Ваше Высочество… Мы, малакандрийцы, горды происхождением от двух древних земных народов, от черной и белой расы, чей союз даровал нам все достоинства и таланты наших предков. Разделяете ли вы это мнение? Согласны ли, что у нас есть повод гордиться?

Шандра оглядела рептилию с ног до головы.

— Не вижу причин, сэр, если судить по вашей внешности. Отчего вы не обратились к биоскульпторам? Они могли бы подправить кое-какие дефекты и привести вас в пристойный вид.

Щека нашего собеседника нервно дернулась.

— Простите, миледи… Неужели мой вид вас шокирует? Что же именно? Цвет моей кожи? Вы разделяете расовые предрассудки?

— Никоим образом. Но ваши челюсти и ваши зубы… Наследственный дефект генетики, я полагаю?

Кажется, наш репортер не был готов к таким зигзагам интервью. Он ожидал, что Шандра либо похвалит малакандрийцев, либо начнет перемывать им косточки; первый ответ был бы традиционным и тривиальным, второй — скандальным. Однако моя принцесса перешла на личности — верный способ дать наглецу подзатыльник, не сообщив ровным счетом ничего интересного.

Теперь у рептилии дергалось левое веко. Покосившись на меня (точней, на мою заиндевевшую шевелюру), он пробормотал:

— Но ваш супруг, миледи… Как полагают, капитан Френч прожил двадцать тысяч лет и родился в ту эпоху, когда о генетическом программировании и КР слыхом не слыхивали… Мысль о его дефектных генах вас не беспокоит?

Шандра надменно вздернула подбородок:

— Мой муж — человек предусмотрительный, сэр! Все его органы клонированы из клеток, прошедших самую тщательную селекцию и обработку! В них нет пороков — как и в его внешности!

— Выходит, — заявил репортер, — капитан Френч уже не тот человек, который отправился в странствия в медиевальную эпоху? Он — всего лишь суррогат прежнего Френча, биологический механизм, собранный из запасных частей. И если он дарует вам дитя, можно ли считать, что это его истинный потомок? Или его отец — банк клонированных органов вкупе с кибернетическими хирургами? Надо заметить, что парень был отчасти прав, он только спутал физиологию с психологией. Самосознание человека, его ментальность, его память и накопленный опыт — словом, все определяющее свойства личности — остаются прежними, но наши клетки непрывно обновляются, и спустя какое-то время мы уже состоим из других атомов — факт, известный еще в глубокой древности. Раньше этот процесс приводил к накоплению дефектов в кровеносной, нервной и эндокринной системах; мы старели, дряхлели и умирали. Теперь все изменилось: благодаря препаратам КР наши клетки воспроизводятся с абсолютной точностью — но, само собой, из нового строительного материала. Так что все мы — точные копии самих себя, с учетом поправок, внесенных при генетическом редактировании. Эти поправки, безусловно, полезны, а потому нас сегодняшних нельзя считать суррогатами нас вчерашних — не в большей степени, чем отшлифованный брильянт счесть суррогатом природного алмаза.

Что же касается потомства, тут ситуация сложней: хоть все генетические особенности наследуются, одни из них заметны и активны, другие пребывают как бы в латентном состоянии и проявляются лишь через два-три поколения. Правда, есть способы пробудить их. К примеру, специалисты Тритона… Но я слишком увлекся. Вряд ли такие нюансы пришли Шандре на ум в этот момент; она лишь тряхнула головкой и заявила с неподражаемым женским высокомерием:

— Массаракш! Уверяю вас, я вполне способна отличить кибернетический механизм от своего супруга. Особенно в постели!

Мы проследовали на ужин, а наш рептилоид удалился в прямо противоположную сторону. Не могу сказать, что я ему сочувствовал; я не люблю напоминаний о том, сколько мне лет. Мои годы — мое богатство, и пересчитывать их дозволено не всякому.

Затем случился еще один эпизод, весьма любопытный и подтвердивший, что я могу довериться своей супруге. Она стремительно взрослела; я уже не сомневался, что через пару лет она справится с любой щекотливой ситуацией. И лишь один вопрос беспокоил меня — справлюсь ли с ней я сам?..

Вернувшись с очередных степных скачек, мы обнаружили записку от Ван Бюрен Файт, моего агента по связям с местными кутюрье. Собственно, эти дела я считал уже завершенными, и Файт оставалась моим сотрудником по двум причинам: во-первых, я увольняю своих людей за час до вылета; а во-вторых, Файт была прелестной девушкой, толковой и энергичной, и Шандра ей благоволила. В ее записке сообщалось, что некая Ван Трей Удонго желала бы привлечь принцессу КиллаШандру к демонстрации мод осеннего сезона — разумеется, за весьма приличный гонорар. Если миледи не возражает, ей остается только поставить подпись под соглашением и выйти на помост — вместе с еще одной манекенщицей не столь именитой, но уже снискавшей определенную известность. Каков же будет ответ?

Шандра была полностью “за”, но я сомневался.

С одной стороны, мне хотелось, чтоб она заработала немного собственных денег, округлив те суммы, что уже хранились на ее счетах (помните наше представление с панджебскими статуэтками?..); с другой стороны, теперь я знал, чем кончается демонстрация мод на Малакандре, и ничего не ведал о мадам Удонго. Ее имя не значилось в списках моих покупателей — верный знак второсортности или подмоченного реноме.

Я связался с Файт, но ее отзыв меня не вдохновил.

— Оборотистая леди, — доложила мой агент. — Владеет сетью ателье и модных лавок, не первоклассных, но вполне пристойных и недорогих. В основном обслуживает клиентуру со специфическими запросами — всяких типов, что желают выглядеть точь-в-точь как король на коронации, но при пустом бумажнике. Она, эта Удонго, неплохой модельер, с фантазией, но ее вещам недостает изящества и вкуса — наденешь их пару раз и выбросишь в утилизатор… Миледи Киллашандра таких платьев не носит! Да и я бы не стала;

— Что ей нужно от моей жены? — спросил я Файт, уже догадываясь об ответе.

— Ну, сэр, ваша супруга для нее — величайший из шансов! Такая реклама на все сорок пять краалей! Принцесса со звезд… или даже со Старой Земли…

— Звезды можно оставить, а вот про Землю мы лучше замнем, — откликнулся я.

— Твои рекомендации, Файт? Что ты посоветуешь?

Она подумала, поджав пухлые губки, затем решительно покачала головой:

— Я против, сэр! Конечно, я получила бы процент от сделки, но я против.

Репутация миледи стоит дороже моих комиссионных.

Я кивнул, взмахом руки выключил голопроектор и повернулся к Шандре. Моя супруга казалась опечаленной.

— Миледи не терпится раздеться? Она порозовела, но не опустила глаз.

— Грэм, ты ревнуешь? Ты огорчен тем, что твоя жена выглядит привлекательной для других мужчин?

— В одежде, — уточнил я, — только в одежде, моя дорогая.

— Но ведь этот финал… эта заключительная сцена… это всего лишь аспект искусства! Я хотела бы его продемонстрировать, а ты бы посмотрел, как у меня получится… Знаешь, ведь этот обычай мог уже распространиться в других мирах! Тебе это не приходило в голову?

Не приходило, хотя должно было прийти — ведь я считался великим распространителем культурных традиций! Впрочем, ничего нового на Малакандре не изобрели; стриптиз как таковой известен всюду, кроме, быть может, ортодоксальных миров. Но там — свои развлечения… кометы, посланные Господом, или цереброскоп-аннигилятор… Что до меня, я все же предпочитаю стриптиз. Только не в публичном исполнении моей жены!

Я посмотрел на нее и с дрогнувшим сердцем решил сменить гнев на милость.

— Ладно, девочка, можешь подписывать этот проклятый контракт! Я только прошу тебя не увлекаться в финале. Там есть вторая манекенщица — вот пусть она и раздевается!

— Но, Грэм, дорогой… Это же привилегия манекенщиц высочайшего класса!

— Что поделаешь, — вздохнул я, — у манекенщиц свои привилегии, у принцесс — свои… Положение обязывает, детка! Наша репутация должна быть на высоте! Я — Старый Кэп Френчи, Торговец со Звезд, Друг Границы, а ты — Леди-Которая-Не-Раздевается… На этом мы и закончим нашу дискуссию.

В ее зеленых глазах замерцали дьявольские огоньки.

— Леди-Которая-Не-Раздевается… — медленно повторила Шандра. — Но ведь бывают исключения, дорогой? Например, сейчас?

Она сбросила платье, и лишь через пару часов я смог связаться с Файт и сообщить, что ей все-таки светят комиссионные.

* * *

Я не таскался на репетиции — кроме самого первого раза, когда был представлен мадам Удонго. Справедливости ради должен сказать, что внешность ее меня приятно удивила. В ней чувствовался свой стиль — слишком пышный и яркий, слегка небрежный и безалаберный, но, безусловно, индивидуальный. Словом, знойная женщина, мечта поэта! Она выбрала зрелый возраст, от тридцати пяти до тридцати восьми, в чем усматривался оттенок покровительства — ведь ей приходилось работать с женщинами, которые выглядели на десять или пятнадцать лет моложе ее. Разумеется, все это было чистой бутафорией, но всякий бизнес в сфере искусства наполовину мираж, наполовину ловкий рекламный трюк. Судя по всему, мадам Удонго, игравшая роль старшей сестрицы своих клиенток, это отлично понимала.

Я познакомился с ней, вручил ей Шандру и распрощался, дабы заняться своими делами. Мои оранжевые обезьянки и птерогекконы, мои панджебские статуэтки и кристаллошелк, мои наряды и многие записи были распроданы, но кое-что еще оставалось. Например, великая драма “Гамрест”, которую я собирался всучить Фотсванскому обществу изящной словесности.

По словам Шандры, подготовка к осеннему шоу мадам Удонго продвигалась вполне успешно. Клев был изрядный; половина прежних моих покупателей собиралась участвовать в аукционе — конечно, не ради знойной мадам, но мечтая снова взглянуть на романтическую принцессу с древней Земли, то ли беглянку, то ли изгнанницу, то ли жертву своих научных пристрастий. Поговаривали, что даже наследный принц пожелал осчастливить мадам Удонго своим присутствием; ну а где принц, там и его жена, его наложницы и фрейлины. Короче говоря, высший свет! Офис мадам Удонго был осажден репортерами, столичные снобы чистили перышки, и все шло к тому, что повторится история с панджебским серебром. Правда, Файт скептически поджимала свои пухлые губки и, в отличие от меня, не пропускала ни одной репетиции, но ей не удалось обнаружить никакого подвоха. Вторая манекенщица, Ван Хазен Ратхи, оказалась приятной и сговорчивой девицей — во всяком случае, она не спорила с Шандрой, кому какое платье надевать. И, разумеется, последний номер программы оставался за ней, как было оговорено в составленном Файт контракте. Ратхи ничего не имела против, даже наоборот: ведь эта демонстрация, вместе с финальным апофеозом, могла стать вершиной ее карьеры.

— Прелестная девушка, — отзывалась о ней Шандра. — Еще не выбилась в звезды, как наша Кассильда, но смотрится очень неплохо. Такая же высокая, как я, а тут и тут, — она коснулась груди и бедер, — у нас тоже все сходится. Я могу носить ее платья, а она — мои.

Внезапно ей захотелось сделать Ратхи подарок, и за пару дней до демонстрации Шандра слетала на корабль, чтобы воспользоваться услугами роботов-портных. Я ничего не подозревал, клянусь! Мне и в голову не пришло, что этот подарок (вечернее платье из камелотского бархата) был лишь предлогом и что моя хитроумная леди планирует некие меры предосторожности. Она вернулась с большим свертком, в котором что-то шелестело, но я туда не заглядывал. Она показала мне платье Ратхи, и я его похвалил — синий бархат отлично гармонирует со смуглой кожей и темными волосами малакандриек. Ну а что еще было в том свертке, осталось тайной — до самой последней секунды демонстрации.

В день выступления я проследовал с ШанДрой и Файт в отель, где полагалось вершить высокое действо. Шандра сунула мне программку, а затем мои девушки юркнули в костюмерную, оставив меня с мадам Удонго и женоподобным субъектом, которому предстояло вести шоу. Дым стоял столбом, публика валила валом: журналисты и участники аукциона, дамы и джентльмены из высшего света, и даже пяток наложниц принца (сам он все-таки не явился, отягощенный государственными заботами). Атмосфера была накаленной, и я никак не мог понять, чего же ждут все эти расфуфыренные снобы: изящного спектакля или громкого скандала. Знойная мадам Удонго в этот раз не вызвала у меня теплых чувств. Невольно я сравнивал ее с Кассильдой; было в них что-то общее, то ли энергия, бившая через край, то ли резковатая манера держаться. Но Кассильда обладала великодушием и юмором, а в нынешней моей собеседнице я не ощущал ни того ни другого. Мне почудилось, что она нервничает; временами в ее глазах мелькало выражение кошки, готовой сцапать хозяйскую канарейку. О причинах я мог лишь догадываться. С Шандрой она расплатилась вперед, и я уже инкассировал выданный чек, переведя средства в платину. Проблем со спектаклем вроде бы тоже не намечалось: обе манекенщицы — профессионалки, а одна к тому же принцесса. Ну а публика — сплошной бомонд из столичного крааля! Чего же еще?..

И все-таки она нервничала. Я отнес это да счет волнения, раскланялся с мадам и сел на свое место, весьма почетное и приятное. Слева от меня щебетали наложницы принца, справа сверкала огненным взором супруга губернатора, а за спиной приземлилась стайка еще каких-то дам, источавших райское благоухание. Так я и сидел, вроде сухой сосновой шишки, брошенной в розовый куст. Мадам Удонго скользнула за кулисы и минут через десять возникла на помосте с самым удрученным видом. На меня она старалась не смотреть.

— Благородные дамы и господа, — объявила знойная леди, — у нас маленькое изменение. Моей второй манекенщице нездоровится, и она, к величайшему своему сожалению, не может выйти на помост. Но принцесса Киллашандра готова порадовать вас и провести все шоу от начала до конца. До самого конца, мои благородные гости! Я думаю, вы только выиграете от такой замены!

Тут, театрально взмахнув руками, она рискнула поглядеть на меня. Я оскалился — точь-в-точь как хищный сфинкс над горлом обреченной жертвы. Увы, до ее шейных позвонков и нежной шейки изменницы Ратхи мне было не добраться! Сами представьте: слева — наложницы принца, справа — супруга губернатора, а за спиной — весь местный бомонд… Оставалось только скрипеть зубами да слушать, как сзади шепчут: “Ну, на этот раз ей не отвертеться!..”

С этим самым зубовным скрежетом я раскрыл программку, протер глаза и вздрогнул — на белом поле крупными буквами значилось: “Не стоит недооценивать меня, дорогой!” Надпись была сделана второпях, красным пишущим стилом, и не могу сказать, что, прочитав ее, я успокоился. Я лишь догадался, что меня ждут сюрпризы — как, впрочем, и всех зрителей вместе с мадам Удонго. Демонстрация началась. Прошествовав первый раз вдоль помоста, Шандра лихо подмигнула мне и больше уже не косилась в мою сторону. Как положено классной манекенщице, она делала пируэты и реверансы, вышагивала с гордым видом, обольстительно улыбалась, кружилась и кланялась, колыхала бедрами, застывала в элегантных позах и кутала плечи в невесомый мех накидок. Струились золотые волосы, струилась и сверкала ткань — то алая, подобная заре, то бирюзовая, как море на закате, то черная, словно космос, расшитая серебряными блес-ками звезд. Ведущий комментировал наряды, мадам Удонго объявляла покупателей, публика восторженно гудела, репортеры не отрывались от микрофонов и камер, наложницы принца хихикали и ели сладости, а я сидел молча и слышал голос Шандры: “Не стоит недооценивать меня, дорогой!” Я ждал сюрприза. Распродажа шла в бодром темпе, хотя демонстрируемые туалеты не отличались оригинальностью и не могли тягаться с моими моделями; пожалуй, ни один из них я не стал бы хранить в банках данных “Цирцеи”. Наконец дошла очередь до последнего номера: согласно давней земной традиции это было белое подвенечное платье с кружевами, прикрывавшими грудь, и с длинным шлейфом. Я прикинул, что Шандра вроде бы задержалась в костюмерной чуть дольше обычного, но такой наряд не наденешь за две минуты. Еще мне показалось, что под кружевами у нее что-то поблескивает, но что именно, я не мог разобрать. Если брильянты, то почему она спрятала их под лифом?

Накал страстей достиг апогея. Досужая публика пристыла, а волки модельного бизнеса сражались за подвенечный наряд с таким упорством, будто каждый мечтал осчастливить свою любимую избранницу. Наконец мадам Удонго сверилась с регистрирующим компьютером и объявила:

— Продано! Продано сэру Ван Нимейеру Чаке, представителю “Карден Ракель”!

Этот господин сидел напротив меня, по другую сторону помоста, так что я мог любоваться, с каким изяществом моя супруга распускает магнитные застежки, подбирает шлейф и вылезает из платья, не забывая при том улыбаться и кланяться. В следующий момент все мы, собравшиеся в зале, были ослеплены: казалось, тело моей принцессы от плеч до самых щикотолок внезапно превратилось в огромный сверкающий алмаз, который пылал и горел ярче искусственного освещения. Она повернулась; волны мягкого радужного сияния окутывали ее, и на мгновение сквозь них дразнящим намеком проступали то округлое гладкое колено, то загорелое плечо, то розовая вишенка соска. Зрители ахнули и застыли. В своем обычном состоянии кристаллошелк прозрачен и бесцветен; вы можете сложить его сто раз и разглядеть под ним маковое зернышко. Вся красота этой сказочной ткани постигается в движении — стоит ее встряхнуть, провести по ней ладонью, как поверхность сразу начинает переливаться и мерцать, напоминая все самоцветы разом. Вы увидите яркий рубиновый свет, нежное сияние аквамарина и сапфира, золотистые топазовые отблески, изумрудную зелень и сверкающие стрелы серебра, какие испускает лишь хорошо отшлифованный алмаз… Чудо, воистину чудо! Особенно если учесть, что толщина ткани не превосходит двухсот молекулярных слоев.

Но эти слои защищали целомудрие моей супруги с надежностью космического скафандра. Окруженная сиянием и блеском, она сложила платье и, сделав последний реверанс, вручила его сэру Ван Нимейеру Чаке из “Карден Ракель”. Потом повернулась ко мне.

— Грэм, лови!

Я едва успел подняться, как она прыгнула прямо мне в руки. Должен напомнить, что Шандра — девушка рослая и при стандартном тяготении весит немало. К счастью, я устоял: помогли тренировки в спортивном зале “Цирцеи”, а пуще того — мужская гордость и упрямство спейстрейдера. Так что мы не рухнули на пол под креслами. Я даже ухитрился взойти на помост, не забывая покачивать свою драгоценную ношу, чтобы она светилась и сияла поярче. В зале на секунду наступила мертвая тишина, затем зрители разразились овациями, хохотом и свистом. На лице мадам Удонго промелькнула симфония бурных чувств: стыд сменил растерянность, а за ним смуглые щеки знойной красавицы побагровели от гнева. Ну что ж, подумал я, направляясь за кулисы, она хотела скандала — она его получила!

Сопровождаемые ревом зрителей, мы добрались до костюмерной. Перед ее дверью несла стражу бдительная Файт. Увидев нас, она отвернулась; кажется, ее одолевал смех. Из зала все еще слышались выкрики и хохот. Всем все было ясно: подставка с недомоганием Ратхи, шитая белыми нитками хитрость мадам и ответный ход моей принцессы. Она ни в чем не подвела свою хозяйку, перевыполнив контракт; ее попросили раздеться, и она разделась. А уж что у нее было под платьем, знал один всеведущий Творец — и, быть может, верная Файт. В костюмерной Шандра быстро переоделась, и теперь я разглядел, что ее наряд из кристаллошелка скроен по образцу нашего незабвенного комбинезончика. Она натянула платье, в котором явилась в отель, и я спросил, почему она не надеваетодин из туалетов мадам Удонго. Это было традицией, знаком уважения к хозяйке шоу.

Шандра тряхнула гривой золотистых волос:

— Я не собираюсь носить ее модели и спасать ее репутацию!

— Ты думаешь, ее репутация нуждается в спасении?

— Еще как, Грэм! Ведь всем ясно, что она подстроила… Она распускала слухи, что ожидается нечто неординарное, всякие сплетни и намеки — знаешь, как это бывает: слово здесь, слово там… А Файт держала ушки на макушке и все рассказывала мне. — Тут Шандра, окинув меня задумчивым взглядом, заметила:

— Конечно, этим меня не смутишь — я бы разделась, милый, присела, поклонилась и помахала публике ручкой. Но раз ты запретил… раз тебе это неприятно… Я не хочу сердить тебя, Грэм, я не хочу расстраивать. Я тебя люблю. Мне показалось, что сам Господь прошелся босыми ногами по моему сердцу. В смущении я пробормотал:

— Спасибо Файт… Как говорится, praemonitus praemunitus.

Брови Шандры изогнулись.

— Что это значит, Грэм?

— Кто предупрежден, тот вооружен. Это на латыни, Шандра. Так говорили римляне, древние римляне, двадцать два тысячелетия тому назад. Они были мудрым народом и очень предусмотрительным… почти как ты, дорогая. Вечером я пригласил Файт в наш номер — лучший в лучшем из отелей Фотсваны. Здесь он назывался не президентским, а королевским, и это значило, что вас обслуживают не роботы, а люди, что ковры на полу вдвое толще, чем на Барсуме, а постель — вдвое шире. Пожалуй, Его Краальское Величество мог бы улечься тут со всем своим гаремом! Но я не собирался смущать Файт видом этого чудовищного ложа и принял ее в кабинете. Шандра, разумеется, была со мной — сидела на ручке моего кресла.

— Твои комиссионные, детка. — Я протянул Файт заполненный чек, но она отдернула пальцы.

— Сэр, могу ли я обратиться с просьбой к миледи Киллашандре?

— Конечно. Но возьми же чек!

— Сэр, миледи… Прошу прощения, я предпочла бы иную форму компенсации.

Я посмотрел на Шандру — она улыбалась. Кажется, эти две птички уже у спели: почирикать за моей спиной! Ну и какие же песни споют они мне? Опустив чек на стол (столешница из малахита, инкрустированного серебром), я откинулся в кресле и устремил взгляд в потолок. Файт сидела напротив, поджав пухлые губки и скромно сдвинув колени; ее милая смуглая мордашка порозовела от смущения.

— Сэр, Ван Нимейер из “Карден Ракель” сделал мне предложение…

— Поздравляю, — отозвался я без особого энтузиазма. Этому Ван Нимейеру я не слишком симпатизировал — быть может, оттого, что Шандра все-таки сбросила перед ним платье.

— О, сэр, вы не правильно меня поняли! Это деловое предложение, а не…

Шандра фыркнула у меня над ухом, нагнулась и прошептала:

— Перестань мучить бедную девочку, Грэм, а то я тебя укушу!

Я милостиво кивнул.

— Ну так чего хочет бедная девочка от миледи?

— Ван Нимейер готов выпускать белье из крис-таллошелка… понимаете, сэр, такое же, какое было на миледи под тем свадебным платьем…

— Дорогая вещь, — заметил я. — Не каждому по карману.

— Верно, — согласилась Файт. — Но “Карден Ракель” — поставщик королевского двора, а те дамы, что были на демонстрации, просто в восторге… Я имею в виду — от миледи и ее комбинезончика.

Я вспомнил наложниц принца, супругу губернатора и снова кивнул. Пожалуй, Файт было нельзя отказать в деловом чутье!

— Хочешь получить лицензию на производство вместо комиссионных? И вступить в долю с Ван Нимейером?

— Вот именно, сэр. Для меня это верный шанс. Но, кроме лицензии…

Она бросила взгляд на Шандру, и теперь моя супруга принялась милостиво кивать.

— Кроме лицензии, сэр, я хотела бы обладать эксклюзивным правом на рекламу изделия. Если миледи позволит использовать свое имя… разумеется, не бесплатно…

Кажется, у миледи возражений не имелось, и я понял, что скоро местные модницы будут щеголять в белье а-ля принцесса Киллашандра, а “Карден Ракель” обзаведется новым компаньоном. Но — не бесплатно, не бесплатно, как сказала Файт! Какую же плату возьмет с нее моя супруга?

Я спросил ее об этом. Шандра задумалась.

— Помнится мне, был один случай с Кассильдой… в те времена, когда ее не считали знаменитостью… Она говорила, что как-то раз, после удачного выступления, ее прокатили в карете с черными единорогами, с шампанским и грудами цветов… С тех дней началась ее слава! И если Файт устроит нам такую прогулку… скажем, по кольцевому шоссе вокруг столицы… Файт расцвела, вскочила из кресла и чмокнула Шандру в щеку.

— Карета, шампанское и цветы! Вы, я и капитан Френч вместо кучера!

Изумительно, миледи! Потрясающе! Вот только где бы разжиться единорогами? Такими, что приучены ходить в упряжке? Может, в поместьях короля? Или принца?

Мы посовещались еще немного, решив остановиться на шабнах — все-таки надо учитывать местный колорит, хотя бы в части тягловой силы. Что до цветов и шампанского, то они на Малакандре не хуже, чем на Барсуме, а в выборе кучера мы оказались полностью оригинальны. С кем бы ни ездила Кассильда на черных единорогах, то был — клянусь! — не Старый Кэп Френчи, великий Торговец со Звезд!

ГЛАВА 11

После той очаровательной прогулки мы пробыли на Малакандре еще пару недель, посвятив их отдыху и развлечениям. Должен признаться, что в этом смысле столичный город не оставляет желать лучшего. Во-первых, Фотсвана лежит на восьмидесятом градусе северной широты, и здесь не столь жарко, как в южных степях, граничащих с пустынями. Во-вторых, окрестности столицы прелестны: парки с фонтанами и дворцами, озера среди древесных кущ, скалы с хрустальными водопадами, уединенные дорожки для верховых прогулок и довольно крутые холмы, где разбит городок аттракционов. В-третьих, здесь находятся резиденции короля, наследного принца и губернатора, и каждый держит свой двор — а как известно, придворным дамам и кавалерам подавай все самое лучшее. Вот почему в Фотсване самые лучшие отели, самые лучшие театры и самая лучшая кухня. Еще тут есть магазины — не огромные универмаги с роботами у прилавков, а крохотные лавчонки антикваров и ювелиров, где можно с легкостью просадить целое состояние. В одной из таких лавочек выставили часть моих панджебских изваяний (приобретенных, видимо, на аукционе), и я ее посетил, выбрав нитку розового жемчуга для Шандры. Владелец, почтенный Ван Рох Балеки, выглядел лет на тридцать, но было ему за девятьсот; он пережил двух малакандрийских королей и надеялся, что переживет третьего. Мудрый человек, должен заметить, и большой ценитель жемчуга-у него скопилось с полсотни ящиков ожерелий, браслетов и диадем, так как в последнее время жемчуг на Малакандре вышел из моды. Ван Рох был готов уступить мне половину с двадцатипроцентной скидкой, если миледи Киллашандра выйдет в свет в жемчужном колье — а лучше обвешанная жемчугом с головы до ног. По его мнению, это пробудит интерес к прекрасным древним традициям, когда жемчуг считался первой драгоценностью королей. Я заключил с ним сделку, и в тот же вечер мы с Шандрой собрались в балет. Она решила надеть платье с глубоким вырезом — розовые жемчужины отлично гармонировали с ее смуглой бархатистой кожей.

Нам предстояло смотреть “Месть капитана Рего”, историю сложную и драматическую, так что я счел необходимым заранее просветить Шандру. Балет есть балет — прекрасное, но довольно условное искусство, и лучше, если вы знаете, что происходит в начале, посередине и в конце. Если вам ясен сюжет, вы с большей легкостью следите за ним и, уж во всяком случае, не приметесь хохотать, когда положено прослезиться.

Сам я не встречался с Филом Регосом с “Прекрасной Алисы”, но, разумеется, знал о его трагических похождениях. Это случилось восемь тысячелетий тому назад — вполне достаточный срок, чтобы история Регоса облетела всю Галактику, вдохновив многих романистов и драматургов. Но, кроме литературных интерпретаций, у меня имелись объективные данные о случившемся — как и у всех спейстрейдеров, сколько их есть на белом свете. Если не ошибаюсь, я получил эту информацию от Даваслатты с “Королевы пчел” — через планетарный компьютерный банк Лайонеса, где было оставлено сообщение.

— Месть Рего — одна из самых мрачных космических легенд, — сказал я Шандре, — и, пожалуй, самая поучительная. Она имеет к нам прямое отношение, дорогая, — да и к любой супружеской паре, связанной узами любви. Странно, что любовь и ненависть идут временами рука об руку или следуют друг за другом по пятам… У Рего был второй случай. На самом деле его звали Регосом, Филипом Регосом, и он, я думаю, до сих пор странствует на “Прекрасной Алисе” — но, как утверждают, в одиночку. Возможно, это лишь слух, но мне он кажется правдивым. Поджав ноги, Шандра уютно устроилась в кресле. Мы только что отобедали и сидели в нашей гостиной за спущенными шторами, наслаждаясь прохладой и полумраком. До спектакля оставалось еще три часа, и я был расположен использовать их с толком. Знаете, бывает настроение, когда хочется рассказать какую-нибудь историю — пусть даже такую мрачную, как о Филе Регосе. И хоть повесть моя была невеселой, Шандра слушала, затаив дыхание.

— Фил Регос, космический торговец, летал на “Прекрасной Алисе” вместе с женой, обвенчанной с ним согласно традициям чести и законам космоса. Ее звали Сдина Бетин Сди, и я полагаю, они были счастливой супружеской парой — во всяком случае, Регос любил ее до безумия. Вероятно, он являлся человеком романтическим и сентиментальным, способным на глубокие чувства; в то же время он был спейстрейдером, а это занятие дарует способность к анализу и расчету. Такие люди, как Регос, ничего не забывают, никому не прощают и во всем идут до конца — что и подтвердилось дальнейшими событиями. Итак, в один бедственный день Регос прибыл на Землю Лета, не самое лучшее место в Галактике и не самое безопасное — по крайней мере, в ту древнюю эпоху. Его корабль оставался на орбите, а сам Регос и его жена спустились вниз, дабы заняться делом, развлечься и ощутить твердую почву под ногами. Визит торговца — огромное событие для всякого мира, а если мир сей погряз в невежестве и нуждается в технических новинках, то спейстрейдер там все одно что Господь Бог. Но божество на Земле Лета уже имелось — богоимператор и самодержец Клерак Белуг.

Но все-таки пришествие Регосов было событием грандиозным, и по этому поводу Клерак устроил роскошный прием в своей резиденции. Регос с супругой облачились в лучшие одежды и отправились во дворец. Сдина Бетин блистала красотой…

Тут Шандра, прервав меня, поинтересовалась, какого рода-племени была эта несчастная красавица. Я не знал, где Регосу удалось ее отыскать, и связался с корабельным компьютером. Как выяснилось, у “Цирцеи” тоже нет такой информации, но она переслала нам голограмму Сдины Бетин — в полный рост, в парадных одеждах, с великолепными украшениями.

Да, за такую женщину стоило мстить… Волна черных блестящих волос падала на спину, открывая смуглое лицо с мелкими точеными чертами; глаза были огромными, карими, губы напоминали лепестки тюльпана, лоб, высокий и выпуклый, обрамлял венец из кроваво-красных рубинов. Ее одеяние, длинное платье с высоким воротником, тоже отливало цветами кровавой зари, золотистые молнии струились вдоль подола, золотые ромбы украшали воротник, лиф был расшит золотыми розами. Платье облегало ее как перчатка, подчеркивая высокую грудь, тонкий стан и длинные стройные ноги. Перед нами было одно из последних ее изображений; возможно, в этом наряде она и явилась на императорский прием.

— Вот это красавица! — с восторгом выдохнула Шандра. — Высокая, грациозная и такая, такая… Грэм, клянусь, я не могла и представить, что в мире есть подобная красота!

— Уже нет, — грустно отозвался я, всматриваясь в строчки под зыбким трепещущим изображением. “Цирцее” не удалось идентифицировать ни расу, ни племя, к которому принадлежала супруга Регоса, и это само по себе являлось поразительным фактом — ведь банки ее были бездонны, а распознающие возможности программ фактически неограниченны. Но сейчас она предлагала мне только одну гипотезу — что прекрасная Сдина Бетин являлась с начала и до конца биоскульптурным творением, созданным клетка за клеткой, молекула за молекулой в генетической лаборатории. Фил Регос мог выбрать первичный образчик ткани для клонирования, оплатить труды генетика в каком-нибудь из развитых миров и удалиться в космос на сто или двести лет, пока его суженая не достигнет зрелости… Я слышал о подобном, но отношусь скептически к таким попыткам сконструировать свой идеал. Если даже эксперимент успешен, если не допущены ошибки в зиготе и ее последующих метаморфозах, если девушка уродилась красавицей, остается некое большое “НО”… Эти красотки желают кого угодно, только не спейстрейдера, который оплатил, заказ, и этот бедняга в лучшем случае не получит ничего, а в худшем приобретет вместо жены рабыню. Но, быть может, Регосу выпал счастливый шанс?.. Наверное, Сдина Бетин все-таки любила его…

Я поделился своими соображениями с Шандрой, и она, поколебавшись, спросила:

— Грэм, а ты… ты когда-нибудь это делал?

— Делал что?

— Ну, ты пытался заказать себе девушку в генетической лаборатории? Вот такую… — Она ревниво покосилась на голограмму Сдины Бетин. Я расхохотался.

— Знаешь, крошка, сколько это стоит? Не дешевле планетолета с ионным приводом! Старый скупердяй вроде меня скорее удавится, чем просадит такие деньги! Да и зачем? Зачем, моя милая? Ведь я купил прекраснейшую женщину во Вселенной всего за полтора килограмма платины!

Она выскочила из кресла, метнулась ко мне и впилась зубками в шею. Должен признаться, это было не самым неприятным ощущением в моей жизни. Убрав голограмму, я погладил мягкие волосы Шандры и продолжал рассказ:

— Итак, они явились на прием к императору-самодержцу, Фил Регос и его прекрасная супруга. Сдина была очаровательна; можно представить, как на нее взирали аборигены. В том мире люди невысоки и худощавы, вроде меня; у них белая бледная кожа, глаза серые, как у мерфийцев, высокие скулы и узкие челюсти с мелкими острыми зубами… Неприглядная внешность, одним словом! Сдина была для них не просто красавицей, а яркой сказочной орхидеей среди пожухлых серых трав… И божественный Клерак Белуг не спускал с нее жадных взоров. Как все самодержцы, он обзавелся гаремом, но его красивейшие наложницы и рабыни были ничто рядом со Сдиной Бетин. Она затмевала их, как солнце затмевает звезды…

Шандра поморщилась:

— Гарем, наложницы, рабыни… Что же, у этих девушек не было выбора? И как обстоит дело здесь, на Малакандре?

— На Малакандре узаконено многобрачие, с равными правами для женщин и мужчин, — пояснил я. — Тут просвещенный монархический строй, а на Земле Лета процветала деспотия. Так что выбор в самом деле был невелик — или в гарем, или под нож… К тому же Клерака чтили как божественного императора, и в этом титуле “божественный” значило много больше, чем “император”. Те, кто ублажал его, свершали священный акт, и я думаю, что девушки рвались в его гарем и покорялись самым жутким его капризам — даже если они приводили несчастных к смерти. Жертва и смерть по воле божества считались высшим счастьем.

— Мерзость! — пробормотала Шандра, сверкнув зелеными глазами. — Покорность убийце и развратнику такая же мерзость, как самоубийство! Мой рассказ привел ее в мрачное настроение, и я догадывался, в чем причина: она думала о Лазарусе Лонге, о своем отце. Разве тот послушно и добровольно не отдал ее в лапы Арконата?.. Отдал с той же покорностью, с какой летнеземельцы и их девушки “чтили” кровавого деспота, предаваясь ему душой и телом?..

Эта тема была запретной, и я не хотел поминать об отце Шандры. Но жизнь есть жизнь; ее суровые реальности, страдание и боль, так же полезны для воспитания чувств, как нежность, ласка и доброта — даже в том Раю, который я пока еще не нашел. В том Раю живут сильные чистые души, но возможно ли достичь силы и чистоты без страданий?.. Вот в чем вопрос! Ответа я, к сожалению, не знаю.

— Ты права, — сказал я Шандре, — покорность мерзости тоже есть мерзость.

Но это непростой процесс, моя дорогая, очень непростой! Однажды, под давлением обстоятельств и пропаганды, ты смиряешься с ложной идеей — например, с мыслью, что некая личность сделалась Богом или непогрешимым вождем. Спустя какое-то время ты теряешь ощущение реальности: ложная идея кажется тебе допустимой, затем — вполне вероятной и, наконец, единственно возможной. Все, ты угодил в капкан! Ты, собственно, уже не человек, а запрограммированный робот; ты можешь свершать ужасные вещи, поскольку идея правит тобой, диктует тебе, насилует тебя… И если ты когда-нибудь сумеешь от нее освободиться, капкан все равно тебя прихлопнет. Ведь если ты — человек, невозможно жить с памятью о бесчинствах и зле, свершенных тобой, когда ты был бездушным роботом! Кивнув, она попросила продолжить рассказ о Регосе. Сценарий его злоключений был стандарт ным: С дина Бетин приглянулась Клераку, и тот без лишних церемоний послал к ней дворецкого с предложением заглянуть в императорскую опочивальню. Будучи незнакома с местными нравами, она ответила, что благодарит за честь, но ее супружеские обеты не позволяют обманывать мужа. А затем… Тут Шандра снова перебила меня.

— Обеты, Грэм? Такие же, как наши?

— Да, девочка. Я ведь сказал, что Филип Регос и Сдина сочетались согласно традициям чести и законам космоса. В точности как мы с тобой. Но слушай, что случилось дальше…

Итак, император сделал предложение и получил отказ. Казалось, это его не разгневало; он лишь начал уговаривать Регоса задержаться в его резиденции на день-другой, дабы отметить визит торговца пирами и пышным балом. Регос, подумав, согласился, и вечером они со Сдиной отправились в свои покои.

— Не слишком предусмотрителен этот Регос, — заметила Шандра. — Вот ты, Грэм, не остался бы ночевать в доме, где делают гостю такие предложения!

— Скорее всего нет. Но вспомни, милая, что мы, как и чета Регосов, спейстрейдеры, — а значит, нам надо ладить с планетарными властями. С диктаторами и тиранами, с президентами и королями, с первосвященниками и вождями всех политических раскрасок… Ведь мы, спейстрейдеры, тоже прожженная шайка и странствуем в космосе ради выгоды! Мы повидали многое, и хорошее и дурное, и знаем, что все проходит. Все проходит, девочка моя! Со временем разваливаются диктатуры, гибнут монархии, коллапсируют демократические общества; тысячелетие безбожия сменяет век религиозности, и наоборот… Так случилось на Мерфи, на Панджебе и во многих иных мирах… Но эти перемены не касаются нас, космических странников; мы — связующая нить всех человеческих культур, мы летаем повсюду, и всюду торгуем, и переносим жемчужные зерна с планеты на планету… Мы — неприкосновенны! Так считал Регос, и я не могу винить его в неосторожности.

К несчастью, у богоимператора были свои понятия о гостеприимстве. Ночью его гвардейцы ворвались в спальню, связали Регоса, отволокли на катер и включили автопилот. Через полчаса он болтался в приемном шлюзе “Алисы” — беспомощный, как удавленник в петле; а император насиловал Сдину Бетин. Затем ее судили. Вероятно, она сопротивлялась насильнику, так как обвинение включало два пункта: отказ разделить с императором ложе и непокорность его божественным желаниям. Последнее было тягчайшей виной, ибо Клерак не получил ожидаемого удовлетворения, а значит, Сдина совершила святотатство. Итак, ее судили, приговорили к смерти и сожгли излучателями на главной дворцовой лестнице.

Шандра вздрогнула и побледнела:

— Ужасно! Это ужасно, Грэм! Но Регос ведь не остался в долгу? Он за нее отомстил?

— Не сразу, моя милая, не сразу. Помнишь, я говорил: такие люди, как Регос, ничего не забывают, никому не прощают и во всем идут до конца? Но при этом не спешат, дабы приблизить чужой конец и отсрочить собственный… Вот и Регос не торопился. Ведь самое страшное уже случилось! Да и что он, собственно, мог сделать? Корабли торговцев не вооружены, а бросаться на гвардейцев Клерака с парой бластеров было бы самоубийством.’.. Когда роботы развязали Регоса, он включил голопроёктор, связался с императорской резиденцией и потребовал, чтобы ему вернули Сдину. Только бы вернули — опозоренной, израненной, мертвой, лишившейся рассудка, какой угодно! Ему был показан холмик пепла, и я видел эту запись… Но лучше нам ее не глядеть, дорогая.

Кивнув, Шандра прикрыла ладонью глаза. Голос ее, однако, был ровным.

— Что же случилось после, Грэм?

— Регос улетел, и богоимператор забыл о его существовании.

— Но разве он не боялся мести? Как он рискнул отпустить Регоса живым?

— Видишь ли, он царствовал уже целых два столетия, и ложная идея — та самая, про которую мы Говорили, — уже пустила корни в его сознании, взросла, расцвела и принесла плоды. Он в самом деле считал себя Богом! Он действовал по законам своей планеты, а высший из них был таков: воля императора — священна! Чего же ему бояться? Помимо того, он имел свой взгляд на женщин: они считались всего лишь живыми куклами, игрушками для удовольствий, и им надлежало покорствовать… Будь Сдина покорной, ее бы убили, но не сожгли, и Регос, получив ее тело, мог бы клонировать свою жену… Если б, конечно, захотел…

— Но сам он…

— Сам он являлся гораздо более важной персоной, потому его и оставили в живых. Космических торговых кораблей не так уж много, пара сотен на всю огромную Галактику, и если мы, торговцы, соблюдаем правила игры, никто нас не тронет и не покусится на наше имущество. Убить или ранить спейстрейдера значит, подвергнуться тысячелетнему остракизму. Это очень серьезно, дорогая! Остаться в полной изоляции на долгие-долгие века… Даже Мерфийский Арконат и диктаторы Траная не захотят рискнуть такой возможностью… Но вернемся к нашей истории.

В системе Земли Лета был пояс астероидов, совершенно безлюдный, поскольку летнеземельцы не имели космических транспортных средств и не разрабатывали космических месторождений. По большей части эти глыбы состояли из железа, никеля и других тяжелых элементов, включая актиноиды. Регос удалился туда, лег на стационарную орбиту, переоборудовал свои мастерские и начал добывать металл. У него были отличный компьютер, все нужные спецификации и несколько десятков универсальных роботов, способных бурить скважины, перерабатывать руду и создавать самые сложные конструкции. Он трудился наравне с ними много лет, и я полагаю, что это спасло его от безумия — труд и жажда мести сделались лучшим лекарством.

Он нуждался в оружии, в сокрушительном оружии и энергетических источниках, более мощных, чем корабельный реактор. Самым простым было бы наладить производство ракет с ядерными боеголовками, но Регос не хотел губить планету. Ядерные взрывы страшны не сами по себе — гораздо страшнее последствия, радиоактивное заражение, которое длится веками. После массированной бомбардировки летнеземельцы просто бы вымерли, а это Регосу — даже в том состоянии, в котором он пребывал, — казалось излишней жестокостью. В концов концов, он собирался отомстить владыке, а не всем его несчастным подданным. Все иные варианты, кроме ядерного, требовали времени, но время мало значило для Регоса. Он трудился тридцать пять лет, пока не построил то, что ему хотелось, — гигантский лазер, самый мощный из всех, когда-либо созданных в обитаемом космосе. Его излучение могло вскипятить моря, расплавить горы, обратить в прах и пепел любой из городов лет-неземельцев — без всяких вредных последствий в будущем. Конечно, если не считать цунами, землетрясений, озоновых дыр, губительных ливней и ураганных ветров… Для опыта Регос спалил пару каменных глыб диаметром в милю, а затем направился к вражеской вотчине. Оборониться летнеземельцы не могли — за неимением боевых планетолетов и орбитальных космических баз. Над планетой кружили пять навигационных спутников, заодно ретранслировавших телепередачи; эти автоматические устройства сделались первой жертвой Регоса. Теперь вся планетарная связь была у него в кармане. Он мог говорить с каждым городом, с каждым материком — угрожать, запугивать, требовать, ставить помехи, препятствовать навигации, предъявлять ультиматумы… Он сжег несколько фабрик, испарил с полдюжины озер, обрушил в море склады и пирсы в крупнейших портах, а затем наполнил эфир своими передачами. Он требовал, чтобы богоимператор явился на “Алису” — вернее, чтобы его доставили на корабль в наручниках и кандалах. Альтернативой был Апокалипсис — примерно в том же варианте, какой случился на Мерфи. Но излучатель Регоса был страшнее кометы — комета свалилась один раз, а он мог кружить над обреченным миром годами, терзая его, будто безжалостный гриф-падалыцик. Он клялся, что не уйдет, пока не очистит планету для новых переселенцев. И клятвы эти не были пустым звуком.

Времени на раздумья он дал в обрез — ровно один день; и в тот же день внизу вспыхнула гражданская война. Имперские гвардейцы и духовенство боролись со всем остальным населением, а Регос, словно карающий меч Господень, парил в небесах и ждал, когда минуют отпущенные сроки. Ему пришлось продлить время ультиматума, но в конце концов он своего добился: Клерак был схвачен после очередной резни, закован в железо и поднят на орбиту.

Я замолчал, соображая, стоит ли рассказывать Шандре дальнейшие подробности. Они были слишком жуткими, эти описания пыток, достойных “Молота ведьм”, — только Регос использовал не раскаленные иглы, огонь и клещи, а электрошок и своего робота-хирурга. Он записал несколько нейроклипов, раздарив их потом во многих мирах — как я полагаю, для устрашения и назидания. Эти записи у меня имелись, как у любого спейстрейдера, но я не хотел показывать их Шандре.

— Что же было потом? — спросила она, прервав затянувшееся молчание.

— Потом? Потом Клерак умер, и смерть его была нелегкой. Я думаю, ты это увидишь — в облагороженном балетном исполнении.

— Уфф! Какая ужасная история, даже для балета! Не уверена, что хочу его смотреть! Я улыбнулся.

— Даже в своих жемчугах и шелках? Но ведь это искусство, милая! Такое же танцевальное шоу, как демонстрация нарядов с легким стриптизом под конец.

Она покачала головой:

— Нет, не такое же. Все это случилось на самом деле — пусть в прошлом, пусть давно, но это может повториться. С нами, Грэм, с тобой и со мной! И что ты будешь тогда делать?

— Построю излучатель вдвое больше, чем у Регоса… Но не волнуйся, детка, его историю знают повсюду, и ни один тиран, ни один самозваный бог не рискнет потягаться со спейстрейдером. В конце концов, мы живем наверху, они — внизу, а значит, преимущество за нами!

Это была святая истинная правда. Если б я, вдруг сделавшись императором и богом, вознамерился создать земной Рай, не уверен, что такая задача пришлась бы мне по плечу, как и любому из моих коллег. А вот преисподнюю мы можем устроить запросто! В памяти “Цирцеи” масса сведений на этот счет — о ракетах и пушках, о лазерах и боевых киберах, о психотропных средствах и цереброскопах-аннигиля-торах, о ядовитых газах, жутких микробах, губительных генетических мутациях, о фризерных бомбах, способных вызвать оледенение, о геодеструкторах и глобальной санации почв и атмосферы. Есть из чего выбирать! Вас это не удивляет? Не длинный перечень оружия, а тот факт, что зло всегда творится с меньшими затратами и с большей легкостью, чем добро? Наступил вечер, мы принялись собираться, но Шандра еще успела расспросить меня, что же случилось потом с летнеземельцами. Ничего хорошего, насколько я помнил: приверженцев Клерака частью перебили, частью покарали старением, война увяла, и начался дележ добра, шахт, заводов, фабрик и земель, бывших прежде имперским достоянием. Летнеземельцы хотели все устроить по совести, создав с этой целью множество компаний, комитетов и комиссий по приватизации, которым и достался весь навар. Теперь у них правительство национальной справедливости: земли, заводы и власть принадлежат самым активным горлопанам, а остальное население поделено на двадцать категорий, носит дерюжные одежды и питается вареной брюквой. Мрачное местечко, доложу я вам! Не Рай, отнюдь не Рай! За нами пришла машина, мы спустились вниз и отправились в театр. К балету я испытываю смешанные чувства. С одной стороны, танец и музыка чаруют меня; что может быть прекрасней человеческих тел, их плавных либо стремительных движений, их грациозной гибкости, их пластики, выразительной и одухотворенной?.. Но есть и другая сторона медали — отсутствие текста. Человек — животное, способное говорить, большую часть информации мы получаем именно этим путем, и никакая пантомима не заменит мне острого словца, едкой реплики или возвышенного монолога. Впрочем, как бы я ни относился к балету, я посещаю представления едва ли не в каждом из обитаемых миров и обычно ухожу с чувством, что деньги потрачены не зря.

Так случилось и на этот раз. Тяга к биологической науке совсем не вредит искусствам малакандрий-цев — пожалуй, даже придает им большую естественность и тонкость и, несомненно, большую глубину. В данном случае либреттист и постановщик не пытались копировать все злоключения Регоса, избрав свою оригинальную трактовку, и многие сцены привели меня в восторг. Скажем, та, где он в отчаянии и гневе сражается со своими путами… Конечно, я знаю, что его развязали роботы, однако здесь натурализм неуместен; искусство танца взывает не к разуму и логике, а к чувствам. Была великолепна и заключительная сцена пыток: злодей-император, прикованный к стрелке гигантских старинных часов, поднимался вверх с каждым шагом маятника (что символизировало нарастающие муки), а Регос кружил вокруг него в стремительном яростном танце. Не уступал солистам и кордебалет, изображавший придворных Клерака, его гвардейцев и киберов с “Алисы”; восхищенный, я упивался огненной феерией в звездных небесах, когда под гул барабанов и звон литавр танцоры-роботы собирают гигантское орудие мести. Во время всего спектакля настоящие роботы не раз заглядывали в нашу ложу — с цветами для миледи Киллашандры. В букетах нашлись и записки; половина — любовных, с такими же недвусмысленными намеками, как от злодея Клерака, а половина — деловых. Дамы и кавалеры Фотсваны хотели узнать, где принцесса раздобыла такие жемчуга — возможно, привезла с Земли, как и серебряные статуэтки? Всем этим корреспондентам я переслал адрес лавочки Ван Роха; что же касается букетов с любовными посланиями, их мы отправили в дар труппе. Не был забыт и режиссер — ему я послал видеодиски с “Погоней за Гамрестом”.

Тонкий намек, признаюсь вам! Уже через день мы получили полную запись спектакля — “дабы капитан Френч и леди Киллашандра могли наслаждаться малакандрийским искусством, странствуя среди звезд”. Именно так написал режиссер, и я уверен, что наша маленькая сделка была для иего небезвы годной.

Как, впрочем, и для меня.

ГЛАВА 12

В последующие дни, проведенные нами в столице, Шандра не раз возвращалась к истории Регоса. Я счел это добрым знаком. Она взрослела, горизонты ее делались шире, размышления — глубже, наблюдения — точней; из монастырской послушницы с захолустной планетки она становилась леди Кил-лашандрой, супругой капитана Френча, спейстрейдера. Она уже понимала, что, кем бы я ни был — ее нежданным избавителем, чудовищем из космоса, киборгом, бродягой или богачом, — я не всемогущ. Ergo, она желала знать границы моих возможностей. Я уверен, что это диктовалось не эгоизмом, если что и беспокоило Шандру, так это моя безопасность. Наша безопасность, точней говоря.

Как-то вечером она раскрыла программку, принесенную из театра, и прочитала вслух:

"Судьба огромного лазера и остальной боевой техники капитана Рего покрыта мраком тайны до настоящих времен. Бытуют легенды, что он оставил все это вооружение на орбите у безымянной звезды, известной лишь спейстрейдерам — на тот случай, если кто-нибудь из них попадет в такую же ситуацию, как некогда сам Рего. Возможно, это правда, возможно — домыслы, распространяемые космическими торговцами в подкрепление своего исключительного статуса; мы не имеем сведений о том, чтобы губительные устройства Рего были найдены кем-нибудь и пущены в ход.

Абсолютная чепуха, сказал я Шандре. Слишком долгий и сложный вариант — лететь к этой мифической звезде и тащить обратным рейсом гигантский излучатель. Если уж спейстрейдера обидят, у него найдется способ оплатить долги, причем без всяких задержек. Что же касается устройств Регоса, то реактор он демонтировал, радиоактивные материалы забрал с собой, а лазер сбросил с орбиты в жерло вулкана, чтобы тот не достался летнезем ельцам.

Разумеется, Шандра поверила мне, но все-таки, связавшись с бортовым компьютером, забавлялась час-другой, разыскивая информацию о том безымянном светиле, где Регос будто бы припарковал свой лазер. Полезный эксперимент, надо отметить: он дает представление о масштабах человеческого космоса, который не столь уж велик, но и не мал — три-четыре спиральных рукава в нашей части Галактики. Тысячи обитаемых миров и десятки тысяч исследованных, расположенных в сфере радиусом триста пятьдесят парсеков, — вот результаты космической экспансии землян. Я согласен, что это выглядит весьма внушительно, но хотел бы напомнить, что диаметр галактического диска двадцать пять килопарсеков и что в Галактике сто миллиардов звезд. К счастью, многие из них имеют крупные спутники, сложенные из твердых пород и, как правило, окруженные атмосферой. Разумеется, пригодных для обитания миров гораздо меньше — ведь значительная часть светил относится к красным карликам или гигантам либо представляет собой слишком мощный источник света, тепла и радиации, убивающий жизнь. Еще есть кратные звездные системы из двух, трех или четырех объектов, в которых планетарные тела движутся по столь прихотливым траекториям, что создается огромный перепад давлений и температур, губительный для человека. Но все-таки землеподобных планет не так уж мало. В начале периода космической экспансии были открыты и заселены пять звездных систем: Логрес, Исс, Лайонес, Пенелопа и Камелот; в то время от Земли до Окраины было рукой подать — каких-то десять-пятнадцать светолет, ничтожное расстояние. Но сфера человеческой Вселенной все расширялась и расширялась, включая десятки, а вскоре — сотни планет: Арморику и Транай, Панджеб и Секунду, Эдем и Шангри-Ла, Виолу Сидера и Новую Македонию — словом, все миры, колонизированные в первом тысячелетии после начала межзвезных полетов, которые мы теперь называем Старыми. Это отодвинуло Окраину на восемьдесят световых годов, а в последующие эпохи, когда были обжиты Навсикая и Калипсо, Лимра и Белл Рив, Бруннершабн, Тритон, Пойтекс и недоброй памяти Земля Лета, Окраина отдалилась еще на тридцать-сорок парсеков, сделавшись для обитателей Старых Миров чем-то эфемерным, мифическим, непостижимым. Они вспоминают про Окраину лишь тогда, когда приходит срок снаряжать колонистский корабль, когда их мир теряет девственность в третий раз.

Что касается планетарной девственности, тут у меня разработана собственная теория. Всякий мир расстается с нею трижды — когда его заселяют (после чего происходит бурный рост населения), когда популяция стабилизируется и рождаемость ограничивается (особым законодательным кодексом и выдачей лицензий на потомство) и когда демографическая напряженность заставляет власти продолжить колонизацию. На втором этапе из перечисленных мной обычно вводится наказание старением, для чего разработана масса способов нейтрализации сыворотки КР. Подобные репрессии, конечно, ведут к X недовольству, к появлению тайных диссидентов и явной оппозиции, и дело обычно кончается социальным взрывом. Решающую роль тут играют матери — неистовые матери, как я их называю. Есть такая категория женщин, которые видят в детях смысл существования; они готовы рожать сколько угодно и от кого угодно — тем более что в нашу эпоху акт зачатия отделен от секса и роды совершенно безболезненны. Мне доводилось сталкиваться с ними, но не могу утверждать, что я получил удовольствие; они — беспокойные пассажирки, а как любовницы не стоят ломаного гроша. Шандра бросила развлекаться с компьютером и повернулась ко мне:

— Ничего, дорогой… Абсолютно ничего!

— А тебе хотелось отыскать пушку Регоса? Но это сказки, девочка моя, всего лишь сказки!

— Пусть сказки! — Она упрямо наморщила лоб. — Но ты мог бы припугнуть

Арконат этой сказочкой, а не платить за меня драгоценный металл!

— Это называется вымогательством под угрозой смерти, — ответил я.

— Нет, освобождением из рабства!

— Лучшей формой освобождения все-таки будет выкуп. Мы, торговцы, стараемся не нарушать законов планет, даже самых обременительных и необычных. Нам гарантируют безопасность, а мы гарантируем джентльменское поведение… если, конечно, не пострадает наш бизнес. Ведь самый честный бизнеса всегда немножко обман — как с нашим панджебским серебром.

— Но если торговец нарушил закон, его могут приговорить к наказанию?

— Само собой, детка, — вышвырнуть с планеты без всяких церемоний или наложить штраф. Но никаких потасовок, погонь и пальбы из бластеров! Равно как и посягательств на наше имущество и свободу. За одним-единственным исключением…

Я собирался рассказать Шандре про Закон Конфискации, но она меня перебила:

— А если торговец свершит нечто ужасное? Грабеж, изнасилование, убийство?..

— Насколько я знаю, таких прецедентов нет, если не считать истории Регоса.

Грабеж — преступление бедняков; грабит нищий, мечтающий разбогатеть любой ценой, а мы и так богаты. Но если даже торговец сядет на мель, кто помешает ему поправить дела извозом? Корабль-то у него остался! Он может транспортировать колонистов и груз на Окраину либо взять фрахт в каком-нибудь из развитых миров… Я сам не раз так делал, когда нуждался в средствах для переоборудования “Цирцеи”.

Шандра повела рукой.

— Ну, грабеж отпадает. А как же изнасилование и убийство?

— Ответ такой же — отсутствие мотивов. Куда бы ни занесло спейстрейдера, он найдет себе подружку в самом экзотическом из миров, хоть на Сан-Брендане, хоть в сакабонских городах… Представь, что женщин на планете — миллиард, и пусть одна из тысячи готова переспать с космическим чудовищем… — Я подмигнул Шандре. — Сколько же мы имеем таких любопытных? Целый миллион! И разыскать их не составляет проблемы — они слетаются к пришельцу, как пчелы на мед. Ну а убийство… Видишь ли, девочка, люди гораздо чаще убивают тех, кто им хорошо известен и особенно ненавистен. А мы нигде не задерживаемся надолго и не успеваем обзавестись кровными врагами.

Глаза Шандры потемнели, а лоб прорезала морщинка.

— Разве аркон Жоффрей — не враг? Или ты думаешь, что он относится к достойным людям?

— Он — всего лишь мерзавец! Я могу презирать его, могу обмануть и унизить, но не убить. Зачем? Он уже наказан. Он будет нести свой крест до скончания веков, и ноша эта с каждым годом будет все тяжелее и тяжелее…

— Что ты имеешь в виду, Грэм?

— Разве не ясно? Ему вынесен пожизненный приговор — он должен до самой смерти оставаться арконом.

— Но он ведь только о том и мечтает!

— Нет. Он мечтает о власти и могуществе, и пост аркона дорог ему до тех пор, пока приносит могущество и власть. Но вспомни девиз спейстрейдеров, милая: все проходит! Все проходит, но люди остаются людьми. Им хочется развлечений, а не молитв, они жаждут богатства, любви, свободы, они желают чревоугодничать, спать в мягких постелях и одеваться в шелка… Так было, есть и будет! И потому судьба Жоффрея незавидна: он — кандидат в деклассированные, дорогая. Когда на Мерфи разберутся с Арконатом, он будет жить в тисках презрения и ненависти, он станет отщепенцем и изгоем… как и сестры из твоего монастыря. Им даже. не доверят чистку котлов!

На лице Шандры отразилось сомнение:

— Ты уверен, Грэм? Я провела с ними сорок лет, но чистить котлы приходилось мне.

— В древнюю эру, на Старой Земле, за сорок лет рождались вероучения, приходили к власти и умирали великие вожди, создавались и рушились империи. Теперь это занимает больший срок — жизнь человеческая не ограничена временем, и социальные процессы идут медленней. На Мерфи, я думаю, побыстрей, чем в других мирах. После катастрофы там нет запретов на рождаемость, и через век-другой молодые устроят кровопускание старым клерикалам… Вот увидишь, так и случится! Мы можем посетить твой мир, и, бьюсь об заклад, мы найдем Жоффрея в очереди безработных, в компании сестер Эсмеральды, Камиллы и Серафимы. Шандра опечалилась. Думаю, в этот момент она вспоминала не о Жоффрее и непорочных сестрицах, а о своем отце. Падение Молота, как всякая катастрофа, ведет к социальным потрясениям; они взмывают волна за волной, они берут свою дань жизнями и кровью, пока воды человеческого океана не успокоятся, восстановив прежнее равновесие. И каждая волна рождает хаос, в котором выжить сумеют немногие…

Упрямо тряхнув головой, Шандра сказала:

— Пусть!.. Пусть катятся к дьяволу! Все девять арконов с Архимандритом, их Святая Базилика и их монастыри! И все остальные, кто им покорствовал, кто предавал и продавал!

Я отвернулся. Я знал: что бы ни случилось, я не повезу Шандру обратно на Мерфи. Во всяком случае, в ближайшие двадцать тысяч лет.

* * *

Утром моя принцесса встала веселой и бодрой и, поглощая обильный завтрак, вновь принялась мучить меня расспросами. На сей раз ей хотелось узнать, вышибал ли кто-нибудь ее супруга с планеты — i за жульничество, подлог, контрабанду или мелкие проступки, вроде плевка в чай инспектору таможни. Мне пришлось ее разочаровать; кроме истории с шабнами, обмана с панджебским серебром и других таких же операций, я не свершил ничего героического и противозаконного. Могу сказать, я даже не крал “Цирцею”, ибо в момент хищения она называлась иначе и выглядела по-иному — ведь длинный цилиндр так же не похож на короткий, как целая сигара на окурок в пепельнице.

Шандра, пребывая в романтическом настрое, желала докопаться до причин моей лояльности.

— Все дело в моих сединах, — объяснил я. — Человек моих лет семь раз отмерит и только потом примется шарить в кобуре. И тут он вспомнит, что она пуста, а бластер — в корабельном сейфе, под тремя замками… Хорошая привычка! В девяноста девяти случаях из ста она позволяет избежать больших неприятностей.

— А кулаки? У тебя ведь есть кулаки, и ты умеешь драться! Ты мог разбить физиономию Жоффрею! — с кровожадным видом воскликнула Шандра.

— Грозный космический волк измордовал слугу Божьего… Нет, дорогая, обойдемся без таких экзекуций. Для спейстрейдера лучший способ решения всех проблем — здесь! — Я помахал своей чековой книжкой. — Хотя бывают и исключения…

Шандра насторожилась:

— Ты это о ком?

— Ну, к примеру, о Траске с “Немезиды”… Импульсивный парень, без всяких тормозов… Был оштрафован и изгнан с трех планет — с Хепера, Беовульфа и Америции… драка, дерзость, сопротивление властям, попытка справить малую нужду в стенах святого храма… еще — пьяный разгул… Впрочем, я ошибаюсь — пьянствовал не Траск, а Шард, и случилось это после того, как он похитил у Макса Джонса дубликате массы.

— Шард? Рокуэлл Шард с “Шаловливой красотки”, любитель дальних прыжков? — Брови Шандры приподнялись. — Твой соперник в борьбе за титул лучшего навигатора? Это о нем писали Шефер и Джус?

— О нем. Но мне он не соперник, дорогая; как говорится, suum cuique, каждому свое.

— Чем же он прославился?

За кофе и десертом я рассказал ей эту повесть. Тут не пахло трагедией, поэтому Шард не превратился в героя балетов, опер и драм, а был лишь упомянут в книжке Шефера и Джуса и в других трудах, посвященных истории космоплавания. Известность пришла к нему не так давно, в результате рейса с Аластора на Землю; он одолел весь путь тремя прыжками, сорвал приличный куш и пропил заработанное в земных кабаках, едва не лишившись своей “Красотки”. Но началось все с Аластора, где лет восемьсот назад изобрели дубликатор массы. Очень хитрое устройство: суешь в него эталон, и оно штампует любое количество копий — разумеется, с чудовищным энергопотреблением. На брильянтах тут не разбогатеешь, но есть кое-что подороже — кристаллошелк и микросхемы для роботов и компьютеров, особенно гениального класса. Такой прибор можно продать лишь на планете с высокоразвитой технологией, но уж на ней вам отсыплют золота полные трюмы! Если вы доберетесь туда первым.

Но Шард, к его великому сожалению, был вторым. Первым являлся Макс Джонс с “Асгарда”, закупивший спецификации на дубликатор двумя годами раньше. Не стоило гадать, куда направился Джонс: в соседнем галактическом рукаве кружились вокруг своих светил Марун, Аэрлит, Траллион, Уисти Смейда, планеты бедные и малонаселенные, но за ними располагался индустриальный Алфанор, а дальше — Логрес, один из Пяти Миров, в котором денег куры не клевали. Ну а за Логресом шла Земля, конечный итог всей гонки, где победителя ждал драгоценный приз — слава, признание и самые выгодные контракты.

Шард полагал, что если рискнуть и отправиться прямо с Аластора на Алфанор, преодолев одним прыжком семьдесят три парсека, то Джонс останется за кормой. Затем он мог посетить высокоразвитые миры в окрестностях Логреса — Новую Македонию, Розу Долороса и Горизонт либо проложить маршрут к Логресу, а оттуда — прямиком на Землю. Прикинув все эти варианты, Шард приобрел спецификации (по более низкой цене, так как он считался вторым покупателем) и прыгнул к Алфанору. Теперь это уже история, и я могу сказать, что никто таких переходов не делал — Шард был первым и последним среди кандидатов в самоубийцы. Ему повезло; и в итоге, когда Джонс достиг Алфанора, дубликатор уже трудился там, штампуя мозги для роботов и записи с нейроклипами. Джонс — парень сообразительный и сразу понял, что произошло. Он направился к Логресу, рассчитывая, что соперник торгует на Новой Македонии, но Шард и здесь успел его опередить. Земля, само собой, тоже отпадала.

— Должно быть, Джонс сильно разозлился, — прокомментировала Шандра.

— Если и так, то вида он не подал. Они с Шар-дом являлись конкурентами, и Шард рискнул заплатить дорогую цену — и победил! Что мог сказать Джонс? Ну и дьявол с ним! Я бы тоже присоединился к такому пожеланию. Старый Ник, несомненно, пребывал с Шардом, так как “Красотка” благополучно достигла Земли, дубликате? принес своему владельцу фантастическое состояние, а затем Шард пустился в загул и пьянствовал двенадцать месяцев без одной недели. Земля же; надо отметить, теперь прелюбопытное местечко: население — семь миллиардов, считая с Марсом, Венерой и космическими городами, но бедняков там не сыщешь днем с огнем. Все бедняки, все недовольные, все диссиденты, сектанты, фанатики и фашисты, коммунисты и террористы давно эмигрировали; остались те, кому и под земным солнышком жилось неплохо. Понятно, что это значит: там, на древней нашей прародине, не возникает проблемы, как разбазарить деньги. Не возникло их и у Шарда. Очнувшись в одном орбитальном борделе, он выяснил, что на счетах полный ноль, а в трюмах — вакуум, что время истекает, и “заинтересованные лица” готовы взять его “Красотку” на абордаж. Это Шарда совсем не устраивало; он дополз до челнока, перебрался на корабль и врубил двигатели.

Глаза Шандры недоуменно округлились:

— Взять на абордаж, Грэм? Что это значит? Разве Земля — прибежище разбойников? Или экспроприаторов?

— Нет, дорогая. И на Земле, и на любой другой планете экспроприаторы действовали бы совершенно легально, в рамках Закона Конфискации. Понимаешь, просторы Галактики необъятны, в ней тысячи обитаемых систем, и торговых космических кораблей всегда не хватает. Все заинтересованы в том, чтобы корабли летали, перевозили груз и поселенцев, а спейстрейдеры не сидели на месте, просаживая деньги в кабаках. И потому ни в одном из миров спейстрейдер не может оставаться дольше года. Это — максимальный срок; затем любой авантюрист имеет право захватить корабль, оставив бывшему торговцу свои” планетарные владения.

Все до последней нитки — дом, имущество, финансовые средства, любую собственность плюс гражданский статус… Но это паршивая сделка для спейстрейдера, чистый проигрыш! Хоть в пограничных мирах, хоть на богатой Земле!

Шандра призадумалась, но тогда я не обратил внимания на ее рассеянный вид и складку меж бровей. Мы допили кофе, вызвали аэрокар и отправились в усадьбу принца, прелестное имение с обширным парком среди холмов, километрах в сорока от Фотсваны. Его Высочество пригласил нас посетить этот чудесный уголок дня через три после шоу мадам Удонго — как я считаю, в благодарность за удовольствие, полученное его наложницами. Нашим гидом был управляющий поместьем; сам принц слишком занят, чтобы уделять внимание гостям, даже если они прилетели из космоса. Как я упоминал, принц-наследник ведает исполнительной властью, а отец-монарх — законодательной, и в том — средоточие государственной мудрости малакандрийцев. Принц, трудясь с утра до ночи, руководит кабинетом министров, общается с губернаторами, разбирает всевозможные споры, судит, карает и награждает. Но после восшествия на престол он может отдыхать до конца дней своих, ибо все законы на Малакандре давно изданы и должность монарха всего лишь приятная синекура. Словом, как говорили латиняне, aquila non captat muscas, то есть орел не ловит мух.

В усадьбе принца есть заболоченная низина с небольшими речками, где водятся крокодилы — разумеется, африканские, привезенные на Малакандру десять или двенадцать тысячелетий тому назад. Собственно, это главная достопримечательность поместья, так как крокодилов нет больше нигде — разве лишь в самых богатых зоопарках на Пенелопе и Логресе. Как вы понимаете, переселенцы везут с собой более полезных животных — свиней, коров и овец, лошадей и шабнов, или, на худой конец, страусов; а вот лететь к звездам в компании зубастых рептилий никому не приходило в голову. Так что крокодилы Его Высочества — большая редкость в обитаемом космосе, и мы с Шандрой с благоговением любовались на них.

Правда, за минувшие тысячелетия они очень измельчали и теперь походят на метровых ящериц с мясистыми хвостами. Тушеный хвост крокодила считается на Малакандре королевским блюдом, и мы имели честь его отведать — в беседке у реки, под вековыми деревьями и свисающими с них цветущими лианами. Во время трапезы живые крокодилы плескались почти у наших ног, и Шандра, глядя на разверстые пасти и буро-зеленые спины, сказала:

— Несправедливо! Это несправедливо, Грэм!

— Такова жизнь, моя милая. Одни — едят, других — едят, — отозвался я, имея в виду крокодилов.

— Нет, я о Шарде… Ведь даже космическим торговцам нужно временами передохнуть. Почему их лишают права поселиться в каком-нибудь мире и провести там пять или десять лет? Это несправедливо!

— Люди, живущие на планетах, так не думают. Они ценят нас, они относятся к нам с уважением — особенно в пограничных мирах, но они хотят, чтобы мы продолжали летать. Поэтому мы нигде не можем задержаться надолго. Глаза моей принцессы потемнели, она задумалась.

— Неужели нельзя обойти этот закон? Ведь Бог не обидел спейстрейдеров хитростью! Должны быть способы!

— Разумеется, детка, но все они достаточно тривиальны, неприятны и небезопасны. Можно отыскать безлюдный мир и жить там в полном одиночестве… Можно высадиться тайком на малонаселенной варварской планете… Можно, наконец, болтаться на окраине какой-нибудь системы, как это сделал Регос.

— Мрачные перспективы, — пробормотала Шандра.

— Согласен. И все-таки спейстрейдеры идут на это. Мы тоже люди, милая, нам необходима новизна, нам надо ощутить, что мы не выброшены из потока времени… Но лучшим способом считаются странствия за пределами Окраины и изучение новых миров. Ведь кто-то должен их открывать! И кто-то — быть может, мы с тобой — когда-нибудь встретится с чуждым разумом… Но эти исследования весьма опасны, и не всем везет так, как повезло мне.

Я все еще жив, хотя разыскал сотни пригодных для колонизации планет.

— А те… те, кому не повезло… Что стало с ними? — спросила Шандра после долгой паузы. Я пожал плечами.

— Никто не знает, так как ни один из них не вернулся в обитаемую вселенную. Взять хотя бы Дэвидса с “Четырех грачей”… Его корабль был найден на орбите у прекрасного, но безлюдного мира, получившего имя Баратария. Кому ведомо, что там случилось? Корабль нашли Эдвард Смит с женой Ивонной (тогда они оба летали на “Жаворонке пространства”), и был он в полном порядке — хоть сейчас врубай двигатели. Поднявшись на борт, Смит поинтересовался у компьютера, где же находится хозяин. Тот ответил, что хозяин внизу, вместе с “Китом-полосатиком” и “Трилобитом”, и от этой компании нет никаких сообщений уже сто сорок три стандартных года. “Кит-полосатик”, дорогая, это катер Дэвидса, а “Трилобит” — земноводный мобиль на воздушной подушке. Я слышал, что оба эти суденышка имели неплохие компьютерные мозги, да и оборудовал их Дэвиде наилучшим образом, словно космическую яхту какого-нибудь миллионера.

Смит тут же велел передать позывные на частоте “Кита”, и катер отозвался. Он, как и корабль, был в полной исправности, только дюзы грязью занесло и корпус оплели лианы. Смит с женой и парой роботов спустился к нему, велел откопать, а потом устроил форменный допрос. Но ничего толкового не узнал: по утверждению компьютера, хозяин на “Трилобите” отправился исследовать окрестные болота и леса и сгинул. Связи с “Трилобитом” не было, и Смит не сумел его отыскать — возможно, случилась авария, и мобиль погрузился в трясину. Вот так-то, девочка… Опасное это занятие — прогулки по неведомым мирам!

Шандра покивала головой, затем печаль на ее лице сменилась любопытством:

— А корабль? Корабль Дэвидса? С ним что произошло?

— Корабль достался Смитам, и это уже совсем другая история. Эд с Ивонной решили продать его на какой-нибудь из богатых планет и отправились в путешествие: Смит — на “Жаворонке”, а Ивонна — на “Грачах”. И первой на их пути

Была Песня-в-Сердце, недавно колонизированный мир, где они с успехом поторговали, опустошив корабельные трюмы. Смит хотел там избавиться от “Грачей”, но Ивонна его убедила, что надо лететь к Трантору — на Транторе, дескать, возьмем втрое против цены, назначенной колонистами. В чем-то она была права: Трантор — высокоразвитый мир и находится всего в шести парсеках от Песни, так что Смит согласился. Ему и в голову не пришло, что у супруги есть свой план насчет “Четырех грачей”.

Добравшись в систему Трантора, он выяснил, что Ивонна на планете не появлялась. Бедный парень! Решив, что случилась беда, он стал обшаривать астероиды и сателлиты газовых гигантов, холодея при мысли, что Ивонна не правильно рассчитала прыжок и угодила в точку дестабилизации. Но Смит не нашел ничего — ни останков, ни радиоактивного облака, какое образуется при мощном взрыве… Лишь спустя двести или триста лет он узнал, что супруга решила самостоятельно заняться бизнесом и странствует по Галактике в одиночку. А самое обидное — что она переименовала корабль, назвав его “Лопнувший Смит”! Шандра смущенно хихикнула.

— Ужасная женщина, да, Грэм? Ведь они были обвенчаны? Как мы с тобой, согласно традиции чести и закону космоса?

— Не знаю, дорогая, не знаю… Конечно, она носила его имя, но это ни о чем не говорит — есть множество форм брака и множество видов брачных контрактов. Ходят слухи, что Смит — неплохой парень и что во всем виновата Ивонна, но я не спешил бы ее осуждать. Представь, может быть, он пилил ее денно и нощно, унижал, попрекал или считал бесплатным приложением к кораблю… А может, ей надоела роль “второй половины команды Смита”… Не знаю, детка! Так ли, иначе, она надула его, и я не берусь судить их спор — ни сейчас, ни в прошлом. Особенно в прошлом, когда мне хватало своих неприятностей. Перегнувшись через стол, Шандра сжала мое запястье. Пальцы у нее были прохладными, сильными.

— Тебя тоже обманули? Кто? Женщина? Одна из прежних твоих жен?

Я молча кивнул, стараясь изгнать из памяти образ Йоко. Я думал о том, что счастлив с Шандрой и что человеческое счастье так ненадежно, так хрупко и так до обидного нелепо зависит от обстоятельств. Если бы я не собрался на Мерфи… Если б туда не свалилась комета… Если б власть не захватили клерикалы… Если б отец не отдал Шандру в монастырь… Если бы, если бы, если бы! При ином раскладе карт Шандра вышла бы замуж за высокого стройного мерфийца с золотыми кудрями до колен… Отсюда следовал неутешительный вывод, что встреча наша случайна и случайно счастье — как у бабочки и мотылька, занесенных бурями с двух далеких материков на необитаемый остров. Но все-таки эти бури соединили нас и даровали радость! А если б мы не встретились?..

Я поделился этой мыслью с Шандрой, и она вздрогнула — будто ухоженный парк вокруг нас внезапно заледенел под холодным ветром.

— Если б мы не встретились… Это ужасно, Грэм! И я не хочу об этом думать!

ГЛАВА 13

Безусловно, истории Регоса и Смитов натолкнули Шандру на некоторые размышления. И тут, и там фигурировала супружеская пара, но первый случай являл пример неистовой и бурной страсти, второй же — мерзкого обмана. Я полагаю, именно так судила Шандра об Ивонне Смит, невзирая на все мои оговорки. Прекрасная Сдина Бетин была для нее примером самоотверженности и благородства, а хитроумная супруга Смита — синонимом предательства. Но в конце концов эти истории не касались непосредственно меня — точнее, моего прошлого. Они послужили лишь катализатором определенной фазы наших отношений, столь же неизбежной, как шепот мириад голосов в поле Ремсдена. Представьте мужчину моих лет, который не склонен к целибату, который изрядное время таскается по Галактике — и, само собой, встречает самых разных женщин. Одни становятся его подружками на ночь, другие — любовницами на пару недель, а с третьими он заключает брачный контракт согласно традициям чести и законам космоса… Отбросим всех подружек и любовниц (даже с помощью “Цирцеи” я не сумел бы сосчитать, сколько их было); тогда в сухом остатке мы имеем жен — женщин, с которыми я делил постель, которых любил и с которыми был связан долгие десятилетия.

Теперь представьте юную леди Киллашандру, супругу поименованного выше ловеласа. Неизбежен момент, когда ей захочется узнать о прежних его привязанностях, о женщинах, пленявших его в былые годы; и то, что он расскажет, будет упрятано ею в дамять, не раз обдумано и истолковано — к пользе его либо к вреду. Хорошо, если к пользе — а если наоборот? Это грозило нарушить нашу супружескую идиллию.

Я не скрывал от Шандры ржавчину прежних брачных уз, что тянулись за мной подобно цепям каторжника. Было бы нелепо отрицать этот факт; нельзя прожить столь долгую жизнь без женщин, в ожидании той, что станет твоей единственной любовью. Но все-таки мне не хотелось, чтоб тема о женах слейстрейдеров всплыла так быстро в наших разговорах. Я полагал, что Шандра еще не готова ее обсуждать с полной и беспристрастной объективностью; и ее волнение, когда я рассказывал истории о Регосё и Смитах, лишь подтверждало этот вывод. Но ведь с чего-то я должен был начать, не так ли?

Наш супружеский кодекс (я имею в виду торговцев) определяется нашей профессией. Есть разные формы брака, и заключенный между мной и Шандрой является сравнительно редким; он — словно пик меж пологих холмов, вершина, увенчанная самыми искренними и прочными обетами. Гораздо чаще практикуется временное супружество, когда девушка сопровождает спейстрейдера в так называемом “кольцевом полете”: спустя триста, четыреста или пятьсот лет он обязуется доставить ее к родным пенатам и выплатить определенное вознаграждение за ласку и любовь. Бывает, такие брачные узы расторгаются в другом месте, если супруга намерена оставить корабль по достижении одного из миров, оговоренных контрактом; в этом случае она заключает брак с целью совершить бесплатное путешествие. Оба эти способа практикуются на сравнительно благополучных планетах; а там, где узаконено рабство, спейс-трейдер может просто купить девушку — или целый гарем, если здоровье позволит. Судьбе таких невольниц не позавидуешь: хозяин может продать их, высадить в любом порту или выкинуть в открытый космос. Правда, я не слыхал о таких зверствах — как и о том, чтобы спейстрейдеры торговали рабами. Обычно этих девушек отпускают где-нибудь на Окраине, в каком-нибудь мире, где женщин еще немного и где любой из них нетрудно обзавестись семьей.

К счастью, я никогда не покупал рабынь и не заводил гаремов. Я-не гений лицедейства и не сумел бы скрыть от Шандры такую историю; рано или поздно она догадалась бы о моем позорном прошлом либо нашла компромат в компьютерных файлах. Жена — что совесть; со временем она расколет вас, узнав и лучшее, и худшее, а дальше все зависит от темперамента и чувств: на основании одних и тех же фактов любящая женщина сочтет вас благородным рыцарем, а ведьма и мегера — отъявленным мерзавцем.

Итак, едва мы покончили со Смитами, я приготовился к дальнейшим расспросам, и с ними дело не задержалось. Снежная лавина, помилуй Бог! Потоп на Малакандре! Мою супругу интересовали все подробности: сколько раз я был женат?.. вспоминаю ли тех женщин?.. любил ли их больше, чем ее?.. где встретился с ними, как расстался?.. И, наконец, — какие они были? Я твердо знал, что Шандра не относится к числу мегер, и все же мне не хотелось тревожить скелеты в своих шкафах. Во всяком случае, не сразу; когда-нибудь я расскажу ей о первой своей жене, матери малышки Пенни, и о коварной Йоко. Когда-нибудь, но не сейчас!

И потому я начал говорить о Дафни.

Мы встретились с ней на Кадате, одном из тех миров, что был заселен в шестнадцатом или семнадцатом тысячелетии космической экспансии. Дафни была маленькой стройной блондинкой, с округлыми формами, упругой грудью и шаловливо вздернутым носиком; ей стукнуло тридцать, и в современных понятиях она являлась совсем девчонкой. В своей короткой жизни она повстречала немногих, и все были к ней добры, все представлялись ей милыми, достойными полного доверия и самой горячей приязни. Наверняка это было не так, но как именно, Дафни не интересовало; на любой из тем она могла задержать внимание не дольше пяти секунд и оказалась на редкость пустоголовой. Удивительный случай! До сих пор не знаю, кто так подшутил над бедняжкой! Гены она унаследовала превосходные: ее отцом был безымянный гений из местного банка спермы, а матерью — самая деловая из всех деловых кадатских дам. Ей принадлежала четверть планетарных алюминиевых заводов, а кроме того — лесные угодья величиной с земную Сицилию. К несчастью, с мамашей-миллионершей случилась финансовая катастрофа, и этот крах ей пережить не удалось — под руками у нее был бластер, и в тот момент, мне кажется, она думала не о дочери, а о своем рухнувшем богатстве. Но что-то ей удалось сохранить, и все эти средства были отписаны на имя Дафни — не слишком много для транжиры и глупца, но вполне достаточно для человека разумного. Увы, Дафни к этой категории не относилась! В ее хорошенькой головке бродила всего лишь тройка мыслей — да и тем, как я подозреваю, было тесновато. Первая: счет в банке со временем растет, а его владелец — богатеет; вторая: в богатом мире легче и проще жить, чем в бедном; и третья: через четыре-пять столетий Кадат будет богатым миром, а ее счета вырастут до небес. Она, можно сказать, зациклилась на этих идеях и хотела подловить спейстрейдера, обратив свои мечты в реальность.

Тут я ей и подвернулся…

Я замолчал, и Шандра с тревогой уставилась на меня.

— Грэм, милый, ты печалишься? У тебя такой тоскливый взгляд… Еще немного, и я начну ревновать!

— Что сделаешь, принцесса, тебе достался потертый товар… без надписи на упаковке: “Невинность, обращаться с осторожностью!” Жаль, верно? С таким штампом ты сильней любила бы меня?

Ее глаза сверкнули от обиды. Я вновь забыл, как она ранима; наверное, пройдет немало лет, пока она научится смеяться каждой моей шутке, даже самой глупой.

— Грэм, это несправедливо! Массаракш! Ты, старое чудище из космоса…

Я поднял руки, сдаваясь и вымаливая прощение.

— Не сердись, милая… можешь меня укусить, если я заслужил… Но от своих воспоминаний не скроешься и не сбежишь! А я вспоминаю о Дафни с сожалением и с радостью. Я вижу ее мордашку, касаюсь ее щеки, целую губы, и мне приятно; но стоит услышать ее голосок…

— Что-то у вас не получилось, дорогой?

— Все не получилось! Все, кроме постельных забав! Но секс — не самое главное, а в остальном мы подходили друг другу не больше, чем еж и курица. Да, именно так: еж и курица в одной упряжке…

Я понял это не сразу — слишком много дел навалилось перед отлетом. Я собирался понадежнее разместить капиталы Дафни — теперь на мне лежала ответственность за ее состояние, а значит, за ее судьбу. Я продал остатки лесных угодий и земли; это имущество без хозяйского глаза грозило одними убытками. Я вложил ее средства в несколько разных отраслей: морские перевозки, системы коммуникации и связи, переработка вторичного сырья, жилищное строительство, пивоваренный завод, частная клиника, муниципальные займы… Если прогресс на Кадате не остановится (что маловероятно), то деньги будут делать деньги — особенно в таких надежных областях, как выбранные мной. Затем я назначил крупнейший из столичных банков надзирать за всем имуществом моей супруги, договорился о процентных ставках и премиальных платежах, подписал все нужные доверенности и упрятал акции в банковские сейфы. Покончив с этими делами, мы с Дафни отправились странствовать среди звезд. Согласно нашему контракту я обязался возвратить ее домой ровно через половину тысячелетия. Разумеется, речь шла о стандартных годах; наше личное время могло колебаться от пяти до семи десятилетий.

Но это тоже немалый срок, и через два-три месяца я начал сожалеть, что он не равен, скажем, году. Дафни была милой и ласковой девушкой, но что она могла мне предложить — разумеется, кроме секса? Увы, ничего! Если у нее имелась пара извилин под черепом, это никак не влияло на наши беседы. Кончались они всегда одинаково: Дафни, подняв мечтательный взгляд к потолку, размышляла о том, как вернется домой, как разбогатеет и будет хвастать всем и каждому, что была супругой великого капитана Френча, Торговца со Звезд. Живи мы где-нибудь “внизу”, на планете, ее разговоры и наивное тщеславие не раздражали бы меня, но корабль — более ограниченная территория, и скрыться от Дафни я мог разве что в реакторном отсеке.

Шандра усмехнулась:

— Не понимаю, Грэм! Если она была такой надоедливой, почему ты не разорвал контракт и не выплатил неустойку?

— Видишь ли, дорогая, я очутился в ловушке: Дафни меня любила, я это знал, и я не мог обмануть ее доверия. Слишком она была неприспособленной и беззащитной! Она надеялась лишь на меня и на свое грядущее богатство — две стены, которым полагалось оградить ее от всех опасностей и тягот мира. Я не мог ее бросить! К тому же я сомневался, что ее состояние на Кадате будет таким большим, как она надеялась. Эта мысль, сказать по правде, мучила меня всю дорогу и не давала спать.

— Но отчего? Ведь ты поместил ее деньги в самые выгодные предприятия, и…

Я взмахнул рукой.

— Не говори мне о выгоде, которая светит через половину тысячелетия! Это как икра от лосося из той речки, что потечет с гор, если случится жаркое лето и ледник растает… Может, лето и впрямь будет жарким, и речка появится, и лосось — да только не ты его выловишь, и не тебе достанется икра!

Словом, миновал год, и у меня начались галлюцинации. То мне чудилось, что на Кадате власть захватили коммунисты и, по своему обыкновению, национализировали все, от заводов и фабрик до последней курицы; то я маялся, представляя, как на Кадате грянула чудовищная гиперинфляция — мне снились купюры с бесконечным числом нулей, и каждый нуль хохотал над старым доверчивым Френчи, нагло разевая пасть. Еще я думал о том, что ка-датские банкиры могли меня ограбить и надуть, что все компании, включая пивоваров и старьевщиков, могли благополучно лопнуть, что какой-нибудь дальний родственник Дафни мог обратиться в суд, чтобы ее признали погибшей и лишили материнского наследства. Помимо всех этих страхов не исключалась вероятность демографического взрыва и как следствие — жесткого кодекса для эмигрантов; иначе говоря, Дафни могли не пустить на родину, словно загулявшую без спроса кошку. Такое уже случалось — на Транае, Сан-Брендане и в других мирах. Эти мысли мучили меня из месяца в месяц; я чувствовал, что близок к безумию, когда пытался представить все возможные неприятности. Особенно самую страшную: Дафни не пускают на Кадат! И что мне тогда с ней делать?..

— Хмм… — Шандра принялась задумчиво накручивать золотистый локон на палец. — А что ты скажешь про амплуа любимой зверушки? Ты мог бы гладить ее, а она мурлыкала бы в ответ… Или ты поселил бы ее в саду, чтоб она поливала цветочки и болтала с рыбками… А может, наоборот… Не сомневаюсь, ты бы справился и что-нибудь придумал. Ты ведь такой хитроумный мужчина, Грэм! Кажется, ревность покинула Шандру, сменившись иронией. Или она вообще не ревновала, а только делала вид? Во всяком случае, прогресс был налицо: там, где звучат шутки, нет места раздражению и неприязни.

— Я не люблю домашних зверушек, дорогая. И при всем своем хитроумии я мог бы сделать только одну вещь: дождаться окончания контракта и подыскать для Дафни новый мир.

— Это было бы сложно?

— Не думаю. Какая-нибудь планета на Окраине или развивающийся мир, где еще не приняли жестких иммиграционных законов… Я мог бы снабдить ее деньгами, оставить там и забыть о ней. Но надолго ли? Я знал, что она будет мучиться и страдать, если мы расстанемся таким вот образом; деньги мои превратятся в подачку, и чем я буду щедрее, тем с большей остротой она почувствует свою нищету. Не унижать ее, не оставлять ей ничего? Такой вариант тоже исключался: без денег она бы погибла.

По лицу Шандры промелькнула тень.

— Неужели деньги так много значат? Больше, чем любовь и доброта, милосердие и справедливость?

— Нет, девочка, разумеется, нет. Доброта, милосердие и любовь, оплаченные деньгами, неискренни и лицемерны, а купленная справедливость попахивает коррупцией. И все-таки деньги очень важны — не сами собой, а как залог свободы. Такова реальность, моя дорогая! Лишь богатый свободен, свободен в той мере, в какой это дозволено Мирозданием. Заботы о пище и крове не беспокоят его, он волен идти куда пожелает и делать то, к чему стремится… За деньги не купишь любовь, но как отыскать ее бедняку и как сохранить? Я знаю людей, которые брезгают деньгами, считая их злом, но это лишь поза, нелепая поза, признак скудоумия или гордыни. Ведь деньги не творят ни зла, ни добра — и то, и другое свершается человеком! Деньги лишь мера его могущества, силы и власти. Шандра покачала головой.

— Не знаю… Наверное, ты прав… Не знаю, Грэм… Я никогда ничего не имела.

— Но теперь имеешь и должна распоряжаться этой силой с толком. Как в случае с Файт.

Она улыбнулась, кивнула, и я продолжил рассказ о Дафни.

— Я пытался развить ее ум, но эта нива, кажется, была абсолютно бесплодной. Книги ее не интересовали — равным образом как и музыка, живопись или голофильмы, которые она смотрела со скучающим видом, не спрашивая ничего. Ей не требовались объяснения, ни мои, ни “Цирцеи" — ; главное, чтоб зрелище было красочным — и желательно со стрельбой, эротикой и мордобоем. Я не против таких картин, но все хорошо в меру; мера же означает разнообразие, а вкусы Дафни отличались удивительным постоянством. Временами я приходил в отчаяние, едва ли не в бешенство, и был готов придушить ее — но тут она прижималась ко мне, брала мою руку, начинала лепетать свои глупости, и сердце мое оттаивало. Ее губы были такими сладкими!

Моя супруга не удержалась от комментария:

— Кассильда бы сказала: вот лучший способ укрощения мужчин! И твоей Дафни он был известен! Не такая уж она глупенькая, как ты считаешь. Я мог бы кое-что возразить Шандре, но предпочел вернуться к Дафни.

— Сколько же длилось мое нелегкое супружество? Не пятьдесят лет, в этом я точно уверен. Совершив дюжину длинных прыжков, я выиграл за счет релятивистского эффекта какую-то толику времени — два десятилетия или побольше; возможно, лет двадцать пять или тридцать. Хвала Ремсдену, хоть с этим я мог управиться!

Соотношение личного или физиологического времени к стандартному колеблется у спейстрейде-ров в широких пределах и в конечном счете зависит от избранной ими тактики. У сторонников коротких прыжков этот коэффициент может быть равен одному к семи или к двенадцати, а Шард и другие торопыги добились феноменальных результатов — один к сорока и даже один к пятидесяти. Очевидно, это отражает характер каждого из нас, так как на протя-. жении тысячелетий коэффициент практически не меняется, подтверждая справедливость поговорки, что горбатого лишь могила исправит. Как-то я произвел расчеты и выяснил, что мой реальный возраст чуть больше двух тысяч лет, и это соотношение, один к десяти, меня вполне устроило. Чтобы выдержать его, я перемещаюсь прыжками в восемь-двенадцать парсеков и провожу в каждой из звездных систем месяцев пять-шесть, считая с торможением и разгоном на ионных двигателях. Но из-за Дафни я пренебрег своими правилами; риск дестабилизации был не так страшен, как опасность умереть со скуки.

Наконец звезды отмерили нужный срок, время истекло, мы добрались до Кадата, и я облегченно вздохнул. А потом вздохнул опять, но уже с самым горьким предчувствием.

— Почему, дорогой? — перебила меня Шандра. — Ты не хотел с ней расставаться? Или ее богатство пошло прахом?

— К счастью, нет. За эти пять столетий Кадат превратился в уютный и тихий мирок, где не было еще ограничений для иммигрантов — тем более весьма состоятельных. Я выяснил, что Дафни сохраняет свой гражданский статус и что капиталы ее приумножились стараниями опекунов. В их банке — удивительное дело!

— командовала прежняя администрация, и теперь я мог доверять этим людям как самому себе. Ведь они, в конце концов, не обобрали мою жену, устояв перед всеми искушениями!

— Прекрасно! У этой истории отличный конец, дорогой! Почему же тебя терзали горькие предчувствия?

— Потому что я слишком хорошо знал Дафни. Она не понимала, зачем существуют деньги и как ими пользоваться. Ей казалось, что главная цель, с которой их придумали умные люди, состоит в том, чтобы все остальные могли платить за удовольствия и развлечения. Пожалуй, это было верно в каком-то смысле, если считать всех остальных глупцами! Словом, я беспокоился из-за того, что Дафни промотает свой капитал и сядет на мель — а может, ее подтолкнут туда чьи-то заботливые руки. Я обратился к нашим банкирам, уговорив их не расторгать опекунский договор и выплачивать Дафни ренту, пока она не выйдет замуж за разумного и порядочного человека. Но критерии разумности и порядочности я описать не мог, поэтому кандидатура ее будущего мужа вызывала большие сомнения — им мог оказаться какой-нибудь мерзкий тип, ловец удачи, желающий попользоваться ее доходами. Но тут уж я ничего не мог поделать — как и мои банкиры! Я улетел с Кадата в расстроенных чувствах, терзаемый мрачными мыслями; я не сомневался — и не сомневаюсь сейчас, — что Дафни влипнет в какую-нибудь историю с самым печальным концом. Шандра пожала плечами:

— Наверно, такой опыт был бы для нее полезен. Но я думаю, остаться без гроша на тихом уютном Кадате — не самое страшное. Вот удрать от компании людоедов… или вычистить котлы в монастыре… или провести денек-другой в Радостном Покаянии, без пищи и питья… Такие вещи вырабатывают характер!

— Не думаю, чтоб Дафни это пошло на пользу, — людоеды сожрали бы ее, а в монастыре она бы повесилась. Не суди по себе, моя милая; трудности закаляют характер, если он есть, и губят, когда закалять нечего. Потому-то я и беспокоился о Дафни! ВеДь она, как и все мы, бессмертна, а в долгой жизни есть свой риск — рано или поздно сталкиваешься с ситуацией, когда необходимы мужество, мозги или хотя бы выдержка. Ничего такого у нее нет, и первая же передряга окажется для нее роковой. Ей будет мниться, что все к ней добры, что все вокруг — честнейшие милые люди, что денег у нее без счета, что она молода и прекрасна и никогда не умрет… Но все-таки ей суждено умереть. Я только надеюсь, что это случится не самым болезненным способом. Я замолчал. Шандра тоже молчала, опустив зеленые очи и разглаживая локон на виске. Потом губы ее шевельнулись:

— Это был самый неудачный из твоих браков, Грэм? Самый неприятный и тоскливый? Оставивший самые тяжкие воспоминания? Я невесело усмехнулся. — Если бы так, моя милая! Если бы так! Все познается в сравнении, и Дафни была еще не самым худшим вариантом.

ГЛАВА 14

Хоть эти воспоминания о прошлом не приносили мне радости, мы были счастливы на Малакандре. Мы занимались здесь всем тем, что невозможно делать на “Цирцее”, для чего необходим целый мир — с лесами, горами и океаном, с множеством людей, животных и птиц, с настоящими рассветами и закатами, с жарким солнцем и высоким небом. Мне хотелось, чтоб Шандра воочию испытала все, что видела прежде в голографическом изображении. Природные чудеса и красоты восхищали мою принцессу; не замечая времени, она могла любоваться радугой над хрустальным водопадом, прибоем у скалистых берегов или бескрайней оранжевой степью, что где-то вдали, за горизонтом, сливалась с песками пустыни. Хоть Малакандра не столь живописна, как Барсум, на этой жаркой планете есть свои очаровательные местечки — пещерный лабиринт у полюса, изрезанные фиордами берега, полноводные реки равнин, причудливые скалы, что приняли под действием солнца и ветров невероятные очертания. Все это — и многое другое, на что нам удалось взглянуть, — вызывало у Шандры восторженный трепет, и я с невольным беспокойством думал о том времени, когда ей придется покинуть Малакандру. Были и другие вещи. Она никогда не ходила на яхте под парусом, не плавала в пенных волнах прибоя, не скользила среди облаков на воздушном крыле, не опускалась в глубины вод, к подножиям рифов, в чащу зеленоватых водорослей, колеблемых робким плавным течением. Она не играла на скачках, не бродила по тихим уютным лавчонкам, заполненным всякой чепухой, не рылась на полках, отыскивая древние записи и книги, не посещала концертов и спортивных состязаний, не делала тысячу других вещей, приятных и возбуждающих. Я мог подарить ей все это, и я дарил, дарил без числа, упиваясь ее восторгами, восторгаясь ее восхищением, наслаждаясь ее детской радостью. Мрачные тени Арконата медленно, но неизбежно испарялись из глубин ее души, воспоминания о прошлом все реже и менее остро тревожили ее, она становилась спокойней, сильнее, уверенней; иногда она походила на ребенка, впервые познающего мир, иногда поражала меня зрелостью своих суждений. Теперь, оглянувшись назад, я думаю, что это было самое счастливое наше время — чуточку беззаботное и шальное, как теплый ветер, пролетавший над травяными равнинами Малакандры. Я не могу утверждать, что возродил в ней женственность — отнять ее у Шандры не удалось бы никому, и даже годы заключения в монастыре не вытравили в ней всепобеждающего женского начала. Однако жизнь ее до встречи со мной была тяжела и протекала в лишениях и унижениях, а подобные вещи не забываются сразу и вдруг. Лишь время вылечивает эти раны, всемогущее время, яркие впечатления, положительные эмоции и участие близкого человека. Я делал все, что мог, но я понимал, что прошлое не отпустит ее в ближайшие годы — быть может, в десятилетия. Были, были такие признаки — увы!.. Скажем, она никогда не пела, хоть в детстве отец пророчил ей карьеру великой певицы; я даже не знаю, каков ее голос — вероятно, сопрано или меццо-сопрано, но не контральто. Она не любила шить и заниматься кухонными делами, оставляя эти заботы роботам; она не терпела церковную музыку, хотя отличалась редкостной музыкальностью; вид свободного платья, напоминающего рясу, повергал ее в ужас; она с большей охотой ела овощи, фрукты и сладости, чем мясное. Очевидно, мясные блюда казались ей подозрительными — то была инстинктивная боязнь, наследие каннибальских времен, жуткая память о Мерфи.

Итак, я не возрождал ее, а лишь предоставил возможность распуститься из бутона в розу — или в лилию, орхидею, пион либо иной цветок, яркий, ароматный и прекрасный. Отчасти я возвратил ей детство — вернее, его запоздалое подобие, так как настоящее детство у нее украли. Не важно, кто: Ар-конат, ее отец, страшные годы хаоса или сам великий Вседержитель, метнувший на Мерфи свой проклятый разрушительный снаряд. Стоило ли вспоминать об этом, взвешивать вины и терзаться мрачными мыслями?.. Верно, не стоило! И мы не вспоминали. Последняя неделя на Малакандре ознаменовалась двумя событиями, которые стоит упомянуть — в том порядке, в каком они случились. Одно из них забавное и веселое, другое — забавное и грустное, но теперь я думаю о нем без горечи, не упрекая судьбу, подсунувшую Шандре сей соблазн. Рано или поздно такое должно было случиться — так стоит ли сожалеть о неизбежном? Отвечу так же, как на предыдущий вопрос: не стоит! И я не сожалею.

Однажды утром с нами связалась верная файт.

Какой-то ее приятель, то ли из признанных местных авторов, то ли из окололитературной богемы, пожелал обессмертить себя и Шандру великим творением — истинной и неподдельной биографией моей супруги. Файт вообще-то девушка четкая и деловая, но, когда она излагала свою просьбу, ее охватило смущение, сходное с симптомами шизофрении. Ясно, отчего: с одной стороны, ей хотелось услужить приятелю (подозреваю, что их знакомство было очень близким), а с другой Файт превосходно понимала, что намеренье ее друга граничит с бестактностью. Великие мира сего (а Шандра, как вы понимаете, уже попадала в эту категорию) сами находят себе биографов — либо, желая вконец осчастливить потомков, пишут биографии своею собственной рукой. Последний способ предпочтительней, ибо я считаю автобиографию самой деликатной из всех возможных сделок — сделкой с совестью.

Словом, у нас не было нужды в сторонних биографах, но Файт, хотя и заикалась, проявила настойчивость. Видно, ее приятель с полной серьезностью решил написать про леди Киллашандру, земную принцессу и изгнанницу, самую романтическую из всех фигур, какие ему встречались! Не желая обидеть Файт и понимая, что настойчивый литератор горы сметет и моря осушит, я согласился представить запись с основными фактами, касавшимися моей супруги. Мы посвятили этому делу один из вечеров, и трудно сказать, кто из нас получил максимальное удовольствие: то ли наш литератор, то ли принцесса Шандра, то ли я сам. Биография вышла восхитительная!

Согласно ей моя супруга происходила из Амазонии — королевства, отделившегося некогда от Бразилии и славного своими традициями, благородной кровью и обычаями старины. Самый священный из них таков: любому из знатных нобилей сопутствует в жизни огромная белая птица, потомок мутировавших попугаев какаду, способная к эмпатии и даже отчасти наделенная ментальным даром. Эти птицы существуют в тесном симбиозе с благородными ама-зонцами, обогащающем каждую из сторон; их владельцы общаются с ними телепатически и могут, желая того или нет, наслаждаться всеми ощущениями пернатых — скажем, чувством полета, удовольствием от пищи и от иных занятий, коим предаются их симбионты. Итак, у короля Амазонии был какаду-самец, у Киллашандры, его единственной дочери, — самка, а у их благородных подданных — другие птицы, молодые и старые, самцы и самки, согласно возрасту и полу своих хозяев. И вот в один из дней, когда принцесса, достигнув зрелости, почувствовала любовное томление, импульс этот передался ее пернатой спутнице; та взмыла в небо и отправилась в свой первый брачный полет.

Брак же у благородных амазонцев поистине заключается в небесах: молодые самцы устремляются вслед за самкой, и догнавший ее предается в воздухе любовным играм, а его владелец должен стать супругом той, что выпустила самочку в полет. Это не просто обычай и дань традиции, это неизбежность — ведь чувства пернатых передаются людям, пробуждая в них страсть, жар любви и стремление обладать друг другом. Такие браки — самые прочные, и, подчиняясь выбору птиц, два юных существа уверены в грядущем счастье и в том, что не расстанутся на протяжении тысячелетий. А посему белоснежные птицы-мутанты сделались в Амазонии священным символом, чем-то вроде телепатического Эрота или Гименея, осеняющего новобрачных шелестом быстрых крыл.

Но принцессе, прекрасной Киллашандре, не повезло. В ту роковую минуту, когда ее птица взмыла к небесам, за ней устремился королевский самец, самый могучий среди пернатых Амазонии; ему, конечно, достались победные лавры, а также любовь и все свидетельства любви, которые ничем существенным не различаются у птиц и у людей. Это была катастрофа! Это был беспрецедентный случай, какого в Амазонии не бывало от века! Больше того, это был позор для благородного короля и его несчастной дочери, ибо страсть пернатых подталкивала их к инцесту!

Проще всего было б свернуть шеи развратным птичкам, однако этот выход запрещался соображениями религии. Значит, кому-то предстояло удалиться в изгнание, или королю, или принцессе, причем на солидную дистанцию, так как телепатическая связь с симбионтами-какаду ощущается за пять-десять парсеков. Этот вывод был неизбежен, и в Амазонии уже приступили к строительству королевской яхты, когда на Землю прибыл капитан Френч. Он не обзавелся белой птицей любви, зато у него была “Цирцея” — плюс деньги и незапятнанная репутация; словом, это был именно тот человек, который подходит в супруги любой из королевских дочерей. И принцесса Киллашандра, забрав фамильное серебро, вспорхнула к нему на колени.

— О чем не жалеет, — добавила моя жена, потребовав, чтоб ее биография завершалась именно этой фразой. Я не возражал. Не знаю, что сделал приятель Файт с нашей записью, но совесть моя чиста; я уверен, что он получил отличный материал для сказки или фантастического романа. Быть может, мы когда-нибудь вернемся на Малакандру и вместо балета о злоключениях Регоса посмотрим спектакль о необычном любовном треугольнике — два какаду и капитан Грэм Френч, великий Торговец со Звезд.

Завершающим штрихом нашего пребывания, на Малакандре явилась экскурсия в пещерный город у северного полюса. Это частью природное, частью рукотворное образование; тут первопоселенцы устроили главную базу, и тут они обитали несколько веков, пока их организмы не адаптировались к знойному малакандрийскому климату. Мы осмотрели весь комплекс с группой туристов, поахали и повосхищались во всех положенных местах, а затем вылезли на поверхность через какую-то дыру, довольно далеко от стоянки аэрокаров. Это был последний аттракцион: туристам предлагалось отправиться туда на ослах. К моему изумлению, никто не отказался; а Шандра — та была в полном восторге! Я потрусил за ней, размышляя, отчего это каждому хочется взгромоздиться на спину небольшого серого животного с длинными ушами и совершить тур по тропинке, продуваемой всеми ветрами и палимой солнцем. Ослы, конечно, редкость; немногие колонисты берут их с собой, справедливо считая, что в их компании хватит двуногих ослов. По всем параметрам осла не сравнишь ни с лошадью, ни с верблюдом, ни с шабном или черным единорогом; осел не может похвастать ни силой, ни изяществом, ни послушанием — особенно бессмертный осел, проживший не один век и закосневший в своем упрямстве. Отчего же люди так благосклонны к ослам? Редкость? Экзотика? Да, но все же не такая, как крокодилы! И к тому же их нельзя есть…

Мы приблизились к стоянке мобилей, и восторженный визг прервал мои раздумья. Тут были дети. — вероятно, их привезли на экскурсию в древний пещерный замок, дабы вселить в них чувство патриотизма и гордости достижениями предков. На Малакандре детей встретишь не часто, как и в других развитых мирах, где принят ограничительный кодекс. Но в обществе бессмертных тоже бывают грустные эпизоды и фатальные случайности, так что на любой из старых планет давно отработан механизм восполнения этих естественных убытков. Для всех категорий граждан (кроме, разумеется, деклассированных) властями выдаются лицензии, разрешающие произвести потомство; их приходится ждать, временами две, три или четыре сотни лет, но человек богатый может приобрести внеочередную лицензию, хоть стоит она целое состояние. Я думаю, что это справедливо; ведь на эти деньги кормят деклассированных, пресекая их стремление к мятежам и беспорядкам. Процент детей на Малакандре невелик; это мир со стабильным населением, где на шесть тысяч взрослых приходится один ребенок. До сих пор мы не встречались с ними, и мне казалось непривычным и очень странным видеть целую толпу детишек — двадцать пар огромных карих глаз, что уставились на меня и Шандру с жадным интересом. Кто-то — быть может, воспитатель — сказал им, что эти чужаки с белой кожей — знаменитый капитан Френч и его супруга, принцесса Киллашандра; ну, вы понимаете, что за этим последовало. Нас окружили плотным кольцом, послышался шелест автоматических фотокамер (а их у всякого мальчишки и всякой девчонки оказалось по паре штук на брата), и мы мгновенно были запечатлены во всех возможных ракурсах, в профиль, в фас и даже со спины. Потом нас атаковали с просьбами об автографах; пришлось надписать каждый снимок, в том числе тот, где я гордо восседаю на осле, вцепившись в его редкую жесткую гриву.

Пожалуй, я предпочел бы общество ослов этой шумной разбойной компании; ослы, прожив немало столетий, если не накопили мудрости, то хотя бы притерпелись к своему положению и ведут себя со спокойным достоинством. Дети — иное дело; намой взгляд, они слишком бесцеремонные и любопытные, и с ними я чувствую себя как-то неуверенно. Не то чтобы я их боялся — я видел детей на пограничных планетах, и я не забыл, сколько их было на Земле в медиевальную эпоху, — но дети всегда вселяют в меня тревожное ощущение, сходное с чувством вины. Я вспоминаю малышку Пенни, мою дочь, которую я покинул, и это чувство вины становится все сильнее и сильнее…

Но Шандра ни в чем не была перед ними виновата, скорей наоборот: ведь ее раннее детство, пока на Мерфи не случился хаос, прошло среди таких же ребятишек, а значит, они напоминали ей о счастливых и спокойных временах. Во многом она сама походила на ребенка — своей непосредственностью, чистотой и страстью, с которой она стремилась познать окружающий мир, и даже своими шутливыми угрозами искусать меня, когда я отпускал повод своих дидактических рассуждений. Дети были для Шандры вполне подходящей компанией; они висли на ней, а она любовалась их смуглыми мордашками и что-то ворковала, не забывая надписывать свои фотографии. Рай, да и только! Мадонна в окружении темнокожих шустрых херувимов! Но я сомневался, что это мой Рай — слишком он был шумным и суетливым, а я — сторонник тишины.

Как хорошо, что на космическом корабле нельзя заводить детей! — мелькнула мысль. А вслед за ней другая: хорошо ли?..

* * *

Я рассчитал своих агентов и помощников, мы дали последние интервью, закатили прощальный банкет, а затем перебрались на корабль. Малаканд-ра плыла под нами в золоте своих пустынь, в оранжевых красках степей и лесов, в сочной синеве океанов; кое-где над планетой грудились облака, блистали редкие ледники над высочайшими из пиков, а в безмерной дали, за этим пестрым разноцветным шаром, окутанным голубоватой дымкой атмосферы, пылало яростное солнце. Ресницы Шандры дрожали, а щеки были влажными, когда я включил ионный двигатель; здесь, в этом мире, пусть непохожем на Рай, пусть не самом лучшем из возможных миров, она оставляла так много! Память о первых радостях и победах, о верной Файт и коварной мадам Удонго, воспоминания о стремительной скачке средь опаленных солнцем трав, о ласковой океанской волне, о маленьких уютных отелях Кафры, о древней Фот-сване, ее улицах, домах и парках, фонтанах и дворцах… Я утешил свою прекрасную леди, сказав, что список местных чудес еще не исчерпан, и нас ожидает впереди самое величественное и прекрасное из зрелищ. То была Лурга, газовый гигант, объятый ледяным кольцом, круживший во тьме и холоде на самых дальних подступах к системе Малакандры. Мы направились к ней, чтобы загрузиться рабочим веществом для МИДов и главного ионного двигателя. Мы прошли над блистающими серебристыми обручами, выбросив огромный невод, в котором скапливались ледяные обломки; одни были размером с кулак, другие — с приличный валун, а третьи напоминали угловатый, изъеденный трещинами айсберг или крохотную планетку стометрового диаметра. Их приходилось дробить перед загрузкой в резервуары, а потом плавить и очищать, прогоняя через фильтр — космический лед обычно загрязнен аммиаком и другими примесями, и если его не очистить, стенки дюз покрываются нагаром. Нередко я исследую “мусор”, который скапливается в фильтровальных отстойниках, но до сих пор я не нашел там ничего ценного: ни золотых самородков, ни платины, ни бриллиантов, ни загадочных обломков инопланетных кораблей. Впрочем, я не теряю надежды; вдруг в каком-нибудь ледяном обломке меня поджидает письмо от братьев по разуму с точными координатами Рая? Было бы так интересно выяснить, совпадают ли наши мнения на этот счет…

Но раскопки “мусора” — занятие прозаическое, а вид гигантской планеты, окруженной ледяным кольцом, великолепен; он ужасает, изумляет, повергает в прах и внушает самые высокие чувства. Например, о вечном и бесконечном, о ничтожестве человека и могуществе космических сил, о романтике дальних странствий, позволяющих увидеть подобные чудеса, и о неисчислимом их количестве, обо всем том, что еще предстоит отыскать и узреть. Во всяком случае, огромный зеленоватый диск Лурги, опоясанный ледяным ожерельем, висевший на наших экранах, будил во мне именно такие ощущения, вселяя трепет перед величием и необъятностью Вселенной. Но я видел такие каруины множество раз, а для Шандрыони были новыми, и значит, она трепетала несравненно сильней. Казалось, вид Лурги притягивает ее, восхищает и в то же время будит страх; она побледнела, стиснула щеки ладонями, но не отвела взгляда от экранов. Шандра — храбрая девушка, и я не понимал, что ее так пугает. Ведь она не боялась, когда мы вышли в открытый космос! Нет, не боялась! Совсем наоборот — зрелище звездного неба так пленило Шандру, что я не мог уговорить ее вернуться на корабль… Что же ее пугает теперь?..

Прошел час, и сомнения мои разрешились. Глядя на экран, на сверкающую серебристую арку и диск планеты, маячивший под ней занесенным кулаком, она пробормотала:

— Какая огромная… какая чудовищно огромная… Если б она упала на Мерфи, Грэм, от нас бы не осталось ничего… Даже горсти праха! Молча кивнув, я направился к пульту и приказал сворачивать сеть. Потом ожили маневренные двигатели, “Цирцея” вздрогнула и повернула, одновременно всплывая над ледяным кольцом. Гигантский газовый мир остался на юге, отделенный пламенем, бившим из раскаленных дюз; север, передняя часть корабля, был теперь обращен к звездам, и при виде этих далеких мирных огоньков Шандра успокоилась. Затем включился главный двигатель, и мы стартовали к Солярису.

Часть III

СОЛЯРИС

ГЛАВА 15

Я — прагматик. Мы, спейстрейдеры, все прагматики. Нельзя заниматься торговлей, не будучи прагматиком; это дело не для романтически настроенных людей, поскольку требует строгого учета и контроля. Вы можете мне возразить, что Регос, к примеру, был романтиком, но я вам отвечу, что это глубокое заблуждение. Вы ошибаетесь, считая, что лишь романтики способны мстить;, как раз самую страшную месть свершает человек с холодным, трезвым рассудком, представляющий, что надо делать, как и когда. Регос был именно таким, и я не сомневаюсь, что все у него было рассчитано и обдумано тридцать три раза. Я знаю это, потому что я сам таков. Если бы мне пришлось мстить за Шандру — так, как Регос мстил за Сдину Бетин, — я тоже просчитал бы все возможные варианты и отыскал лучший способ добраться до горла обидчика. Клянусь Черными Дырами! Только не дай мне Бог попасть fi такую ситуацию — ведь я человек мирный и не люблю кровопролития, особенно в планетарных масштабах. Впрочем, мой прагматизм не мешает мне разыскивать Рай. Эти поиски — моя единственная романтическая слабость, но если как следует разобраться, то причины ее самые прагматические. Я полагаю, что Рай — реальный Рай, а не загробный — должен существовать сейчас или осуществиться в будущем. Почему бы и нет? Вы только подумайте: люди переселились во множество звездных систем, люди практически бессмертны, и все они, само собой, стремятся к счастью. А что есть счастье, как не райская жизнь? Так неужели где-то, на какой-то из сотен планет им не удастся осуществить свою мечту? Но не так, как на Транае, и не так, как на Тритоне, а иным способом, более подходящим для капитана Френча, спейстрейдера?

Я не говорил с Шандрой на эту тему, я считал это преждевременным. Быть может, я просто боялся ее вопросов, и главного из них — что я буду делать, добравшись в этот свой Парадиз? Действительно, проблема! Увы, пока неразрешимая… Положим, в Раю нет Закона Конфискации и никто не посягнет на мой корабль… Ну и как же мне быть? Остаться там навсегда? Или на время? Или убраться поскорей, чтоб не мучил соблазн? Улететь, зная, что я нашел-таки Рай и потерял его по собственной воле?

У меня нет ответа на этот вопрос, и потому мысль о Рае одновременно притягивает и страшит меня. Но если отбросить эмоции, я думаю, что главной движущей силой моих поисков является любопытство. Мне кажется, что я не остался бы там, но было бы интересно взглянуть на это местечко. Представляете — Рай в соответствии с персональными склонностями и мечтами Грэма Френча, спейстрейдера! Что-то неописуемое, смею вас уверить! Но пока я ничего не нашел, хоть мне довелось повидать едва ли не все обитаемые планеты. Во всяком случае, большую их часть, а их, поверьте, совсем немало… И где же мой Рай, где вожделенный Парадиз, затерянный среди сотен миров?.. Увы! Все они больше напоминают чистилище, причем каждый — на свой манер. И в этом они не слишком отличаются от нашей древней прародины. Что же, если не считать любопытства, подталкивает меня к поискам? Разумеется, не тяга к комфорту и беспечальному житью — все это, и даже больше, мне обеспечивает “Цирцея”. Как настоящий прагматик, стремящийся проследить цепочку причин и следствий, я долго раздумывал на этот счет, пока не решил, что поводом в каком-то смысле является мое одиночество. Должен признать правоту аркона Жоффрея: я — одинок! Вернее, был одиноким… Браки мои складывались не очень счастливо, и я интуитивно полагал, что в Эдеме — на то он и Эдем! — меня поджидает удача. Там, и только там, ждет меня моя женщина! Та, о которой я грезил тысячелетиями!

Но теперь я ее, похоже, нашел, и не в Раю, а на Мерфи, в очередной преисподней. Забавно, не так ли? Не значит ли это, что я могу отказаться от поисков? Нет, не думаю; пусть я нашел Шандру, но ведь остается еще любопытство! Неутоленное любопытство! И оно мне подсказывает, что гораздо интересней искать Рай вдвоем.

Так вот, о моем прагматизме… Я вспоминал, как Шандра смотрела на детей в том древнем пещерном городе, и меня начинали терзать смутные предчувствия. Ни одна из моих жен — кроме самой первой, земной, — не подарила мне ребенка по вполне понятным причинам: нельзя вынашивать плод на космическом корабле, при двух сотых нормального тяготения. То, что у вас родится, будет потомком са-кабона, и два-три десятилетия в невесомости лишь стабилизируют ситуацию — да так, что никакая генетическая корректировка не спасет. Дитя надо вынашивать не “наверху”, а “внизу”, на планете; и там же ребенок должен жить как минимум пять-шесть лет, а лучше — двадцать, пока не достигнет физической зрелости. Невероятно долгий срок, если вспомнить об угрозе конфискации! И потому спейстрейде-ры не имеют детей. Есть, впрочем, и другие причины, о которых я не буду сейчас распространяться.

Дети, дети… Собственно говоря, их у меня много, тысячи или десятки тысяч, но я не стал бы считать их своими детьми. Генетические потомки — вот правильное определение! Совсем не то, что твой собственный ребенок, зачатый добрым старым способом… Ребенок, который вырос на твоих руках, сидел на твоих коленях, лепетал тебе всякие детские глупости, требовал на ночь сказку и поцелуй… Таким дитем у меня была лишь Пенни, моя малышка; она прожила свой век на Земле и умерла там, не дождавшись бессмертия. Может быть, я увижу ее в Раю?.. Нет, вряд ли… Мой Рай реален, он не место для загробных встреч. Я надеялся, что Шандра не будет торопить событий, и в то же время со страхом ожидал, когда она заговорит о детях. Но она молчала, и мой прагматический внутренний голос шептал все тише и тише, пока не исчез совсем. Дабы изгнать все дурные предчувствия, я обучил ее управляться с компьютером “Цирцеи” и пилотировать корабль — это заняло всего половину дня и развлекло нас обоих. Под конец урока я сказал ей, что теперь она — отличный навигатор, не хуже, чем я сам и все остальные спейстрейдеры.

Шандра с сомнением уставилась на меня своими зелеными глазами:

— Ты шутишь, Грэм? Я думала, это лишь первое занятие! И что их будет еще много, очень много!

— Зачем? Ты научилась обращаться с навигационными программами, то есть указывать нужный маршрут и точку выхода из поля Ремсдена. Все остальное — дело “Цирцеи”! Кроме того, ты знаешь, как открывать воздушный шлюз, как оперировать с МИДами, придавая вращение кораблю, как заполнять резервуары рабочим веществом и контролировать систему жизнеобеспечения. Вот и все основные функции экипажа. Остальное мы делаем для развлечения — к примеру, ты любишь возиться с цветами, хотя за ними мог бы ухаживать робот.

Шандра улыбнулась.

— Пусть я теперь управляю кораблем не хуже тебя, Грэм, а ты у нас великий пилот. Значит, я тоже великий пилот? Массаракш! Это же смешно, мой дорогой!

— Кто сказал, что я — великий пилот? — Я сморщил лоб в нарочитом недоумении. — Ах, да, так пишут Шефер и Джус… моя стратегия перелетов и способ этого воришки Шарда… Не верь им, милая; ученым людям свойственна потребность усложнять самые простые вещи. В эпоху суперкомпьютеров нет такого понятия, как великий навигатор или пилот. Все, что нам надо сделать — это задать вектор направления и оценить возможный разброс точек финиша. Чем длиннее этот вектор, тем неопределенней наша будущая позиция и тем больше риск. Оценка риска — последний и единственный момент, требующий нашего вмешательства; все остальное сделает “Цирцея”. Это она, а не я, великий навигатор!

— И человек не может с нею соревноваться? — Ровные дуги бровей Шандры приподнялись. — Ни один человек, даже такой мудрый и опытный, как ты?

— Человек не всемогущ, моя девочка. Это одно из заблуждений медиевальной эпохи — быть может, самое стойкое и вредное… А Гете — был на Земле такой мыслитель и поэт — утверждал: нет ничего опаснее для новых истин, чем старые заблуждения.

В глазах Шандры мелькнули зеленые искорки — верный признак того, что тема ее интересует.

— Каковы же они, эти новые истины, Грэм? Что-то более сложное, чем навигация среди звезд?

— Вовсе нет. Истина заключается в том, что человек не может сделаться всемогущим и сохранить в себе человеческое. Есть несколько путей к всемогуществу, быстрых и медленных, но все они гибельны для человеческой расы. Вот один способ — имплантация электронных и механических устройств, чтобы на равных потягаться с “Цирцеей” и ее роботами… Но тогда мы превратимся в киборгов, расплатившись за могущество своим человеческим естеством. Тебя устроит такая цена?

Она медленно покачала головой:

— Разумеется, нет. Но есть ли другие способы? Ведь человеку так многое доступно…

— В том числе и власть над собственным телом. Вот и другой способ, моя милая! Радикальная генетическая коррекция, направленные мутации, создание новых физиологических систем — а вскоре, глядишь, мы научимся производить гениев по своему желанию! Умников-телепатов с огромной головой и рахитичным тельцем… или вообще без тела, один мешок с мозгами… В мои времена считалось, что человек в будущие тысячелетия сделается именно таким — за счет эволюционных факторов и снижения физической нагрузки. Но вскоре открыли КР, а долголетие и стабильность — враг эволюции, так что наши головы все еще меньше тела, даже у сака-бонов. Мы не умеем исторгать губительных лучей, мы нуждаемся в пище и воздухе, мыслим медленней компьютеров, и мы не телепаты, как белые птички из твоего легендарного королевства… Зато мы остались людьми! Шандра с улыбкой взглянула на меня.

— Не все так считают, Грэм, дорогой! Вспомни о сестрах Камилле, Эсмеральде и Серафиме! Для них ты — чудище из космоса. Или еще хуже — сам дьявол!

— Но это тебя не страшит, верно? — пробормотал я, зарывшись лицом в ее пушистые волосы.

Час был поздний, и вскоре моей принцессе представился случай доказать, что она не из пугливых.

Первый прыжок в поле Ремсдена перенес “Цирцею” за семь световых лет от Малакандры. Бесплотные духи вновь окружа-in нас, шепчущие голоса назойливо долбили что-то невнятное, плакали и жаловались, а временами выли, точно стая бездомных псов на разоренном пепелище… Затем все кончилось; мир обрел привычные краски, запах и вкус, смутные тени, насытившись плотью, больше не прятались по углам, свет перестал мерцать и дрожать, и надежный корпус “Цирцеи” снова сомкнулся вокруг нас — будто стальная колыбель, защищающая от тьмы и холода свою хрупкую сердцевину.

Мы начали ориентировать “Цирцею” для второго перехода, но я не спешил; мне хотелось, чтобы Шандра выполнила все необходимое своими собственными руками, убедившись, кто из нас троих великий навигатор. А также великий финансист — ибо прокладка курса не помешала “Цирцее” свести баланс и подсчитать малакандрийские доходы. Окончательный результат был выдан в платиновом эквиваленте, и я ознакомил с этими цифрами свою принцессу.

— Вот общий итог, который относится к нашим прибылям, детка. А это — твой персональный счет. Здесь отчисления от продажи серебра и гонорар от мадам Удонго… чтоб ей провалиться в Черную Дыру! Но и в этом случае ты у нас — состоятельная женщина. Около двух килограммов в платиновом эквиваленте, солидный капитал!

— Кажется, я себя окупила, — прокомментировала Шандра. — Не перевести ли эти деньги на твой счет? Как компенсацию убытков, причиненных тебе Арконатом?

— Разве ты — убыток, моя прелесть? Ты — настоящее сокровище! — отозвался я, нежно обнимая ее за талию. — Эти деньги — твои, и ты можешь тратить их по собственному усмотрению. Покупать все, что захочешь! Шандра с интересом уставилась на меня.

— Что именно, дорогой?

— Ну, скажем…

Я смолк в замешательстве, не в силах придумать ничего толкового. Наряды, косметика, украшения, книги и записи — все у нее имелось в изобилии, и за неделю “Цирцея” могла удвоить ее гардероб. Дьявольщина! На что ей деньги? Оплачивать услуги роботов?..

Шандра взирала на меня со снисходительной улыбкой.

— Ты как-то сказал, мой дорогой, что деньги — эквивалент свободы. Но разве я не свободна? Моя свобода — ты и наша любовь! Что мне покупать, на что мне тратить эти деньги? На Малакандре ты платил за все — за номер в отеле, за наши развлечения и за мои наряды… Ты говорил, что такова традиция Старой Земли, что это один из способов выразить твою любовь… А больше мне ничего не надо! Я усмехнулся, пытаясь скрыть смущение. Она была права! Деньги значат так много, когда их нет, но, коль они есть, могущество их эфемерно. Во всяком случае, в сравнении с тем, что представляет истинную ценность. Красота, любовь и власть… Все это у Шандры было, даже власть — ибо я ощущал ее все сильнее с каждым месяцем и с каждым днем.

— Один раз ты все-таки что-то купила, — сказал я, пробегая взглядом ровные строчки на экране. — Что-то такое, чего я не мог бы приобрести тебе?

— Конечно, мог. Но это не для меня, Грэм, для тебя. Помнишь, ты водил меня в лавочку, где такой забавный хозяин… кажется, Ван Рох Балеки?.. Ты увлекся, выбирая жемчуг, и у нас с Балеки было время посекретничать. Он предложил мне одну вещь, очень древнюю вещь с Земли, и сказал, что она когда-то считалась залогом супружеской верности и счастья. Наверное, он большой знаток традиций Старой Земли, этот Балеки! Он запросил дорого, но я купила… Вот! Расстегнув комбинезон, она вытащила что-то из внутреннего кармашка, протянула ко мне руку со стиснутым кулачком, разжала пальцы… На ее ладони сверкнул золотой блик — гладкое обручальное кольцо, в точности моего размера. Несомненно, очень древнее; в нашу эпоху не носят таких украшений, предпочитая им что-нибудь попышнее. К тому же долгая жизнь способствует вольности нравов, и в развитых мирах не принято подчеркивать свое семейное положение.

— Ты будешь его носить, Грэм? — Глаза Шандры подозрительно заблестели и увлажнились. — Ты будешь его носить? Ради меня?

Я поцеловал ее веки и надел подарок на палец. Кольцо оказалось неожиданно тяжелым, но тяжесть эта была мне приятна. Я вспомнил, что никогда не носил таких колец — даже во время своего первого, земного брака. Мать Пенни не отличалась склонностью к романтике и не признавала подобных сантиментов. Шандра хлюпнула носом. Вид у нее был примерно такой, как во время нашего бракосочетания, когда мы обменялись клятвами верности и занесли их в вечный файл “Цирцеи”. Я тоже был растроган; я внезапно почувствовал, как удаляется и меркнет образ златокудрого стройного принца, возможного избранника моей любимой при иных обстоятельствах и ином повороте судьбы. Более того, я, седовласый, невысокий и немолодой, вдруг ощутил себя этим принцем-избранником, будто юные годы во всей их прелестной наивности возвратились ко мне вместе с Шандрой.

Чтобы разрядить обстановку, я пробормотал:

— Спасибо, девочка… За всю мою жизнь мне не досталось подарка драгоценней — если не считать тебя. Но всякий дар требует ответного, не так ли? Скажем, платье из кристаллошелка или…

Перебив меня, она звонко расхохоталась.

— Платье! Грэм, дорогой, моими нарядами забита целая кладовая! Мне их за тысячу лет не сносить! А вот твой гардероб нуждается в пополнении.

— С чего ты это взяла?

— Проверила инвертарную опись “Цирцеи”. У тебя шесть рабочих комбинезонов и всего пять юетюмов — не считая черного с серебром мундира, который ты носишь в официальных случаях. Еще — спортивная одежда, рубашки, свитера и куртки… Не слишком много для старейшины спейстрейдеров! Ты заботишься о моих нарядах, но абсолютно равнодушен к своим. Почему? Еще одна традиция Старой Земли?

— Ты права, — мне с трудом удалось сдержать улыбку. — Должен тебе объяснить, что мои привычки…

— Не надо! Я знаю, ты способен объяснить все на свете, все, что угодно!

Отчего красное выглядит красным, почему вода мокрая и сколько одежды положено космическому торговцу… Но мне не нужны никакие объяснения, чтобы заняться твоим гардеробом.

— Однако, дорогая…

— Хочешь, чтоб я тебя покусала?

На этом дискуссия закончилась. Увы, я не был щеголем! И мне вполне хватало пяти костюмов и парадного мундира! Меа culpa [2], каюсь! Добавлю, что Шандра была не первой из женщин, споткнувшейся на сем дефекте моего характера, но остальные не посягали на мою одежду. С другой стороны, я не принимал от них в дар обручальных колец… А обручальное кольцо, как говорят, первое из звеньев в цепи супружества… Но я, клянусь всеми Черными Дырами, был готов носить эти оковы! С радостью, черт побери!

Наш полет продолжался. В крохотном теплом уютном мирке “Цирцеи” день сменяла ночь, за нею снова следовал день, и каждый приносил нечто новое, нечто такое, что заставляло меня погружаться в омут раздумий. Шандра менялась. Разумеется, она уже не была тем упрямым, несговорчивым, ожесточенным существом, которое я выкупил у аркона Жоффрея. Не была она и той лихой девчонкой, готовой броситься в объятия киборга и работорговца, лишь бы покинуть Мерфи и свой проклятый монастырь. Все это являлось маской, надетой от отчаяния и страха и хранимой с поразительным мужеством, отличавшим Шандру от всех известных мне женщин.

Но доверие между нами росло, и Шандра менялась. Были и другие причины для ее метаморфоз; я думаю, успех и почет, сопутствовавшие ей в мала-кандрийских краалях, изменили ее не меньше, чем уроки Кассильды. Впервые ощутив власть своей красоты и ума, она уже не являлась беззащитной и столь ранимой, как прежде, и ее трогательную детскую обидчивость постепенно сменяли уверенность и горделивое сознание собственной силы. Она расцветала, будто теплолюбивый цветок, пересаженный из мрачных теней на солнце, со скудной почвы в плодородную землю. Не в первый раз я замечал, что женщина, уверенная в мужской любви и благодарная за это чувство, обладает неотразимым очарованием; оно не зависит ни от ее физического совершенства, ни от характера, темперамента либо интеллектуальных достоинств. Любовь поистине творит чудеса — но лишь с теми, кто умеет любить.

Я не сторонник расхожего мнения, что даром любви обладает всякий, словно привычкой дышать, переваривать пищу или почесывать там, где чешется. Любовь — не секс, а именно любовь в наивысшем ее выражении — такой же редкостный дар, как гениальная способность складывать из звуков музыку, из слов — стихи или песню, из формул и абстрактных понятий, невыразимых ни звуками, ни словами, — математическую теорию. Да, любовь сродни таланту творчества, но не каждый из нас одарен им так щедро, как Моцарт или Чайковский, Шелли или Эль Греко, Данте или Бодлер… Я полагаю, не важно, где и как проявляется гениальность, что служит ее орудием — кисть или перо, скрипка или постель; во всех случаях главное — божественный талант, тонкость чувств, накал страсти, мощь воображения… Без этого нет ни музыки, ни поэзии, ни прекрасных картин — ни, разумеется, любви.

Шандре этот талант был отпущен с избытком — так, что хватало на нас обоих. Я чувствовал, что дар ее искупит мои недостатки — мой прагматизм, мою рассудочность и склонность к нравоучениям, мой слишком долгий и печальный опыт общения с людьми. Я знал об этих своих грехах, но сам не мог перемениться; ведь человек таков, каким сотворен природой, — по крайней мере, в отношении психики, нрава, духовных склонностей и интеллекта.

Ножи биоскульпторов и генетическая коррекция позволили нам исправить кое-какие недостатки, но это касается лишь телесной сущности, не разума. Мы можем выжигать мозги, но не умеем производить гениев по собственному желанию и, думаю, не научимся этому никогда. Сейчас процент гениальных людей даже меньше, чем в медиевальную эпоху; такова расплата за наше долголетие, за отсутствие регулярной смены поколений, за относительную стабильность цивилизации. Гении, как и другие странные личности вроде прекогнистов и телепатов, появляются большей частью в мирах Окраины, где нет ограничений на потомство, но до сих пор ни одна из планет не породила их в массовом числе и не раскрыла тайну гениальности. Значит ли это, что человек, овладев тайной бессмертия, затормозил эволюцию? Несомненно — да! Как всякое из великих открытий, КР имеет свои отрицательные последствия, и я догадываюсь, что написано на той, другой, стороне медали. Стагнация, упадок, потеря интереса к жизни… Впрочем, двадцать тысячелетий слишком небольшой срок для окончательных выводов — но вполне достаточный, чтобы смириться с мыслью, что сам я никогда не буду ни гением, ни телепатом.

Хотя кому о том известно?.. Временами странные шутки происходят в чужих мирах; их влияние на людей пробуждает в гомо сапиенс удивительные качества и таинственные способности. Взять, к примеру, Коринф… Я не был на этой далекой планете, но кое-что слышал о ней — вполне достаточно, чтобы прийти в изумление. Если не считать тех белых птичек из мифического королевства Шандры, Галактика небогата телепатами; — возможно, они проживают в двадцати-тридцати мирах, и возможно, что все их таланты — сплошное надувательство. Нет телепатов и на Коринфе, однако, если верить слухам, половина его обитателей владеет паранормальной способностью, приобретенной в первый же век колонизации. Говоря о половине населения, я имею в виду женщин, так как мужчины-коринфяне ничем не примечательны — разве лишь несокрушимой супружеской верностью. Другое дело — женщины; они умеют погружаться в своеобразный транс, позволяющий им найти того единственного избранника, который уготован им судьбой. Эта способность теперь передается по наследству, но пробудилась она под влиянием эндемической флоры Коринфа — определенного растения, похожего на земную орхидею и обладающего тонким ароматом. Видимо, то был наркотик, разновидность афродиака, к коему чувствительны женщины, и я готов поверить в такое чудо — ведь их эротические переживания деликатней и глубже, чем у мужчин.

О цветке, одарившем коринфянок столь удивительным талантом, рассказывают всякое — и, в частности, то, что он не выносит мужского взгляда. Вымысел? Миф? Во всяком случае, забавная история, с которой мне хотелось познакомить Шандру. Я не помнил ее в подробностях, но “Цирцея” не забывает ничего, и мы смогли получить такую справку:

"Стыдливая орхидея (Orchidaceae pudica) — цветковое растение, эндемик Коринфа (вероятно, существовавшее когда-то, но научных данных о нем не имеется). Согласно рассказам женщин-первопоселенцев, наделено таинственными свойствами и нежным приятным ароматом, напоминающим запах цветущей черемухи. Естественная окраска бутонов — белая, но цветок обладает уникальной способностью сжиматься и багроветь, если взор мужчины случайно коснется его, неважно, с какого расстояния. Скорость этой метаморфозы так велика, что глаз не успевает среагировать; и, следовательно, ни один мужчина не имеет представления об истинной форме и цвете Orchidaceae pudica. Мужские взгляды не только заставляют бутоны краснеть, но угнетающе действуют на все растение; оно чахнет, засыхает и в конце концов гибнет. В начале колонизации Коринфа стыдливая орхидея произрастала на всех материках, но затем в связи с ростом населения (и, разумеется, числа мужчин) исчезла практически полностью. Ее влиянию приписывают ту особую загадочную эмоциональность и провидческий дар, которые присущи коринфянкам в момент выбора супруга. Последний факт вполне достоверен и подтверждается многими источниками”.

Ознакомившись с этим текстом, Шандра недоуменно приподняла брови.

— Получается, ни одна из женщин не могла показать цветок своему избраннику?

— Получается, так, — подтвердил я.

— Но это же нелепость, Грэм! Разве нельзя засушить или заморозить бутон, или сделать его голографическое изображение? Будь я на их месте…

— Ты хороша на своем. А что касается этой истории, то суть не в орхидее, а в легенде. По-моему, очень поэтично: цветок, который краснеет и гибнет под взорами мужчин, а женщинам дарит возможность безошибочного выбора… Считай это сказкой, моя дорогая, такой же сказкой, как историю Кота в сапогах или Джека — Потрошителя великанов. Ты ведь не собираешься выяснять, как пошили Коту сапоги и как они налезли на кошачьи лапы?

Шандра усмехнулась и покачала головой.

— Пожалуй, нет… Но если цветок — всего лишь сказка, то как быть с женщинами? Вернее, с их способностью делать правильный выбор? Это тоже сказка?

Вместо ответа я кивнул на экран, где горели слова:

"Последний факт вполне достоверен и подтверждается многими источниками”.

— Как видишь, нет! Их дар — реальность, хотя никто не знает, цветок ли тому виной или иные факторы, исчезнувшие со временем. В Галактике, милая, много чудес, и коринфянки — одно из них, столь же удивительное, как сакабоны, кристаллошелк или гигантские деревья Барсума.

— Ты сказал — иные факторы, исчезнувшие со временем… — медленно повторила Шандра. — Значит, прилетев в Коринф и поселившись в том мире, я ничему не научусь? Не стану настоящей коринфянкой?

— Увы! — Я с нарочитым сожалением развел руками. — Цветок погиб под взорами мужчин, и теперь загадочная способность передается лишь по наследству. И только коринфянки владеют ею, только они — во всей человеческой Галактике! Пару минут Шандра размышляла, хмуря брови и поглядывая на экран, потом решительно тряхнула головой.

— Ну и пусть! Пусть! Я и так знаю, что сделала верный выбор! Без всяких волшебных орхидей и телепатии!

В следующий момент она оказалась на моих коленях, и теплые влажные губы скользнули по щеке к моим губам.

Однако мой прагматизм подсказывал, что поцелуями и байками о колдовских цветочках я не отделаюсь. Так оно и случилось — после второго прыжка, переместившего нас еще на девять с четвертью светолет ближе к Солярису. Мы отдыхали после занятий гимнастикой; высокий купол над нами, имитировавший небеса, сиял хрустальной голубизной, а вдалеке — там, где средь бирюзовых вод маячил коралловый остров, — метались под ветром и шелестели растрепанные кроны пальм. Тепло, мир да покой, солнечный жар на коже и кувшин холодного лимонада под носом… Но Шандра нарушила эту идиллию.

— Грэм… — Я повернулся к ней, всматриваясь в потемневшие зеленые глаза.

— Грэм, ты не мог бы рассказать мне о прежних своих женах?

Я тяжко вздохнул. Неизбежное свершилось; она хотела знать не только о Дафни, но о всех моих увлечениях за последние двадцать тысяч лет. Вы спросите зачем? О некоторых причинах я уже говорил, однако имелись и другие. Представьте себе юную леди с пылким воображением и врожденной склонностью к любви; представьте, что долгое время она находилась в темнице, в условиях, когда ее чувства игнорировались и подавлялись; добавьте к этому ее невинность и мой несомненный опыт, и вы получите адскую смесь под названием “комплекс неполноценности”. Ergo, Шандра не могла забыть о прежних моих женах; не зная о них почти ничего, она тем не менее сравнивала себя с ними и полагала, что сравнение идет не в ее пользу. Ведь она являлась такой неискушенной, такой неопытной! Правда, гордость мешала ей пуститься вниз по дорожке самоуничижения, но, чтоб наверстать упущенное, она была готова ринуться в любую другую сторону. Я снова вздохнул.

— Отчего бы тебе не заглянуть в вечные файлы “Цирцеи”? Там хранятся контракты со всеми моими женами, кроме самой первой, матери Пенни… она, если помнишь, жила на Земле и умерла на Земле… и я расстался с нею так давно, что не могу уже вспомнить ни глаз, ни губ, ни лица. Но облик всех остальных сохранила “Цирцея”. Ты можешь увидеть каждую и убедиться, что нет среди них милее тебя.

— Льстец! Неисправимый льстец! — Она куснула мое плечо, потом, приподнявшись на локте, спросила:

— Зачем ты хранишь все эти записи? Эти контракты, снимки, голограммы? Они тебе дороги?

— Можно и так сказать, но думаю, что истинные причины другие. Они — эквивалент моей совести, милая; они напоминают о женщинах, деливших со мной постель, и о том, как я обошелся с ними. Я старался быть честным с каждой… очень старался… насколько позволяли обстоятельства… — Мне вспомнилась Йоко, и я помрачнел; потом, отбросив тяжкие мысли, добавил:

— Так ли, иначе, тебе стоит пошарить в архивах “Цирцеи”, там собрано много любопытного. Все мои торговые договора, спецификации грузов, соглашения с пассажирами, финансовые отчеты и описания экстраординарных ситуаций.

— Каких? — вскинулась Шандра.

— Экстраординарных. Случаев, когда я был вынужден применить силу и капитанскую власть.

Кажется, моя попытка заговорить ей зубы имела успех: рот Шандры приоткрылся, глаза округлились, и она с интересом уставилась на меня.

— Ты применял силу? Когда же, Грэм? Ведь ты — человек мирный! Ты столько раз мне это повторял!

— Мирный, само собой, но кому понравится, когда в тебя тычут бластером? — откликнулся я. — Помнишь ту историю с Детьми Света и их Пророком? Когда я пустил в ход оружие?

Крючок был заброшен, и Шандра тут же его проглотила. Я не испытывал сомнений, что вопрос о прежних моих женах еще всплывет в будущем, но сейчас ей хотелось послушать о Детях Света Господнего, которых я подобрал на Новой Македонии и вышвырнул с корабля на Белл Риве. Мне пришлось снова пересказать все душераздирающие подробности: о Пророке, чей ум помутился во время перехода, о бластере “Филип Фармер — три звезды”, об отрезанной руке и двухлетней отсидке Пророка в карцере. Шандра вовсе не симпатизировала Пророку, но, когда я упомянул о том, что его сторонники были деклассированы и лишены права на потомство, она воскликнула:

— Это несправедливо, Грэм! Несправедливо! Пусть они были фанатиками, пусть их ненавидели и презирали, но разве это повод, чтобы лишить их детей? Ты говорил, что Македония — высокоразвитый мир, а значит — гуманный, но я не вижу в таком решении ни гуманизма, ни справедливости! Только жестокость!

— Технологический прогресс и гуманизм вовсе не сопутствуют друг другу, и македонцы не являлись исключением, — пояснил я. — Их общество было демократическим, но их правители были так привержены демократической идее, что древний лозунг “цель оправдывает средства” не казался им кощунственным. — vis pacem, para bellum! Хочешь мира, готовься к войне!

— Что это значит? — спросила Шандра, наморщив лоб.

— Лишь то, что они являлись приверженцами теории Ли Герберт. Я не рассказывал о ней? — Шандра кивнула, я понял, что она прочно сидит на крючке. — Так вот, согласно мнению Ли Герберт, в каждом из населенных миров последовательно сменяются три этапа — демократический, тоталитарный и теократический. Слабость демократии в том, что она не признает кровавых расправ с оппозицией, и та, объединившись пусть в небольшую, но монолитную группу, рано или поздно захватывает власть. Затем следует передел собственности, коллективизация и трудовые лагеря для несогласных; кого-то сажают, кого-то пытают, кого-то вешают или стреляют без всяких затей. Большая часть населения оказывается в рабстве, и это не может продолжаться слишком долго; бунт неминуем, а за ним следуют возмездие и раскаяние в прежних грехах. В этот момент наблюдается вспышка религиозности: бывшие владыки взывают к Творцу как к источнику милосердия, бывшие рабы — как к Верховному Судье, карающему несправедливость. В конце концов Бог примиряет всех — при условии, что миром будут править его адепты. И правят они железной рукой, пока не рассеется мистический туман, вновь приоткрыв манящие формы Богини Демократии… И все начинается с самого начала!

— И в Македонии верили этому?

— Не только верили, но и вели эксперименты, чтобы продлить демократическую фазу. Македония — довольно старый мир, прошедший через несколько этапов, и у ее социологов была солидная сравнительная база. Они утверждали, что всякой стадии сопутствует доминирующий генетический архетип, некая усредненная схема личности, тяготеющей к идеалам свободы, фанатичной веры либо подчинения. Эти признаки, как им казалось, передаются в потомстве и определяют смену социальных формаций. Иными словами, геном запрограммирован природой на один из этих трех режимов, так что вера в Бога, в непогрешимого Вождя или в демократию передается нам в миг оплодотворения яйцеклетки. Ты понимаешь? Шандра призналась, что нет, и я рассмеялся.

— Я понимаю, но не верю. Слишком все просто, девочка! Слишком примитивная связь генетики и социологии… И слишком ясные выводы! Определи генетический тип и уничтожь всех, кто тяготеет к мистике и тоталитаризму… или откажи им в праве на потомство… Один глобальный акт геноцида, зато потом наступит Рай! Рай вечной демократии! Так считали на Македонии, но я не берусь их судить. Для себя я давно уже выбрал наилучшее из всех общественных устройств.

— Вот как? — брови Шандры приподнялись. — И какое же?

— Монархию, детка, монархию. У нас на “Цирцее” царит абсолютная монархия: я — король, а ты — моя королева!

Это ей понравилось, и я решил, что Шандра стала верным адептом моей социальной системы. Затем мы вернулись к Детям Света Господнего. По моему распоряжению “Цирцея” показала нам Пророка — его пухлая самодовольная физиономия зависла на фоне бирюзовых вод и белых утесов атолла. Глаза у него пылали голодным волчьим огнем.

Шандра неприязненно покосилась на голограмму.

— Ну и гнусный тип! Похож на аркона Сайласа… Я не встречался на Мерфи с этим Сайласом, но готов был поверить в самое худшее насчет него: ведь он делал карьеру, полируя мозги Шандре и другим бедным монастырским узницам. К счастью, одними речами, на свой дилетантский манер, без церебро-скопа-аннигилятора и генной инженерии.

Мысленно пожелав Сайласу адский котел погорячее, я повернулся к Пророку:

— Видишь, какой он важный? У этого парня лицо человека, который беседует с Творцом… Запросто беседует! И Бог слушает его со всем вниманием.

— Он той же породы, что наши арконы, — заметила Шандра. — Теперь я думаю, что македонские социологи были правы: этаким типам нельзя иметь детей. Да и зачем ему дети? Он любит только себя… и он угрожал тебе бластером… Удивляюсь, как ты не выкинул его за борт!

— Было такое желание, — признался я. — Но мне показалось, что в случившемся есть доля моей вины: я был обязан предвидеть события и предотвратить их. В конце концов, я знал, что испытывают новички в поле Ремсдена — особенно те, которым Бог шепчет в уши! Надо было дать ему транквилизатор на время перехода или эротический нейро-клип… Он счел бы свои видения дьявольским соблазном, но так все же гуманней, чем выбрасывать его в пустоту.

Я взмахнул рукой, и изображение сменилось. Теперь мы видели Пророка таким, каким он был в момент высадки на Белл Риве. Поразительный контраст! Вместо самодовольного властного клерикала — истощенный узник с погасшим взором, опустившийся, грязный, худой, точно жердь… Он выглядел так, будто его покарали старостью, но в этом не было моей вины. Я щедро кормил его и не отказывал в развлечениях; ну а все остальное решалось между ним и Богом. Шандра тревожно взмахнула ресницами.

— Ну и вид! Грэм, дорогой, надеюсь, ты не морил его голодом?

— Будь уверена, он питался с капитанского стола. Робот таскал ему пищу четырежды в день, и каждое утро его поджидали чистое белье и свежий комбинезон. У него был монитор, связанный с фильмотекой “Цирцеи”, были записи и нейроклипы, бумага и пишущий стержень, так что он мог развлекаться по собственному усмотрению. Наконец, никто не лишал его элементарных удобств: в карцере есть санузел, с туалетом, ванной и установкой для гидромассажа. Он мог сидеть под теплым душем целыми сутками, внимая ангельским хоралам и распивая лимонад!

— Неплохо, совсем неплохо, — прокомментировала Шандра. — Но я думаю, он томился в одиночестве. Или ты позволил единоверцам его навещать?

— Это было бы непростительным легкомыслием — он мог склонить их к мятежу, а бунт на корабле ничем не лучше взрыва реактора. Нет, никого я к нему не пускал! А так как Дети Света стали коситься на меня, я распорядился насчет бронированных щитов, разгородивших жилую зону, и выставил пост у своей спальни и капитанского мостика. Так мы и путешествовали целых два года… Не скажу, что это время было приятным!

— Ты тоже к нему не заглядывал?

— Нет. У него были бумага и стилос, так что он мог передать мне с роботом записку. Его послания я не сохранил — они полны проклятий и всякой мерзости.

Роботу тоже доставалось: я считался то Сатаной, то Люцифером, а бедный механизм — моим пособником из категории мелких бесов. Однажды наш Пророк перешел от слов к делу и закидал робота экскрементами… Представляешь? Залепил ему

Видеодатчик! Пришлось послать беднягу в гидропонные отсеки. Там его отскребли, а все лишнее бросили в резервуар с хлореллой…

Шандра кивнула с сочувственным видом, потом призадумалась и прошептала:

— Этот человек сидел в тюрьме, как и я… Но он был виновен и опасен, а я никому не сделала плохого… И к тому же, — голос ее окреп, — он знал, что заключение скоро кончится, а мне такого не обещали… Совсем наоборот! Мне говорили, что я буду вечно чистить те проклятые котлы! Я поцеловал ее ладошку.

— Ты потрудилась недаром, девочка. Представь свой самый большой котел, начищенный до блеска, а в нем — Жоффрея с Сайласом, и нашего Пророка, и трех непорочных сестриц, Камиллу, Серафиму и Эсмеральду… Чарующее зрелище, не так ли?

Она грустно усмехнулась и покачала головой:

— Нет, дорогой, такого мне не надо. Знаешь, если б ад существовал на самом деле и если б они очутились в нем, я бы не стала злорадствовать. Нет, не стала!

— Ты бы простила их? — спросил я, внимательно всматриваясь в потемневшие глаза Шандры.

— Нет… пожалуй, нет… Ни прощения, ни сочувствия они бы не дождались, но и дров в их костер я подбрасывать не желаю. Ведь их страдания не вернут потерянного…

Шандра уткнулась мне в грудь, и я понял, что она говорит о своем отце.

ГЛАВА 16

Наш разговор, завершившийся грустным аккордом, имел продолжение в спальне. Замечу, что на этот раз мне повезло; Шандра не расспрашивала о моих женах и не выпытывала детали моего темного прошлого. Наша беседа касалась скорей семантики и морали.

— Грэм, — начала она, прижавшись щекой к моему плечу, — когда ты рассказывал о Пророке, то заметил, что он бросался экскрементами… ну, в твоего робота, которого пришлось потом чистить…

— Извини за эти неаппетитные подробности, дорогая. Я только хотел объяснить, с каким человеком мне пришлось столкнуться. Он… Острые зубки Шандры впились в мое плечо — правда, не очень сильно. Затем началась потасовка; с меня содрали халат и бросили на ложе, а победительница, усевшись на моем животе, прижала коленками предплечья. Глаза ее горели озорством, волосы были растрепаны, на висках поблескивала испарина, грудь бурно вздымалась за вырезом ночной рубашки.

— Грэм, ты невозможен! — пропыхтела Шандра. — Думаешь, меня смущают твои неаппетитные подробности?.. Я ведь о другом, совсем о другом! Я хочу знать, почему ты сказал “экскременты”?

— Тебе не нравится это выражение? — Ее груди соблазнительно колыхались надо мной, и я попробовал дотянуться до них.

— Ну-ка, прекрати! Ничего тебе не будет, пока не ответишь! Я хочу знать, почему ты сказал “экскременты”, а не “дерьмо”, как говорит любой нормальный человек. И я в том числе!

Этот вопрос, хоть его задавала такая раскрасневшаяся и растрепанная личность, был непростым и требовал серьезного ответа. А серьезные темы лучше обсуждать в сидячем положении… Я поднатужился, стараясь освободиться, но Шандра лишь крепче стиснула меня ногами. Теперь любое резкое движение при двух сотых “же” подбросило бы нас к потолку. Мне пришлось сдаться.

— Ты знаешь, принцесса, что я — старый человек со Старой Земли, а там, когда я был молод, кое-какие слова считались запретными. Ну, не совсем запретными; просто джентльмену не полагалось их употреблять. Я имею в виду то, что касается репродуктивных и каталитических функций организма — не научное их описание, а слова попроще и погрубей, бытующие в пролетарских массах. Если уж джентльмену доводилось затрагивать эту тематику, он использовал медицинские термины, метафоры, иносказания и эвфемизмы…

Я смолк, любуясь двумя розовыми бутончиками, что просвечивали сквозь ее рубашку. Тоже иносказание, клянусь Черной Дырой! Пусть потертое, избитое, старое, но полное дьявольского соблазна!

Шандра, шаловливо ерзая на моем животе, фыркнула.

— Репродуктивные функции и эвфемизмы! Иносказания и метафоры — для дел, которыми мы занимаемся днем и ночью! Мы с тобой и все джентльмены, все леди и все пролетарские массы! Бедный Грэм, чем же забита твоя голова?

— Тобою, — честно признался я, — сейчас исключительно тобою. В этом я не отличаюсь от остальных мужчин, употребляющих слово “дерьмо” вместо термина “экскременты”.

Я наконец изловчился и опрокинул ее на спину.

* * *

Мне удалось выиграть немного времени, но это было лишь передышкой. Мое прошлое притягивало Шандру, словно громоотвод — молнию, и я не мог запретить ей грядущих археологических раскопок. Конечно, шепни я словечко “Цирцее”, все файлы с моей биографией будут закрыты и запечатаны на сорок замков, но это решение я даже не желал рассматривать. Говоря словами Шандры, оно было бы “несправедливым” — ведь она имела полное право убедиться, что ей достался в мужья человек порядочный, хотя и не лишенный кое-каких недостатков.

Итак, мушкетеры — вперед! Смирившись с этим, я хотел теперь лишь одного: чтобы Шандра приступила к раскопкам в мое отсутствие. Я не труслив, не склонен к фарисейству и не пытаюсь выдать черное за белое, но, как говорилось, эти файлы были для меня чем-то вроде электронной совести. Вся моя жизнь — и жизни многих других людей — лежала на вечном депозите в бездонных банках “Цирцеи”, и только взрыв сверхновой, вселенский коллапс или фатальная оплошность с прокладкой курса могли разрушить это хранилище. Но и само по себе оно обладало разрушительной мощью; тот, кто познакомится с ним, мог карать или миловать Старого Кэпа Френчи, Друга Границы, Торговца со Звезд. А если не миловать и не карать, так судить, что тоже являлось не слишком приятной процедурой… Словом, я предпочел, чтоб Шандра перетряхивала мою совесть в одиночестве — или скорей на пару с бортовым компьютером. За день до последнего перехода, который должен был завершиться на подступах к Солярису, мне вдруг захотелось посетить зверинец и оранжерею. Это желание было отчасти иррациональным, отчасти продуманным; инстинкт подсказывал мне, что не стоит тянуть с раскопками, а разум намекал, куда можно скрыться, чтоб пересидеть тяжелые времена. Итак, я облачился в рабочий комбинезон, поцеловал Шандру за ушком и сказал:

— Наведаюсь в гидропонные отсеки, дорогая, а заодно взгляну на животных.

Временами они начинают беспокоиться… думают, что я оставил их с роботами и что на “Цирцее” нет ни единой живой души… Но они ошибаются, правда?

— Правда, — согласилась моя принцесса, — тут целых две живых души. Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет, не стоит. Я собираюсь еще наведаться в гибернатор, осмотреть зародыши, проверить генофонд, а это неприятная процедура. Ты… — Я на секунду задумался, потом хлопнул себя ладонью по лбу. — Отчего бы тебе не развлечься? Иди на мостик и просмотри мои записи. “Цирцея” подскажет, где их искать. С этими словами я развернулся и зашагал к лифту. Дел в гидропонных отсеках было немного: главным образом продемонстрировать себя животным и убедиться, что они хорошо перенесли прыжок. Не знаю, что чудится им в поле Ремсдена, но иногда они испытывают беспокойство, словно понимая, что корабль уносит их в космическую пустоту, все дальше и дальше от привычных мест, от солнечного света и тепла. Однако все мои звери являлись опытными путешественниками, не исключая оран-“жевых обезьянок, купленных на Малакандре; никто из них не сошел с ума, не впал в бешенство или депрессию и не питал намерений угрожать мне бластером. В отличие от беспокойных двуногих пассажиров мои животные всегда дружелюбны и миролюбивы; они ценят заботу и ласку, не лезут на капитанский мостик и не забрасывают роботов всякой дрянью.

Я полюбовался на них, заглянул в гибернатор (там было все в порядке — лютый холод, стерильная чистота и мерцание зеленых огоньков), а затем устроился рядом с аквариумами и выпил рюмку бренди. Я чувствовал, что мне необходимо подкрепиться; я не спеша цедил свой золотистый бальзам, поглядывая на застывшие ленты водорослей, пестрые камешки и разноцветных рыбок, мельтешивших в подсвеченной лампами воде. Это зрелище обычно успокаивает меня; если зажмурить веки, то кажется, что слышишь мерный рокот волн и то негромкое умиротворяющее шипение, с которым волна покидает песчаный берег. Если подвернется случай, размышлял я, надо купить большой резервуар и врезать его между салоном и гимнастическим залом.’ Отличное будет приобретение; хватит места на пляж с золотым песочком, на пальмовую рощу и на целое озеро, раз в десять побольше моего бассейна. Чем не океан? Я представил, как Шандра плещется в его прозрачных водах, улыбнулся и раскрыл глаза. Прошло больше четырех часов; пожалуй, можно было возвращаться.

Моя прекрасная леди сидела в кресле, пребывая в глубокой задумчивости. Перед ней, на расстоянии двух метров от вогнутой чаши голопроектора, виднелось чье-то знакомое лицо, слегка полноватое, розовощекое, со строгими серыми глазами и выпуклым лбом в темных кудряшках. Жанна… Жанна Дюмо-рье, первая моя спутница в бесконечной космической эскападе… Несомненно, самая образованная из всех моих женщин; она была доктором психологии и почтила меня своим вниманием на Пенелопе девятнадцать тысячелетий тому назад. Ей очень хотелось написать мою биографию, и с этой целью меня исследовали круглые сутки: днем — на сеансах психоанализа, а ночью — в постели. Когда работа завершилась, я отвез ее на Эдем. Насколько помню, расстались мы друзьями.

— Ты не торопишься, — заметил я, поворачиваясь к Шандре. — Жанна была первой моей супругой, если не считать матери Пенни, и самой первой женщиной, рискнувшей связаться с космическим торговцем. Другие шли по ее стопам.

— Вот мне и любопытно, зачем она это сделала. Но я не нахожу причин!

Никаких оснований! — Шандра всплеснула руками. — Большое чувство? Пожалуй, нет… Попытка к бегству? Тоже не годится; на Пенелопе она занимала почетную должность, ее никто не преследовал, никто ей не угрожал… И в отличие от Дафни она была умна! — Шандра покосилась на голограмму и сквозь зубы буркнула:

— Пожалуй, довольно красива… если тебе нравятся женщины с отвисшими щеками…, — Она хотела написать мою биографию, детка.

— Да, я знаю! Но это следствие, а не причина. Причина в другом! В чем же?

Шандра вопросительно взглянула на меня, так что волей-неволей пришлось пуститься в воспоминания. Жанна… Мой Бог, как давно это было! Горы времени разделяли нас, целая геологическая эпоха, столько лет, что Земля успела б оледенеть и оттаять вновь… Но это лишь гипербола, поэтическое преувеличение; земной климат стабилен и с давних пор находится под полным контролем. Жанна… Она была из первого поколения родившихся на Пенелопе и, как я думаю, едва ли разделяла мою тягу к странствиям и перемене мест. Но она была честолюбива, а честолюбие может подвигнуть людей на самые странные поступки. Ей хотелось прославиться, войти в историю — если не с парадного входа, так с черной лестницы; я был ее шансом, ее заявкой на бессмертие, ее неиссякаемым рудником. К тому же она мечтала стать профессором психологии, а еще лучше деканом в солидном университете, в одном из высокоразвитых миров, не дальше тридцати светолет от Земли. При всем том Жанна являлась вполне сносной партнершей: женщина не без юмора, с ровным характером, уверенная в себе, способная поддержать беседу. Были, само собой, и у нее недостатки: ей не хватало темперамента в постели, да еще эти психоаналитические опыты… Научное помешательство, я полагаю.

Выслушав мой комментарий, Шандра снова уставилась на Жанну. Взгляд зеленых и серых глаз скрестился, и на какой-то миг мне почудилось, что они будто играют в гляделки, прощупывают друг друга, как два фехтовальщика перед боем. Но вот Шандра улыбнулась, разрушив иллюзию; теперь она глядела на меня, а взор Жанны был все так же устремлен на спинку кресла. Темные кудри скрывали ее лоб, и я вспомнил о бороздивших его морщинках, отпечатке научных раздумий, так не вязавшихся с гладкой кожей и пухлыми щечками Жанны.

— Достойная женщина, — наконец проговорила Шандра. — Значит, она хотела сделаться профессором? Ну и как? Ей это удалось?

— Да, дорогая. Много столетий она трудилась на Эдеме не покладая рук, а потом бросила кафедру, распрощалась с университетом и открыла бар для деклассированных. Там, в столичных трущобах, я ее и нашел, завернув на Эдем. Рот Шандры округлился.

— Но почему? Почему она это сделала?

Я пожал плечами.

— Ей надоел университет, интриги, карьеризм, сплетни… Она сказала, что хочет изучить людей из низшего слоя общества — тех, кто обращается к психоаналитику, лишь угодив в тюрьму. Но ничего не вышло. Такие исследования требуют анонимности, а Жанну знали все, она считалась одной из старейших обитательниц Эдема. Когда я снова там побывал, она исчезла. Может быть, улетела куда-то, а может, покончила с собой… Такое случается с интеллектуалами. Стоит им обнаружить, что жизнь и наука — разные вещи, как они ударяются в панику, сходят с ума или глотают транквилизаторы. Жанна, правда, была крепким орешком…

— И все же ты думаешь, что она умерла?

— Жизнь сродни игре, но никто не выигрывает вечно — ни я, ни ты, ни Жанна… Она, во всяком случае, свой шанс не упустила. Когда мы покинули Пенелопу, это был довольно примитивный мир по нашим нынешним стандартам, хоть он и считался самой богатой и благополучной колонией после Лог-реса. Десяток городов, сотня поселений и один планетарный университет… Должность профессора психологии занимал учитель Жанны, и ей пришлось бы ждать, интриговать или надеяться на случай — фатальный для него, счастливый для нее. Это ей не подходило; при всем своем честолюбии она не собиралась строить карьеру на чужой беде. Я вовремя ей подвернулся…

— Ты и Эдем, так?

— Да, я и Эдем… Мир, открытый мною, прекрасный, будто сновидение детства… В те годы он считался Окраиной, но все понимали, что это одна из самых перспективных колоний. Жанна была там первым и единственным психологом, причем с немалыми заслугами — я говорю о биографии Кэпа Френчи, первооткрывателя и почетного колониста… И она была моей женой, самым близким мне человеком, а это на Эдеме являлось наилучшей из всех возможных рекомендаций. Кому же, как не ей, вручить профессорскую мантию?.. В конце концов, Жанна ее дождалась — когда открылся планетарный университет, а Эдем стал цивилизованным миром. Но не Раем, мысленно добавил я и вздохнул. Шандра бросила на меня быстрый взгляд.

— Ты жалеешь, что расстался с ней?

— Нет, милая. Мы заключили временный брак, и я знал, что когда-нибудь она меня покинет. Но мне было приятно с ней. Мы смогли ужиться; она оказалась женщиной здравомыслящей и спокойной, а к тому же помогала мне в коммерческих делах. В ту эпоху начальной колонизации в заселенных мирах не слишком интересовались нарядами, книгами или редкостными животными; им нужна была технология, и я продавал чертежи. За пару веков я успевал посетить все планеты… Я был тогда один — один-единственный спейстрейдер на всю обитаемую Галактику! Но все изменилось с тех пор, даже “Цирцея”… Вот, посмотри! Я отдал приказ, и пухлое розовощекое личико Жанны сменилось изображением корабля. Он был почти вдвое меньше, чем теперь; исчезли часть топливных резервуаров, главный салон и несколько блоков системы жизнеобеспечения, а технические и гидропонные отсеки казались двумя неширокими кольцами, втиснутыми между жилой зоной и грузовым трюмом. Повинуясь моей команде, картинка мигнула и стала чуть-чуть иной: теперь к техническому отс&ку добавился еще один модуль, помеченный красным. Галерея роботов с ремонтными мастерскими… Их оборудовали на Логресе за пару лет до того, как я распрощался с Жанной… Черные Дыры Космоса! Как давно это было!

Шандра, с непривычной робостью погладив мое плечо, шепнула:

— Грэм, скажи… ты любил ее? Любил? Можешь не отвечать, если не хочешь…

— Ну, отчего же… Любил, разумеется, хоть ее психологические фокусы бывали утомительны. Но и я не оставался в долгу! Я ведь тоже хороший фокусник… Так что она исследовала меня, а я — ее, и трудно сказать, кто из нас получал большее удовольствие.

— Значит, исследовал… В постели, я полагаю? Невероятная проницательность! Мне оставалось лишь усмехнуться.

— Как ты догадалась? Шандра ответила мне улыбкой.

— Я тебя знаю, Грэм, уже знаю… Лучшие фокусы ты выкидываешь в постели.

— Знаешь? И все еще любишь меня?

— Да, хоть твое грязное прошлое… Что ты делаешь, Грэм? Руки прочь, космический монстр! Не снимай с меня платье!

Тут я вынужден сделать паузу и перебраться из рубки в то самое место, где мне удавались самые лучшие фокусы. Путь был тяжелым, но, к счастью, не очень долгим; я умею перемещаться при низком тяготении с любой ношей — даже с такой, которая брыкается, кусается и вопит. Правда, кусалась она не слишком сильно — так, для приличия.

Минут через сорок, а может быть, через час мы отдышались и смогли вернуться к Жанне.

— Значит, она написала твою биографию? И эта книга хранится в файлах “Цирцеи”? Я кивнул.

— Ты можешь прочитать ее в любой момент. Вместе с предисловием, выводами и резюме.

— Больше всего меня интересуют выводы. Жанна, как ты признал, была неглупой девушкой и, я надеюсь, сумела тебя раскусить. И поделиться опытом с другими твоими жертвами.

— Не знаю, не знаю… Она, видишь ли, относилась к романтической школе психологии, а романтику трудно понять прагматика. Она утверждала, что я — человек судьбы, над коим довлеет рок детерминизма. Этот вывод не поддается критике по одной простой причине: что бы я ни делал, как бы ни старался обмануть судьбу, все это лишь исполняет веления рока. Так считала Жанна, не я; мне-то кажется, что я абсолютно свободен.

Шандра лукаво улыбнулась.

— Только кажется, мой дорогой! А я согласна с выводами Жанны. Они мне очень нравятся!

— Но почему?

— Потому что ты здесь, рядом со мной. Судьба, рок или этот детер… — она запнулась, потом упрямо выговорила до конца:

— или этот ваш де-тер-ми-низм привел тебя ко мне! Вот так-то, Грэм Френч! А книгу я прочитаю. Попрошу распечатать и буду наслаждаться ею в постели.

Вот так универсальный сексуальный возбудитель! — с легкой насмешкой подумал я. Но Шандра еще не кончила.

— Кстати, о постели… Она доставляла тебе удовольствие?

Намек прозрачный, как стекло: кто лучше, я или она?.. Вопрос, который женщина всегда задает мужчине, так что ответ стоит приготовить заранее. Я был готов.

— Это было так давно, дорогая,.. Я почти ничего не помню…

— Грэм! — Меня чувствительно куснули за ухо. — Ты можешь ответить без уверток?

— Ну, я полагаю, что был вполне доволен. Эрос — необходимая часть любви, и если женщина неприятна мужчине — или наоборот, — им лучше не лезть под одну простыню.

Некоторое время моя принцесса обдумывала эту мысль, потом, обняв меня, прошептала:

— Грэм… скажи мне, Грэм… Жанна, и Дафни, и другие… они делали все, что ты хотел?.. Все-все?

— Все — слишком растяжимое понятие, — ответил я, пряча улыбку. — Мне ведь не так много нужно… только три вещи…

Шандра встрепенулась. Теперь она напоминала охотницу, загнавшую зверя в угол. Добыча, похоже, ожидалась неплохая — олень, кабан или лось; словом, что-то крупное, основательное и мясистое.

— Ты скажешь мне, что это за вещи? Или надо тебя укусить?

— Не надо, милая, я готов сознаться во всех грехах… Итак, чего я хочу от женщины?.. Первое: чтобы она пришла ко мне по собственному желанию, а не по иным причинам, не ради денег, подарков или суетного любопытства. Второе: чтобы она не стеснялась в постели и действовала инициативно… ну, конечно, в разумных рамках. И третье: чтоб я ей подходил. Если последнее справедливо, она не будет разочарована — ни до, ни после. Ты согласна со мной? У Шандры был вид охотницы, поймавшей мышь вместо оленя. Вздохнув, она пробормотала:

— Но ведь есть что-то особенное, что-то такое, что могут делать женщина и мужчина… такое, что понравится тебе… что сделает тебя счастливым… то,’ что умели твои другие жены…

Бедная девочка! Кажется, она считала, что я скрываю нечто необычайно важное и не хочу признаться в своих извращенных вкусах! Которым, разумеется, потакали все прочие мои супруги… Глупые, как Дафни, или умные, как Жанна, но, безусловно, более опытные… Познавшие главный галактический секрет: как ублажить в постели Грэма Френча, спейстрейдера…

Массаракш! Клянусь, я никогда не требовал, чтоб моя женщина знала все тайны Камасутры, всю тысячу поз и способов, или сколько их есть в этом древнем талмуде. Большинство из них не так приятны, как опасны — разумеется, если вы не индийский йог, не сакабон и не занимаетесь сексом во сне, с помощью нейроклипов. Но и последний вариант грозит бедой; сны снами, но вы рискуете что-нибудь вывихнуть, если не жизненно важный орган, так собственные мозги. А потому я не сторонник искусственных эротических грез; я предпочитаю реальность и настоящих женщин. И не требую от них слишком многого. Я обнял Шандру, притянул к себе, приласкал золотисто-рыжие пряди. Она глядела на меня с тревогой и надеждой, словно я был пифией из храма Аполлона.

— Поверь мне, милая, нет никаких секретов и тайн, которых ты бы уже не знала. А что не знаешь, о том можно прочитать и можно посмотреть — “Пир-цея” полностью к твоим услугам. Но я не думаю, что тебе понравится. Эта экзотика подходит далеко не всем, и многие позы опасны, болезненны либо, по крайней мере, неудобны. Ты спросишь, зачем же их практикуют? Ответ один: в некоторых мирах секс сделался спортивным зрелищем, чем-то вроде танца в невесомости или акробатических номеров. Но я хочу остаться любителем, не профессионалом. Шандра удивленно моргнула.

— Любовь, превращенная в спорт? В публичное зрелище? Разве такое возможно?

— Не любовь, принцесса, а секс. Любовь — гораздо более сложное чувство, и в нашу эпоху его не смешивают с эротикой. Как я говорил, секс — составляющая любви, но он существует и сам по себе, точно так же, как функция деторождения, не связанная физиологически с половым актом. Наши предки знали только один, естественный способ воспроизводства потомства, а у нас их несколько, и породила их технология, а не любовь. Клонирование, искусственное осеменение, слияние гамет в пробирке, доращивание плода в инкубаторе… Все это, как зрелищный секс, не имеет никакого отношения к любви!

— Кажется, я понимаю. — Шандра кивнула, и ее пушистые волосы защекотали мне грудь. — Любовь — это таинство, дорогой… Приязнь, сочувствие, интерес, доля эротики и, как ты выразился, разумной инициативы… Все это — любовь! А еще…

Я замер, предчувствуя, что она скажет. Она обладала острым умом, и — клянусь всеми Черными Дырами! — ей был уже ясен способ, как обойти моих прежних жен, как восторжествовать над ними, как доказать мне свою безмерную преданность и любовь. Способ, древний, как мир… Губы Шандры шевельнулись.

— А еще любовь — это дети. Наше продолжение, Грэм! Незачатые в пробирке, не выращенные в инкубаторе, а настоящие дети! Ты меня понимаешь, дорогой? Я вздохнул и поцеловал ее в висок. Думаю, она восприняла это как обещание.

ГЛАВА 17

На том ревизия моего прошлого не завершилась. Кроме Жанны и Дафни, были еще пылкая Ильза с Камелота, нежная, тихая Тея с Виолы Сидеры, транторианки Нина и Джессика, Айша и Деви Са-ньян. Наконец наступила очередь Йоко. Мы были уже на границах системы Соляриса, и это позволило мне оттянуть неприятный рассказ. С гораздо большим удовольствием я говорил о мире, ожидавшем меня и Шандру, о его диковинах и чудесах, о его истории, обычаях и нравах… Не то чтоб я стеснялся рассказать о Йоко или стыдился произошедшего с ней, но любой из нас подсознательно откладывает тяжкие объяснения, прячет давнюю боль в самый прочный ларец памяти, запирает его покрепче и задвигает в самый темный угол. Это всего лишь психологическая самооборона, которой владеет каждый человек, и здесь я не был исключением.

Итак, Солярис…

Жил в медиевальную эпоху один выдумщик и фантазер, и представилась ему как-то такая картинка: всепланетный океан, плывущий в космической тьме, чудовищный сгусток протоплазмы, обернутый вокруг твердого ядра, ровная бескрайняя поверхность темных вод — ни континента, ни острова, ни рифа, ни скалы… Таким возникнет перед вами воображаемый Солярис пана Станислава — если вы, разумеется, помните, кем был пан Станислав и что он написал. Могу лишь добавить, что океан на его Планете фантомов и миражей оказался мыслящим — не как человек, но каким-то иным таинственным способом, совершенно непостижимым для скудного человеческого ума. Представляете, мыслящий океан! Да, пан Станислав был великим фантазером, и Солярис — лучшая из его придумок! Временами я перечитываю этот роман и размышляю над ним. Мне все-таки кажется, что пан Станислав не верил в существование разумных океанов; он лишь хотел предупредить нас, что в космосе мы встретим много чудесного, но не все чудеса тут же падут перед нами на колени.

Не помню, кто из спейстрейдеров открыл планету, к которой мы сейчас приближались, но уверен, что он относился с почтением к пану Станиславу. Иначе зачем называть этот мир Солярисом? Конечно, тут был всепланетный океан, но из нормальной солоноватой воды, и хоть материков не имелось, зато существовали острова — в количестве нескольких сотен, жалкие вкрапления тверди среди необъятных водных пространств. Они были голыми и такими крохотными, что сливались с темной водой, и чудилось, что, кроме океана, здесь нет ничего — только сизо-серые волны, блеклые небеса да редкие стайки перистых облаков. Молчаливый, тихий, загадочный мир… Быть может, этим он походил на Солярис?..

Во всяком случае, его назвали именно так.

При ближайшем рассмотрении каких-либо тайн и загадок на Солярисе не обнаружилось. Здесь наступил силурийский период, а это такая эпоха, когда в океане можно найти лишь планктон, червей, моллюсков да пращуров современных рыб, а на суше нет ровным счетом ничего — если не обращать внимания на мхи и папоротники. Тем не менее Солярис стал лакомым кусочком для колонистов. Причин к тому было много. Во-первых, хороший климат, нормальное тяготение и отсутствие вредоносной фауны; во-вторых, богатые залежи металлов на шельфах и избыток солнечного тепла (что решало энерсетичес-кую проблему — ведь нефть и каменный уголь могли появиться здесь только через полмиллиарда лет); в-третьих, гигантские зоны на морском дне, покрытые водорослями — примитивными, но вполне подходящими для производства удобрений, углеводов и белков. Что же касается суши, то она как-никак составляла тридцатую часть планетарной поверхности, а это не такая уж скромная величина — пятнадцать миллионов квадратных километров, две земных Австралии.

В конце концов Солярис был колонизирован переселенцами с Авроры, привычными к виду бескрайних морских пространств. За два последующих тысячелетия они устроились тут с завидным комфортом: все архипелаги экваториальной и субтропической зон были засажены лесами (сплошь пальмовые рощи, ливанский кедр, дуб, секвойи и магнолии), сырье из шельфовых шахт потекло рекой, на мелководье встали города, средоточие роскоши и соблазнов, а океанские фермы обогатились живностью, доставленной со всяких экзотических планет. Так что теперь Солярис вполне созрел для взаимовыгодной торговли. Главными ее предметами считались морские пряности, парфюмерия, жемчуг, деликатесы из рыбы и моллюсков, целебная соль и ароматические эссенции — словом, все, чем богаты силурийские моря.

При всем том жизнь переселенцев была довольно тихой — так сказать, полинезийский стиль в сочетании с благами цивилизации. Они даже не удосужились избрать центральное правительство, и каждым архипелагом (а их было добрых три десятка) управляли свои персональные советы, сенаты, конгрессы или директории. Что;же касается океана, то он считался общей собственностью и, будучи неразумным, не имел против того никаких возражений. Мне остается добавить, что соляриты — морской народ; они стройны, невысоки, изящны и плавают с легкостью и грацией дельфинов. Часть из них подверглась добровольной генетической корректировке, вырастив жабры и перепонки между пальцами, но эта метаморфоза обратима: переселяясь в город с ферм или с подводных шахт, они могут вернуться к Прежнему облику. Но и в своем гидроидном обличье они остаются людьми — плавательные перепонки не слишком режут взгляд, а жабры — всего лишь пара отверстий под лопатками.

Такая возможность приспособления к океанической среде очаровала Шандру, и вопросы посыпались градом. Ей хотелось узнать абсолютно все: как живут соляриты-гидроиды, как общаются под водой, что едят и чем запивают? Как выглядят их жилища? Есть ли у них свои города, транспорт, книги, связь, искусство? Как они любят? В постели или средь бурных волн? И, наконец, что они носят? Скафандры, плавки, чешую или тот самый наряд, который Адам и Ева предпочитали до грехопадения?

Увы, я не мог насытить ее любопытства. Я был на Солярисе не раз, но почти не общался с гидроидами; в местной иерархии они относятся к низшему классу, они — фермеры и пастухи, шахтеры и китобои, сборщики жемчуга и рабочие с подводных фабрик. Я твердо знал лишь одно: мои товары — не для этих людей. Не потому, что они гидроиды, а по иным причинам, скорей социального, чем генетического порядка. И это со всей определенностью доказывало, что тихий, мирный Солярис тоже не был раем. Во всяком случае, тем Раем, который я ищу. Глаза Шандры мечтательно затуманились.

— Должно быть, там очень красиво… — прошептала она. — Безбрежный, залитый солнцем океан и острова, покрытые зеленью… Душистый запах магнолий, пальмы с огромными глянцевитыми листьями и секвойи, что поднимаются над лесом, подпирая облака… Я ведь не ошибаюсь, дорогой? Секвойи выше пальм, магнолий и дубов?

Подтвердив, что это правильно, я добавил:

— Там есть и другие восхитительные виды, на островах вулканического пояса.

Они необитаемы, девственны и пустынны: темные скалы над серыми водами, бурый и сизый лишайник, стремительные водопады и неприступные вершины, над которыми вечно курится дымок… Грозная красота! Такого ты еще не видела. Ты будешь делать снимки, а я встану рядом, обниму тебя и почувствую, как под моей рукой бьется твое сердце…

— Ты будешь вознагражден! — Шандра с королёвским величием кивнула головой и принялась расстегивать комбинезон. — Прямо сейчас! Я не возражал.

Мы миновали пояс астероидов, проплыв над россыпями черных, алых и серебристых глыб; они мерцали и переливались, выхваченные на мгновенье из космической тьмы яростным пламенем, бушевавшим за кормой “Цирцеи”. Там был наш условный юг; там плавился лед и превращался в воду, затем — в струю ионизированного газа, раскаленного до звездных температур; там дюзы беззвучно раскрывали свои огнедышащие жерла, извергая потоки огня; там, в жаркой и страшной преисподней, метались демоны, рычали, бунтовали — и, укрощенные магнитными полями, летели в холод и мрак беспредельной пустоты. Пятьсот пятьдесят метров отделяли нас от этого ада, ничтожное расстояние по меркам космоса, но для нас оно равнялось дистанции между жизнью и смертью, между понятиями “быть” и “не быть. Впрочем, о смерти я не думал; моя “Цирцея” была надежным кораблем. Я размышлял о Йоко и других своих женщинах. Это была своеобразная ревизия, мотивом к коей послужили вопросы Шандры. Я выяснил — не без удивления и грусти, — что плохо помню многих своих жен; их внешность, их привычки, голоса, манера двигаться и говорить как бы подернулись туманом, гасившим все — черты лицы, фигуру, запахи и звуки. С не меньшим удивлением я понял, что все они, такие разные по виду и своей конституции, принадлежали к двум основным группам, будто я сознательно избегал всех других женщин, считая их неподходящими для себя или недостойными ступить на борт моей “Цирцеи”. К первой относились авантюристки — может быть, не в полном смысле этого слова, но все же девушки, не лишенные огонька.

Каждая из них преследовала свою цель, диктуемую честолюбием, любопытством, врожденной непоседливостью или страхом, который внушала им действительность; для них я был опорой и защитой, возлюбленным, предметом гордости, а в редких случаях — объектом для экспериментов.

Совсем иными были те, кого я называю неистовыми матерями. Эти женщины помешаны на детях; смысл их жизни заключается в том, чтобы вынашивать, рожать, воспитывать и снова вынашивать и рожать. Мужчину они рассматривают как некий полезный механизм, приспособленный для зачатия и создания комфорта; впрочем, в нашу эпоху они обходятся без мужчин, предпочитая постели хирургическое кресло. Когда население возрастает и на планете вынуждены ограничить рождаемость, они оказываются в первых рядах недовольных; им не нужны лицензии и один ребенок в столетие, они жаждут рожать, рожать и рожать! Желательно ежегодно. Подобные дамы, если их вес в обществе высок, инициируют строительство колонистского корабля с последующей эмиграцией; они в своем роде героини, пионеры дальних дорог и покорители Галактики, сеющие тут и там наше человеческое семя. Но эмиграция — долгое дело, связанное с большими затратами и созданием коллектива в десятки, а то и в сотни тысяч людей; так что, если неистовой матери подвернется торговец, способный доставить ее на Окраину, она лезет из кожи вон, чтоб угодить к нему в постель. Такой, кстати, была Нина с Трантора. Как потенциальный супруг я ее не слишком интересовал — ввиду своего бесплодия и невозможности заселить “Цирцею” ордами младенцев; однако она заключила со мной контракт и даже попыталась протащить в нашу спальню пару-другую своих подружек.

Надо отметить, что это не такой уж редкий случай — неистовые матери всегда солидарны, поскольку их объединяет и ведет одно и то же желание. Некоторые из спейстрейдеров бессовестно эксплуатируют их, набивая в корабль целый гарем, который должен ублажать владыку-капитана, пока тот не расстанется со своими одалисками в каком-нибудь подходящем мире. Все они идут на это добровольно и — поразительный факт! — еще проливают слезы благодарности, очутившись там, где можно плодиться и размножаться без помех. Я думаю, что человек завоюет Галактику не потому, что он умен, жесток или упорен, а в силу неукротимого инстинкта размножения,свойственного определенным представительницам нашей расы. Дай им шанс, и все светила погаснут, задохнувшись под грудами мокрых подгузников.

Из двух описанных выше категорий я твердо предпочитаю авантюристок. Во-первых, они не рассматривают меня как транспортное средство, а во-вторых, проигрывая матерям в душевной силе, авантюристки берут реванш в ином: они веселей и добрей, с ними приятней общаться, и их разговоры не так однообразны и скучны (не считая Дафни, которая на свой манер тоже была авантюристкой). Кроме того, в неистовых матерях есть что-то примитивное, маниакальное; когда дорога близится к концу, физиономии их суровеют, а в глазах вспыхивает фанатичный блеск. Они начинают изнурять себя гимнастикой, однако прибавляют в весе; их аппетит (в том числе — сексуальный) внезапно возрастает, и они все чаще любопытствуют, не собираюсь ли я избавиться от стерильности. Бесполезно напоминать им, к чему приводит беременность на космическом корабле — голос здравого смысла негромок, тогда как сирена инстинктов вопит во всю мочь. Шандра была не такой. Разумеется, и с ней перешептывались инстинкты, однако рассудка она не теряла. А может быть, ею руководил не рассудок, а гордость — та гордость, что свойственна сильным и независимым существам. Вы понимаете, что я имею в виду: куры несутся чаще орлиц, но их потомству — булькать в кастрюле, а не парить среди горных вершин.

Классификация — основа многих вещей, и, разработав ее, я успокоился и ощутил готовность к дальнейшим раскопкам. Осталось только преподнести Шандре плод моих раздумий, что я и сделал, едва мы миновали зону астероидов. Выслушав сагу о неистовых матерях, она слабо усмехнулась.

— Бедные крольчихи… Сердце кровью обливается, как подумаешь о них… Но ты ими не пренебрегал, мой дорогой. — Тут Шандра бросила взгляд на экран. — Их в твоем списке не меньше четверти.

— Что поделаешь, принцесса… мне нравятся женщины, всякие женщины. Ты не рада?

— Я не могу радоваться за всех и каждого. Я нравлюсь тебе, и это главное.

— Она опять посмотрела на экран, заполненный именами, и брови ее приподнялись.

— Массаракш! Целое созвездие… даже два, если верить твоей классификации… И где же тут мое место?

— Ты — самая бесценная из звезд! И ты — одна-единственная, неповторимая и яркая! Я не могу тебя причислить ни к одержимым матерям, ни к девушкам-авантюристкам. То, что любишь, не поддается классификации.

— Льстец! — Она взглянула на меня не без лукавства. — Но все же?.. Кто я, Грэм? Кто я такая? Я пожал плечами.

— Моя жена. Тех, других, я тоже любил — во всяком случае, сначала, — но расставался с ними без сожалений и забывал о них через год или десять лет. Но с тобой все случилось иначе… все есть иначе, понимаешь? Мысль о нашей разлуке страшит меня, я не могу с нею смириться. И еще одно… Я думаю, что полюбил тебя еще до нашей встречи, когда аркон Жоффрей рассказывал мне твою историю. Странно, правда? Будто мне довелось вдохнуть аромат той орхидеи, что когда-то росла на Коринфе…

Шандра хихикнула.

— Ты — мужчина! Бессовестный соблазнитель! Ты бы лишь уморил тот прекрасный цветок!

— Может быть, моя дорогая. Но, повстречавшись с тобой, я как бы обрел вещий талант корин-фянок. Можешь мне верить или не верить, но так уж случилось! Я знаю, чувствую: мне нужна только ты, и мне не надо никого другого. И тогда, и теперь, когда я остался один, я могу повторить все слово в слово. Теперь, пожалуй, с большим основанием… Киллашандра, моя принцесса, моя прекрасная леди! Как далека ты от меня! И как пуст и мрачен мир без твоей улыбки…

В тот раз она тоже разулыбалась.

— Такие речи приятно слушать! Не знаю, кому ты их говорил до меня, и знать не хочу… Но мне все-таки нужно место в твоей классификации, и ты над этим подумай, дорогой. Скажем, так: Шандра, бесценная, неповторимая, сверхновая звезда! Затмившая все прежние светила!

— Стоит подумать, — согласился я. Обернувшись к экрану, она коснулась пальцем одного из имен, и список исчез. Теперь перед нами возникло женское лицо — маленькое, темноглазое, с широковатыми скулами и узким подбородком, покрытое плотным слоем белил. В мире Аматерасу, родине Йоко, грим расходовали с невероятной щедростью, так что без мокрой тряпки не выяснишь, красива ли женщина или нет. Но я помнил, что Йоко была красивой, несмотря на все косметические излишества: тонкая, невысокая, изящная, с загадочными раскосыми глазами и шелковистым водопадом угольно-черных волос.

— Похожа на японку, — заметила Шандра. — Вроде бы хорошенькая… Но почему она так накрасилась?

— Национальная традиция, — пояснил я. — Таков обычай Аматерасу: чем девушка красивей, тем больше на ее физиономии помады и белил. Фыркнув, моя принцесса пожелала, чтоб Йоко представили в натуральном виде, но у “Цирцеи” такой голограммы не нашлось. Тогда, убрав изображение, Шандра углубилась в документы. Она просматривала их, а я размышлял о том, не скрыться ли мне куда-нибудь — в оранжерею, в мастерские или в воздушный шлюз, где находился катер с отличным ассортиментом спиртного. К несчастью, я не мог ничего придумать — никакой завалящей причины, способной оправдать мое отсутствие. Мне не хотелось, чтоб оно походило на бегство.

Закончив чтение, Шандра вынесла свой вердикт:

— Скудные данные! Слишком уж все лаконично и сухо. Запись о торговых сделках на Аматерасу… Файл с брачным контрактом… Запись о расторжении контракта, когда “Цирцея” находилась в мире Аткинсона… Отметка: считать Инамура Йоко пассажиром… Запись о высадке пассажира на Сан-Брен-дане — вместе с приличным грузом платины… Очень приличным! Ты что же, Грэм, дал ей отступного?

Я откашлялся, мысленно прокляв скрупулезность “Цирцеи”. Она учитывала все! Каждый мил-,. лиграмм металла и каждую рваную тряпку, брошенную в утилизатор! А все учтенное было, само собой, доступно для просмотра — хоть через десять тысяч лет.

— Послушай, девочка, я расскажу тебе о Йоко… — Горло у меня пересохло, и слова давались с трудом. — Я прибыл на Аматерасу и занялся торговлей; все как обычно — книги, записи, наряды, груз специй с Навсикаи, нейроклипы с Беовуль-фа и долоросские кружева… Все как обычно! Я дал объявление, чтобы найти манекенщицу, ко мне обратились три дюжины девиц, и я выбрал Йоко. Она казалась старше и опытней прочих, и она была самой изящной и милой, даже со всей своей штукатуркой на лице. Словом, мы устроили отличное шоу, расторговали все туалеты, а после отметили свой успех… Я ведь тебе говорил, как это бывает?

— Да. Потрясающие откровения! Но я уже не удивляюсь.

— Я тоже не удивился, когда она захотела остаться еще на пару дней. На “Цирцее” нам было так хорошо! Так уютно! Мы…

— … не вылезали из постели? — предположила Шандра. — Ах ты старое космическое чудище! Совратитель юных манекенщиц!

— Вовсе нет. Мы с нею беседовали, почти как сейчас с тобой. Я говорил о межзвездной торговле о мирах, что хотел посетить, о планетах Окраины и о Старой Земле… Помню, мы болтали еще о тканях — о том, как надо подбирать их цвет, сообразуясь с оттенком кожи манекенщицы и спектральным классом местного светила… Потом зашел разговор о ее родине. Аматерасу — вполне благополучный уголок Вселенной, но Йоко там не нравилось. Она была недовольна — не своими гонорарами (ее услуги как раз оплачивались неплохо), а тем, что манекенщицы имели низкий статус в местном обществе: повыше гейш, но много ниже, чем мастера чайной церемонии и икебаны. Она сказала, что была бы счастлива отправиться со мной и путешествовать среди звезд. И добавила: с таким добрым и чутким супругом ей ничего не страшно.

Шандра рассмеялась.

— Старая песня! Как говорила Кассильда, назови мужчину добрым и чутким, и он у тебя в кармане. Ты тоже клюнул на эту приманку, мой бедный Грэм?

— Разумеется, — ответствовал я с кислой улыбкой. — Итак, мы отправились “вниз”; мне надо было закончить дела на планете, а Йоко принялась распродавать имущество, превращая все в стандартную валюту. Мы не скрывали своих отношений. Нас часто видели вдвоем — репортеры светской хроники, комментаторы, журналисты… ну, ты знаешь эту публику. О нас писали и сплетничали, но это меня не волновало. Я уже принял решение. Понимаешь, я знал, что не влюблен в нее, но она мне очень нравилась. Она была такая милая, маленькая, хрупкая…

Шандра скосила глаза на свое отражение в блестящей металлической консоли и недовольно нахмурилась.

— Ну, меня маленькой и хрупкой не назовешь… Это большой недостаток,

Грэм?

— Не слишком — особенно ночью, в постели. Девушка вроде тебя не затеряется среди подушек и одеял, а это огромное преимущество в глазах мужчины.

Успокоив ее таким образом, я продолжал свой рассказ о Йоко:

— Мы отправились в путь, и все шло великолепно, пока “Цирцея” не достигла мира Аткинсона. Люди там высокие и стройные, почти как барсумий-цы, но их звезда, красный карлик К-3, не балует теплом и светом. Холодный мир, суровый! Кожа у его обитателей мертвенно бледная, глаза — огромные, голубоватые и почти не различают цветов. Правда, на Аткинсоне велись генетические эксперименты, дабы улучшить зрение, и я полагаю, что им удалось добиться успеха, но в тот период нас это не спасало. Йоко, маленькая смуглая Йоко, совсем не была здесь эталоном красоты, и мне пришлось нанять местную манекенщицу. Она не обиделась, только сказала, что ей тяжело смотреть, как другая девушка выступает на помосте, делая ее работу. Не возражаю ли я, если она отдохнет? Осмотрит достопримечательности, развлечется и все такое… Я, конечно, не возражал, и Йоко уехала — с моим благословением и приличной суммой на мелкие расходы. Если б я догадался, что из этого выйдет! Привстав в кресле, Шандра потянулась ко мне, поцеловала в висок.

— Тяжело вспоминать, Грэм? Я молча кивнул. Эти воспоминания и в самом деле не относились к приятным.

— Она тебе изменила? Предала?

— Изменила и предала, только не так, как ты думаешь. Представь, через неделю-две меня разыскал один из клиентов, хозяин салона модной одежды. Он был взбешен! Он утверждал, что все проданное ему — проданное эксклюзивно, по самым высоким ценам! — продается вновь, в южном полушарии; все наряды, белье, косметика, все патенты на прически и макияж! Его разорили! Разорили по моей вине! Гнусный космический бродяга над смеялся над ним1 Жулик, мошенник, вор! Остановить этот поток претензий можно было только деньгами. Я выплатил штраф, принес извинения и начал чесать в затылке. В общем-то я понимал, что случилось: Йоко устроила новую распродажу, для второразрядных фирм, по минимальным ценам. И теперь все эксклюзивные права моих покупателей были пустым клочком бумаги; а я, капитан Френч, сделался в их глазах жуликом, мошенником и вором! Видели они не очень хорошо, но в делах финансовых не ошибались! Я был ошарашен. Меня подставили — и как! А главное — кто! Кто! Собственная моя супруга, олицетворение нежности и чистоты!

Вызвав ее, я потребовал объяснений. А что тут такого? — сказала она. Чтоб заработать деньги, любой способ хорош! Я объяснил ей, что мы ничего яе заработали; вся прибыль от нашего шоу пойдет на выплату штрафов. От твоего шоу — уточнила она, прибавив, что отправилась со мной делать деньги и торговать. Неужели я так наивен, что считаю ее идиоткой? Ей-то известно, чего я хочу! Набить карманы да поразвлечься с девушкой, пока не надоест, а затем выкинуть ее с корабля! Бросить в самом гнусном из всех галактических притонов! Рассказ мой был прерван: Шандра вскинула руки к лицу, и я с изумлением увидел, что губы ее подрагивают — то ли от гнева, то ли от сдерживаемых слез. Но глаза ее были сухими, лишь зрачки потемнели, и по этому признаку я догадался, что она в ярости.

— Дрянь! Какая дрянь! Ведь ты бы никогда такого не сделал, Грэм! Вы были связаны клятвой! И она об этом знала!

— Конечно, знала. Но человек бесчестный редко признается в своих грехах; он ищет самые абсурдные оправдания, а если ты отвергнешь их, обвинит тебя в предвзятости. Бесчестный чиновник будет вопить, что воровал для своих голодных детей; жулик-банкир — что утаил доходы из-за налоговой политики правительства, которое тянет с него последний грош; и даже у разбойника с большой дороги найдется тетушка со сломанной ногой и пара счетов из больницы… Оправдания, оправдания!.. Кто не нуждается в них? Быть может, тиран вроде Клерака Белуга, уверенный в своих божественных правах…

— Это все философия, Грэм! Давай забудем о Клераке и вернемся к Йоко. Что ты с ней сделал? Что ты мог с ней сделать?

— Почти ничего, если следовать букве закона. А закон, если помнишь, таков… — Я поднял палец и процитировал:

— “Я обещаю, что ты никогда не покинешь борт нашего корабля против своей воли — до тех пор, пока я являюсь его капитаном и владельцем. Я обещаю, что не оставлю тебя ни в одном из обитаемых миров и ни в одном из космических поселений, если на то не будет твоего ясного и недвусмысленного желания. Если ты выскажешь такое желание или же мы решим расторгнуть брак по обоюдному согласию, я обязуюсь обеспечить тебе достойную жизнь в том мире, который ты изберешь”.

Таков закон, милая, закон чести! И все его пункты оставались нерушимыми, хоть Йоко больше не ложилась в мою постель… Разумеется, я мог покинуть ее в мире Аткинсона или вышвырнуть в космос, мог велеть роботам, чтоб утопили ее в баке с хлореллой… Но это было бы несправедливо, это было бы нарушением клятвы, хранившейся в вечных записях. Так что я развелся с ней, переселил со своей половины в одну из пассажирских кают и стал ждать, когда ей захочется убраться с моего корабля.

— И это ее устроило?

— Еще бы! Она сказала, что мода — очень подходящий бизнес для красивой женщины, и если я, мужчина, хочу посостязаться с ней, то в добрый путь! Только как бы мне не обжечься на молоке! Нарядов у нее хватит и денег — тоже; в любом из обитаемых миров она найдет агента и подходящую посудину, чтобы спуститься вниз и показать товар лицом.

Шандра с возмущением фыркнула.

— И ты ее таскал от звезды к звезде и обращался с ней как с пассажиром! С этой предательницей! С женщиной, оскорбившей тебя! С тем бедолагой Пророком ты был куда суровей!

— Тот бедолага Пророк чуть не отправил меня в мир иной, а Йоко… Она всего лишь предала и опозорила меня. Сажать ее в карцер? На хлеб и воду? А как же с моими обетами? Помнишь: я обещаю любить, почитать и защищать тебя — во все дни!..

— … пока действителен наш брак, — откликнулась Шандра. — А ты с ней развелся!

— Ну так что же? Теперь я был не обязан любить и почитать ее, а вот защищать… Этот пункт контракта оставался справедливым. По крайней мере, я не мог морить ее голодом, держать взаперти и ограничивать ее свободу.

— Бедный Грэм! Твои обещания похожи на клетку без дверцы… Ты — внутри, клетка прочна, выхода нет, и ты не можешь протиснуться между прутьев… Я мрачно усмехнулся.

— Насчет клетки и прутьев хорошо сказано! Но я, девочка, старый космический волк, прожженный торговец… Не мошенник, нет! Но в любую щель я без мыла пролезу.

Шандра расхохоталась — вероятно, представила, как ее супруг превратился в блин на тонких ножках, коему решетки не помеха.

— Не сомневаюсь! Ты — мудрый старый мужчина со Старой Земли. И ты — великий хитрец! Так что же ты придумал, счастье мое?

Поощренный, я пустился в объяснения. Надо сказать, что, если мужчина приятен женщине, ее восторги минуют как бы три этапа: на первом в мужчине ценится внешность, на втором — искусство любовника, а на третьем — ум. Не талант, не Божий дар гениальности, а хитроумие — иными словами, находчивость, способность выкрутиться в любой ситуации. Выкрутиться можно всегда; в крайнем случае проделать бластером дырку между глаз, но такое решение женщина не оценит. А вот пролезть в щель… да еще без мыла…

Но вернемся к Йоко. Кажется, она считала, что я начну таскать ее по всей Галактике, связанный клятвой по рукам и ногам, и повсюду она будет стричь купоны, пока не найдет подходящий уголок, более Приятный, чем Аматерасу. Так могло бы случиться; у нее были собственные средства, был обширный гардероб, был опыт первоклассной манекенщицы, и я никак не мог пресечь ее занятий модельным бизнесом. Если не считать маршрута… Тут ей не стоило надеяться на мое благородство!

Нарядами интересуются лишь в развитых мирах; потребность в роскоши и соответствующий рынок — дитя благополучия, пусть относительного и не связанного с прогрессом в социальной сфере. Не так уж существенно, какой царит на планете режим — монархия, демократия или диктатура. гуманного коммунизма; когда начальный период колонизации завершен, когда поля, фабрики и рудники снабжают всем необходимым, тогда можно заняться нарядами. Это развлечение элиты, а элита, уверяю вас, есть во всех мирах, даже там, где исповедуют доктрину коммунизма.

Кроме, разумеется, Окраины. Сто, двести или триста лет мода там неизменна:

Скафандр и комбинезон, комбинезон и скафандр. Временами шуба или шорты, это зависит от климата, но при любом раскладе платья для коктейлей переселенцам не нужны. Их интересует технология, а еще — домашние животные вроде шабнов и продуктивные сорта пшеницы. Словом, Окраина — неподходящее место, чтоб торговать духами и шелками.

Туда я и направился. Мы мотались от звезды к звезде, словно передвижной завод; в мастерских грохотали станки, в жилых каютах тянуло запахом пластика, а трюмы были забиты бурильными установками, грейдерами, слидерами, комбайнами и тракторами. Я редко торгую готовым оборудованием, только спецификациями, но тут был случай особый: на каждой второй планете нуждались в машинах, не в чертежах. И я делал машины —. простые, прочные, надежные. Я покупал сырье, алюминий и медь, цинк и никель, стальные болванки или прокат, целлюлозу и нефть для химических конвертеров, и мои роботы трудились не разгибая спин. Чего не скажешь о Йоко — после пары попыток что-то продать она затосковала. Тут, в мирах Окраины, нуждались не в манекенщицах, а в проститутках и судомойках. Миновало восемь месяцев, и мы очутились на Сан-Брендане. Мерзкая планета, по крайней мере в ту эпоху! Тяготение на десять процентов больше стандартного, сейсмическая активность выше нормы, неисчерпаемые запасы руд, но плодородных земель повсюду не хватает — как и чистой воды и воздуха без примеси сернистых паров. Стоит ли удивляться, что Сан-Брендан уже вступил в период перенаселения? Не так уж много людей обитало в нем, но жили они впроголодь, хотя под любым из их городов были закопаны целые клады. В таком мире понимаешь, что истинное сокровище — не брильянты, не платина и золотые рудники, а хлеб, молоко и мясо. Отмечу, что с течением лет бренданцы решили вопрос с продовольствием, наладив искусственный синтез и укротив вулканы, но в ту эпоху их жизнь была нелегкой. Сто двадцать миллионов — на клочках земли, самый большой из которых не превышал площадью ста квадратных километров! Одни из этих участков занимали города, другие находились во владении лендлордов, и каждый такой хозяин сделал свои угодья неприступной крепостью, собрав и вооружив всех чад и домочадцев, всех арендаторов и работников. Нелишняя предосторожность! Голодные бунты и погромы случались здесь с поразительной регулярностью. Я завернул на Сан-Брендан, чтоб отовариться металлом. Все тут было дешево — рений и платина, никель и медь, не говоря уж о железе; за банку мясных консервов расплачивались золотыми слитками, а яблоки шли в цену алмазов. Попутно открылась еще одна возможность: я мог отлично заработать на фрахте, уменьшив голодное население Брендана. Их правительство субсидировало эмиграцию, но корабль для колонистов был еще только заложен, и, судя по темпам работ, его собирались поднять на орбиту как раз к тепловой смерти Вселенной. Я не имел гибернаторов, какими оборудуют огромные колонистские корабли, а живьем на “Цирцее” разместилось бы человек пятьсот. Ничтожное количество, разумеется; зато я мог сделать полсотни рейсов за шесть месяцев, так как колонизируемый мир, называемый Бруннершабном, находился в трех световых годах. Его не успели как следует освоить; там вспыхнула ядерная война — и с таким размахом, что теперь, по прошествии сотен лет, от людей остались лишь воспоминания. Не знаю, чего они не поделили и откуда взялись у них бомбы; быть может, какая-то часть переселенцев притащила их с собой, как самый веский аргумент на выборах в конгресс. Ну, чем это кончилось, вы теперь знаете. Безлюдный Бруннершабн маячил перед голодными бренданцами, будто морковка перед ослиным носом, и они его все-таки проглотили — при моем, надо сказать, содействии. А потом все вернулось на круги своя: через тысячелетие Бруннершабн тоже был переполнен, неистовые матери принялись драть глотку, вспыхнул мятеж, и в результате корабль колонистов отправился к одной безымянной планетке. Вел их Саймон Мерфи, планету назвали в его честь, а потом этот Мерфи погиб во время падения Молота. Так, во всяком случае, утверждал Жоффрей… Шандра дернула меня за рукав.

— Подожди-ка, Грэм… Ты что-то путаешь! Мой мир заселили люди с Преобразования, а не с какого-то радиоактивного Бруннершабна!

— Все верно, детка. Бруннершабн погиб вместе со всем своим населением, и колонистам с Брендана пришлось поработать, чтоб привести планету в пристойный вид. Дезактивация почвы, очистка вод и все такое… Вот они и назвали свой новый мир Преобразованием. Символично, не правда ли? Имелись и другие предложения, но из скромности я о них умолчу.

— Выходит, эти переселенцы с Брендана — мои предки? Предки всего моего народа? И ты их знал? — Шандра, казалось, была поражена; впервые она получила веское свидетельство, что я — древнейшая из исторических реликвий. Так сказать, раритет былых времен! Из эпохи динозавров! А может, причиной ее изумления стал ее собственный возраст… В сравнении со мной она была так молода! Так непозволительно молода! Дитя рядом с космическим Мафусаилом… Шандра задумчиво пропустила меж пальцев прядь золотистых волос.

— Грэм, а эти люди с Брендана… мои предки… какими они были? Высокими?

Стройными? Красивыми?

— Голодными, моя дорогая. Голод гнал их из родного мира, голод и нужда в больших количествах пищи, необходимой людям при высокой гравитации. А их внешность… Боюсь, они не показалис бы тебе красавцами. Бледные, редковолосые, рост — мне по плечо, массивный крепкий костяк, и вес под сотню килограммов… Правда, сплошные мускулы, ни капли жира.

— Но мы, мерфийцы, совсем на них не похожи! Мы…

— Конечно, конечно! Вы — высокие и стройные, с бронзовой кожей и золотистыми волосами, как у древних скандинавов и славян. Вполне закономерно, девочка: люди меняют мир, мир изменяет людей. Изменяет их внешность, я хочу сказать; сущность их остается прежней.

— Что ты имеешь в виду? — Глаза у Шандры округлились.

— Некий наследственный признак. Скандинавы и русские, общие ваши предки, твои и бренданцев, были людьми упрямыми. Это совсем неплохая черта: лишь упорные могут выжить на Сан-Брендане, а затем переселиться в радиоактивный мир и привести его в нормальное состояние. Или сорок лет чистить котлы…

— Выходит, я им обязана? — спросила Шандра после недолгого раздумья.

— Само собой. Я полагаю, даже в большей степени, чем ты могла бы вообразить. Ты исключительно упрямый экземпляр! Ты… Только не кусайся, дорогая!

Но она меня все-таки укусила — очевидно, затем, чтобы направить мои мысли в нужную сторону. К Йоко, как вы можете догадаться.

— Я заключил контракт с властями Сан-Бренда-на, обязавшись перевезти на Бруннершабн двадцать тысяч переселенцев, вместе с их роботами, установками для дезактивации и прочим имуществом, сколько его поместилось в трюмах “Цирцеи”. Переселившись в рубку, я освободил для пассажиров все коридоры и каюты; даже в карцере ютились трое, а в гимнастическом зале — целая сотня. Йоко тоже пришлось уплотнить: теперь в каждом рейсе бок о бок с нею жили пять брендианок, а это было не самым приятным соседством. Любая из них весила вдвое больше моей экс-супруги и без труда открутила бы ей голову, случись им встретиться в рукопашной. Кроме того, характер у брендианок был крутоват, и Йоко, изящная, утонченная, в изысканном гриме, их раздражала; они походили на голодных волчиц, посаженных в клетку к сытой домашней болонке. Они бы ее проглотили, если б не страх наказания… Но я предупредил, что выброшу в космос любого, кто прикоснется к ней — неважно, с какими целями, со злым умыслом или наоборот. Впрочем, в сексуальном смысле она не была привлекательной для бренданцев — не более чем стрекоза для шайки навозных жуков.

Во время пятого рейса я принял ее капитуляцию. Странствия среди звезд, комфортные, небезвыгодные и такие романтические, обернулись своей неприятной стороной — или я повернул их в нужную сторону. Так ли, иначе, но мы обсудили условия перемирия, и первым из них являлся пункт о скорой и вечной разлуке. Йоко хотела покинуть корабль как можно быстрее, но выбор был у нее невелик: или Сан-Брендан, не слишком гостеприимный к эмигрантам, или Бруннершабн, где ветры вздымали серую пыль над опаленными равнинами. Из двух зол она выбрала меньшее, а меньшим злом был, конечно, Брендан: все-таки там существовал хоть намек на цивилизацию. Не слишком большой, чтоб обеспечить процветание в сфере модельного бизнеса, но у нее нашлись бы и другие варианты. Скажем, какой-нибудь спейстрейдер, завернувший туда в поисках золота и платины… Уверен, она своего бы не упустила!

— Ты ее ненавидишь? — Шандра прижалась ко мне, заглядывая в лицо.

— Ненавижу? Нет… теперь, пожалуй, нет… Все-таки я победил! Но мне тяжело вспоминать о ней и о своей победе. Не потому, что она меня одурачила или пыталась меня унизить… нет, не потому! Но Йоко лишила меня иллюзий. Расставшись с нею, я узнал кое-что о себе — например, что не являюсь таким уж хорошим человеком, что могу свершить жестокость или насилие, ответить злом на зло… Печальный вывод, милая! Очень печальный! До сих пор на совести моей были только похищение “Цирцеи” и моя дочь, которую я покинул; теперь к ним добавилась Йоко. Неважно, кто был прав, а кто виноват; неважно, чем я откупился, — вся платина со всех миров не стоит слезинки человеческой! И того горя, которое мы, люди, причиняем друг другу…

Я замолчал. Гнетущее чувство терзало меня; я снова видел фигурку Йоко, озаренную пламенем, длинными струями пламени, что били из дюз, раскаляя серый бетон… Я умчался “наверх”, к “Цирцее”, а Йоко осталась “внизу”, в мрачном бренданском космопорте, стиснутом складами и ангарами… Она выглядела такой беспомощной, такой маленькой!.. В тот миг мне чудилось, что я бросаю Пенни — бросаю снова, не в силах защитить ее от себя самой…

— Ты все-таки не смог выбраться из клетки, мой бедный Грэм, — сказала Шандра, и мне оставалось лишь кивнуть. Она была права; мой личный кодекс, все эти правила чести и благородства, законы космоса, традиции Старой Земли — словом, все побрякушки, придуманные мной, были в то же время и цепями. Странно, скажете вы? Странно для человека, который так ценит свободу, что сбежал от всех и всего — от родины, от дочери, от смерти?

Даже от смерти… В том-то все и дело! Долгая жизнь может превратиться в адский груз, если вы откажетесь играть по правилам. Я это понял, и я придумал законы, которые подходят мне; и я буду следовать им, пока очередной прыжок не приведет меня к финалу. Иными словами, в точку дестабилизации… Быть может, там и находится Рай?

ГЛАВА 18

История с Йоко имела свои последствия: теперь Шандре хотелось узнать, как я прокладываю курс, какие звездные системы выбираю в своих нескончаемых странствиях, отчего направляюсь в ту сторону, а не в другую. Есть ли какой-то смысл в перемещениях “Цирцеи”? И если да, то что же служит мне путеводным маяком? Интуиция? Подсознательные желания? Трезвый расчет? Прогностика? Передачи и сигналы с обитаемых миров? Быть может, как в случае с Йоко, я выбираю маршрут, который избавит меня от строптивой жены? Или послужит к пользе любимой и верной супруги — такой, как Жанна Дюморье?

Признаюсь вам, эта гипотеза Шандры меня очаровала, и я готов былсогласиться с ней. Ведь сплошь и рядом я вез своих женщин с конкретной целью: то ли в мир, застроенный от горизонта до горизонта родильными домами, то ли в научный рай, где колосятся на факультетских нивах профессорские кафедры, то ли на остров сокровищ, где золотые реки текут в алмазных берегах… Выходит, весь мой маршрут определялся матримониальными соображениями! Логично, весьма логично! Браво, Шандра!

Она позабыла лишь то, что большую часть своей жизни я в супружестве не состоял — и, следовательно, прокладывал курс в гордом одиночестве. Должен отметить, что галактические путешествия, если не касаться желаний дам, нельзя планировать рационально — во всяком случае, у меня это не получалось. Я Направляю свой полет в зависимости от сиюминутных обстоятельств — от груза, принятого “Цирцеей”’ в том или ином порту, от наличия пассажиров и специфических товаров, от сведений, оставленных мне коллегами, или от слухов, которые циркулируют в том районе, где я очутился в данный момент. Так было всегда, и мой визит на Мерфи вовсе не исключение: я полагал, что окажусь в процветающем мире, где можно с выгодой сбыть панд-жебские статуэтки. Если б мне было известно о катастрофе, о диктатуре теократии и прочих мерфийских прелестях, я скорее всего миновал бы этот галактический закоулок и никогда не встретился бы с Шандрой. Ужасающая перспектива! Но случай или рок хранит меня и направляет верными путями. Возможно, Жанна Дюморье была права: я — человек судьбы, хоть не хочу признаться в этом.

Вы спросите: а как же межзвездная связь? Сигналы, передачи, сообщения, что мчатся из мира в мир со скоростью света? Увы, я не могу извлечь из них ничего полезного — как правило, не могу. Во-первых, подобная связь — удовольствие не из дешевых; тут нужны орбитальные радиотелескопы, дорогое оборудование, мощные источники энергии и команда энтузиастов, которая будет заправлять всем этим делом. Нужен, разумеется, богатый меценат или правительственное финансирование — а у меценатов и властей есть на что расходовать деньги, и обычно они не желают выбрасывать их в космическую пустоту. Так что межзвездная связь — явление редкое, можно сказать — уникальное; за двадцать тысяч лет я перехватил сто двенадцать таких посланий, и толку от них не было никакого. В последнем, направленном с Секунды, местный математический гений информировал коллег, что ему удалось доказать Великую Теорему Ферма. Большое достижение, согласен, но бесполезное для меня — как и проповеди, которыми засоряют эфир религиозные фанатики всех направлений и мастей. Вот вам и вторая причина: межзвездные передачи касаются либо математики, либо теологии, но никак не вещей практических и нужных. Кому придет в голову транслировать описание полезного устройства, машинки для синтеза ананасов из опилок или даже новой симфонии? Все это — товар, ценный товар, предназначенный для нас, спейстрейдеров; информация, которую можно обменять на другую информацию или на деньги. Так что бесплатных пирожных не бывает; бесплатно — лишь теоремы и псалмы.

Мы двигались к Солярису, и с каждым днем он рос на наших экранах, минуя стадии последовательных метаморфоз: вначале — яркая искорка на фоне бархатистой тьмы, затем — жемчужно-серая округлая капля, сиявшая опалесцирующим светом, и наконец — крошечный диск, шарик тверди, окутанный теплым покрывалом океанов. Солярис странствовал вокруг светила в одиночестве, не имея естественных спутников вроде земной Луны, и потому силур здесь затянулся; местная жизнь никак не могла выбраться из вод на сушу без помощи приливов. Теперь в том не было нужды: переселенцы потрудились вместо сателлита, и жизнь на их островах и в океане била, что называется, ключом. Правда, от прежней энде-мичной флоры остались только водоросли да лишайник на вулканических архипелагах, а истинно солярисская фауна была представлена креветками да ракушками. Зато теперь тут были земные дельфины и киты, и всевозможные породы рыб, и настоящая почва с травой и деревьями; перепрыгнув разом через несколько геологических эпох, Солярис как бы очутился в современности — в той современности, которая подходит людям.

Разглядывая планету, ближайшую цель наших странствий, Шандра спросила:

— Куда мы опустимся, Грэм? Я вижу десятки архипелагов, больших и малых, и в каждом — столько островов! Они — как изумрудные зерна на палевом шелке… Какой мы выберем? Вот этот?

— Нет. Мы сядем на Фаджейре. — Я показал ей остров вблизи экватора. — Здесь правит фаджер-ский Ареопаг, здесь несколько городов и самая крупная из биостанций. Приятное местечко! Пальмы, песчаные пляжи, дельфины, океан… Тебе понравится. Закончим с делами, поедем на север или на юг. Там и там есть вулканические острова, теплые гейзеры, скалы и водопады — словом, все приманки для туристов.

Вытянув руку, Шандра погладила колечко на моем пальце — словно хотела убедиться, что подарок ее не исчез, не обратился бесплотным фантомом. Голос ее был тих.

— Мы могли бы задержаться здесь подольше, Грэм? На пару лет? Этот мир так прекрасен… И хочется верить, что он будет добр к нам.

— Не обольщайся, девочка! Ты ведь знаешь правила; они едины и на Солярисе, и на Земле, и в любом из обитаемых миров. Спейстрейдер словно фотон — живет, пока движется, пока не потерял свой корабль. Ты ведь не хочешь, чтобы мы лишились “Цирцеи”?

— Нет, — она покачала головой. — “Цирцея” — твоя жизнь, Грэм… я понимаю… я все понимаю… Значит, не год, а месяц? Или два?

— Скорее два. Но ты не грусти, дорогая, — в Галактике столько прекрасных планет! Особенно если глядеть на них с орбиты после плотного завтрака, с чашкой кофе под носом.

— И мы их увидим?

— Непременно. Вот, взгляни! — Я вызвал звездную карту окрестностей Соляриса. — Алоха — одно направление, Пойтекс — другое, Александрия и Фидлерс Грин — третье и четвертое… Солнце цвета серебра или багряное, как кровь, алое светило или с зеленым оттенком… Выбирай! Пара-тройка прыжков, и мы на месте! Она покосилась на голограмму, мерцавшую перед нами в воздухе россыпью ярких цветных огоньков.

— Какой из этих маршрутов ведет к Окраине?

— Все, кроме зеленой звезды Фидлерса. А почему ты спрашиваешь, детка?

— Даже не знаю… Я вдруг подумала об этих любвеобильных матерях… ну, о женщинах, которых ты эвешь неистовыми… Ведь они всегда стремятся на Окраину? А живут на древних планетах, где население стабильно И каждый ребенок мнится чудом… И с этих планет до Окраины так далеко… чем дальше, тем труднее выбраться…

Я объяснил Шандре, что она не права. В Старых Мирах, таких, как Исс, Панджеб или Македония, легче построить корабль для переселенцев и легче набрать команду. Именно там рождаются звездолеты или большая часть из них; и это, как правило, колонистские корабли. Каждый — огромный летающий холодильник без всякого комфорта, десятки тысяч гробов-гибернаторов плюс трюмы, забитые всяким добром; с одной стороны — рубка и каюты экипажа, с другой — реактор, дюзы и двигатель Ремсдена. Такой корабль рассчитан на путешествие в один конец. Добравшись до нужного места, переселенцы съедают его по частям: сперва с орбиты транспортируется полезный груз, затем — все гайки, винтики и болты, все оборудование, что годится в дело, а через сотню-другую лет приходит очередь внешней обшивки. Поэтому ни одна из колонистских лоханок не стала торговым кораблем; они словно кусочки сахара в чашке с горячим чаем — растворяются и оседают вниз, на дно, мириадами крохотных крупинок.

Наши суда — я имею в виду корабли спейстрейдеров — рождаются на свет иначе. Это редкое событие, столь же редкое, как сеанс межзвездной связи, однако чего не бывает в Галактике? Она ведь так велика и так стара, что было бы чудом, если б в ней не случалось вещей редкостных, маловероятных, почти невероятных… Поверьте мне, что это происходит; время, демоны Максвелла и Закон Больших Чисел воистину могут творить чудеса.

Вот, например… Случается, что людей в каком-то мире внезапно охватывает мания — странный недуг социального или религиозного свойства, способный, по мнению захворавших, осчастливить все человечество. И что же дальше? Дальше, само собой, они желают донести благую весть до самых звезд, не считаясь ни с какими затратами. С этой целью строится миссионерский корабль, надежная посудина с командой из жертвенных агнцев; все, как один, — святые мученики, герои и пророки. Они отправляются в путь, но с течением лет их пыл угасает, а потом какой-нибудь мученик и герой берется за бластер, чтобы устроить всем остальным Варфоломеевскую ночь. Если он из предприимчивых парней, то становится спейстрейдером, а если нет, то корабль можно продать на аукционе и жить безбедно хоть до Страшного Суда.

Есть и другие варианты, иные причины, способные подвигнуть нас — я имею в виду людей — к странствиям среди звезд. Главной из них является любопытство. Этот каприз стоит немалых денег, но, как я говорил, чего не бывает в Галактике!

Какой-нибудь невероятный богач, властитель целой планеты, какой-нибудь филантроп, обуреваемый исследовательским зудом, какой-нибудь романтик, получивший нежданное наследство… Такие типы, идеалисты и мечтатели, вполне созрели для космических вояжей, но согласно статистике судьба их незавидна. На каждого романтика во Вселенной найдется сто прагматиков, и рано или поздно все пойдет по накатанной схеме: бунт на борту, резня и насилие, кровь и смерть… А там, глядишь, появился новый спейстрейдер, не обязательно негодяй, прикончивший прежнего владельца, а просто везучий парень. Из тех, что всегда попадают в нужное время в нужное место.

Правда, таким новичкам еще предстоит обучиться искусству коммерции среди звезд, а это, надо сказать, дело тонкое и непростое. Планетарный опыт здесь скорее опасен, чем полезен, ибо внушает ложную уверенность в своих способностях — каковые, весьма вероятно, не годятся для занятий космической торговлей. Почему, спросите вы? Да потому, что любой финансист с Барсума, Логреса или Эдема привык получать десять процентов прибыли на вложенный капитал. Двадцать — это уже причина пить шампанское и бить на радостях фужеры; тридцать — невероятный успех, улыбка Фортуны; ну а пятьдесят — чистая фантастика, дающая повод для подозрений в мошенничестве (по крайней мере, на цивилизованных планетах).

Такие рамки не для космических торговцев. Мы путешествуем из мира в мир, а это — дорогое занятие; мы нуждаемся в своевременном ремонте, в топливе для реакторов, в самых лучших приборах, компьютерах и машинах, в изысканной пище и других предметах, способных скрасить наш бесконечный полет. В этой игре приемлемая ставка — пятьте одному, но лучше, если вы ухитритесь выжать десятикратную прибыль. Не забывайте, что, кроме актино-идов, вам необходима платина, то есть свободный капитал; ведь многие ваши товары осядут в трюмах на столетия, пока не найдется тот уголок, где можно сбыть их с максимальной прибылью. Значит — выдержка, выдержка и еще раз выдержка! Плюс немного лукавства. Взять хотя бы мою аферу с панджеб-ским серебром… Да, наша профессия — не для романтиков и дилетантов! И не для типов, склонных к легковерию! Впрочем, легковерных можно понять, пожалеть и простить; и я не безгрешен — если вы вспомните о Йоко.

Но женщина есть женщина, вполне простительная слабость, а вот в остальных ситуациях легковерие неуместно. Так что, если вам предлагают искать сокровища в Магеллановых Облаках или купить двигатель, который доставит вас в Туманность Андромеды, будьте осторожны! Лучший ответ — сказать, что вы там уже побывали и что готовы поделиться всеми тайнами иных галактик — за вполне умеренную плату. Не назначайте слишком много: пара граммов платины будет в самый раз, чтобы отделаться от любого авантюриста и фанатика.

Я знаю по личному опыту, что все такие прожектеры упрямы, нахальны и агрессивны, как стая голодных воронов, но самые наглые из них — те, кто вдохновлен религиозными идеями. Они обойдут даже неистовых матерей — на любом повороте и любой дистанции! Я получал от них массу заманчивых предложений: то набить корабль миссионерами и прокатить их в какой-нибудь грешный мирок (разумеется, бесплатно, из любви к Всевышнему); то отправиться в благочестивое турне, искореняя еретиков и атеистов вдоль и поперек Галактики; то, наконец, продать “Цирцею” за медный грош или пуститься на поиски Рая в приятном обществе пары десятков маньяков. Все эти почтенные джентльмены, грозившие мне то адским огнем, то вечным проклятием, паслись на том же лугу, что Дети Света, только в их кошельках царила космическая пустота. Неподходящие мне пассажиры; если уж иметь дело с фанатиками, я предпочитаю тех, которые платят за проезд.

Crede experto!

* * *

Я дал Шандре книгу пана Станислава — ту самую, о сказочном Солярисе. Она пришла в восторг и в ужас; она восхищалась грандиозной фантазией, но скорбела о судьбах человеческих и о любви, которую Бог дал и Бог отнял… Этот мыслящий океан был для нее адекватен Богу, реальному Богу — ведь его могущество и загадочность не поддавались осмыслению, и поступал он как Бог, жестоко и самовластно, — отыскивал тайное, дарил непрошеное, напоминал о запретном. Чуждое, странное и непонятное существо… Бывают ли такие? — спросила Шандра.

Нет, ответил я.

Я отвергаю Великий Вселенский Разум, способный читать в наших душах, словно с компьютерного монитора; это, по-моему, чушь и суеверия. Если б даже существовал этакий монстр, люди ему совсем не интересны, и вряд ли бы он стремился к контакту с нами. А раз он себя не проявляет, то его будто бы нет или нет совсем — по крайней мере, с нашей, человеческой точки зрения. Хоть эта мысль попахивает солипсизмом, я не могу поверить в то, чего не видел, — в огромные мыслящие океаны и плазменные облака, в зеленых человечков со звезд Большой Медведицы и прочих инопланетян. В глубокой древности Земля была охвачена психозом; космос мнился чем-то таинственным и угрожающим, и из этого холодного пространства неслись к нам армады чужих кораблей — с неясными, но недобрыми целями. Одна из болезней детства, я полагаю; космического детства, если можно так сказать. Ребенок в пустом и темном доме тоже боится призраков, но стоит ему повзрослеть, стоит обойти все комнаты при ярком свете, и призрачная ирреальность исчезает, сменившись креслами, столами и шкафами. Эту мебель мы и нашли — множество планет, в той или иной степени пригодных для человека, но Разум — не Великий Вселенский, а просто чужой — все еще относится к разряду призраков. Двадцать тысячелетий вполне достаточный срок, чтоб повзрослеть и убедиться в этом. Хотя… Кто знает, что ждет нас по ту сторону галактического ядра?

Мы приближались к Солярису, и я послал стандартный рапорт: название корабля, сведения о маршруте, перечень товаров и просьбу разрешить посадку. Ответ был подписан первым архонтом Фад-жейры; весьма любезное приглашение, составленное пышно и витиевато, в соответствии с местной традицией. От этих строк, когда они появились на нашем экране, будто пахнуло морем и сладким приятным запахом, будившим воспоминания о пряностях и эссенциях, коими так знаменит Солярис. Я рассчитывал поживиться здесь всеми товарами, относящимися к косметике, и письмо архонта подсказывало, что от меня потребуют взамен. Кажется, этот океанический мир обратился к благоустройству суши; они нуждались в наземных животных, в пернатых и четвероногих, чтобы украсить свои дома и леса.

Прекрасные перспективы для торговли! Я прикинул, что сбуду им оранжевых обезьянок — в качестве домашних любимцев; возможно, птерогекконы тоже подойдут для этого амплуа. Шабны и черные единороги были слишком большими и прожорливыми существами, но все-таки остров размером с Фад-жейру мог прокормить сотню-другую голов — так что и здесь намечались определенные перспективы. Для лесных угодий вполне подошли бы мелкие хищники и грызуны — лисы и зайцы, белки, еноты, ежи и барсуки. Крыс и кроликов в моем зверинце не было; первые вызывают неприятные ассоциации, а-вторые слишком плодовиты и опасны для культурных растений. Зато я мог предложить красивых (и совсем безвредных) жуков и бабочек с Эдема, а для экологического равновесия — огромный выбор птиц. Клеточные ткани пернатых я хранил в холодильнике, и числилось в нем двенадцать или тринадцать тысяч видов, описанных в красочном проспекте; все, чем богата Земля и прочие миры, — кроме, быть может, какаду-телепатов из сказочного королевства Шандры. Мы занялись подготовкой салона к намечавшимся торгам, столь же сложным, как демонстрация нарядов. Помост был заставлен передвижными голоэ-кранами, кресла собраны в центре, справа от них развернут бар, слева — выставка каталогов и проспектов, печатных и занесенных на голо графические диски; над входом в осевой лифт я приказал повесить изображение малакандрийского сфинкса в натуральную величину (чем черт не шутит, вдруг он кому-то приглянется?..), а в гимнастическом зале мы устроили временный зимний сад — с живыми экспонатами, с птицами, рыбками и мотыльками. Впрочем, рыбок я не надеялся продать — этого добра на Солярисе хватало.

Когда “Цирцея” вышла на планетарную орбиту, приготовления закончились: экраны ожили, автоматический бар замигал огнями, роботы замерли вдоль стен, будто в почетном карауле, а мы без сил рухнули в кресла. Конечно, мы ничего не таскали и не поднимали (это, кстати, не слишком тяжелый труд при двух сотых “же”), но нам пришлось командовать всей своей механической сворой; а ведь давно известно, что главный босс утомляется куда сильнее своих дуболомов-подчиненных. Вот мы и утомились; распоряжаться — это такая неблагодарная работа!

Оглядев плоды наших стараний, Шандра пробормотала:

— Какое прекрасное зрелище… Но у Кассильды оно бы вызвало приступ бешенства. Массаракш! Столько хлопот из-за птичек и зверюшек! Из-за рыбок, бабочек и жуков! Кассильда бы этого не поняла.

— Всякий кулик свое болото хвалит, — с ленивым благодушием отозвался я. — А болото у нас неплохое, и все расширяется да расширяется… Вот, взгляни на эту конкретную трясину… — Я ткнул пальцем в сторону помоста.

— Ты о чем, дорогой? — утомленно поинтересовалась Шандра.

— О том, что в былые времена мне такая роскошь и не снилась. Взять хотя бы наш главный салон… Я купил его на Арморике, и это была нелегкая операция — и для меня, и для “Цирцеи”.

Шандра встрепенулась, предчувствуя новую историю. Мои рассказы все еще значили для нее больше книг и голографических записей; она могла их слушать в любом состоянии — голодной и сытой, веселой и грустной, усталой или наоборот. Время и место тоже значения не имели: рубка, бассейн, столовая или постель казались ей вполне подходящими, чтобы вкусить от мудрости Грэма Френча. Мне это льстило, и я старался не ударить в грязь лицом.

— Так вот, во время своего второго визита на Арморику я обнаружил на орбите останки колониального корабля. Внутри его уже распотрошили и принялись за корпус; двигатель был демонтирован, секции гибернатора нарезаны металлической лапшой, но один из трюмов уцелел — как выяснилось, колонисты хотели устроить там что-то вроде космической фабрики или ретрансляционный

Центр. А может, тюрьму, госпиталь или кабак — их планы насчет этого обломка были весьма спорными и смутными. Мне он приглянулся; довольно большой цилиндр диаметром точь-в-точь как у “Цирцеи”, с броневым покрытием и внутренней обшивкой из металлокерамики. Я подумал, что мне бы эта бочка пригодилась. Если воткнуть ее между гидропонными отсеками и обитаемым модулем, выйдет прекрасный

Зал для торжеств или кубрик для перевозки пассажиров — словом, что-то полезное и небезвыгодное. Обдумав эту идею, я приступил к переговорам.

Они были долгими, скучными и нудными. Мои партнеры набивали цену, толкуя про орбитальные тюрьмы и кабаки, хотя для подобных излишеств места внизу вполне хватало. Я мог бы еще понять их мысль насчет кабацкого бизнеса, но вот с тюрьмой был явный перебор! Какая тюрьма в невесомости? Это уже не тюрьма, а санаторий!

Так я им и сказал, добавив, что в ближайшие столетия им будут нужны не орбитальные тюрьмы и рестораны, а пара спутников связи размером с футбольный мяч. С очевидностью не поспоришь; кисло улыбаясь, мои противники признали, что в этом есть резон, что старая бочка не столь уж важна для будущего армориканской цивилизации и что цена на нее, пожалуй, чуть-чуть завышена. Не откладывая в долгий ящик, я вызвал “Цирцею”, чтоб расплатиться наличными, но партнеры попросили обождать. Совсем немного: день-другой для размышлений и согласований, для подготовки всех бумаг и поиска консенсуса в парламенте (или в сенате — я уж не помню, как назывался их правящий орган, но, так как речь шла о национальном достоянии, только он ратифицировал контракт). Надо сказать, консенсус — сложная штука, особенно на Арморике, где партий столько же, сколько жителей, а мнений еще больше. Понимая всю трудоемкость согласований и размышлений, я терпеливо ждал. Не прошло и месяца, как посланник от парламента (или сената) явился передо мной, но не с контрактом, а с длинным перечнем товаров, в которых нуждались колонисты. Это был замечательный документ! Семьсот семьдесят две позиции; и чтоб разделаться с ними, мне пришлось посетить каждый мир от Арморики до Земли. Но я не возражал, так как могло быть и хуже; мы ударили по рукам, и Кэп Френчи, великий Торговец со Звезд, славный Друг Границы, отправился в полувековое путешествие. Вернувшись и выгрузив товары, я приступил к делам техническим — разумеется, с помощью армориканцев. Процедура была непростой и почти такой же трудоемкой, как поиск консенсуса в местном парламенте. Мы разрезали “Цирцею” пополам, встроили мое приобретение, заварили швы, отшлифовали корпус, установили дополнительные двигатели, и в результате я сделался хозяином роскошного салона — восемьдесят метров в диаметре и сорок высотой. Я был просто счастлив! Как подросток, обменявший груду металлолома на новенький велосипед!

— И тогда ты занялся модельным бизнесом? — спросила Шандра.

— Нет, это случилось позже. В те времена все Старые Миры, за исключением Логреса и Пенелопы, еще принимали колонистов, а их надо было расселить, трудоустроить и обеспечить всем необходимым. Они нуждались в оборудовании, в машинах и установках КР, а не в нарядах. Но через пять или шесть веков все эти миры обрели свою неповторимую индивидуальность, свой собственный стиль в одежде и развлечениях, и вот тогда пришел черед поторговать нарядами. Выгодный бизнес! Я был в нем первым, но всякая здравая мысль рождает последователей, а они со временем становятся конкурентами…

— И много их?

— Не слишком. Точно не знает никто. Сотня-дру-гая… может быть, чуть-чуть побольше.

— Но почему? — Брови Шандры приподнялись и замерли двумя ровными дугами. — Почему, Грэм? Я хочу сказать, почему спейстрейдеров так мало? Это выгодное предприятие, и планетарные власти могли бы заняться межзвездной торговлей… или частные компании… или богатые люди… В общем, всякий, кому по средствам снарядить корабль. Но…

— … желающих не так уж много, — закончил я. — Хочешь знать почему? Ответ несложен. Ты ведь читала Баслим-Крауза? Труд по экономике космических полетов? Что там сказано?

Шандра, припоминая, наморщила лоб.

— Там говорится, что торговый корабль с грузом стоит больших денег… очень больших… просто гигантских! Чтоб окупить вложения, надо отправиться в долгий полет — как минимум пять веков, если я не ошибаюсь… Такое время неприемлемо для любой корпорации или правительства. Слишком огромный срок! Либо правительство падет, либо компания разорится, либо корабль со всеми товарами будет присвоен экипажем…

— В точности так, — подтвердил я. — Pecuniae oboediunt omnia, принцесса, что значит — деньгам повинуется все… Ну, пожалуй, не все, но космическая торговля — непременно. Это занятие для одиночек.

— Пусть для одиночек, — Шандра упрямо выпятила губу. — Есть же богатые люди… Почему бы им не сделаться спейстрейдерами?

Я негромко рассмеялся, разглядывая ее порозовевшее лицо.’Моя спорщица была такой прекрасной! И такой наивной! Заметив, что я смотрю на нее как зачарованный, Шандра вытянула руку условным жестом, и свет потолочных панелей померк. Нас окружила уютная теплая полутьма; ее создавали огни на стойке бара и чуть заметная люминесценция экранов.

Склонившись к Шандре, я вдохнул ее аромат; это было так же приятно, как видеть ее лицо.

— Богатым людям неплохо живется, моя дорогая. Зачем им покидать свой мир, свою эпоху, своих возлюбленных и друзей? Ради сомнительного удовольствия кануть в вечность? Ты только представь, что грозит нам, космическим странникам: дестабилизация, метеориты, черные дыры, взрывы сверхновых, вредные вирусы и негодяи вроде Клерака Белуга… Так стоит ли рисковать? Шандра отшатнулась.

— Но, Грэм… Неужели все так ужасно? Помнится, ты говорил, что жизнь “внизу” опасней космических странствий. И что монархия лучше самой справедливой демократии!

Неоспоримый факт. Она хорошо усвоила мои уроки!

— Ты вспоминаешь теорию Ли Герберт? О трех Этапах — демократии, тоталитарном режиме и религиозной вакханалии, которые сменяют друг друга? В подтверждение Шандра тряхнула копной золотистых волос.

— Не знаю, можно ли верить этой теории, — протянул я. — Однако почти во всех мирах случаются бунты и мятежи, гражданские войны и восстания, экологические катаклизмы и периоды упадка. Плюс всякие бедствия, проистекающие из-за легкомысленного обращения с наукой. Повсюду есть недовольные: женщины, которым хочется иметь детей, оппозиция, которая рвется к власти, а также преступники, террористы и деклассированные — атомный заряд под общественными устоями. Рано или поздно заряд взрывается, и наступает смута, а за нею — коллапс… После — новый подъем, но в смутные времена человек богатый рискует больше бедного. Во-первых, он разорен; во-вторых, его лишают гражданских прав, а в-третьих, могут прикончить как угнетателя и народного кровопийцу. Но если ты один-одинешенек… — Бросив взгляд на Шандру, я поправился:

— Если нас двое на космическом корабле, двое любящих существ, неподвластных гневу, зависти, скуке, то что нам угрожает? Дестабилизация? Метеориты? Вирусы? Это, конечно, неприятность, но более редкая, чем общественные катастрофы. Я замолчал. Шандра размышляла, прикусив губу; свет в салоне был притушен, и по щекам ее скользили отблески цветных огоньков, переливавшихся на стойке бара. Миг — и ночные лиловые тени окутывали ее, тут же сменяясь тьмой, синим предрассветным флером и алым пламенем утренних зорь; потом блеск золотистой дневной паранджи заставлял меня щуриться и моргать. И снова — лиловое, черное, синее, алое, золотое… Как череда покрывал из кисеи, падавших на ее лицо.

— Сделать свет поярче? — спросил я.

— Нет, не стоит… — Она коснулась моей руки, ее глаза отсвечивали то изумрудным, то янтарным огнем. — Странно, дорогой… Тут скрыто какое-то противоречие… Если жизнь внизу опасна для миллионеров, отчего бы им не перебраться в космос? Или они не верят в неизбежность катастрофы? Не хотят ее признать? Не понимают?

— Понимают, я думаю. И тот, кто понимает лучше всех, становится спейстрейдером — если он к тому же непоседлив, любопытен и не лишен здравого смысла. А остальные… Понимаешь, человек в общем-то иррациональное существо, и, будучи таковым, он по-прежнему готов оспорить древнюю муд-., рость: надейся на лучшее, но готовься к худшему. Человеку кажется, что худшего с ним не случится — особенно теперь, когда самое худшее, смерть от болезней и старости, ему не грозит. А эти твои миллионеры — такие же люди, как любой из нас, и живут они в богатейших древних мирах, на Старой Земле и Лайонесе, на Барсуме и Малакандре, на Пенелопе и Эдеме. Покой, благолепие, комфорт… Не хочется думать, что этому все же наступит конец.

— Однако он приходит, всегда приходит, — тихо промолвила Шандра с полуутвердительной, полувопросительной интонацией. — Из-за глупости человеческой или потому, что на голову людям свалилась комета… Результат одинаков — смута, хаос, кровопролитие, грабежи… Такое я уже видела, Грэм. Что еще? О каких катастрофах ты можешь мне поведать?

— О самых разнообразных. О жутких чудищах, сбежавших из лабораторий биологов, как это случилось на Земле, или о гедонистических тритонских экспериментах. Еще была неудачная попытка исправить климат на Ямахе — там изменили наклон планетной оси, что привело к таянию льдов и всемирному потопу. На Эльдорадо с той же целью применялись мощные ультразвуковые генераторы; когда их включили одновременно, континентальный щит не выдержал, магма прорвалась наверх, ожили вулканы, и от людей остался только прах? пепел… На. Шан-гри-Ла был принят закон об имущественном цензе, определявшем гражданский статус, и через пару веков рабы и деклассированные составляли там большинство. Их возглавил какой-то горлопан и честолюбец из местных фюреров, и планета захлебнулась в крови. Еще вспоминается мне один мир со странным названием Кость-в-Горле… Они баловались с наследственностью, со всякими евгеническими штучками, желая вывести высшую расу, и не успели чихнуть, как их население удвоилось. Наступил голод, а затем… Ну, ты понимаешь, моя дорогая, — все было как на Мерфи. Высшую расу съели, а закусили евгениками-экспериментаторами… Шандра поежилась.

— Разве никто не предсказывал возможность таких страшных катастроф?

— Почему же, предсказывали, но всех провидцев ожидала судьба Кассандры. Их обвиняли в том, что они тормозят прогресс, сеют панику, препятствуют внедрению в жизнь великих идей. Обычно их деклассировали, а кое-где наказывали старением… Их прогнозы не принимались в расчет, над ними смеялись и издевались, пока не наступала катастрофа. Тогда их вешали. И это еще раз доказывает, что человек — существо иррациональное.

Я смолк, задумавшись. Странно, но люди до сих пор игнорируют коллективный опыт человечества, не желая учиться на чужих ошибках и бедах. Взять тот же Шангри-Ла… Бруннершабн лежит в десяти парсеках от него, и, казалось бы, весть о ядерной катастрофе должна остудить самые горячие головы. Но нет, этого не случилось! На Шангри-Ла все же затеяли гражданскую войну, и погибших в ней было не меньше, чем на Мерфи после удара Божьего Молота. Так что в теории Ли Герберт есть рациональное зерно: всякий мир обречен на катастрофу, ибо таится в нем адский зародыш самонадеянности и глупости.

Значит ли это, что люди не в силах сотворить Рай? Ведь Рай — символ стабильности; там не бывает катастроф, и само существование не сделалось вечным ужасом и перманентной катастрофой. Рай — это антитеза теории Ли Герберт и всем аналогичным измышлениям; это место, где разум торжествует над глупостью, благородство над эгоизмом, где вечная жизнь в самом деле является вечной. Я решил, что в моих представлениях о Рае наметился прогресс. Раньше я знал, чего там не может быть: занудных гимнов и плясок у престола Божьего, ангелочков с крыльями в две ладони, медовых рек, мармеладных берегов и тому подобной чепухи. Но все это, как говорилось уже не раз, было определением “a contrario”, а не “ab actu” — от противного, а не от действительного. Теперь же истинный свет забрезжил передо мной, словно путеводная звезда в холодной и темной космической пустоте.

Да, там, в моем Раю, торжествует разум, царит благополучие, и вечная жизнь неподвластна внезапным катастрофам… Но не это главное! Не это! Так что же?.. В последнее время, глядя на Шандру, я склоняюсь к мысли, что главным там является любовь. Не стабильность, не мир и покой, не красота, не благородство, а только любовь! Одна лишь любовь, способная скрасить тоску бесконечного существования!

Шандра махнула рукой, и потолочные панели вспыхнули ярким светом.

— Ты устал, Грэм? Я измучила тебя своими расспросами?

— Нет, моя принцесса. Спрашивай, и получишь ответ, если он мне известен.

Только не промочить ли нам горло? Скажем, по рюмке панджебского бренди?

Но она решила, что нам лучше отправиться в спальню.

Я покорился.

ГЛАВА 19

Мы приземлились в порту Фаджейры, на скромном, залитом пластбетоном пятачке, стиснутом скалами. Как и в прежние свои визиты, я не заметил никаких дорог, ведущих от космодрома к берегу, и тут же вспомнил, что сухопутные автострады на Солярисе — большая редкость; здесь сохраняют землю для парков и лесов, берегут ее, ибо земля — наивысшая ценность в океаническом мире. Препоручив челнок служащим маленького космодрома, мы перебрались в аэрокар. Мотор тихо заурчал, машина дрогнула и взмыла в воздух. Склон невысокой горы под нами полого скатывался к морскому берегу; тут и там среди салатной зелени лугов прихотливыми кляксами темнели пальмовые, кипарисовые и апельсиновые рощи, а кое-где возносились к блеклому небу гигантские стволы секвой. У каждого — три-четыре бунгало в полинезийском стиле: поместья тех, кто достаточно богат, чтобы жить на твердой земле и в относительном уединении. За рощами и усадьбами простирался берег, окаймленный широким поясом магнолий; и там, где их изумрудная глянцевитая стена встречалась с серо-голубой равниной океанских вод, сверкали и переливались хрустальные башни Фаджейры. Все — высотой в треть километра, с плоскими крышами для посадки летательных аппаратов, окаймленные подвесными улицами и террасами, где пестрели цветочные клумбы — строго определенных оттенков в каждом городском секторе. Половина зданий стояла на берегу, словно огромные деревья, пустившие корни в скалистую твердь острова, но другая половина вдавалась прямо в океанический шельф, и в глубоких ущельях меж ними, пересеченных сотнями мостов, скользили крохотные лодочки, гондолы, яхты, баржи и катера. На дальней городской окраине башни уступали место жилым плотам, причалам и низким квадратным сооружениям из прозрачного пластика; там находились склады и огромные крытые бассейны для гидроидов и дрессированных дельэинов. Дальше простирался порт: хаос мачт, вытянутых вверх решетчатых кранов и ярких вымпелов, плескавшихся на свежем ветру. Тут было множество кораблей со всех архипелагов Соляриса: щеголеватые клиперы и приземистые грузовые суда, похожие на жуков-плавунцов, роскошные пассажирские три-мараны и скромные парусники, плоты длиною в двести-триста метров и узкие юркие катера пограничных стражей. Но больше всего я насчитал субмарин: от совсем крохотных, прогулочных и пастушьих, до гигантских посудин, на которых гидроиды доставляли сырье и продукцию из своих подводных городов. Их серые корпуса почти сливались с волнами; они стояли у причалов, будто китовые самки на огромной ферме, которых с минуты на минуту начнут доить. Шандра восхищенно вздыхала, взирая на все это великолепие, а я уже отыскивал взглядом кровлю нашего отеля — разумеется, самого комфортабельного и дорогого на этой планете. Там нас поджидали агенты и секретари, целый штат моих новых сотрудников, а с ними — журналисты и чиновники Ареопага, представители фирм, репортеры пяти местных каналов головидения и полномочные послы от всех федераций, конгрессов и директорий Соляриса. Мой визит был важным событием — возможно, самым важным за последнее столетие, если не больше. Галактика так изобильна мирами, и так мало в ней космических кораблей! Но, быть может, это и к лучшему: конкуренты не докучают, торговля идет своим чередом, и нет ни повода, ни возможности для звездных войн.

Наш летательный аппарат плавно скользнул к плоской крыше отеля, заполненной встречающими в одеждах пяти цветов. Мы вышли; грянул торжественный гимн, раздался лихорадочный стрекот голо-камер, в воздух полетели цветы, и две хрупкие смуглые девушки в голубом украсили нас венками из магнолий. Итак, капитан Френч, великий Торговец со Звезд, прибыл на Солярис со своей супругой! Виват, Френчи! Жизнь завертелась и понеслась.

Прежде чем перейти к описанию наших торговых сделок и развлечений, должен остановиться на одной местной особенности, которую я забыл упомянуть. Солярис всем хорош; как говорилось выше, тут ровный мягкий климат и нормальное тяготение, много света и тепла, а также большие ресурсы биомассы, руд и минералов — хоть на морском дне, но вполне доступные для разработки. Однако день в экваториальных широтах длится восемь часов, а сутки — чуть более пятнадцати, и к этому обстоятельству человеческий организм привыкнуть не в силах. Слишком мало времени, чтоб переделать все дела, отдохнуть и успеть выспаться; как ни спеши, а часов не хватает. С другой стороны, если использовать двухсуточный цикл, часов оказывается слишком много, и я не уверен, что это было бы лучшим выходом.

Соляриты, проявив несомненную мудрость, решили не спорить с природой, не тормозить вращение планеты и не копаться в тех генетических механизмах, что заставляют нас бодрствовать шестнадцать часов и спать восемь. Такие глобальные метаморфозы грозят опасными последствиями, что было доказано не раз — на той же Ямахе, на Эльдорадо и в других мирах, где ретивые преобразователи спрямляли планетарную ось или перемещали моря на место гор. На Солярисе нашли иной выход: все население было разделено на пять кланов, обозначенных пятью цветами — красным, желтым, зеленым, голубым и фиолетовым, — и каждая из этих групп, невзирая на подданство и местонахождение, живет в своем собственном времени, сдвинутом на пять часов относительно “спектральных соседей”. Время — главное различие меж кланами; все остальное не так важно и определяется в основном цветами одежд, транспортных средств и обивки на мягкой мебели. Нет никаких препятствий для перехода из клана в клан, для перекрестных браков и заключения сделок; во всех случаях молодожены или предприниматели могут выбрать удобное время, сообразуясь со здравым смыслом. Кроме таких скользящих суток, на Солярисе введен трехдневный цикл, составляющий местную неделю, а пять циклов равны месяцу, коих насчитывается двадцать семь.

Обычно небольшие поселения, университеты, биостанции и частные усадьбы принадлежат одному из кланов, но в крупных городах, подобных Фад-жейре, есть пять районов, простирающихся до своего сегмента гавани. Три из них начинают, продолжают или заканчивают рабочий день; два — готовятся ко сну или спят. Должен признать, что это весьма удобно. Если вы нуждаетесь в компании (в то время как ваши приятели отдыхают), нужно всего лишь переместиться в другой район, где вечерняя жизнь в самом разгаре. А если вы намерены заключить сделку или пошататься по магазинам, отправляйтесь еще дальше — туда, где день не кончился, или в тот сектор, где наступило утро. Масса возможностей, чтоб поразвлечься и провернуть любые дела, если вы неутомимы, как шабн с Малакандры! Разумеется, описанная выше система не относилась к гидроидам, ноне оттого, что они являлись низшим классом солярисского общества. В океанских глубинах не столь уж важно, день сейчас или ночь, светит ли солнце или мерцают звезды; там вечная тьма, и ее разгоняют лишь фосфоресцирующие водоросли и сияние куполов над подводными городами. Шандре очень хотелось полюбоваться этим зрелищем, но я отложил его на самый конец, дабы не нанести ущерба нашему престижу. Солярис — благополучный мир, но и тут есть свои предрассудки, а главный из них таков: гидроидами не принято интересоваться. Они не преступники, не деклассированные и не рабы (или не совсем рабы); просто люди, которым не повезло. Они принадлежат к человеческой расе и признаются полезными членами общества; они делают девяносто процентов всех трудоемких работ, поскольку непригодны для более интеллектуальных занятий. И это все о них. Так сказать, sermo datur cunctis, amini sapientia paucis — дар речи дан всем, а мудрость — немногим. Руководствуясь данным правилом, я подсчитал свои визиты на Солярис и объявил, что мы с Шандрой облачимся в голубое. Каждый клан был бы счастлив принять нас в свои ряды как почетных гостей, но я не хотел никого обижать. Трижды я приземлялся на Солярисе и носил одежду красного, желтого и зеленого цветов; значит, в четвертый раз я буду жить ‘ по времени Голубого клана. Справедливость — превыше всего! Тем более что голубой цвет прекрасно сочетается с глазами и волосами Шандры.

В местном обществе она произвела фурор, причина коего была понятна и совершенно объяснима. На Барсуме ее считали “несколько тяжеловесной” — иными словами, курьезом: невысокая и слишком полная, по мнению субтильных костлявых барсумийцев. На Малакандре она была экзотической красавицей; сочетание золотистых волос, зеленых глаз и сравнительно светлой кожи являлось столь редким среди подданных Его Краальского Величества, что они признали в Шандре царственную кровь. А это создавало вокруг нее сферу недоступности и почтительного обожания, которое следует питать к королевским особам; ведь принцесса и на помосте — принцесса! И даже в дезабилье! Словом, гляди, любуйся, восхищайся, однако воли рукам не давай.

Но на Солярисе Шандру признали женщиной во плоти, столь же желанной, как любая из местных чаровниц. Ее глаза и волосы, ее загар, ее изящная фигура, длинные ноги, тонкий стан, полная грудь — все это соответствовало местным понятиям о красоте и женской прелести. Пожалуй, тут она выглядела слишком рослой, но не тяжеловесной, вовсе нет! А изобилие — там, где оно допустимо, — приводит сильный пол в восторг, даже если предмет восторгов выше вас на целую голову.

Впрочем, я, кажется, отвлекся — ведь мы толковали о солярисских традициях, если мне не изменяет память? Так вот, одной из них (кроме табу на гидроидов) была простота одежд, вполне понятная в столь теплом и ровном климате. Рабочее одеяние включало легкую блузу и шорты и было одинаковым для женщин и мужчин; по торжественным поводам они облачались в брюки, а к рубашке добавлялся жилет или короткий плащ, напоминавший пончо. Расцветка у каждого из кланов была своя, но и здесь разнообразие не поощрялось: так, красный цвет варьировался от алого по багряного, но оранжевый или кирпичный был признаком плохого вкуса. Ну и как вы думаете, что же это значило? Только одно: Солярис был неподходящим местом для демонстрации моделей, и Шандра не могла блеснуть тут своими талантами. Зато наше зоологическое ревю имело потрясающий успех! Оранжевые зверьки разошлись мелкими партиями по всей планете, птерогекконов перекупил университет Илльской Директории (разумеется, чтоб продать их по монопольным ценам, с наивысшей прибылью), за шабнов и единорогов бились крупные землевладельцы — каждый, видимо, хотел доказать, что вполне сумеет позаботиться об этих прожорливых тварях и что в его поместье они не подохнут с голода. Солидный океанический картель “Киты, Каракатицы и К°” приобрел моих барсуков, енотов и зайцев; вероятно, они расширяли сферу своей деятельности, желая заняться не только китами и головоногими, но и животными суши. Эту тенденцию тут же почуяли конкуренты, и за белок и лис разыгралось настоящее сражение: с “Китами” спорили “Даймонд Дельфиниум” с Федерации Ста Островов, “Компания Желтого Клана”, “Синдикат Биостанций Южного Полушария” и “Объединенные Маурийские Университеты”. В этом забеге они настолько выдохлись, что позабыли о ежах, и те достались какой-то темной фирме под названием “МММ” — кажется, “Межостровной Мелиоративной Мафии”. Не знаю, что собирались делать мелиораторы с ежами; быть может, прокладывать с их помощью каналы или дарить ежей своим вкладчикам — вместо обещанных диви-дентов.

Но главным предметом торгов были пернатые и насекомые. Птицам, жукам и мотылькам не требуется много места, и для Соляриса они являлись самыми подходящими обитателями. Тут уж Ареопаг Фаджейры не уступил никому; его биостанции, финансируемые правительством, закупали все подряд: голубей и соек, дроздов и воробьев, фазанов и попугаев, галок и канюков и, конечно, радужных бабочек с Эдема. В восторге от такой активности и в благодарность за гостеприимство я преподнес Ареопагу дар — оплодотворенные яйцеклетки малакандрий-ского сфинкса. Надеюсь, у них хватит ума держать этлх тварей в зверинце и не клонировать больше одной или двух пар.

Итак, мы закончили с животными, но оставались еще мои записи, книги и голофильмы, причем самые свежие, с Мерфи, Барсума и Малакандры. Я поручил их продажу своим агентам, чтобы, освободившись от хлопот, заняться солярисскими товарами. Я приобрел партию рыбных деликатесов, но небольшую, только для собственных нужд, и принялся отбирать пряности, косметику и всевозможные бальзамы, которыми так славится Солярис. Здесь не было магических растений вроде коринфской orchidaceae pudica, но из перебродивших водорослей производили уксус, придававший рыбе неподражаемый аромат, а в раковинах моллюсков определенноговида выращивали спайс — сильный афродиак с нежным запахом лаванды. Что касается обычной косметики, духов, кремов и благовонных масел, то сырьем для нее служили ароматические губки, морская соль, плоды и спермацет — воскоподобное вещество, содержащееся в особых полостях в голове кашалота. Такой товар был повсюду дорог, особенно на Земле; там кашалоты давно сделались персонажами детских сказок — как, впрочем, киты, дельфины и моржи.

Благовония я закупал вместе с Шандрой, и в том был двойной смысл: во-первых, она находилась при деле и проверяла каждую партию, а во-вторых, ее внешность и обаяние действовали на соляритов с неотразимой силой, что позволяло мне сбивать цены и выбирать лучшее из лучших. На протяжении шести циклов, пока я набивал корабельные трюмы контейнерами с парфюмерией, мы пропитались таким количеством запахов, что нас самих можно было б продавать на вес вместо ароматических губок. Особенно Шандру; ее волосы благоухали свежим океанским ветром, щеки пахли апельсинами, шея — магнолией, а о том, что ниже, я не рискую упоминать.

Наконец с бизнесом было покончено, и у нас оставались еще три недели (обычных, не солярисских), дабы насладиться отдыхом. Мы потратили их, путешествуя по островам и архипелагам от южного до северного полюса и посещая приемы и вечеринки, устроенные в нашу честь. Было все, о чем мечтала Шандра: безбрежный, залитый солнцем океан и острова, покрытые зеленью, пряный запах магнолий, пальмы с огромными листьями, похожими на гигантскую растопыренную пятерню, отдых в апельсиновых рощах и в легких бунгало у побережья или под кронами секвой, что возносились над лесом, подпирая облака. Мы насмотрелись и прочих чудес, таившихся на пустынных вулканических островах: мрачные скалы над серыми водами, камни, источенные ветрами, бурый силурийский лишайник на отвесных склонах, быстрые водопады и теплые гейзеры, взрывавшиеся водными струями, неприступные вершины, над которыми вечно курится дымок… Шандра млела и делала снимки, а я, как было обещано, стоял рядом, обнимал ее (чтоб она не свалилась в восторге с утесов) и чувствовал, как под моей ладонью стучит, трепещет и бьется ее сердце.

Что касается приемов и вечеринок, то приглашения сыпались на нас градом; мои секретари едва успевали их сортировать, откладывая то, что заслуживало внимания. Вот, например:

Додсон Крайслер Сармишкиду, ректор Эмбер-лийского университета, действительный член Академии Ста Островов, обращается к высокочтимому и достойному КАПИТАНУ ГРЭМУ ФРЕНЧУ И ЕГО СОВЕРШЕННОЙ СУПРУГЕ ЛЕДИ КИЛЛА-ШАНДРЕ ФРЕНЧ С ПОКОРНОЙ ПРОСЬБОЙ посетить прием в Большой Зеленой Аудитории Эм-берлийского университета, устроенный в честь означенного выше КАПИТАНА ФРЕНЧА, ВЕЛИКОГО ТОРГОВЦА СО ЗВЕЗД, ДРУГА ГРАНИЦЫ.

Программа:

Чествование КАПИТАНА ФРЕНЧА с вручением ему наград от Федерации Ста Островов: степени “doctor honoris causa” Эмберлийского университета и ордена “Великий Кальмар”; представление стихотворной мерфийской оратории “Гамрест” (в записи); катание на дельфинах. Напитки и закуски — из ресторана “Сказочные сны Гонолулу”.

Сказочные сны Гонолулу! Подумать только! Плюс незабвенный Гамрест, дипломы и ордена! И даже дельфины! На них мы еще не катались. Конечно, капитан Френч и его совершенная супруга не могли лишиться такого удовольствия, хоть из Фаджейры до Федерации Ста Островов путь не близок — примерно две пятых планетарного экватора. Помимо того, прием устраивал Зеленый клан, а это означало, что мы доберемся до постели на пять часов позже — то есть, если использовать аналогии, где-то на рассвете (разумеется, не имевшем ничего общего с солнечным восходом). Но Шандра решила, что купание с дельфинами нас освежит и что орден “Великий Кальмар” будет мне к лицу. Так что мы облачились в наряды цвета майских небес, сели в аэрокар и двинулись на юго-запад, прямиком к острову Эмберли.

Должен вам сказать, что высшие университетские чиновники, как и руководители биостанций и океанологических институтов, обладают на Соля-рисе немалой властью. Они — непременные члены конгрессов, сенатов и ареопагов, они входят в наблюдательный совет каждой фирмы и компании, и это не удивительно: ведь животный мир Соляриса и почти вся его флора сотворены искусством биологов, ботаников, ихтиологов и генетиков. Ergo, все они пользуются заслуженным почетом, а где почет, там неизменно присутствуют власть и деньги. Я счел необходимым это объяснить, чтобы вы не заблуждались насчет вечеринки, которую устраивает ректор: это эквивалентно дипломатическому приему самой высокой категории. Там собирается местная элита, прекрасные дамы и состоятельные джентльмены; вино льется рекой, закуски выше всяких похвал, и благородная публика ест, пьет, сплетничает и флиртует.

Подобные мероприятия всегда проводятся в университетах, поскольку они обладают необходимыми средствами и помещениями. В понятиях Соляриса, университет — это административный корпус двухсотметровой высоты, окруженный аудиториями пяти кланов, которые представляют собой не здания, а круглые, овальные или подковообразные амфитеатры либо площадки. Соляритам нравится жить в единении с природой, ибо природа милостива к ним; ветер тут теплый и нежный, дожди выпадают три раза в год, а о штормах и бурях имеется чисто теоретическое понятие. В таких условиях можно внимать лекциям на свежем воздухе, спать в бунгало с решетчатыми стенами и строить хрустальные башни, где в любой из оконных проемов въедут разом два слидера. Так что не думайте, будто аудитория, где мне навесили орден, серебряного спрута с жемчугами, напоминала дворцовые апартаменты. Здесь, правда, имелся пол — обширная площадка, облицованная мозаикой; с одной стороны — бассейн и фонтан с дельфином, на спине которого в изящных позах возлежали юноша и девушка, с другой — легкие пластиковые трибуны для студентов и кадки с пальмами. Однако потолком в этом огромном зале служили звездные небеса, а стенами — двойная шеренга колонн, увитых плющом и виноградной лозой. Средь этой колоннады были накрыты столики с яствами из “Гонолулу”, и публика ринулась к ним, едва отзвучал последний аккорд “Гамреста”.

Мы с Шандрой выпили по рюмке с почтенным Додсоном Сармишкиду и разошлись: я-к пальмам, она — к фонтану. Мы были самой лакомой переменой блюд на этом празднестве, и нас полагалось распробовать порознь — тем более что и вкус у нас был различен. Я — всего лишь жесткий бифштекс, пережаренный и задубевший, как подметка башмака; ну а моя прекрасная леди — суфле с орехами и цукатами, нежный десерт на блюдечке с голубой каймой. Но впечатление это было обманчивым, словно мнимая хрупкость броневого стекла. Знали б вы, что за орехи в этом суфле! Знали б, как оно умеет кусаться!

Вечеринка набирала обороты, и гости, включая прекрасных дам, постепенно пришли в легкомысленное настроение. Народ толпился у столов с напитками, компенсируя качество количеством: крепкого здесь не подавали, но выбор сухих и игристых вин потрясал воображение. Среди колонн уже шептались хмельные парочки, языки развязывались, речи становились откровенней, взоры — смелее; кто-то кому-то плакался в жилетку, кого-то деликатно запихивали в аэрокар, о ком-то сплетничали, кем-то пытались заткнуть фонтан с дельфином — но ненавязчиво, в рамках приличий. Я сунул массивный орден в карман, чтоб не оттягивал шею, прикончил бутылку красного и собирался разделаться с порцией взбитых сливок из китовьего молока, когда ко мне подгреб какой-то парень в голубом. На ногах он держался вполне устойчиво и говорил не заикаясь; поздравил меня с наградой, представился и заметил, что прием на редкость удачен и что моя леди — самое лучшее из украшений вечеринки. Звали этого типа Бенц Фиат Шалмуназар, профессор сексологической ихтиологии. Кажется, он изучал брачные обычаи китов, а может быть, устриц или трески.

— Скажите, досточтимый сэр, — Бенц Фиат придвинулся ко мне поближе и скосил глаз в сторону Шандры, — каково это — жить с такой женщиной? Он совершенно определенно выделил слово “такой”, и я счел его вопрос комплиментом; Суть его, однако, оставалась для меня туманной.

— Что вы имеете в виду? — Я отодвинулся от Бенца, но не тут-то было: он загнал меня в щель между пальмовыми кадками и не собирался выпускать.

— Ну, вы же знаете, достойный капитан, этих женщин… знаете, как бывает… Чем красивее, тем капризнее… А ваша леди — само совершенство! И я полагаю, что у нее должны быть очень оригинальные капризы. Совершенно невероятные!

— Вы правы, — согласился я, поглядывая на Шандру. Она стояла у бассейна, рядом с бронзовым дельфином, исторгавшим поток зеленоватой воды. Обожатели и почитатели сгрудились вокруг нее плотным кольцом, но она была выше всех, выше на целую голову. В ее золотисто-рыжих волосах, собранных высокой башней, сверкала диадема из голубого жемчуга.

Профессор Шалмуназар перехватил мой взгляд.

— Вот-вот, именно это я и имею в виду! Прически, драгоценности, развлечения… Эти красавицы, они такие требовательные… Один мужчина их не устраивает — да и какой мужчина справится тут в одиночку? Даже. вы, отважный покоритель космоса… Тем более что полет у вас был долгим, и вы с ней, вероятно, успели надоесть друг другу.

Я пристально посмотрел на Бенца Фиата.

— Хотите оказать мне помощь? Он облизнулся, не спуская с Шандры загоревшихся глазенок.

— Я слишком хорошо воспитан, достойный сэр, чтобы ответить отказом. И я могу представить вас прелестным девушкам… три или четыре на выбор… спят и видят, как бы прокатиться с вами на дельфине. — Тут он понизил голос. — Это, знаете ли, любимое развлечение гидроидов… Но и мы им не брезгуем, отнюдь не брезгуем!

Намек был мне неясен; вероятно, речь шла о каком-то местном обычае.

— При чем здесь дельфин? — поинтересовался я. Шалмуназар подмигнул, заметив не без лукавства:

— Спина у дельфина такая теплая и широкая… и так приятно подпрыгивать и качаться на ней среди волн, в темном и тихом океане, под яркими звездами… Но, разумеется, не в одиночку. Дельфины тем и хороши, что могут прокатить сразу двоих. Или троих — ведь, кроме спины, есть еще хвост, а он тоже довольно широк! Я призадумался. Воображение рисовало мне самые соблазнительные картины.

— Скажите, профессор, а эти… хмм… эти подпрыгивания и покачивания на дельфиньей спине под яркими звездами… они безопасны? Так ведь можно и утонуть… в самый неподходящий момент…

— Утонуть? — Брови профессора взлетели вверх, в то время как взглядом он пожирал Шандру. — Вы подразумеваете, сэр, пойти на дно подобно камню? Но разве такое может случиться с человеком? В каком угодно состоянии? Ведь человек — не камень, он легче воды!

Я согласно кивнул. Перспектива утонуть представлялась любому соляриту дикой; все они плавали, как рыбы, а гидроиды — даже лучше рыб.

— Но ведь можно захлебнуться, — пробормотал я, представив любовные игры на дельфиньей спине. — Захлебнуться и глотнуть соленой воды…

— Великий Кальмар! — Бенц Фиат всплеснул руками. — К чему вам глотать воду, почтенный сэр? Прихватите с собой бутылочку этого прекрасного вина, — он кивнул на стол, где в ведре со льдом охлаждалось игристое. — Бутылку вина и девушку! Или две бутылки и двух девушек! Я обеспечу вам и то и другое. Договорились?

В этом намеке уже никаких неясностей не было. Я призадумался. С одной стороны, нахальный сек-соихтиолог был достоин кары — за сводничество и за попытку выменять Шандру на парочку местных прелестниц. Но с другой стороны, он просветил меня насчет любопытных обычаев аборигенов, и мысль о подпрыгиваниях и покачиваниях на широкой дельфиньей спине все больше завладевала моим воображением.

Я решил, что Бенц Фиат все-таки достоин наказания, но не слишком жестокого. Так, легкой порки или десятка оплеух.

Пробормотав нечто неразборчивое (слова мои при желании можно было счесть знаком согласия), я доверительно склонился к профессорскому уху.

— Мы толковали о женских капризах, почтеннейший… о невероятных капризах, какие случаются у красавиц… Так вот, знайте — моя леди не исключение. Шалмуназар радостно потер руки.

— Она предпочитает оральный секс? — с деловитым видом осведомился он.

— Нет. Любит чистить котлы. Это ее очень возбуждает.

— Да-а?.. — протянул сексоихтиолог. — А что такое котел, почтеннейший сэр?

Какое-то особое приспособление? Что-то вроде…

Я остановил его движением руки.

— Котел — это посудина, в которой варят пищу. Очень большая кастрюля с круглым дном. Размером с это ведерко. Я показал на ведро, где охлаждались бутылки.

Приличная емкость, должен признаться; в ней помещалась дюжина игристого и целая груда льда. Ведерко изготовили из серебра в форме огромной чаши с накладными виноградными гроздьями; под воздействием влажного климата металл потемнел, и чудилось, что изнутри чаша покрыта черным лаком. Превосходная вещь, и наверняка старинная; я мог бы продать ее в любом из богатых миров с восьмикратной прибылью.

— Поразительно! — заметил Шалмуназар. — Сколь необычными бывают женские капризы! Однако, достойный сэр, неужели вы варите пищу в таких котлах? Мне всегда казалось, что космический корабль оснащен киберповаром.

— Разумеется, друг мой, — я потрепал его по плечу. — Однако я вынужден скупать котлы на слаборазвитых планетах, чтобы моя супруга получила удовольствие. Мы варим в них рис. Рисовую кашу без соли, если говорить точнее.

— Рисовую кашу?! Без соли?! — Бенц Фиат выпучил глаза. — Помилуй, Великий Кальмар! И вы едите это… это…

— Нет, клянусь Кальмаром! — Я вытащил свой орден и потряс им в воздухе. — Кашу я спускаю в утилизатор. Перерабатываю на удобрение для своих оранжерей.

— Но зачем же вы ее варите? Разве ваша леди…

— Вот именно, в леди все и дело. Рис пригорает к стенкам котла, и вычистить посудину непросто. Леди Киллашандра занимается этим по вечерам… ну, перед тем как мы отправимся в спальню. Легкие мазохистские причуды, мой дорогой… Чем больше котел и чем трудней его чистить, тем она великолепней — потом… Ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Шалмуназар, разумеется, понимал — недаром его удостоили профессорского звания! Глаза его зажглись лихорадочным блеском, и он огляделся вокруг в поисках котла.

— Этот подойдет, — я показал на серебряное ведерко. — К сожалению, нет нагара, но и с патиной не так-то просто справиться. Идите к ней, дружище, и предложите почистить этот сосуд. Гарантирую, вы тут же станете ее избранником! А мне не забудьте прислать девушек — столько, сколько поместится на дельфиньей спине.

Благодарно улыбнувшись, Бенц Фиат ринулся в толпу поклонников, окружавших Шандру. Я задумчиво ел взбитые сливки и прикидывал риск. С одной стороны, Шандра была крепкой девушкой и весила не меньше Шалмуназара; с другой — он все-таки мужчина! Я решил, что челюсть она ему не сломает-в крайнем случае вывихнет. Но если удар придется в нос… нос такая хрупкая конструкция… Впрочем, восстановить его нет проблем, и я был готов профинансировать лечение, если Шалмуназару понадобятся услуги хирурга.

Испуганный вопль и плеск воды прервали мои раздумья. Бенц Фиат барахтался под дельфином, парочка на дельфиньей спине взирала на ихтиолога с явной насмешкой, а гости — те, что еще держались на ногах, — корчились от хохота. Шандра, растолкав их, устремилась ко мне. Глаза ее пылали праведным гневом.

— Грэм! Послушай, Грэм! Ты знаешь, что сказал мне этот пьяный тип? — Ее рука устремилась в сторону бассейна, где бултыхался сексоихтиолог. — Ты знаешь, что он предложил?

Отставив вазочку со сливками, я грозно нахмурился.

— Надеюсь, принцесса, он не хотел тебя соблазнить? Не то я брошу его на корм акулам!

— Нет, но…

Я нежно обхватил ее за талию.

— Все остальное — пустяк и недостойные шутки, сыгранные с нашей благородной доверчивостью. Во всем виновато вино. Эти игристые вина — коварный напиток, девочка. Вроде бы стоишь на ногах, а язык мелет всякую чепуху… — Я обнял ее покрепче. — Кстати, не пора ли нам проведать дельфинов? Я узнал о них очень интересные подробности. Например, о спине — она такая теплая и широкая… и так приятно подпрыгивать и качаться на ней среди волн, в темном и тихом океане, под яркими звездами… Но, разумеется, не в одиночку. Ты готова? Она была всегда готова, и мы вслед за другими парочками направились к морю.

ГЛАВА 20

Сознаюсь, не всякий прием кончался такой мажорной нотой; бывало, и я играл роль дичи, а не охотника. В фигуральном смысле, разумеется; на Солярисе слишком ценят жизнь, чтоб отнимать ее у любых теплокровных созданий — кроме, быть может, китов. Соляриты питают стойкое отвращение к насилию, и даже среди гидроидов, самого низшего класса, никто не подымет на сотоварища нейрохлыст, гарпун или мачете. Эти смертоносные вещи существуют, но их предназначение — работа; хлысты — чтоб отгонять китов на убой, гарпуны — чтоб бить крупную рыбу, мачете — чтоб заготавливать водоросли. Но при всем своем миролюбии обитатели Соляриса не отвергают агрессивных человеческих инстинктов, направляя их в иные сферы, нежели смертоубийство. В какие, спросите вы? Ну, например, в область нормальной торговой конкуренции, где хомо хомини все еще люпус эст1. И настолько люпус, что временами от конкурентов не остается ни костей, ни требухи! Другая область — спорт, но не его контактные разновидности вроде бокса, борьбы и футбола, а состязания пловцов, гребцов или яхтсменов, гонки на дельфинах и довольно опасные сафари в подводных джунглях, населенных кальмарами. Третья и самая важная сфера, доступная всем и каждому, а не одним лишь спортсменам и бизнесменам, — любовь.

Выше я не раз рассуждал об этой материи и даже пришел к заключению, что мой персональный Рай наполнен любовью, как трюмы “Цирцеи” — отменным товаром. Для меня любовь — возвышенное чувство, но в понимании соляритов она была более плотской и приземленной; они склонялись к примату физиологии над духовностью и превращали ее в игру, в своеобразную охоту, где один догонял, а другой убегал — вернее, делал вид, что убегает. Правила этой игры определяли обычаи, традиции и брачный кодекс, весьма расплывчатый и либеральный. В соответствии с ним на Солярисе практиковалось множество видов брака, моногамного, полигамного, полиандрического и группового, так что супружеская верность была крайне растяжимым понятием. Во всяком случае, никто не почитал за грех “качаться на спине дельфина” с чужим супругом или супругой; ну а что до гидроидов, так те жили не семьями, а просто стаями.

Во время моих предыдущих визитов на Солярис эти пикантные подробности меня не тяготили, так как — к великому счастью! — я пребывал в холостом состоянии и мог откликнуться на любую заявку. Но теперь — тоже к великому счастью — я был женат, а это накладывало на меня двойные обязательства: мне полагалось защищать Шандру от настойчивых поклонников и не пасть самому жертвой поклонниц. А это было нелегкой задачей! Они летели ко мне, как мотыльки на свет фонаря, как пчелки к блюдцу с медом; конечно, не ради моих прекрасных глаз, а исключительно из тщеславия. Ведь я был великим Торговцем со Звезд — вдобавок увенчанным орденом Великого Кальмара!

Через пару циклов после банкета в Эмберли мы рискнули принять еще одно приглашение — в Маув, крохотную республику на трех островах, самый большой из которых был размером с Таити. Этот прием устраивали местные политики и социологи, и хоть меня не наградили ни орденами, ни дипломами, кухня, должен признаться, у них оказалась отменной — особенно моллюски под острым соусом. Стол был накрыт на арене овального амфитеатра, ступенями тянувшегося вверх, к просторной галерее, убранной статуями, мозаичными панно и неизменными пальмами. С внешней ее стороны было несколько балконов с широкими парапетами, небольших, увитых зеленью и укромных, как позабытые беседки в одичавшем парке. Но я не думаю, что кто-то о них забыл; эти таинственные балкончики являлись, вероятно, альтернативой дельфиньим спинам из Эмберли. Во всяком случае, стоявшие там кушетки были весьма просторными, а подушки на них — соблазнительно мягкими. Отведав моллюсков, я ускользнул на галерею, дабы насладиться в одиночестве сигарой и не травить гостей — на Солярисе ввиду скромности земельных угодий не культивируют табак и, следовательно, не курят. У меня был запас отличных сигар с Панджеба; они почти не уступают гаванским, которые теперь не экспортируются, а производятся малыми партиями лишь для семейства Кастро Рус, потомственных кубинских графов. Пять или шесть тысячелетий тому назад, остановившись на Земле, я посетил их резиденцию и удостоился высокой чести:

Резного палисандрового ящичка с сотней отличных сигар. Говорят, такие курил их легендарный пращур, основатель кубинского графства — или в тот далекий век, которых даже мне не вспомнить, оно называлось иначе?.. Но я опять отвлекся.

Словом, я раскурил сигару, вышел на балкон, присел на парапет и залюбовался сказочными крас-, ками заката. Чудилось, что где-то за морем, за горизонтом, развели гигантский костер; протуберанцы огня тянулись к зениту, обнимали западный небосклон, и редкие звезды были как бы мошками, улетевшими в страхе из пламенного горна, из породившей их жаркой купели. Посасывая сигару, я следил за небесным пожарищем и за мошками-беглянками, разглядывал их и вспоминал их названия, пока одна из мошек не приземлилась рядом со мной. На ней был алый жакет, перехваченный багряным поясом, и брючки того же цвета — а больше, я полагаю, ничего. Жакет и брючки обтягивали плоть с откровенным вызовом и оттопыривались там, где надо, но никаких следов иных одежд под ними я не замечал. Лицо у нее было узким, брови — тонкими, ноздри — розовыми и трепещущими, волосы — длинными и шелковистыми, скорее темными, чем светлыми; в глазах мерцали огоньки — как у пантеры, подстерегающей добычу. Звали эту мошку Ниссан Лада Виритрильбия, доктор социологии из Красного клана.

И как только она меня выследила на этом укромном балкончике?!

— Капитан Френч? — Голос у нее был низкий, мягкий, мурлыкающий. Один такой голос может свести мужчину с ума, не говоря уж об остальном — о том, что оттопыривалось под брючками и жакетом.

Затянувшись сигарой, я выпустил струйку дыма и поклонился.

— Он самый, миледи. Доктор гонорис кауза, Друг Границы, Торговец со Звезд и прочая и прочая. Еще, если не ошибаюсь, носитель ордена Великого Кальмара. Она хихикнула.

— Вас не упрекнешь в излишней скромности, достойный сэр. И вы, наверно, не сомневаетесь, что признаны нести культуру и прогресс всем населенным мирам Галактики? Разумеется, за хорошее вознаграждение.

— Почему бы и нет? Ведь я — торговец. Если хотите более романтическое определение — авантюрист и искатель приключений.

Она придвинулась ко мне, и я ощутил едва заметный аромат, исходивший от ее волос и кожи. Ничего странного в том не было: Солярис — мир всевозможных запахов, большей частью приятных и тонких.

— Ваша жена тоже так считает? — промырлыка-ла доктор Ниссан.

— Считает? Что именно?

— Ну, что вы — великий культуртрегер?

— Об этом надо спросить у моей жены, — ответил я. — Леди Шандра — крупный специалист по капитану Френчу. Она ознакомилась с записями в моем компьютере, с сотней моих биографий и с мнением историков; она исследовала мою жизнь вдоль и поперек, день за днем, все двадцать с лишним тысячелетий. К тому же она знает живого Френча. Знает, что он ест и пьет, какую одежду носит и с какой ноги натягивает башмак, храпит ли во сне и о чем мечтает, укладываясь в постель.

— Ну, об этом нетрудно догадаться, — Ниссан снова хихикнула. — Мечты у всех мужчин одинаковы. Исполнив их, вы засыпаете, а ваша жена размышляет, какой вы великий человек и сколь благородна миссия, которой вы посвятили двадцать с лишним тысячелетий. Так, кажется, пишут в сотне ваших биографий? Но я им не верю, достойный сэр.

Она явно стремилась меня заинтриговать, в чем, без сомнения, преуспела. Я заметил, что губы у нее пухлые и алые и что каждое их движение напоминает поцелуй. Мне хотелось глядеть на них вечность.

Впрочем, я вполне владел собой и произнес недрогнувшим голосом:

— Если вы не верите моим биографам, значит, верите в нечто другое. Во что же? Она усмехнулась не без кокетства.

— В то, что вы и подобные вам стали огромным бедствием для человечества.

Одно ваше существование тормозит прогресс!

Я готов был простить эти слова ради губ, которые их произнесли. Что это меня так разбирает? — мелькнула мысль. Неужели моллюски и острый соус подействовали так возбуждающе?

— Ваш вердикт не столь уж оригинален, — заметил я. — Мне доводилось слышать и более суровые приговоры. Кто-то недоволен моим товаром, кто-то — ценами; одни проклинают меня за скупость, другие — за бессердечие, а теологи всех миров предали меня анафеме — за то, что я не согласен возить миссионеров без надлежащей компенсации. Но вы-то, прекрасная леди, не миссионер, а социолог! Вы-то должны соображать, как крутится экономический механизм и что в него капают для смазки!

Ее грудь под тонкой тканью жакета приподнялась, и я почувствовал, что мои губы пересохли. Нет, слишком острым был этот проклятый соус! Да и вино на Мауве крепковато…

— Деньги, товар, теология! Фи! — Ниссан изящно взмахнула ручкой, будто отметая все эти предметы разом. — Я имела в виду совсем другое! Технологический прогресс, распространение научных знаний… Кстати, вы знакомы с историей Шарда? Спейстрейдера, который продавал дубликатор массы?

— Разумеется, — ответил я, кивнув.

— Рокуэлл Шард и Макс Джонс купили чертежи на Аласторе с разрывом в несколько лет. Шард опередил Джонса, и тот направился к недавно колонизированным мирам, где сбыл дубликатор на тридцати шести планетах. Шарду достались Старые Миры и Земля; на Землю он прибыл сказочным богачом и спустил целое состояние меньше чем за год. Другие спейстрейдеры — вроде вас, почтенный сэр, — перекупили спецификации, разлетелись кто куда, и в результате все высокоразвитые планеты смогли приобрести прибор. Это заняло триста сорок семь лет, если верить историческим хроникам… Ну а теперь представим, что бы случилось, если б спейстрейдеров не было — ни Шарда, ни Джонса, ни вас, мой драгоценный Друг Границы, ни остальных великих Торговцев со Звезд. Что произошло бы с дубликатором?

— Ничего, — я пожал плечами. — Им пользовались бы на Аласторе, и, наверное, изобрели бы в других мирах, в двух или трех, спустя пару тысячелетий. Так что триста сорок семь лет — не такой уж большой срок. Моя сигара еще курилась, и пряный запах табака сражался с женским ароматом. Ниссан, будто желая пробить мою последнюю защиту, подступила ближе; теперь я мог, наклонив голову, коснуться губами ее волос. Ее жакетик чуть распахнулся под натиском упругих смуглых полусфер, и тонкая ткань обрисовала напрягшиеся соски. Интересно, какого они цвета? — подумал я. Бледно-розовые или коралловые? Коричневатые или совсем темные, как у барсумиек? Я чувствовал, что соглашусь на любой вариант, но неизвестность интриговала меня. Если жакет распахнется немного пошире…

— Три с половиной века! — воскликнула прелестный доктор, наступая на меня с горящими глазами. — Вы считаете это малым временем? Да эта’ информация распространилась бы вдвое быстрее без всякой помощи спейстрейдеров! Разве вы не согласны, что…

Если расстегнуть ее жакет или дернуть его чуть-чуть вниз… Ужаснувшись столь грешной идее, я мысленно дал себе по рукам, но это не помогло. Как я сейчас нуждался в чем-нибудь прохладительном — в проповедях аркона Жоффрея или в ведре холодной воды! Даже в двух. Если окатить из второго Ниссан, ее жакетик намокнет и станет совсем прозрачным…

Френчи, приятель!.. — возопил я в глубине своего сердца. О чем же ты думаешь, старая перечница! В твоем-то возрасте! И с такой женой, как Шандра! До нее рукой подать… стоит только выбраться на галерею и спуститься вниз… спуститься и увидеть, как она беседует с каким-нибудь профессором о силурийских водорослях или генезисе коралловых рифов… Шандра, милая Шандра!.. Я попытался вызвать в памяти ее лицо, чтоб огородиться этим спасительным талисманом, но тщетно. Пухлые алые губы манили, подрагивали, шептали…

— Разве вы не согласны, что если б спейстрейдеров не было, знания не стали бы коммерческим товаром? И тогда любой ученый, любой специалист не Возражал бы, чтоб его открытия сделались достоянием всей человеческой расы, всех планет, богатых и бедных, не исключая сакабонских городов. Их, эти открытия, передавали бы из мира в мир по космической связи, и этот процесс был бы гораздо более быстрым и эффективным, нежели…

Я не сомневался в целях прекрасной Несси, но моя воля и добродетель трещали по швам. Разумеется, она затеяла эту беседу не за тем, чтобы блеснуть эрудицией или распять спейстрейдеров у позорного столба. Вся эта научная чушь скрывала нечто иное, и я был готов к тому, что Ниссан, прервав свои обличения, захочет продолжить дискуссию на кушетке. К ней она меня и теснила — медленно, расчетливо, неумолимо. Кожа ее благоухала лавандой, и этот запах сводил меня с ума.

Чем же я мог защититься? Жоффрея и холодной воды под руками не было, а значит, оставались лишь экономика и физика, сухие и отрезвляющие предметы. Ну и еще сигара.

Я затянулся, отметив, что пальцы мои подрагивают, выдохнул дым и сказал:

— Боюсь, вы ошибаетесь насчет космической связи. На межзвездных расстояниях любой энергетический пучок претерпевает диссипацию, она ведет к потере информации и дегенерации всего сообщения. Слишком велика небулярность и слишком мала каузальность! Чтобы исключить подобные факторы, нужны гигантские энергии и целая сеть орбитальных радиотелескопов, а это обойдется еще дороже моего корабля. Чтобы создать такую сеть, на реакторах или солнечных батареях, нужен опытный персо-. нал, специалисты, материалы и тысячи монтажных роботов. Это недостижимая роскошь для миров Окраины, и я могу аргументировать свой довод в цифрах. Сейчас я подсчитаю вам, сколько стоит каждый винтик и каждая гайка, если поднять их на орбиту, и сколько понадобится таких винтиков и гаек — вместе с трубами, муфтами, балками, швеллерами, проводами и баллонами, а также… Ее жакетик распахнулся, и твердые соски уперлись в мою грудь. Они были алыми и крупными, как спелая вишня. Запах лаванды стал сильней, и внезапно я сообразил, что она надушилась афродиа-ком — той самой спайс-эссенцией, что добывали из раковин моллюска с милым названием febris erotica1. Не то чтобы это меняло дело, но теперь я хотя бы знал, что согрешу не из гнусной похоти, а по причинам чисто химическим. С химией не поспоришь, подумал я, словно выписывая себе индульгенцию. В конце концов, я не мог отвечать за то, что творили молекулы спайса с моими гормонами?

Febris erotica-любовная лихорадка (лая”.).

Обхватив меня за пояс, крошка Ниссан прошептала:

— Ах, оставим эту тему… все эти расчеты, балки, гайки и провода… или займемся ими попозже… Признайтесь, капитан, у вас ведь еще не было женщины с Соляриса? Ну, так возьмите с кушетки подушку и посадите меня на парапет… Я обнял ее правой рукой, а левой уже потянулся к подушке, как вдруг моя докторша взвизгнула, вырвалась из моих объятий и отскочила, держась за ягодицу. Я посмотрел вниз. Кончик моей сигары светился приветливым огоньком, будто радуясь, что порок наказан и добродетель торжествует. Запах лаванды стал слабее, и у меня наступило прояснение в Мыслях. Первым делом я поднес сигару к губам, затянулся и поставил меж собой и прелестной Ниссан дымовую завесу.

— Вы меня обожгли! — воскликнула она, все еще потирая ягодицу. — Выбросьте этот ваш отвратительный, мерзкий, вонючий…

— Ни в коем случае, леди! — оборвал я ее. — И не двигайтесь, иначе снова запахнет жареным! Счет за испорченные брюки пришлете мне в Фаджейру. — Я обошел ее, стараясь держаться подальше и дымя сигарой, как древний пароход на Миссисипи,. У прохода на галерею я на мгновение остановился и выпустил парфянскую стрелу:

— Кстати, моя дорогая, как называются ваши духи? Обязательно куплю своей жене десяток флаконов.

С тем я и удалился, выдернул Шандру из льстивой толпы поклонников (кажется, они обсуждали сравнительные достоинства малакандрийского и со-ляритского жемчугов), запихнул ее в аэрокар и врубил двигатель на полную мощность. Афродиак еще игриво плескался в моей крови, но, к счастью, от Маува до Фаджейры сравнительно недалеко, час-полтора лету при попутном ветре. Ветер был попутным и подгонял наш аппарат, заодно раздувая пламя, пылавшее в моих чреслах. Я сдерживался из последних сил. Мы приземлились на крышу своего отеля, спустились в свой номер, зашли в свою спальню (дабы переодеться), но стоило мне увидеть кровать и нагие бедра Шандры, как приворотный бальзам разбушевался во мне с такою силой, что я почувствовал не свежий ветерок, не шторм, не бурю, а самое настоящее цунами.

Опустив дальнейшие подробности, замечу, что химическая страсть ничем не хуже естественной; соединившись же, они творят чудеса. Одним из чудес было то, что в эту ночь нам все-таки удалось уснуть.

Я пробудился первым и потихоньку, чтобы не потревожить Шандру, отправился в свой кабинет. Я заказал и выпил две порции сока, потом связался с “Цирцеей”. Товары были погружены, дюзы отполированы, резервуары полны водой; мы могли тронуться в дорогу в любой момент. “Цирцея” уже закончила сверять свои файлы с библиотеками планетарных университетов, и вся последняя информация о Со-лярисе была обработана, разобрана и каталогизирована.

Довольно кивнув, я переключился на своего секретаря, Седана Пежо Хаммурапи. Надо сказать, что у соляритов весьма своеобразные имена, коими они гордятся, считая, что следуют в том древней земной традиции. Это, несомненно, влияние Авроры, колонизировавшей Солярис; на ней придают большое значение родословной и производят все фамилии от римских и греческих корней или от еще более древних, времен Ассирии и Вавилона. Но случилось так (я уж не помню, пять или шесть тысячелетий тому назад), что компьютеры на Авроре подхватили вирус — скорее всего с файлами, приобретенными у одного из неаккуратных торговцев. В результате пропала масса данных и исторических сведений, и какой-то период на Авроре считали, будто автомобильная промышленность зародилась в эпоху Рамсеса, Саргона и Навуходоносора и что “Форд” или “Паккард” — имена великих властителей той далекой эпохи. Отсюда пошла традиция странных ав-рорских имен, которую продолжили переселенцы на Солярисе. Никто уже не помнит, кто такой Хамму-рапи и что такое “Седан”, но я-то знаю, что первый ходил на двух ногах, а второй — бегал на четырех колесах!

Но Бог с ними, с заблуждениями соляритов. Я вызвал своего Седана Хаммурапи, чтоб навести кое-какие справки.

— Скажи-ка, малопочтенный, — приветствовал я секретаря, — ты в курсе вчерашних событий на Мауве? Кажется, я плачу тебе за то, чтоб ты составлял распорядок моих визитов и гарантировал-их безопасность. Безопасность — главное и основное! Я контактирую лишь с порядочными людьми, и твоя задача, чтоб эти люди в самом деле были порядочными. Никаких психопатов, никаких миссионеров, никаких изобретателей вечного двигателя! И никаких экзальтированных леди! Ясно? Мой секретарь побледнел.

— Что случилось, достойный сэр? Эти социологи С Маува очень приличные люди… и очень гостеприимные…

— Даже слишком. Их гостеприимство могло разбить мою жизнь, — мрачно заметил я и рассказал ему о вчерашнем покушении. Хаммурапи сник.

— Направить жалобу, сэр? Дипломатическую ноту в конгресс Маувской Республики? Я отмахнулся.

— Дьявол с ней, с этой Ниссан Виритрильбией… Предпочитаю не жаловаться на дам. Но тебя оштрафую на десять процентов гонорара. Есть возражения? Мой секретарь помотал головой.

— Штрафуйте хоть на четверть, сэр. Я виноват, конечно же, виноват! Я забыл, что ваши обычаи в… гмм… в сексуальной сфере… да, именно так… несколько отличаются от наших. Теперь насчет этого злосчастного приема… Только одна леди употребляла спайс? Или их было несколько?

— К счастью, одна, и совершенно целенаправленно. Моя реакция была очень сильной — настолько сильной, что это нельзя объяснить ни красотой, ни интеллектом дамы. Она, конечно, хороша, но я не из тех петушков, что топчут любую наседку.

— И вы не?..

Фраза повисла в воздухе, и я покачал головой.

— Я, как ты выразился, “не”. Случай меня спас. Случай и моя жена, с которой я прилетел в этот проклятый Маув. А если б не жена и не случай, то было бы определенно “да”.

Рот Хаммурапи округлился.

— Понимаю, сэр, понимаю… случай и леди Шандра, ваша восхитительная супруга… — Он с изумлением уставился на меня. — Выходит, вы пренебрегли той дамой… Поразительно! Как все-таки ваши обычаи отличаются от наших!

— Это ты уже говорил, малыш. — Пожалуй, я мог так обратиться к Хаммурапи, который был совсем юнцом, лет ста сорока от роду. — Теперь скажи-ка мне, разве на подобных приемах разрешено использование афродиака? Он пожал плечами.

— У нас разрешено все, что не запрещено. Но надо заметить, что дама… эта Ниссан Виритрильбия… очень рисковала. Все-таки доктор социологии! Да и не в этом одном дело. Есть и другой риск.

— Это какой же? — поинтересовался я.

— Ущерб женской репутации. Если бы все раскрылось, ее коллеги подумали б, что она не способна увлечь мужчину без искусственных стимуляторов. Такие вещи ненаказуемы законом, но мнение окружающих… так сказать, неофициальная атмосфера… условности академической среды… Позор, такой позор!

— А вне академической среды это уже не считается позором? Я имею в виду употребление спайса в общественных местах? Не в интимной обстановке?

— Разумеется, нет, если люди попроще. Я говорю не о гидроидах, этим спайс просто не по карману, но те, кто трудится в сфере обслуживания… обычные работники, владельцы морских ферм или небольших ресторанчиков и лавок… Эти не пренебрегают спайсом! Есть даже межклановый союз Тантричес-ких Мистерий, и если б вы пожелали, почтенный сэр…

— Расскажи-ка мне об этих мистериях, парень, — распорядился я, пропустив последний намек мимо ушей. Какая-то мысль стучалась мне в голову, еще не оформившись в расчеты и слова.

— Ну, — начал Седан, — обычно их проводят в Какой-нибудь укромной пещерке на берегу или в пдавучем бунгало — словом, в замкнутом помещении, убранном только циновками и коврами. Участники садятся в круг или ложатся на подушки, едят и пьют и слушают ритмичную музыку. Пища, разумеется, со специями, а напитки — покрепче тех, какими потчуют на академических приемах… — Тут он позволил себе усмехнуться. — Затем свет выключают, в воздухе распыляется спайсовый аэрозоль, и все смотрят картинки… ну, вы понимаете, какие… Они, эти картинки и фильмы, большей частью безобидны, если не считать голограмм с Розы Долоро-са… Там та-акие мастера!

— Знаю, — я кивнул головой. — Орден Плотских Наслаждений. Я их продукцией не торгую.

— Разумеется, сэр. Так вот, об этих мистериях… Когда публика подогрета, все вскакивают и начинают рвать друг с друга одежду — прямо клочья летят! А потом валятся кучей на ковры — прямо как лягушачий садок! — ползают среди голых тел и совокупляются, пока не обессилеют от изнеможения. И вот тогда-то начинается самое интересное! Тогда, почтенный сэр…

— Хватит, — прервал я Седана, ибо мысль моя, достучавшись до речевых центров, оформилась и созрела. — Я не желаю знать, что они вытворяют в голом виде, а вот про их одежду я бы послушал. Какая она?

— Одежда? — недоуменно откликнулся мой секретарь. — А что в ней интересного, в одежде?

— Для тебя — ничего, а для меня — возможный рынок сбыта. Давай-ка поподробнее!

Одежда оказалась самой обычной, шорты да рубахи, без эротических изысков. Великолепно! Ведь я мог предложить этим любителям спайса кое-что получше — скажем, тот соблазнительный комбинезон, которым Файт с Нимейером заполонили Мала-кандру. Не из кристаллошелка, само собой; крис-таллошелк так просто не порвешь, да и дороговат он для тантрических мистерий. А вот местная ткань, попроще и попрозрачней, будет в самый раз!

Вызвав изображение с “Цирцеи”, я показал ком-бинезончик Хаммурапи, и у секретаря отвисла челюсть. Значит, то, что надо! Если разработать мужскую и женскую модели, без рукавов, но с рюшками и бантиками, чтоб удобнее хватать и рвать, клиенты будут в полной прострации! А главное — какие клиенты! Ведь для всякого сборища им будет нужен новый комбинезон, так как от прежнего останутся только лохмотья!

Оценив рынок сбыта, я велел Седану связаться с моими торговыми агентами во всех кланах и трубить всеобщий сбор. Вскоре мой монитор заполнили лица — бодрые, утомленные или сонные, смотря по тому, кто в каком времени пребывал и был ли выдернут из-за стола или с кровати. Мы успели распределить работу еще до завтрака; всем были посланы голографические образцы, а мои мастерские уже трудились над первой партией, выдержанной в традиционной пятицветной гамме. Я преисполнился уверенности, что свершу невероятное, то, о чем не мечтал ни один торговец: продам на Солярисе инопланетный наряд!

Такое достижение стоило отметить. Покончив, с делами я перебрался в столовую, велел подавать завтрак, а к нему — бутылку игристого вина. Потом заглянул в спальню. Шандра как раз потягивалась и зевала.

— Пират! — услышал я нежный воркующий голосок. — Пират, космическое чудище!

— Я тоже тебя люблю, дорогая. Но почему пират?.

— Ты на меня набросился, как пират. — Подняв глаза к потолку, Шандра уточнила:

— Прошлым вечером, после того, как мы вернулись с Маува. Это во-первых. А во-вторых, разве ты не пират, дорогой? Разве не ты захватил “Цирцею”? Не отнял ее у несчастной компании Пряностей и Напитков? Пират, настоящий пират!

Я ухмыльнулся.

— Предпочитаю пиратствовать в спальне, а не в космосе. Ты ведь знаешь, я тихий и мирный мужчина со Старой Земли, и раскачать меня может только что-то неординарное — вроде моллюсков под острым соусом. Я и “Цирцею” не захватил, а украл! И хоть среди нас, спейстрейдеров, встречаются пираты, я — увы! — не отношусь к их числу. Ты разочарована, милая?

— Не слишком, — отозвалась Шандра, продолжая зевать и потягиваться. — Но если ты — не пират, то кто же пират?

— Например, Кордей. Крис Кордей с “Чиквери-ты”, который сейчас летает на “Космической гончей”. Он… Шандра резво выпрыгнула из постели.

— Новая история, Грэм? Расскажешь?

— Обязательно расскажу. — Я набросил ей на плечи халатик. — Завтрак и вино ждут, принцесса! А после завтрака… Она ринулась за мной в столовую.

ГЛАВА 21

Повесть про Криса Кордея с “Чиквериты” — это история человека, который слишком потакал рвоим слабостям, отличался беспечностью и легкомысленным нравом, а также был переполнен благими намерениями — теми, которыми вымощена дорога в ад. Но я считаю, что большая часть его недостатков искупались верностью и добротой. Может быть, я не прав, но поверьте, я встречал парней и похуже Кордея.

Он был очень любвеобильным малым, падким до женщин, и в силу этого свойства характера занимался пассажирскими перевозками. Перевозил он исключительно слабый пол, тех самых неистовых матерей, которые рвутся на Окраину из каждой благоустроенной галактической щели. Трудился он так, будто владел не торговым кораблем, а рейсовым лайнером, и годами сновал от одного Старого Мира к другому, набирая пассажирок, а после отправлялся к пограничным планетам, чтобы пристроить свой очередной гарем. Вот так он и попал на Дальний, с тридцатью беременными женщинами на борту. Кто на первом месяце, кто на втором, а значит, всех их полагалось срочно высадить “на землю”, так как для развития плода нужна нормальная гравитация.

Ознакомившись с делами на Дальнем, Кордей пришел в ужас. Тут царили совершенный беспорядок и неразбериха; не иначе как экипажи трех колонистских кораблей слишком плохо подобрали по cd-ставу, или мир метрополии решил разом избавиться от всех проживавших в нем обухов. Скорее всего причина заключалась и в том, и и другом.

Фермы переселенцев пребывали в самом плачевном состоянии, животные наполовину сдохли, наполовину готовились расстаться со своими невинными душами, продуктов не хватало, строительство велось через пень-колоду, аэрокары и слидеры выходили из строя один за другим. Правда, на Дальнем уже запустили сталелитейное производство, но заслуги колонистов в том не было никакой: роботы копали руду, роботы варили сталь, роботы стояли у прокатных станов, а командовал ими компьютер гениальной категории. И что, вы думаете, делалось из этого проката? Кожухи для реакторов, турбины, танкеры или хотя бы рельсы? Как бы не так! Лопаты, ломы и мотыги, что было неоспоримым свидетельством крайне низкой технологии. Разумеется, и уровень жизни был соответствующим. Итак, перед Кордеем предстал во всей своей красе и прелести примитивный мир, а на руках у него имелось три десятка женщин, и к каждой из них он испытывал нежные чувства. Ведь они собирались подарить ему тридцать наследников! А к своим детям Кордей был почти так же неравнодушен, как к своим женщинам. Он с удовольствием плюнул бы на Дальний и перебрался на какую-нибудь более приличную планету, да сроки поджимали. Пришлось ему перевезти их вниз, в единственный город на единственном и кое-как освоенном континенте. Госпиталь там тоже был в единственном числе, и не прошло и недели, как местные жители принялись ныть, что Кордей полностью его оккупировал. Не могу обвинить их в жестокосердии — в конце концов, у них тоже намечалось прибавление семейства. Заткнув глотки самым горластым щедрыми обещаниями, Кордей вернулся на “Чиквериту”, чтобы поразмышлять в покое и одиночестве. Первая мысль ‘его оригинальностью не блистала: послоняться лет пять или шесть в системе Дальнего, пока ребятишки не подрастут и не окрепнут в нормальном гравитационном поле, а затем прихватить их на борт вместе с мамашами и отправиться на поиски более подходящего мира. Но этот план мог не сработать по многим причинам. Во-первых, с какой бы стати жителям Дальнего делиться своими скудными ресурсами с такой оравой? С чужими женщинами и детьми, которые покинут их, никому не доставив ни радости, ни удовольствия? А во-вторых, думал Кордей, где же гарантия, что все удовольствия и радости предназначаются только ему? Скажем, детишкам стукнет два-три года, а их мамаши уже заведут других младенцев, не Кордеевых; и как их потом делить?

Лучшим выходом являлось бы строительство дворца или тридцати дворцов, где потомки Кордея могли бы подрастать в холе и сытости, но этот вариант тоже не проходил: средств у Кордея не хватало, чтобы платить за такую роскошь. Собственно, он был вовсе не бедным человеком, но платина, зоологические курьезы и развлекательные нейроклипы на Дальнем пока что не требовались. Переселенцы не отказались бы от машин,” от буровых установок, от роботов и тракторов, от алюминия, рельсов и бронзовых труб, но, чтоб наладить такое производство, нужен не один год. Словом, Кордей почувствовал себя в ловушке: куда ни кинь, всюду клин.

— И никаких других выходов? — перебила меня Шандра. На лице ее отражалось полное сочувствие Кордею и его бедным детишкам. Отхлебнув вина, я пожал плечами.

— Собственно, дорогая, он мог распрощаться со своим гаремом и запустить двигатели. Но это решение казалось ему самым плохим; ведь он, как я говорил, отличался добротой и верностью.

— Добрый пират? — Шандра улыбнулась. — Или он не был пиратом? Значит, кто-то другой?

— Не спеши, доберемся и до пиратов, — пообещал я. — Сначала постарайся понять, какого сорта человеком был Кордей. Легкомысленным, несомненно, но готовым платить по своим счетам. На такое не всякий способен.

— Кажется, ты испытываешь к нему симпатию? — Шандра с подозрением уставилась на меня.

— Испытываю. Ну и что с того? Порядочные люди тоже бывают легкомысленными.

Но Кордей, повторяю, всегда платил по счетам… почти всегда, но тот единственный случай не относился к его женщинам и детям. Так вот, о детях. Их ничего хорошего на Дальнем не ожидало, поскольку там не имелось оборудования для КР. При темпах, взятых колонистами, установку могли соорудить лет через сорок или шестьдесят, а до того времени детишкам Кордея пришлось бы полагаться на судьбу — на то, что они не помрут от гнойного аппендицита или, скажем, острой сердечной недостаточности. Гнусная перспектива, не так ли? А ведь на Дальнем были и другие дети, намного старше Кордеевых потомков.

Шандра кивнула, подтвердив, что ничего хорошего в подобной перспективе нет. В нашу эпоху она кому угодно покажется чудовищным бедствием, хуже, чем падение кометы и вселенский потоп. Во всяком случае, когда на Мерфи разразилась катастрофа, это был процветающий мир, где клиник и аппаратов для клеточной регенерации вполне хватало. Их не смогли уничтожить даже в самые каннибальские времена, а Арконат (и у него были кое-какие заслуги!) первым делом восстановил медицинское оборудование, объявив все аппараты КР собственностью Святой Базилики.

Но вернусь к Крису Кордею. Обдумав все варианты, он принял решение остаться на Дальнем. Он известил колонистов, что в ответ на их заботу о его женщинах и детях он предоставит им роботов с “Чик-вериты”, дабы те могли выполнять самые грязные, трудные и рискованные технологические операции. Кроме того, он обещал поделиться всем содержимым своего банка данных и продукцией своих оранжерей. Это значило, что он задержится на планете дольше годичного срока, но колонисты ничего не имели против. Помощь Кордея была для них важнее законов, придуманных в сотне светолет от Дальнего.

— Очень благородно с его стороны, — прокомментировала Шандра. — Но пока что я не вижу, как это связано с пиратством.

— Не видишь? Неужели? Я сделал паузу, наслаждаясь ее нетерпением и любопытством. — Ну, так слушай! В любом из колонизируемых миров найдутся недовольные — авантюристы или бездельники, или такие типы, кто получил меньше, чем рассчитывал. Со временем большинство из них адаптируется; одним везет, и они становятся планетарными магнатами, другие пополняют группы деклассированных, третьи делают политическую карьеру, четвертые ждут, пока не подвернется случай улететь куда-нибудь подальше — в новый мир, к новым возможностям и авантюрам. Эти последние всего опасней для космических торговцев; своих кораблей у них, разумеется, нет, и нет средств, чтобы построить хотя бы крохотное судно. Все они видят один и тот же сладкий сон: как умыкнуть корабль у зазевавшегося спейстрейдера, то ли прикончив его, то ли ограбив, то ли выждав момент конфискации.

В случае с Кордеем все произошло законно, хотя закон вступил в противоречие с этикой. Двадцать один год Кордей со своими роботами трудился на колонистов, закладывал шахты и строил дома, монтировал спутники связи и аппараты для КР, и вот в один прекрасный миг какой-то джентльмен, воспользовавшись катером Кордея, добрался до “Чиквери-ты” и сделал Дальнему ручкой. Законное предприятие, но уж больно мерзкое! Все равно как ограбить путника, что поделился с тобой водой и хлебом!

Шандра наморщила лоб.

— Не понимаю… Корабль ведь управлялся компьютером, таким же умным, как наша “Цирцея”… Зачем же он пустил на борт воришку? Зачем позволил ему улететь?

— Ну, с точки зрения закона, этот парень не был ни пиратом, ни вором. А законы — в том числе порядок конфискации — неуничтожимый файл, так что компьютеру пришлось подчиниться. Ведь он не разбирается в моральных категориях, он выполняет лишь то, что приказано человеком, если приказ не противоречив. По сути, логика его элементарна: нет противоречий с основными программами, нет и преступления!

Щеки у Шандры побледнели.

— Выходит, и наша “Цирцея”…

— Разумеется! В ту же секунду, когда истечет годичный срок, она станет беззащитной, и любой мерзавец, добравшись до капитанского мостика, превратится в ее хозяина и повелителя.

— И такую шутку сыграли с Кордеем?

Я кивнул.

— Бедняга! Из капитана и спейстрейдера он в единый миг сделался обычным колонистом, к тому же еще и безденежным. Правда, у него оставались роботы, но за двадцать лет они так износились, что хоть гвозди ими забивай. Он предъявил колонии счет за них и получил компенсацию, включая имущество похитителя, так что все же каким-то стартовым капиталом ему удалось разжиться. Дела на Дальнем к тому времени поправились, олухи-переселенцы поумнели, да и новое поколение, считавшее тот мир родным, оперилось и вошло в трудоспособный возраст. Но дети Кордея (с учетом того, что клан их пополнился) были еще молоды, и он, само собой, хотел бы им помочь, но их-то было уже за сотню, а он — один! Решив умножить капитал, он занялся транспортным бизнесом, влез в долги и прогорел; собрав остаток средств, ударился в дорожное строительство, но и тут ему не повезло; ничего не вышло с торговлей подержанными слидерами, с перепродажей зерна и с земельными аферами. Словом, через пару лет он был гол как сокол, и причина его банкротства заключалась в одном: он все еще мыслил космическими категориями и пытался выжать десятикратную прибыль из своих ржавых сли-деров и бесплодных пустошей.

В конечном счете он разорился, но власти Дальнего, не отрицая Кордеевых заслуг, предоставили ему должность главного диспетчера космопорта. Эта была своеобразная синекура, так как торговцы посещали Дальний раз в столетие, а в прочие времена вся портовая деятельность сводилась к отправке ремонтной бригады на ретрансляционные сателлиты — примерно каждые десять лет. Так что Кордей был в порту главным и единственным диспетчером, жил там в казенных апартаментах и питался в соседнем баре “Магеллановы Облака”. И пробыл он в своей почетной должности не один век, а целых три. Может, пришлось бы ему и дольше курсировать от бара до пустого космодрома, да случай помог. Случай, сделавший его пиратом. Шандра огорченно склонила головку, явно полная сожалений о моральном падении Кордея.

— Такой приятный джентльмен… такой преданный своей семье… Ты уверен, что он превратился в пирата?

— Не только в пирата, еще и в вероотступника, поскольку ограбил Божьих слуг — миссионеров. Кажется, из братства Святой Чаши или Господнего Ночного Горшка… В общем, они везли какой-то сосуд, полный божественной благодати, и причащали из него желающих каким-то вонючим зельем. Так они и мотались из мира в мир, пока — на свое несчастье! — не встретились с Кордеем. Их корабль лег на орбиту около Дальнего, и Кордей, приняв рапорт, тут же сообразил, что эти пилигримы посланы ему Провидением. Их миссия была на грани краха: Горшок Господень вонял так отвратительно, что святым отцам рот не давали раскрыть, лишая их возможности объясниться. В мирах цивилизованных им грозили тюрьмой за нарушение благопристойности, а там, где нравы были попроще, на выбор предлагались пруд с пиявками, веревка с мылом и неоструганный кол. Пару раз их прокатили на шестах, вымазав дегтем и обваляв в перьях; на Калипсо высекли, на Абидоне забросали камнями, а на Фидлерс Грин спустили собак. Не только из-за вонючего горшка, но по причине несбывшихся надежд и разочарования. Судите сами: корабль — редкий гость, визит его — сенсация, и каждому хочется знать, что он привез и чем осчастливит твое отечество. Выясняется, ничем; вместо новых фильмов и книг, вместо нарядов и нейроклипов, вместо забавных зверей и потрясающей инопланетной парфюмерии — бадья с мощами да шайка проповедников. Вот народ и свирепеет!

Миссионеры, знакомые с этим сценарием, были напуганы, но Кордей заверил, что тут их ждут не дождутся, как манну с небес. Дескать, люди на Дальнем смирные и богомольные, отгрохали в столице храм, а вот святынь в нем нету, как и служителей; ни исповедаться в грехах, ни причаститься, ни поболтать со смиренным Божьим слугой на эсхатологические темы. Такого им напел, что Божьи слуги бросились к катеру и, затянув благодарственный гимн, тут же ринулись вниз с орбиты. Кордей же поклялся, что немедленно вызовет мэра и весь городской совет, дабы встретить гостей речами, оркестрами и цветами.

— Правда? — глаза Шандры распахнулись. — И что же потом? Он украл их челнок, пока они проповедовали мэру?

— К чему такие сложности? Катер приземлился, Кордей поднес святым” отцам пучок салата вместо цветов, приветствовал от имени властей и сообщил, что комитет по встрече уже несется к космодрому со всех ног. Пока что гости могут освежиться, почистить перышки и выпить прохладительного — там, в его диспечерской, где накрыт шведский стол. Ну, вся компания направилась в диспетчерскую, где их почистили и освежили…

Глаза Шандры сделались ещё больше.

— Неужели он их?..

— Нет-нет, все было тихо-мирно, никаких убийств. Два подержанных робота со станнерами и долгий, крепкий, здоровый сон… А Кордей тем временем спокойно оприходовал челнок, врубил двигатель и вознесся к небесам. И стало в Галактике одним миссионерским кораблем меньше, а одним торговым — больше. Аминь!

— И ты знаешь, что с ним случилось потом?

— Разумеется. Он назвал свой корабль “Космической гончей” и трудился как проклятый еще сотню лет, чтобы “Гончая” не выглядела дворнягой. Ведь слуги Божьи двинулись в путь налегке: ни приличного компьютера, ни оранжерей, ни роботов, ни запасов. Пришлось Кордею попотеть! Денег у него не было, товаров и ценностей — тоже, за исключением вонючего горшка, зато он снова владел кораблем. Совершив тур среди Старых Миров, он набрал пассажирок — из тех, что платят в банке, а не в спальне, — и повез их на Окраину. Он сделал три-четыре таких рейса, а потом переоборудовал корабль на камелотских верфях. Говорят, вооружился до зубов… На тот случай, если найдет похитителя “Чиквериты”.

— Ты его не знаешь?

— Нет, милая. Он не появлялся в соседних с Дальним системах, и о его судьбе ничего не известно. Первый же переход мог окончиться для него трагически, в точке дестабилизации, но я думаю, что он выжил — ведь “Чикверита” имела хороший компьютер, ничем не хуже того, что стоит на “Цирцее”. Он, вероятно, сменил имя и название корабля и до сих пор болтается в космосе… Ничего незаконного он не совершил, но и гордиться ему нечем.

— Нечем, — согласилась Шандра. — Кордей, быть может, и пират, но пираты мне нравятся больше воров. Гораздо больше!.

Тут она нежно взглянула на меня, так что пришлось отплатить ей поцелуем. Некоторое время мы были очень заняты, и я уж подумывал о том, не перебраться ли в спальню. Я чувствовал, что способен на многое, даже без всяких химических средств; утром я хорошо потрудился, а есть ли лучший стимул к любви, чем гениальная идея? Особенно в части одежд для тантрических игрищ…

Но Шандре, вдохновленной пиратской историей, хотелось узнать все подробности. Например, такую: как поживают на Дальнем ограбленные миссионеры.

— Разве правительство не обязано возместить им ущерб? Ведь Кордей был государственным служащим…

— И весьма высокого ранга, — согласился я. — Он обладал большими полномочиями: мог разрешить или не разрешить посадку и, уж во всяком случае, отвечал за все, что происходит на территории порта. Так что власти, безусловно, несли ответственность за его авантюру. Однако… — Я смолк и сделал мысленный подсчет. — Однако припомни, что Кордей провел на Дальнем больше трех веков, и ко времени грабежа двадцатая часть аборигенов являлась его прямыми потомками. Дочерьми и сыновьями, внуками, правнуками и так далее… Многие из них занимали важные посты, и никто из них не любил миссионеров. Выходит, ограбленным ничего не светило. Им предоставили гражданские права и земельный участок, чтобы они могли основать свою общину, вот и все. Не знаю, что случилось с ними потом. Когда я услышал эту историю, она была уже древней легендой и никаких следов от общины не оставалось.

— Что ж, — заметила Шандра, будто подводя итог, — так им и надо. Я считаю, они и этого не заслужили.

— Calamitas virtutis occasio [3], — процитировал я и добавил:

— Никто из нас, принцесса, не получает больше того, что заслужил.

Временами я задумывался над тем, не поощряю ли ее ненависть к Богу. Вера в Бога, в сущности, неплохая вещь; она возвышает душу, она дает утешение слабым и поддерживает сильных, она научает добру и справедливости, она взывает к нашему милосердию. Все это так, пока вера — личное дело каждого, пока она не связана с властью, с церковным аппаратом, с пышными обрядами и сложной иерархией, определяющей, кто ближе к Богу, а кто дальше. Вера — индивидуальное чувство; я бы сказал, столь же интимное, как любовь, и третий тут всегда будет лишним. Но третьи, тем не менее, появляются — попы и монахи, муллы и имамы, миссионеры и епископы, аббаты и арконы. Словом, все те, которые знают, как надо верить в Бога и как положено его чтить. В результате вера становится религией, заботой профессионалов, а это уже совсем иной вопрос.

Еще я думал о странных аналогиях в судьбе моей принцессы. Много лет она провела за монастырскими стенами, где мужчины — верней, голографичес-кие проекции стариков — проповедовали ей терпение и смирение, терзали ее дух, подвергали нравственным мукам, пытаясь сломить ее и растоптать. Конечно, они считали, что творят добро; они всего лишь стремились, чтоб Шандра была похожа на них самих.

А что теперь? Она в другом монастыре, в стенах “Цирцеи”, и другой старик преподносит ей свою мораль, обернутую в кристаллошелк забавных историй… Многое ли изменилось? Условия жизни получше, любви побольше, но все-таки Шандра несвободна и не может делать то, к чему стремится ее сердце. Например, стать матерью.

Эти мысли меня не радовали, но я утешался тем, что проповедую не смирение и терпение, а нечто совсем иное. К тому же со мной не возбранялось спорить, а при случае можно было и укусить. Огромное преимущество по сравнению с монастырем! Ведь голограмму аркона не укусишь!

Я закончил свои дела на Солярисе. Последней из торговых операций была продажа пресловутого ком-бинезончика, отредактированного по местной моде:

Рукава убраны, штанины обрезаны до колен, а на груди — петельки, чтобы удобней было цепляться. Тантристы пришли в восторг от этого нововведения, и я тоже, поскольку удалось сорвать изрядный куш. Выбрав три изделия в оранжево-красных тонах, я переслал их в Маув, на имя доктора Ниссан Виритрильбии, с краткой запиской и флакончиком афродиака. В записке говорилось, что я считаю необходимым возместить почтенному доктору ущерб, причиненный моей сигарой.

Разумеется, продав лицензий на комбинезон, я не забыл о Шандре. Треть прибыли была перечислена на ее счет, но десять процентов от этой суммы она возвратила — за услуги агента, как меня проинформировали. Об этом было сказано с милой улыбкой и насмешливым блеском в глазах, который я счел нашим главным приобретением. Похоже, чувство юмора стало возвращаться к ней, а этот дар я полагаю едва ли не важнейшим в жизни.

Что касается прочих сувениров, то Шандра потратила на них немного. Серьги с маувским жемчугом, перламутровый ларец с Танграта, поясок, отделанный кораллами, какими славилась Фаджейра, изящные бокальчики из раковин… Вот, пожалуй, все. Сережки и поясок она надевала в тот день, когда мы покидали Солярис; ларец был подарен мне — чтобы хранить в нем диплом и орден с серебряным осьминогом; ну а бокальчики мы обновили перед стартом, прикончив бутылку игристого.

Мы сидели на мостике, любуясь блекло-голубоватой сферой, сиявшей среди звезд, как опал в россыпи крохотных самоцветов. Шандра находилась в игривом настроении; то ли вино было тому причиной, то ли знакомая мне эйфория, которую чувствует каждый странник, отправляясь в далекий путь.

— Грэм, помнишь, ты рассказывал мне о Кордее?

— Да, дорогая?

Ее глаза шаловливо блеснули.

— Похоже, ты многое знаешь о нем. Его побуждения и мысли, и всякие личные обстоятельства…

— Думаешь, что Кордей — это я? А истинный Грэм Френч давно рассыпался прахом у какой-нибудь безымянной звезды? На губах Шандры промелькнула улыбка.

— Вообще-то такое приходило мне в голову… Двадцать тысячелетий — огромный срок, и ты сам говорил, что в космосе бывают разные чудеса. Но вы с Кордеем не похожи ни темпераментом, ни характером. Ты скорее однолюб, вроде Филипа Рего-са… Да и “Цирцея” не подходит под описание “Чик-вериты” и “Космической гончей”… И файлы ее — те, которые нельзя уничтожить, — ведутся с давних времен. Выходит, ты не Кордей. Но ты, — Шандра лукаво улыбнулась, — ты космический бродяга, а все бродяги любят приврать. Быть может, ты приукрасил всю эту историю, чтоб сделать ее позанимательней? Или нет?

— Нет, моя проницательная принцесса. Кордей — один из немногих спейстрейдеров, с которыми я встречался, и потому в рассказе о нем я опираюсь на личные впечатления. Это не касается истории грабежа — сей инцидент был мне описан Кордеевыми потомками, когда я вторично попал на Дальний.

— А что случилось в первый раз?

— Тогда я и встретил Кордея. Он уже пару столетий трудился диспетчером, но оптимизма не терял. Он все еще думал о себе как о человеке космоса, осевшем “внизу” в результате временной неудачи. Он принял меня с самым радушным гостеприимством и показал все, на что стоило посмотреть. Я был для него не просто гостем, но собратом по профессии, хоть эта роль была временами утомительной — если припомнить все возлияния в “Магеллановых Облаках”… Но разве я мог оттолкнуть его? Сказать, что теперь он не космический торговец, а жалкий червяк, житель планеты? Это было бы слишком жестоко. Ведь мысль о том, что он вернется в космос, поддерживала Кордея; если уж говорить начистоту, она была единственным барьером, оберегавшим его от безумия. В каком-то смысле он был уже безумен… Мурашки шли по коже, когда он принимался сравнивать “Цирцею” с “Чикверитой” и рассуждать об их оборудовании и планировке… Он таскал меня к своим друзьям, к своим женщинам и потомкам, и это было ужасно. Ужасно и трогательно! Куда бы мы ни шли, всюду находились его дети, его внуки и правнуки, и казалось, что они участвуют в некоем молчаливом заговоре, имевшем целью поддержать его мнение о себе. А он представлял меня как “коллегу Френча с “Цирцеи”, будто мы были двумя торговцами, волею судеб повстречавшимися на Дальнем. И все вокруг млели и восторгались, ставили выпивку и слушали разинув рот, как два великих человека обмениваются воспоминаниями о своих великих делах… Мне казалось, еще чуть-чуть, и я окаменею, превратившись в собственный гранитный монумент.

Шандра в притворном ужасе всплеснула руками.

— Значит, вот откуда твои истории! Ты слышал их от других спейстрейдеров между выпивкой и закуской! И всякий раз вас окружали толпы благоговейных почитателей… Виски течет рекой, рюмки под носом, и на каждом колене — по девушке… А где-то маячат скульпторы, ваяющие обелиск, и целая армия живописцев… Или я не права, Грэм?

Я ухмыльнулся.

— Близко к истине, дорогая. Но должен заметить, что встреча двух спейстрейдеров — редкий случай, да и не каждый из них будет так откровенен, как Кордей. Мои истории в основном взяты из книг, из планетарных записей, из сплетен и слухов, которые мне пришлось проверять, отсеивая истину от шелухи легенд и сказок. Понимаешь, мы, космические торговцы — знаменитости, и всякое наше деяние, всякое наше слово перетолковывается на сотню ладов и порождает сотню мифов. Ты теперь тоже частица подобного мифотворчества. На Малакандре вышла твоя биография, и не единственная — ведь о ком пи-, сать романистам, как не о принцессах загадочной Амазонии?.. История с мадам Удонго, я полагаю, экранизирована, и приятель нашей милой Файт не иначе как написал сценарий… Кассильда, твоя подружка с Барсума, обмолвилась парой слов о ваших подвигах, о том, как вы напились и обменялись платьями, — вот тебе и сюжет для оперетты. А на Солярисе…

Тут я вспомнил прелестную Ниссан и поперхнулся. Не сомневаюсь, что Хаммурапи, мой секретарь, мог бы сделать из этой истории комедию или трагедию, оперу или драму, все, что угодно, на выбор. Сюжетец позволял! Что-нибудь этакое, с клубничкой, под интригующим заголовком “Соблазн капитана Френча”…

Шандра, не заметив моего смущения, протянула:

— Легенды, мифы, сказки, сплетни, слухи… И на Мерфи тоже? Как ты думаешь, Грэм, что говорят о нас на Мерфи?

— Смотря кто говорит, — заметил я. — Сестры Камилла и Серафима болтают про космического монстра или киборга, что затащил невинную девушку в постель и насажал ей синяков своими шестеренками. Аркон Жоффрей, я думаю, более

Реалистичен. И если в ближайшие двести лет на Мерфи явится холостяк-спейстрейдер, ему преподнесут историю про капитана Френча, купившего

Целый гарем из монастырских послушниц. Как говорится, exempla do cent [4]!

— Но тебе не нужен гарем, — сказала Шандра. — Я знаю, знаю! Я смотрела в вечных записях… Жанна, Дафни, Ильза, Джессика и остальные… даже Йоко… Ты жил с ними, и ты их любил, но никогда — двух сразу. Значит, ты не Кордей!

— Что поделаешь, детка! Кордей вдвое моложе меня и родился на Арморике, а я — старый мужчина со Старой Земли. Из Огайо, где наказанием за многоженство… Я собирался прочесть ей целую лекцию, но Шандра не дремала — прижалась ко мне, прикрыла ладошкой рот и укусила за ухо.

ГЛАВА 22

Я был доволен своим визитом на Солярис. Не по причине успешных торговых сделок или отвергнутых искушений и даже не потому, что мы насладились чарующими видами, катаньем на дельфинах и приятным обществом — всем тем, чего не может предоставить нам “Цирцея”. Все это было великолепно и прекрасно, но чувства, испытанные мной, проистекали из других источников. Я радовался, что обнаружил этот мир благополучным и живым, что за прошедшее время здесь не случилось ни катастроф, ни бедствий, ни падений комет, ни вселенских потопов, ни социальных катаклизмов. И пусть я не сомневался, что все это когда-нибудь произойдет (ибо Солярис не был моим неизменно благоденствующим Раем), я все-таки испытывал умиротворение. Мысленно я отодвигал “когда-нибудь” в далекие века и старался не думать о том, что положит конец нынешнему процветанию — недостаток ли земель и войны за них меж островами, бунт ли гидроидов или некие эксперименты, после которых на Солярисе воцарится тишь да гладь и водная благодать без всяких признаков суши.

Возможно ли иное? Возможно ли, чтоб этот мир когда-нибудь сделался Раем? Тем Раем, который я ищу? Я с удивлением заметил, что эта мысль уже не волнует меня — во всяком случае, не так, как прежде. Почему? Разве я собирался прервать свои поис1 ки? Разве они служили помехой хоть в чем-то? Отвлекали от дел? Или от Шандры? Разве они диктовали какой-то маршрут, которым мне полагалось следовать? Я должен был выяснить эти вопросы, хотел я того или нет. Никто не в силах совладать с собственной натурой, и прагматик, подобный мне, всегда стремится найти причины своих решений и побуждений, даже в той ситуации, когда над ними лучше бы опустить завесу неведения.

Я размышлял на все эти темы, чувствуя, как мой недавний оптимизм сменяется тревогой и неуверенностью. Я понимал, что мысль о Рае была всего лишь мечтой, чем-то призрачным, эфемерным; стоило ли сожалеть, что ее вытесняет реальность?

Сожалеть? Возможно, но не удивляться. Великий дух живет мечтой, прагматик — реальностью, и с этим ничего не поделаешь — как и с тем, что я не гений, не романтик и не возвышенный мечтатель. Я тот, кто я есть, сколько бы памятников ни воздвигли мне от Земли до созвездия Ориона. Omnial Dixi et animam levavi! [5].

Что же касается реальности, то она была такова: вместо Рая я обнаружил Шандру, узнал ее, полюбил и боялся ее потерять.

В этих моих опасениях каким-то образом присутствовал Солярис —v то ли в качестве безмолвного статиста, то ли как знак, напоминающий о важной встрече или разговоре, который не стоит забывать. Из разговоров мне вспомнились три — с прелестной Ниссан, с Седаном Хаммурапи, открывшим мне тайны пещерных мистерий, и с Бенцем Фиатом Шалмуназаром, профессором сексоихтиологии из Эм-берли. Последняя из бесед была, я думаю, самой серьезной, несмотря на легкомыслие Шалмуназара. Собственно, легкомысленным был конец, но никак не начало. Он спросил: каково это — жить с такой женщиной?

Что бы тут ни подразумевалось, я понимал вопрос по-своему. Сомнение в том, что я могу исполнить все капризы моей леди? Пожалуй, нет; Шандра была не капризна, если считать капризом обычные женские требования и причуды. Другое дело, насколько я соответствую ей? Кто я такой для Шандры? Свет в окне, ее прекрасный принц, ее мечта об идеальном возлюбленном? Или всего лишь человек, протянувший руку помощи в тяжелую минуту? Достоин ли я ее любви? И не найдется ли мужчина — пусть не сейчас, пусть в будущем, — к которому Шандра могла бы испытывать более сильное чувство, чем ко мне?

Эти вопросы являлись скорее риторическими, чем насущными, что, однако, не делало их tabula rasa [6]. Напомню вам, я — прагматик, а прагматик просчитывает все свои действия и поступки на сто ходов вперед. Прагматизм был моей сильной стороной, и он же подсказывал мне, что я не самый лучший из мужчин в обитаемой Вселенной. С другой стороны, и Шандра котировалась не всюду; в мирах, подобных Барсуму и Малакандре, она выглядела слишком экзотично, чтобы привлечь внимание серьезного соперника. Человек порядочный не будет соблазнять ее, поскольку чужд сиюминутного порыва; ну а более долгая связь со столь непривычной с виду женщиной станет для него обузой. Человек легкомысленный, самовлюбленный или жестокий, привыкший потакать своим капризам, ей неинтересен, а от любых подобных посягательств я сумею ее защитить. Что же остается? Мир вроде Земли и тех процветающих колоний, где люди похожи на меня и на нее, где жизнь богата и благополучна, где нет калечащих душу жестокостей и уродств, — словом, некий питомник благородных златовласых принцев. И какова же моя стратегия в такой ситуации? Абсолютно ясная и очевидная — держаться подальше от этих, соблазнительных миров!

Иными словами, посадить свою птичку в прочную клетку и делать вид, что я предоставил ей самостоятельность и свободу, что она финансово независима, что в любом порту она может выгрузить свой багаж и удалиться на все четыре стороны.

Гнусная мысль! Мой прагматизм ее подсказал, и он же определил ее суть: лицемерие, достойное мерфийского Арконата.

Арконат продал ее мне, а я ее купил, и это было законной сделкой — во всяком случае, на Мерфи. Но сделка та свершилась за ее спиной и независимо от ее желания, а значит, не являлась честной, и я не мог к ней апеллировать. Шандра — такая, какой она стала теперь, — не была моей собственностью, и этот факт совершенно не зависел от того, даробана ли мною ей свобода или нет. Из невежественной девчонки, монастырской послушницы, она превратилась в женщину и человека, а всякий человек свободен по определению. Он волен сам наложить на себя оковы, узы любви или дружбы, тяготы обязательств, иные цепи, что связывают нас, людей, — но лишь по собственному соизволению. У Шандры же не было этой воли, и никакой брачный контракт, ни сто килограммов платины на ее счету не изменяли ситуацию. Все-таки “Цирцея” летела туда, куда приказывал капитан Френч.

Обычно я предавался этим горестным размышлениям ночью, когда моя юная супруга, набегавшись за день и наигравшись в постели, тихо посапывала рядом со мной. Иногда я глядел на нее и гадал, что же ей снится. Временами сон ее был глубок и спокоен, но бывали минуты, когда лоб ее страдальчески морщился, брови сдвигались и веки чуть заметно подрагивали, словно она хотела, но не могла отвести взгляд от чего-то ужасного, тягостного, жуткого. Быть может, призраки Мерфи еще приходили к ней в снах, мучая и беспокоя? Орды каннибалов, выслеживавших друг друга, облавы солдат Арконата, отец, искупавший грехи на какой-нибудь свалке нечистот, монастырские стены, кухня, полная нечищеных котлов, и Радостное Покаяние на ледяном полу под мрачными церковными сводами… Я не будил ее; я был не в силах ей помочь. Одоление призраков и страхов, гнездящихся в нашем подсознании, нелегкая задача, и человек должен решить ее сам.

Мы покинули систему Соляриса; разгон закончился, тихий шелест ионных двигателей смолк, и черный занавес с яркими блестками звезд опустился на наши экраны. Теперь я мог избрать любой из четырех маршрутов к ближайшим населенным мирам — к серебристому солнцу Алохи или багряному — Пойтекса, к алой звезде Александрии или к зеленому, как хризолит, светилу Фидлерс Грин. Но я не торопился с выбором; те прагматические планы, о коих рассказано выше, довлели надо мной, терзая мою совесть. Как странно! Я разработал стратегию, логичный порядок действий, но не мог исполнить его, не мог последовать велению рассудка! Есть ли более веское свидетельство человеческой иррациональности? Впрочем, любовь, как и совесть, не относится к рациональным категориям. Наконец, решив доверить выбор Шандре, я спросил, куда она хочет направиться.

— К Пойтексу, — ответила она без колебаний.

— Почему?

— “Цирцея” утверждает, что люди там похожи на нас с тобой, только темноволосые и ниже ростом. Значит, я смогу выйти на помост! А чтоб не смущать их вот этим, — dha тряхнула своей золотистой гривой, — покрашусь! Ты будешь любить меня с черными волосами?

Вот так-то, Грэм Френч, сказал я себе, вот чего стоят твои стратегические планы! Что мне оставалось? Спасать то, что еще можно было спасти.

— Не советую тебе краситься, — пробормотал я. — Из деловых соображений.

Видишь ли, этот бизнес с модой — тонкая штука, и он гораздо успешней идет, когда у манекенщицы есть собственная индивидуальность. Я полагаю, тебе нужно играть экзотическую роль, а не пытаться соответствовать местным стандартам. Тем более что твой рост… с ним-то ты ничего не поделаешь! Она кивнула — с видом настоящего спейстрейде-ра, который обдумывает, как бы привлечь, а затем ободрать покупателей.

— Массаракш! Наверное, ты прав, Грэм. Я не буду краситься, я останусь благородной принцессой с Земли, из Амазонского королевства… Так, кажется, ты придумал? Но мы, — тут она важно приосанилась, — мы наймем еще одну манекенщицу, из местных. Для контраста. Предположим, я буду демонстрировать длинные платья, а она — короткие. Или наоборот.

— Смотри только, чтобы короткие не были слишком короткими, — предупредил я. — Пойтекс — это не Малакандра, тут предпочитают строгий и скромный стиль.

— Я знаю, я смотрела записи “Цирцеи”. Я даже распорядилась, чтобы наряды были заново… как ты это называешь?.. ах, да — отредактированы! Я одобрительно хмыкнул:

— Кажется, ты все подрассчитала, дорогая!

— Учусь у тебя, дорогой. Ведь прикидывать и рассчитывать для тебя самое большое удовольствие. Разумеется, после постели.

Несколько ошарашенный таким заявлением, я промычал:

— Вот как? И с чего ты это взяла? Шандра покровительственно усмехнулась.

— Я тебя знаю, Грэм, уже знаю. Ты планируешь дела со всеми подробностями, а потом переживаешь и маешься, пока они не завершатся. И если все идет как надо, ты бываешь такой гордый! Наверное, оттого, что опять доказал: Грэм Френч умнее всех!

— Хмм… Довольно мерзкая личность этот Грэм Френч, не так ли? — буркнул я, чувствуя холодок, пробежавший вдоль позвоночника. Мы не прожили вместе и двух лет, а она уже видела меня насквозь! Что же будет через пару столетий?.. Воистину, Шандра стоила десятка таких, как я!

Ее глаза смеялись.

— Почему же мерзкая, Грэм? Разве предугадывать ход событий — это плохо?

— Излишняя расчетливость не относится к числу человеческих достоинств, — ответил я. — Ну а теперь скажи-ка мне, что я делаю, если все идет не так? Если я оказался не самым умным?

— Тогда ты начинаешь ана… да, анализировать! Ты стараешься найти причину неудачи и докопаться, что же было не так, отчего и почему. И когда ты это выяснишь, ты опять говоришь себе: какой же я хитроумный!

— Все хуже и хуже, — откликнулся я. — Ну и мерзавец, клянусь всеми Черными Дырами! И как ты живешь со мной, дорогая?

— Живу, потому что люблю. И потому что знаю: ты гордишься мной. Тебе нравится, если я замечаю разные разности… разгадываю все твои секреты… все-все…

Вид у нее был чрезвычайно довольный — как у ребенка, подглядевшего, где прячут варенье.

Я пробормотал:

— Выходит, я не могу утаить от тебя никаких секретов? Ни одной самой паршивой тайны?

Шандра склонила головку к плечу, многозначительно погрозила пальцем и сдвинула брови, словно готовясь прочесть мне лекцию. Что-то знакомое было во всех этих манипуляциях, но я не сразу догадался, что она копирует меня самого.

— Кассильда рассказала мне многое о мужчинах… и Файт, и даже мадам Удонго… Ты, Грэм, из тех людей, которые не любят хранить тайны. Ты слишком горд тем, что делаешь, и тебе нужна публика, чтобы похвастаться. А публика — вот она, перед тобой! — И она коснулась своей груди.

Ну и ну! — подумал я. Психоаналитик не хуже Жанны! И ведь она права! Взять хотя бы Жоффрея: я рассказывал ему о своей жизни, хотя аркон не внушал мне ни доверия, ни уважения. Но с кем еще я мог поболтать в бесплодной мерфийской пустыне?

И все-таки об одной из моих тайн Шандра не ведала. Я говорю о своих поисках; не то чтобы я делал из них секрет, но эта тема казалась мне неподходящей для обсуждения. Поймет ли Шандра, что мой Рай — совсем не тот, о коем ей толковали на Мерфи? Мой Рай пока что неосуществленная вероятность, и в этом смысле он реален, тогда как рай Корана или Библии всего лишь фикция, мираж, иллюзия для слабых духом. И мой Рай не имеет отношения к Творцу, к его пророкам, ангелам, архиепископам, арко-нам, ко всем неприятным личностям, что тиранили Шандру столько лет. Но будет ли это ей понятно? Затем я подумал, что мой стратегический план — тот самый, продиктованный прагматизмом — нуждается в корректировке. И если моя леди столь сообразительна, пусть она и корректирует его. Во всяком случае, ее совет не был бы лишним.

Я дернул Шандру за рукав комбинезона:

— Скажи-ка, девочка, а как я поступлю, если дела пойдут из рук вон плохо?

Как я выкручусь из ситуации почти безвыходной?

— Ты бы что-нибудь придумал, Грэм. Посмотрел туда и сюда, поразмыслил и отыскал что-то новенькое, неожиданное. Ведь ты — старый мудрый мужчина со Старой Земли! И ты не раз попадал в почти безвыходные ситуации… например, с Йоко… Вот глупая женщина! Самая глупая во Вселенной!

— Это почему же?

— Потому что захотела обыграть тебя. И что получила? Ссылку в неприятный мир, где металл ее дешев, где сама она не значит ничего и не может заниматься своей профессией. Разве не так?

Я должен был согласиться с этим. Йоко обыграла саму себя.

— И ты, принцесса, стала не слабым игроком — если вспомнить эпизод с мадам Удонго.

Она блаженно улыбнулась при этом воспоминании:

— Да, Грэм, мы с тобой два великих хитреца! Интересно, какие у нас были б дети…

— Если верить генетическим законам, они дали бы нам сто очков вперед, — произнес я и добавил:

— Жаль, что не представится случай это проверить. Шандра вздрогнула, словно получив удар. Мгновением раньше она улыбалась, в глазах прыгали чертики, лукавый взгляд поддразнивал меня, но миг прошел, и все переменилось. Лицо ее окаменело; еще не мертвое, оно уже не было живым.

— Что с тобой?

Я протянул к ней руки, но она отшатнулась.

— Разве мы не можем завести ребенка, если захотим? Ведь ты говорил, что можешь избавиться от бесплодия… А я могу зачать и родить… Это ведь безопасно… Не сложнее, чем удалить аппендикс… У нас превосходные хирурги в медотсеке… И “Цирцея”… Она столько знает… знает, как нужно вынашивать дитя…

— Не на корабле, милая. — Я постарался, чтоб голос мой звучал помягче. — На корабле нельзя вынашивать детей. Вспомни историю Кордея.

— Я помню! Но мы могли бы остаться в одном из миров на пять или шесть лет… подождать, пока малыш не окрепнет…

Наша веселая пикировка вдруг обернулась серьез-ным разговором. Но что я мог ей сказать?

— Вспомни Закон Конфискации. Вспомни Кордея и то, что случилось с ним. Или ты хочешь, чтоб мы нашли какой-нибудь необитаемый мир за пределами Окраины и поселились в нем? На долгие годы?

Шандра покачала головой: Ее глаза подозрительно блестели.

— Нет, Грэм, не хочу. Без людей, без сверстников наш мальчик вырастет дикарем, а мы не должны лишать его детства. Нам гораздо больше подходит какой-нибудь тихий высокоразвитый мир вроде Со-ляриса… чтоб было море и горы, и красивые города, и множество университетов… — Она шмыгнула носом и вдруг расплылась в улыбке. — А знаешь, Грэм, я ведь придумала! Придумала, как обойти закон! Как прожить на планете несколько лет и не лишиться “Цирцеи”! Моя принцесса выглядела такой счастливой, что я чуть сам не разрыдался. Все хитрости и уловки спейстрейдеров были давно известны, и ни одна из-них не гарантировала успеха. Торговец должен летать и жить на своем корабле и должен расстаться с женщиной, которая хочет детей. Собственно, не навеки: что мешает вернуться лет через двадцать-тридцать, когда его возлюбленная натешится материнством?.. Правильно — ничего! И вернувшись, наш торговец обнаружит, что у возлюбленной новый супруг и новые дети, если в мире, где он ее оставил, еще не ограничена рождаемость… Такова жизнь! Даже для нас, бессмертных, расстаться на долгие годы — все равно что потерять друг друга.

Тем временем Шандра, вытерев слезы, с энтузиазмом посвящала меня в свой план:

— Нам надо выбрать такую планету, где люди не слишком отличаются от нас, чтобы мальчик не выглядел среди детей чужаком. Конечно, там все должно быть: большие города, океан, леса, животные… Как на Малакандре, но не так жарко… Как на Соля-рисе, только суши побольше… И еще хотелось бы, чтоб в том мире знали, кто ты такой, и относились к нам с уважением… и чтоб у тебя нашлось занятие на несколько лет… ну, например, ты мог бы преподавать в университете… И, конечно, мир, который мы выберем, должен быть… как ты говоришь? Устойчивым? Нет — стабильным! Никаких катастроф, никаких войн и никаких опасных научных опытов! Никаких диктаторов и арконов! И никаких…

— Подожди, — прервал я ее. — А что же будет с “Цирцеей”?

Зеленые глаза Шандры широко распахнулись:

— Как, разве я еще не сказала? Ты запрограммируешь прыжок на два с половиной года в самом безопасном направлении; “Цирцея” прыгнет, а потом прыгнет снова — в ту систему, где мы ее будем ждать. Понимаешь, она вернется за нами! И подберет нас! Через пять лет! И мы улетим — вместе с нашим сыном! Она торжествующе уставилась на меня. Тяжкие будут пять лет, промелькнуло в моей голове. Ждать и думать: вернется — не вернется… Каждую ночь и каждый день… А если все-таки вернется и пойдет на ионных двигателях к планете, вот тут-то за ней и начнут охоту! Еще бы! Через год она будет считаться бесхозным имуществом, и всякий, кто первым доберется к ней, тот ее и подберет — согласно Закону о Конфискации. Я должен быть очень шустрым парнем, чтоб обскакать десяток тысяч претендентов…

Но обсуждать это с Шандрой не стоило — ведь она так верила в меня, в мой разум — или в мое хитроумие. К тому же были другие обстоятельства, более веские и серьезные, и под их напором весь ее план, все ее хрустальные мечты обращались в пыль. Я — именно я! — должен был их разбить!

Я чувствовал себя ужасно. Я не сомневался, что желание Шандры не было навязчивой эгоистичной идефикс неукротимых матерей. Она любила меня, она ревновала меня к прошлому, и это, быть может, явилось толчком, пробудившим в ней жажду материнства. Вполне естественный порыв… естественный и безудержный, если вспомнить о силе ее характера, ее терпении и гордости. Внезапно я понял, что ее любовь ко мне была не одним лишь источником счастья, дарившим наслаждение; она еще налагала огромную ответственность. Я взял Шандру за руку, и мы покинули мостик. Слева и справа от нас круглились стены кольцевого коридора; две стальные переборки разгораживали его, отделяя западный сектор от восточного. Пол был покрыт пластиком, имитировавшим ковровую дорожку, на потолке сияли овальные светильники, и их отражения яркими пятнами скользили по дверям кают. Светло-серые хромированные двери — хранилища, кладовые и медотсек; двери поуже, обшитые дубом, — наша столовая и спальня; широкий проем под аркой ведет к гимнастическому залу. Все такое знакомое, привычное… Эта картина успокоила меня; я был в своем доме, а в нем, как известно, и стены помогают.

Я привел Шандру в кают-компанию — она же гостиная, библиотека и мой кабинет. Здесь стояли шкафы с настоящими древними книгами, письменный стол из кедра (я вывез его с Пенелопы), пара кресел и мягкая кушетка; на дальней стене серебрились экраны, а над шкафами и столом тянулся фриз картин. Большей частью пейзажи, писанные маслом, изображавшие водопад в горах Эдема, хвойную рощу на Секунде, шторм в океане Авроры или равнины Огайо — разлив золотистых полей маиса и затерявшийся среди них фермерский домик. Над домом, почти над самой трубой, плыли тучи, но в разрывах меж ними виднелось небо — точно такой лазурной голубизны, каким я помнил его с детства.

Я сел на диван; Шандра прилегла, доверчиво опустив головку мне на колени.

Я коснулся ее волос. Их цвет был таким же, как у маисового поля на картине.

— Милая, ты ведь знаешь, что дети растут и становятся взрослыми? И что этот процесс остановить нельзя?

— Знаю. — Она шевельнулась, потерлась щекой о мою ладонь. — Ну так что же?

Я уверена, что наш мальчик получит хорошее воспитание. Он будет заниматься с “Цирцеей”, в ее лабораториях и в гимнастическом зале, и с тобой — во время наших перелетов. А когда мы опустимся “вниз”, он встретит других людей и сможет у них поучиться — у самых лучших и знающих, у тех наставников, которых мы выберем для него. Он получит прекрасное образование! Он… — Заметив мою невеселую улыбку, Шандра сбилась и заглянула мне в лицо. — Ты сомневаешься, Грэм? Боишься, как бы не избаловать его? Думаешь, он вырастет самовлюбленным и испорченным? Сын такого великого человека?

Я криво усмехнулся:

— Нет, проблема в ином. Ученье, воспитание, образование — все это игры для ума, но у тела есть свои потребности. И они просыпаются лет в пятнадцать, а в двадцать их уже не удержать. В двадцать его не устроят эротические нейроклипы. Ему захочется чего-то более реального и… ммм… более возвышенного. Шандра встрепенулась. Кажется, этот аспект нашей проблемы ей в голову еще не приходил.

— Ну-у, — протянула она, — мы же будем посещать множество миров…

Найдутся там и девушки, и женщины… и всякой польстит его внимание… Ведь мальчик — твой сын! Сын капитана Френча! Юноша со звезд!

— Вот именно, — заметил я. — Теперь представь, что ему исполнилось семнадцать и что мы попали в прекрасный мир, в Эдем, — тут я кивнул на картину с водопадом, — где есть все, что душе угодно: горы и города, леса и равнины, реки и океаны,” и, конечно, девушки. Очаровательные девушки! Он вращается в молодежной компании; он — сын капитана Френча, он экзотичен, богат и хорош собою, и юные леди идут в атаку со всех сторон, с фронта, с тыла и с флангов. Уверен, долго ему не продержаться. Он выберет кого-нибудь, влюбится и завязнет в этой любви по самые уши. Так?

— Так, — согласилась Шандра. — Было бы странно, если бы он не влюбился.

Особенно в этом твоем Эдеме.

— Но вот наш бизнес завершен, мы покидаем Эдем и разлучаем его с любимой.

А чувство — как мнится ему самому — уже достигло галактических размеров. И он — наш сын! Он унаследовал твою неукротимость, мою расчетливость и нрав упрямца — от нас обоих! И что же он сделает? Как ты думаешь?

Шандра выглядела растерянной. А я — я ощущал себя последним подлецом, пуская по ветру ее мечты. Ломать — не строить! Особенно такую нежную и хрупкую постройку…

— Я скажу тебе, как он поступит: втайне от нас возьмет девицу на корабль, вскроет вечные файлы и свяжет себя обетом. А после… Знаешь, первое чувство непостоянно, и через год-другой молодые пожелают разойтись. А мы к тому времени будем парсеках в пятнадцати от Эдема… значит, в мире той девушки пройдет лет пятьдесят… Вернуть ее обратно? Но захотят ли ее принять на родине? И приспособится ли она к переменам? Высадить ее в каком-то другом порту? В каком? Мир благополучный и богатый закрыт для эмиграции, а пограничные миры непредсказуемы и опасны… Я мог бы, конечно, купить ей гражданство, но перед этим нам придется странствовать из мира в мир в поисках мест, где люди подобны нам… Понимаешь? Эта проблема гораздо хуже, чем с моими прежними женами. Наш корабль станет ареной свар и раздоров, а наша жизнь…

— … будет такой же, как у тебя с Йоко, — закончила Шандра. — Ты прав, Грэм. Ты, разумеется, прав. — Она поднялась с кушетки, сделала пару шагов и замерла, разглядывая картину с водопадом. Над ним висело разноцветное облако — бабочки Эдема купались в теплом и влажном тумане, застыв подобно окаменевшей радуге. Но вряд ли Шандра видела их.

Она промолвила:

— Мне надо подумать, Грэм. Знаешь, мне ведь казалось, что ребенок будет моим и твоим… нашим… только нашим… Но ты объяснил, что это неверно; он повзрослеет и будет принадлежать себе — не нам, а себе, как всякий человек. Но его поступки… то, что он сделает… и он сам… все это не безразлично для нас. Теперь я это понимаю. И я должна подумать. — Шандра сдвинула брови и после паузы сказала:

— Прости, Грэм, мне надо остаться одной. Я поцеловал ее и вышел.

* * *

По корабельному времени близился вечер. Свет в коридоре пригас, жилые отсеки окутал сумрак, и только в рубке сияли вечные огни, подмигивая мне с компьютерных стоек и панелей, с пультов и мониторов. Полусферический экран, ухо, глаз и губы “Цирцеи”, светился успокоительным зеленым; очередной прыжок был рассчитан, вероятность дестабилизации не превышала одной стотысячной, и корабль терпеливо ждал приказа отправиться в путь.

Вздохнув, я перебрался в спальню, залез в постель и раскрыл книгу. Не помню, о чем я читал; похоже, память моя не фиксировала текста, и начало фразы испарялось, когда я добирался до ее конца. Автоматически перелистывая страницы, я думал о Шандре, о том, что она скажет, когда вернется. Если вернется… А если нет? Ее раздумья могли занять всю ночь или множество ночей, так как проблема, с которой она сражалась, была неразрешимой. Наконец она пришла — задумчивая и немного грустная.

— Грэм, дорогой… Ты еще не спишь?

Я отложил книгу.

— Нет. С недавних пор я расстался с привычкой спать в одиночестве.

— Мы можем поговорить?

— Конечно.

— Видишь ли, я запросила “Цирцею” о детях спейстрейдеров… Не тех, что рождаются от случайных связей на какой-то планете, а о детях супружеских пар — таких, как Регос и Сдина Бетин или чета Смитов. Оказалось… — Шандра судорожно вздохнула, словно у нее перехватило горло. — Оказалось, никто из них не имел детей. Ты знаешь об этом?

— Знаю и знал всегда. Но не будем апеллировать к этим примерам, милая.

Если тебе нужен ребенок, ты его получишь. А я сделаю все возможное, чтобы отсрочить неприятности. Я постараюсь… я очень постараюсь… хотя уверен, что ничего хорошего не выйдет.

Шандра побледнела.

— Грэм, ты хочешь, чтобы я бросила эту затею? Я вздохнул. Вздох старого утомленного человека, который пререкается со своей женой… Очень неприятно, но получилось так.

— Ничего не надо бросать, девочка. Клянусь тебе и обещаю! — Я поднял руку, щелкнул пальцами, и потолочный экран ответил серебристой вспышкой. — “Цирцея”! Брачный контракт с леди Киллашандрой Лонг! Добавка: я, капитан Грэм Френч, оставляю на усмотрение моей супруги все, что касается наших детей. Я должен подчиниться ее желанию, если она решит их завести; я обещаю содержать их и заботиться о них, пока леди Киллашандра не сочтет, что мои помощь и покровительство им не нужны. Единственное условие, которым сопровождается этот раздел контракта: каждый наш ребенок должен быть выношен и рожден при тяготении от 0,95 до 1,05 “же”. Конец раздела.

Опустившись на кровать, Шандра уставилась на меня. Зрачки ее потемнели, губы беззвучно шевелились.

— Грэ-эм… Ты внес этот пункт в вечные файлы? Я кивнул.

— Разумеется. Теперь только ты будешь решать этот вопрос. Ты, и никто иной.

Она вздрогнула, будто осознав всю тяжесть свалившегося на нее груза. Ее рука скользнула к моей руке, стиснула запястье.

— Грэм, ты ведь не думаешь, что я похожа на одну из этих неистовых матерей?

— Нет, дорогая. Если не считать их главного таланта, все они — посредственности. Ими правит не разум, не чувство, а только инстинкт. Один инстинкт, как у кроликов, и больше ничего.

— На нашем корабле нет кроликов, — сказала Шандра, склоняясь ко мне. — Нет и не будет! Мы что-нибудь придумаем, Грэм. Ведь нас двое… двое таких хитрецов, да?

Я зарылся в ее волосы и вдохнул их пьянящий запах.

ГЛАВА 23

Мы что-нибудь придумаем! Легче сказать, чем сделать! И хотя новый пункт контракта возлагал решение на Шандру, это не освобождало меня от ответственности. В конце концов, ее мечта была такой естественной и простой — исполнить предназначение природы! Она хотела, чтоб у нас родился мальчик, похожий на меня, но без груза прожитых мною лет; чтоб он рос и мужал под ее любовным взором и чтоб когда-нибудь я мог опереться на него, сделав своим компаньоном и помощником. А она, моя Шандра, гордилась бы нами, любила бы нас и наслаждалась тихим семейным счастьем.

Увы, эта идея была столь же реальной, как путешествие в соседнюю галактику! Быть может, там я нашел бы Рай, где не действуют человеческие законы, где алчность не властна над людьми, где нет ни олухов, ни властолюбцев, ни завистников, — словом, такое место, где моя “Цирцея” могла бы уснуть на пару столетий, не тревожась о горьком пробуждении. И я бы не беспокоился — ни о ней, ни о своих потомках, которых оставлю “внизу”, когда мне наскучит райская жизнь. Все-таки Рай есть Рай; единственная катастрофа, которая может в нем случиться, — наводнение вселенской скуки. ‘ В Раю, само собой, нет и расхожих штампов, что бытовали на Земле времен моей юности. Самый обычный из них таков: преуспевающий папаша, продемонстрировав наследнику свои богатства, хлопает его по спинке и говорит: потерпи, сынок, и все это будет твоим! Но в наше время такие заявления бессмысленны — нет причин, по которым папаша мог бы переселиться в мир иной прежде своего сынка. Если тот участвует в семейном бизнесе, то дело их необходимо расширять, в территориальном смысле или в отраслевом, и, когда оно достигнет впечатляющих размеров, выделить средства потомку для самостоятельного плавания. Но спейстрейдерам это не подходит. Корабль может иметь лишь одного хозяина и капитана, и, пока я жив, этот пост останется за мной.

Шандра в том не сомневалась, однако думала, что проблему все-таки можно решить.

— Ты откроешь какое-нибудь дело, которым он мог бы заняться, — сказала она. — В зависимости от его склонностей. Например, институт роботехники, банк или картинную галерею… Что тут сложного?

— Ничего. Я с радостью куплю ему гражданство в одном из процветающих миров и выделю начальный капитал. Но ты уверена, что это осчастливит мальчика? Если он с пяти лет жил на корабле, ему совсем не захочется переселяться “вниз”. Воспитанный человеком космоса, он воспримет жизнь на планете как вечное и безысходное заключение, даже в самом прекрасном из миров. Поверь мне, так оно и случится! Он будет ждать и мечтать о том времени, когда окажется хозяином “Цирцеи”, и эта мысль отравит его сердце. И тогда… тогда… не исключено, что он решит поторопить события.

Шандра вздрогнула, потом, нахмурившись, сказала:

— А мы не могли бы купить ему собственный корабль?

Я невесело усмехнулся.

— Лет через тысячу, дорогая. И в том случае, если торговля будет успешной.

Вспомни, что большую часть доходов мы тратим на свой корабль, на то, чтобы поддерживать “Цирцею" — в отличном состоянии. Тут нет иных альтернатив, ибо от корабля, от его силовых установок, от механизмов и роботов зависит наша жизнь. Те, кто забывал об этом, плохо кончали.

Шандра принялась задумчиво навивать на палец свой золотистый локон.

— Но разве все-таки мы не могли бы ужиться одной семьей? Трое или четверо, если он найдет себе пару… Как близкие люди, которые любят и уважают друг друга?

— Возможно. Такое не получалось ни у кого, но я согласен рискнуть, принцесса. Ведь я дал обещание! Так что же ты решишь? Ее пальцы терзали золотистую прядь.

— Я еще не готова, милый. Я не могу решиться, пока есть хоть малейшие сомнения, хоть самый крохотный риск. Я не желаю, чтоб ты проклял день, когда встретился со мной! Но должен ведь найтись какой-то выход… какой-то способ избежать опасностей и бед… Мы что-нибудь придумаем… Мы обязательно придумаем!

* * *

Бедная моя Шандра! Она пыталась быть такой благоразумной! Она желала примирить непримиримое, решить противоречия, связать прочное кружево из гнилых ниток, скрепив его своей любовью. Но нити расползались, оставляя в ее кружевах зияющие дыры.

— Может быть, нам завести девочку? — как-то спросила она. — Я думала о сыне, не о дочери, но разве девочка принесет нам меньше счастья? И потом, не нужно придумывать ей никаких занятий — мы станем трудиться вместе, и у тебя будут целых две манекенщицы!

Я чуть не клюнул на эту идею. Представьте себе помост, а вдоль него танцующим шагом идут две красотки: моя милая Шандра в сиянии золотых волос, и другая девушка, пониже и посветлее кожей, темноволосая и грациозная, — моя любимая дочурка!

Какое зрелище! Я бы назвал ее Пенелопой… Пенни… Я бы ее обожал… Я бы…

Полет моей фантазии стреножила трезвая мысль о том, что мы с Шандрой не заменим ей возлюбленного. Эта фигура обязательно возникнет, разрушив нашу идиллию; а с ней появятся и все прочие сложности, включая внуков и правнуков. Результат неизбежен: мою “Цирцею” будут достраивать и перестраивать, пока она не замрет навеки у какой-нибудь из звезд, превратившись в город сакабонов. И в том городе мы с Шандрой будем выглядеть сущими уродами. Итак, мне пришлось разбить очередной проект моей принцессы. Я делал это с тяжелой душой, испытывая к себе презрение и ненависть; сердце мое разрывалось, а разум дремал, никак не проявляя хваленого хитроумия. Увы! Не тот был случай, чтобы хитрить, тем более с самим собой. Ответы были ясны изначально, так как не первый век и не первую тысячу лет мы, спейс-трейдеры, странствуем в космосе; и за весь этот долгий срок ни один из нас не связал то кружево, над которым трудилась Шандра. Спейстрейдер летает один или с женщиной, если не считать пассажирских перевозок… Это правило было таким же незыблемым, как Закон Конфискации, и все попытки обойти его являлись источником бед и горя. Впрочем, никто их не предпринимал, поскольку итог просчитывался без компьютеров, на пальцах одной руки.

Во-первых, торговец мог добровольно перебраться “вниз”, продать корабль, приобрести гражданство и сделаться планетарным магнатом. Ему становились доступны любые семейные радости; он мог жениться, мог содержать дворец с одалисками и заводить детей — столько, сколько позволено его лицензией. Но я о подобных случаях не слышал — кроме вынужденной посадки, что приключилась с Кордеем.

Второй вариант был более опасным. Торговец мог провести “внизу” двенадцать месяцев и подождать, пока его жена не разродится; затем улететь в короткий рейс, не больше пятилетия — к примеру, в пояс астероидов, где есть металлы, лед и масса времени для изысканий. Покончив с ними, он мог вернуться за супругой и окрепшим отпрыском, забрать их (разумеется, обоих — какая женщина покинет пятилетнее дитя!) и продолжить свой космический вояж. Если рассматривать этот случай — разумеется, гипотетически, — то ребенок, выросший на корабле, не мыслил бы иного существования. Значит, все проблемы, о коих я говорил Шандре, встали бы в полный рост: мальчик превратится в юношу, девочка — в девушку, и им потребуется пара. А у всякой пары есть тенденция заводить детей, если время и место позволяют, и, следовательно, круг замкнется: мы приедем к тому, с чего начали.

Третья возможность не так фатальна и не грозит перенаселением, бунтами и семейными разборками. Наш гипотетический торговец мог бы оставить жену с младенцем на более долгий срок, лет на шестьдесят или семьдесят, а то и на пару веков. Надо думать, что материнский инстинкт за это время будет удовлетворен, и женщина вернется с радостью к законному супругу. В этом случае она покинет не беспомощного малыша, а родоначальника семьи, который сам уже стал дедом и прадедом; для него планета — дом родной, где он в силу богатства и происхождения один из самых именитых граждан.

Великолепный вариант! И надо заметить, такие эксперименты проводились, чего не скажешь о двух первых случаях. Однако женщины — не ангелы; кто из них способен ждать целых семьдесят лет, лелея внуков, правнуков и супружескую честь? Правильно, никто! И космический Одиссей, возвратившись к своей Пенелопе, видел трех-четырех Телемахов, не имевших к нему ни малейшего отношения. Что касается Пенелопы, та пребывала в счастливом супружестве, или вынашивала ребенка, или у нее намечался новый брак — словом, были житейские причины, не позволявшие броситься на шею Одиссею. И тут он понимал, что для него прошли два года, а для нее — семьдесят лет или целое столетие; а это поверьте, очень немалое время! В общем, все как в поговорке: влюбленный обещает больше, чем может исполнить, но не выполняет даже возможного.

Являлась ли Шандра счастливым исключением? Мог ли я покинуть ее — пусть не на семьдесят, пусть на сорок лет — и надеяться, что не буду забыт, что она вернется ко мне, что наша любовь не сгорит в кострах прошедших десятилетий? Размышляя об этом, я испытывал мучительное раздвоение; чувства шептали мне, ‘что любовь неподвластна ни времени, ни пространству, но голос рассудка напоминал: ты, Грэм Френч, не лучший мужчина в Галактике. И не единственный! Найдутся и умнее, и добрей, и красивей; и все они будут порхать над цветком по имени Шандра. Долгие-долгие годы! Можно ли упрекнуть цветок, если он раскроет свои лепестки?..

Будь проклят мой прагматизм! И будь проклята моя память! Каково это — жить с такой женщиной? — спросил Шалмуназар… Иными словами — достоин ли я ее?

Ответ давала трезвая самооценка. Я знал, что умен, однако не гениален — у той же Жанны мозги были устроены лучше, чем у меня. Я добр — во всяком случае, не злобен, — однако не отличаюсь открытым и доверчивым нравом, свойственным Дафни. Я, безусловно, холоднее, чем пылкая Ильза с Каме-лота, и нет во мне той жертвенной готовности, что наполняла душу Теи. И я не романтик. Я человек, который просчитывает свои действия от альфы до омеги. Сравнение с женщинами, которых я близко знал, лишь оттеняло мои недостатки. Правда, в этом букете отсутствовало коварство — я никогда не оставил бы Шандру среди людей неприятных и непохожих на нее, в каком-нибудь мире, подобном Тритону или Сан-Брендану. Хватит с меня Йоко! К тому же Шандра ничем не провинилась перед мной и не заслуживала ссылки в монастырь. А Сан-Брендан, Тритон или тот же Барсум были б для нее монастырем; вряд ли в этих мирах к ней проявили бы интерес как к женщине.

Чего же я, в конце концов, боялся? Лишь одного: что за тридцать или сорок лет ей встретится мужчина более достойный, способный оценить ее и привязать к себе навеки. Навеки! Или на очень долгий срок, что для меня, скитальца и кочевника, равнялось вечности. Я был готов смириться с эпизодическими связями; с физиологией не поспоришь, и всякому нужна разрядка. Конечно, есть препараты, снимающие сексуальный жар, есть нейроклипы и программируемые сновидения; я сам прибегал к этим средствам, когда становилось невмоготу. Но лучший метод — традиционный. Пусть без особой любви, без нежности, без тепла, зато без химии и гипноза. Добрый старый способ… Если бы Шандра прибегла к нему, я даже не счел бы это изменой.

Нет, другое пугало меня! Я страдал и терзался, мучимый смутными видениями, призраками, что грозили отнять мою Шандру, едва я покину ее. Вот он, мой недруг, мой соперник, ненавистный белокурый принц! Нежный и ласковый, умный и властный, пылкий и романтичный… Кладезь всех мужских достоинств… Квинтэссенция мужества… Мечта одиноких женщин…

О, если б я мог отыскать Рай! Такое место, где Шандра была бы счастлива и где мужчины не слишком интересовались бы ею! Я не хочу сказать, что все они там святые или бесполые ангелы, но все же… В Раю не принято отнимать чужих жен. Мы совершили первый прыжок, затем второй и третий, оказавшись на дальних подступах к системе Пойтекса. Шандра, хоть и отягощенная своими думами, была, однако, ровной и спокойной, и я не слышал от нее упреков. Временами это тревожило меня; было бы легче, если б она закричала, заплакала или вступила со мною в спор. Но нет! Она ушла в себя, пытаясь разрешить проблему, которую я полагал неразрешимой. Мы были по-прежнему ласковы друг с другом, но кое-что в ее поведении изменилось — она не угрожала укусить меня, когда я впадал в дидактический тон. Огромная потеря! Ее шутливые угрозы воспринимались мной как знак доверия и любви, и вот их не стало… Надолго ли? Навсегда? Как-то раз она влетела в рубку с сияющим лицом. Я стоял у мониторов, беседуя с “Цирцеей”; мы разрабатывали касавшиеся Пойтекса прогнозы, подкрепленные обрывками радиопередач, которые уже улавливал наш приемник. Судя по всему, планета пребывала в мире; фракции конгресса бились лишь у микрофонов, без членовредительства и драк, число бастующих не достигало критической черты, союз неистовых матерей был в оппозиции, и за ним, а также за деклассированными и остальным подрывным элементом бдительно следила Служба Ленсме-нов. Она выполняет на Пойтексе множество функций, от полицейских до таможенных, и дня через три я рассчитывал связаться с ее терминалом и доложить о своем прибытии. Шандра бросилась ко мне, заслонив мелькающие на экранах строчки и колонки цифр.

— Грэм! Я прочитала, что женщина может иметь детей с разными хромосомными наборами! То есть оба они — ее потомки и дети ее супруга, но в генетическом смысле они не являются родственниками. Это правда?

Несколько удивленный ее горячностью, я кивнул.

— Правда. Такие способы существуют. Их разработали там, где увлекаются генетикой, — например, на Тритоне и в Мире Аткинсона. Но это не простая штука! Есть ряд методик замещения хромосом в зиготе, после чего…

Она прервала меня, нетерпеливо взмахнув рукой.

— Но все-таки это возможно? Выносить двух детей, мальчика и девочку, которые не будут кровными родственниками? И смогут вступить в брачный союз? Тут я догадался, к чему она клонит. Это была бесперспективная мысль — не потому, что на “Цирцее” не имелось средств для тончайших хромосомных операций, но по другим причинам. В конце концов, оборудование можно купить или отправиться в тот же Мир Аткинсона, где умели делать подобные вещи, но все это — паллиатив, а не решение проблемы. Пусть нашим потомкам, воспитанным на корабле, не надо искать возлюбленных, пусть они могут вступить в брачный союз, как полагала Шандра, — и что же дальше? Дальше случится то, о чем я уже говорил, описывая ситуацию под вторым номером: мы придем к тому, с чего начали. Даже к более худшему! Ведь, кроме генетических аспектов, была еще и психология.

Я обнял Шандру.

— Милая, представь себе, что катастрофы на Мерфи не случилось, что твой отец и твоя мать живут в покое и согласии и что со временем у них родился сын. Твой брат. Предположим, его зиготу прооперировали, и в генетическом смысле он — не твой родственник. Но вы росли и воспитывались вместе, и ты абсолютно точно знаешь, что он явился на свет из чрева твоей матери и при участии твоего отца. Как ты будешь к нему относиться? Как к брату? Или как к партнеру по сексуальным играм? И если б даже вы этим занялись, не будет ли вас преследовать чувство вины? Чувство, что вы свершили что-то недозволенное? Что все случившееся надо держать в тайне? И эта гнусная тайна будет преследовать вас всю жизнь… всю вашу долгую-долгую жизнь…

Она поняла. Она вдруг обмякла в моих объятиях, всхлипнула и залилась слезами. Контраст был шокирующий — до сих пор я не видел ее слез, вызванных не радостью, не восхищением, а горем. Это были ужасные, мучительные рыдания, стон обессилевшей души, и, прижимая ее к себе, я подумал, что так плачут не женщины, мужчины. Мужчины, которым слезы не приносят облегчения.

— Грэм, я… я думала… я надеялась… я считала — так будет лучше… но это… это… в самом деле гнусно! Как ты можешь любить меня? Как? Я… я… Не слишком связный текст, но мысль была ясна. Опять, как на Мерфи, она очутилась меж молотом и наковальней. Молот — ее воображение, ее надежды, ее отточенный ум, ее упорство; наковальня — ее чувство ко мне, ее любовь; ведь я был для нее и возлюбленным, и отцом, и наставником, и спасителем. Молот и наковальня… А между ними — хрустальный замок ее мечты… Я поднял ее, отнес в спальню и дал успокоительного. Потом, когда она заснула, выбрал нейроклип с “Волшебной флейтой” Моцарта, вставил его в прорезь у изголовья и выдвинул эмиттер. Сон и музыка — лучшие из известных мне лекарств. Во всяком случае, с тех пор, как телесные недуги отступились от нас, оставив на растерзание демонам чувств и рассудка.

Ближе к вечеру Шандра проснулась.

— Грэм… Ты здесь?

— Здесь, дорогая.

— Что со мною было?

— Ничего серьезного. Так, небольшое расстройство… Это пройдет.

— Уже прошло. Я слышу… слышу музыку… Откуда?

Она зевнула, ее глаза закрылись. Успокоительный препарат еще действовал, и флейты играли, верша свое волшебство.

— Спи, — сказал я, — спи. Сон тебя исцелит, принцесса. Сон и музыка.

Долгие, долгие часы провел я рядом с ней. Мы словно прощались под мелодию оркестра, неслышимую мне, под нежный посвист флейт, легато скрипок и грустные аккорды арф. Сомнения покинули меня. Я уже знал, что делать; я знал, что выберу для моей Шандры лучший из миров и оставлю ее там вместе с нашим сыном. С сыном, которого она так хотела… И будь что будет! Я вернусь за ней, и, если наша любовь сохранится, мы улетим — только мы, она и я, двое скитальцев в теплом уютном мирке “Цирцеи”. А если нет… Что ж, придется утешиться тем, что ей достался настоящий принц. Принц, достойный любви принцессы. Мы что-нибудь придумаем, говорила она… И я, отягощенный годами и опытом, почти поверил ей… Глупец, какой глупец! Поистине, такому место лишь в Раю.

ГЛАВА 24

Мы приближались к Пойтексу, и я отправил рапорт, указав название корабля и перечислив список своих товаров. В ответ Служба выслала легкий патрульный крейсер; под этим почетным эскортом мы пристыковались к орбитальному терминалу, выполнили необходимые формальности, а затем пересели в челнок и направились “вниз”. Встретили нас без лишней помпы, но дружелюбно. Пойтекс хоть и не Рай, однако спокойная планетка, весьма подходящая для бизнеса. Люди тут очень похожи на землян медиевальной эры — вернее, на мои воспоминания о них, несколько приукрашенные и идеализированные. Они темноволосы и невысоки (здесь я считался бы крупным мужчиной), с карими, серыми и черными глазами, светлой кожей и квадратными лицами. Шандра смотрелась среди этой низкорослой публики как арабская кобылка в косяке шотландских пони. Очень красиво и элегантно, но, если продолжить аналогию, упряжь ее была для пони великовата.

Я постарался объяснить ей этот нюанс как можно тактичнее, но она лишь усмехнулась.

— Ах, дорогой, не стоит щадить моих чувств! Я понимаю, что мы не на Мерфи и не на Барсуме. Ну и что? Ты ведь помнишь, как мы договорились сделать: найдем вторую манекенщицу, темноволосую малышку, и приготовим платья поскромней. Что-нибудь в испанском стиле… строгий лиф в талию, подол до щиколоток и кружева на груди и запястьях… Я этим займусь!

— Хорошо. Я свяжусь с прессой и сообщу, что нуждаемся в манекенщице, а ты погляди на девушек и выбери ту, что понравится, — предложил я. Мне не хотелось заниматься этим самому; хоть наш семейный кризис миновал, песчинка все-таки могла обрушить гору. А кто и что эта песчинка? Не из красоток ли, что явятся по объявлению? Нет, я не собирался рисковать. Пусть выбирает сама! Но за мной оставался совещательный голос.

— Дорогих не бери, — посоветовал я. — Строптивые и дорогие, вроде Кассильды, нам ни к чему. Девушка помоложе, из тех, что еще не успели пробиться, будет в самый раз. Учить ей тебя не надо, но следует помнить, кто первый номер, а кто — второй. Словом, ты — хозяйка!

— На помосте? — Шандра приподняла бровь.

— И в моем сердце тоже, — галантно ответил я. Потом вызвал своих агентов и распорядился, чтоб объявления дали в крупнейших столичных газетах я по всем каналам головидения.

Шандра выбрала скромную тихую девушку, очень юную, с нежной белой кожей и мечтательным взглядом серых глаз. Звали ее Этере, и, увидев ее впервые, я замер с раскрытым ртом. Кого-то она мне напоминала… какой-то призрак из моих видений… однако не страшный, не угрожающий, а приятный… Я представил их с Шандрой на помосте и довольно кивнул. Так и есть! Та, другая, девушка ростом пониже Шандры и посветлее кожей, темноволосая и грациозная, с большими серыми глазами — такими же, как у меня! Пенни… Пенелопа…

Было ли это случайностью? Не знаю… Возможно, Шандрой руководил инстинкт, возможно, мои советы, возможно, жалость или симпатия к Этере. Судьба ее была нелегкой; она родилась среди деклассированных, у женщины, выигравшей право на ребенка в лотерею. Это был правительственный розыгрыш, и в нем участвовали все и совершенно бесплатно — весьма неглупый метод смягчения общественных конфликтов. Выигранную лицензию разрешалось продать, ценилась она недешево, и

Покупатели летели как мухи на мед — согласно местным приметам, такая лицензия приносила удачу. Муж той женщины, матери Этере, жаждал денег, а она — ребенка; так что пути их разошлись, и родителем девочки стал безымянный эталон из банка спермы.

Они с матерью перебивались на пособие, как и прочие деклассированные, но, согласно законам Пойтекса, Этере могла претендовать на бесплатное образование.

Выбрав хореографию, она какое-то время была танцовщицей в благопристойных ночных клубах (кстати, других на Пойтексе не имеется), где ее и заметил

Издатель журнала мод. С тех пор началась ее карьера манекенщицы. Она не входила в число местных “звезд”, но считалась девушкой перспективной, неглупой и без капризов, что большая редкость для ее профессии. Жила она с матерью.

Очень трогательно, не так ли?

Я спросил у Шандры, где она хочет дать представление — в нашем салоне или “внизу”, в каком-нибудь из столичных отелей либо демонстрационных залов. Не колеблясь, она ответила:

— На “Цирцее”. “Внизу” мне не нравится. Слишком много лишних глаз, а из стен растут уши.

Это делало честь ее наблюдательности. Люди на Пойтексе очень привержены порядку и, мне кажется, слегка помешались на этой почве. Нравы у них не пуританские, но строгие, я бы сказал, консервативные и чопорные; и за приличиями следят все те же ленсмены, некий отдел, организованный Службой, чей символ — широко раскрытый глаз. Его “глазастые” сотрудники имеют доступ всюду и могут приходить переодетыми либо при всех своих регалиях, в мундире, с записывающей аппаратурой и ней-рохлыстом. Так что о непринужденной обстановке не приходится мечтать. Что поделаешь! Такова плата за спокойствие и порядок.

— Мы пригласим только избранных, — промолвила Шандра, — и попытаемся их расшевелить. Показать им что-то завлекательное… Что ты скажешь, Грэм, о шоу в малакандрийском духе, с финальным раздеванием? Я содрогнулся.

— Скажу, что не мешает подумать об Этере и не губить ее-репутацию. Мы-то улетим, а девочка останется. И что с ней будет? Шандра кивнула.

— Ты прав, как всегда, дорогой. Для нее наше шоу — прекрасный шанс, возможность прославиться и сделать карьеру. Еще бы! Выступить на помосте на звездном корабле, продемонстрировать инопланетные модели, показать себя избранной публике… Да еще с самим капитаном Френчем в роли ведущего… Нет, никаких раздеваний! Никаких откровенных нарядов! Все будет чинно и благопристойно, а публику мы подогреем не туалетами, а спиртным. Это ведь не запрещается? Они, кажется, пьют, дорогой?

— Да. Рюмку сухого мартини за ужином. Шандра развеселилась, и я был чрезвычайно рад, что чувство юмора возвращается к ней. Она не вспоминала о наших беседах во время полета к Пойтек-су, не говорила о детях и даже, казалось, не строила планов на этот счет. Всю ее поглотила подготовка аукциона; она совещалась с Этере, выбирала модели и ткани, давала задания роботам в пошивочной мастерской, просматривала образцы и бесконечно меняла их, стараясь учесть местные нравы и в то же время представить что-то изящное, невиданное, необычное. Это было нелегкой проблемой; цензура на Пой-тексе строга, и зрители, повосхищавшись нашими трудами, могли ничего не купить. Я имею в виду ничего подходящего для серийного воспроизводства.

Доверив Шандре эту деликатную операцию, я занялся другими делами. Я выгодно сбыл малаканд-рийский жемчуг и часть косметики с Соляриса, различные кремы, притирания и помады, не имевшие резкого запаха и без возбуждающих эффектов. В животных и растениях Пойтекс не нуждался, во-первых, в силу естественных причин (этот мир, во многом подобный Земле, обладал собственной флорой и фауной, разнообразной и богатой), а во-вторых, из-за драконовских законов, регулировавших импорт живых существ. Как выяснилось, столетием раньше здесь побывал Просперо с “Трибулета” с целым зверинцем на борту, но не сумел продать даже мухи. Это настораживало, и мне пришлось ознакомиться с местным законодательством на сей счет. Я понял, что завязну в бесконечных согласованиях и попытках доказать, что мои шабны, единороги, птерогек-коны и обезьянки не поражены каким-нибудь вредоносным вирусом и абсолютно безвредны. Такой вариант меня не устраивал, и я поставил крест на торговле животными. Конечно, я мог бы сунуть взятку санитарным врачам и выправить лицензию, но не рискнул пойти на это. С “глазастыми” ленсме-нами шутки плохи: если бы нас поймали, врачам грозило пожизненное заключение, а мне — гигантский штраф. Так что я не стал соблазнять местных эскулапов, а занялся сортировкой своих культурных ценностей — книг, видеолент, картин и тому подобного, включая самые безобидные нейроклипы. Мне показалось, что записи спортивных зрелищ с Барсума, а также дельфиньих гонок в Эмберли и ритуальных панджебских танцев никого здесь не шокируют; я велел “Цирцее” подобрать аналогичный материал и переслать его моим агентам. С художественными го-лофильмами ситуация была трудней, так как на Пой-тексе запрещено демонстрировать интимные сцены и обнаженную натуру. Наконец, я решил, что подойдет искусство Траная; идеология коммунистического гуманизма, царившая там, начисто отрицала секс, эротику и тому подобные вещи. Поколебавшись, я добавил в список свои мерфийские приобретения: “Гамреста” и ораторию “Поражение ереси”. Любопытно, как воспримут ее здесь? Обитатели Пойтекса были абсолютно нерелигиозны, но у них имелась скдонность ко всему величественному, монументальному, особенно в музыке и архитектуре. Их города, застроенные домами из серых гранитных блоков, с лепниной, фризами и квадратными колоннами, напоминали скопища мавзолеев; и для состоятельных граждан было позором жить в особняке, где меньше дюжины колонн. С учетом этих обстоятельств я решил, что “Поражение ереси” им понравится, и не ошибся: товар раскупали, словно горячие пирожки в воскресный день. Равным образом, как и ленты спортивных зрелищ, и транайские мелодрамы по двести серий каждая; в них порицался порок, клеймился разврат, и герои — чистые духом, как вымытый слон, — торжествовали в конце концов над всеми своими врагами. Одна из этих эпопей, о благородных транайских полицейских, была закуплена Службой Ленсменов; полагаю, в качестве учебного пособия.

Остальные шедевры тоже не залежались, и, так как выручка была значительной, я решил, что могу закупить кое-какое оборудование для “Цирцеи”. Пой-текс — высокоразвитый мир; он славится своими роботами и астроинженерной техникой, вроде спутников связи, космических станций, силовых агрегатов и автоматических комплексов для разработки руд на астероидах. Станции и спутники мне были не нужны, а вот парк роботов нуждался в пополнении. Все-таки нас теперь было двое, я и Шандра, а значит, у “Цирцеи” прибавилось хлопот. Просмотрев каталоги, я остановился на фирме “Ю. С. Роботе энд Мекэникл Мен Корпорейшн”. Она являлась самым древним предприятием на Пойтексе, ветвью легендарной земной компании “Азимов, Келвин и К°”, с которой я был отлично знаком — ведь первых роботов “Цирцеи” (тогда еще — “Покорителя звезд”) собирали на ее заводах. Это было неплохой рекомендацией, и я, связавшись с местным отделением “Ю. С. Роботе”, заказал трех горничных-андроидов (блондинку, брюнетку и шатенку), камердинера для Шандры и автоповара, похожего на спрута с десятком щупалец. Еще меня интересовали многофункциональные космические монтажники, способные произвести очистку дюз, полировку корпуса и сварочные работы. Я взял двоих; они стоили гораздо дороже прислуги, но менеджер, почувствовав солидного клиента, сделал мне скидку. Затем он попытался всучить мне робота-телохранителя, какими пользовались ленсмены, но этот оружейный шкаф на четырех ногах был мне не нужен. Зато мы договорились, что “Ю. С. Роботе” поставит мне по спецзаказу дублирующие цепи для главного компьютера и партию имитационных манипуляторов. Я знал, что вся эта машинерия не добавит компьютеру ума, однако надежность, надежность!.. Впрочем, и счет, выставленный мне, был вполне приемлемым.

Все мои приобретения были доставлены на борт’ за пару дней до намечавшегося шоу, так что мы с Шандрой могли их испробовать и оценить. Она заказала ужин из блюд барсумийской кухни, с белым вином, при свечах, на полупрозрачном и хрупком фарфоре, который я вывез из Шангри-Ла. Все было отлично; повар оказался на высоте, служанки-андрои-ды сервировали стол, не раздавив ни единого блюдца, а камердинер плавно скользил вокруг нас, подливая вино и наигрывая тихую мелодию.

После третьего бокала Шандре взгрустнулось.

— Такое пиршество, Грэм, было б приятней разделить с друзьями… Но где они, наши друзья?

Видно, ей вспомнились Кассильда или Фант, или девушки из монастыря, ее компаньонки по заключению. О них она мне никогда не говорила. Не потому ли, что терзалась ощущением вины? Ей повезло, ее подругам — нет… Временами мне казалось, что я должен был выкупить их, выкупить всех и отвезти в какой-нибудь приличный мир, где нет ни монастырей, ни арконов. Но эта идея была химерической — ведь я не мог осчастливить всех женщин на Мерфи, всех мужчин и всех детей. В конце концов, любая страна, любая планета получает таких владык, каких заслуживает!

Но вернемся к нашей беседе.

— Нам трудно заводить друзей, — промолвил я. — Такова уж специфика профессии! Тебе мнится, что ты рассталась с Кассильдой двадцать два месяца назад, но для нее прошло семь десятилетий. А если мы полетим на Барсум, чтоб повидать ее, пройдет еще семь. Вспомнит ли она нас?

Шандра моргнула, будто осознав с внезапной пугающей ясностью огромность разделяющих нас расстояний и времен.

— Сто сорок лет… — прошептала она. — Больше, чем я прожила на свете…

От Мерфи до Барсума двенадцать парсеков… потом — пять до Малаканд-ры, восемь — до Соляриса и еще восемь — от Соля-риса до Пойтекса… Выходит, когда мы покинули Со-лярис, Этере еще не родилась! Она могла бы быть — нашей дочерью, Грэм…

— Как и Файт, — заметил я, — если считать от Мерфи. Мы, спейстрейдеры, и обитатели планет живем в разных временах, дорогая. К тому же для них темп времени неизменен, тогда как мы регулируем его по собственному желанию. Вот, например… Если б я захотел рискнуть, преодолев расстояние от Барсума до Пойтекса одним прыжком, прошло бы не двадцать два месяца, а два или три. Столько, сколько нужно на разгон и торможение. Ведь переход в поле Ремсдена практически мгновенен…

— И если б ты оставил меня здесь, на Пойтексе, и улетел на Окраину или на Землю, твой месяц равнялся бы моим годам — трем или даже пяти, —, грустно подытожила Шандра.

Это была отрезвляющая мысль, но на следующий день она проснулась переполненная энергией и в самом бодром настроении. Я выслал катер за Этере, и до’ самого вечера две мои прекрасные манекенщицы репетировали и перетряхивали свой гардероб. Мне выпало подготовить достойную выпивку и закуску. Немалый труд; но, к счастью, мой новый повар оказался просто чудом: никаких подсказок, кроме общих рекомендаций и, разумеется, сырья, ему не требовалось. Я велел приготовить солярисские блюда и не скупиться на пряности; они вызывали жажду, а чтоб ее утолить, имелся набор игристых вин с того же Соляриса и отличное бренди с Панджеба.

К вечеру прибыли гости: директора солидных фирм со своими модельерами, пара дизайнеров, пять журналистов и один официальный представитель властей в штатском. Его визит был для нас полнейшей неожиданностью (“глазастых” мы не приглашали), но он держался так уверенно и властно, что у меня не хватило пороху выкинуть его за борт. Всего собралось восемнадцать человек, в основном мужская компания, но были среди них две женщины — мисс Зоэ Коривалл, художник-модельер, и мисс Барра Саринома, обозреватель “Всепланетного Ревю”. Дамы показались мне очень миленькими, но на физиономиях их было самое постное выражение — точь-в-точь, как у пятнадцати джентльменов. Не потому ли, что среди них присутствовал шестнадцатый — блюститель нравов и благопристойности? Я подозвал андроида, блондинку с роскошными формами, и тихо распорядился, чтоб над “глазастым” установили персональную опеку. Затем я объявил первый лот, и демонстрация началась. При каждой перемене платья гостей обносили закусками и спиртным: вина — в высоких фужерах, слегка охлажденные, бренди — в хрустальных креманках, с долькой лимона на блюдечке. По странному совпадению незваный блюститель нравов всегда получал коньяк и лимон, и через час его сморило: рот приоткрылся, а веки опустились, чтоб скомпенсировать отвисшую губу. Заметив, что “глазастый” дремлет, общество оживилось. Аплодисменты стали энергичней, мужчины с новым пылом налегли на выпивку, а две прелестные дамы встречали каждый туалет вскриками восторга.

Надо отметить, что шоу, как мы и планировали, было построено на контрасте. Манекенщицы появлялись одновременно: Шандра — в длинном платье яркой расцветки, Этере — в коротком, блеклых и приглушенных тонов, великолепно гармонировавших с ее нежной кожей и невинным взглядом. “Длинное” и “короткое” не слишком различались, дабы не эпатировать покупателей; в одном случае подол плескался у щикотолок, а в другом — на две ладони выше. Последнее не нарушало местных понятий о нравственности, и все модели были раскуплены, едва я выкладывал их на прилавок.

Тем временем острые закуски и обильные возлияния сделали свое дело. Гости раскраснелись, и лица их уже не казались постными, будто на похоронах; репортеры отложили свои камеры, кутюрье сбросили пиджаки, а директор “Эмейзинг Фэшн”, цветущий юноша с гривой темных волос, рискнул ослабить галстук. Мисс Саринома и мисс Коривалл перебрались в кресла поближе к помосту и обменивались друг с другом восхищенными репликами; глазки у них блестели, и мысленно, я полагаю, они примеряли каждый наряд, что проплывал перед ними волнующим видением.

Дело шло к концу, и я, убедившись, что “глазастый” мирно дремлет в уголке, подмигнул Шандре. Они с Этере скрылись на минуту; затем под высоким сводом салона раздался грохот литавр, свет угас и вспыхнул снова с ослепительной яркостью, и мои девушки возникли словно из воздуха — на этот раз в действительно коротких платьях. Что означало на палец выше колен. Публика встретила их восторженным ревом, и я заметил, что темногривый директор “Эмейзинг Фэшн” стягивает пиджак. В следующее мгновение рев стал громче: мои манекенщицы изобразили скромное подобие канкана, отрывая ноги на метр от пола. Но здесь это было невиданным, восхитительным зрелищем! Мисс Саринома и мисс Коривалл не утерпели и, подобрав свои длинные юбки, выскочили на помост; за ними последовал директор (уже без пиджака) и три журналиста. Взявшись за руки, эта компания принялась выплясывать с таким энтузиазмом, что помост загудел, будто огромный барабан.

"Глазастый” встрепенулся, но мои андроиды, блондинка с брюнеткой, уже тащили его на выход, в гостевую каюту восточного сектора. Там он и провел ночь, а для нас она прошла куда веселее.

Славная получилась вечеринка! И надо бы мне на том и закончить с Пойтексом, собраться и улететь. Но дела — делами, а отдых — отдыхом; к тому же Этере сказала Шандре, что знает одно великолепное местечко, морской курорт Мельнон на побережье Центрального материка. Туда мы и отправились. Там был прелестный городок, весь в зелени, с уютными виллами и отелями — не из гранита, как в столице, а из ракушечника, декорированного розовым и желтым мрамором. Два живописных мыска — кипарисы, утесы и скатанные морем валуны — обнимали голубой залив, напоминавший тихоокеанскую лагуну; имелись также превосходный пляж, отличный ресторан, десяток баров и заведения, где выдавали напрокат гребные лодки, катера и яхты. Но главной местной достопримечательностью был прилив. Ежевечерне пологие длинные волны катились к берегу, и каждая из них взбиралась все выше и выше, ровняя песок на пляже или грохоча по камням, а в прозрачном фиолетовом небе висел туманный спутник Пойтекса, его естественный сателлит, раза в полтора побольше земной луны. Чарующее зрелище! Но не одно лишь зрелище; час прилива предназначался для занятий серфингом, и пенные гребни валов несли целую флотилию из ярко раскрашенных досок.

Я не любитель этого вида спорта, но Шандре он нравился, и мы с ней катались, когда могли удержаться на ногах. Еще ходили под парусом и плавали с аквалангами, не забывая о водных лыжах, о катеpax и об экскурсиях по лавочкам Мельнона. Все это отчасти напоминало Солярис — если забыть, что к востоку от городской черты лежал огромный континент, простиравшийся тысяч на десять километров. И тут не водились дельфины, качавшие влюбленных в тихом и теплом море, под звездами… Впрочем, дельфинов нам вполне заменяла кровать, а теплое море и звездное небо были совсем рядом, за окнами нашей спальни. В один из вечеров, когда мы нежились в бассейне у отеля, смывая морскую соль, нас окружили ребятишки. Такие же, как в пещерном малакандрийском городе, лет девяти-десяти, только не смуглые от природы, а загорелые, с розовыми ладошками и без намека на курчавость в волосах. Вероятно, воспитатель сказал им, кто мы такие, и маленькие чертенята, плюхнувшись в бассейн, атаковали нас не хуже банды репортеров.

Им все хотелось знать: была ли леди Шандра всегда такой высокой или это результат генетической коррекции?.. часто ли я женился, пока не встретил леди Шандру?.. а сколько было у нее мужей?.. зачем я покрасил волосы в белый цвет?.. правда ли, что на Земле водились мамонты, саблезубые тигры и люди с темной кожей?.. и правда ли, что люди там умирали?.. и что дрались друг с другом?.. а я тоже дрался?.. и чем рубил врагов, саблей или мечом?.. (Голос из заднего ряда: глупый! Тогда сражались на боевых топорах! Верно, сэр?) а леди Шандра тоже билась с последней из моих жен, чтобы завладеть мною?.. той даме, конечно, не повезло — ведь леди Шандра та-акая бо-ольшая…

И так далее и тому подобное.

Шандра болтала с ними, повествуя о Барсуме и Малакандре, об океанах Соляриса, об охоте на сфинксов, о шабнах и черных единорогах, о барсу-мийских деревьях, подпирающих облака, о комете, свалившейся на Мерфи, о шепчущих голосах, что слышны во время звездных прыжков, — словом, о королях и капусте. Я тоже рассказал пару легенд: о том, как я высадился на Пенелопе, добравшись в систему Альфы Центавра со Старой Земли, и о Брун-нершабне. Согласен, рассказ о Бруннершабне мрачноват, но детям полагается взрослеть, умнеть и не повторять ошибок прошлого. Особенно таких, когда в целом мире не остается ни взрослых, ни детей…

Наконец воспитатель призвал эту банду к порядку и выручил нас. Мы вылезли из бассейна, переоделись, поужинали в ресторане и отправились к себе в номер. Шандра выглядела задумчивой, но не могу сказать, чтобы лицо ее было печальным или мрачным. И лишь когда она улеглась рядом со мной, я заметил на глазах у нее слезы.

— Что случилось, милая? Конечно, вопрос был риторическим; я знал, что случилось.

— Ничего, Грэм, ничего… Эти ребятишки…

Она прижалась ко мне и заплакала.

Я понял, что больше не в силах откладывать решение. Я был кругом виноват, даже с этой затеей с брачным контрактом: вроде бы возложил на нее ответственность, добавив к ней лишь доводы “contra” и ни единого “pro” [7]. Критиковать неизмеримо легче, чем сделать что-то конструктивное, и орудие критики, увесистый молот и наковальня, требует лишь силы, а не изощренности ума. Не чувства, не любви, не доброты, не готовности к самопожертвованию… Воистину этот молот — самое ужасное из всех орудий, и я использовал его с энтузиазмом неандертальца!

Обняв Шандру, я прошептал:

— Не плачь, милая. У тебя будет ребенок.

— Но, Грэм… Ты же сказал…

— Шшш… — Мой палец коснулся ее губ. — Я знаю, что я сказал. Но ведь наша любовь важнее, чем наш брак, не так ли? Без любви все наши клятвы и обещания — лишь мертвая запись в компьютерных файлах. Ты ведь не хочешь, чтоб так случилось? — Она отчаянно замотала головой. — И я не хочу. Значит… Я рассказал о своих планах, о мире, который я выберу для нее, где ей предстоит вырастить сына и ждать — ждать долгие-долгие годы, пока я не вернусь за ней. Я сказал, что этот мир будет прекрасен, что его обитатели будут похожи на нас и что она ни в чем не испытает недостатка — ни в друзьях, ни в средствах, ни в свободе. Да, и в свободе тоже… Она сама решит, как ей жить и с кем, кому подарить свое сердце или знак мимолетной благосклонности. А потом, когда я вернусь, она улетит со мной — если захочет… И, вспоминая о прошлом, мы будем думать только о нашем сыне, о детях его и внуках; все остальное, все наши слабости и грехи, все, что может случиться в разлуке, будет забыто. Именно так: забыто, а не прощено.

Но если она решит покинуть меня, если тот мир для нее окажется новой родиной и если найдется человек… такой человек, который будет ей дорог… которому она нужна… Что ж, в этом случае я смирюсь и покорюсь ее решению, не стану ее неволить, напоминать о наших клятвах и апеллировать к чувству долга. Мы с ней расстанемся; я улечу и никогда не появлюсь в том мире, чтоб не тревожить ее и не смущать воспоминаниями. Мы постараемся забыть друг друга, и мы…

В этом месте мой монолог был прерван: Шандра вдруг оттолкнула меня, с самым решительным видом вытерла нос и, скрестив ноги, уселась на постели.

— Погоди-ка, Грэм… что-то я не пойму, о чем ты толкуешь… Ты боишься, что я тебя брошу? Но с какой стати? — Она сделала паузу, гневно сверкая глазами. — Ты хочешь найти подходящий мир для нашего сына, ты хочешь, чтоб этот мир сделался его родиной, чтоб он вырос там и возмужал и чтоб я жила с ним, пока ты не вернешься… Вполне разумно, если нет иного выхода. Но почему ты считаешь, что я тебя брошу? Что я подарю кому-то свое сердце или знак благосклонности? — Тут она очень похоже скопировала мою интонацию, продолжая сверлить меня яростным взглядом. — Ты думаешь, что мне необходим другой мужчина? Что я не сумею вытерпеть несколько лет?

— Несколько лет? — мрачно откликнулся я. — Тридцать или сорок, а может, и все пятьдесят! Я не хочу, чтоб ты жила, словно в монастыре… ты в нем уже насиделась, дорогая.

На губах Шандры вдруг промелькнула улыбка.

— Значит, мне не привыкать! Я проведу эти годы в заботах о нашем сыне. И потом, мой новый монастырь будет такой приятный! Такой уютный! Ни сестры Камиллы, ни Серафимы с Эсмеральдой, ни их поучений, ни проклятых котлов… Чего ты боишься, Грэм? Я выдержу! Я обязательно выдержу! И я ведь буяу не одна, а с нашим сыном.

— Первые двадцать лет, — заметил я. — Потом мальчик вырастет и перестанет нуждаться в твоей опеке. Знаешь, как это бывает, — девушки, студенческая компания, работа, женитьба… Он будет жить своей жизнью, вращаться в своих сферах, а ты — ты почувствуешь себя заброшенной и одинокой. Это чувство будет шириться, нарастать, терзать и через десятилетие достигнет апогея. Тут-то мне и надо появиться и увезти тебя! Если кто-то другой не опередит… Шандра призадумалась. Я знал, какие мысли мелькают у нее: она привыкла доверять моим суждениям, и теперь на одной чаше весов лежали мой опыт и дар предвидения, а на другой — ее понятия о верности, ее любовь ко мне, ее неукротимый темперамент. И тридцать или сорок лет разлуки… Внезапно лицо ее прояснилось.

— Дорогой, ведь Барсум — очень подходящая для нас планета? Богатая, мирная и очень красивая… Ты мог бы оставить меня там и не тревожиться попусту. В глазах барсумийцев я настоящий урод… слишком тяжеловесная, не так ли? Никто не удостоит меня вниманием, и никому я там не нужна.

— И наш сын тоже, — добавил я. — Он не найдет на Барсуме ни любви, ни достойного дела; он будет для всех чужаком, экзотикой, выродком — кем угодно, только не нормальным человеком. Разумеется, в понятиях барсумийцев… И он сообразит это много раньше, чем через тридцать лет, моя милая. Дети, знаешь ли, бывают жестоки…

Шандра принялась навивать на палец свой рыже-золотистый локон — признак глубокой задумчивости, который подсказывал мне, что мысли ее кружат в каких-то неведомых сферах. В каких? На сей раз я не мог угадать. Вероятно, она искала выход, пыталась разрешить проблему, не имевшую ни решения, ни смысла. Чтоб овцы были целы и волки сыты… Так не бывает. Принцип “quaerite et invenietis” здесь неприменим.

Я не прерывал молчания, я не мог ничего сказать. Все было ясно; Шандра любила меня и доверяла мне, и все же наш союз не вынес бы испытания разлукой. Ведь разлука разлуке рознь, и тридцать лет — не пять и не десять… Можно ли вынести одиночество? Ведь мир полон соблазнов — особенно тот мир, где ты не являешься уродом, где ты прекрасна и желанна, где ты — драгоценная добыча для всякого охотника…

Ты не вернешься ко мне, дорогая, — сказал я себе. Ты не вернешься, и краткие годы, что я провел с тобой, будут прелюдией к долгим тоскливым столетиям, к бесконечным скитаниям и к одиночеству. К мыслям о том, что утрачено, что нельзя обрести еще раз — даже в Раю! Даже там, если Рай существует где-то в бесконечной и вечной Вселенной… Да и зачем он мне? Зачем, если ты не вернешься?

Губы Шандры дрогнули.

— Ты прав, дорогой, Барсум не подойдет. Обидно! Я так хотела бы встретиться с Кассильдой… Но мы выбираем мир не для меня, для нашего мальчика, а Барсум ему не годится. А что ты скажешь про Коринф? Люди там похожи на нас?

— Коринф? — тупо повторил я. — Почему Коринф? Отсюда до него путь неблизкий. Я туда не добирался, но в записях “Цирцеи” есть кое-какая информация… та легенда, которую я рассказал… о белом цветке и женщинах-телепатках…

— Ну, я-то не телепатка, — с важным видом заметила Шандра. — И если ты не скажешь, как выглядит Коринф и люди, живущие в нем, я тебя покусаю. Покусаю! Я встрепенулся. Это был благоприятный признак; впервые за месяц или два она собиралась исполнить свою шутливую угрозу. Что же ее вдохновило? Я не успел додумать эту мысль, как зубки Шандры впились мне в ухо.

— Грэм!

— Сейчас, дорогая! Ну, насколько мне помнится, тяготение там нормальное, а климат — умеренный. Люди похожи на нас, и женщины, и мужчины, но у последних нет дара предвидения, и потому в семейной сфере главенствует слабый пол. Не матриархат, я полагаю, но что-то вроде… Во всех же прочих отношениях Коринф весьма приятное местечко. Развивающийся мир с самими неплохими перспективами… Хочешь, справимся у “Цирцеи”?

Шандра, внезапно развеселившись, уселась мне на грудь и стиснула ребра коленями.

— Значит, слабый пол главенствует в семейной сфере? Не матриархат, но что-то вроде? Это мне нравится! Мир, где женщины сами выбирают мужчин, а те покоряются их выбору! Прекрасно! И очень мудро! Наверняка там не будет ни войн, ни катастроф, ни идиотских экспериментов… Такой мир подходит нашему мальчику!

— А тебе? — промолвил я и тут же разинул рот. Я догадался! Наконец-то я догадался! Мой опыт, мой прагматизм, моя уверенность в том, что приемлемый выход не существует, — или все это, вместе взятое, — будто околдовали меня. Наверное, я слишком стар для неожиданных решений… А может быть, Шандра права — женщины мудрее нас, мужчин. Особенно в тот момент, когда их припирают к стенке.

Шандра смеялась. Золотые волосы падали ей на грудь, змеились по плечам, глаза блестели, и мнилось, будто два искрящихся изумруда сверкают из-под ровных густых бровей.

— Подойдет ли мне Коринф? Ах, дорогой, только Коринф и подойдет! Ведь там женщины-колдуньи выбирают себе мужей, а каждый мужчина знает, что когда-нибудь удостоится выбора и что он будет счастлив… Счастлив, потому что колдуньи не ошибаются! А я — я обычная женщина, не колдунья, не телепатка и не могу ею стать — цветок-то уже исчез! Ну и кому я там нужна? Лишь тебе и нашему сыну! Но рано или поздно кто-нибудь выберет мальчика, и тогда останешься только ты… Только ты, Грэм!

ГЛАВА 25

Никто не знает в точности, где находится Окраина, но каждому ведомо, как туда попасть. Разверните корабль кормой к любому из Старых Миров и трогайтесь в путь. Спустя какое-то время вы обнаружите, что расстояния меж обитаемыми системами увеличились, а ваш товарооборот упал. Изысканную одежду еще приобретают и парфюмерию тоже, но ничего такого не продают — потому как продавать нечего; есть рынок сбыта, но отсутствуют достойные предложения. Затем модельный бизнес полностью сходит на нет, но книги, фильмы и записи еще покупают, хотя и не в таких количествах, чтоб это сулило прибыль. Вскоре и с этим делом приходится распрощаться; теперь вы можете торговать животными и семенами либо грузить в свои трюмы киберов, горнопроходческое оборудование, слидеры, аэрокары и трактора. Все! Вы на Окраине! В какой-нибудь Богом забытой дыре, где ходят в штанах из дубленой кожи, где не читают книг, где нет городов, а только сплошные красоты природы.

Но это крайний случай, это фронтир, где колонисты высадились десять, двадцать либо тридцать лет назад. Что касается Коринфа, его история насчитывала пять или шесть веков, и был он расположен не на дальней границе, а в области между Окраиной и теми мирами, где люди давно распрощались с одеждой из шкур и первобытной дикостью. Сушу Коринфа, три основательных материка, полностью заселили во втором столетии, и теперь там, надо думать, имелись сотни городов, мосты, дороги и поля, Промышленные зоны и головидение — словом, цивилизация. Конечно, в подробностях я о ней многого не знал и мог лишь строить гипотезы да прогнозы. Откуда же взяться точным данным? Уж очень был он далек, этот сказочный Коринф…

Но мы не торопились; решение было принято, и время как таковое не изменяло ничего. Дни, месяцы и годы могли нестись стремительно или ползти как черепаха, могли скакать, бежать, лететь или тянуться с неспешной монотонностью, могли застыть совсем или мчаться губительной кометой. Их бег или неторопливая поступь как бы не затрагивали нас; мы жили ожиданием разлуки. Мимо проплывали звезды, светила, хороводы безлюдных планет, обитаемые миры… Кокаин, Карно, Тригисмус, Нил-Карборунд, Конская Грива, Радев-ски… Причудливые названия, странные имена… Кто-то связывал с ними надежду, кто-то дал волю фантазии, кто-то лелеял горделивые мечты, а для кого-то они были памятью — о близком человеке, о друге или возлюбленной. Я знал, что отныне они станут Памятью и для меня. Вечной памятью! Назовите мне любой из миров, мимо которых я пролетал — в любое время суток, днем или ночью, — и я скажу вам, была ли тогда со мною Шандра. Конечно, не так уж много времени прошло с тех пор, как мы расстались… Но даже через десять тысяч лет все эти звезды и миры не потеряют свой неповторимый блеск, свое очарование; память о них подобна нитям, связавшим меня и Шандру.

Мы приземлились только в одной из этих звездных гаваней, в Кадате, где много-много лет назад я распрощался с Дафни. Так пожелала Шандра; не знаю уж отчего, но к Дафни она прониклась особой симпатией. Не потому ли, что Дафни была так беззащитна и доверчива? А сильным натурам, как я замечал не раз, свойственна тяга к покровительству.

Кадат… Самый мрачный из эпизодов нашего последнего путешествия… Мир, испытавший весь ужас катастрофической войны…

Все началось довольно невинно — с биокибернетических экспериментов и опытов по клонированию, причем клонированные существа, с обычной человеческой физиологией, снабжались “контуром послушания” — неким электронным блоком, гарантировавшим их верность и лояльность. Кому, вы спросите? Разумеется, хозяевам, тем, кому надоели роботы и кто желал обзавестись иными слугами — такими, что были б подобны людям, могли испытывать боль и страх, чувство привязанности и благодарность. Власть над этими созданиями, возможность покарать их за мнимые провинности или осчастливить словно возвысила людей; они ощутили себя породой богоравных, если не самими богами. Власть сладка… А власть, подкрепленная знанием и финансами, всемогуща. И генетические лаборатории приступили к делу, плодя рабов — созданий, слишком похожих на человека, чтобы можно было счесть их андроидами.

Затем “контур послушания” отказал — с подозрительной и пугающей одновременностью — и на планете разразилась война. Будь у нее иной конец, нам, людям, пришлось бы столкнуться с нелегкой этической проблемой: как относиться к расе разумных существ, которых мы сами же сотворили, наделив всеми человеческими достоинствами и пороками. При том, что наше творение не имеет ни поводов, ни причин возлюбить нас или испытывать признательность! Это был бы тот еще казус… Но, так или иначе, война его перечеркнула; сражения шли с невероятной жестокостью, пленных не брали, бомб не жалели, и в результате победа досталась кадатцам. Правда, три четверти их населения погибло или пропало без вести, а выжившие находились в шоке — и будут пребывать в нем, по самому благоприятному прогнозу, еще лет пятьдесят.

Торговать тут было нечем и не с кем. Я забрал видеоленты с записью всех грандиозных битв и потрясающих зверств, с картинами тотального уничтожения, с реками крови и океанами огня. Ленты мне выдали даром — под обещание, что я сообщу о случившемся во всех обитаемых мирах, дабы предостеречь их от ошибок. Я не возражал. Я лишь подумал о том, что люди не склонны учиться на ошибках ближних. Возможно, та раса, которую создали в уничтожили кадатцы, была бы более благоразумной?..

Я навел справки о Дафни, но она среди выживших не числилась. Однако мой розыск был поневоле ограничен: все местные архивы находились в самом плачевном состоянии, компьютеры разбиты, файлы разорены, связь и транспорт практически не действуют, на месте городов — руины, а люди ютятся в хижинах среди сохранившихся чудом полей… Кадат погрузился во тьму, и мрачная ночь смутных времен поглотила Дафни.

Жаль! Безумно жаль! Ведь она была такой молодой и прекрасной… Я не стал задерживаться на Кадате — то, что там случилось, очень напоминало период мерфийского хаоса, а всякие ассоциации на этот счет были для Шандры истинной пыткой. Набрав скорость, мы вошли в поле Ремсдена, прыгнули, рассчитали новый отрезок маршрута и прыгнули вновь; затем переходы слились в моей памяти в один гигантский скачок, туманный и размытый, как утренная мгла над озерными водами. Мир колебался и дрожал, надежные стены “Цирцеи” таяли, холод безмерных пространств леденил душу, Вселенная кружилась хороводом мутной вязкой пелены, а голоса шептали, шептали… О чем? Кажется, на этот раз я понимал их невнятный лепет, напоминавший, что путь наш близится к концу и что разлука неизбежна.

Мы вынырнули там, где я и рассчитывал, на дальних подступах к Коринфу, за поясом внешних планет, чудовищных конгломератов застывшего таза и льда. Мы миновали их; мы двигались прямо на юг, к жаркому солнцу, к теплу и свету. Нефритовый диск Коринфа рос перед нами, будто напоминая и поторапливая — Шандра уже носила мое дитя, и первый месяц беременности, по нашим расчетам, должен был закончиться как раз к моменту высадки.

Занявшись прослушиванием радиопередач и визуальными наблюдениями, я убедился, что мы не ошиблись с Коринфом. Планета преуспевала: два колонистских корабля, висевших над экватором, были почти демонтированы, а третий преобразован в орбитальный терминал; мощность передатчиков была вполне приличной, что говорило о прогрессе в системах связи; озера и реки хранили естественный цвет — значит, их не загадили промышленными отходами; на суше я разглядел несколько сотен мелких и крупных поселений и прихотливую вязь соединявших их дорог. Этих признаков цивилизации могло бы насчитываться и побольше, но, вероятно, Коринф не торопился в технологическую эру, предпочитая сберечь свои леса, свой воздух, воды и богатства недр. Я отнес это за счет облагораживающего женского влияния и окончательно успокоился, нигде не отыскав зарослей белых орхидей. Вот их-то мужчины повывели вконец! И это было хорошо. Это означало, что Шандра будет тут в полной безопасности. Я связался с терминалом, сообщив о своем визите, и лег на орбиту, проходившую над полюсами. Я рассчитал ее так, чтоб не встречаться с останками двух кораблей; их вид напоминал мне, что может случиться с “Цирцеей”, а это, поверьте, не слишком приятное зрелище для спейстрейдера. Труп корабля, как труп человека, внушает мне самые мрачные мысли тем более в нынешней ситуации и после того, что мы лицезрели на Кадате. Конечно, Коринф был не похож на Кадат — прекрасный девственный мир в синеве океанов и зелени рощ, планета, бурлившая жизнью, сказочный замок семейного счастья… Но что меня здесь ожидало? Ничего приятного. Год пролетит, а после — разлука, воспоминания, тоска… Чтобы отвлечься от этих мыслей, я стал размышлять насчет колонистских кораблей, двух обглоданных трупов, болтавшихся над экватором. Может,; удастся их сторговать у коринфян? Отличный биз-,i нес для нашего парня, если он заинтересуется кос-а мической техникой… Из этих обглодышей я бы смон-тировал нечто полезное — скажем, энергоцентраль 2 на солнечных батареях или завод для производства сверхчистых веществ в условиях невесомости… Решив, что вернусь к этому плану попозже, я перебрался в катер — разумеется, вместе с Шандрой, — спустился “вниз” и занялся другими исследованиями. Главным из них являлась оценка политической ситуации на Коринфе. С точки зрения природных условий, планета подходила по всем статьям: тяго-,тение 1,02 “же”, солнце земного типа, климат умеренный, соотношение суши и поверхности вод — один к трем. Не кроме данных обстоятельств, были и другие, связанные с человеческим фактором, и тут предвиделось множество вопросов. В настоящий момент Коринф являлся демократической страной со всеми положенными институтами — Законодательным Собранием, Кабинетом Министров и президентом, с дюжиной партий и конституцией, закреплявшей священное право частной собственности. Но что тут будет через двести лет? Или через пятьсот? Гуманный коммунизм в его транайском варианте? Империя богоцаря, подобного Клераку? Либо катастрофа — такая же, как на Бруннершабне, Ямахе и Эльдорадо?

Я не хотел рисковать. Я помнил, что сказала Шандра:

— Ты планируешь дела со всеми подробностями, а потом переживаешь и маешься, пока они не завершатся. И если все идет как надо, — ты бываешь таким гордым!

Итак, я маялся и переживал, переживал и маялся. Я не мог обмануть ее доверия. Ведь речь шла о ней и о нашем сыне!

Но все сложилось благополучно. Коринф в силу особого статуса женщин пребывал в полнейшем равновесии, каким не могли похвастать и более развитые миры. Этот “особый статус”, как и провидческий дар его обладательниц, нигде не афишировался прямо, но и не скрывался; это был общепризнанный факт, столь же естественный, как солнечные восходы и закаты. Естественно, что женщины выбирают мужчин; естественно, что выбор их безошибочен; естественно, что всякий избранник счастлив; естественно, что всякий совет супруги воспринимается как указание к действию… Прожив на Коринфе несколько месяцев, я осознал всю прочность такого нехитрого механизма. Его нельзя считать матриархатом или правлением властолюбивых амазонок; женщины, собственно, не правили и не лишали мужчин власти, они только советовали. Всего лишь! Но, стены Коринфа держались на этих советах.

Стены эти были высокими и без ворот для чужаков. Почти без ворот; мужчин-эмигрантов еще принимали, но в самом ограниченном количестве, а женщин — нет. Этот закон соблюдался уже четыре столетия, с тех пор, как исчезли орхидеи, а с ними — возможность приобрести провидческий дар. Коринф! не нуждался в женщинах-калеках.

С другой стороны, полный гражданский статус был Шандре не нужен. А посему я заключил с властями договор, предоставлявший ей право убежища на пятьдесят лет; по истечении этого срока ей полагалось покинуть Коринф, но сын наш мог остаться — ведь он считался бы местным уроженцем мужского пола, и никакие ограничения на него не распространялись.

Должен сказать, что я попотел с этим контрактом, хоть его составляли лучшие юридические умы, имевшие вес в Законодательном Собрании. Но в какой-то момент мне намекнули, как сдвинуть дело с мертвой точки: продемонстрировать, что сын мой будет человеком состоятельным, а значит, достойнейшим из граждан. Я тут же откупил полуразобранные корабли (ту пару трупов, что болталась над экватором) и направил к ним своих монтажников. Само собой, за несколько месяцев они не успели построить завод или энергетический комплекс, но это задача будущего; ее пусть решает мой мальчик — с теми средствами, что хранятся в Промышленном банке Коринфа. Главное, я доказал, что он не останется бедняком; и я надеюсь, что он приумножит свое состояние, достигнув зрелости. Зрелость — это возраст, когда мужчина вступает в брак и начинает выслушивать женские советы, а женщины Коринфа не обижены умом. Я полагаю, что самая умная из них станет со временем миссис Джонатан Френч.

Джонатан — так мы его назвали. Он появился на свет в положенное время, крикливый розовощекий паренек с зелеными глазами, довольно крупный и смугловатый. Вылитая Шандра! Вначале мне казалось, что в нем нет ничего от меня, но я ошибся. Этот малыш был хитер, как лис, и проявлял здоровый прагматизм: вопил, если голоден, спал, если ему хотелось спать, и мочил пеленки с удивительной регулярностью. Прагматизм — мое наследие, самое ценное, что я оставляю ему, вместе со всеми страхами, коим подвержен расчетливый и логичный человек. Но ведь бесплатных пирожных не бывает, не так ли? Я старался не расставаться с Шандрой до рождения ребенка, но последние месяцы на Коринфе мне пришлось посвятить делам. Я продал кое-какие технические спецификации, животных, голофильмы и нейроклипы; скромный бизнес, но средств хватило, чтоб приобрести усадьбу в окрестностях столицы и городской особняк. Он предназначался не для жилья; там разместится лучший на Коринфе центр мод, салон леди Киллашандры, непревзойденной манекенщицы, супруги капитана Френча. Я должен был заняться им — установить компьютеры, перегрузить информацию из файлов “Цирцеи”, нанять персонал, обеспечить запасом тканей, перевезти роботов… Еще я депонировал на имя Шандры средства в драгоценных металлах, разместив их по самым надежным банкам; ведь разумный человек не складывает все яйца в одну корзину.

Моя принцесса следила за этими хлопотами — разумеется, когда Джонатан не требовал ее забот.

— Грэм, ты покидаешь меня на тридцать или сорок лет, а кажется, что на тысячелетие. Меня это пугает, дорогой. Салон, поместье, и эти вклады в банках, и орбитальная станция, и еще… Что ты еще затеял? Не слишком ли много? Зачем?

— Чтоб ты не заскучала. Когда ребенок подрастет, ты не останешься без дел, а бизнес — лучшее средство от тоски. Это один резон, милая, но есть и другие. Я — старый…

Она рассмеялась, махнула на меня рукой.

— Знаю, знаю! Ты — старый мужчина со Старой Земли, и ты предусмотрительный человек. Но не слишком ли? Ведь ты вернешься, и мы покинем Коринф… улетим вдвоем…

— Мы так надеемся, — пробормотал я. — Но я могу кануть в вечность в любой из галактических дыр, и тебе придется похлопотать о бессрочном контракте с коринфянами. Все будет проще, если ты станешь богатой и влиятельной персоной… все будет проще, дорогая, поверь мне.

Головка Шандры качнулась.

— Нет, Грэм, в это я верить не хочу и не стану! Ты вернешься за мной, ты заберешь меня, и мы улетим с Коринфа… — Она протянула руку и стиснула мои пальцы — на одном из них сверкал золотой ободок. — И ты сохранишь это кольцо!

— Сохраню, — отозвался я. — Кольца принцесс не теряют.

Я улетел. Великий Торговец со Звезд, славный Друг Границы, Старый Кэп Френчи покинул Коринф…

Но за день до расставания с Шандрой с “Цирцеи” был спущен драгоценный груз — пятьсот килограммов платины и золота. Я доставил его в Первый Промышленный банк Коринфа, в кабинет управляющего, где было заготовлено все необходимое. Металл взвесили, оценили и отправили в хранилище; затем я ввел своею собственной рукой вечную запись в компьютер — для надежности, под паролем. Этот шифр был известен двоим, мне и хозяину кабинета.

— Итак, — произнес управляющий, — если дела вашей леди будут идти хорошо, я сохраняю тайну вклада. Я или мой преемник правомочны наращивать капитал, распоряжаться им по собственному усмотрению, но без ущерба для вкладчика… то есть для вас, сэр. Если же у леди Киллашандры возникнут трудности… у нее или у вашего сына… в таком случае я должен поддерживать их вплоть до вашего возвращения. Эффективно поддерживать — так, чтобы они ни в чем не нуждались, не зависели от государственных субсидий или пожертвований частных лиц. Это все, сэр?

— Почти, — вымолвил я. — Есть последний пункт, из тех, что не пишут в контрактах. Но он, как водится, дороже всех остальных. Управляющий приподнял брови.

— Надеюсь, сэр, вы не будете склонять меня к чему-то противозаконному?

— Ни в коем случае.

— О чем же речь?

— О доверии. О доверии и возможности обмана. Он многозначительно покивал головой.

— Конечно, доверие… доверие… Самый тонкий вопрос и очень щекотливый…

Но мы — деловые люди, сэр, и понимаем, что стопроцентных гарантий не существует.

— Не существует, — согласился я. — Скажите, вам знакома история Регоса?

Капитана Регоса с “Прекрасной Алисы”?

Брови снова приподнялись — на этот раз в недоумении.

— Да, разумеется, сэр… Весьма трагический эпизод… весьма печальный и поучительный… Так что же? Вы собираетесь кому-то мстить? Так, как мстил Регос?

— Это не в моих привычках. Но, если, вернувшись, я узнаю, что моя леди обманута, я сделаю с вами то же, что Регос сделал с Клераком.

Он не обиделся, и это был хороший признак. Он протянул мне руку и сказал:

— Принято, сэр. Я не хочу, чтобы моя жена стала вдовой. Это все гарантии, какие я могу вам дать. И я ему поверил. Все-таки есть на Коринфе своя специфика…

ЭПИЛОГ

Я вернусь. Я обязательно вернусь!

"Цирцея” — надежный корабль; пока я с ней, под ее покровительством и защитой, мне ничего не грозит. Мы путешествуем вместе не первое тысячелетие, и было бы странно, если бы что-то случилось сейчас, когда я, Грэм Френч, принадлежу не только себе, но и Киллашандре. Она ждет… Ждет и растит нашего сына… Надеюсь, он доставляет ей много радости. Надеюсь, что ее любовь ко мне стала еще сильней. Ведь это мой сын! И хочется думать, что Джонатан напоминает ей меня…

Я вспоминаю девиз спейстрейдеров, о котором говорил когда-то Шандре: ВСЕ ПРОХОДИТ. Несомненно, так! Все проходит, и горе, и радость, и воспоминания; все проходит, оставляя за собой пустоту…

Пусто! Как пусто без нее! Пусто в спальне и в салоне, в спортивном зале и в кают-компании, в коридорах и в оранжереях… Пусто на севере и юге, на западе и востоке, и на всех мирах, которые я посетил без нее… Пусто! И слишком широка кровать, на которой я сплю в одиночестве.

И поэтому я стараюсь проводить время на мостике, взирая на экраны и высматривая среди причудливых созвездий далекое солнце далекого Коринфа. Далекого не в пространстве — во времени; я считаю день за днем, перебираю их, как серую морскую гальку, в надежде отыскать алмаз, сверкающий камешек, которым отмечу день возвращения.

Иногда, любуясь на звезды, я думаю о Рае. Где же он, мой ненайденный Парадиз? Вот светило Коринфа, вот солнце Старой Земли, вот Абидон, Уленшпигель, Тапиона, Баратария, Алойзис, Ченга… Как много звезд, туманностей, галактик — миллиарды миров сияют передо мной немеркнущим вечным светом! Но Рая нет среди них; Рай — не какое-то место, не планета, не космический город, не постоянная точка в пространстве. Теперь я это понимаю. Рай и преисподняя — в каждом человеке; мы носим их с собой, в собственном сердце, в душе, в каком-нибудь потаенном углу или щелке, не ведая, не замечая или не желая замечать, что они — с нами. Всегда с нами! Но вот приходит великое горе или великое счастье, и мы — в аду или в Раю…

Где же ты, мой Рай?.. Где мое счастье?..

Я знаю, знаю… Я уверен: Рай был там, где была она.

1. УПОМИНАЕМЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, НАЗВАНИЯ И ИМЕНА

ГЛАВА 1

Мерфи — планета, упоминаемая в романе Джеймса Блиша “Вернись домой, землянина (тетралогия “Города в полете”).

Пернские птерогекконы — летающие ящерки, похожие на крохотных драконов и способные к телепатическому общению; описаны в романах Энн Маккефри (цикл “Всадники Перна”).

Перн — планета из вышеуказанных романов Энн Маккефри. На ней обитают переселенцы с Земли и огромные драконы, выведенные из ящерок-телепатов. Драконы живут в тесном симбиозе со своими всадниками и сражаются с жуткими тварями, которых время от времени заносит на Перн из космического пространства.

ГЛАВА 2

Барсум — название Марса на языке его абориге— нов, описанных в знаменитом Марсианском Цикле Берроуза.

Кристаллошелк — упоминается в романах Бертрама Чандлера.

Биоскульптура — придумана Полом Андерсоном.

…какая-то темная индонезийская компания по экспорту пряностей и напитков… — компания ван Рийна, космического торговца и одного из главных персонажей “Полисотехнической Лиги” Пола Андерсона.

ГЛАВА 3

Эдем-название планеты взято из одноименного романа Станислава Лема. Трантор — столичный мир Галактической Империи, описанный в сериале Айзека Азимова “Основание”.

Т р а н а и — мир, придуманный Робертом Шекли.

Киллашандра — великая певица, о которой Энн Маккефри написала несколько романов.

… насколько мне известно, Киллашандра… — певица со Старой Земли, чья жизнь была описана некой Аннет Макклоски — Энн Маккефри, чье имя подверглось искажению за двадцать тысячелетий.

… отец, Лазарус Лонг… — персонаж романа Роберта Хайнлайна “Достаточно времени для любви, или Жизни Лазаруса Лонга”.

ГЛАВА 4

Без примечаний.

ГЛАВА 5

Шард с “Шаловливой красотки” — главарь космических пиратов, персонаж книг Лорда Дансени.

ГЛАВА 6

… я нашла другие сказки… — Шаурля Перра, Асты Линрен и Боба Гарварда — речь идет о Шарле Перро, Астрид Линдгрен и Роберте Говарде, родоначальнике “Конанианы”; их имена подверглись искажению за прошедшее время. Бонди с двумя нулями — Джеймс Бонд, агент 007.

Бластер “Филип Фармер — три звезды” — назван в честь Филипа Фармера, автора “Саги о Мире Реки” и других замечательных историй.

ГЛАВА 7

… на сороковом этаже отеля “Сим-мо,нс-Гиперион”… — отель, разумеется, названа честь Дэна Симмонса и его знаменитого романа “Гипе-рион”. Массаракш — это ругательство изобретено Аркадием и Борисом Стругацкими (роман “Обитаемый остров”).

Зоданга — название марсианского города, упоминавшегося в “Принцессе Марса” (Берроуз, Марсианский Цикл).

Джонс с “А с г а р д а” — Макс Джонс, герой романа Хайнлайна “Астронавт Джонс”.

ГЛАВА 8

Без примечаний.

ГЛАВА 9

Без примечаний.

ГЛАВА 10

Без примечаний.

ГЛАВА 11

Богоимператор и самодержец-Клерак Белуг — это имя принадлежит предводителю каннибалов, упомянутому в одной из новелл Пола Андер-сона.

ГЛАВА 12

Виола Сидера — мир, придуманный Кордвай-нером Смитом; Планета воров.

Дэвиде с “Четырех грачей" — персонаж одной из новелл Роджера Желязны. Эдвард Смит с “Жаворонка пространства” — его прототипом стал Э. Э. “Док” Смит, написавший роман “Жаворонок пространства”, а также знаменитый цикл о Ленсменах в шести книгах.

ГЛАВА 13

Без примечаний.

ГЛАВА 14

… любому из знатных нобилей сопутствует в жизни огромная белая птица, потомок мутировавших попугаев какаду, способная к эмпатии… — вся последующая история взята из романов Энн Маккефри о всадниках Перна, только всадники и драконы заменены благородными амазонцами и попугаями. Солярис — название планеты взято из одноименного романа Станислава Лема.

ГЛАВА 15

Без примечаний.

ГЛАВА 16

Без примечаний.

ГЛАВА 17

Жил в медиевальную эпоху одинвы-думщик и фантазер… — речь идет о Станиславе Леме, писателе и философе.

Солярис был колонизированпересе-ленцами с Авроры… — Аврора — одна из планет (Внешних Миров), упоминаемых в сериале Айзека Азимова “Основание”.

ГЛАВА 18

… время, демоны Максвелла и Закон Больших Чисел воистину творят чудеса…

— имеются в виду умозрительные демоны Максвелла, способные управлять движением молекул.

ГЛАВА 19

Без примечаний.

ГЛАВА 20

Крис Кордей с “Чиквериты”, который сейчас летает на “Космической гончей”… — название второго корабля Кордея фигурирует в романе Альфреда Ван Вогта “Путешествие “Космической гончей”.

ГЛАВА 21

… питался в соседнем баре “Магелланов ы Облака”… — названном в честь одноименного романа Станислава Лема.

ГЛАВА 22

Без примечаний.

ГЛАВА 23

… за подрывным элементом бдительно следила СлужбаЛенсменов… — эти Ленсме-ны — аналог галактической полиции, описанной “Доком” Смитом в “Саге о Ленсменах”.

ГЛАВА 24

Просмотрев каталоги, я остановился на фирме “Ю. С. Роботе энд Мекэникл Мен Корпорейшн”. Она являлась самым древним предприятием на Пойтексе, ветвью легендарной земной компании “Азимов, Келвин и К0”… — эти реалии взяты из рассказов Айзека Азимова о роботах. В частности, Сьюзен Келвин служила главным робопсихологом в компании “Ю. С. Роботе”.

… среди них две женщины — мисс Зоэ Коривалл, художник-модельер, и мисс Барра Саринома — эти две дамы — персонажи романов о Ричарде Блейде, написанных Джеффри Лордом и его последователями.

… директор “Эмейзинг Ф э ш н” — иначе говоря, “Amazing Fashion”, или “Удивительная Мода”. Название этой компании происходит от известного журнала фантастики “Amazing Stories”.

… морской курорт Мельнон — это название относится к роману “Башни Мельнона”, повествующему о приключениях Ричарда Блейда.

ГЛАВА 25

Без примечаний.

ГЛАВА 26

Без примечаний.

2. ОБИТАЕМЫЕ МИРЫ ГАЛАКТИКИ

Земля, или Старая Земля, как ее чаще называют, — мир, откуда двадцать тысячелетий назад началась космическая экспансия человечества. Окраина, или Граница, — область пространства, где находятся миры, заселенные в последнюю тысячу или две лет.

Космические города — искусственные поселения в космическом пространстве, в которых обитает одна из ветвей человеческой расы — сакабоны.

Пять Миров

Пять Миров — пять планет в ближайших к Земле звездных системах, заселенных в период первой волны эмиграции.

Исс — мир в пяти с половиной световых годах от Логреса. Камелот — мир, который капитан Френч посетил во время своего второго путешествия. Отсюда происходила Ильза, одна из его жен. Лайонес — мир, который капитан Френч посетил во время своего второго путешествия.

Логрес — высокоразвитый мир, который капитан Френч посетил первым во время своего второго путешествия.

Пенелопа — мир у Альфы Центавра, открытый капитаном Френчем и названный им в честь своей дочери Пенелопы. Самая первая из земных колоний. Здесь родилась Жанна Дюморье — первая из “космических жен” капитана Френча.

Старые Миры

Старые Миры — планеты, заселенные в первое тысячелетие космической экспансии.

Аврора — водный мир; его обитатели колонизировали Солярис. Арморика — один из Старых Миров; здесь капитан Френч некогда купил остатки корпуса колонистского корабля, переоборудовав их в салон “Цирцеи”. Арморика также является родиной капитана Криса Кордея.

Б а р с у м — планета с низким тяготением (0,6 земного), населенная очень высокими тонкокостными людьми.

Виола Сидера-Старый Мир, с которого происходила Тея, одна из жен капитана Френча.

Горизонт — высокоразвитая индустриальная планета.

Малакандра — здесь в результате генетического скрещивания верблюдов и лошадей вывели шабнов.

Новая Македония — высокоразвитый мир, откуда изгнали Детей Света, религиозных сектантов.

Панджеб — мир, откуда капитан Френч попал на Мерфи. П е р н — планета, на которой обитают птерогекконы — летающие ящерки, похожие на крохотных дра-кончиков.

Роза Долороса-довольно веселая планета; одним из ее важнейших

Общественных институтов является Орден Плотских Наслаждений. Славится

Предметами роскоши (в частности, тканями и кружевами). Сан-Брендан — отличается скудостью и высоким тяготением, на десять процентов выше стандартного земного. Его обитатели колонизировали Бруннер-шабн, когда тот обезлюдел после ядерной войны, и переименовали его в Преобразование. Секунда — мир, который славится своими экзотическими одеждами. Транаи — высокоразвитый в технологическом отношении мир, где царит гуманный коммунизм; здесь изобрели ментальный аннигилятор. Трантор — весьма высокоразвитый мир; в его окрестностях капитан Смит разыскивал свою сбежавшую жену Ивонну. Две супруги капитана Френча, Нина и Джессика, были транторианками.

Шангри-Ла — планета, на которой произошло разрушительное восстание деклассированных; также славится своими изделиями из фарфора. Эдем — прекраснейшая планета в созвездии Кас-сиопеи, открытая капитаном Френчем; отсюда происходят огромные яркие бабочки. В этом мире Френч оставил Жанну Дюморье.

Эскалибур — здесь производят знаменитые розовые вина.

Прочие Миры

А6идон — ничем не примечательная планета.

Аластор — планета, где изобрели дубликатор массы и где этот прибор был куплен капитанами Джонсом и Шардом.

Александрия — мир вблизи Соляриса.

Алойзис — ничем не примечательная планета.

Алоха — мир вблизи Соляриса.

Алфанор — высокоразвитый мир, где Шард впервые продал спецификации на дубликатор массы.

Аматерасу — мир, откуда происходит Йоко, одна из жен капитана Френча.

Америция — один из миров, где буянил капитан Траск.

Аэрлит — ничем не примечательная планета.

Баратария — мир на Окраине, где погиб капитан Дэвиде с “Четырех грачей”. Белл Рив — мир, в котором капитан Френч высадил Детей Света, своих пассажиров с Новой Македонии.

Беовульф — еще один мир, где буянил капитан Траск. Но Беовульф знаменит не только этим; здесь высокоразвитая промышленность, и здесь производят нейроклипы, не уступающие по качеству земным.

Бесценная Жемчужина — прекрасный мир, найденный капитаном Френчем, куда переселились колонисты с Логреса. Там произошла катастрофа — вследствие опасных генетических экспериментов по перестройке человеческого организма. Бруннершабн — планета, население которой было уничтожено в результате ядерной войны. После повторной колонизации названа Преобразованием. Глободан — окраинный мир, где водятся зверьки с оранжевым мехом, похожие на обезьянок.

Дальний — мир, где у капитана Кордея похитили корабль и где он приобрел новое судно, “Космическую гончую”.

Земля Лета — довольно отсталый мир, где некогда правил диктатор Клерак Белуг. Упоминается в связи с историей капитана Филипа Регоса. Кадат — мир, откуда происходила Дафни, жена капитана Френча. Был разорен в результате опустошительной войны между людьми и искусственными человекоподобными существами.

Калипсо — ничем не примечательная планета.

Карно — один из миров, мимо которого пролетал капитан Френч по пути к Коринфу.

Кокаин — один из миров, мимо которого пролетал капитан Френч по пути к Коринфу.

Конская Грива — один из миров, мимо которого пролетал капитан Френч по пути к Коринфу.

Коринф — планета, на которой капитан Френч оставил Шандру. Удивительный мир, где женщины обладают даром безошибочного выбора супруга. Кость-в-Горле — мир, где производили опасные генетические эксперименты, результатом которых явились голод и война.

Лимра — ничем не примечательная планета.

Марун — ничем не примечательная планета.

Мерфи — планета, заселенная колонистами с Преобразования. Названа в честь руководителя колонистов Саймона Мерфи. На Мерфи капитан Френч купил Киллашандру.

Мир Аткинсона — довольно холодная планета, населенная рослыми бледнокожими людьми.

Навсикая — мир, который, как и Солярис, славится своими специями. Нил-Карборунд — один из миров, мимо которого пролетал капитан Френч по пути к Коринфу.

Песня-в-Сердце — мир, в котором сделали остановку Эдвард и Ивонна Смит на пути к Трантору.

Пойтекс — весьма благополучный мир, который капитан Френч посетил после Соляриса.

Преобразование — см. Бруннершабн.

Радевски — один из миров, мимо которого пролетал капитан Френч по пути к Коринфу.

Селена — ничем не примечательная планета.

Скилл — ничем не примечательная планета.

Смейда — ничем не примечательная планета.

Солярис — водный мир, где суша (в виде островов) составляет тридцатую часть планетарной поверхности. Основной предмет экспорта — косметика, специи и лекарственные препараты.

Тапиона — ничем не примечательная планета. Траллион — ничем не примечательная планета. Тригисмус — один из миров, мимо которого пролетал капитан Френч по пути к Коринфу.

Тритон — исключительно высокоразвитый мир; тут изобрели кристаллошелк и способ генетического изменения пола.

Уист — ничем не примечательная планета. Уленшпигель — ничем не примечательная планета.

Фидлерс Грин — обитаемая планета вблизи Соляриса.

Хепер — еще один мир, где буянил капитан Траск.

Ченга — ничем не примечательная планета. Эльдорадо — здесь произошла экологическая катастрофа в результате искусственно вызванных землетрясений.

Ямаха — здесь произошла экологическая катастрофа в результате попытки изменить наклон планетарной оси.

3. СПЕЙСТРЕЙДЕРЫ И ИХ КОРАБЛИ

Альдис — корабль “Двойная звездам. Даваслатта — корабль “Королева пчел”. Даре — корабль “Анастасия”. Джонс, Макс — известен тем, что Шард обскакал его в сделке с дубликатором массы; корабль “Асгард”.

Дэвиде — погиб на Баратарии; его корабль “Четыре грача” достался Ивонне Смит.

Кордей, Крис — спейстрейдер, у которого похитили на Дальнем корабль “Чикверита” и который, в свою очередь, похитил судно миссионеров, названное им “Космической гончей”. — Просперо — корабль “Трибулет”. Пейн — корабль “Ворг”.

Регос, Филип — супруг Сдины Бетин Сди, погибшей на Земле Лета; корабль “Прекрасная Алиса”.

Смит, Эдвард — разыскал корабль Дэвид са на Баратарии и вступил во владение им совместно со своей женой Ивонной; корабль “Жаворонок пространства”. Смит, Ивонна — бывшая супруга Эдварда Смита, сбежавшая от него на корабле “Четыре грача”, переименованного ею впоследствии в “Лопнувшего Смита”. Траск, известный драчун и богохульник, — корабль “Немезида”.

Фоул — корабль “Номад”.

Френч, Грэм, старейший из всех космических торговцев, — корабль “Цирцея” (прежнее название — “Покоритель звезд”).

Шард, Рокуэлл — любитель дальних прыжков, прославившийся тем, что первым привез на Землю дубликатор массы, — корабль “Шаловливая красотка”.

Примечания

1

Старина Ник — прозвище дьявола в англоязычных странах.

2

Меа culpa— моя вина (лат.).

3

Calamitas virtutisoccasio. — Бедствие — пробный камень доблести (лат.).

4

Exempla do cent-примеры поучают (лат.).

5

Omnia’Dixi et animam levavi! — Все! Я сказал и тем облегчил свою душу (лат.).

6

Tabula rasa — пустое место (лат.).

7

Pro et contra-за и против (лет.).

Content

Михаил АХМАНОВ и Кристофер ГИЛМОР
КАПИТАН ФРЕНЧ ИЛИ ПОИСКИ РАЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРОВ

Часть 1 МЕРФИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

Часть II БАРСУМ

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

Часть III СОЛЯРИС

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ЭПИЛОГ

1. УПОМИНАЕМЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, НАЗВАНИЯ И ИМЕНА

2. ОБИТАЕМЫЕ МИРЫ ГАЛАКТИКИ

3. СПЕЙСТРЕЙДЕРЫ И ИХ КОРАБЛИ

Примечания