Анна Бялко

На той неделе: купить сапоги, спасти страну, выйти замуж

В данной ремарке (и только в ней) я выступаю как собственно автор, а вовсе не как лирическая героиня — многие почему-то путают эти две мои ипостаси. Так вот, выступая как автор, и от его лица я хочу официально пояснить: любое сходство описанных выше персонажей с реально существующими людьми — случайно. Ну или почти случайно. Во всяком случае, не нарочно. Просто так получилось.

Хорошо, что чужие воспоминанья

вмешиваются в твои. Хорошо, что

некоторые из этих фигур тебе

кажутся посторонними. Их присутствие намекает

на другие событья, на другой вариант судьбы —

возможно, не лучший, но безусловно

тобою упущенный. Это освобождает —

не столько воображение, сколько память —

и надолго, если не навсегда. Узнать,

что тебя обманули, что совершенно

о тебе позабыли или — наоборот —

что тебя до сих пор ненавидят —

крайне неприятно. Но воображать себя

центром даже невзрачного мирозданья

непристойно и невыносимо.

Иосиф Бродский. «Примечание к прогнозам погоды»

Часть первая

Купить сапоги

А жизнь такова, какова она есть,

и больше — никакова...

Идиома

ПОНЕДЕЛЬНИК, 19 ноября

Утро. Мохнатая рыжая лапа нахально скребет подушку возле моего носа. Страшный сон? Ночной кошмар? Все гораздо хуже — это суровая реальность. И не нужно открывать глаза, чтобы понять, какая именно. И так все ясно. Это моя собака. Порода — коккер-спаниель, цвет — рыжий, кличка — Долина, Долли, Поганка-поди-сюда и еще что-нибудь погрубее, в зависимости от обстоятельств. Мерзавка (кличка текущего момента) требует внимания вообще и утренней прогулки в частности. Реальность неотвратима, как паровоз. Остается последнее средство. Может быть, если не открывать глаза и как следует, изо всех сил притвориться, что я сплю, меня тут нету, это не я... Но нет, не тут-то было. Поскребывание возле носа только усиливается, мало того — гадкая тварь начинает скулить. Если сейчас не сдаться, через две секунды она начнет возмущенно лаять. Плавали, знаем. Ладно, все равно вставать. Открываю глаза под победный собачий визг. На часах без двадцати семь. И какого черта я каждый вечер завожу будильник, все равно собака будит меня за десять минут до звонка с упорством, достойным лучшего применения.

С трудом отрываю голову от подушки и принимаю сидячее положение. «Если вы сели, значит, наполовину встали», — учил нас когда-то командир в стройотряде, подымая в пять утра на сельхозработы. Спускаю ноги на пол — на них тут же с радостным лаем кидается собака, норовя укусить за пятку. Это у нее такая утренняя игра.

Отбив атаку на свои ноги, нашариваю тапки и плетусь в ванную. Лучшим средством проснуться для меня всегда был очень-очень горячий душ. Мерзкая псина скребется и верещит под дверью, сейчас Костьку разбудит, приходится впустить ее внутрь. Она тут же залезает передними лапами на край ванной, свешивая длинные лохматые уши внутрь, и, страшно довольная, начинает ловить языком струйки воды. И вот так у нас начинается каждое доброе утро.

Впрочем, сегодняшнее утро не кажется таким уж добрым. Когда, уже умывшись и проснувшись до полного раскрытия глаз, я подхожу в халате к кухонному окну, глазам моим открывается донельзя унылый пейзаж: панельный дом напротив, пара чахлых деревцов (или деревец?), помойка — и все это ровного серого цвета в сплошной мути медленно падающего полуснега-полудождя. Конец ноября, чего бы ты хотела в это время года в данной географической точке?

Сам пейзаж-то, собственно, ладно, я его каждый день наблюдаю, по солнышку он даже ничего, хоть, конечно, и не тихий центр, но можно было за год привыкнуть, но вот погода все-таки... Исключительно располагает к прогулке.

Впрочем, во всем есть свои плюсы. В такое дризло в семь утра заведомо на улице пусто, значит, можно надеть плащ прямо на халат и не возиться с переодеванием. Так, ноги в резиновые боты, зонтик, поводок, платок на голову, пошли, что ли, псина. Видок у меня, наверное, тот еще... Ну и наплевать, кому надо — пусть любуются.

Собака, вырвавшись из подъезда, на крейсерской скорости рвет за угол — в помойку, ясное дело. Нажрется сейчас всякой дряни, будто дома ее не кормят. Догоняю, кричу. Паршивка смотрит на меня невинными глазами и, как ни в чем не бывало, сворачивает на привычный маршрут.

На самом деле, хотя в это, может быть, и трудно поверить, я люблю свои утренние прогулки с собакой, особенно если не надо спешить и в запасе имеется лишних десять минут. Они обычно бывают, ведь несмотря ни на что я все равно встаю раньше необходимого. Просто не люблю пороть горячку, а еще больше — опаздывать. А утренний променад отлично взбадривает, да и мысли на воздухе просыпаются быстрее.

Мы идем вокруг дома. Этот путь я могу пройти с закрытыми глазами — столько раз он хожен мною в компании собаки, или ребенка, или их обоих. До боли знакомые кусты, стоящие машины, бордюры, гаражи-«ракушки», скамейки, пятна размытой глины на газонах и клочья чахлой травы, а также мусор и собачье дерьмо настолько неизменны в своем существовании, что...

Ой, мама, а время-то идет... Бегом домой, вдруг Костька проснулся там и ревет, пока я здесь разглагольствую сама с собой. Чего, главное, философствовать, толку с этого...

Нет, слава Богу, пока спит. Так, быстро, ставлю кастрюлю на плиту — варю вермишель с сыром. Сыра, кажется, небольшой кусок еще оставался. Последний. Вот съедим — придется потом долго и мучительно добывать новый. Чайник кипит — в темпе завариваю овсянку, кормлю собаку, и уже надо идти будить малыша.

Начинаю тормошить его, он такой хороший — еще сонный, теплый, в голубой пижамке в горошек, смешно зарывается под подушку и недовольно урчит. Жалко до ужаса, но время поджимает, выкапываю беднягу и начинаю одевать.

Сегодня у нас понедельник, значит, придет Димка, мой бывший муж, и Костьку никуда тащить не надо. Обед я вчера приготовила, нужно только одежки гуляльные собрать и разложить на видном месте, а то опять, как в прошлый раз, уйдут без шапки. Впрочем, какое уж гуляние по такой погоде.

Так, ребенок одет, завтрак готов, сажаю Костьку за стол, а сама бегу одеваться на выход. Димка всегда приходит в последнюю минуту, и это страшно действует мне на нервы, потому что никогда нельзя быть уверенной, что он придет вообще. Пока такого вроде не случалось, но с моим бывшим мужем никогда не знаешь, что тебя ожидает даже в самом ближайшем будущем.

Тем временем Костька съел вермишель. Наливаю чай и свой пью стоя, глядя в окно — не идет ли Димка. Наверное, я и вправду психопатка, ведь по большому счету без разницы, приду я в редакцию пятью минутами позже или раньше, я все равно там первая и все следующие полдня единственная, разве что автор какой вдруг забредет.

О, вот Димка появился в конце дорожки, слава Богу, и даже почти вовремя, можно будет объяснить ему, что где, не на бегу, а подробно. Всегда так неспокойно оставлять малыша с кем-то другим, хотя при моей суетной жизни это просто смешно. Хорошо еще, что не с чужими людьми оставляю, все-таки папа-бабушка-тетка — это вам не нянька в детском саду.

Бывший муж появляется в дверях (а ключ надо бы все же забрать у него), и после здорованья с Костькой, моих суетливых указаний и его суровых напутствий вроде: «Ася, я должен уйти ровно в шесть», — а я в шесть только работать заканчиваю, ну да не объясняться же сейчас, только хуже, да и некогда уже, — я хватаю пальто, сумку, не глядя сую ноги в туфли и вылетаю за дверь.

Интересно, почему даже после пяти минут общения с бывшим мужем я чувствую себя на всю жизнь виноватой? И в чем, собственно? Непонятно, но на душе уныло. Погода, впрочем, тоже не способствует радужному настроению, хорошо хоть до метро близко.

Процесс посадки в метро в час пик требует внимания и сосредоточенности, зато потом, удобно притиснувшись — повезло — к задней стенке вагона, можно на двадцать минут расслабиться и подумать о будущем.

Сегодня ребенок пристроен, завтра я сама дома, про среду мама что-то говорила, вот бы она еще и на четверг согласилась, можно было бы сходить в ФИАН[1], поделать свой диплом, а то на меня и так уже там косятся, что редко бываю. Это правда, хотя все нужные измерения я сделала еще летом, а чтобы обработать их на компьютере, таскаться в лабораторию необязательно, я это и в редакции могу отлично делать. Еще начальству бы все это объяснить... Ладно, про начальство потом, сейчас расписание на неделю. Что там осталось-то? Пятница, пятница... На три дня мать Костьку точно не возьмет, может, к ней — на четверг и пятницу, а в среду тогда как? Отвезти к тете Тане? Димку на два дня в неделю тоже не упросить, лучше и не пытаться, разве к Тате, к свекрови, попробовать пристроить... Это можно, но она свободна только в пятницу, и тогда оставит его у себя и на субботу, а мы и так с ребенком почти не видимся. А с другой стороны — таскать малыша к тетке в Кунцево, оттуда к маме в Отрадное, а сейчас грипп по Москве ходит... Короче, завтра — я, среда — тетя Таня или мама, четверг — мама (если согласится — ой!), пятница — или мама, или Тата (бывшая то есть свекровь), и звонить, таким образом, все равно надо всем троим. Ох, как же плохо жить без телефона, я спячу, честное слово, каждый звонок — проблема, никогда не знаешь, что тебя завтра ждет (или не ждет, соответственно).

Сначала позвоню маме, потом Тате, а тетя Таня вроде бы почти всегда свободна, ну в крайнем разе сама в четверг останусь дома, черт с ним, с ФИАНом, на той неделе схожу — там я всего два дня буду работать. Вот дьявольщина, еще же надо к метрологу в институт заехать, а она бывает только по вторникам, значит, завтра опять никак не смогу. Снова на той неделе что-то придется выкраивать. Ладно, до той еще дожить надо, пробирайся-ка лучше к двери, а то сомнут в толпе на пересадке. Сегодня я решаю ехать до работы с двумя пересадками на метро, так получается чуть быстрее, хотя и более противно. Если время позволяет, я выхожу из метро на «Октябрьской», не доезжая до «Ленинского проспекта», а там на троллейбусе до работы, до улицы Косыгина.

С работой мне, можно сказать, повезло. По знакомству удалось устроиться в редакцию крупного физического журнала. Он считается лучшим советским журналом в области физики, его вместе с приложениями издает Академия наук. Я, собственно, работаю в редакции одного из приложений. Должность моя гордо называется — младший редактор. В мои обязанности входит открывать редакцию, сидеть там с девяти утра до шести вечера, разбирать почту, отвечать на телефонные звонки и принимать статьи у приходящих авторов. Статьи я регистрирую в амбарной книге и готовлю к рассмотрению на редколлегии, раскладывая их по тематическим папкам для рецензентов. Редколлегия бывает раз в неделю (наш журнал выходит дважды в месяц), после нее надо печатать рецензии на принятые статьи и вежливые отказы авторам отклоненных, а потом рассылать все это по почте. Сейчас, пока не закончила институт и работаю на полставки, заниматься всеми этими увлекательными делами мне доводится через день, но с февраля, после защиты диплома, придется работать по-настоящему, то есть каждый день, то есть всегда.

Работа нехитрая, но место очень хорошее: и перспектива есть — через пару лет могу до старшего редактора дорасти, и зарплата неплохая — даже на полставки сто рублей. Вместе с институтской стипендией нам с Костькой на все хватает. А с февраля, опять же, будет двести — большие деньги.

В редакцию я все-таки опаздываю минут на пять — попала в толпу на второй пересадке, поэтому, еще возясь с ключом в двери, слышу, как орет телефон. Это, конечно, заведующая меня проверяет, пришла ли.

— Здрасьте, Дина Сергевна, да, уже пришла, да, все в порядке, никого пока не было, да. Хорошо, всего доброго.

Звонит она всегда аккуратно в девять (и не лень ведь, такую бы аккуратность да в мирных целях), хотя за полгода работы я ни разу не опоздала больше, чем на пять минут, и уж точно никого не подставила. Динина же пунктуальность исчерпывается утренней проверкой — сколько раз мне приходилось заговаривать зубы неожиданно нагрянувшему главному редактору: «Ну вот только что на две минуты вышла за фотографиями (рецензией, распечаткой), сейчас-сейчас подойдет», — а ее и на работе-то еще не было. Да черт с ней, она, наверное, не самое плохое начальство для небольшого бабского коллектива из пяти с половиной человек (половина — это я со своей полставкой). И просто счастье, что из всех пяти с половиной в этой комнате постоянно сидим только мы с Диной, остальные в соседней, там, где компьютеры, а Дины по полдня не бывает. Иногда и больше, но это уже как повезет, а полдня-то стабильно. За это время я в основном успеваю сделать текущие дела: разослать письма, напечатать, если нужно, рецензии, разобрать новую почту и пообщаться с авторами, которые почему-то имеют обыкновение приходить с утра. Так что, когда нет редколлегии, ей остается осмотреть все хозяйским взглядом, сделать мне указание (неважно, на что — для порядка) и спокойно пойти в соседнюю редакцию пить чай. У них там большое светское общество — десять человек, а начальница, наоборот, уходит рано.

Нет, вообще-то Дина неплохая тетка. Невредная. Даже за жизнь иногда милостиво со мной разговаривает. Личными проблемами делится. Фасоны свитеров обсуждает. Свитера у нее действительно потрясающие — все время новые и все красивые. Говорит, ей знакомая вяжет, у той-де хобби такое, но я почему-то не верю. А у меня проблем в личной жизни якобы нет. Муж, ребенок, собака, институт. Квартира своя, живем без родителей. Почему-то противно было рассказывать, что я разведена, слишком тогда еще было свежо. Замужем и замужем. И еще ребенок. И сразу никому неинтересно.

Забавно, что почти все редакционные дамы — что наши, что соседние — безмужни и бездетны. Просто как на подбор. Исключения — это я и Катя, одна из наборщиц на компьютере. Мы обе помоложе: мне двадцать три, Кате лет двадцать шесть, все остальные тетки — в районе сорока пяти плюс-минус. Замужем, может, кто и был, но детей нет ни у одной. Поэтому детско-семейные темы в разговорах не приветствуются.

Между прочим, чего ж я сижу? Пока можно, благо одна, надо скорей звонить про Костьку, а то сейчас все поуходят из дому, а потом Дина придет, при ней особенно не поговоришь, придется вечером бегать звонить из автомата — то еще удовольствие.

Результаты переговоров оказались вполне утешительны: мама неожиданно легко согласилась на четверг и пятницу. Даже не вспомнила, что я в четверг не работаю. Схожу наконец к научному руководителю, пусть порадуется. Более того, в среду вечером мама встречается с теткой и, если Костька будет там, сможет его забрать без моего участия. Значит, судьба малыша на эту неделю решена, отвезу его в Кунцево, причем лучше даже не в среду с утра, а завтра вечером. Все-таки два раза в день ему мотаться тяжко. А в пятницу после работы заберу от мамы. Надо постараться успеть сделать побольше за эти дни, раз уж так повезло.

Кому, впрочем, повезло? То еще везение, если вдуматься. Ребенок опять целую неделю будет болтаться по всей Москве, а в метро грипп. И даже если на этот раз обойдется, все равно радости мало. Ни дома, ни режима, сплошной балаган. И опять все добрые родственники будут объяснять мне, какой он хороший мальчик и как ему все это неполезно. И смотреть укоризненно. Можно подумать, я это все нарочно придумала.

Как будто и работа, и диплом служат мне исключительно для развлечения. Чтобы с ребенком не сидеть. А каким, интересно, образом мы с Костькой жили бы на шестьдесят пять рублей моей хоть и повышенной, но все равно стипендии? А если бы я трояк в сессию получила, их было бы вообще пятьдесят. В прошлом году, впрочем, нам приходилось обходиться только стипендией, я тогда еще не работала, так, крутилась от случая к случаю. Жить в принципе получалось, но, как в том анекдоте, хреново-хреново. То подработаешь где-то, то удавалось перепродать что-нибудь — фарцануть, то еще что, а квартплата — тридцать четыре рубля семьдесят две копейки, и Костька маленький, его кормить надо нормально — мясо, фрукты-овощи, да и растет он быстро. Одежек детских, впрочем, в магазинах не купишь все равно, тут нас выручает свекровь, у нее подруга в Америке живет — присылает, поэтому Костька одет как картинка, даже жалко на улицу в этом ходить. Выбора, правда, нет.

Никаких алиментов с Димки я никогда не получала, даже и не подавала на них при разводе. Мы по-джентльменски договорились: будут деньги — он мне даст, а у него своя стипендия, аспирантская, девяносто, и он еще какое-то жилье снимает, это рублей пятьдесят, уж не меньше. Так я никаких денег от него пока и не видела. А просить мне не хочется, что я, своего ребенка не прокормлю?

Кстати, о прокорме, время к обеду, не вылезти ли пробежаться по окрестным магазинам... Может быть, удастся купить еды какой-нибудь, было бы неплохо. В магазинах что-то съедобное, кроме хлеба-молока, бывает только днем, после пяти вечера уже ничего не найти.

Вылазка увенчалась частичным успехом. В кулинарии, правда, азу кончилось как раз передо мной, а больше ничего там брать нельзя, в фарш они еще неизвестно, что кладут, да и гуляш какой-то сомнительный. Зато в нашей столовой были сосиски на второе, как раз дежурила тетя Маша, она добрая, в отличие от своей сменщицы, и продала мне тихонько полкило на вынос, хотя так делать не положено. Это большая удача, сосисок нигде не бывает, а если вдруг встретишь, то все равно очередь часа на два, мне в жизни столько не отстоять. Костька их любит, готовить их не надо, суну в морозилку, хватит на две недели, если самой не есть. Теперь добыть где-нибудь сметаны, и сыра бы неплохо, но это сегодня уже не успеть, сейчас Дина явится, так что завтра с Костькой пойдем с утра в поход в универсам.

Остаток рабочего дня проходит мирно и невыразительно. Около пяти начальница отбывает, очень здорово, я теперь тоже уйду пораньше, а проверить она не сможет, так как до шести домой не доберется. Ура, теперь хоть с Димкой не выяснять, почему опоздала. Определенно удачный день был, хоть и начался с плохой погоды.

А погода к вечеру ничуть не лучше. Опять полуснег-полудождь, под ногами сплошные лужи, ноги тут же промокли. Надела, дура, с утра в спешке туфли, не успела подумать. И вообще надо переходить на зимнюю форму одежды, сейчас еще только заболеть не хватает.

Снова толпа в метро, набитый поезд, пересадка, опять набитый поезд, ура, впихнулась, теперь доеду, двадцать минут душной тесноты, все. Станция «Южная». Приехали. И времени всего-то шесть десять.

Я открываю дверь, и на меня тут же налетает детско-собачий кричащий и тявкающий ком, собака тычется носом, Костька хватает за руку и что-то возбужденно быстро-быстро рассказывает, в суматохе удается разобрать только слова «коляска» и «украсть». Неужели коляску сперли — нет, вот она, стоит себе грязная-прегрязная посреди прихожей, и лужа под ней даже уже просохла. Из комнаты появляется Димка, мелкота переключается на него: «Папа, ну скажи ей!» Я раздеваюсь, мою руки, разбираю сумку и в процессе слушаю.

История следующая. Днем дождь поутих, решили пойти погулять. Собаку не взяли, Димка никогда ее не берет. Гулять одновременно с ребенком и с собакой — возни не оберешься, на такое только я способна. Зашли в соседний двор, он чище нашего, и там есть качели. Коляску оставили у входа во двор, Костька залез на эти качели, Димка читал себе что-то, стоя рядом, и вдруг Костя как закричит:

— Ой, коляска, коляска!

А там какой-то мужик, схватив нашу коляску в охапку, быстро-быстро идет к подъездам соседнего дома. Димка побежал за ним, тот бросил добычу, а сам удрал. Гулять после этого расхотелось, вернулись домой.

Костька страшно собой гордится, и есть чем — спас свой экипаж. Без коляски нам просто хоть пропадай, малыш далеко ходить не может, ему даже трех лет пока нет, а если еще в магазин пойти да купить там что-нибудь тяжелое, картошку вот, например? Так что коляске сильно достается — только она нас и спасает. Если бы ее сперли — беда. Другой теперь не купить, даже не говоря о деньгах. Нам эту-то в свое время достали по сильному блату. Главное, она такая заслуженная — и грязная, и детали местами отваливаются, — кто на нее польстился-то... И вообще, это же кем надо быть — коляску у ребенка украсть...

Под все эти обсуждения я успеваю сварить гречневую кашу, мы садимся ужинать, и Димка с нами. Мысль о том, что ровно в шесть надо непременно уходить, как-то незаметно его оставила. Мне не жалко, с ним даже веселее, но вот чего было мне утром на мозги-то капать?

Ужинаем, пьем чай, потом он начинает собираться и даже милостиво соглашается прогулять собаку, ему все равно, а мне лишний раз под дождь не выходить. Довольно грустно, что он уходит, ну куда ему идти под дождем, да и нам с Костькой опять одним оставаться... После развода наши отношения стали гораздо лучше, мы с интересом общаемся, ухитряясь не орать друг на друга после каждого второго слова, как было до того. Хотя если думать обо всем этом всерьез, я все-таки не стала бы начинать сначала, так что пусть уж лучше идет домой, или где он там себе живет...

Мы учились в институте в одной группе, поженились очень рано, в середине второго курса, как только по восемнадцать исполнилось. Будучи молодыми и глупыми, ссориться начали довольно быстро, а через два года родился Костька, жизнь стала сложнее, и ссоры переросли в непрерывную ругань. В худшие времена мы и десяти минут не могли поговорить спокойно, не срываясь на крик.

Отсидев год в академическом отпуске, я снова вышла учиться, а вскоре после этого мы уехали от свекрови, где жили, в эту квартиру. За все это время было наговорено столько взаимных гадостей, что и думать о мире было трудно. Даже в минуты затишья я все время ожидала начала очередного скандала... Казалось, что от постоянного напряжения я начинаю сходить с ума. В какой-то момент после очередной громкой ссоры я решила, что уж лучше нам жить врозь — нервы целее будут, и Костьке полезнее видеть папу с мамой по отдельности, но спокойных, чем вместе и в истерике. Поспорив со мной какое-то время, Димка снял у знакомых квартиру и переехал туда, а еще через год мы тихо развелись...

В квартиру кубарем врывается мокрая псина, мне удается перехватить ее на входе в комнату и загнать в ванную, где я вытираю ей лапы. Димка в это время уходит окончательно, не прощаясь, и мы остаемся с ребенком вдвоем (или втроем — если считать собаку).

Костька опять — в который уже раз — излагает историю спасения коляски, а потом мы договариваемся идти прибирать игрушки, которые валяются по всей квартире. В процессе приборки мы начинаем строить большой-большой дом из кубиков, потом рушим его, потом строим поезд и сажаем туда зверей. Вдруг Костька вспоминает, что он нашел сегодня новую — нечитанную еще — книжку, и мы идем читать ее в большой комнате на диване. Уборка игрушек снова отложена до лучших времен, хотя не только детская, но и моя комната уже основательно ими засорена.

В нашей квартире две комнаты, кухня и большая прихожая. В кухне, по негласной, но всеми признаваемой конвенции, я хозяйствую полноправно. Там категорически запрещается проводить детско-собачьи бои и устраивать свалки из игрушек, потому что я боюсь однажды споткнуться и опрокинуть на кого-нибудь горячую кастрюлю. В прихожей живет собака, тут лежит ее тюфячок, на который она уходит по команде «место». Одна комната, поменьше — Костькино царство, там стоят его кровать и большой одежный шкаф, а все остальное пространство застелено разными ковриками и отведено под детские игры. Как правило, оно бывает покрыто ровным слоем игрушек. Большая комната теперь моя, а раньше мы делили ее с Димкой. Она вытянута в длину, в ней стоят две кровати, которые днем служат диванами, большой книжный шкаф, письменный стол и моя дизайнерская гордость — стеллаж, разгораживающий комнату на две части: спальную и рабочую. Стеллаж этот мы с Димкой сперли когда-то, еще живя у свекрови, из тамошнего пункта охраны порядка. Там, правда, он работал книжным шкафом. Сперва мы тоже использовали его в этом качестве, но после переезда сюда я отодрала от шкафа заднюю стенку и поставила остальное не вдоль стены, а поперек комнаты. Мебели у нас вообще немного, вся она не новая и куплена в основном по комиссионкам. Но все необходимое есть, и еще остается много места для игр, возни и разбрасывания игрушек. Вообще-то я не приветствую все это в большой комнате, но, когда Костька остается с отцом, бастионы из кубиков почему-то возводятся и в ней тоже. В девять, когда я начну стелить малышу постель, я еще не раз споткнусь обо все эти кубики, поминая их незлым тихим словом.

Но вот Костька уложен, я ему рассказала предсонную сказку, принесла попить, зажгла ночник, подоткнула одеяло — весь строгий ритуал соблюден, дитя засыпает, а я наконец остаюсь сама с собой.

Меня ждет работа — должен же кто-то писать мой диплом. Кроме меня, увы, сделать это некому, так что я сажусь к столу, достаю свои тетради и листы и зарываюсь в них. Какая-то — к сожалению, не очень большая — часть уже написана, но до конца работы далеко, а время все идет, сдать диплом в учебную часть надо уже в середине декабря, защита должна состояться в конце января, а я еще даже не знаю наверняка, совпадают ли результаты эксперимента с теорией. Добиться этой истины от моего руководителя — задача не из легких, я почти месяц безрезультатно этим занимаюсь.

Сегодня, если удастся, закончу писать теоретическое обоснование нашей работы — та еще теория, ха-ха, я сама ее придумала, после того как шеф окончательно отказался дать хотя бы посмотреть на свою.

Около часа ночи я подымаю полуослепшие глазки, встряхиваюсь и плетусь стелить постель. А спустя десять минут, вернувшись из ванной, нахожу там собаку. Приходится гнать с позором. Нечего! Имею право спать одна в своей кровати, чем и буду заниматься ближайшие семь часов, если ничего не случится.

ВТОРНИК, 20 ноября

Сегодня никуда по делам идти не надо, самое оно — утром поспать. Но Костька почему-то просыпается рано, будит собаку (а может, это собака первая проснулась, кто их теперь разберет), оба они заявляются в мою комнату и залезают в мою кровать. Приоткрываю глаз, смотрю на часы — так и есть, без десяти семь. Проклятье! Закрываю глаз обратно, сую голову под подушку и сплю дальше изо всех сил. Непродолжительное время мелкотня сидит тихо, слегка только перепихиваясь за место у меня под мышкой, но скоро эта возня перерастает в драку на моей спине. Если кто думает, что собаки не умеют драться, так нет! Умеют. И лапы у них при этом когтистые. А спихнуть собаку с дивана одной ногой, не просыпаясь, очень трудно. Мне, например, никогда не удавалось, она сразу становится тяжелой-тяжелой и как будто прилипает к месту. Ребенок тут же радостно хихикает в ухо. Нет, ничего не попишешь, пора вставать.

Тащу Костьку одеваться, а псина в это время изо всех сил старается наступить мне на ноги. В душ они прутся со мной оба и опять устраивают драчку, пока я прихожу в себя под струей горячей воды.

Погода сегодня ничем не отличается от вчерашней, разве что соотношение дождя и снега слегка изменилось в пользу последнего. После долгих переговоров Костька отпускает меня одну погулять с собакой за дополнительную сосиску на завтрак. Ставлю на плиту полный чайник — как раз вскипит до моего прихода, быстро одеваюсь и выхожу.

Ввиду общей природной мерзости мы с собакой, не сговариваясь, пробегаем маршрут на рысях, но все равно успеваем обе промокнуть. Входя в квартиру, слышу, как на плите надрывается чайник, бегу на кухню, сбросив только сапоги, и, конечно, упускаю животное из виду. Оно, не теряя времени, прыгает на диван и начинает кататься по нему, вытирая спину. Слов у меня нет. Бесполезно. Ладно хоть не на мою, еще не убранную, постель.

Варю Костьке сосиски, разогреваю вчерашнюю кашу, завариваю овсянку для собаки. Завтрак готов. На собаку я сердита, и Костька уговаривает меня простить негодяйку: «Ну, Ася, ну что тебе, ну будет диван еще чуть-чуть грязнее, какая разница, прости уж ее». Он зовет меня Асей с тех пор, как начал говорить, и мне это ужасно нравится, получается, что мы с ним общаемся как будто на равных. Да что как будто, так оно, в общем-то, и есть. Для своих неполных трех лет мой сын очень взрослый и рассудительный, он уже и читать умеет. Недавно в троллейбусе сердобольная бабуля посадила его к окошку, а он начал читать ей вслух вывески. Старушка чуть с сиденья не упала.

После завтрака быстренько мою посуду, в том же темпе убираю постели, а сама в это время думаю, стоит ли начинать уборку, или уж черт с ней. Ее ж если начать, как минимум час провозишься, а в магазин чем раньше придешь, тем больше шансов что-то купить. В конце концов я нахожу компромиссное решение — убираться, так и быть, не буду, лучше за это сегодня постираю. Стирки тоже полно набралось.

Замачиваю в ванне белье и начинаю собирать сумки в магазин. Так, большая сумка, в нее пакет, и еще пакет, и вот два постиранных висят (до чего ненавижу стирать полиэтиленовые пакетики, а куда деваться), и сумку поменьше, и бутылку для постного масла, и для нее еще отдельный пакетик, и корзинку для яиц. Яиц, я знаю, все равно не будет, они с лета в магазинах практически исчезли, летом в них кто-то обнаружил сальмонеллу, и яйца были объявлены вредным для населения продуктом. Их можно теперь найти на рынке по три рубля, и то только в субботу с утра. Месяц назад соседка тетя Нина втравила меня в яичную очередь в нашем универсаме, мы отдавились там, сменяя друг друга, три часа и урвали аж не по два (как положено по количеству визиток), а по три десятка девяностокопеечных яиц, но больше эти развлечения не для меня. Я эти яйца потом есть не могла, как вспомню про очередь, так тошнит. Впрочем, с тех пор яиц в магазине и не было.

Нет, не возьму корзинку, только тащить зря. А вот авоську еще возьму, мало ли, может чего замечательного укуплю. Кстати, чего вообще надо-то? Так, хлеб, молоко, понятно, и сметана, и сыр, и мясо, масла вроде было еще полпачки в морозилке, и... Да ладно, размечталась тут, сыру ей, чего будет, то и купим.

Одеваю Костьку в комбинезон, в процессе уговаривая его идти в магазин, а не гулять. Он, как любой мужик, терпеть этого дела не может, и, что касается нашего универсама, я его очень понимаю. А что поделаешь? Быстро собираюсь сама, надевая старое синее стеганое пальто из чего-то непромокаемого типа болоньи, — оно замызганное, но теплое, а в магазин в самый раз, толкаться там. На ноги, ничего не поделаешь, резиновые сапоги — не люблю я их, висят на ногах, как гири, да по такой погоде больше нечего.

Мы почти вышли, но тут собака подымает такой жалобный скулеж и вой, что я не выдерживаю и беру ее с собой. И ведь понимаю, что зря, что только мешаться будет, а все же... Надеваю ей ошейник с поводком, ладно, пошли.

Наш общий выход на улицу — это нечто. Тут основная трудность — катастрофическая нехватка рук. Одной я волоку коляску, другой Костьку и собаку, еще какой-то — сумки, а псина при этом скачет вокруг, опутывая всех поводком. Из подъезда ведут три тугие двери с замками, очередной рукой все их надо каким-то образом открывать, я проклинаю все, но чудом нам удается вырваться наружу.

Лучше б мы этого не делали. В лицо сразу ударяет снег с дождем (или дождь со снегом). Наш двор устроен таким образом, что в какую бы сторону ни повернуться, ветер дует всегда в лицо. Прямо чудо природы в стекле и бетоне, честное слово. Усаживаю в коляску малыша, надеваю и туго завязываю ему капюшон, подымаю у коляски крышу — вроде ничего, не должно продувать.

Запихиваю сумки под коляску, там внизу такая корзинка-поддон, я зову ее «багажник», цепляю поводок к колясочной ручке — все, двинули.

Дорога к универсаму лежит через большой, раскисший от дождей пустырь. Коляска тут же начинает скользить и застревать в мокрой глине, собака перемазалась как я не знаю что, да я и сама ничуть не лучше. Из нас всех только Костька сохранил нормальный вид и бодрость духа. Он, не переставая, засыпает меня вопросами обо всем, что видит по пути. Одно меня во всем этом радует — ветер в спину.

В универсаме, привязав собаку и коляску у входа (сильно надеясь, что уж на таких-то грязных никто не должен польститься), осматриваюсь и оцениваю обстановку. Так, в молочном отделе народа нет — значит, и покупать нечего, в бакалее стоят три человека, а вот около мясных прилавков клубится толпа. Стало быть, сегодня есть мясо. Надо пойти, занять очередь, а потом разбираться со всем остальным. Встаем, занимаем. Мясо, по слухам, сегодня приличное, мне-то с моего места в хвосте совсем ничего не видно.

Процесс раздачи мяса населению происходит так: примерно раз в двадцать минут из глубин подсобных цехов медленно выплывает здоровенная бабища с тележкой. В тележке навалены куски мяса, обернутые наскоро в мокрый целлофан. Баба подходит к прилавку, который представляет собой металлический ящик грязно-серого цвета метра два длиной. По другую сторону прилавка стоит замершая в ожидании очередь. Четкими, отработанными движениями баба начинает швырять мясо в ящик. Очередь тут же превращается в толпу, люди устремляются за добычей, вокруг прилавка образуется гудящая куча мала, посреди которой в скользком пространстве ящика беспорядочно мелькают руки, куски мяса, обрывки целлофана. Первые счастливцы, прижав добычу к груди, выбираются из толпы, на их место к лотку рвутся новые. Все это сопровождается криками: «По два кило в одни руки!», «Я здесь занимала, пустите!», «Не пускайте его!», «Куда ж вы третий кусок-то берете?!», «Граждане, да дайте выйти», — и прочими в том же духе. Опорожнив тележку, продавщица вновь скрывается в проходе, лоток пустеет, очередь постепенно затихает и упорядочивается до следующего раза.

По моей оценке, нам с Костькой стоять примерно три итерации. Это час. При этом совершенно не факт, что достанется мясо, а не, например, кость, в этой давке разбираться некогда, схватил — и отваливай. Велю Костьке стоять смирно и караулить место, а сама иду вдоль очереди к началу посмотреть, как и чего, размышляя по пути, не плюнуть ли вообще на все это — мясо мясом, но ребенка жалко, да и себя как-то тоже.

Как раз когда я дохожу до прилавка, случается очередной выброс. Отступаю чуть в сторону, чтоб не затянуло в кучу. Вдруг из толпы около меня выдирается старушка в сбившемся набок платке, прижимающая к себе два куска мяса. Слегка отдышавшись, она осматривает добычу, выбирает кусок получше и прячет в сумку, а потом замирает на миг в растерянности, держа второй в руке. Известно, что больше двух килограммов мяса в кассе все равно не пробьют, а куски килограмма на полтора каждый. Меня внезапно осеняет, я шагаю к ней и негромко спрашиваю:

— Лишнего кусочка не будет?

Старушка с некоторым сожалением отдает мне кусок, подхватывает сумку и уходит.

Еще не осознав своей удачи до конца, бегу за Костькой. Малыш так и стоит там, где я его оставила, прижавшись к краю прилавка, его почти не видно из-за людей. Костька очень послушный ребенок, с ним так легко, другой взял бы, да и удрал отсюда куда подальше, а он — никогда. Мы уже отошли довольно далеко, и тут я понимаю, что так и держу в руке кусок мяса. Дай хоть посмотрю, что мне досталось-то. И очень, между прочим, пристойный кусок, край, тут и на котлеты хватит, и суп сварить. Повезло. Засовываю мясо в пакет, кладу в сумку, и мы идем дальше.

Дальше молочный отдел, там все понятно — ничего, кроме молока, нет. Извлекаю из клетки-стеллажа мокрый пакет, смотрю на число. Вчерашнее. Значит, возьму только один, этот не скис бы. Нет, стоп, Костька ведь сегодня уедет надолго, тут и одного-то много, я молока не пью. Все равно возьму, испеку на нем оладьи или в крайнем случае собаке скормлю.

С хлебом тоже очень просто — батон за двадцать пять и половина черного. Рядом с хлебным прилавком стоит автомат для разлива постного масла. Обычно он не работает, но сейчас там мужик цедит в бутылку масло. Бутылка у меня есть, мелочь тоже найдется, взять масла, что ли? Нет, подожду, схожу сперва в бакалею, может, там сегодня фасованное дают, не люблю я автоматы, всегда с ними что-нибудь да не так выйдет.

Никакого масла в бакалее нет, зато есть мука. Беру тут же два двухкилограммовых пакета, пусть будет, Новый год скоро, пироги испеку. Еще пачку вермишели, дома уже кончается, и, вдохновленная мыслью о пирогах, иду в овощной отдел. Там тоже народа не много, человек пять, и я выбираю симпатичный кочан капусты, оборвав с него несколько жухлых верхних листьев.

Напоследок иду все-таки к автомату. С виду мирный, может, обойдется. Аккуратно устанавливаю бутылку, отсчитываю монетки, кидаю в щель. Ничего. Жму кнопку. Ничего. Читаю на всякий случай инструкцию, жму опять. Ничего. Вот так ведь я и знала. Оставлять автомату полтинник за просто так очень обидно. Бью с досады кулаком по панели, из автомата вырывается густая струя масла, ударяет в горлышко бутылки, брызги летят во все стороны, в том числе и на мое пальто. По нему тут же расползаются жирные вонючие пятна. Сто раз я была права в своей нелюбви к автоматизации и технике, и тысячу раз права, надевая в магазин старое пальто. Ведь эти пятна не отстирать теперь никогда. Будь я в приличном пальто, оно бы погибло, а старое все же не так жалко.

Очередь в кассу, на этот раз небольшая, выход, собака страшно нам рада, прыгает на меня, оставляя на злосчастном пальто следы грязных лап, да уж теперь все равно. Сажаю Костьку в коляску, распихиваю покупки туда-сюда, и все равно в руках приходится тащить две тяжелые сумки.

Мы направляемся домой, и я очень быстро осознаю, что дорога в магазин была по сравнению с обратной просто легкой прогулкой. Потяжелевшая коляска ехать не желает вообще, ветер-дождь-снег бьет теперь прямо в лицо, сдувая с головы шапку. Костьке на этот раз тоже достается от стихий, и он жалобно хнычет, что замерз и хочет домой. Я, как всегда, забыла варежки, и руки мгновенно закоченели. Тяжелая сумка бьет по ногам, кажется, в ней протекло чертово масло. Все вместе сливается в один сплошной кошмар.

В какой то момент, примерно на полдороге, я внезапно понимаю, что больше так не могу. Ну что это в конце концов такое, ну за что мне все это, какого дьявола я таскаюсь с ребенком и с этой собакой, будь она неладна, по идиотским магазинам, тягаю тяжеленные сумки, почему, когда надо, то помочь некому, и вообще. Я почти готова в отчаянии разреветься, но мысль о том, что слезы вытирать будет нечем — все руки заняты, меня останавливает и даже смешит.

— Вот, дожила, дура, даже слезы вытереть не можешь, так тебе и надо, — говорю я сама себе вслух и налегаю на коляску всем телом.

Она потихоньку сдвигается, ну что ж, поехали дальше.

Добравшись в конце концов до дома и кое-как справившись с сумками, коляской, тремя дверями в подъезде, кнопками в лифте и замком в двери квартиры, я, не раздеваясь, в сапогах (да черт с ним, с полом, вытру потом) захожу в ванную, подставляю руки под струю горячей воды, сажусь на край ванны и сижу так, пока не чувствую, что снова могу владеть верхними конечностями до последнего пальца.

Горячая вода свое дело делает, пальцы вновь шевелятся, я вытираю руки и иду снимать сапоги, раздеваться, раздевать Костьку. Распихиваю мокрые одежки по батареям, потом тащу сумки на кухню. Вдруг понимаю, что собаки нет в квартире, выбегаю в испуге за дверь — о Господи, я ее забыла на площадке около лифта! Там она и сидит, бедняга, с озадаченным видом. Мне совестно, но вообще-то даже удачно получилось, все-таки в дом попало раза в два меньше грязи. Тащу псину за ошейник в ванную, а там еще белье это замоченное, и не вымыть ее как следует, кое-как обтираю тряпкой лапы и бока. Возмущенное животное убегает, отряхиваясь, я опять мою руки и начинаю разбирать добычу. Да нет, удачно вообще-то сходили, вот и муки купили, и масла постного, и мяса. Кусок при внимательном изучении нравится мне еще больше. Я разглядываю его, прикидывая и бормоча себе под нос: «Вот эту часть можно потушить, из этой — котлеты, из кости сварю суп...» В кухню врывается испуганный ребенок.

— Ася, ты что, с ума сошла? Не надо из меня суп! Ты же мясо купила!

Отхохотавшись, продолжаю осмотр. Нет, суп все равно сварю, а мясо, что на кости, проверну и сделаю запеканку. Или макароны по-флотски. И готовить проще, и Костька любит.

Так, а сегодня-то что мы будем есть? Вчера они с Димкой весь обед доели, и очень жаль: завтра Костьки не будет, я тоже обедаю не дома, а готовить на один день как-то нелепо. Кажется, в морозилке была куриная нога, сейчас сварю, будет и первое, и второе, только б мы ее раньше не съели. Нет, вот она. Ставлю вариться, пора уже, полдвенадцатого. Начинаю чистить морковку и лук для супа, картошку на второе. Со стиркой сейчас уже не успеть, постираю, пока мелкий спать будет.

Ребенок в это время построил у себя в комнате поезд и зовет меня посмотреть. Мы с ним немножко играем, потом идем обедать. Спрашиваю Костьку, как он насчет после сна поехать к тете Тане, он не против, привык всюду ездить, и тут я с ужасом вспоминаю, что напрочь забыла перезвонить сегодня тетке еще раз, подтвердить наш приезд. Делать нечего, придется ехать наудачу, разве что попробовать из метро перед выездом звякнуть. И то, ну как тут еще про звонки помнить после сегодняшних развлечений в чистом поле. Ну ничего, тетя редко уходит из дома, да еще в такую погоду, и потом — я с ней все-таки вчера договаривалась.

Загоняю Константина спать, наливаю себе чашку чая — собираюсь с силами перед стиркой. Моя «Эврика-полуавтомат» — хорошая машина, но все равно от нее далеко не

отойдешь: то слить воду, то залить, то белье вытащить. Заканчиваю я примерно за полчаса, как Костьке проснуться, развешиваю белье, бреду к себе в комнату и падаю на диван, привалившись спиной к стенке. Поясница предательски ноет, засовываю под нее подушку и замираю. Собака, запрыгнув на диван, подползает и сует морду мне под локоть. Я тихо чешу ее за ухом, хорошая все-таки вещь собака, любит тебя ни за что — и молчит. Так мы и сидим, пока проснувшийся Костька не начинает подавать голос из своей комнаты.

Времени — начало четвертого, долго рассиживаться некогда, а то в метро час пик начнется, не протолкнешься. Надо собрать Костьке одежки с собой, едет он на — среда, четверг, пятница — на три дня, так, пижамка, трусы-майки, колготки на нем и еще одни, вдруг ноги где промочит, еще один свитер на всякий случай, ну еще джинсы, вроде все. Нет, не все, еще обязательно тапочки, вечно я их забываю. На него надену комбинезон, по такой погоде в самый раз, даже и похолодает — не страшно. Складываю всю кучу в пакет, Костька просит взять еще пару его машинок, кладу их туда же, готово.

Дождик на улице перестал, даже, по-моему, начало подмораживать. Мы быстренько добегаем до метро, садимся в полупустой вагон. Ехать нам с пересадкой больше часа. Я развлекаю Костьку, по разному переиначивая названия станций: «"Чертановская" — У-черта-на куличках, „Нагорная“ — На-горе, „Нагатинская“ — На-дороге-через-гать». Не через гать, собственно, а через болото, гать — это сама дорога и есть, но так короче и смешнее. Мы любим эту игру — играть в нее приходится частенько.

После пересадки в центре до «Кунцево» поезд идет в основном по улице, и Костька просто смотрит в окно. Когда мы выходим из метро, на улице уже сумерки и яснее ощущается легкий морозец. Может, зима уж начнется. Хотя вряд ли, рановато для зимы.

Тетя моя живет близко от метро, в старом кирпичном доме без лифта. Мы подымаемся по лестнице на третий этаж. Ох, ведь я опять забыла позвонить, вот будет номер, если ее все-таки не окажется дома. Но тут из-за двери раздается шорох шагов, нам открывают. Ура!

Моя тетя Таня низенькая, круглая, добрая. Всю жизнь она проработала учительницей начальных классов, сейчас на пенсии. Жизнь ее сложилась как-то очень несчастливо. С мужем развелась еще в молодости, единственный сын погиб, не дожив до тридцати лет, сама она долго и тяжело болела. Они с бабушкой, тетиной и маминой мамой, жили здесь вдвоем, пока два года назад бабушка не умерла. Теперь тетя Таня живет в этой квартире одна. Она молодец, несмотря ни на что, всегда бодрая, всегда занята чем-то хозяйственно-производительным. Каждое лето она обеспечивает всех нас вареньями, компотами и соленьями на любой вкус. У нее на кухне постоянно что-нибудь варится, парится, тушится, а тетя Таня ходит в переднике с ложкой в руке и приговаривает: «Вот, попробуй, это я по новому рецепту готовлю».

И сейчас она открывает нам дверь, а из кухни слышится шипение чего-то убежавшего.

Я раздеваю Костьку, тетя тут же со словами: «Идем, Костя, я тебе сейчас дам одну замечательную книжку», — уводит его в комнату. Мне не хочется оставаться здесь надолго, у меня есть некоторые планы на этот вечер, поэтому, не раздеваясь, а только вытерев ноги, я прохожу за ними, чтобы показать привезенные одежки. Тетя Таня предлагает мне чаю, пирога, супа, но я ото всего отказываюсь, не соблазняясь даже на знаменитые теткины соленые огурцы, и, сославшись на кучу дел, прощаюсь.

Вообще-то никакой кучи дел у меня нет, то есть в принципе есть, но не прямо сейчас.

Сейчас-то как раз делать почти нечего. По-хорошему, надо было бы от тетки позвонить, но из каких-то дурацких предубеждений я этого не сделала, вот и буду сейчас мучиться с автоматами.

Позвонить мне надо... М-м-м... Этому своему, ну как его... В общем, хахалю. Не люблю я этого слова, но сейчас, слегка мучаясь совестью, я себя ощущаю именно так: ребенка сплавила, а сама, крадучись, тайком, идет звонить из автомата, сказать, что вечер свободный. Кому звонить? Ясно, хахалю.

Исправный автомат удается найти с третьей попытки. Из двух предыдущих один вообще не гудел, а другой нагло сожрал мою двушку и отключился. Двушка, между прочим, у меня осталась последняя. Погибнет и эта — новых фиг достанешь, в метро не меняют, в магазинах тоже, один шанс — выклянчить у какого-нибудь прохожего. Отстояв очередь в три человека, прижимаю наконец к уху еще теплую трубку и, не снимая варежки, кручу диск, набирая номер. Гудок. Никого. Снимаю варежку, набираю на всякий случай еще раз, стылый диск липнет к пальцам — то же самое. Ну и пожалуйста! Не больно-то и хотелось. Поеду сейчас домой и буду писать диплом до посинения.

Почему-то домой я не еду, а на «Боровицкой» вместо пересадки иду к выходу, подымаюсь по эскалатору, переход, выход из метро, толпа, еще один переход, теперь подземный, и я оказываюсь на Суворовском бульваре. Не хочу на Суворовский, вскакиваю в удачно подошедший пятнадцатый троллейбус, проезжаю две остановки и выхожу у Никитских ворот.

Теперь я на Тверском. Из всех московских бульваров я почему-то всегда больше всех любила именно Тверской. Сколько я на нем гуляла с коляской, Костька учился здесь ходить, а, может быть, эта любовь сохранилась еще со времен моего детства, когда мы часто бывали тут с мамой. Мы жили тогда в самом начале улицы Горького, напротив магазина «Пионер», а после, когда я только вышла замуж, то жила у свекрови на Малой Бронной.

Свекровь моя (я зову ее Таней, а Костька — Татой) и сейчас тут живет, она вообще прожила всю жизнь в одном и том же доме. Даже я за свои двадцать три уже не раз успела переехать из одной квартиры в другую, то есть сначала с родителями, а потом уже сама. Да вообще-то тоже не так много — сперва мы с мужем жили у Тани, а потом уехали в квартиру на «Южной». Это жилье досталось нам просто чудом, у мамы на работе образовался строительный кооператив, она в него вступила, мы поназанимали денег и через год уже въехали, а еще через полгода начались все эти экономические пертурбации, деньги подешевели, а квартиры строиться вообще перестали. Так что нам с квартирой сказочно повезло. Повезло-то повезло, и квартира очень хорошая (и, кстати, как права была мама, отказавшись взять деньги на квартиру у Димкиных родных, хотя они предлагали, а денег нам не хватало; но я разошлась с мужем почти сразу после переезда, и квартира осталась нам с Костькой, а так бы пришлось ее разменивать, ну неважно), квартира отличная, но я сильно тоскую по жизни в центре. Хотя мне сейчас от метро два шага, а в магазинах везде одинаково пусто, но просто глянешь в одно окно — Варшавское шоссе, ветер свистит, вдали горит здоровенными синими буквами надпись «Автобаза», глянешь в другое — чужой дом равнодушно смотрит сотнями окон. Разве это город? Нет, город — это здесь, в центре, тут он живой, настоящий, именно тут его сущность и суть. Дома все разные, и окошки разные, и кажется, что там, за окошками, у всех происходит какая-то такая уютная замечательная жизнь, совсем как в детстве, когда ни проблем тебе, ни забот. Жизнь происходит, а я сижу где-то на окраине с надписью «Автобаза», и даже телефона у меня нет. А может, дело вовсе не в том, в центре или на окраине, а просто мне тоскливо оттого, что я там одна. Вот вернусь сейчас домой, и что? Ребенка и того нету. Определенно не хочу.

Я медленно иду по боковой аллее бульвара, под ногами похрустывает иголочками зарождающийся ледок, поблескивая в желтоватом свете фонарей. Может, все-таки уже наступит зима? Все-таки будет не так уныло, не люблю я позднюю осень, вся она серая, размытая, неясная. А зима — это снег и мороз, все сверкает, можно уехать куда-нибудь в лес, кататься там на лыжах и лепить для Костьки снежную бабу.

Впереди уже светится огнями Пушкинская площадь, бульвар кончается, пришла. Ну и куда мне теперь? Подхожу к автомату возле магазина «Армения», набираю все тот же номер. Никого. Смотрю на часы, времени без двадцати семь, решительно сую в щель последнюю двушку и звоню своей институтской подружке Ляле. Гудок, еще один, трубку снимают.

— Ляль, привет, это я. Вы дома, можно к вам? Я на Пушке, еду, прямо сейчас.

Все, по крайней мере на этот вечер у меня есть приют и компания, мы будем пить чай, петь песни под гитару и трепаться за жизнь.

Домой я возвращаюсь около полуночи. Ко мне с плачем и повизгиванием кидается собака, бедная девочка, сидела тут все это время одна голодная. Бегом выгуливаю ее, кормлю, чтобы не возиться, остатками супа, стелю себе постель в Костькиной комнате — когда я одна, мне там уютнее. Будильник, душ, спать. Собака, пользуясь моим чувством вины, залезает на кровать и возится, пыхтя, в ногах. Пихаю ее пяткой сквозь одеяло, она затихает, и я тоже проваливаюсь в мягкое, теплое облако сна.

СРЕДА, 21 ноября

Сегодня я просыпаюсь без десяти семь сама, безо всяких посторонних вмешательств вроде будильника или той же собаки. Собака, кстати, вообще еще спит, даже похрапывает. Еще бы ей не спать, со мной-то в кровати. Костьки нет, поэтому можно было бы немного поваляться в постели, времени на все хватит — без ребенка я могу собраться мгновенно. Но искушение в кои-то веки самой разбудить собаку пересиливает. Пусть тоже узнает, противная, думаю я, и начинаю ее тормошить. Проснувшись, она, ясное дело, тут же вспоминает, что ей до зарезу нужна прогулка, и далее утро развивается по известному сценарию.

Погода решила временно исправиться, сегодня в виде исключения нет ни снега, ни дождя, небо ясное, солнышко светит. Ночью подморозило, нет противного хлюпанья под ногами, и вдоль обочин поблескивает немного снежка. У собаки мерзнут с непривычки лапы, она смешно поджимает их все по очереди, пытаясь передвигаться на трех ногах. Моим ногам в резиновых ботах тоже не жарко, да и плащ, надетый по привычке прямо на халат, продувается довольно-таки ощутимо. Днем, конечно, будет теплее, весь снег растает и потечет, но все равно, пожалуй, формально уже можно переходить на зимнюю форму одежды.

На самом деле мне ужасно хочется влезть поскорее в зимние наряды, вернее, в зимний наряд. К этой зиме я разжилась замечательным кроличьим полушубком, жутко красивым — он такой яркий, черно-бело-серый, весь полосатый. Точнее, даже не полосатый, а кусотчатый, то есть весь из кусочков, но если не вглядываться уж очень пристально, то кажется, что полосатый.

Как я им обзавелась — это целая история. В начале лета на даче, перетряхивая сундуки, мама обнаружила среди прочего добра примерно с десяток старых кроличьих шапок-ушанок. Все мужчины в нашей семье носили и носят такие шапки, снашиваются они довольно быстро — года два-три, и шапка приличный вид теряет. Но облезают только края и козырек, а вот донышко и изнанка ушей, как выяснилось, неплохо сохраняются. Выкинуть такую кучу шапок, негодных только наполовину, мамина рука не поднялась, но что с ними делать, тоже было неясно. И тут у мамы родилась очередная гениальная идея. Ее вообще посещает множество идей, которые, будучи воплощенными в жизнь, оказываются вполне гениальными, хоть, может, поначалу и звучат несколько странно, чтоб не сказать абсурдно. Так вот, конкретная идея заключалась в следующем: надо из этих шапок сшить мне одежду на зиму, которой у меня на тот момент не было. На шубу меха явно не хватает, значит, пусть будет полушубок.

Поскольку зимней одежды у меня действительно не было, купить или достать ее негде, а кроличьи полушубки были в моде, эта идея нашла во мне живейший отклик, и я тоже загорелась. Среди знакомых и родственников была объявлена компания по сбору старых кроличьих шапок (такое добро водится почти в каждом доме), и в короткое время у нас собралось штук сорок шапок разной степени изношенности. Кроме того, у запасливой тети Тани нашлась выделанная кроличья шкурка, снежно-белая и очень красивая. Решено было, что она послужит основным украшением будущей шубы.

Со всем этим пушистым ворохом мы с мамой отправились в кооперативное ателье по пошиву меховых изделий. Такое как раз недавно открылось в центре городка, на краю которого находится наша дача. Мастера в ателье, не избалованные наплывом посетителей, не отказали нам сразу и наотрез, хотя видно было, что идея не привела их в восторг. Нам было дипломатично сказано, что материал-де не подготовлен, работать с ним в таком виде нельзя, что все шапки надо бы распороть, а полученные кусочки перебрать и выстирать. Считая поставленную перед нами задачу практически невыполнимой, мастера вежливо распрощались, приговаривая, какие мы изобретательные и хозяйственные, и в душе надеясь никогда больше нас не увидеть.

Но не тут-то было! Уж если мы с мамой что-нибудь решим, нас так легко не остановить. Следующие три дня наш крохотный участок был практически весь покрыт разноцветными клочьями меха, а посреди всего этого сидели мы с мамой и, прерываясь только на решение неотложных домашних проблем, как-то приготовление пищи, словно заводные распарывали шапки и разбирали кусочки по степени пригодности. Потом еще два дня все хозяйство, аккуратно постиранное, сушилось на чердаке.

Через неделю мы вновь появились на пороге ателье. Мастера, сраженные нашим упорством, заказ приняли, назначив сравнительно низкую цену и месяц срока. В лучших традициях ненавязчивого советского сервиса, даром что с кооперативным лицом, месяц этот сперва растянулся на два, а потом ателье вообще переехало из здания в центре городка куда-то далеко на окраину, в унылое строение на задворках водного коллектора. Но в конце концов, уже ближе к исходу сентября, я обрела долгожданный полушубок. Он действительно получился очень хорош, не зря столько мучились, одна беда: мы забыли про материал на подкладку, и швея поставила туда, что подешевле — сатинчик унылого синего цвета, ни дать ни взять семейные трусы. Но снаружи не видно, а снимать шубку можно аккуратно, не светя подкладкой во все стороны, так что это и не дефект почти. И вот наконец похолодало, и теперь можно ходить в красивой шубе и загадочно улыбаться на завистливые вопросы подруг типа: «Анька, ну где ты вечно такие тряпки шикарные достаешь?»

Под все эти размышления мы с собакой возвращаемся домой, и я, не удержавшись, достаю полушубок из шкафа и примеряю прямо на халат. Здорово! Я остаюсь очень довольна верхней половиной своего отражения в зеркале (нижняя, где торчит халат, не в счет). Белые полоски меха подсвечивают лицо снизу, золотистые кудри спадают на плечи, щеки после прогулки разрумянились, глаза горят. Всегда знала, что я хорошенькая.

Между прочим, хорошенькая ты моя, времени без двадцати восемь, чайник на кухне обсвистелся, а ты тут стоишь, любуешься...

Быстренько завариваю чай, кидаю в собачью миску какую-то еду и, пока чай стынет, одеваюсь на выход — джинсы и свитер. Перед зеркалом в ванной наскоро рисую себе основные черты лица. Косметикой я пользуюсь минимально, поэтому много времени этот процесс не занимает. Снова в кухню, пью чай и думаю о том, как же хорошо, что я с детства не люблю кофе. Кофе в наше время не найти днем с огнем, а если к нему привыкнуть, то без него никак, вот бы мучилась сейчас... Да и варить его по всем правилам долго и хлопотно.

Ставлю пустую чашку в раковину, мыть не буду, из-за одной чашки руки мочить... Вот наберется побольше посуды, вымою всю сразу. Без Костьки я вообще веду страшно свинский образ жизни, не готовлю, не убираюсь. Как хорошо, что он есть, Костька, это хоть как-то заставляет держать себя в руках.

Уже собираюсь выходить и тут осознаю, что шубка-то, конечно, да, а вот с обувью проблема. У меня есть две пары сапог: новые осенние на высоком каблуке и старые зимние — я их ношу пятый год, и там уже дырки протерлись. Что надевать сегодня, непонятно — в осенних холодно и, кроме того, скользко, а в зимних мгновенно промокнут ноги, так как днем все растает и будут сплошные лужи. Хорошо было бы купить новые зимние сапоги, да только вот вопрос — где. Ой, может, выдастся полдня свободных, похожу по комиссионкам, хоть какие-нибудь поищу.

А сейчас я, поколебавшись, надеваю старые зимние, с утра все-таки еще не так мокро, ходить весь день на каблуках нелегко, да и просто жалко новые сапоги по грязи трепать. Смотрю еще раз на себя в зеркало — очень, очень неплохо. Сую на всякий случай в сумку шапку — все, пошла.

На работу удалось прийти вовремя, даже чуть пораньше, так что Динин ежеутренний звонок застает меня уже за пишущей машинкой. Вчера была редколлегия, и сегодня у меня полно работы: надо напечатать все рецензии и ответы авторам, пораспихать по конвертам и разослать. Кроме того, на столе лежит стопка неразобранных статей — видно, вчера к вечеру принесли, и Дина не стала с ними возиться. Но это я все спокойно успею, это хорошо, что есть, чем заниматься, хуже, когда текущей работы нет и надо просто сидеть в конторе без дела, отсиживать свое время. Я от этого всегда начинаю выходить из себя — как подумаю, что могла бы в это время сделать и то, и это...

Надо бы, кстати, сегодня после работы остаться, сесть в редакции за компьютер и порисовать графики для диплома. Нужные данные я вроде все уже ввела, не забыть бы попросить Катю оставить мне ключ в нашем секретном месте — на притолоке двери. Мы с ней часто это делаем, потому что я хожу на работу только через день, а так проблем с возвратом ключа не возникает. Если я построю еще штук десять проклятых графиков, мне хватит материалов для диплома, можно будет написать практическую часть с результатами эксперимента, и наплевать, что начальник просил построить их все — там около шестидесяти, я знаю, что ему нужно для диссертации, вот пусть сам и строит.

С начальником своим — тот еще начальник, даже не научный руководитель, просто аспирант в лаборатории, тридцать пять лет, борода и лысина, поручили ему меня курировать, он и старается — я рассорилась еще летом, когда ходила работать в ФИАН каждый день, благо Костька с мамой был на даче. Мы ставили эксперимент, шеф попутно пытался ко мне приставать, приглашал к себе в гости видик посмотреть, но успеха не имел. С тех пор он и придирается, поводов у него полно, я просто физически не могу ходить туда четыре дня в неделю, как положено по расписанию. Работа, ребенок, но кого это волнует. А то, что, приходя, я пашу как проклятая, не разгибаясь, за все пропущенные дни, можно не замечать. Вообще в этой лаборатории никто особо не надрывается. Здесь делает диплом еще один парень из моей группы, Саша. Вот он-то как раз ходит каждый день. И весь день играет на компьютере в «Диггера». И считается старательным, прилежным и хорошим студентом в отличие от меня, лентяйки и прогульщицы. Ничего, вот завтра схожу, получу свой выговор, покажу графики и теоретическую часть, пусть шеф поправит. Мне все это до фонаря, работа у меня уже есть, лучшей не надо, и распределения я не боюсь, вот только диплом защитить, и гори вся эта физика поверхности синим пламенем...

Телефонный звонок. Снимаю трубку, привычно говорю в нее: «Алло, редакция», — и слышу Костькино удивленное: «Ася, ты что, какая редакция, это же ты?» Болтаю с ним немножко, потом справляюсь у тети Тани, все ли в порядке. У них все хорошо, мама собиралась за Костей сегодня после обеда, и я прощаюсь, успокоенная, что в ее планах ничего не изменилось. Заодно звоню уж и Кате по местному телефону, выясняется, что она собиралась в обеденный перерыв уходить, так что можно повозиться с графиками, не дожидаясь вечера. Постараюсь, вообще все успею сделать, освобожусь пораньше. Обедом, правда, придется пожертвовать, но есть вроде пока не очень хочется, а потом куплю себе какую-нибудь булку в кулинарии.

Тут приходит Дина, я показываю ей отпечатанные рецензии, и она остается довольна. Замечает мой полушубок, хвалит и его тоже. Жалуюсь ей на дурацкую подкладку и, пользуясь ее настроением, спрашиваю, нельзя ли после обеда, если Кати не будет, сходить поработать на компьютере, ведь текущие дела вроде сделаны. Дина милостиво разрешает с условием, что в четыре я вернусь в эту комнату, а то ей тоже надо уходить. Ура! За три-то часа я точно все успею, даже и начальнику графиков построю, ладно уж, — может, хоть ругать будет меньше.

До обеденного перерыва с рассылкой рецензий покончено, и, раз уж меня отпустили на компьютер официально, решаю сбегать все-таки пообедать в столовую. Надо хоть раз в день съесть что-нибудь человеческое, не всухомятку. Народа там мало, и я успеваю уложиться с обедом в пятнадцать минут.

Три часа работы на компьютере пролетают незаметно. Хоть я и не люблю компьютеры как таковые, строить эти графики мне нравится, по крайней мере я понимаю, что и почему делаю. И результат, как ни странно, получается как раз тот, который я ожидала. Вот пусть только этот бородатый зануда скажет завтра, что все мои теоретические измышления — абсолютная чушь. Хотя, конечно, он всегда найдет, что сказать. Графиков удается построить и распечатать штук пятьдесят, вместе с таблицами данных получается толстенная пачка, и я решаю не тащить ее домой, а оставить здесь. Все равно завтра ехать в ФИАН по Ленинскому проспекту, как раз мимо редакции, тогда и заберу, крюк небольшой. Отбираю только те листочки, которые пойдут в диплом, — их возьму домой, сразу и подошью.

Возвращаюсь в нашу комнату. Без меня принесли пару новых статей, на что Дина и указывает с легким неудовольствием. Зарегистрировать две статьи — дело ровно пяти минут, и я молча его выполняю. Дина и сама понимает, что зря ворчала, поэтому, собираясь уходить, она разрешает мне в виде исключения не сидеть ровно до шести, а тоже уйти пораньше, «если не будет посетителей». Посетители после четырех часов заходят редко, а уж после пяти их и совсем не бывает. Я решаю про себя честно досидеть до половины шестого, все равно домой не очень охота, а Игорю — так зовут моего хахаля — я опять не могу дозвониться.

Вообще, наверное, пора заканчивать с этим романом. Длится он уже почти два года, начавшись сразу после того, как мы с Димкой разошлись. А если честно, то даже немножко раньше, но не суть важно. В последнее время Игорь упорно зовет замуж, но мне не хочется, хотя он, конечно, очень хороший. Даже слишком. В этом-то, наверное, все и дело. Он такой правильный всегда и во всем, честный, добрый, порядочный, никогда не делает ничего плохого, моет по вечерам посуду без напоминаний и дружит с Костькой, но отчего-то в последнее время эта абсолютная положительность меня раздражает. А если совсем честно, то это последнее время тянется уже довольно давно. Даже ругань с бывшим мужем кажется на этом благополучном фоне чем-то захватывающим. Все-таки я бессовестная. Ведь когда-то именно на эту искреннюю заботу я и клюнула, замороченная и уставшая от ежедневных семейных разборок. А теперь мне острых ощущений не хватает...

Стыдно пудрить мозги и морочить зря голову хорошему парню, но после непрерывного общения с ним в течение трех дней я начинаю тихо лезть на стенку от скуки. А сказать: «Уходи совсем», — мне почему-то жалко. Типичный случай собаки на сене. Игорь, бедняга, конечно, все это видит, но он-то меня действительно любит и еще на что-то надеется. Хотя, наверно, надеяться тут уже не на что. Год назад, если бы я не могла ему дозвониться два дня подряд, я бы уже двадцать раз его разыскала, заехав за ним в институт, где он часами пропадает за компьютером, или позвонив в его альпинистскую секцию. А сейчас я ничего такого не делаю, нет дома — и не надо, несмотря на то, что мне тошно одной по вечерам в пустой квартире. Сам он поймать меня практически не может, телефона нет, а заезжать домой без уговора я не разрешаю, чтобы он не нарвался там случайно на Димку. Нелепо, конечно, бояться бывшего мужа, но тут я ничего не могу с собой поделать. А вдруг я решу с ним когда-нибудь помириться — он же мне в жизни не простит. Подожди-ка, ведь он, в смысле Игорь, мог бы мне при желании сюда, на работу, позвонить. А что это он, в самом деле, не звонит? Прямо интересно. Как я раньше про этот телефон не сообразила?

Будто в ответ на мои мысли, звонит телефон. Я вздрагиваю, хватаю трубку, забыв даже сказать: «Алло, редакция». Но это не Игорь, это Наталья, моя подруга еще со школьных времен. Она звонит с работы в страшном возбуждении:

— Аська, слушай, у нас тут намечается распродажа, сейчас разыгрывают талоны, говорят, может, даже сапоги будут, если тебе надо, я попробую для тебя вытянуть, думай быстрей!

— Господи, что тут думать-то, конечно, надо, я уже год без сапог, слушай, а какие?

— Ничего не знаю, потом перезвоню, — говорит она и отключается.

Я кладу трубку и сижу в легком обалдении. Наташка работает в крупном банке, банки сейчас живут богато, распродажи у них хорошие, чем черт не шутит, вдруг повезет.

Игра в распродажи за последний год охватила практически все московские предприятия. Поскольку в магазинах ничего купить нельзя, то, чтобы люди не разбегались с работы в поисках несуществующих товаров, кто-то из «гениев» управления придумал привозить товары прямо на предприятия и распродавать на месте. В некоторых местах, наоборот, выдают талоны, по которым можно пойти в определенный магазин в строго определенное — с точностью до часа — время и там купить, что дадут. Естественно, для посторонних покупателей с улицы магазин в это время закрыт. И к тому же, почти никогда заранее не известно, что именно будет на распродаже в этот раз. В любом случае раскупают все, а потом меняются друг с другом, кому что нужно. Вот НИИ, где работает моя мать, уже год только так и живет — сперва все составляют списки очередей на участие в следующей распродаже, потом сама распродажа, а потом народ долго обменивается добычей. Весь институт увешан объявлениями типа: «Меняю черные осенние мужские ботинки 43 размера (распродажа от такого-то числа) на детскую куртку любого цвета 25 размера (распродажа от такого-то числа)». Эта бурная жизнь продолжается до объявления об очередной распродаже, после чего цикл повторяется. Работать при этом, естественно, всем стало некогда абсолютно, зато народ сидит на работе, как пришитый.

У нас в конторе тоже бывают распродажи, но они проводятся в центральном издательстве, это совсем в другом месте, где-то на «Кировской», нашей редакции перепадают оттуда крохи, а уж с моей полставкой рассчитывать и вовсе ни на что не приходится. Неважно, я терпеть не могу всю эту возню, и сейчас тоже, если бы только не сапоги... Тут телефон опять верещит, и уж совсем вздрюченная Наташка кричит в трубку:

— Ну, мать, ты и везучая, я для тебя талон вытащила, их там всего три на отдел было, представляешь, ведь вот если бы для себя тянула, ни за что бы не досталось, а сапоги точно будут, финские, зимние, говорю же, везет тебе, как никому!

— Наталь, подожди, а тебе что, ничего не надо, что ли, может, ты лучше сама?

— Нет, сапоги у меня уже есть, если б не ты, я бы и связываться не стала, я только для тебя в это дело влезла, так что давай бегом, это сегодня в шесть, в универмаге «Сокольники», опаздывать нельзя, сама знаешь, а тебе еще ко мне за талоном заезжать.

Судорожно смотрю на часы, времени без десяти пять, в Сокольники ехать минут сорок пять как минимум, а до Наташкиной работы тоже минут сорок, причем в другую сторону. Тут я осознаю, что и денег у меня тоже нет, с собой всего рублей двадцать, это смешно, сапоги стоят как минимум сто тридцать, если не все сто пятьдесят.

— Наташ, поезжай сама, я не успею, и все равно у меня денег нет с собой.

— Господи, вот дура-то! У меня есть деньги, я нарочно сегодня четыре сотни взяла, заберешь вместе с талоном, отдашь потом, не ной, только время теряешь, беги!

— Подожди, лучше не так, все равно не успею, я позвоню сейчас Ляле, если она сможет, пусть заберет у тебя талон, ей как раз по пути, и привезет в Сокольники, вдруг у нее и деньги есть, а то мы с тобой видимся раз в сто лет, когда я еще отдать-то смогу.

— Слушай, делай как знаешь, пусть твоя Ляля мне снизу позвонит, я выйду. Жду.

Набираю скорее Лялин номер — к счастью, она дома, все сразу понимает и соглашается. Мы договариваемся встретиться у входа в магазин, я кладу трубку, быстро прибираю на столе, чтоб ничего не валялось, хватаю шубу, запираю дверь и бегу к метро.

Днем снег растаял, сейчас, к вечеру, опять начало подмораживать, с неба сыплется какая-то крупа, а под ногами каша из мокрого снега. Я несусь, не разбирая дороги, прямо по лужам, и у меня, естественно, моментально промокают ноги. Ну и ладно, а если б на каблуках была? Вообще бы в лужу свалилась.

Когда без десяти шесть я добираюсь до универмага «Сокольники», на улице совсем темно. Фонари горят через два на третий, и то еле-еле. Огромный магазин кажется пустым, свет на первом этаже притушен, и только у дальнего от метро входа толпится народ. Мне, наверное, туда и надо. Подхожу. Это очередь, человек семьдесят. Становлюсь в хвост, спрашиваю у стоящих впереди:

— Вы на распродажу, на какое время?

Все, как и я, на шесть. Уже хорошо. Спрашиваю дальше:

— А вы от банка такого-то?

И натыкаюсь на недоуменное:

— Нет, девушка, какой еще банк, это распродажа для тех, кто в октябре на картошку ездил.

О Господи, неужели я что-то напутала?! Тут вдруг неизвестно откуда взявшаяся Ляля дергает меня за рукав и шепчет в ухо:

— Молчи, все правильно, Наталья мне говорила, что это как будто за картошку.

Ладно, картошка так картошка, какая разница. Главное, Ляля пришла, талон и деньги у нее, все в порядке. Мы начинаем обсуждать, что хорошо было бы купить, что взять для Наташки и так далее.

Так проходит минут двадцать, морозец вполне заметный, мои насквозь мокрые ноги совершенно закоченели. Хорошо, что шапка с собой была, хоть уши удалось спасти. Не заболеть бы после этого, и зачем только я вообще сюда потащилась... Наконец впереди открывается дверка, толстый милиционер встает в проеме и начинает пропускать по одному.

Когда очередь доходит до нас с Лялей, выясняется, что вдвоем с одним талоном входить нельзя. Расстроенная Ляля передает мне талон и деньги, но я, уже знакомая с этими ментовскими штучками, говорю ей тихо: «Иди туда, где выход, и стой там, я знаю, что делать». Сую талон в нос менту, прохожу мимо него, поднимаюсь по лестнице на второй этаж и через весь длинный зал иду к выходу. Там для таких умных, как я, тоже стоит милиционер, но я, нимало не смутясь, подхожу к нему и очень уверенным тоном заявляю: «Сейчас должна подойти моя сестра, мы с ней в очереди разминулись, и у меня ее талон остался, вот он, — при этом демонстрирую менту свой единственный талон, — пропустите ее, пожалуйста». По лестнице подымается запыхавшаяся Ляля, я хватаю ее за руку, и мы входим внутрь. Мент не произносит ни слова — то ли вообще не понял, что происходит, то ли ему наплевать.

— Ну ты даешь! — только и говорит Ляля, и мы устремляемся в обувной отдел.

Там уже выстроилась очередь, где-то минут на сорок, мы занимаем и отходим побродить по магазину. Пока мы покупаем по мелочи то и се (ничего особенного тут и нет — какая-то косметика, кофточки так себе, сумочки), Ляля просит меня уступить ей сапоги, если будет ее размер. Просьба ее оправданна, потому что размер ноги у Ляли нестандартный, сорок второй, и если у меня есть проблемы с покупкой обуви, то у нее их втрое больше, и потом, она мне все привезла... Но, с другой стороны, очень жалко уступать сапоги, они нужны до зарезу, мне просто не в чем ходить, да и мечта была уже так близко... Я бормочу что-то неопределенное вроде: «Там посмотрим», — и мы возвращаемся в свою очередь.

Она уже на подходе, минут через пять мы предъявляем заветный талон, и нас впускают в отдел. Продают сапоги и туфли, на один талон — одна пара обуви. Туфли нам на фиг не нужны, мы прямым ходом кидаемся к сапогам. Чудесные сапоги, австрийские, коричневые, на «манке». Я беру примерять свой размер, Ляля — самый большой из имеющихся. Ляле сапоги малы — вопрос отпал сам собой, а мне великоваты, я беру на размер поменьше. Эти оказываются тесны, я опять беру другую пару. Пока я меряю, Ляля бродит вокруг в слабой надежде обнаружить что-нибудь своего размера. Но вот вожделенные сапоги выбраны, я плачу деньги в кассу и, держа чек и коробку в руках, прохожу на контроль. Продавщица перевязывает коробку, надрывает чек и говорит мне:

— Ваш талон, пожалуйста, — чтобы поставить в нем штамп.

И тут я понимаю, что талона у меня нет. Вот только что был, минуту назад держала в руках, и — нет. Ужас, отразившийся на моем лице, столь явствен, что продавщица жалеет меня, говорит:

— Да не волнуйтесь вы так, отойдите пока в сторонку, поищите спокойно и заберите свою коробку, не найдете — назад поставите, без талона я отпустить не могу, — и подает мне мои сапоги.

Дальше я уже мало что соображаю, помню только, как в замедленной съемке: я судорожно роюсь в сумке, мечусь по отделу, роняя то кошелек, то перчатки, спрашиваю в отчаянии у людей, не видали ли они здесь талона — глупость, конечно, но мне не до размышлений, — а Ляля с нордическим видом ходит за мной, подбирая мои вещи, и даже не пытается ничего говорить. Так проходит минут десять, вдруг каким-то остатком разума я понимаю, что все кончено, талон пропал, но сапоги-то пока не отняли. Вот она, коробка, в руках. В последнем приступе отчаяния я беру ее под мышку, прикрывая, насколько можно, рукавом, и неспешным шагом направляюсь к выходу из отдела.

Я иду медленно, но решительно, молясь про себя, чтобы только Ляля не заорала у меня за спиной: «Ты куда?!» Слегка оглянувшись через плечо, замечаю Лялю, идущую следом за мной и прикрывающую коробку сзади. Господи, какая же она умница, все поняла!

Продавщица на контроле отвлеклась разговором с кассиршей, еще одна на выходе не обращает на нас внимания — тут все с коробками, да и толпа кругом. Мы выходим из обувного отдела и идем через зал к общему выходу, все убыстряя шаг. На лестнице мы пускаемся бегом и, выйдя наружу, продолжаем бежать. Мы несемся, тяжело пыхтя, по неосвещенной улице, и только на полпути к метро, видя, что никто не гонится вслед и не свистит, останавливаемся передохнуть, и тут я замечаю, что у меня в руке зажат надорванный чек.

— О Боже, Ляля, — говорю я, — смотри, я же за них заплатила! Вот, сто тридцать пять рублей. Значит, я их не украла?! Какого черта мы так несемся?

Мы хватаем друг друга за руки и начинаем хохотать, как ненормальные, всхлипывая и завывая от смеха. Кажется, на нас оборачиваются прохожие. Отхохотавшись, мы продолжаем путь к метро, взахлеб обсуждая подробности происшедшего. Часть пути нам ехать вместе, так что мы продолжаем вспоминать, уже сев в полупустой по позднему времени поезд.

— А я смотрю, — рассказывает Ляля, — ты пошла к выходу. Ну, думаю, совсем с горя спятила. Только хотела крикнуть, хорошо, сообразила вовремя — и за тобой.

— Я так боялась, что ты заорешь, тогда бы все. Какие же мы с тобой дуры, неслись потом, будто вправду украли...

— Между прочим, я убеждена была, что украли, ужас. Довели нас с этим талоном до ручки, уже сама не знаешь, что где. Ладно, я выхожу на следующей, счастливо. Ты давай осторожней, не потеряй ничего, а то, я вижу, ты до сих пор еще не в себе.

Ляля выходит, а мне осталось две остановки до пересадки, и там еще... Весь остаток пути я крепко прижимаю к себе коробку. Купила все-таки, новые, такие красивые, теплые, удобные. Как жалко, что дома нет телефона, даже не рассказать никому, не поделиться радостью. И Наташке надо спасибо сказать. И денег я кому-то из них должна, даже не спросила в суматохе. Ничего, завтра найду где-нибудь телефон, а сейчас прямиком домой, приходить в чувство.

Когда я открываю свою дверь, в квартире почему-то горит свет. Я даже не успеваю ничего сообразить и испугаться, как из кухни выходит Игорь. (У него тоже есть мои ключи, я как-то дала ему на всякий случай, надо вообще-то забрать.) Но сейчас я страшно рада, мне просто необходим слушатель, он даже не успевает спросить, где я была, как я обрушиваю на него всю сагу о сапогах. Я триумфально тащу коробку в комнату, распаковываю, примеряю и при этом не закрываю рта. Собака возбужденно носится вокруг, сует нос то в коробку, то в сапог. Она-то всегда чувствует мое настроение, лапочка, все понимает и разделяет, нет бы Игорю так, но от него разве дождешься... Спокоен, как удав.

— Ненормальная, — говорит он мне ласково. — Ну купила, и замечательно, хорошие сапоги, но нельзя же так. Ты успокойся, пойди хоть чаю попей, там чайник горячий. Может, поешь чего-нибудь?

Есть я не хочу. Игорь наливает мне чаю, но я не пью, я все еще переживаю случившееся вслух. Нет, ни одному мужику, даже самому лучшему, этого не понять. Ведь я купила са-по-ги! Я их столько искала, столько мечтала... Ходила почти босиком. Так настрадалась в этом магазине, а тут какой-то чай.

Внезапно я как-то сразу ощущаю сильную головную боль и общую усталость. Меня начинает знобить и трясти, испуганный Игорь приносит градусник, сую его под мышку — 38,2. Так и есть, заболела, не прошли мне даром мокрые ноги. Я сразу же съедаю две таблетки анальгина, влезаю в теплую пижаму, халат и шерстяные носки. Ну никак нельзя заболевать, завтра кровь из носу надо в ФИАН. Ох, черт, ведь еще и с собакой гулять...

Добрый Игорь сам выходит с собакой. С его стороны это просто гражданский подвиг, он мою собаку терпеть не может. Она была куплена, невзирая на громкие протесты с его стороны, и он поклялся никакого участия в собачьей жизни не принимать. Сам он страшный кошатник, но при этом все равно хороший человек. И чего мне еще надо?

Анальгин действует, озноб понемногу утихает, но в висках стучат молоточки, и перед глазами мелькают белые искры. Еще, наверное, и давление поднялось. Все-таки, скорее всего, это не простуда, а стресс от пережитого. Если так, то ничего, до завтра пройдет, надо просто лечь скорее спать, и все.

Игорь возвращается, я делюсь с ним своими предположениями. Он соглашается, что такое запросто может быть, в стрессах он, будучи альпинистом, кое-чего смыслит. У него, правда, в голове не укладывается, как можно добиться стресса простым актом покупки сапог, но рецепт во всех случаях один — расслабиться, согреться и постараться заснуть. Я ухожу в Костькину комнату, не зажигая света, снимаю халат и забираюсь в неубранную с утра постель — вот как хорошо не быть излишне аккуратной, а то возиться бы пришлось. Собака, мокрая и холодная после прогулки, тоже тут как тут. «Ну и денек», — успевает еще пронестись в голове последняя на сегодня мысль, и я блаженно отключаюсь.

ЧЕТВЕРГ, 22 ноября

Я как-то очень славно просыпаюсь, медленно, постепенно, блаженно потягиваясь с закрытыми глазами, не то что обычно — толчок и все, как будто и не спала. И сны снились хорошие, жаль, не помню о чем, знаю только, что хорошие. Они даже еще не до конца разлетелись, вот бы поймать их и досмотреть, но я зачем-то приоткрываю глаз и бросаю взгляд на часы. Без четверти восемь! Катастрофа! Опоздала! Вся благостность мигом исчезает, я вскакиваю с постели, как ошпаренная, и мчусь в ванную.

Под душем до меня вдруг доходит, что никуда я, собственно, и не опаздываю, я же сегодня не работаю, сегодня надо в ФИАН, а туда можно прийти хоть в одиннадцать, раньше в лаборатории все равно почти никто не появится. И вообще надо еще посмотреть, может, я все-таки заболела вчера. Вслушиваюсь в свой организм повнимательнее, вроде бы все в порядке. Горло не болит, насморка нет... А сапоги вот у меня теперь есть! Сейчас одену и в новеньких пойду!

Вылезаю, воодушевленная, из ванны и иду смотреть в окно — оценивать климатические условия. На улице снова ясно и холодно — минус пять. В плаще на халатик уже не погуляешь, надо придумывать что-то более основательное. Не мучаясь долгими раздумьями, надеваю джинсы и старый свитер — тепло, и переодеваться потом недолго. Опять же, и при мужике в халате не ходить.

Игорь крепко спит в большой комнате, я заглядываю туда тихонько, но будить его мне жалко, пусть поспит пока. Вернусь с прогулки, тогда разбужу, ему вроде бы тоже опаздывать некуда, на лекции он не ходит, а компьютер может и подождать. Здорово я вчера продинамила беднягу со своими сапогами, но, с другой стороны, не нарочно ведь...

Новые сапоги одевать на прогулку с собакой все-таки жалко, влезаю в старые, сырые после вчерашнего. Естественно, напрочь забыла сунуть их вечером на батарею. Собака нетерпеливо топчется по прихожей, отпихиваю ее в сторону, чтоб не мешалась, и открываю дверь, стараясь по возможности не скрипеть. Тщетно. Не скрипеть моя дверь не может в принципе, а уж если в доме кто-то спит... Как будто нарочно. Смазать бы ее надо, может, на выходных соберусь и сделаю, масло постное есть... Конечно, дверь лучше бы машинным смазывать, но где ж его взять? Про мужиков я вообще молчу — как в доме толпиться, так кучами, а как дверь смазывать, так нет, все самой приходится...

На улице хорошо, легкий морозец бодрит, я иду, не спеша, вокруг дома, похрустывая снежком, а собака деловито шныряет по газонам туда-сюда. Если такая погода достоит до субботы, надо будет выбраться с Костькой в лес погулять. Может, в Коломенское или еще куда-нибудь. Игоря тоже можем позвать, если он не уедет на свои очередные альпинистские тренировки. А и уедет, не беда, позовем Димку. Да нам с ребенком и самим неплохо. Собаку возьмем — и отлично. А то мужиков этих потом не прокормишь, сожрут, нагулявшись, всю еду в доме на неделю вперед...

Когда мы возвращаемся, из ванной слышен шум воды — разбудили-таки Игоря при уходе. Раз ванна занята, собака остается грязной. Она, впрочем, этим обстоятельством весьма довольна, бежит на кухню, оставляя за собой по всему коридору следы лап, и гремит оттуда своей миской, напоминая мне о более насущных вещах.

Я тоже прихожу на кухню, ставлю чайник и начинаю соображать, из чего бы такого сделать Игорю завтрак. Самой-то мне вполне достаточно чашки чая, но мужиков надо с утра кормить. Эта истина намертво вложена в меня мамой. С детства. В ее версии, правда, это относилось ко всем домочадцам, но я со временем есть по утрам отвыкла, а других баб в моем доме не водится, если не считать собаки. Ее-то я раньше всех кормлю — поди не покорми такую.

Можно, конечно, поджарить яичницу с сосиской, но жалко сосиску, да и яиц осталось четыре штуки — для Костьки хватит еще на неделю, а если сейчас скормить Игорю пару яиц, то в субботу придется вместо гулянья тащиться на рынок. Перетопчется. Ни сыра, ни творога тоже нет, что же такое придумать-то? О, сварю овсянку. Вот узнаю только на всякий случай, будет ли он ее есть.

Игорь как раз появляется в кухне, здоровается и спрашивает, как я после вчерашнего.

На овсянку он согласен, он вообще непривередлив в еде, я, например, такую пакость, убей меня, по доброй воле есть бы не стала. Я не терплю каши с детства. Тогда каждое воскресное утро начиналось с овсянки — в будние дни маме было некогда готовить завтрак, она спешила на работу, а мы (папа, сестра и я) ели что придется, бутерброды или яичницу (яичных проблем тогда почему-то не возникало), зато в воскресенье каша была неизбежна, как небесная кара. Костьке я каш не варю, только гречневую, а овсяную крупу держу в доме исключительно для собаки. Ну и для Игоря.

Пока я варю кашу, помешивая, чтобы не подгорела, мы обсуждаем грядущие планы. На выходные Игорь собирался поехать тренироваться в Царицыно, лазать там по стенкам до посинения, я так и предполагала, поэтому даже не огорчаюсь. Кроме того, у него новая идея — в конце января, сразу после сессии, они, оказывается, решили сходить в лыжный поход на Белое море недели на две и уже сейчас начинают активные сборы.

Сборы в поход — жуткий процесс, в ходе которого по всей Москве собираются по знакомым или добываются иными правдами и неправдами разнообразные палатки и примуса, каны и котелки, рюкзаки и скатки и прочее снаряжение. Все это сваливается в кучу посреди той квартиры, которая назначена общей базой, параллельно закупается необходимое продовольствие и складывается в шкафы и холодильники той же квартиры. И в довершение всего то оборудование, которое нельзя достать, изготавливается (шьется из парашютного шелка или сваривается из металла, как повезет) прямо на месте.

Года полтора назад, на заре нашего романа, будучи влюбленной и неопытной, я сдуру согласилась устроить в своей квартире основную базу. Мне, видите ли, хотелось таким образом достичь понимания и слияния душ, сама-то я в походы не хожу. Хорошо, что это было летом, хоть Костька был на даче. Я даже ничего не говорю о том, что месяц по квартире шастали загадочные бородатые личности в брезентовых куртках, что не умолкала швейная машинка и что я неоднократно набивала себе синяки о странные металлические предметы типа ледорубов, только «гораздо лучше, это же принципиально другая конструкция», — к этому всему я была морально готова, да и Игорь предупреждал о легких неудобствах. Но когда после их отъезда по всей квартире остались масляные пятна на полу, мелкие клочья капроновых ниток на стульях, диванах и одежде и стойкий бензиновый запах, я сломалась. Особенно запах меня достал. Нитки за месяц Игорева отсутствия почти все удалось изничтожить, но вонять бензином не стало меньше ничуточки. Происхождение вони вернувшийся Игорь объяснил так: «Ну, перебирали примус, разлили немножечко, впиталось, конечно, да ерунда, уже ведь и не пахнет почти».

Потом было еще несколько походов, но тут уж я, плюнув на слияние душ и репутацию

«своего парня», защищала квартиру, как лев. Игорь, впрочем, не очень настаивал, известно, что, как правило, человек, не будучи сам походником, может вынести «серьезные сборы» только единожды.

Поэтому, едва заслышав о сборах в очередной поход, я на автомате выпаливаю:

— Только не у меня.

Игорь, недоуменно подняв глаза, отвечает:

— Да не волнуйся, что ты сразу так дергаешься, никто и не собирался у тебя, мы уже назначили базу у Шурика, у него родители не такие нервные.

Поскольку основная напасть миновала, я начинаю рассматривать грядущий поход уже с других позиций и более спокойно, одновременно накрывая на стол. Опасно ли это? Не более, чем прочие походы, и даже менее, так как тут не по горам лазать, а на лыжах по равнине идти. Тут я понимаю, что все это придется по времени как раз на мою защиту диплома, и спрашиваю Игоря, какого черта, я ведь просила его мне помочь. Со временем будет страшная напряженка, лишние руки нужны как никогда, и вообще ответственный момент. Но про мой диплом Игорь благополучно забыл, а сейчас что-либо переносить уже поздно — компания собралась, раскладку сделали, билеты заказали. Он предлагает мне перенести защиту диплома на попозже — дескать, сейчас я иду в первых рядах, а можно попроситься в конец списка и выйти на защиту с другой группой. Студентке с ребенком деканат должен пойти навстречу.

Объяснять в двадцать пятый раз, что уже с первого февраля я буду работать на целую ставку, и это для меня существенно — с нового года перестают платить стипендию, а, значит, защититься надо обязательно успеть в январе, не хочется. Мне лично мой диплом кажется важнее любого каникулярного развлечения, но об этом не раз говорено, и если в решающий миг все было забыто, то повторять бессмысленно, и вообще, ну его к черту с его походом.

А кроме того, уже все равно пора выходить из дому, поэтому я молча ставлю чашку в раковину и иду собираться. Так, свитер переодела, лицо нарисовала. Что надо взять с собой, чтобы предъявить шефу как свидетельство своих непрестанных научных бдений? Захожу в большую комнату и собираю с письменного стола уже написанные части диплома, черновики, особенно те, где теоретические выкладки, — что-то мне про них сегодня скажут. Графики заберу из редакции по пути, а еще из сумки надо вынуть те, что я вчера принесла, но их как раз брать не стоит, а то шеф враз изымет, это самые красивые, так, что еще — ручка-карандаш, тетрадка, она же дневник проведения работ, студбилет, вроде все. А, чуть не забыла, надо взять денег на всякий случай, вдруг удастся отдать девчонкам долг.

Из кухни слышен шум льющейся воды — это Игорь моет посуду, как же, такой непорядок, оставлять в раковине немытую. Заглядываю в кухню, спрашиваю:

— Ты идешь, а то мне уже пора? — Он кивает, выключает воду и тоже идет собираться.

Мы выходим вместе, ехать нам тоже в одну сторону, до «Октябрьской», там я сяду на троллейбус и поеду дальше по Ленинскому проспекту, а Игорь пойдет в наш институт, до которого два шага. Я никогда не любила Ленинского проспекта, хотя вся моя сознательная жизнь проходит на нем — институт, редакция, даже диплом в ФИАНе. ФИАН, впрочем, возник на моем жизненном пути случайно: после рождения Костьки я уже не могла часто ездить в Подмосковье, в НИИ, где начинала заниматься научной работой, пришлось искать место в Москве. Знакомый моего бывшего научного руководителя возглавляет в ФИАНе лабораторию, сюда-то меня и удалось пристроить на диплом. Всю работу пришлось начинать сначала, новая тема оказалась не очень интересной, но к тому времени я уже поняла, помыкавшись по разным местам, что никакая аспирантура и научная карьера мне с малышом, да еще без мужа, не светят, и начала искать работу где-нибудь в прикладных сферах. И неплохо, между прочим, получилось.

По дороге Игорь на все лады уговаривает меня перестать дуться из-за похода, и на подъезде к «Нагорной» это ему удается. Мы договариваемся, что, когда я сегодня освобожусь, зайду за ним, и мы сходим в Дом художника на Крымском валу. Там сейчас выставка японской керамики, Ляля уже была на ней и очень хвалила. А еще Игорь клянется придумать новую теорию для диплома, если мою сегодня забракуют. За разговорами мы доезжаем до «Октябрьской», выходим из метро, Игорь сажает меня в троллейбус, целуя на прощанье, и бежит к зданию института.

Забрав по дороге графики из редакции и удачно увильнув в троллейбусе от контролера, я подъезжаю наконец к остановке «Магазин „Москва“», перехожу Ленинский и медленно иду к парадному входу ФИАНа, обдумывая очередные планы проникновения внутрь. Дело в том, что ФИАН — институт секретного режима, система пропусков здесь очень суровая, и для человека со стороны получить постоянный пропуск — занятие на несколько месяцев. А мне всего-то нужно было проработать здесь чуть больше полугода, так что с пропуском никто и возиться не стал. Сотрудники лаборатории показали мне дырку в заборе, она, правда, довольно далеко, и идти к ней — большой крюк. Так что я придумала для себя несколько способов проникновения через главный вход, а дыркой пользуюсь в крайних случаях. Начинаю я с того, что с уверенным и независимым видом иду через проходную мимо вахтера, что примерно в половине случаев удается без осложнений. Если все же останавливают, показываю в окошко студенческий билет. Если вахтер попался бдительный, то я делаю круглые глаза и говорю кодовую фразу: «Я же в сегодняшнем списке». За все это время списки вахтер проверял только дважды, причем один раз ухитрился-таки найти мою фамилию в списке приглашенных академиков (я, честное слово, тут ни при чем), а в другой раз, правда, все же не пустил. Пришлось через дырку лезть.

Сегодня я попадаю на территорию с минимальными затратами и, поплутав по задворкам в поисках дорожки почище — не пачкать же новые сапоги, вхожу в полуподвал, где расположена наша лаборатория.

Поскольку времени только начало одиннадцатого, в ней почти пусто. Всего два человека сидят за компьютерами и режутся в «Диггера», судя по довольно противненькой мелодии, звучащей почти синхронно из обоих углов. В одном из играющих я узнаю Сашу, своего одногруппника, сгорающего таким способом на ниве научной работы. Пользуясь ранним временем, занимаю себе рабочее место — стул и угол стола. В крохотном помещении лаборатории работает человек пятнадцать (сколько точно, я не знаю, всех одновременно никогда не бывает), поэтому пространство и инструменты для работы — вопрос весьма актуальный. По лаборатории ходят слухи о выделении двух новых комнат, но я-то точно их уже не увижу.

Спрашиваю у Саши на всякий случай, не видел ли он Леню, моего шефа, хотя ответ знаю заранее. Ну что ж, пока его нет, можно сделать еще раз измерения тех образцов, данные которых не ложатся на общие кривые. Сверяюсь с таблицами данных и своими графиками, достаю из ящика коробки с образцами, отбираю нужные и начинаю отлаживать измерительную установку.

В двух словах суть работы состоит в следующем: в образец, кремниевую пластинку с очень ровной поверхностью, размером в квадратный сантиметр, имплантируются галогеновые контакты разной глубины проникновения. Контактов на пластинке примерно шесть, а на некоторых и все десять. Я измеряю электропроводность в каждом контакте и смотрю, как она изменяется в зависимости от различных параметров. Потом обрабатываю результаты измерений, строю графики и делаю выводы. Делать выводы, впрочем, не столько моя обязанность, сколько Ленина, мое дело — образцы. Образцов восемьдесят шесть штук, на каждом по шесть контактов, и все их я перемерила вручную по несколько раз, а наиболее удачные измерения — обработала. Но шеф Леня все равно считает меня лентяйкой и выводами делиться не хочет. Может, у него их и нет еще, выводов, ему спешить некуда, он свою диссертацию уж какой год пишет, но диплом-то мне надо уже сейчас сдавать. Поэтому я, не дождавшись, выводы написала сама, не понравится шефу — пусть покажет свои, обижаться не стану.

К половине двенадцатого я успеваю перемерить несколько образцов и кое-где даже отыскать ошибки предыдущих измерений, но тут появляется Леня. Быстро, пока он снова не удрал в какую-нибудь соседнюю лабораторию, подхожу к нему и, едва дав ему снять куртку, сую свои листочки, не обращая внимания на его ехидные замечания вроде: «О, какие люди к нам сегодня пришли!» Но все же он садится на мое место — других свободных к этому времени не осталось — и начинает читать со словами: «Ну посмотрим, посмотрим, что у тебя тут».

Он быстро просматривает мои записи, возвращается к началу, читает еще раз, потом опять перелистывает назад, а брови его лезут все выше, и в конце концов он подымает на меня слегка округлившиеся глаза и спрашивает строгим голосом:

— Признавайся, кто тебе это написал?

— Никто, Леня, я сама, третьего дня.

— Не ври, этого не может быть, я же вижу. Я не буду ругаться, что ты списала, только скажи, у кого.

— Господи, да правда же, я сама, а что, собственно, ты там такое увидел? У меня и графики похожие получились, показать?

Лезу в сумку, достаю графики, и начальник погружается в рассмотрение, сортируя листы на несколько стопок. Его подозрения в мой адрес не совсем беспочвенны, я действительно приставала и к Димке, и к Игорю, и даже к собственному отцу с просьбами

подогнать теоретическую базу под мои эксперименты, ведь они все-таки физики-теоретики, им и карты в руки. Но никому неохота было разбираться в этой горе данных и вникать в посторонние детали, так что в результате я все написала сама, честнее некуда.

Тут Леня берет часть графиков со словами:

— Вот эти, кажется, дельные, я их возьму, — задумывается на секунду и добавляет: — Да, и дай мне этот свой текст, надо дома еще разок просмотреть в более спокойной обстановке.

Графиков не жалко. Те, что мне были нужны, я и не приносила, а вот текст я отдавать не хочу. Я уже догадалась, что по счастливой случайности моя теория оказалась правильной, и боюсь, что Леня записей не вернет, а воссоздать это еще раз мне почти наверняка не удастся. К тому же, если все правильно, я бы больше сюда и не таскалась, подписала бы потом диплом у завлаба — моего формального руководителя, и все. Так что отдавать бумажки я отказываюсь наотрез. Леня сердито пожимает плечами, говорит:

— Ладно, подожди здесь, — берет листочки и уходит, как я догадываюсь, на ксерокс в секретариат. То-то же, а то все умные такие.

Пока он ходит, я продолжаю обрабатывать дефектные образцы, но уже с меньшим старанием. Через сорок минут вернувшийся Леня кладет передо мной мои листки и в ответ на вопрос, можно ли это переписывать в диплом, бурчит что-то неразборчивое. Расценив эту его реакцию как положительную, я задаю следующий вопрос: а какие, собственно, у него на меня дальнейшие виды и надо ли нам еще встречаться до защиты диплома. Ответом служит очередное пожатие плеч и издевательская тирада о том, что, конечно, таким занятым особам, как я, не до занятий наукой, и что он не смеет более настаивать... В конце концов я решаю, что с меня хватит, сколько уж можно-то, я, конечно, не образец прилежания, но все-таки работу как-никак сделала, вон даже выводы сама себе написала, да и ему, глядишь, кое-что пригодится... Я встаю, складываю образцы в кучку, сухо говорю:

— До свидания, приятно было с вами сотрудничать, — беру свои вещи и ухожу.

Озадаченный Леня замирает посреди лаборатории с разинутым на полуслове ртом, а потом бежит за мной со словами:

— Эй, подожди, куда ты, ты что, обиделась?

Еще бы, кто же ему теперь все остальное-то будет доделывать...

От Лени я решительно, хотя все-таки, по-моему, достаточно вежливо избавляюсь уже во дворе, не поддаваясь на его извинения и заверения, что вообще-то я работаю и соображаю хорошо, только приходить могла бы почаще, вот он и сердился в воспитательных целях. Тоже мне, Песталоцци, а то я без него не догадывалась, что я еще не совсем потерянный член общества. Под конец я отказываюсь от предложения встретиться как-нибудь на нейтральной территории за чашкой кофе, машу на прощанье рукой и быстро удаляюсь в направлении выхода. Ф-фу, неужели все это кончилось, да еще так относительно быстро и безболезненно? Теперь хотя бы одной заботой меньше.

Ну что ж, да здравствует свобода! Теперь сам Бог велел зажить культурной жизнью. Вскакиваю в удачно подошедший троллейбус и опять еду вдоль длиннющего, столь нелюбимого мною Ленинского проспекта в обратную сторону.

Мой институт, куда я как раз направляюсь, расположен в самом его начале. Высоченное здание на тоненьких ножках, повернутое, как та избушка, «к лесу задом». Это не шутка, на полном серьезе: здание строилось по проекту архитектора, который жил где-то далеко и в процессе строительства не участвовал. Впервые создатель увидел свое детище только уже в построенном виде. И упал в обморок — здание водрузили фасадом во двор.

Я, правда, не понимаю, чего уж он так убивался, этот архитектор. Честно говоря, предполагаемый фасад ничуть не лучше существующего. Ну чуть больше на нем бетонных выступов — большое дело. Главное, ножки-то сохранились. Еще учась на первом курсе, мы с друзьями от большой любви к альма-матер все мечтали как-нибудь ночью их подпилить...

Поднявшись на одиннадцатый этаж своей «альмы матерь», как говорит Костька, я захожу в компьютерную лабораторию, в которой Игорь проводит все свое время, не связанное так или иначе с походами. Когда он учится и как умудряется сдавать сессии на отлично, для меня остается загадкой. Но как раз сейчас в виде исключения его тут нет, а тетка, которая блюдет порядок в комнате и Игорем совершенно приручена, сообщает, что он вышел полчаса назад, но обещал вернуться. Я решаю подождать здесь, а потом сходить вместе с ним пообедать в столовку, тем более что на столе у тетки замечаю телефонный аппарат. На просьбу позвонить хранительница порядка реагирует довольно неожиданно:

— А кто вы Игорю будете?

Н-да, и в самом деле, а кто ж я ему буду-то? Задавшись чуть ли не впервые для себя этим вопросом, я выдавливаю что-то вроде:

— Ну, м-м, некоторым образом, жена...

Тетку эта расплывчатая формулировка совершенно удовлетворяет, она пододвигает ко мне телефон и деликатно отворачивается в сторону.

Сначала я звоню маме узнать, как там Костька. Все в порядке, сейчас он спит, а после они собирались пойти гулять. Потом я быстро набираю Наташкин рабочий, отчитываюсь о вчерашней экспедиции, но она уже в курсе, Ляля звонила ей вчера вечером. Я искренне благодарю ее, и тут в лаборатории появляется Игорь.

Он, оказывается, вот только что пообедал, такая досада. Одна я в столовку не пойду, пищу, которой там кормят, можно проглотить только в компании под увлекательную беседу. Игорь предлагает сходить со мной еще раз, но я решаю съесть лучше что-нибудь по дороге на выставку или зайти в кафешку выпить кофе.

Зайти выпить кофе — это только так называется, кофе я вообще не пью, а кафешка — крохотная забегаловка около входа в институт. Кофе там готовят в джезвах, настоящий и правильный, еще там бывают соки, бутерброды с засохшим сыром и мороженое, но главное не это, а то, что кафешка — исторически сложившееся место встречи всей нашей институтской компании.

Когда кто-нибудь из нас забредает в институт по какой-либо своей надобности, обязательно заглядывает в кафешку. Вот и сейчас я уже через окно вижу Лялю, сидящую в одиночестве и задумчивости над чашкой кофе. Мы заходим, подсаживаемся, Игорь идет добывать чего-нибудь съестного, а я отдаю Ляле вчерашний долг и рассказываю, как развязалась с шефом Леней и ФИАНом вообще.

— Вот увидишь, он еще статью напишет по твоей работе, — говорит Ляля. — А тебя не вспомнит, будто и не было.

— Да ладно, провались они все, диплом подпишут, а больше мне ничего не надо, — беззаботно машу я рукой.

— Не скажи, — отвечает мудрая Ляля, — тебе сейчас не надо, а потом, может, пойдешь в аспирантуру, лишняя публикация никому пока не помешала. Вы что сегодня вечером делаете? А то подъезжайте к нам, у нас, кажется, опять какой-то народ собирается.

Игорь, подошедший к столику с тремя вазочками мороженого, смотрит на меня вопросительно, но я, подумав, отказываюсь. Сегодня хорошо бы вернуться домой пораньше, убраться как следует, а то завтра Костьку привозить, а в квартире бардак.

Ляля не обижается, мы все бываем у нее достаточно часто и в больших количествах, как только ее муж нас терпит. Впрочем, с мужем Ляле повезло. И дом у них — настоящий дом, гнездо, где всем неприкаянным вроде меня тепло и уютно. Тут я Ляле просто по-хорошему завидую...

Выставка японской керамики производит на меня неожиданно сильное впечатление. Я не большой любитель и знаток, и даже не предполагала, что простые глиняные поделки могут быть так выразительны, будучи при этом столь лаконичными. Ну казалось бы, что может выражать заварочный чайник? На выставке, впрочем, представлена не только посуда, но и просто разные небольшие скульптурки. Особенно долго я стояла около фигурки с сакраментальным названием: «Любовь».

Простой куб с четкими жесткими ребрами, а сверху на нем лежит что-то такое плавное, гибкое и мягкое, по форме напоминающее расплавленные часы на картинах Дали. И неуловимый японский оттенок всей композиции, и — можно смотреть часами. И действительно понимаешь, что — любовь. Удивительно.

По выставке мы проходили часа полтора, а потом, когда вышли и стояли в очереди в гардероб, Игорь, смущенно глядя в пол, предложил заехать ненадолго к нему домой, это недалеко отсюда, буквально на полчаса. Ему должны позвонить по походным делам, что-то там, связанное с билетами, я даже не вникала, и самому ему тоже надо сделать несколько звонков. Я отказалась с легким негодованием, у меня дома своих дел полно, я даже к Ляле не поехала. Как-то уж и вовсе глупо было бы после этого тащиться к Игорю, сидеть там и слушать чужие беседы про поход.

Нет, я решительно собираюсь домой, а Игорь, помявшись, говорит, что все-таки заедет к себе, сделает все дела и приедет вечером. Может, даже машину родительскую возьмет. Я соглашаюсь, мне все равно, даже лучше, когда во время уборки никто не мешается. У Игоря к тому же есть дивная манера объяснять, что я все делаю не так, пыль вытираю плохо и вообще надо купить пылесос. Поскольку убираться я не люблю, в этом смысле он прав, но эти комментарии здорово раздражают. Так что пусть себе едет и не очень спешит.

На этом мы и расстаемся, теперь ему надо на троллейбус, а я спускаюсь в метро.

Уже подходя к дому, я понимаю, что жутко голодна, прямо слона бы съела. Вполне естественно, времени — пять часов, а чем я весь день питалась? Мороженым. Начинаю соображать, чего бы сейчас схапать такого быстренько, прежде чем начинать возню с уборкой, и понимаю, что еды в доме практически нету, не есть же мне самой Костькины сосиски.

Вот черт, ну что было раньше сообразить, купила бы бутерброд или булку в буфете ЦДХ, а теперь все, ближайший магазин — универсам через поле, и тот в пять вечера уже абсолютно пуст. Делать нечего, будет стимул закончить уборку побыстрее, потом зато картошечки себе пожарю.

С жареной картошкой у меня связано некое философски-грустное воспоминание. Шли мы как-то курсе на четвертом с Лялей из института, поздно уже, мы голодные, как я сейчас, и Ляля говорит:

— Сейчас Сашке позвоню, что еду домой, он как раз успеет картошки пожарить.

Я тогда чуть не разревелась от жалости к себе: мне с восемнадцати лет, как я вышла замуж и уехала из родительского дома, не то что никто картошки не пожарил, но даже мечтать об этом было нелепо. С тех пор я всех мужиков так и оцениваю — пожарил бы он мне картошки или нет. Игорь, пожалуй, мог бы, если бы, впрочем, не уходил в очередной поход.

Зато уборка на голодный желудок и в расстроенных чувствах делается стремительно и занимает всего минут сорок. Собака от греха подальше сразу залезла под диванчик в кухне и носу не высунула, пока я не закончила и весь пол не просох после мытья. Между прочим, когда в квартире уберешься, в ней очень уютно. Не так, конечно, как бывает после маминой уборки, — тогда квартира вообще вся светится, — но тоже ничего. А то плохо, когда ребенок приезжает, а в доме бедлам. Неправильно.

С чувством выполненного долга я чищу, жарю и с удовольствием ем заслуженную картошку, честно поделившись с домашним животным. Ем и обдумываю планы на вечер. Игорь наверняка не приедет, я, пожалуй, излишне сурово с ним простилась, но, может, это и правильно в свете наших дальнейших отношений. Чем быстрей поймет, что надо уйти, тем для него же лучше. Не выйду я за него замуж, я это точно знаю. Я даже поняла, почему. Выходить замуж, по моему глубокому убеждению, значит — иметь детей. Ради всего остального замуж можно не выходить. А детей от Игоря я не хочу. Я не могу внятно объяснить причины этого даже себе, не то что ему, это где-то на уровне подсознания, но тем не менее. Мне его жалко, но что же теперь... Я уже побывала не за тем мужем, больше нельзя глупости делать, у меня Костька...

Раз замуж я сейчас не выхожу и в гости никуда не еду, надо выбраться прогулять собаку и садиться писать диплом. Если закончить сегодня с описанием и результатами эксперимента, то останутся только дурацкие разделы по охране труда и экономике. С экономикой, допустим, просто — вступление о руководящей и направляющей роли партии, затем бессмертная фраза: «Поскольку данный проект является одной из составных частей крупной научной разработки, не завершенной полностью на данный момент по не зависящим от меня причинам, оценить экономический эффект конкретной работы в настоящее время не представляется возможным». (Я постаралась запомнить эту фразу слово в слово, когда меня учили жизни студенты старших курсов.) Ну и в завершение еще чего-нибудь о направляющей и руководящей, можно будет купить по такому случаю газету «Правда» и списать оттуда. С охраной труда чуть сложнее, но тоже справимся. Главное, основная часть в черновиках готова, сейчас перепишу по порядку, вклею графики — красота.

От работы меня отрывает звонок в дверь, сопровождаемый яростным собачьим лаем. Когда кто-то дома, собака всегда орет на звонки, как ненормальная, зато в одиночестве она ведет себя гораздо тише. Подозреваю, что, приди без меня, скажем, воры (хотя что бы им было делать в моей квартире, красть тут нечего абсолютно), собака бы встретила их радостным визгом и вилянием хвоста. Бросаю взгляд на часы — половина двенадцатого. Кого это несет в такую пору, Игорь не стал бы трезвонить, у него ключи есть...

Поколебавшись, открывать или нет, как-то страшно, я дома одна, все-таки подхожу к двери, спрашиваю тихонько:

— Кто там?

Это телеграмма. От Игоря. «Приехать не смог зпт позвони». Юморист. А то бы я так не догадалась, что он не смог. Надеюсь, звонить ему надо все-таки завтра, вряд ли он мог рассчитывать, что я среди ночи все брошу и понесусь к автомату...

Кстати, насчет все бросить идея не плоха. В ней есть рациональное зерно. Все бросить и идти спать... Броситься спать... Иду бросаться.

ПЯТНИЦА, 23 ноября

Утро пятницы ничем не отличается от всех прочих: подъем без десяти семь, душ, неспешная прогулка с собакой, последующее кормление зверей, чашка чая, оделась, накрасилась, вышла.

Выйти сегодня получилось раньше обычного, без четверти восемь. Может быть, раз я такая героическая, наградить себя, сделав по дороге небольшой крюк, чтобы заскочить в «Дом фарфора» — он в десяти минутах ходьбы от редакции. Правда, открывается, собака, только в девять, придется опоздать на работу минут на пятнадцать, рискуя нарваться на выговор от Дины. Зато, может, с утра повезет, и удастся купить какой-нибудь посуды. С посудой у меня сложности. Все тарелки в доме разные, потому что собирались по одной — от мамы, от свекрови, от тети Тани. Несколько штук я даже сперла в институтской столовке. Не из корысти — от бедности. Или, вернее, со зла — как раз в тот день я простояла все в том же «Доме фарфора» сорок минут за тарелками, и они кончились за два человека до меня. А потом мы с Игорем обедали в институтской столовке — и нате вам! У них там как раз такие тарелки, которых мне не хватило. Когда мы доели, я собрала тарелки в стопочку, вырвала из тетрадки два листа, завернула и нагло засунула в сумку, невзирая на укоризну в Игоревых глазах. А что делать, если в магазинах с тобой так обращаются? Если бы я могла купить набор симпатичных тарелок за разумные деньги, я бы так и сделала. И вообще — это было моей следующей после покупки сапог мечтой.

Кстати, о сапогах — как же вовремя я их купила, погода снова испортилась, чуть-чуть потеплело, и сразу опять небо мутное, падают клочья мокрого снега, а под ногами слякоть. Если так будет и завтра, не гулять нам с Костькой в Коломенском. Что бы такого еще придумать для малыша? Может, в музей съездить? В Васнецовский? Там такие картины, все про сказки, ему интересно будет. В Пушкинский с ним, пожалуй, рановато еще. Ладно, поживем — увидим.

Никаких тарелок в «Доме фарфора», конечно же, нет и не предвидится. Там стоят только стеклянные стаканы да глупые фаянсовые кружки, и тех, и других у меня и так хватает. По пути заодно уж заворачиваю и в «Дом обуви», с чувством собственного превосходства прохожу в новых сапогах вдоль пустого зала, покупаю бесцветный крем для новых сапог, и — уже пора-пора на работу, но тут близко, только дорогу перейти.

Рабочий день сегодня начинается и течет, как обычно, но около одиннадцати происходит неожиданная встреча.

Стук в дверь, я кричу:

— Да-да, заходите, открыто! — Дверь открывается и входит Ванин, Сергей Николаевич, мой самый первый научный руководитель.

Четыре — да, уже четыре — года тому назад в Черноголовке под его началом я начинала делать свою первую научную работу. Все было замечательно, идея интересная, тема новая и перспективная, и с учителем повезло, учил Ванин на совесть, а не так, чтобы только отвязаться от бессмысленной студентки. Мне очень нравилось у него работать, я дневала и ночевала в лаборатории, практически сама придумала и собрала установку для своих опытов, а о моей способности обращаться с керамическими образцами (высокотемпературная сверхпроводимость тогда только-только была открыта, и мы ставили разные эксперименты со сверхпроводящей керамикой) вообще ходили легенды — из соседних лабораторий приходили просить, чтобы я обработала им образец для микроскопа. За время летней практики я почти успела сделать курсовую работу, причем из нее и диплом с легкостью вырастал, и диссертация просматривалась. Беда в том, что я тогда уже была беременна Костькой, и чем дальше, тем труднее было ездить в Черноголовку и ночевать в общежитии. Какое-то время я еще приезжала два раза в неделю, потом только один, а потом, месяце на восьмом, Сергей Николаевич велел мне эти визиты прекратить, потому что наука наукой, а ребенок все-таки важнее. После рождения Костьки я взяла академический отпуск, а через год, когда вернулась к учебе, стало ясно, что, как раньше, у меня работать не получится, и именно Ванин помог мне тогда найти место и устроиться делать диплом в ФИАНе. Я до сих пор вспоминаю время работы в его лаборатории с теплом и благодарностью, если я и умею теперь ставить какие-то эксперименты, понимая сама при этом, что и зачем, то это целиком заслуга Сергея Николаевича.

А тут он вдруг пришел в редакцию, узнавать о судьбе своей статьи. Я усаживаю его, предлагаю чай и, пока чайник греется, отыскиваю статью. Поступила она, очевидно, в мое отсутствие, иначе я бы запомнила, но и так найти несложно. Сверяюсь по книге регистрации — статья в папке «На доработку». Это означает, что она в принципе принята к публикации, но есть замечания рецензента; к статье пришпилен листочек с указаниями, что именно доработать и к какому сроку вернуть статью в редакцию. Отдаю Сергею Николаевичу статью, поясняя еще раз, чего хочет рецензент. Это моя обычная работа, но сейчас я чувствую себя довольно неловко, не так-то просто ломать старый стереотип отношений и учить чему-то собственного учителя. Но Ванин — умный и тактичный человек — доброжелательно выслушивает меня, соглашается с замечаниями и, к моему облегчению, прячет статью в сумку.

За время работы в редакции я имела дело с разными людьми, далеко не каждый способен выслушать замечания спокойно, некоторые тут же начинают сражаться за каждое слово. При этом сражаться они начинают, естественно, со мной, хотя это бессмысленно, я сама никаких решений не принимаю и ничего изменить не могу. Право решать принадлежит редколлегии, в крайнем случае главному редактору, я же — простой «стрелочник». И, как положено «стрелочнику», оказываюсь виноватой в глазах разгневанных авторов. А если речь идет не о внесении изменений, а вообще о возврате статьи... И, опять-таки, все люди разные, ладно еще, если просто нервные, а к нам ведь и откровенные сумасшедшие приходят. Поскольку журнал наш в области физики считается одним из ведущих, каждый изобретатель вечного двигателя почитает своим долгом напечататься именно в нем. Таких откровенных психов (а они обычно не доверяют почте и приносят статьи лично) мы стараемся определять сразу, по внешним параметрам, и обращаться с ними бережно, как с тухлым яйцом, а то ведь они и покалечить могут. Кроме шуток, такие случаи известны среди редакторов. В регистрационной книге эти статьи подчеркиваются красной ручкой, чтобы тот, кому придется столкнуться с автором, был наготове. У меня был однажды случай, я возвращала одному из таких психов статью, сопровождая отказ вежливыми извинениями, что-де статья замечательная, но нам немного не по теме, а редакционный портфель перегружен, и что ему лучше обратиться в другое место, но я по глупости не знаю, куда именно. Он кричал на меня минут пятнадцать, что я отвечу перед потомками за зажим гениальных изобретений и что всех таких надо расстреливать на месте, а потом, не меняя тона, гневно спросил:

— И вообще, почему у вас тут закрыта станция метро «Ленинские горы»?!

— Честное слово, это не мы, — жалобно сказала я, основательно деморализованная его натиском, уж очень долго он не уходил.

— Не вы? Точно? Ну тогда ладно, — произнес псих строго и ушел навсегда, а я еще долго приходила в себя. Никогда не знаешь, что именно может подействовать в такой ситуации, хотя обучаться правильному поведению приходится достаточно быстро.

Мы с Ваниным пьем чай, и он отвечает на мои расспросы про жизнь в лаборатории, я же всех там знаю и помню.

— Между прочим, — говорит он вдруг, — у меня в этом году есть место в аспирантуре, а аспиранта толкового найти не могу. Не хочешь вернуться? — и смотрит вопросительно.

Предложение неожиданное и достаточно лестное, в аспирантуру попасть почетно и нелегко, места для всех желающих не хватает, а тут вроде само в руки плывет... Но я вспоминаю про свои вечные пространственно-временные мучения, куда пристроить Костьку, про то, что денег хоть и хватает, но излишка тоже нет, а ведь аспирантура — это в Черноголовке, и стипендия аспирантская — всего девяносто рублей. Сейчас я получаю здесь сто, и еще шестьдесят пять — стипендия, а на полной ставке будет двести, да и работа хорошая, а от добра добра не ищут. Опять мотаться по автобусам, ночевать в общаге, искать подработки по вечерам... Нет, Бог с ней, с аспирантурой, хорошо, конечно, но это не для меня.

Ванин даже не удивляется моему отказу.

— Я, — говорит, — и не рассчитывал, так, к случаю спросил. Была бы ты моей аспиранткой, бегала бы за мной целыми днями, а так вон я сам к тебе прихожу, чай пью.

Мы оба смеемся, он прощается и уходит, а я возвращаюсь к своим обычным делам. Хороший мужик Ванин, жалко, в Черноголовку к нему надо ездить. Работал бы он тут, в ФИАНе, вместо противного Лени, я бы пошла к нему в аспирантуру. Ну да ладно, и так неплохо. Все-таки, наверное, я не полная дура, если Ванин меня в аспирантуру звал, он бы не стал просто так...

Приходит Дина, я хвастаюсь перед ней новыми сапогами. Она одобряет, спрашивает с интересом, где купила. Рассказывать всю историю я не собираюсь, говорю только, что у подружки на работе, с распродажи. Дина, в свою очередь, сообщает хорошую новость — к Новому году в издательстве обещали большую премию. Пустяк, а приятно. Хоть и не аспирантура, а тоже ничего.

Весь остаток рабочего дня проходит, не выбиваясь из привычной колеи. Дина исчезает около половины пятого, а я начинаю собираться сразу после пяти. По пятницам редакция работает до половины шестого, так что пропущу я совсем немножко, все равно никто больше не придет, а мне за Костькой ехать.

К родителям надо ехать на метро до станции «Ботанический сад», от «Ленинского проспекта» по оранжевой линии хоть и без пересадки, но зато долго-долго. И там еще на автобусе минут двадцать — это в том случае, если он быстро подойдет и в него удастся впихнуться. Около метро покупаю себе газетку «Московский комсомолец», почитать по дороге. Эту газету я предпочитаю другим за ее откровенно бульварный характер — только сплетни и никаких претензий.

Раньше я еще выписывала более серьезные газеты, «Известия» и «Вечернюю Москву», но со временем почта стала работать все хуже и хуже, газеты сперва опаздывали и приходили не по утрам, как им положено, а вечером, потом стали задерживаться на несколько дней, а в конце концов стали доставляться один раз в неделю, да и то не все. Когда я, в наивной попытке восстановить порядок вещей, зашла на почту со своими претензиями, тетка в отделе доставки возмущенно сказала:

— Девушка, а чего же вы хотите, ведь в стране бардак!

Ну прямо как у Булгакова, честное слово. Поскольку против бардака в стране я оказалась бессильна, от подписки на газеты пришлось отказаться. Я даже не очень об этом жалела, все равно в них во всех пишут одно и то же и при этом ничего хорошего. А поскольку телевизора у меня нет, я совершенно перестала быть в курсе внешних событий, и с тех пор живу исключительно своей внутренней жизнью. За это мой отец, когда приходится к слову, называет меня инфузорией. Инфузория так инфузория, на папу я не обижаюсь, а от политики все равно тошнит.

Прямо перед выходом из метро «Ботанический сад» разлилась огромная лужа — не перепрыгнуть. По всей видимости, она еще и глубокая: смельчаки, решившиеся на штурм, вылезают мокрыми по колено. Приходится обходить и выбираться на дорогу через размокший и растоптанный газон, новые сапоги перепачкались в полужидкой грязи. Я, было, огорчаюсь, но тут, словно в утешение, подходит мой автобус, грустить некогда, бегу к остановке, надо же, даже и народу не очень много, фу-у, успела.

Вылезаю из автобуса прямо около своего — родительского, то есть — дома. Народу в автобусе, может, было и не очень много (в том смысле, что и хуже бывает), но все равно помяли. Район, в котором живут родители, активно строится последние лет десять, при этом станция метро поблизости только одна, и автобусов к ней ходит всего несколько. Поэтому поездка в автобусе в час пик — всегда битва на выживание. Родителям, к счастью, не нужно добираться до метро в час пик: папа работает дома, а маме на работу в другую сторону, туда автобусы ходят более свободными. Когда я до замужества ездила отсюда на занятия в институт, то, как таблицу умножения, знала утреннее расписание всех автобусов и те стратегические точки на остановках, откуда удобнее эти автобусы штурмовать. Из-за этих же автобусов у меня развилась привычка — всегда, куда бы я ни шла, выходить из дому с примерно получасовым запасом времени: ведь не было заранее известно, сколько времени придется ждать зловредный транспорт. Привычка оказалась полезной, я до сих пор никогда и никуда не опаздываю, но приходить на свидания на двадцать минут раньше кавалера по молодости бывало обидно.

Огибаю угол дома, вхожу в подъезд и подымаюсь по лестнице на четвертый этаж. Наша квартира — тринадцатая, и для меня это число никогда не было несчастливым. Звоню в дверь и тут же отпираю ее сама, ключи-то у меня есть. По коридору с криком: «Ура, Ася!» — несется Костька и повисает на мне, не дав снять полушубок. Мне кажется, он еще вырос за то время, что мы не виделись, так совсем большой будет, а я и не замечу. Мама выходит из кухни, говорит:

— Ну здравствуй, раздевайся скорее, есть хочешь?

Есть я не очень хочу, как раз сегодня нормально пообедала в столовой, так что решаю подождать до общего ужина. Сейчас должна прийти сестрица Ленка, которая учится на первом курсе в университете, тогда уж и сядем. Папа сегодня вернется поздно, по пятницам он ездит на семинар в Черноголовку, его институт тоже находится там, в научном городке.

А пока я помогаю маме с ужином на кухне, режу картошку в салат и рассказываю о своем житье-бытье. Мне повезло с родителями, особенно с мамой, я всегда могла быть с ней откровенной и не жалеть об этом. Если в жизни встречаются трудности и неприятности, всегда можно прийти к маме, поплакаться, мама не будет ругать и воспитывать, а поможет, чем может, в крайнем случае просто выслушает и даст совет. Даже этого часто бывает достаточно, чтобы справиться с ситуацией. Сейчас не так часто удается поговорить, телефона у меня нет, видимся мы примерно раз или два в неделю, и то на бегу, поэтому грех не пользоваться случаем. Костька сперва крутится возле, но, убедившись, что наш разговор ему неинтересен, уходит в комнату к своим игрушкам.

Я рассказываю маме про то, как сегодня вдруг встретила Ванина, и он звал в аспирантуру, и про то, что вроде бы сделала дипломную работу, осталось только написать, и про то, что Игорь опять собрался в поход, что поход будет во время моей защиты, что я на это обиделась, и что вообще, наверное, с Игорем скоро все кончится. Мама молчит, она неплохо относится к Игорю — он действительно очень положительный — и, кроме того, беспокоится, что со своими вечными фокусами я так и останусь одна с маленьким ребенком. Вслух она всего этого не говорит, но я-то знаю, что это так, поэтому подхожу к ней, утыкаюсь сзади носом в плечо и бормочу успокоительно:

— Да ладно, мам, ты не переживай из-за меня, я разберусь, не пропаду, смотри, какая я умная, меня Ванин вон сегодня в аспирантуру звал, а я не пошла.

Мама гладит меня по голове и ласково называет бестолочью, в это время одновременно раздаются звонок, звук открывающейся двери и Костькин звонкий крик:

— Мама, бабушка, идите, там Лена пришла.

Это, действительно, сестрица вернулась с занятий. Войдя в прихожую, она сразу замечает мои сапоги:

— Ой, Аська, ты сапоги новые купила? Давно? Какие шикарные!

Надо же, я совершенно забыла похвастаться маме покупкой. Рассказываю им всю историю в лицах, но яркость впечатлений уже стерлась, и рассказ у меня выходит не очень животрепещущий. Ленка раздевается и уходит с мамой на кухню, Костька бежит за ними, а я захожу в большую комнату — просто так, без цели.

Эта комната (всего их в квартире две) служит спальней родителей и одновременно папиным кабинетом. Он физик-теоретик, работает в основном дома, даже субботники их институт проводит «на рабочем месте». Когда мы с сестрой были маленькими, это было сущее наказание, ведь когда папа работал, шуметь в квартире строго воспрещалось, а работал он почти всегда. Также запрещалось трогать бумажки на папином столе, и вообще к столу лучше было без надобности не подходить.

Письменный стол занимает угол комнаты. Он роскошный, старинный, огромный, с резными тумбами и множеством ящиков, покрытый синим сукном. В детстве не было большей радости, чем залезть с книжкой тихонько под стол, спрятаться там, как в домике, между тумбами, и сидеть, вдыхая запах старой древесины и лака, похожий почему-то на запах вишневого варенья, до тех пор пока папа не заметит и не выгонит в детскую комнату.

Стол остался папе от прабабушки. От нее же остались бронзовая настольная лампа, вольтеровское жесткое кресло, в котором папа работает, книжный шкаф (он стоит в другом углу, и мы с сестрой не раз прищемляли пальцы его тугими стеклянными дверцами), пианино и прапрадедушкин портрет.

Пианино, как и письменный стол, — дивной красоты. Старинной немецкой работы, оно все резное, инкрустированное карельской березой, украшенное бронзовыми витыми канделябрами и с клавишами из слоновой кости. Однажды настройщик предлагал папе бешеные деньги за этот инструмент, но отец наотрез отказался его продавать. Иногда вечерами папа садился к пианино, мы зажигали свечи, собирались вокруг и слушали. В молодости отец сам писал музыку. До сих пор некоторые стихотворения, среди которых «Снег идет» Пастернака, будучи моими любимыми, не воспринимаются отдельно от папиных мелодий.

К сожалению, ни я, ни сестра не обладаем музыкальным слухом, и попытки родителей обучить нас играть на пианино удачей не завершились. Ленка, впрочем, научилась потом играть на гитаре, а в моем образовании в области музыки так и остался пробел.

Прапрадедушкин портрет в тяжелой золоченой раме висит над пианино. Прапрадедушка на нем солиден и суров. Однажды он вместе с рамой свалился со стены, чуть не попав мне по голове, — я как раз сидела у пианино, извлекая из него звуки. Возможно, именно эти звуки и не понравились прапрадедушке, я еле-еле успела отскочить. Расколовшаяся рама была впоследствии заклеена, портрет водворен обратно на стену, и больше такого с ним не случалось. Правда, и я с тех пор прикасалась к пианино с легкой опаской.

Другая комната в квартире считалась детской, и ее делили мы с сестрой. Разница в возрасте у нас — шесть лет, общих интересов поэтому было мало, наоборот, мы всегда друг другу мешали и, сколько я помню, враждовали и ссорились до тех пор, пока я не вышла замуж и не переехала жить к мужу. После этого, в отсутствие взаимных территориальных претензий, мы как-то потихоньку сдружились и сейчас, встречаясь, вполне с удовольствием болтаем о том о сем.

В нашей комнате кроме двух кроватей, двух письменных столов и книжных полок, составленных одна на другую, еще живет Шкаф. И какой Шкаф! Темного дерева, трехстворчатый, зеркальный, он занимает почти всю стену. Шкаф этот, при всей его красе, в отличие от прочей мебели, доставшейся от прабабушки, был куплен родителями в комиссионке. Пятеро здоровенных грузчиков еле-еле втащили его на наш четвертый этаж без лифта, а вытащить его отсюда, по маминому мнению, будет вообще невозможно. К счастью, такая идея даже в голову никому не может прийти, настолько он тут на месте. В его зеркалах отражается вся комната, от этого она кажется очень большой и загадочной. Когда я, будучи ребенком, а потом подростком, жила здесь, мне все время хотелось попасть в ту, зеркальную, половину, я постоянно видела рядом с собой свое отражение и привыкла общаться и разговаривать с ним. Я до сих пор часто разговариваю сама с собой и живу в нереальном мире. Возможно, это у меня раздвоение личности, зато всегда есть интересный собеседник. И, кроме шуток, лучше уж общаться сама с собой, чем сидеть в одиночестве.

Мама из кухни зовет ужинать. Стол уже накрыт, я залезаю в угол, к окну. Вообще-то это папино место, но оно самое удобное, а когда отца нет, можно и мне посидеть. За ужином всегда бывает весело, мы разговариваем, подшучиваем друг над дружкой, часто смеемся. Как хорошо было жить дома маленькой девочкой, а нам с Костькой сейчас еще ехать через весь город с двумя пересадками в пустую квартиру.

Ехать-то, кстати, уже надо бы, времени много, пока доедем, ребенку спать пора будет. Я быстро допиваю чай, Костька свой давно выпил, и иду собираться.

Одев Костьку, уже в прихожей прошу у мамы дать чего-нибудь почитать на дорогу, в метро сейчас народу мало, можно будет сесть, а ехать долго. Мама, быстро оглядев комнату, дает мне небольшую книжечку со словами:

— Вот, почитай, очень хорошая книжка, ты быстро читаешь, а то нам самим дали почитать ненадолго.

Бросаю взгляд: название — «Неделя как неделя» — ничего не говорит, сама книжка издана во Франции, ясно — тамиздат, значит. Сую в сумку, прощаюсь с мамой, кричу Ленке: «Пока!» — и мы выходим.

На улице опять начинает подмораживать, но под ногами еще чавкает слякоть. Держа Костьку за руку, осторожно пробираюсь к остановке. Вдруг за поворотом замечаю огоньки подъезжающего автобуса, хватаю малыша под мышку и припускаюсь бегом, уже не разбирая дороги. К остановке мы с автобусом прибываем одновременно. Запихиваю ребенка, залезаю сама, поехали.

В метро мы садимся в уголок, Костька требует выдать ему машинку и, получив, начинает катать по коленке, углубившись в это занятие целиком. Решив, что тоже могу отвлечься, достаю мамину книжку, открываю...

В результате мы чуть не проехали свою пересадку. Больше в метро мне почитать не удается, по кольцевой нам ехать совсем немного, а на нашей линии почему-то оказалось столько народа в вагоне, что удалось усадить только Костьку, и то пришлось для этого смотреть на одного мужика долго и выразительно.

Странное дело — в транспорте и на улице какую-то помощь, если она нужна, можно получить только от женщин. Сколько раз мне приходилось таскать по лестницам тяжеленную коляску с ребенком, хоть бы раз какой мужик предложил помочь. Женщины — те, да, помогают, а вот мужчины — никогда, только если попросишь, и то не каждый соглашается. Место уступить — то же самое. Ладно, допустим, беременную женщину, они, может, в толпе не отличают, но ребенка-то на руках (а в транспорте я всегда беру Костьку на руки, иначе затолкают) нельзя не заметить. И этот-то, что сейчас Костьке место уступил, бедняга, просто случайно встретился со мной глазами, а то я с ребенком так и стояла бы всю дорогу.

Квартира встречает нас темнотой, бурной собачьей радостью и каким-то подозрительным холодом. Что-то тут не так, мы ведь только с улицы, а все равно холод чувствуется. Снимаю сапоги, вхожу в комнату, даже не зажигая света, дотрагиваюсь до батареи... Точно. Худшие подозрения оправдываются, так и есть, опять отопление отключили. Господи, ну что же это такое, оно когда и работает-то, в квартире не жарко, двадцати градусов нет, хотя зима еще не начиналась, а его еще и отключают чуть не раз в неделю. Я уж и окна все заклеила, даже форточки, да разве этим поможешь...

И что мне теперь, интересно, делать? Везти Костьку куда-нибудь уже поздно, да и потом — куда? Не тащиться же обратно к родителям через всю Москву. А класть его спать в холодной квартире, так он, пожалуй, простудится, он по ночам часто раскрывается...

Поразмыслив, решаю бороться со стихийным бедствием своими силами, собственно, выхода все равно нет. Снимаю с Костьки сапоги и комбинезон, тут же надеваю ему дополнительный свитер, раздеваюсь сама и достаю из-за шкафа рефлектор. Включаю, он постепенно разогревается, может, если оставить на всю ночь, то ничего... Интересно, надолго это безобразие? Чтобы отключили на ночь — такого еще не было, а завтра к тому же выходные начинаются. Если утром не включат, придется возвращаться к маме, не оставлять же малыша в таком холоде.

Стелю Костьке постель, кладу сверху два дополнительных пледа, вешаю самую теплую пижамку на стуле около рефлектора, чтобы прогрелась. Ставлю на кухне чайник, сейчас попьем чайку, тоже неплохой способ согреться, да и собаке надо овсянку заварить.

После чая быстро-быстро раздеваю Костьку, натягиваю на него пижамку, укутываю и подтыкаю одеяло со всех сторон. Усталый малыш засыпает почти сразу, я целую его и выхожу из комнаты, прикрывая за собой дверь.

Собачья еда еще не остыла, животное сидит в кухне, не отводя молитвенного взгляда от дымящейся миски, и даже на предложение погулять соглашается с трудом. Все-таки мы выходим, но собака не расположена к долгой прогулке, да и я, если честно, тоже. Нам хватает на весь процесс пяти минут, а, возвращаясь, я обнаруживаю на двери подъезда полуоторванное объявление о том, что в связи с тра-та-та отопление тра-та-та будет отключено до субботы, до десяти часов утра. Тра-та-та! Ну, если не обманут, сволочи, то хоть надежда на нормальную жизнь появилась.

Вернувшись, заглядываю к Костьке — спит, совсем не раскрылся, и в комнате, в общем, не очень холодно. Ставлю рефлектор на минимум, этого хватит, и иду к себе. Сейчас заберусь в постель, буду дальше книжку читать. Действительно, замечательная книжка, это про мою маму, то есть не про собственно маму, а про обычную жизнь таких же, как она, женщин ее возраста и социального положения, научно-технических, то есть, работников. Время действия в книжке, как я поняла, относится к самому началу семидесятых годов, я тогда была совсем маленькой, но то, что я помню, нарисовано с такой точностью, как будто автор — тоже, кстати, женщина — описывает нашу именно жизнь. Жизнь вырисовывается довольно тошная, но пишет она про это так непосредственно, ни на что не жалуясь, что от этого еще страшнее. Господи, бедная мама, бедные все, ведь всю жизнь только так, и чем дальше, тем все хуже. У них тогда хоть с едой проблем не было.

Книжку я проглатываю разом, не могу заставить себя оторваться, хоть и понимаю, что завтра утром пощады мне не будет — дети и собаки разбудят, как миленькие, они выходных не признают. Дочитав до конца, гашу свет, зову собаку к себе, жалко ее там, на холодном полу, сворачиваюсь клубком, стараясь согреть вечно мерзнущие ноги, и закрываю глаза. Сплю.

СУББОТА, 24 ноября

Где-то посреди ночи просыпаюсь от холода. Перед этим снится что-то неуютное, и, смутно осознавая сквозь сон, что надо бы проснуться, я вместо этого сплю дальше и вижу во сне, что просыпаюсь, но при этом опять понимаю, что все-таки сплю, и так далее. Наконец мне удается сбросить этот кошмар, я просыпаюсь по-настоящему и только сейчас чувствую, что жутко замерзла, несмотря на теплую пижаму и плед поверх одеяла. Сперва я пытаюсь свернуться клубочком поплотнее и таким образом согреться, потом затаскиваю под одеяло собаку, но даже ее пушистый бок согревает слабо. Я размышляю, что же еще предпринять, а сон куда-то ушел совсем, наверное, от холода. Можно, конечно, перебраться к Костьке, там должно быть теплее, все-таки обогреватель работает, да и одеял больше, но сама мысль вылезать из кровати и куда-то идти по такому холоду кажется кощунством.

Проворочавшись с полчаса, не согревшись, но зато проснувшись окончательно, я выясняю, что времени еще только три, вставать, безусловно, рано, значит, выхода нет и эвакуация неизбежна. К тому же меня подстегивает мысль, что все равно надо бы пойти проверить, не раскрылся ли малыш во сне. Собираюсь с духом, выныриваю из-под одеяла и бегу.

У Костьки в комнате заметно теплее, температура там почти нормальная. Костька спит поперек кровати, скинув во сне верхний плед на пол и высунув голую ногу. Разворачиваю его правильно, сдвигаю к стенке, подымаю плед и забираюсь сама в теплую малышовую норку. Повозившись во сне, Костька подкатывается под бочок, такой теплый, уютный, сонный, рядом с ним меня тоже начинает тянуть ко сну. Я потихоньку согреваюсь, обогреватель успокоительно мерцает красной спиралью, и я опять засыпаю.

Проснувшись снова, вижу, что уже совсем светло, и луч солнца пробивается через тонкие шторы. Судя по всему, времени около восьми, на морозе хорошо спится. Рядом Костька протирает спросонок глаза и удивленно спрашивает:

— Мам, ты почему здесь? Ты откуда? — И тянет разочарованно в ответ на объяснения:

— Ну вот, а я хотел утром к тебе прибежать...

На голоса прибегает собака, прыгает с разбегу на кровать, и у них с Костькой начинается обычная возня. Тем временем я встаю, достаю из шкафа шерстяные тренировочные костюмы и шерстяные же носки себе и Костьке, Костькины кладу погреться около рефлектора, а со своими смываюсь тихонько в ванную.

Мне удается спокойно умыться, согреться и одеться в одиночестве. Зайдя в комнату, я обнаруживаю на кровати рычащий и брыкающийся клубок из одеял и пледов. Костька ухитрился запихать собаку в пододеяльник, завалить сверху подушками и сам залезть внутрь этой кучи. Не без труда я их распутываю, взъерошенная псина вылетает из комнаты и тут же начинает скрести дверь — просится гулять. Ничего, подождет две минуты, пока я одену ребятенка, небось, возилась тут — не помнила про свою прогулку.

Одеваю Костьке трусишки, майку, рубашку, колготки, теплый костюмчик, шерстяные носки и жилетку. Как полярник. Выключаю обогреватель — пусть отдохнет — и тут же убираю его опять за шкаф, от греха подальше. Иду на кухню, ставлю чайник и еще включаю большую конфорку на плите — пусть греет.

Наше домоуправление строго запрещает гражданам подобные способы отопления жилья. Меня всегда восхищают эти просьбы-требования проявлять сознательность и не использовать электроплиты для обогрева квартир. Ими всегда сопровождаются объявления об отключении отопления в зимнее время. Нарушителям грозят туманными мерами, а по мне, пусть уж лучше «меры», чем вымерзнуть тут вместе с ребенком.

На улице отличная погода, ясно, морозно, вся слякоть замерзла. Собаке явно противно ходить по стылой земле, и она пытается при каждом шаге ставить передние лапы на собственные уши, при этом спотыкаясь и чуть не падая. Смотреть на это ужасно смешно. Интересно, она нарочно так делает? Мне иногда кажется, что у собаки есть своеобразное чувство юмора, да и вообще она понимает в жизни больше, чем говорит...

Погода хорошая, значит, едем после завтрака гулять в Коломенское. Дома все равно находиться трудно, пока еще отопление включат, да пока выстывший за ночь дом прогреется, — хорошо, если к обеду можно будет обогреватель не включать.

Стоп, к обеду. Обеда-то и нет. Все равно поедем, только собаку тогда брать не будем, вернемся пораньше, успею приготовить, тем более, встали позже обычного.

Еще полная мыслей о том, что ж такое сделать на обед, чтобы и быстро, и еда нормальная, лезу в морозилку. Да вот же кость с мясом, отлично, я и забыла про нее, не буду даже размораживать, прямо сейчас поставлю суп, а мясо потом проверну, будут макароны по-флотски.

Заодно достаю из морозилки сосиску, сделаю сейчас с ней Костьке яичницу на завтрак, он любит. Все-таки дома ребенок, в кои веки. Может, и себе сделать? Да нет, ладно, баловство одно, лучше уж поджарить немного хлеба, он черствый, а так будет нормально.

Пока я занимаюсь приготовлением завтрака (точнее, завтраков, потому что каждому готовится что-то свое), Костька сидит в туалете на горшке. Вдруг он кричит оттуда:

— Мама, мама, смотри, Горбачев принял в Кремле художника Михаила Шемякина!

Это звучит настолько неожиданно, и у Костьки такой естественно-светский тон, что сперва я на миг столбенею, а потом, сообразив, начинаю хохотать. В туалете лежит старая газета, и малыш просто прочел вслух заголовок из нее, но получилось отлично. Этакий светский лев на горшке.

Завтрак сметен в мгновение ока, я складываю посуду в раковину и ставлю на плиту кастрюлю с будущим супом. Сейчас закипит, сниму пенку, положу лук-морковку, и пусть варится на маленьком огне до нашего возвращения.

В ожидании, пока суп закипит, мою быстро посуду и чищу овощи. Задумываюсь, не почистить ли сразу картошки на второе, но вовремя вспоминаю, что собиралась готовить макароны. А то бы начистила сейчас, балда, возилась бы потом с этой картошкой.

Бульон вскипел, снимаю пенку, солю, кидаю лук-морковку, закрываю плотно крышкой и уменьшаю нагрев. Все. Теперь мы свободны и можем ехать гулять.

Собака, завидев сборы, начинает встревоженно крутиться под ногами, взглядывая на дверь, — возьмут ли? Костька просит взять Дольку с нами, но я ни в какую не поддаюсь: ехать на метро, это значит — тащить собаку через контроль в сумке (собак в натуральном виде в метро не пускают), она тяжелая и брыкается, а едем мы ненадолго, часа на два максимум, нет уж, пусть посидит на этот раз дома. Обиженное животное уходит на свой коврик и лежит там, уронив голову на лапы, тяжело вздыхая и глядя исподлобья скорбными глазами, — давит на жалость. Но я непреклонна, отыскиваю Костькины варежки, и мы выходим.

До Коломенского ехать минут двадцать пять, но с пересадкой. Народу немного, и мы безо всяких проблем добираемся до места, подымаемся на улицу и направляемся по аллейке к парку.

От метро можно добраться до парка двумя путями: в конце аллеи подняться в горку и войти через главные ворота или, наоборот, спуститься на набережную, пройти вдоль реки и подняться уже по крутому склону обрыва. Там, вдоль обрыва, много родников, в них вкусная чистая вода, множество людей приходит сюда за ней с разнообразными емкостями. Я никогда не набираю воды в запас — тащить далеко, да и забываю я, если честно, брать с собой бидон, но пить из родника мы с Костькой любим. Сегодня, правда, пить лучше не стоит — холодно, простудить горло легче легкого. Но мы все равно сворачиваем к реке, минуем большое поле, скатываемся по скользкой дорожке под горку и тормозим у самой воды.

Река еще не замерзла, льда нет даже у берега. Более того, на воде копошится пара уток, и чуть подальше сидит на раскладном стульчике дядечка с удочками. Костька тут же подбегает к нему, с любопытством заглядывая в ведерко — есть ли рыба. Уж не знаю, есть ли она там, но Костька так же бегом возвращается и начинает просить хлеба, чтобы покормить уток. Никакого хлеба у меня, естественно, нет, я и не думала про уток, выходя из дома, впрочем, там хлеба тоже нет, надо бы, кстати, купить на обратном пути, около метро есть что-то вроде булочной. Отсутствием хлеба ребенок не огорчается, начинает собирать под ногами мелкие камушки и с присущей детям простотой кидать их в воду, не заботясь ни об утках, ни о рыболове. Утки сразу же уплывают подальше от берега, а рыболов смотрит с чувством, но пока молчит, и я ускоряю шаг, чтобы увести Костьку с его камушками туда, где было бы поменьше живности в воде и около нее.

Совсем избежать живности не удается, почти тут же нас догоняет собака, здоровенная, очень красивая овчарка, черная с подпалинами. Она подходит сперва ко мне, тыкается, знакомясь, носом в руку, машет хвостом и направляется к Костьке.

Сзади что-то предостерегающе кричит хозяин, я оборачиваюсь и махаю ему рукой — дескать, все в порядке. Собак я не боюсь совершенно, всегда их любила и находила с ними общий язык. По моему глубокому убеждению, нормальная собака никогда не укусит человека, который ее не боится. Мы сами провоцируем собак своим страхом. Костька, с младенчества живущий с собакой в одном доме, этого страха лишен абсолютно. Более того, когда он был поменьше и побессмысленнее, при его контактах с собаками опасаться стоило за последних: кто этого ребенка знает, возьмет и хватанет зверя за нос. Тут уж у собаки есть все права кусаться, нос для них — самое болезненное место.

Овчарка тем временем знакомится с Костькой, тот в восторге гладит ее за ушами и что-то ей рассказывает, но собаке быстро это надоедает, она лижет малыша в нос ярко-розовым языком и устремляется дальше. Мне немного стыдно, что я все-таки не взяла с нами Дольку, собаке тут такое раздолье, хоть раз в неделю побегать нормально. Но вообще-то наша собака могла бы и в воду залезть, она водоплавающая, ее хлебом не корми — дай поплавать, а тут еще утки эти... Нет, правильно не взяла.

Так мы доходим до оврага. Он перпендикулярен реке, по его дну течет небольшой ручеек, который при впадении в реку образует что-то вроде водопадика. Через него перекинут небольшой мостик, а по обе стороны ручейка подымается обрыв. На правой его стороне находится собственно парк-музей «Коломенское», куда можно забраться по крутой, вытоптанной в склоне оврага лестнице. На левой — старый, полуразрушенный храм, окруженный несколькими заброшенными могилами и многолетними деревьями: дубами и кленами. Никакие лестницы туда не ведут, и подыматься надо прямо по круче, без дороги. А можно, никуда не подымаясь, пройти по дну оврага, вдоль ручейка, туда, где как раз и начинаются родники.

Спрашиваю Костьку, куда пойдем, он хочет к родникам, но дорожка, ведущая к ним,

кажется слишком грязной, она мокра и растоптана множеством ног, и, кроме того, пить из родников мы сегодня не будем. Костька, слегка поныв, решает тогда забраться на гору, где старый храм.

Мы начинаем карабкаться по склону оврага, я держу Костьку то за руку, то под мышкой, свободной рукой хватаясь за кусты и сухой бурьян, растущие тут же на склоне. Иногда Костька ползет почти на четвереньках, а я подталкиваю его сзади. Он соскальзывает по замерзшей глине, я опять хватаю его под мышку, и так мы постепенно продвигаемся вперед и вверх. Подъем становится положе, уже можно идти нормально, еще чуть-чуть — и вот мы взобрались на вершину склона.

Попетляв между деревьев, мы выходим к старому храму. Он огромен и многоглав.

Вид у него заброшенный и мрачный. Это впечатление создают и темные кирпичные стены, поросшие зеленоватым мхом, из которых здесь и там выпали детали узора, и дикие заросли кустов, и мрачные стволы деревьев вокруг. Даже сейчас, поздней осенью, когда все деревья голы, а день солнечный, здесь темновато. А летом? Хотя, может быть, свежая зелень травы и листьев как-то оживляет это унылое место.

На Костьку окружающая атмосфера никак не влияет, он в восторге от того, как высоко мы забрались, носится вприпрыжку между деревьями, обегая могильные плиты, как будто это простые валуны. Для него, впрочем, это так и есть. И вообще, эти плиты — наименее мрачные здесь предметы. Они в большинстве своем мраморные и белые, несмотря на полную их неухоженность. Среди памятников есть несколько просто очень красивых. Я медленно иду среди них, читая надписи и даты. Вот совсем молодая женщина была, двадцать два года, моложе меня... Сто лет назад... А вот мраморный ангел склонился над урной...

Ко мне подбегает запыхавшийся Костька, хватает за руку и тащит за собой, крича:

— Ася, ну что ты тут, пошли скорей, давай играть в прятки!

Но как-то неудобно играть здесь во что бы то ни было, и я вместо этого предлагаю ему поискать, где бы отсюда спуститься, ведь по той круче, что мы лезли вверх, этого сделать нельзя.

— Ну Ася, — говорит ребенок, — ну что еще искать, я давно все нашел, вон там есть целая лестница, догоняй. — И уносится куда-то вперед, за деревья.

Иду за ним, и действительно, лесенка, длинная дощатая лесенка с перилами с одной стороны спускается под горку, поворачивая посередине, так что не видно, где она кончается и есть ли у нее конец. Досочки тоненькие, и вид у них сомнительный, но все равно лучше, чем ничего. Беру Костьку за руку и осторожно начинаю спускаться по ступенькам вниз.

Напоследок оборачиваюсь на храм и вдруг замечаю — на главном куполе, на самом верху, тоненький и светлый, как лучик, — крест. Новый, блестящий, он как бы светится, растворяясь в солнечных бликах, кажется едва ли не прозрачным, каким-то нереальным, чудесным. Непостижимым образом все вокруг сразу кажется мне менее сумрачным, как будто это маленький крест озарил своим светом и унылые старые деревья, и разрушающийся храм, и заброшенные могилы. Я замираю, не в силах оторвать от него взгляд, показываю Костьке, но малышу чудо неинтересно, он дергает меня за руку, тянет вниз, и мы продолжаем свой спуск.

Лесенка выводит нас примерно в середину оврага, к большому ключу, вокруг которого из таких же досок положен настил. На нем стоят три человека с бидонами, ожидая своей очереди набрать воды. Мы обходим их по краешку, Костька ноет, что хочет пить, но я не реагирую, и мы проходим мимо. Настил кончается, дальше — раскислая тропка, эх, делать нечего, беру ребятенка под мышку и пробираюсь бочком, стараясь только уж совсем-то не перепачкаться.

Так мы добираемся до исходной точки — устья оврага, сворачиваем на сей раз направо и подымаемся по земляной лестнице в парк.

В парке мы оба, не сговариваясь, сразу направляемся в наше любимое место — к домику Петра Первого. Дело в том, что когда-то весной, гуляя здесь, мы увидели около домика крупную рыжую морскую свинку. Она грелась на солнышке, а при нашем приближении юркнула под крыльцо. С тех пор, когда мы бываем здесь, всегда идем проверять, нет ли «большого хомяка». Свинки, увы, опять нет, но она, наверное, уже залегла спать на всю зиму, утешаю я разочарованного Костьку.

Мы оба уже подустали, лазая по кручам, поэтому потихоньку поворачиваем в сторону выхода. Да и времени уже начало первого, пора и к дому. И хлеба еще купить, не забыть.

Проходим, не спеша, парк, Костька залезает еще на пару деревянных строений, которые стоят тут и там, выходим через ворота и направляемся к метро. Замечательно погуляли, сейчас приедем домой, а там, может, уже тепло, хорошо...

По пути заходим в булочную около метро. В кассу очередь, человек десять-двенадцать, встаем и мы. Кассирша работает медленно-медленно, то и дело поглядывая на часы. Когда до нас остается два человека, она встает, переворачивает счеты и громко объявляет:

— Все, граждане, обед. Магазин закрыт.

Времени, между тем, только без пяти час. За пять минут можно обслужить пять человек. Как раз столько нас, обделенных, и осталось. Кто-то, стоящий ближе к кассе, просит все-таки продать хлебушка и нам, но служительница прилавка непреклонна. Тут во мне что-то щелкает, и я неожиданно для себя срываюсь и начинаю орать. Я ору, не очень подбирая слова, мой крик — это просто поток протеста, и при этом даже я сама ясно осознаю всю бессмысленность своего бунта. Так оно и выходит. Невзирая на мои вопли и даже не обижаясь на них, всех нас из магазина выставляют со словами: «Ничего, после обеда зайдете».

Мы идем дальше к метро. Костька смотрит на меня слегка удивленно и спрашивает:

— Мам, а чего ты так кричала-то?

Если я сейчас начну что-нибудь говорить, точно разревусь. Только этого не хватало. Отвожу глаза в сторону, закусываю губу и считаю про себя до десяти. В это же время говорю сама себе, что ничего страшного не случилось, подумаешь, хлеб, вот пойдем после обеда гулять, заодно и купим, а на обед макароны, их можно и без хлеба. Чуть успокоившись таким образом, улыбаюсь Костьке и говорю что-то на тему, что вот и метро, пришли. Мы и действительно пришли, Костька отвлекается и благополучно забывает о происшедшем.

Собака встречает нас радостным визгом, но вид у нее какой-то слегка виноватый. Она, оказывается, в наше отсутствие утешалась тем, что грызла мой тапок, мстительное животное. Мне даже наказать ее толком некогда, я тороплюсь готовить обед, и поэтому ограничиваюсь словесным внушением. Боюсь, это не очень трогает мерзавку, но ничего, я с ней после разберусь.

А пока я быстро-быстро ставлю вариться вермишель, прокручиваю в мясорубке мясо, а кость — что поделать, бросаю собаке, браня себя в душе за непедагогичность. Бульон решаю не заправлять, некогда, вермишель готова, мясо туда — все, накрываю на стол, можно есть.

Нагулявшийся Костька начинает клевать носом, даже не доев второе, но я тормошу его, заставляя все съесть, и сразу тащу спать.

Батареи уже греют, но в квартире еще довольно прохладно, так что я кладу малыша, не раздевая, как есть, в свитере. Он уже спит, накрываю его пледом и выхожу, прикрывая дверь.

На кухне собираю тарелки в раковину, ставлю чайник и, пока он греется, мою посуду, вспоминая историю в булочной и свою обиду. Слезы опять подступают к глазам, ладно, Костька не видит. И дело же ведь не в дурацком батоне, нет, а в том, что каждый, имеющий хоть какую-то власть, — да какая там власть, просто смешно, — но тем не менее, каждый продавец, кассир, тетка в сберкассе или поликлинике никогда не считает нас, остальных, за людей. Какие люди — так, население. И вообще, все эти вечные очереди, в которых мы теряем последнее самоуважение, эта вечная нехватка всего, чего бы то ни было, все эти унизительные карточки, «визитки», талоны...

Одной из первых Костькиных фраз была — «талоны на сахар». Это мы с ним раз в месяц ходили в домоуправление получать эти самые талоны. Занятие на целый вечер: талоны выдают раз в месяц, не получишь — будешь жить без сахара. И сейчас ходим, только кроме талонов на сахар получаем еще на табак и на водку. Их я отдаю родителям, мне не нужно ни то, ни другое. Но так пойдет — скоро вообще все будет по талонам.

Ну ладно еще, я. Была в юности комсомольским деятелем, занималась какой-то псевдопартийной работой. Меня, правда, позже выгнали из комсомола за неуплату членских взносов, но все равно — замарана. Строила вместе со всеми это самое общество развитого социализма. Науки марксистские учила. Но Костька-то за что? Он же ни в чем еще не виноват. Ну почему ребенок должен торчать в бесконечных очередях, получать пол-яйца в день по талону и слушать, как я скандалю в магазинах? Я ладно, я уже привыкла, но он... Не хочу, чтобы он тоже привык, ведь должна же существовать какая-то другая — нормальная — жизнь. Ведь я работаю, хорошо работаю, и родители работали всю жизнь, и что? Да, конечно, знаю-знаю, надо быть выше этого, не в еде счастье, и не надо на этом замыкаться, в жизни столько всего хорошего, но Костька-то в чем виноват?!

Я сижу и реву на кухне с чашкой чая в руке. Даже поговорить не с кем, пожаловаться, чтобы кто-то сказал: «Да ладно тебе, плюнь, прорвемся». Только собака смотрит с сочувствием, но что она понимает... В конце концов я сама себе говорю: «Плюнь, прорвемся», допиваю чай и иду в комнату. Залезаю на диван, беру книжку, которая так и лежит со вчерашнего вечера. И тут о том же самом... Нет, никуда мы не прорвемся, так и будем всю жизнь бежать по замкнутому кругу, с детьми, с родителями, ладно, если хоть плетьми не погонят...

Просыпается Костька, пьем чай, и надо бы опять пойти гулять. Мне, честно говоря, не хочется идти бродить по обрыдлым окрестным дворам, но у нас нет хлеба, а потом все равно, дома ничуть не менее тошно, а так я, может, хоть отвлекусь. Одеваемся, берем на этот раз собаку, выходим. На выходе задумываюсь, не взять ли коляску, но решаю, что не стоит, хлеб не тяжелый, а Костька и сам отлично бегает.

Хлеба можно купить в универсаме, а можно в булочной, она в ту же сторону, но чуть поближе. Доходим до нее, покупаем батон и бредем по направлению к дому. Тут я решаю кому-нибудь позвонить, поговорить как взрослый человек хоть про что-нибудь, не связанное с хозяйственными хлопотами и детскими играми. Я знаю, что во дворе недалеко отсюда есть телефон-автомат, который удобно расположен, не на проезде, можно не бояться за малышню, а во дворе еще и тише, чем на улице. Только бы он работал, из-за его удобного расположения его и ломают чаще обычного.

Мы заходим в нужный двор, Костька бежит скатиться с деревянной горки, я спускаю Дольку с поводка, чтоб не путалась под ногами, и берусь за телефонную трубку.

У мамы никого нет. Действительно, они собирались на дачу, там какие-то яблоки лежат на чердаке, а тут вдруг похолодало... Почему-то наступление холодов, несмотря на его календарную неизбежность, из года в год застает родителей врасплох — то окна не закрыты на зиму, то яблоки не убраны. Вообще наступление зимы является ежегодной неожиданностью для всей страны, это-то как раз меня не удивляет, но вот почему мои родители тоже регулярно участвуют во всеобщем аврале...

Ладно, дача так дача. Про Костьку на следующую неделю договорюсь в воскресенье вечером или в понедельник, на той неделе всего-то два дня работать, не должно быть больших проблем, тем более и с ФИАНом развязалась. Набираю Лялин номер — просто поболтать-как-дела. Ляля снимает трубку и, узнав меня, вдруг озадаченно спрашивает:

— А ты чего звонишь? Ты вообще где?

— Как, то есть, где? Гуляю с Костькой во дворе, где бы мне еще быть?

Озадаченность в Лялином голосе усиливается, она бормочет что-то невнятное, мне становится все интереснее, и Ляля наконец проясняет ситуацию:

— Да тут, понимаешь, Игорь звонил минут сорок назад, сказал, что хочет заскочить в гости, что он из Царицыно, я как-то так поняла, что вы вместе... А ты что, вообще не в курсе?

— То есть абсолютно. Я Игоря уже два дня не видела, не слышала.

— Странно как-то все это. И что ты себе думаешь?

— Да ничего пока не думаю, не успела. Вот сейчас догуляю с Костькой, заодно и подумаю.

— Слушай, Аська, а приезжай просто тоже, и думать не надо, а?

На секунду я поддаюсь соблазну, страшно хочется поехать к Ляле, посидеть среди друзей, поболтать, попеть песенки под гитару и вернуться домой не одной, а с Игорем. Ну что в конце концов страшного, заснет Костька разок позже обычного, завтра рано не вставать, отоспится. Я ведь тоже живой человек, а сижу тут одна в мерзлой квартире с малыми детьми, как клятая. Но тут же представляю себе сонного малыша в накуренной комнате, приткнуться там ему некуда, и потом, мало что ли он на неделе по метро таскается, еще в выходные везти его в Тушино на два часа ради моих капризов. Нет, так нельзя. А Игорь — ну что ж, каждый выбирает за себя, прекрасно знал ведь, что я сегодня весь день дома...

Вздохнув, я отказываюсь от Лялиного приглашения. Она не настаивает, у нас это не принято, да и что тут настаивать, только спрашивает:

— Сказать Игорю, что ты звонила?

— Как хочешь, что от этого меняется?

— Тогда я не буду, ладно? Без меня разберетесь. Я думала, что ты с ним придешь, у меня даже мысли другой не было.

— Ляль, брось ты переживать, ты-то чем виновата, хочет один — и ходит один, не бери в голову. Слушай, у меня там, кажется, собака в помойку лезет, я побегу.

— Давай. Ты не грусти там. Будешь в понедельник в институте?

— Вряд ли. Все, я бегу.

— Беги. Позвони тогда только, ладно? Пока.

Я кладу трубку. Ни в какую помойку собака не залезала — вон, возится рядом с Костькой в песочнице, перемазались оба до чертиков. Просто до меня потихоньку доходит, что, собственно, произошло, от этого становится довольно тошно, хоть и было-то не сладко (позвонила — развлеклась, называется), и хочется поскорее все обсудить сама с собой.

А что, собственно, такого произошло? Ну поехал он к Ляле без меня. Ну так ведь к Ляле же с Сашкой, к моим же друзьям, а не в бордель какой. Ну не сказал мне ничего, а как он мог сказать — меня ж не поймаешь. То, что дорога из Царицыно проходит мимо моих краев, — ну так, может, он и заходил, а нас дома не было. Вон мы сколько гуляем, в самом деле. И вообще, может, сейчас приду, а там записка лежит. Или сам Игорь сидит, ждет нас. Да, а зачем тогда Ляле звонить? Шел мимо автомата и позвонил заодно, может, он так и сказал, что мы вместе приедем, Ляля же это не с пустого места решила.

Все эти самоутешительные рассуждения замечательны и разумны, но на душе от этого легче не становится. Я вытаскиваю малышню из песочницы со словами, что пора домой. При этом изо всех сил уговариваю сама себя, что просто и в самом деле пора, а не то что я хочу поскорее прийти и увидеть, что Игорь ждет меня дома. И вообще мне без разницы, куда он себе ездит, я все равно решила с этим завязать, даже непонятно, чего так расстроилась-то. Это я только от неожиданности, вот. В целом-то я даже рада, мне же проще будет ему объяснять, что все, приехали.

Когда мы входим в наш двор, я не могу удержаться и подымаю глаза на свои окна. Темные. Ну и что, ничего не значит, большая комната выходит на другую сторону, а что бы ему делать в детской или на кухне... Глупость какая, кому вообще ему? Дура. Нет там никого, не было и не надо!

Войдя в подъезд, я зачем-то лезу проверять почтовый ящик. Бессмысленное действие — ну что я хочу там найти? Газет я не выписываю, письма уже давно никакие не ходят. Но неожиданно пальцы натыкаются в жестяной коробке на что-то шуршащее...

Вытаскиваю. Конверт. Простой конверт, заклеенный, но ненадписанный. В нем явно прощупывается что-то тяжелое.

Торопясь, раздираю плотную бумагу. На ладонь мне выпадает ключ на тесемочке. Я даже не сразу понимаю, что это мой собственный ключ. От моей же собственной двери. Тот самый, который я столько времени собиралась у Игоря забрать.

Дети с собаками уже все истоптались на узенькой площадочке у лифта, а я так и стою, как дура, замерев с ключом в руке перед открытым почтовым ящиком. Наконец, побуждаемая Костькиными нетерпеливыми криками, я, как сомнамбула, запихиваю конверт и ключ в карман, закрываю ящик, вызываю лифт, нажимаю в нем нужную кнопку... Уже в лифте меня вдруг осеняет, я снова вытаскиваю конверт из кармана. Там должно быть еще что-нибудь — хоть письмо, хоть что-то, что все объяснит, — я просто не заметила. Нет. Только мятая пустая бумага.

Лифт утыкается в наш этаж, створки, шурша, разъезжаются в стороны. Дверь заперта, в квартире темно... Действительно, нет никого и не было. И не могло быть, как мы теперь понимаем. Говорю себе почти вслух, что это замечательно и я сама этого хотела, а внутри тоскливо-тоскливо...

Костька дергает меня, спрашивая о чем-то своем, отвечаю ему довольно резко, и тут же становится стыдно. Он-то тут при чем...

Волевым усилием беру себя в руки, прошу прощения у обиженного малыша, мы торжественно миримся и идем играть в кубики. Но, хоть я и стараюсь держать себя в руках, у меня из рук валится все, что только может. Кубики не хотят строиться в высокую башню, падая один за другим. Костька наблюдает за мной какое-то время, потом заявляет великодушно-снисходительно:

— Ладно уж, Ася, иди лучше ужин готовь, от тебя никакого толку нет. Какая-то ты странная сегодня.

Я послушно ухожу в кухню, но там ничуть не лучше. В голову тут же пытаются снова набежать обрывки мыслей, которые я так старательно прогоняла. Поглощенная борьбой с ними, я пересаливаю кашу, проливаю стакан воды и, пытаясь достать с полки жестяную банку с сухим горохом — намочить для завтрашнего супа, роняю ее на пол. По всей кухне с сухим щелканьем разлетается примерно полтора килограмма гороха. Чертыхнувшись, я сажусь на корточки и начинаю его собирать — подмести и выкинуть жалко, тут много, супа на три-четыре будет. Из комнаты приходит на шум ребенок. Увидав, что случилось, он молча садится на пол рядом со мной и принимается за дело. Господи, как хорошо, что он у меня есть! Какая я дура, ну чего мне вечно надо, вот же есть у меня Костька, это же самое главное, а я ору на него из-за каких-то своих глупостей.

Мы ползаем вдвоем по кухне минут пятнадцать, наконец горох собран в банку и водворен на место, мы встаем, глядим друг на друга и начинаем смеяться.

Остаток вечера проходит мирно и спокойно. Уложив Костьку в постель, дотрагиваюсь на всякий случай до батарей — опять еле теплые. Я даже уже не расстраиваюсь — сил нет, достаю рефлектор, подготавливаю его, но пока все-таки не включаю — вдруг обойдется. Покрываю Костьку пледом поверх одеяла, целую, гашу свет и выхожу.

Времени начало десятого. Спать еще рано, но если я опять начну копаться в себе и думать, что же я не так сделала и в чем ошиблась, то у меня есть все шансы после не заснуть вообще. Собаку назначим прогулянной — весь вечер гуляла, хватит с нее. Сейчас залезу в постель, возьму детектив и буду читать до упора. Можно ванну налить, там полежать, почитать. Нет, не буду ванну, вылезать потом холодно. Так почитаю.

На автомате стелю постель, гашу везде свет, кроме маленькой лампочки над кроватью, лезу в душ, и после уже подхожу к книжному шкафу за легким чтивом на сон грядущий. На глаза мне попадается томик стихов Бродского. Когда-то мы с Игорем, добыв у знакомых на несколько дней эту книжку, две ночи подряд снимали с нее фотокопии, а потом Игорь где-то ухитрился купить такую же и подарил мне. Достаю ее с полки, тут же, на месте, в полутьме, открываю...

Почему все так вышло? И будет ложью

на характер свалить или волю Божью.

Не хочу я ничего читать. Вообще ничего не хочу. Забираюсь в постель, гашу свет, утыкаюсь в подушку. Холодно. Одна. Все казалось — ерунда, ерунда, никого мне не надо, сама все могу. Допрыгалась. Страшно — как я сама со всем справлюсь, у меня же ведь Костька. Плачь теперь, не плачь, толку-то... Подушку только вымочишь. Несмотря на сие мудрое соображение, я все равно продолжаю тихонько плакать, так и плачу, в каком-то полубреду между сном и явью, и уже сама не знаю, засыпаю я или нет...

Интерлюдия, или, попросту говоря, промежуток

Мы с мамой в Африке живем,

А в джунглях жизнь — не шутка.

(продолжение следует)

Прошел почти год. Очень занятный год, если смотреть на него, обернувшись через плечо, издалека, и — как бы в целом, не отвлекаясь на ежедневные бытовые мелочи. Столько всего послучалось. Ну, во-первых, я закончила институт. Защитила диплом. Получила четверку — все из-за вредного шефа, не мог он мне простить моего поведения. Но на это мне совершенно наплевать — кого вообще волнуют отметки в дипломе? Главное — это ничуть не помешало мне найти новую работу. Это второе — у меня другая, отличная работа. Я ее люблю. Там интересно, и денег платят больше, и люди хорошие. В редакции, конечно, тоже было совсем неплохо, но с новой работой не сравнить. И с Костькой стало легче — работаю я только до четырех, а по пятницам у меня теперь и вовсе официальный свободный день. И — да, мне же наконец поставили телефон.

С Костькой стало легче еще и оттого, что Димка переселился жить к нам. Мы не помирились — мы, в общем-то, и не ссорились никогда, развелись, и все, — но просто он взял да и переехал. А я не возражала. Так удобнее и мне, и ему. Ему — потому что лучше жить у жены, даже и бывшей, чем где-то что-то снимать, а мне — потому что Игорь все равно из моей жизни исчез, а так хоть есть, с кем вечером поговорить, кроме детей и собак. И за Костькой вдвоем смотреть удобнее. А что касается личной жизни — она у нас тоже есть, независимо. У каждого своя. Особенно в летнее время года. Не знаю, в курсе ли Димка того, что происходит в моей личной жизни, но про основные события в его мне старушки-вахтерши, сутками сидящие у подъезда, регулярно рассказывают. Думают, я сейчас в обморок грохнусь. Ничего подобного. Мне, в сущности, все равно. Тапочек моих не трогают, халат не надевают — я Димку специально об этом предупреждала, — а в остальном мне без разницы. Я не сторож мужу моему. Даже если и бывшему.

С Лялей и Сашкой мы дружим по-прежнему. Наверное, стали дружить даже больше, после того как учеба закончилась. Время свободное появилось. Раньше встречались где-то в институте, на бегу, общались среди семинаров. А теперь, если встречаемся, так ради общения — и уж общаемся на всю катушку. И вообще, компания стала как-то больше и теснее. Впрочем, может, это так кажется оттого, что у меня телефон появился, и я могу себе позволить роскошь общения с людьми не только по делу. А это сильно украшает жизнь, когда в ней кроме дела есть еще место празднику. Даже если по телефону.

Хотя летом, когда Костька живет на даче, на праздники остается гораздо больше времени. Дачные дежурства расписаны по дням среди всех близких — когда-то мама, когда-то папа, когда-то Димка. А на мою долю достается пятница — я же в этот день не работаю. По субботам-то, ясное дело, все семейство съезжается, это не в счет. Но зато вечера будних дней остаются для жизни. И личной в том числе. Страшно подумать, сколько всего можно успеть за три вечера — понедельник, вторник, среда (четверг не в счет, надо ехать на дачу), с четырех часов до... бесконечности. Может, и хорошо, что таких вечеров не все семь, — по крайней мере, успеваешь отоспаться и прийти в себя перед началом новой рабочей недели.

Часть вторая

Спасти страну

Казнимый — палачу:

— А какой у нас сегодня день?

— Понедельник.

— Ничего себе, ну и неделька начинается!

Из анекдотов

1991

ПОНЕДЕЛЬНИК, 19 августа

Боже ж ты мой, как омерзительно просыпаться рано утром от телефонного звонка! Хуже, чем от будильника, честное слово. К будильнику не надо бежать, он затыкается простым ударом руки, а чертов телефон пока найдешь спросонок...

Я его нашла, а там повесили трубку. Поубивала бы всех. Иду, чертыхаясь, обратно в кровать, сворачиваюсь, стараясь найти теплое место и удобную позу. Может, получится сон досмотреть... Что-то такое милое снилось.

И тут телефон звонит снова. Ну, все. На этот раз я успею, и пусть им всем будет хуже.

В трубке — бабушка моего практически бывшего мужа. О Господи, ну что же ей надо от меня, вот ведь зловредная старуха, только вчера мы были на ее дне рождения, изображая трогательное семейное единство, — бывший муж до сих пор спит в Костькиной комнате, счастливец, там-то нет телефона.

Бросаю взгляд на часы. Без пяти семь. Бубню в трубку что-то неласковое, а в полусонном мозгу возникает мстительная идея отнести телефон мужу — пусть сам разбирается со своей бабушкой. И тут мне случайно удается вникнуть в смысл ее слов.

— Включи немедленно телевизор, радио, что у вас там. Передают правительственное сообщение! — Старушка взвинчена почти до предела, не иначе, вчера переутомилась на радостях.

— Позовите Таню, — говорю я, стараясь сдерживаться. Все-таки моя почти бывшая свекровь — нормальный разумный человек, пусть объяснит, что происходит, раз уж я все равно проснулась.

Таня спокойно-траурно, будто и не семь утра:

— Да, там сообщение, нас тоже разбудили, а только что мы и сами видели: Янаев стал Президентом, а Горбачев болен, наверное, арестован.

— И что все это значит? — говорю я тупо. Все-таки нельзя мне так резко просыпаться, и вообще политика — не моя сильная сторона, и если я поняла правильно, то такого не может быть, а значит, пусть лучше объяснят.

И Таня мне объясняет:

— Ну что-что, это значит, что в стране военный переворот.

— Подождите, но Янаев, по-моему, какой-то приличный человек.

— Ты сошла с ума, ты вспомни, он из этих, из гадов.

Сойдешь тут с ума. Ворочаю мозгами, смутно что-то вспоминаю...

— Но это же не может быть всерьез... Это ж не надолго.

— Да нет, деточка, боюсь, это теперь навсегда, — печально говорит Таня, и тут до меня наконец доходит смысл происходящего, и я мгновенно зверею и истерично ору в трубку:

— Вот, дождались, надо было ехать отсюда, пока можно было, а теперь сдохнем все!

И Таня, в обыденной жизни — ангел спокойствия, визжит мне в ответ:

— Ну и ехала бы, а что теперь орать!

И на этой трогательной ноте мы прощаемся.

Да, конечно, ехала бы... Куда я одна поеду с ребенком, мне тут бы прожить. Все друзья потихоньку уезжают, кто в Америку, кто в Германию, но все — по науке. В аспирантуру, в университет. Они молодые, в том смысле, что бездетные. А моему Костьке три с половиной года, куда я с ним поеду? И потом — я только-только наконец устроилась работать как человек. Переводчиком с английского. И больше в науку — ни ногой, хватит с меня. Бывший муж Дима, подающий большие, как говорят, надежды молодой физик, никуда ехать не хочет, говорит, у него еще потенциал не раскрылся. Хотя у Тани полно друзей-диссидентов в Америке, не дали бы пропасть потенциалу. Если бы Димка поехал, он бы нас взял с собой, мы это обсуждали. Несмотря на развод, мы все равно теперь живем наполовину вместе, и не только из-за ребенка. Странные отношения — вроде каждый сам по себе, у каждого своя отдельно-параллельная жизнь, но эти параллельные прямые почему-то все время пытаются пересечься. И одна из точек пересечения — моя квартира.

Я иду, бужу Димку. Вот, говорю, твоя бабушка только что позвонила — и излагаю новости. Ясное дело, он обзывает меня тупой дурой, но встает и идет звонить Тане — выяснять обстановку, потому что ни телевизора, ни радио у нас нет. Потом мы включаемся в игру «разбуди товарища» и звоним еще нескольким друзьям. Он — своим, а я — Ляльке с Сашкой.

Посреди очередной беседы я случайно смотрю на часы — мама дорогая, без пяти девять, — и пулей бегу одеваться. Через десять минут я, во вчерашней мятой юбке, без завтрака и ненакрашенная, вылетаю на службу.

Еду в лифте. Заходит соседка с нижнего этажа. Мы не то чтобы знакомы, но здороваемся. Вот и сейчас:

— Здравствуйте.

— Добрый день.

Обе молчим, но видно, что обе в курсе текущих событий, и новость хочет выплеснуться. Потом она не выдерживает:

— Да, — осторожно так, — неплохо у нас неделя начинается.

— Ой, и не говорите, — отвечаю я, а сама думаю: «Не буду своего отношения выражать, мало ли что, вот я скажу, что они все сволочи, а она пойдет и настучит на меня куда следует, неизвестно ведь, как теперь будет».

И вижу, вижу, что она думает то же самое. И так от этого на душе противно. Господи, еще ничего толком и не случилось, а мы уже боимся. Да все равно нас всех посадят. Меня уж точно. И за то, что советскую власть не люблю, и за то, что уехать хочу, и за друзей-евреев. Надоело бояться. Пусть сажают, но хоть буду знать, что за дело, — не буду больше молчать. Если все возмутятся, может, еще обойдется...

И с этими героическими мыслями я приезжаю на службу. Она у меня классная. Без дураков — я счастливый человек, потому что четыре дня в неделю, выходя из дому, радуюсь, что иду на работу. И не могу дождаться конца выходных.

Я работаю переводчиком в Институте Всех Проблем. Вообще-то он не так называется, это я сама придумала. Институт наш занимается теоретической физикой, но придуманное мной название действительности вполне отвечает. По крайней мере той, с которой имею дело непосредственно я.

Я про институт знаю с детства. Ничего удивительного — там мой отец работал. И продолжает. Хотя я попала туда совершенно независимо. Почти по распределению. Никто не верит, все думают, что по блату, а папа, наоборот, меня сильно отговаривал.

Когда я работала в редакции, мы часто отсылали в институт статьи на рецензии. А поскольку редакция находится в соседнем здании, роль почтальона безраздельно принадлежала мне. И в какой-то счастливый момент сам директор института, всем известный теорфизик академик ХХХ, поймав меня в коридоре с пачкой рукописей, вдруг спросил, а не хочу ли я поработать у него, — ему нужен переводчик, а у меня глаза умные.

Я со своими умными глазами тут же спросила, сколько он даст денег. Это тогда для меня было важно. В редакции мне платили полставки, и я еще стипендию получала. На жизнь хватало, но впритык. Академик спросил, сколько я получаю сейчас. Я, зажмурившись, назвала ставку целиком — мне казалось, что это предел желаний. «Нет проблем, — сказал директор. — Я тебе дам на десять рублей больше». И тут я почти все решила.

То есть я, конечно, неделю подумала. Но в основном о том, как мне будет хорошо на новом месте с новой зарплатой. А потом в Институте мне написали запрос на распределение. И это было страшно приятно — смотреть, как у куратора нашей учебной группы медленно вылезают глаза на лоб, пока он читает, что Институт теорфизики Академии наук просто жить без меня не может. Куратор считал меня, как любую студентку с ребенком, ленивой и бесперспективной. А в Институт теорфизики не мечтали попасть даже такие корифеи, как мой бывший муж. Секрет был в том, что в запросе не указывалось, на какую именно должность просят студента. И из редакции я с легким сердцем ушла. На новом месте нужно работать всего четыре дня в неделю — по пятницам у института семинар в Черноголовке, и все ученые толпой уезжают за город, а у меня свободный день. А в остальные дни приходить надо к десяти, а уходить — в четыре. И то, как я потом поняла, это были вполне условные цифры. Никаких жестких «от и до» нет. Когда надо, тогда и можно уйти, лишь бы работа была сделана. Что для меня, с моими вечными проблемами, куда девать ребенка, было просто спасением. Ну и десять рублей тоже.

Но главным было даже не это. То есть стало не это через неделю работы. Главное было — люди. Там работали потрясающе интересные люди. Большие ученые, известные на весь мир, про каких в книжках пишут. А тут они ходят вокруг меня, живые и настоящие, звонят по телефону в Париж и два часа обсуждают физические проблемы, ничего такого. А я могу для них сделать что-то полезное. Письмо написать по-английски, статью отредактировать. Заказать билет на международный конгресс. Подсказать, где именно в киоске за углом продают съедобные пирожки с котятами. И звезда науки рысью устремляется за угол, не забывая купить пирожок и на мою долю.

Вообще-то мои обязанности оказались гораздо шире, чем включает в себя понятие «переводчик». Я должна была находиться на месте, отвечать на звонки, управляться со всевозможными бумагами, уметь найти любую вещь, варить на всех кофе и знать ответ на любой вопрос. Но это было только интересно. И меня там все любили. И я — всех. Даже само здание, в котором наш институт занимал одну комнату, лучшую в мире — пятую.

На работе, конечно, меня ждал сумасшедший дом. Вообще-то у нас всегда сумасшедший дом, я за это свою работу и люблю, но сегодня было особенно бурно. Ничего удивительного — сегодня, похоже, во всей стране неспокойно.

Но у нас в институте, как всегда, глобальный катаклизм осложнился еще и местным. Накануне вечером умер наш завхоз. Вообще-то он был не столько завхоз, сколько кагэбэшник, но институт наш маленький, людей попусту не держат, так что Егор Петрович, чтоб не получать даром зарплату, много чего делал по хозяйству. И вполне был невредный дядька.

И он вчера умер. В больнице, чин чином, я вообще-то об этом знала, мне вчера вечером сообщили, но, естественно, я напрочь забыла в утренней суете. А хоронить человека надо несмотря ни на что, и никакая революция тут не повод.

И вот мы с Марией Владимировной, моим старшим товарищем и главным переводчиком, организуем похороны. Мы звоним вдове, выясняя, что где. Заказываем автобус и цветы. Обзваниваем всех сотрудников, сообщая про кончину Егора Петровича. А понедельник, лето, все на даче. И хуже всего, что на даче председатель профкома института, который должен выделить денег на все мероприятие.

Но председатель профкома — по совместительству мой отец. Телефона на даче нет, но адрес-то мне известен. И тогда мы шлем туда телеграмму такого содержания: «Егор Петрович умер тчк Срочно приезжай зпт нужны деньги».

А в комнату все время прибегают разные люди, взбудораженные внешними событиями. И телефон орет и разрывается, стоит только трубку повесить. Это неудивительно — по Москве разъезжают танки. В какой-то момент я на институтской машине еду забирать заказанные для похорон цветы, и для того, чтобы пересечь Ленинский проспект, нам приходится пропускать на светофоре колонну БМП. Или БТР, я в них пока не разбираюсь. Яркий летний солнечный день, мы едем за цветами для похорон, стоим в пробке, перед нами едут танки, а в приемнике звучит легкая танцевальная музыка. И кто сошел с ума?

Возвращаюсь с цветами. В комнате кто-то догадался включить телевизор (до сих пор мы слушали новости по радио — «Эхо Москвы» почему-то не отключили). В телевизоре на темно-синем экране пляшут «белые лебеди» под трагическую музыку. Потрясающе. На другом канале крутят какой-то дурацкий доисторический фильм под названием «Только три дня». Уж лучше лебеди. Но вот наконец перерыв — передают «Сообщение». Я его, между прочим, первый раз слышу целиком. Лучше б не слышала. ГКЧП. Власть в стране, спасение Отечества, а всех студентов — на картошку. Почему-то меня это задевает больше всего. Я забыла, что сама уже не студентка.

Вообще-то «Сообщения» передают каждый час — нагнетают обстановку. Это мне просто раньше везло, что я их целиком не слышала. То ГКЧП, то лебеди под музыку Чайковского. Я вообще-то этот балет раньше любила. И, увы, под эти танцы все больше становится похоже на то, что свободе конец. Жалко. Институт закроют, как рассадник. Хотя нам уже будет все равно. Но телефон пока работает, связь с заграницей не нарушена, и самолеты, говорят, летают...

Рабочий день проходит так сумбурно, что больше ничего существенного из круговерти событий вычленить не удается. Но вот время к четырем, пора уходить, — а куда?

О том, чтобы ехать домой, и речи быть не может. В лучшем случае там будет бывший муж, хотя нет, и его не будет — он должен был ехать на дачу сидеть с ребенком. Смотреть на стены, не имея никакого источника информации, в такой день невозможно. Севки, подлеца, с самого утра дома нет — я весь день пыталась дозвониться. Ладно, поеду к Сашке с Лялей — от них, если что, и до Севкиного дома недалеко. Звоню, договариваюсь.

Куда еще и деваться в минуту жизни трудную, как не к друзьям. Я с четвертого курса чуть что — у них отсиживаюсь, да одна ли я такая. Живут они в Тушино, на самой окраине, квартирка крошечная, зато всем неприкаянным вроде меня место находится. А в последнее время я мотаюсь туда даже еще чаще — именно потому, что оттуда до Севки недалеко...

В метро, как обычно в час пик, толпа, и по лицам людей трудно сказать, волнуют ли их происходящие события мирового масштаба. Зато всех волнует, как половчее впихнуться в поезд. Но мне удается после пересадки в центре притиснуться к дальней стенке в угол, закрыть глаза и попытаться подумать — до «Тушинской» ехать долго.

Господи, где Севку вечно черти носят? Приехать бы сейчас к нему, он бы мне все объяснил, было бы не так страшно. Но нет. Главное, непонятно, куда девался. Въезды в Москву перекрыты, может, не сумел прорваться с дачи после выходных... И сидит там теперь среди бывшей жены, пьет чай и водку в тишине и покое, а я тут пропадай, как всегда.

Севка... Это, в некотором роде, и есть моя личная жизнь. Безумное существо. Длинный, черный, в бороде и кудрях, с кривым еврейским носом, старше меня на тринадцать лет, художник-авангардист. Больше всего он похож на черта из табакерки, такой же страшный и дерганый. Очень умный, очень левый, язвительный и злобный. Три бывшие жены — это только те, о которых я знаю.

Это мой курортный роман. Без отрыва от производства. Мы познакомились в марте этого года в баре ЦДХ. Он лез мимо меня без очереди за чашкой кофе, я была злая, что-то сказала, так и началось. Впереди маячило лето, а лето — всегда глоток свободы, и от ребенка в том числе. Летом я могу не нестись домой с работы, не добывать еду в магазинах и даже не ночевать дома. Три дня в неделю. А с четверга по вечер воскресенья я, как приличная, пасу на даче детей и собак.

Ну вот, и на это лето я завела себе курортный роман. С художником, очень интеллигентно. Мило и ненавязчиво, и никто никому не обязан.

Но с Севкой и без всякого романа было интересно. Он знал кучу всего, водил меня гулять по Москве, показывая закоулки, каких я, прожив тут всю жизнь, и вообразить не могла, читал наизусть стихи Бродского и кормил в ресторанах.

Кроме того, он классно водил машину, вытворяя на своем видавшем виды голубом жигуленке такое, что и автогонщикам не снилось. Как-то, когда на Москву обрушился июньский ливень, все движение на улицах остановилось навсегда, метро не ходило, а я опаздывала на электричку — ехать на дачу, он довез меня с моего Ленинского проспекта до Ярославского вокзала за полчаса. Для этого он всего-навсего ехал всю дорогу по тротуарам. Электрички, что характерно, тоже уже не ходили, но я об этом почему-то не пожалела.

Православный, глубоко верующий, — и при этом чистой воды еврей. Именно он во многом открыл мне глаза на христианство, хотя я-то как раз крещена во младенчестве. Диссидент и антисоветчик. Демократ и скандалист. В общем — чудо в перьях. Но мне с ним хорошо. Он такой же безумный, как моя работа, да и сама я недалеко от этого ушла. Поэтому отношения у нас приятные и легкие. До невесомости. Из-за нее Севка и в обычное-то время трудно уловим. И вот теперь, пожалуйста, — пропал среди танков.

Мой поезд доехал до «Тушинской», вываливаюсь вместе с толпой из подземки, озираюсь по сторонам. Тут, на окраине, признаки крушения мира совершенно отсутствуют. На площади возле метро толпятся люди, ломятся в автобусы, покупают сигареты в киосках. Во двориках играют дети, сквозь витрину стекляшки-гастронома видна очередь за колбасой. Обычный летний день.

Прихожу к Ляле. У них в гостях какой-то малознакомый тип, я его видела где-то в компании, но имени не припомню. Настроение у всех мрачное, но наплевательское, вроде: «Плюнь, обойдется, живы будем — дальше проживем, вон, в магазин колбасу завезли, все ничего». Но сквозь эти отговорки местами прорывается тихая истерика. Хотя внешне все в полном рассудке.

Пометавшись по крошечной комнатке, тесно заставленной мебелью, я как-то заражаюсь всеобщим призрачным спокойствием, сажусь наконец, набираю Севкин номер. Опять никого.

И тут звонит Катька, еще одна наша подружка, живущая в самом центре, на Садовом кольце, напротив американского посольства.

— У нас тут танки, Белый дом, штурм, отбили, Ельцин на танке, Боннэр на баррикадах!

Почему-то именно упоминание о Боннэр вздергивает меня — хотя бы ясно, где надо находиться приличным людям.

— Ребята, поехали! Надо туда!

— Сиди, сумасшедшая! Куда ты одна попрешься?

— Поехали все вместе!

— Сиди!

— Что-что, а насидеться я теперь успею. Поехали!

Но они все вместе затыкают меня, мы начинаем звонить куда-то еще, слушать радио, смотреть очередной балет в телевизоре. Обстановка медленно накаляется, подымается, и я вместе с ней.

Мужики предлагают мне расписать пулю, и я было соглашаюсь, чтобы занять чем-то голову, но уже на второй сдаче понимаю, что карт не вижу, и вообще не могу. Бросаю карты, встаю. Мужики пытаются меня удержать, я срываюсь на визг, прибегает из кухни Ляля, кричит: «Оставьте ее в покое!», я хватаюсь за сигарету, нервно курю, и вдруг — о, чудо! — дозваниваюсь Севке.

Он абсолютно спокоен, как удав. Будто спал дома весь день и только проснулся.

— Что, что-то случилось? Почему у тебя такой голос? Ах, ты об этом? Ты приезжай, тебе просто выпить надо.

Пожалуй, в этом он прав. Я собираюсь к нему. Ляля не хочет отпускать меня в таком заводе, а мужики не хотят выходить из дома, и после недолгих споров я все-таки еду одна. Тут и ехать недалеко — три остановки на метро.

Уже на выходе из метро, в вестибюле, на стенке висит небольшая листовка, около нее толпится человек двадцать, возня, шум... Женщина, плача, что-то выкрикивает, по лестнице спускается наряд милиции.

Напуганная всем этим, до Севкиного дома я бегу бегом. Он открывает мне дверь, сам все в том же невозмутимом спокойствии. Говорит что-то в телефон, долго-долго. Я сижу, рухнув, на галошнице в прихожей, пытаюсь вклиниться в разговор, чтобы он уже заметил меня, чтобы рассказать ему о том, у метро, и обо всем прочем тоже...

Наконец он вешает трубку, смотрит на меня сверху вниз долгим взглядом.

— У тебя истерика, прекрати немедленно. Пошли на кухню, я тебе выпить налью.

Мысль о водке в такую минуту отвратительна, но я послушно иду за ним, послушно глотаю, даже не закашлявшись, жгучую прозрачную жидкость из протянутой рюмки. Через пять минут мне действительно становится легче. Я членораздельно излагаю увиденное. Севка молча обувается, берет свою драную вельветовую куртку, и мы идем к метро.

Там уже все тихо. Возвращаемся домой. Я рассказываю о событиях дня, он — о том, как продирался в Москву с дачи окольными путями. Попутно греется какой-то ужин, мы накрываем на стол и честно пытаемся есть, но у меня кусок не лезет в горло, и я даже не вижу, какой именно это кусок. Вообще-то Севка, несмотря на свою ненормальность, очень вкусно готовит, и я страшно люблю у него кормиться, но сегодняшний день отбивает все привычки.

Время к девяти, и Севка включает в комнате телевизор — смотреть программу «Время». Я с детства ненавижу советские новости, но тут иду, как примерная, к телевизору по первому сигналу позывных.

Там сначала — пресс-конференция, мерзкие серые морды, трясущиеся руки, резиновые слова. Прямо завыть хочется. Морды нагло заявляют, что да, они отдают себе отчет в совершении военного переворота, и что мы теперь все пойдем дружными рядами прямо к коммунизму, для чего будут созданы все условия.

И вдруг после этого, куском, врезкой, — Белый дом, баррикады, толпа народу и Ельцин. И он говорит, что ни фига, все это незаконно и, граждане, надо бороться. После этого мы с Севкой самопроизвольно понимаем, что надо немедленно ехать туда. Я готова бежать, как есть, но умудренный Севка велит мне захватить термос с кофе, наготовить бутербродов и взять сигарет.

— Люди там полдня стоят, а еще ночь впереди.

Потом он, оглядев меня критическим взглядом, молча лезет куда-то в шкаф и выдает свои драные джинсы. Я судорожно натягиваю их в ванной. Теперь все. Мы едем на баррикады.

Ехать решаем на метро. Прямая линия, и о машине потом не думать. В вагоне почти пусто, все совершенно тихо, как и обычно в поздние часы. На выходе из «Баррикадной» (о Господи, вот ведь вечное название-то) наблюдается слабый людской поток. Неуверенный, негустой, но все же. Вливаемся, втягиваемся на площадь перед Белым домом. Толпа присутствует.

На мой взгляд, она довольно большая, но я вообще боюсь и не люблю толпы, для меня и двадцать человек — много. Севка, старый демократ, презрительно шепчет: «Это не толпа...» Горят костры. Там и сям кучками навалены какие-то перевернутые скамейки, железные трубы, куски бетонных бордюров. Баррикады...

Вокруг стоит несколько танков, но они украшены трехцветными российскими флажками и — «вроде, наши». Народ их не боится, кто-то даже залезает на броню и беседует с солдатиками.

Пытаемся выяснить обстановку, но никто толком ничего не знает. Среди людей много поддатых, да, собственно, и мы ничем не лучше. Но в целом все довольно спокойно. Периодически кто-то начинает что-то вещать через матюгальники. Иногда громко включается трансляция «Эха Москвы». Передают сообщения из «Склифа» о том, что там полностью готовы к действию реанимационно-токсикологические бригады. Значит, наверное, ожидается штурм с газовой атакой. Становится как-то нервно.

Севка тем временем осматривает плацдарм. Мне строго велено идти за ним, молчать, вопросов не задавать и слушаться первого слова. Обходим площадь по периметру.

— Если что — вон забор. Ногу туда, ногу сюда, и через парк бегом — поняла?

— А ты?

— Бегом! Поняла?

Я показываю ему фигу в кармане — как же, брошу я его тут, не для этого весь день ловила, но молча киваю. Мы возвращаемся в толпу.

Раздают листовки — Ельцинский призыв к сопротивлению. Севка берет три штуки: «Тебе, мне и на подъезд повесить». Как он успевает обо всем этом думать?

В толпе начинают формировать ополчение — записывать тех, кто умеет хоть что-то. Мы ходим по площади туда-сюда. С неба начинает капать какая-то мерзость, дождь не дождь, изморось. Говорят, это хорошо при газовой атаке — газ намокает и оседает, не успевая причинить вреда. По-моему, это бред. Севка вдруг смотрит на часы, берет меня за руку и строго говорит, что если мы хотим успеть на последний поезд, то должны идти прямо сейчас.

— А штурм? — возмущаюсь я.

— Ничего не будет. А утром мы вернемся. — Севкин тон не терпит препирательств, да и я обещала слушаться. И потом, я устала и замерзла.

Мы идем в сторону метро, и вдруг навстречу с криками бежит толпа. Приближается колонна БТРов. Мгновенная паника, но тут же выясняется (кто-то объявляет по громкоговорителю), что это взвод, перешедший на сторону Белого дома, и что он будет нести тут охрану. Все радостно возбуждены.

Вдруг человек в военной форме, пробившийся к БТРам, начинает громко призывать солдат не нарушать воинский долг и выполнять присягу. Кто-то пытается отстранить, заглушить его, он не реагирует, и тут...

Толпа накидывается на него, и ребята из только что созданного ополчения Белого дома буквально закрывают несчастного своими телами. Так и уводят потом, прикрывая от толпы... Это очень страшно.

Потом мы все-таки едем домой, чудом успев на последний поезд. Придя, сразу падаем спать, ни разговаривать, ни чего другого не хочется.

Заснуть не получается. Я лежу, скорчившись, в полубреду-полузабытье. Отчаянно мерзнут ноги — горячую воду у Севки отключили две недели назад, не греть же кастрюльки в два часа ночи.

И страшно, и муторно, и вообще ничего неизвестно...

ВТОРНИК, 20 августа

Наверное, мне удалось в конце концов заснуть, потому что, когда я открываю глаза, за незавешенным окном брезжит мутное серое утро. Несмотря на сон, мозги включаются сразу же, будто не отдыхали. Первая мысль — вдруг все вчерашнее просто приснилось? Смотрю на часы, которые остались с вечера на руке, — начало седьмого. На улице стучит по подоконнику дождь, очень мирно, и вообще все тихо кругом. Севка спит...

Поворачиваюсь посмотреть на него, и вдруг... Он страшная сова, хуже меня, для него утреннее просыпание — мука мученическая, когда бы я ни будила его, он только зарывается в подушку и стонет: «Уйди, ну еще десять минуточек дай поспать». А тут вместо обычного шарообразного стонущего куля — открытые несонные глаза. Это пугает почище всего другого. Ничего, значит, не приснилось.

— Севка, ты что? Ты что не спишь?!

— Думаю.

— О чем?

— Надо идти.

— Ну пошли.

С этого, собственно, начинается День Второй. Мы дружно, как по команде, встаем, молча перемещаемся в кухню, греем воду, собираем завтрак. Есть совершенно не хочется, но понятно, что нужно, — неизвестно, когда это удастся в следующий раз.

Вообще-то мне еще хорошо бы сегодня попасть на работу, и я, в надежде, что это как-нибудь да получится, снова одеваю свою изрядно мятую юбку и туфли на каблуках. Насколько лучше вчера было в Севкиных джинсах…

Едем мы на машине. По дороге почти не разговариваем. Севка только мрачно повторяет мне свои вчерашние инструкции и сурово осведомляется, не лучше ли отвезти меня на работу прямо сейчас.

— Да, как же, — огрызаюсь я. — В семь утра-то. И вообще я от тебя никуда не хочу. По крайней мере, пока ясности нет.

— А будет ясность, — мрачно парирует Севка, — тебе там делать нечего будет. И я тебя все равно прогоню, а отвозить будет некогда.

— Ну и ладно. На троллейбусе доберусь, не растаю. Почему это мне — нечего делать будет? Не хуже других.

— И не мечтай, декабристка. Честное слово, надо было тебя дома оставить.

Москва довольно мирная, утренняя, пустая и заспанная. Моросит унылый дождик, совсем по-осеннему.

Никаких танков не видно, но многие подъезды к Белому дому завалены баррикадами. Мы долго крутимся, пытаясь подобраться поближе и заодно оценить обстановку, потом подъезжаем наконец со стороны американского посольства. Севка ставит машину в каком-то тихом дворе, мы перебегаем Садовое и огородами выходим на площадь.

Народу меньше, чем ночью. Стоит несколько палаток, тлеют костерки. Поодаль белеет большой навес с красным крестом — медицинский пункт. По слухам, скоро будет организован митинг.

Севка пытается выяснить подробности, но никто ничего не знает. Вроде в двенадцать часов, вроде у Манежной площади, точно не известно. Севка строго бросает мне: «Тебя не возьму, не просись», но держит при этом за руку, так что я пока молчу и не рыпаюсь.

В процессе выясняется, что Манежная площадь перекрыта, и митинг будет здесь. В двенадцать. Сейчас около девяти, так что есть пространство для маневров. Мы решаем пока сходить на разведку к Кремлю. Кто-то в толпе говорил, что туда недавно провезли арестованного Горбачева в закрытой машине, будут выводить его к народу.

Я в сомнении: не съездить ли мне пока домой — переодеться, как человек, или зайти к Тане, которая живет в десяти минутах ходьбы. Найдутся же у нее штаны и ботинки — очень уж плохо в юбке, на дурацких каблуках-шпильках бегать по брусчатке Красной площади, да и вообще. И ехать ли мне на работу? Потому что если ехать, то уже пора. Хотя не очень-то хочется.

Но больше всего мне не хочется отцепляться от Севки. Пока мы вместе, пусть только он попробует меня прогнать, а вот стоит мне куда-нибудь отлучиться... И где я его потом найду в этой толпе, даже если он не будет против. А он, известное дело, будет. Лучше останусь с Севкой, с ним не страшно, черт с этой юбкой с каблуками, не привыкать.

На каблуках — шпильки двенадцать сантиметров, самые высокие на свете — я хожу с восьмого класса. Каждый божий день. Кроме зимы, конечно, — это зависит не от меня, а от погоды и наличия сапог. С сапогами ведь как — какие удастся, такие и покупаешь. А вот туфли — это святое. Говорят, что сейчас самый писк моды — туфли под тапочки, совсем без каблука, но это для тех, кому с ногами не повезло. А у меня длинные красивые ноги, и высокие каблуки — ровно то, что нужно. Встречные мужики на улице шеи сворачивают, без всякой моды. Кто же знал, что революция случится...

Вопрос с юбкой решен, осталась работа. Не мудрствуя лукаво, я звоню туда из ближайшего автомата (надо же, революция революцией, а телефон работает), и Мария Владимировна, святая женщина, говорит, что справится без меня, и чтоб я, конечно, шла на митинг.

Теперь я как делегированная от Института чувствую себя окрепшей в своих правах и нагло заявляю Севке, что если он попытается меня прогнать, я пойду везде одна, и пусть всем будет хуже. Севка пожимает плечами, но я вижу, что он улыбается в своей бороде, а значит, наши победили.

Увы, победили мы пока среди себя, а снаружи все только начинается. Взявшись за руки, мы идем по Калининскому проспекту к Кремлю. Проспект там и тут перекрыт хилыми баррикадами, которые может с легкостью форсировать не то что танк, но и Севка на своих «Жигулях».

А вот Кремль окружен цепью БТРов. Или БМД, кто их там поймет. И между машинами, которые, на мой немилитаристский взгляд, больше всего похожи на танки, плотными рядами стоят солдаты. С автоматами в руках. Стоят они, впрочем, довольно смирно, агрессии пока не проявляют. Вокруг же солдат вьется толпа. Люди из толпы разговаривают с солдатиками, и те немногословно, но отвечают на различные вопросы.

Нет, оружие раздали без боекомплекта. Да, Горбачев вроде проезжал в Кремль. Время от времени вдоль оцепления пробегает кто-нибудь чином постарше, и тогда разговоры с солдатской стороны прекращаются. Толпа же, наоборот, оживляется, командиров пытаются остановить, взять за пуговицу, порасспросить как следует. Те не даются и огрызаются. Там и сям возникают подобные микростычки, все в движении, все бурлит.

Воодушевленная легализацией своего присутствия, я принимаю в этом бурлении живое участие. Пристаю к солдатикам, спрашиваю о том, о сем, не будут ли они по нам стрелять. Солдатики разговаривают со мной довольно охотно (интересно, в какой мере — из-за каблуков?), в одном месте на краю цепи мне даже предлагают залезть на танк, я радостно соглашаюсь и уже почти залезаю, но Севке моя активность не нравится, он снова хватает меня за руку, решительно сдергивает с танка и вытаскивает из толпы.

Мы возвращаемся к Белому дому. На Калининском уже пооткрывались магазины, офисы и кафе. Люди снуют туда-сюда как ни в чем не бывало, очереди видны сквозь витрины. Будто ничего не происходит. И тут же баррикады стоят, БТР через них продирается. Сплошной сюр.

Я, поддаваясь общему безумию, тоже иногда приостанавливаюсь, пялюсь на витрины. Революция революцией, но вдруг удастся под шумок укупить что-нибудь особо ценное в хозяйстве. И вдруг в книжном киоске уже на самом углу Садового кольца вижу замечательную детскую книжку — «Лев, Колдунья и Платяной шкаф» Клайва Льюиса. Я даже представить не могла, что она вышла здесь, в совке. У меня есть еще книжки этой же детской серии, мне их Танины знакомые-диссиденты для Костьки из Америки присылают, типичный тамиздат. Хорошие детские книжки на христианской, а не коммунистической основе. И вот — пожалуйста! В центре Москвы, в книжном киоске. Как раз этой книжки в моей серии не хватало. Безумие разлито повсеместно.

Я на радостях покупаю три штуки — себе, то есть Костьке, и Севкиным детям. У него их двое, от разных жен. По крайней мере, я слышала только о двоих. По дороге рассказываю Севке, что это за книжки, — он, хоть и православный, ничего о них не слыхал.

У нас есть еще немного времени до митинга, ходить мы подустали и решаем посидеть пока в машине — благо, она как раз недалеко. Я, сев, тут же погружаюсь в книжку — так хорошо, такая сказка добрая. Но Севка говорит, что пора идти, и я с сожалением оставляю книжку в машине.

Снова выходим под мерзкий дождик-туман, снова огородами — к площади. Народу собралось немало, площадь почти полна, а люди все прибывают. Хотя старый демократ оценивает толпу меньше, чем в пять тысяч, мне кажется, что нас тут очень много, и если все мы, здесь собравшиеся, разом за что-то выступим, то непременно победим. Это как-то бодрит и обнадеживает.

Севка тем временем ищет место. Ему надо, чтоб было все видно и все слышно. В толпе с этим проблемы, в первые ряды уже никак не пробиться, и он тащит меня к забору, тому самому, через который вчера учил ретироваться, если что. Заодно, говорит, и стратегически выгодная позиция, с видом на отступление.

На отступление вид отличный, но вот трибуны не видно абсолютно. Отсюда еще и ветки деревьев все загораживают. Но Севку так легко не возьмешь, он знает что делает. Оказывается, он с самого начала имел в виду залезть на ограду. Она высоченная, метра три с половиной, стальные пруты, оканчивающиеся изящными декоративными пиками. В два ряда, пониже и повыше, идет кованое плетение. Примерно через каждые десять прутов — бетонная тумба. Словом, типичная городская парковая ограда.

Не то чтобы я была совсем уж пай-девочкой и на забор никогда не лазала, скорее наоборот, но не в юбке же. Про каблуки я вообще давно молчу. На эту ограду, впрочем, залезть нетрудно — плетение способствует, но все же я как-то сомневаюсь.

Севка тем временем подтягивается сам и протягивает сверху руку. Видя мое колебание, сердито кричит:

— Быстрей давай, чего ты застыла, сейчас займут все тумбы, тебе же хуже будет.

В этом он прав. Его идея немедленно получает живейшее одобрение и поддержку в народе, и скоро нас таких на ограде сидит несчитано — на каждом пруте.

Я-то счастливица, меня заботливый Севка устроил на тумбу — на ней хоть неустойчиво, но все же можно сидеть. Сам он просто висит на перекладине, держась за два прута. Зато нам отлично видна трибуна Белого дома. По ней бегают какие-то люди с матюгальниками, налаживают громкую связь.

Строго говоря, мокрый бетон — не лучшее место для сидения в тонкой короткой юбке. Эх, прощай, мои придатки, за два часа (а митинг точно продлится не меньше) я себе все на свете застужу. Хотя, если подумать, какая теперь разница, мне, может, и жить-то до вечера осталось. Жалко, книжку не успела дочитать.

Начинается митинг. Выступают разные люди, я почти никого не знаю. Да и откуда? Телевизора у меня нет, газет я не читаю. Так что не могу похвалиться высокой политической грамотностью, никогда не любила этих игрищ, ни в социализм, ни в демократию. Но Севка знает всех и многих одобряет.

Говорят примерно одно и то же. Нарушение свобод, мы не дадим, мы отстоим, и вообще Отечество в опасности. Но это, надо признаться, очень воодушевляет. Толпа заводится, все в унисон скандируют что-то вроде: «Россия, Ельцин, Свобода! Россия, Ельцин, Победа!» И я, к своему удивлению, ору и машу руками вместе со всеми, рискуя свалиться с тумбы.

Потом к народу выходит Ельцин. Говорит речь. Хорошо говорит. Выносят трехцветное полотнище флага, каковое тут же и водружают над Белым домом вместо обрыдлого кумача. И в этот момент, как по заказу, тучи рассеиваются и площадь заливает яркий солнечный свет. В толпе эйфория. Во мне тоже. Я, конечно, хоть и циничная дрянь, но что-то детски-патриотическое во мне тоже оказалось.

Так продолжается часа два с половиной. Потом Севка говорит, что больше висеть не может, да и я к своей тумбе разве что не примерзла. Мы обрушиваемся с чертова забора — наши места тут же занимают другие — и слушаем продолжение, уже стоя внизу. Еще часа полтора.

Общее состояние высокого подъема: «Нас много, мы вместе, мы правы, мы победили уже одним этим, а кто не с нами — шапками закидаем!» С этим настроением люди начинают расходиться.

Севка митингом недоволен. Говорит, во-первых, затянули (и это правда), во-вторых, все сейчас разойдутся с ощущением радостной победы, а ночью будет штурм. Он сейчас еще мрачнее, чем был с утра, а я, если честно, так устала, что на эмоции, и тем более на их логическую оценку, никаких сил просто нет.

А мне же еще на работу надо. Пока добираемся сквозь расходящуюся толпу до машины, пока Севка выруливает через все эти псевдобаррикады и перекрытые улицы... В общем, в Институт я попадаю где-то в полпятого (мой рабочий день до четырех).

Комната полна народу. Многострадальная Мария Владимировна (у нас в Институте и в обычный-то день одной тяжело справляться, а уж сегодня...) пытается меня обругать, не столько даже за опоздание, сколько за то, что не давала о себе знать. А как я могла — с забора? Но, оценив, очевидно, мое помятое состояние, машет рукой и наливает нам с Севкой по кружке кофе.

Севку я в Институте представляю как нового знакомца по митингу. Попутчика, одним словом. Кошмар. Вообще-то в Институте все считают, что я замужем и счастлива в браке. Не люблю я освещать свою личную жизнь, а уж тем более выглядеть разведенной женщиной. Строго говоря, мы с Димкой и развод-то не до конца оформили — у меня в паспорте до сих пор штамп не стоит.

Мы рассказываем, что видели и слышали, Севка делится своими мрачными предположениями. Я сижу если не в полной, то в полуотключке. У меня дико болит поясница, ноют руки и ноги. Наверное, у меня и лицо соответствующее, потому что Марья вдруг резко начинает прогонять меня домой. Чтоб немедленно.

Эта ее идея получает Севкину горячую поддержку. Он тут же вызывается, «раз уж так вышло», подвезти меня скорее до ближайшего метро.

Севкина идея отвязаться от меня любым путем ясно просматривалась еще по пути в Институт, и это было как-то обидно — в конце концов, я не неженка и не плакса, вела себя всю дорогу как человек, лазала по заборам и ни на что не жаловалась. Чего ему не нравится? Опасно, опасно — что он, один такой герой? Сказали же — чем больше народу, тем лучше.

Но я так устала, что снова спорить и что-то доказывать никаких сил нет. Я покорно иду к машине и даю отвезти себя к метро. С нами навязались по пути еще парочка моих сотрудников, так что мы с Севкой даже попрощаться толком не смогли — чертова конспирация. Я только спросила настойчиво, куда он сейчас, и Севка поклялся, что домой. И что непременно позвонит. В конце концов, кому какое дело, с кем я созваниваюсь...

Сижу в метро, еду домой, и чем дальше от центра, от Севки, от Белого дома, тем больше растет во мне страх. Там нас было много, а тут я совсем одна, а что будет — совершенно непонятно. У всех людей вокруг — каменные спокойные лица, будто ничего не происходит. А может, они и правда ничего не знают — по ящику много, наверное, не увидишь, вряд ли Ельцина транслируют на всю страну, а «Эхо Москвы» слушают немногие, да долго ли его заглушить. И мне хочется кричать на весь вагон: «Люди, не спите, не ждите, идите к Белому дому, вы там нужны!» Но я молчу. Мне страшно.

Около дома тихо. Московский дворик, елки-палки. Детишки в песочнице, тетки с кошелками. Мир и покой, глаза б мои не глядели. Быстро, чуть не зажмурившись, пробегаю в свой подъезд, подымаюсь в квартиру.

Дома пустота. Димка, стало быть, уехал на дачу сидеть с ребенком. Да это и хорошо. Хоть за него волноваться не надо. Вообще-то он, даже оставаясь в Москве, вряд ли поперся бы на площадь — не в его это духе. Да и Бог с ним.

Сейчас бы лучше всего — в горячую ванну! И согреться наконец, и успокоиться. Да где там. Горячую воду у меня тоже отключили, тут перспектив никаких. Приходится обходиться подручными средствами — кипятить чайник, наливать тазик, залезать в ванну и поливаться из ковшика, дрожа от холода. Теплее после этой процедуры не становится, но хоть чище...

Ставлю чайник кипятиться заново — выпить чаю. Пока он греется, устраиваюсь на кухонном диванчике, подложив под спину подушку, — перебираю события дня. И что нас ожидает в перспективе?

От этих раздумий мне снова становится нервно, я вскакиваю и начинаю бегать по квартире из угла в угол. Новой информации о последних событиях мне взять негде, ни радио, ни телевизора, остается только телефон. Какое счастье, что хоть его успели подключить, ведь до прошлой весны без него жила. Не жила — перебивалась. Хоть какая-то живая нить.

Звоню.

Катька, живущая в центре, почти напротив Белого дома:

— Все очень плохо, у Белого дома почти никого не осталось, ждут штурма, Станкевич и Попов (московские градоначальники) призывают всех на площадь.

Лялька с Сашкой:

— Мы недавно оттуда, там народ собирается потихоньку, что дальше делать, не знаем.

Лилька, моя лучшая подруга:

— Я сама не могу выйти из дому, деда не оставить, его накормить надо. Мимо дома едут танки, приезжай ко мне, очень страшно, вдвоем будет лучше.

Она живет вдвоем с дедом, ему под восемьдесят, и он привязывает Лильку, как меня — маленький ребенок. Собственно, мы с ней и подружились в основном на почве взаимопонимания в смысле обоюдной несвободы — больше ни у кого из нашей компании детей нет, и часто бывает, что все вместе срываются куда-нибудь в Питер на пару дней, а мы с Лилькой коротаем время, гуляя с моим ребенком вокруг ее дома, чтобы дед видел нас в окошко. Во время таких прогулок очень здорово беседуется по душам, и во время этих бесед выяснилась (или выработалась) потрясающая общность взглядов по многим жизненно важным вопросам. А это, согласитесь, само по себе — отличный повод для общения.

Севка:

— Не смей никуда выходить из дома, я тебя не для этого туда отправил, ничего не выдумывай, сиди на телефоне, будешь связной.

— А ты туда пойдешь?

— Я еще не знаю, пойду или нет, буду тебе звонить.

— Там, говорят, люди все-таки собираются.

— Что люди, это мальчишки идут потусоваться до вечера, а штурм будет ночью.

Кладу трубку, телефон тут же звонит.

Димка:

— Я на даче, где тебя черти носят?

Объясняю, где.

— Только такая дура, как ты, может туда отправиться. Ты что, не понимаешь, все это просто дурацкие игры, все уже давно за вас решено. Тебе лишь бы в солдатиков играть. Учти, я должен завтра днем уехать с дачи, у меня семинар, позаботься, чтобы меня сменили.

— А мама разве не там?

— Пока тут, но скажи ей, чтоб она до завтра не уезжала.

— Слушай, ты там, а я тут, как я ей скажу? Скажи все сам.

— Твоя мать, ты с ней и разговаривай.

Тут его — ура — отсоединяют. Чертыхаюсь, вешаю трубку. Действительно, надо бы родителям позвонить. То есть мама на даче, но отец-то должен был приехать, я ж сама ему телеграмму отправила — Боже, и когда это было? Еще похороны эти — завтра, кажется. Сумасшедший дом.

Звоню отцу. Он дома, мама на даче, там и останется, так что с Костей все в порядке. Он тоже был сегодня в Институте, а потом ездил на площадь. Впечатления мрачные, настроение тоже.

— Пап, в 1967, когда в Чехословакию на танках въехали, так же было?

— Нет. И лучше, и хуже. Танков мы тогда не видали, а на улицу идти побоялись. Ты на ночь собираешься?

— Да.

— Помни, у тебя сын.

— Помню. Я из-за него тоже. Вы вырастите, если что.

— Но ты все-таки поосторожнее, ладно?

— Ладно, она постарается. Маме привет.

Звоню Ляле.

— Сашка ушел. Я не могу его не пустить. Он сам решает. Я сейчас еду к Катьке, там поближе, буду ждать.

Снова набираю Севке. Говорю, что одеваюсь и выезжаю. Он страшно злится, кричит. Оказывается, я его поймала на одной ноге, ему уже некогда, его ждут мужики, он едет к друзьям пить водку, и все это не женское дело.

— Я не могу тут одна! — кричу я в ответ. — Я еду, если ты меня гонишь, я поеду к Лильке, мы с ней пойдем.

— Черт с тобой, поезжай, только быстро, с одиннадцати комендантский час объявили, и сиди там, горе мое. Жди моего звонка и до этого — никуда!

— Я хочу с тобой! — снова начинаю я, но он, не дослушав, вешает трубку.

Перезваниваю Ляле, чтобы сказать, что пойду к Катьке с ней, но у нее занято, а мне уже некогда, я на взводе.

Пространство вокруг меня начинает закручиваться в тугую спираль, в глазах темно, в мозгу прыгают белые пятна. Я одеваюсь походным образом: джинсы, Димкина ковбойка, старый свитер. Судорожно собираю в сумку бинты, пузырек со спиртом, какие-то лекарства. Зачем-то сую сверху перочинный нож и вылетаю из дому.

В метро красные цифры на табло высвечивают двадцать один час с минутами. В вагоне тихо и пустовато. То там, то сям замечаю мужиков в штормовках, с рюкзаками. Они едут. И я тоже.

С этого начинается ночь с 20 на 21 августа 1991 года.

Лилька живет возле трех вокзалов, на «Красносельской». Поганый, темный район, старые дома, полно вокзальной шпаны. Идти к ней от метро страшновато даже днем, но сейчас я пролетаю это расстояние на одном дыхании, ни разу не оглянувшись через плечо. Мне так страшно, что тут не до хулиганов. Это даже не страх, просто я в таком напряге, что даже сама чувствую, насколько жестко стало внутри.

Лилька встречает меня словами:

— С одиннадцати комендантский час, сейчас десять, дед заснул, мы еще куда-то успеваем!

Успеваем, только вот — куда? У Ляли с Сашкой никого нет, Сашка у Белого дома, Ляля на пути к Катьке. Где Севка — я так и не знаю, он сюда не звонил. Катька уже боится пускать нас к себе, у нее собралось человек семь, не считая родителей, а под окнами ходят патрули. К Лильке сейчас должен подойти Вова, ее старинный знакомый, периодически — раз в год — предлагающий ей выйти за него замуж, получающий отказ и остающийся после этого верным другом. Надо дождаться Вову. Тем самым ночевать, похоже, придется здесь, а утром, часа в четыре, бежать на площадь с бинтами и медикаментами.

Вова приносит с собой здоровенный арбуз и радиоприемник. Теперь можно слушать «Эхо» и хоть что-то знать. Но по радио передают нечто совсем жуткое. Народные депутаты, сидящие в Белом доме, зачитывают прощальные послания: «Мы будем здесь до последнего, не посрамим народного доверия, прощайте». Состояние уже даже не страха, а какого-то ступора.

Обстановку слегка разряжает Вова — огромный, спокойный и добрый, как медведь, он пытается успокаивать нас неуклюжими шутками. Он служил в армии, и мы пытаемся добиться от него хоть каких-то диспозиционных предсказаний, но без толку.

Мы все сидим на кухне за столом вокруг приемника, и Лилька попутно ставит на стол какую-то еду, разрезает Вовин арбуз, пытается нас накормить. Вова ест, а у меня при попытке проглотить кусок арбуза сжимается горло, и я, едва не подавившись, больше в сторону еды не рыпаюсь.

Потом я ухожу в комнату, ложусь на Лилькин диван, пытаюсь заснуть или хотя бы расслабиться, но тут звонит телефон. Вскакиваю:

— Что там?!

И Лилька мне:

— Да ты спи, это Ляля, ей звонил Сашка, пока все спокойно, они в порядке.

— Сашка оттуда звонил?

— Оттуда, оттуда. Они с Севкой там.

Все. Ожог. Удар. Я ничего не знаю. В глазах, что называется, темно, но при этом все очень ярко, и слепота, наоборот, белого цвета. Я как-то мечусь в пространстве и что-то механически делаю — пытаюсь закурить, ломаю спички, сигарету, звоню Ляле. Разговор выходит бессвязный, и вообще зря. Лилька отбирает у меня трубку, усаживает в кухне на стул, вливает в меня стакан воды и всыпает горсть каких-то успокоительных таблеток. Среди всего этого очень четко всплывает мысль: «Ляля с Сашкой хоть проститься успела». Господи, я же так и не сказала ему ничего, я и сама не знала, но, если так больно, наверное, это и есть любовь...

Мы слушаем радио. Тональность репортажей похоронная, но ребята-журналисты все равно молодцы, работают на последнем пределе. От Белого дома велят уйти всем женщинам, мужчинам объясняют, как нужно строиться в ряды, как держаться друг за друга, откуда ждать нападения. Неизвестно, каким оно будет, — то ли танки, то ли десант с вертолетов, то ли просто газовая атака... На всякий случай разъясняется, как себя вести в каждом случае. Реально, конечно, люди просто играют роль живой стены. Перед государственной военной машиной...

Я монотонно, как пономарь, повторяю: «Мне надо идти туда». Лилька звонит девчонкам выяснять обстановку, те кричат: «Не смейте сюда идти, под окнами стрельба — патрули». Посреди разговора связь вдруг прерывается. Но это не происки врагов, это где-то в очередной раз порвался длинный шнур проводки старенького телефонного аппарата.

Следующие двадцать минут мы с Лилькой судорожно ползаем на коленях по полу вдоль вытянутого шнура, теребя пальцами каждый сантиметр, — ищем место обрыва. А Вова — бывший связист — стоит над нами, созерцая нашу суету с высоты своих двух метров, и нежно повторяет:

— Господи, как хорошо, когда женщины наконец-то занимаются делом.

Но вот телефон починен, связь восстановлена, все вернулось на свои места. Стрелки на часах тоже, кажется, нашли свое место на веки вечные — они просто приклеились к циферблату. Сдохли. Стоят на месте и не желают идти вперед. Время остановилось.

По радио передают: «Прорвано первое кольцо баррикад. 0.38 — трое убитых. 0.43 — четверо убитых». И еще что-то в том же роде. Боже! Какая разница, сколько убитых, а если среди них — мой? Боже! И ведь все только началось, ведь убивать продолжают! А если — мой! Я уже не могу ни думать, ни слушать. Я только молюсь. Лилька рядом — тоже. Потом радио отключается — «Эху» перекрыли кислород.

Потом как-то вдруг — мы сидим уже в комнате, на диване с ногами, и Лилька вслух читает Евангелие от Луки. Я беру у нее книжку, продолжаю читать. Я произношу слова механически, не понимая их смысла, и вдруг этот смысл — родная, детская, много раз читанная Костьке на ночь сказка Рождества — начинает проступать сквозь мрак и ужас окружающей ночи. Понемногу отпускает, становится легче.

Звонит телефон. Это кто-то из Лилькиных знакомых, с площади. По его словам, там все не так страшно, у самого Белого дома жертв нет, критические столкновения были в туннелях. С этой информацией мы перезваниваем Ляле. Она в ступоре, разговаривает, как автомат: «Я сама знаю. Я выстрелов не слышу».

Меня, наверное, наконец пробирают Лилькины таблетки, потому что я вдруг чувствую в голове звенящую легкость, глаза закрываются, все плывет, и прямо так, как сижу, в кроссовках и джинсах, я отключаюсь, проваливаясь неумолимо в окружающую меня темноту.

СРЕДА, 21 августа

Кто-то дергает меня, трогает, тормошит, вырывая из темноты. Это Лилька:

— Вставай, полпятого. Пора идти!

Мы быстро подхватываемся и тихо, не зажигая света, чтобы не разбудить деда, выходим.

Город пустой. Рассвет еще не занялся, но все небо затянуто, так что утро и не обещает быть солнечным. Нас, несмотря на это, почему-то охватывает то ли азарт, то ли просто дурацкое веселье. Новый день наступает, елки-палки! Мы бежим по кривым переулкам, переговариваясь на ходу.

По Садовому кольцу возле трех вокзалов идет колонна танков. Мы их уже не боимся, машем солдатикам рукой, кричим:

— Ребят, подвезите до Белого дома!

Они радостно отвечают:

— Садитесь, таких красивых бесплатно довезем!

Вдруг рядом с нами я замечаю троих парней в штормовках, с чем-то длинным и зачехленным в брезент защитного цвета. Эту штуку двое из них волокут на плечах, а третий тащит два рюкзака.

— Смотри, — говорю я Лильке, — рабочий тащит пулемет.

— Сейчас он вступит в бой, — подхватывает она.

Мы стоим на светофоре, пропуская колонну бронетехники. Мы с Лилькой живо обсуждаем, что же это в конце концов такое, БТР или БМП. Вова время от времени подает нам авторитетные реплики. Вдруг тот, что с рюкзаками, робко подходит к нам.

— Ребят, — в его глазах суеверный ужас, — мы только что с поезда, две недели на байдарке плавали, что у вас тут происходит? Давно вы так?

Мы радостно пускаемся в объяснения, но тут на светофоре наконец зажигается зеленый свет, колонна БТРов (или БМП) резко тормозит, и мы устремляемся через переход, дальше, дальше.

На Бульварном кольце мы с Лилькой в голос начинаем орать песни — воинственные щербаковские марши. Около Пушкинской площади мы внезапно замечаем едущее по бульвару одинокое такси, бросаемся под колеса наперерез, голосуем. Шофер, узнав, куда мы едем, обещает подвезти нас бесплатно.

Вывалившись возле Катькиного дома, набираем в автомате ее номер. Ребята только что приходили, все живы, взяли Лялю и уже ушли. Вот черт, не успели. Все равно бежим к дому, заворачиваем за угол, и вдалеке, у подъезда, я вижу — Севкина голубая машина, сам Севка, длинный и сутулый, а главное — живой! Все. Я пришла. Бегу к нему со всех ног, хватаюсь за шею, вцепляюсь в куртку. Я больше не боюсь.

Так, теперь уже по-настоящему, начинается этот день.

Теперь всею дружною толпой: Ляля с Сашкой, я, Лилька, Севка и Вова, мы набиваемся в машину и едем к Севке. На Лялю страшно смотреть — она зеленого цвета, как полутруп. Я, конечно, себя не вижу, наверняка ничуть не лучше, но я хоть не курила всю ночь сигареты одну от одной. Улицы пусты, и приезжаем мы быстро.

Пока мы с Севкой варим на всех кофе, народ попадал на стулья в большой комнате-мастерской. Все молчат — на разговоры нет сил. Севкины жуткие картинки по стенам бодрости не добавляют. Если что-то Севкино и вызывает у меня сомнение, так это его искусство. Ну не люблю я авангарда, особенно в Севкином исполнении, — по мне, это просто малоизящное нагромождение пятен, мне бы что-нибудь поотчетливей. Но Севка говорит, что я еще просто не доросла, это придет. А художественная натура Ляля и вовсе считает Севку страшно талантливым. Я не спорю, да сейчас мне и не хочется обсуждать ничьи, даже Севкины, художественные достижения, как-то не до этого.

После кофе вся толпа отваливает, мы остаемся вдвоем. У нас есть минут сорок, потом мне надо на работу, там еще похороны эти, а у Севки тоже какие-то дела...

Мы уходим в спальню, забираемся в диван и долго сидим, прижавшись друг к другу. Мы совершенно не знаем, что ждет нас сегодня, уже совсем скоро, за стенами этой квартиры, но сейчас мы вместе, и важно только это. Я знаю только, что больше я никогда не буду сидеть ночью одна, что бы там ни было, я пойду с Севкой, и пусть нас убивают вместе.

— Знаешь, — говорю, — подумать страшно, сколько было знакомых парней, а мужиков оказалось всего трое.

— Ты не суди. Ты еще не знаешь. Они сегодня пойдут, а будет, может быть, гораздо хуже, — Севка такой весь возвышенный и справедливый, прямо мученик на кресте. В эту минуту мы оба уверены, что ничего еще не кончилось, а все будет только нарастать.

— Буду судить, — упрямо отвечаю я со злостью. — Ты ерунду говоришь. Кто не пошел, тот и не пойдет, а пойдут те же самые. Такие вещи каждый решает один раз — для себя. Всегда буду судить, если выживу.

— Ш-шш. Не надо. Ты успокойся, давай я тебе почитаю, что там у нас на сегодня.

И Севка снова читает мне Библию — у него-то она всегда лежит чуть не под подушкой. Послание Павла к коринфянам. Я пытаюсь выловить из текста хоть что-нибудь, способное помочь мне предугадать грядущие события, но ничего не получается. Хотя успокоиться действительно удается.

Смешно, я совсем не верующая, хоть и крещеная, и вот надо же — в такие страшные дни Священное писание все равно помогает. Пусть даже только внутренне — может, это и есть самое важное? Это, конечно, Севка в меня успел вдолбить за прошедшие несколько месяцев. Раньше я как-то совсем об этом не задумывалась. Библию читала, конечно, но так, из любви к искусству и потому, что это запрещалось властями. И ребенку читала — тоже исключительно поэтому. А для Севки — это жизнь. Хотя он грешник будет почище меня. Но все равно. Он об этом все время что-нибудь рассказывал, интересно и не занудно, а главное — без нажима. Если на меня давить, я буду упираться и отбрыкиваться, хоть бы меня черной икрой кормили. Севку я слушала. Привыкла потихоньку. А теперь уж и вовсе... Когда кругом так страшно, в Библии — мир и покой. Или все-таки дело в Севке? Это с ним мне — мир и покой? Хотя, конечно, в здравом уме Севка и покой — понятия несочетаемые.

Но нам уже пора выходить. На улице снова дождь. Ехать решаем на метро — Севка, не спавший вторую ночь, за руль садиться не хочет. Значит, действительно на пределе сил.

Мы вместе доезжаем на метро до Института, Севке надо дальше, а я выхожу. На прощанье он дает мне несколько телефонов, чтобы я могла отыскать его после работы. Это акт доверия высочайшей степени — до сих пор в свою частную жизнь Севка меня впускал минимально, ровно настолько, насколько нужно было для следующей встречи. Я никогда не знала — и нарочно не спрашивала, — где он бывает, что делает, с кем общается, кто еще, кроме меня, есть в его жизни... Только то, что сам расскажет, а он на эту тему не многословничал. Но для летнего романа это и необязательно, правда? Я же тоже о себе не распиналась. Мы были совсем другие, как слепые дураки. Если бы знать... Ладно.

В метро и на улицах лица людей просто как скалы. Это так страшно и так обидно, и с этим надо, просто необходимо что-нибудь делать. Я еще не знаю что, но просто смотреть на это больше нельзя.

В институте суета и неразбериха. Все уезжают на похороны, в крематорий, автобус уже стоит, народ мечется с коробками и цветами. Замечаю мелькнувшее сквозь автобусное стекло лицо собственного отца, машу ему рукой. Он тоже видит меня, улыбается, показывает из-за стекла: «Живая, слава Богу», я пытаюсь было подняться и поговорить с ним, но меня куда-то тянут, оттесняют, автобус трогается и уезжает. А я остаюсь сторожить Институт.

Подымаюсь в комнату. В ней разгром как следствие похоронного вихря. Я вяло пытаюсь прибраться, распихиваю стулья по местам, собираю бумаги. В тишине снова загудела голова, видимо, кончилось действие Севкиного кофе, мысли мутные, руки-ноги не шевелятся.

Среди раскиданных бумаг вдруг натыкаюсь на листовки — те, что мы притащили вчера с митинга, и какие-то другие. Прочитываю их почти автоматически, и вдруг меня осеняет. В них же есть хоть какая-то, пусть уже устаревшая, но информация, печатное слово. В конце концов, информация — это все, так меня учили на уроках ненавистного марксизма. А вот сейчас мы по врагу — его же оружием.

Я достаю из шкафа наш маленький ксерокс, устанавливаю его на столе в рабочую позицию. Заряжаю туда пачку бумаги (неприкосновенный институтский запас, как я ее берегла от сотрудников) и начинаю размножать листовки. Видел бы меня кто-нибудь из знакомых — прямо подпольная типография «Искра», честное слово. А я в ней — первопечатник.

Мне самой немножко смешон сей пафосный акт гражданского неповиновения, но одновременно совершенно ясно, что это единственное, что я могу сейчас сделать, и что от этого действительно может быть польза. И наплевать на все остальное — вот пойду после работы и буду раздавать в метро, чтоб хоть как-то заслонить эти каменные морды.

Напечатав штук пятьдесят листовок и изведя почти весь картридж ксерокса, я останавливаюсь. Аккуратно кучкую готовую продукцию и прячу ее к себе в сумку. А оригиналы листовок развешиваю на доске объявлений.

К полудню народ возвращается с похорон. Комната сразу заполняется — гомон, топот, кто-то начинает читать мои листовки вслух, кто-то самоуправно заваривает чай, кто-то немедленно кидается писать формулы на доске, и все хором бурно обсуждают события прошлой ночи. Крики — как молотком по башке. Я забиваюсь в дальний угол, прячусь за шкаф и сижу тихонько. Мария Владимировна находит меня и, внимательно посмотрев, открывает сейф, достает оттуда припрятанную резервную бутылку водки (в Институте всегда есть такая на крайние случаи), наливает мне полстакана.

— Пей. Как лекарство. И иди домой, хоть поспи. На тебе лица нет.

Я ухожу, но домой не еду, а решаю сесть на троллейбус (тут ходит прямой) и добраться до Тани. Во-первых, они живут в центре, к ним близко, и от них везде близко, мало ли что, а потом, они там тоже психуют, где я, и у них есть горячая вода, потому что дом старый, с газовой колонкой, и, может, после ванны правда удастся заснуть.

По дороге, на улице и в троллейбусе, я раздаю людям свои листовки и громко рассказываю, что было ночью, и говорю, кричу, что надо идти туда, что это же наше, что же вы, люди, что это же нужно, иначе будет поздно. Откуда-то вылезают дурацкие слезы, только этого не хватало, я смахиваю их рукавом, чтоб не мешали, шмыгаю носом, но люди слушают меня, и читают листовки, и прячут их к себе, а когда какой-то мужик в военной форме хватает меня за локоть и пытается отнять мои листки, за меня активно заступается сразу человек десять.

— Оставь девчонку, сволочь, пусть говорит!

Военного мужика выпихивают из троллейбуса на ближайшей остановке, а меня заставляют продолжать мой сбивчивый рассказ. Входят все новые люди, им тоже интересно, я говорю снова и снова, лица людей оттаивают...

Господи, какое счастье, они не каменнолицые сволочи, они просто ничего не знали. И теперь они тоже пойдут, и нас будет больше, и, может, все еще обойдется...

У Тани старушки накидываются на меня с расспросами, плещут руками, хлопочут... Где ты была, да зачем ты ходила, да как ты могла... Я рассказываю им, что могу, потому что про Севку тут говорить нельзя, а без него вся история теряет связность и логику. Послушать со стороны — и правда дурость. Статуя Свободы на баррикадах. Но мне ввиду обстоятельств прощается некоторая бессвязность рассказа, Таня сама из диссидентов, ей это все близко и понятно.

Таня греет мне какой-то суп, и я честно пытаюсь поесть, но у меня не выходит, а вернее, в меня не входит ни глотка. Я вспоминаю, что собиралась залезть в ванну, но понимаю, что сил уже нет, ухожу в комнату, ложусь куда-то в уголок на диван и пытаюсь заснуть.

Заснуть, конечно, тоже не получается, ничего удивительного, организм не может нормально функционировать в стрессовых условиях. Но ничего, просто полежу часок, все равно легче будет. Вдруг откуда-то снаружи слышу — радио, такие уже родные позывные «Эха Москвы», не тихие, как ночью, а громкие, радостные.

Вскакиваю. ГКЧП бежало! Я быстро-быстро одеваюсь, хватаю сумку и, отпихивая с дороги Таню, почему-то пытающуюся меня удержать, бегу со всех ног на площадь.

Переулками, подворотнями, тут совсем близко, я отлично знаю дорогу, сколько тут с коляской нахожено, кто бы знал тогда, что пригодится... Вот уже Садовое кольцо, вон «Баррикадная»...

Кругом толпы, толпы народа, все бегут к Белому дому, в лицах — надежда. Уже совсем близко, вдруг подымаю глаза и вижу — в небе плавает стратостат, воздушный шарик, а к нему привязан гордый триколор, наш флаг.

Честное слово, я никогда не была ни сентиментальной ревой, ни патриоткой, но тут я опять плачу. От счастья. От гордости — вот глупость, если подумать, но я не думаю — за наш победивший флаг. Мы справились, мы выстояли, и флаг наш — цел и реет в небе.

Проболтавшись в счастливом забытьи по площади минут сорок и немного успокоившись, я иду к Кате, оттуда, созвонившись, еду к Ляле с Сашкой. Лилька уже у них. Все смотрят новости. В эфире вновь появились российские «Вести», и нам наконец показывают правду. Действительно, эти серые резиновые морды, ГКЧП, струсили, бросили все и бежали в Крым просить пощады у арестованного президента. А за ними погнались наши и арестовали их по дороге. Полный триумф демократии и свободы.

Телевизор стоит на кухне, мы громоздимся вокруг. Новости ошеломляют едва ли не больше, чем те, первые, с которых все началось. Когда ж это было? Боже, всего два дня назад! Ведь целая жизнь прошла.

Кстати, о жизни. Пора и о ней подумать, не все ж за свободу бороться. Я начинаю искать Севку. Выуживаю из сумки бумажку с телефонами, звоню по одному номеру, по другому, его нигде нет. Был и ушел. Наконец:

— Да, здесь, но вы знаете, он сейчас спит, он тут ночь не спал.

— Я знаю. Мы с ним вместе не спали.

— Ой, я сейчас, сейчас позову.

И в телефоне Севка, заспанный, но счастливый. Он уже, конечно, тоже в курсе, и мы начинаем обсуждать дальнейшие планы.

Все-таки нельзя быть до конца уверенными в том, что все кончилось. Счастье так велико, что разум не может его охватить, и остается место для сомнений. Уж очень не хочется обмануться в победе. Мы сейчас расслабимся, а они опять... И мы все вместе решаем снова — на всякий случай — пойти ночью к Белому дому. Еще надо. Кто знает, может, и понадобится, может, еще не все...

Но я кладу трубку, возвращаюсь в кухню, сажусь за стол (Ляля тем временем достала какую-то еду) и — чудо — уже могу есть. Оказывается, мы все можем. И едим. И еще как. Здоровенная сковорода картошки сметается в одну минуту, Ляля снова лезет в холодильник за кастрюлей позавчерашнего борща, до которого два дня ни у кого руки не доходили... И мы радостно исправляем упущение.

Потом мы собираемся. Но это совсем не те сборы, что были вчера. Мы спокойны и уверенны. В конце концов, мы, наверное, очень сильные, если смогли сломать — шутка ли — советскую власть. В это невозможно поверить. Кто-то вспоминает стишок:

Я проснулся в семь часов

Вне себя от счастья —

Нет резинки от трусов

И советской власти!

Разве мы могли когда-нибудь подумать, что эту частушку можно будет орать на улице вслух! И что все в ней будет правдой!

На площадь идет вся компания. Она понемногу увеличивается, прирастая по пути. Севку мы подбираем в метро на «Горьковской». Он, как всегда, опаздывает, уже пять минут, потом десять... Через четверть часа я начинаю бегать в поисках него по всей станции — вдруг мы плохо договорились, и он ждет меня где-нибудь не там?

Я замечаю его издалека, бегущего вдоль платформы, в старой распахнутой куртке, несусь навстречу, повисаю на шее. Он кружит меня, подняв в воздух, и явно рад мне так же, как я ему. Бывает же счастье в жизни!

Но на счастье, как всегда, уже нет времени, семеро не ждут одного, даже очень счастливого. Нам надо бежать дальше, по пути мы должны подобрать еще, как минимум, троих.

В конце концов нас набирается человек десять. Все мы так или иначе были там, все не струсили, выстояли. И победили! Все мы — одно. Мы орем песни на всю улицу и страшно жалеем, что не догадались взять гитару. Но и так хорошо. Уже всем ясно, что это победа, что ничего уже не отнимут, но мы тут, и это замечательно.

Мы проходим по всей площади, обходим Белый дом (а флаг все еще в небе, подсвеченный прожекторами), идем по набережной. Вокруг нас — ликующие толпы. Победа! Наша победа!

— Ребята, и что же теперь? Как мы теперь будем жить?

— Да так и будем. Обыкновенно. Победили — значит, будем любить друг друга еще две недели.

— А если бы нет?

— Тогда любили бы всю оставшуюся жизнь.

Может, мы и циники, может, это и правда, но до чего же мне сейчас хорошо! Вокруг друзья, рядом Севка, советской власти больше нет, теперь начнется такая чудесная жизнь! И потом — значит, можно будет никуда не уезжать?! Куда же можно ехать из своей страны, по-настоящему своей, за которую воевал и готов был умереть?

— Сев, как хорошо теперь все будет!

— Будет, малыш. Только придется очень много работать.

— Ну и хорошо!

— Очень много. Очень трудно. Потому что эта победа дорога, и ее важно не потерять.

Словом, прямо сказки Шварца наяву. Но это я сейчас ерничаю, а тогда все это было взаправду, мы словно только что родились заново, были чисты, доверчивы и наивны, как дети. И очень верили в свою победу. И были правы, по большому-то счету...

— Да, малыш, такое, конечно, только раз в жизни бывает. И не на каждую жизнь достается...

Мы едем к Севке домой на последнем поезде метро. Опять та же дорога, что и два дня назад, опять последний поезд, но до чего же все отличается. И люди кругом — их совсем немного, но все такие милые. Расцеловала бы всех! Но ладно уж, всех — мне, слава Богу, есть кого целовать на радостях.

И мы начинаем, как школьники, целоваться прямо в метро. И продолжаем всю дорогу — и на эскалаторе, и на улице, останавливаясь во всех лужах, и в подъезде...

А дома — о, радость — нам дали горячую воду! В награду за подвиг. И, честное слово, более уместной награды трудно вообразить.

Несмотря на Севкины крики и возражения, я наливаю себе полную ванну кипятка — заслужила — и плещусь там, как утка, целый час. А потом долго-долго сливаю воду по капельке. Севкин дом — старый, трубы гнилые, если открыть слив целиком, вся вода выльется прямо на пол и зальет соседей. Я точно знаю, потому что уже ухитрилась такое проделать, когда ночевала у Севки в первый раз. Я тогда вскочила утречком и, пока Севка спал, решила пожить красивой жизнью и принять ванну... Надо сказать, что аварийная побудка в полседьмого утра, совместное вычерпывание примерно ста литров горячей воды двумя крошечными гнилыми тряпками и бегство без завтрака от соседского гнева очень сплачивают и укрепляют последующие отношения. Даже если это и был курортный роман.

Но наши теперешние отношения не надо укреплять дополнительно, поэтому я сливаю воду медленно и осторожно. А когда наконец прихожу в комнату, Севка спит. Свернувшись клубком и зарывшись под подушку, чтоб не будили.

Я не бужу его. Беру второе одеяло и тихо-тихо устраиваюсь рядышком. Вот все и кончилось. Или началось? Завтра (вернее, уже сегодня) будет новый день.

ЧЕТВЕРГ, 22 августа

Я просыпаюсь от солнечного света, бьющего из окна. Так и есть, Севка вчера штору не задернул. Самому-то что, у него все равно голова под подушкой. Но ничего, мы это сейчас исправим...

— Сев, вставать пора... Севка!

Он внезапно вскакивает, глядит на меня очумелыми со сна глазами.

— А? Что? Уже надо идти?

Видит Бог, я не ждала такого эффекта. Я рассчитывала на стоны, скрипы и просьбы о десятиминутной отсрочке. Бедолага, может, не надо было его будить?

На всякий случай я бросаю взгляд на часы. И нет, будить как раз очень надо было — времени полдевятого, мне только-только чаю попить и на работу успеть.

За эту мою секундную заминку Севка успевает сориентироваться в ситуации, понять, что революция на сегодня отменяется, и снова заползти под подушку. Дальше события развиваются по известному сценарию.

Встаем мы без пяти девять. Наперегонки бежим в сортир, деремся из-за зубной щетки и толкаемся в ванной у зеркала. Севка на самом деле никуда не торопится, просто ему нравится меня дразнить. Все равно, если я буду сильно опаздывать, он меня на машине подбросит, хоть и жалко его попусту гонять.

Но я вписываюсь. От Севки на работу ехать чуть ближе, так что, когда в девять пятнадцать я спускаюсь в метро, у меня еще есть пять минут на то, чтобы выбрать и купить на работу букет цветов.

Я выбираю здоровенный букетище ярко-алых георгинов. Очень торжественно и победительно. У меня праздник. У нас у всех праздник, черт возьми, мы советскую власть победили!

Четверг. После работы надо ехать на дачу. Сидеть с детьми и собаками, да и вообще. И, честно говоря, мысли о даче и отдыхе сегодня не вызывают у меня обычной тоски. Так-то, в мирное время, три дня за городом в семейном кругу, хоть и хороши сами по себе, но как подумаешь, сколько всего можно было бы за это время успеть в Москве... Правда, Севка по выходным тоже ездит на дачу общаться с родственниками.

Мы договорились ехать вместе. Нам почти по дороге, примерно до полпути. Мне — в Загорск, а ему нужно свернуть чуть раньше, где-то под Пушкино. И по пути мы разберемся, докуда он меня подвезет. Хорошо бы, конечно, до дому. Не потому, что я на электричке не доеду, а просто. Я бы его с родителями познакомила, Костьку бы ему показала. Они бы все друг другу понравились. Наверное... Севка ведь классный, хоть и сумасшедший.

Впрочем, как будет, так и будет. Чего спешить? Не сегодня, так потом, куда мы денемся. Все еще будет, коньяк и цыгане...

На работу я загадочным образом умудряюсь опоздать. Минут на пятнадцать. Честное слово, не могу понять, как так получилось, у меня все было рассчитано. Но чтоб это кого-нибудь волновало. В комнате, несмотря на ранний час, кроме Марии Владимировны уже набилось человек пять. Все неотрывно пялятся в телевизор, и моего появления (как, впрочем, и опоздания) никто не замечает.

Я громко здороваюсь, вручаю Марье цветочки. Она радостно охает, но тут же сует их мне обратно со словами: «Поставь куда-нибудь, тут такие дела, Дзержинского скидывают!»

Смотрю в телевизор — и точно! Железного Феликса за шею стягивают с постамента на Лубянке. Мама дорогая! А Лубянку, говорят, народ разносит в перья. КГБ срочно жжет архивы. Что делается... Неужели все взаправду?

Я, конечно, тоже намертво приклеиваюсь к телевизору, так и застыв с цветами в руках. И все это безобразие длится еще минут двадцать, до конца выпуска новостей. Никогда бы не подумала, что это может быть так интересно и волнующе.

Потом, уже немного придя в себя, мы устраиваем многострадальные цветы (у нас даже вазы такой большой не нашлось, пришлось у уборщицы ведерко стрелять), варим на всех кофе и начинаем взахлеб обсуждать грядущую жизнь.

Перспективы самые разнообразные, но все радужные. Коммунистов прогнали, Президента вернули, совок сдох, у нас теперь будет новая человеческая страна Россия, и мы все будем... Что будем? Никто не знает, но будет здорово!

Кто-то из вновь прибывших сотрудников приносит бутылку шампанского. Мы выпиваем за новую прекрасную жизнь. Похоже, никакой работы сегодня не предвидится.

Предположения подтверждаются, когда появляется вторая бутылка шампанского. Она появляется почти одновременно с директором Института, и мы торжественно наливаем ему первый бокал, каковой он с легким удивлением выпивает. В конце концов, нас трудно обвинить в отсутствии повода. Вряд ли сегодня в Москве вообще кто-нибудь будет работать. Вот если только уцелевшие чекисты на зачистке своих архивов, но их как раз ничуточки не жалко.

Часа в два мы решаем закрыть лавочку и разойтись по домам. Звоню Севке. Мне ехать к нему бессмысленно, ему заезжать за мной — большой крюк, и мы договариваемся, что я поеду отсюда своим ходом, а он подберет меня на проспекте Мира возле метро «Щербаковская». Через час.

Час спустя я, как примерная, сижу на парапете подземного перехода возле метро, болтаю ногами. Я тут уже пятнадцать минут сижу, со мной уже три молодых человека пытались познакомиться, и где Севку черти носят? Предложения познакомиться, закурить, съесть мороженое и пойти на митинг я пока с негодованием отвергала, но сколько ж можно, на самом-то деле? Еще десять минут, и я, пожалуй, на что-нибудь соглашусь.

Севка, надо отдать ему должное, опаздывает всегда и везде. В среднем минут на сорок. Даже на очень важные встречи, даже однажды на открытие собственной выставки. Так что у меня есть еще как минимум полчаса в запасе. Может, выбрать пока молодого человека посимпатичнее?

И тут около меня с визгом тормозят голубые «Жигули». Вот так всегда, стоило только заняться устройством личной жизни — и нате, пожалуйста.

Оказывается, он заезжал по пути на рынок. Покупать продукты на дачу. Купил отличного мяса. Между прочим, и на мою долю тоже.

От Севки никогда не знаешь, чего ждать. Мясо на дачу — это очень здорово. Во-первых, потому что его нигде не купишь, а во-вторых, потому что туда действительно нужно тащить продукты, а когда мне было их добывать? Но я-то об этом и думать забыла среди прочих героических свершений, а Севка — нет. И обо мне тоже вспомнил. Вот вам и художник не от мира сего.

Мне стыдно и благодарно. Пытаюсь ему это высказать, но Севка отсылает меня с моими признаниями. Причем буквально. В булочную.

— Тут сейчас справа будет отличная булочная, я тормозну, а ты выскочишь и купишь хлеба. Держи деньги. Мне два батона и половину черного, себе что хочешь. И еще там пирожки с мясом отличные, возьми штук шесть, я не успел пообедать, зато налил термос чая. Ты сама-то голодная?

Да. Как выясняется, голодная. Шампанским сыт не будешь. Я возвращаюсь с хлебом и пирожками, Севка проезжает еще немного, потом останавливается где-то под мостом, вытаскивает термос. Мы пожираем пирожки и пьем чай, прихлебывая по очереди из крышки от термоса. Пирожки действительно оказываются отличными, но все равно четвертый я уже съесть не могу. Севка уговаривает меня так и эдак.

— Ну давай, ну ведь вкусно же.

— Но уже из ушей лезет.

— Но что ж его, с собой везти?

— А что?

— Он бедный, одинокий. Ему грустно.

— Ну съешь сам.

— Я съел больше тебя, и я за рулем не помещусь, а тебе надо. Ты посмотри на себя, от тебя же ничего не осталось.

Я с интересом смотрю на себя и действительно замечаю — недавно купленные узкие джинсы, в которые я влезала с некоторым напрягом, висят на мне так, что туда можно, наверное, засунуть еще одного человека. Вот это да! Вот это эффект! Всего три дня, а какие результаты!

Не то чтобы я сильно страдала от лишнего веса, у меня его особенно нету, но все равно время от времени я, как и все, предпринимаю какие-то попытки к самоусовершенствованию. Но о таком я даже не мечтала.

На радостной волне я доедаю пирожок, и удовлетворенный Севка заводит мотор.

Мы благополучно выскакиваем на Ярославское шоссе, доезжаем почти до кольцевой дороги и попадаем в пробку. Да какую! Вроде и время-то не пиковое, четырех еще нет, и четверг — не пятница, а вот поди ж ты. Машин мало того, что невпроворот, они же еще в попытке проскочить узкое место ухитрились сложиться в затейливый паркетный узор типа елочки — вообще никому с места не тронуться.

Посреди этого машинного паркета мечется милиционер-регулировщик, беспомощно размахивая жезлом. Машины гудят. Дорога стоит. Иногда кому-то удается подвинуться на несколько сантиметров, на освободившееся место тут же кидаются сразу три машины, все запутывается еще больше.

Сидим. Наблюдаем. Я про себя тихо радуюсь задержке — мне что, надо мной не каплет, Севка рядом. А то довезет до Пушкино — и привет на три дня. И вообще непонятно, на три ли. Так что лишние двадцать минут мне вполне в радость.

Но Севка так жить не может. Он сперва гудит, потом начинает ругаться, потом не выдерживает и, несмотря на мои попытки остановить его, выскакивает из машины.

— Севка, псих, ты куда? А если оно сейчас поедет?

— Никуда оно, к черту, не поедет! Если что, держи руль!

Прелестно. Держи руль. И что? На всякий случай я все-таки берусь за него рукой и наблюдаю за Севкой.

Тот бегает среди машин, что-то втолковывая другим водителям через открытые окна. Добегает до регулировщика. Орет и машет руками. Псих, честное слово. Сидел бы лучше в машине.

Но вот они с регулировщиком о чем-то договариваются. Милиционер, размахивая жезлом, усылает вперед одну из передних машин, а Севка, упершись руками в капоты двух других, не дает им занять опустевшее пространство, в которое мент загоняет следующую машину...

Минут через пять перед нами расчищен довольно приличный кусок шоссе, и теперь уже наша машина перегораживает дорогу остальным. Руль я, конечно, могу держать до посинения, но с дороги мы от этого не уберемся.

— Севка! — в ужасе ору я в окно. — Иди скорей! Нам уже ехать! Севка же!

Он впрыгивает в машину, она рвет с места, и мы уносимся вдаль. Севка еще успевает помахать регулировщику.

— Учись, — замечает он мне. — Так себя и ведут на дороге. А то бы еще час стояли. Всегда кто-то должен взять ответственность на себя.

Это точно. Но почему-то таких ответственных в этой жизни не часто встретишь. Вот и к Белому дому — что, очень много народу пришло? То есть потом-то, конечно, много, а вот тогда, ночью...

Я тихо вздыхаю и утыкаюсь башкой Севке в плечо. Он поправляет мою голову, чтоб не мешала за руль держаться, и мы едем дальше. Хорошо, черт возьми. Ехала бы и ехала. И пускай берет ответственность на себя, это на самом деле так здорово — когда кто-то за тебя отвечает...

— Ты расписание поездов знаешь? Я тебя довезу до Пушкино, нет, даже до следующей станции. Как у нас со временем?

Убивала бы таких ответственных. Надо же вечно песню испортить. Я вообще не хочу ни в какое Пушкино, я хочу, чтоб он вез меня всегда.

— Сев, а может, ты к нам заедешь? Я тебя с Костькой познакомлю... У нас и переночевать можно. Костерок разожгли бы, песен попели...

О родителях я благоразумно умалчиваю, чтоб не усугублять. Вообще-то и это уже нарушение субординации, так у нас не полагается — все самостоятельные, но ведь не каждый же день мы выживаем в революции, можно и слабину дать. Имею право.

— Малыш, давай в следующий раз, ладно? Мне тоже к родителям надо, они, небось, на ушах ходят. Я, может, заеду в субботу, если получится. Или в воскресенье...

Хорошо говорит, но почему-то не верится. Ни фига он не заедет, вон, даже адрес не спросил. Хотя, может, он знает, я могла когда-то рассказать, а он запомнил... Вдруг и правда заедет? Чудеса, конечно, но мы же теперь знаем — они случаются. Только не надо их подгонять. Пусть сами стараются. Я послушно отступаю с позиций.

— Да ладно, Сев. Бог с ней, с дачей. Дети, собаки. Я понимаю. Давай я в воскресенье сама приеду.

— Дуреха ты. Что — дети? Если у бабы нет детей, кому вообще нужна такая баба? А в воскресенье мы устраиваем пьянку — отмечаем победу. Ляля с Сашкой придут, Лилька твоя, этот Вова... Ты забыла, что ли?

Это что-то новенькое. Во-первых, я про пьянку первый раз слышу, я не в себе, конечно, но такое я бы не забыла, а главное... Что он там про детей сказал? И как это понимать? Наши шансы повышаются? Главное — давить не надо, все и так будет хорошо...

Мы подробно договариваемся, когда, как и куда я приеду — к нему, в субботу вечером, с дачи. Тогда в воскресенье с утра мы все приготовим, и вообще. Здорово. Буду в доме хозяйничать, как большая, как настоящая...

И тут неожиданно возникает чертово Пушкино. То есть следующая станция, как ее там — «Заветы Ильича»? Машина останавливается, мы выходим, подымаемся на пыльную платформу. Севка, сама ответственность, идет выяснять расписание и покупать мне билет.

Как назло, еще и поезд будет через восемь минут. Когда надо, не дождешься, а тут — пожалуйста! Не мог раньше уехать, мерзкая таратайка, — у меня было бы тогда еще минут сорок до следующего.

Из окна электрички я долго-долго машу Севке, оставшемуся на платформе. Он сперва бежит возле окна, потом отстает, уменьшается, растворяется... Маленькая фигурка в голубой рубашке.

Ну и влюбилась! Ну и что! И совсем не дура! Да, художник, да, сумасшедший, ну и пусть три бывшие жены. Да хоть десять! Это потому, что он классный мужик. А я — не бывшая. Я настоящая. И мы поженимся и дочку Васей назовем. Дочку... Конечно, что за баба без детей?

Электричка почти пустая. Я сажусь в уголок, прислоняюсь головой к окну, закрываю глаза. Не хочу ничего видеть, хочу сидеть внутри себя и думать о Севке, о том, что было с нами за эти три дня и что еще с нами будет... В конце концов можно даже будет не жить одним домом — у каждого есть жилье, пусть остается в своей мастерской, а я буду к нему приходить. И он ко мне. Так даже лучше.

— Следующая станция — Загорск.

Ой, уже приехали! А я и не заметила. Вскакиваю, хватаю сумки, спрыгиваю прямо с платформы (это запрещено, но до лестницы идти далеко и неохота) и — по шпалам, по шпалам — бегу домой, к своим.

Меня встречают просто как героя с войны. Не зная, что называется, куда посадить и чем угостить. Вся семья в сборе, мама, папа и сестрица, не говоря уже о моих — детях и собаках. А бывший муж с утра уехал, не стал меня ждать. Ну и не больно-то и хотелось. Честно говоря, совсем не хотелось, хорошо, что он уехал. Он, конечно, бывший, но все-таки еще муж, и теперь, когда Севка... Впрочем, это все потом.

Мои в четыре голоса расспрашивают меня о моих приключениях, и я стараюсь отвечать им всем сразу, параллельно рассказывать все с самого начала, и есть обед, и смотреть новости, которые изливаются из телевизора непрерывным потоком. И отец, между прочим, на полном серьезе выслушивает мои (вообще-то, конечно, Севкины, но кто же знает) комментарии и прогнозы на будущее. Забыл, как инфузорией обзывался, теперь я главный политический аналитик и практик борьбы за свободу народов. Вообще-то это смешно, но даже я сама проникаюсь на какое-то время собственной значимостью.

Мама рассказывает про мою злосчастную телеграмму, которую я послала в первый день — про покойного Егора Петровича.

— Утром все встали, завтрак, туда-сюда, потом я сижу в огороде, подрезаю клубнику, за забором ходит соседка и говорит: «Допрыгались, прогнали вашего Горбачева».

Включили телевизор — и правда. Сидим, перевариваем новости, вдруг — звонок в дверь. Я выглядываю в окно, а там черная «Волга», возле двое стоят. И мысли только: «Уже приехали? Забирают... За что? Успеть бы хоть вещи собрать...»

Вот, вот он, российский извечный страх и вековая покорность... У меня в лифте то же самое было. А мы не испугались, мы не побоялись, и пошли, и победили в конце концов. И заплатили, и искупили родительские грехи... Все теперь у нас будет хорошо и по-новому...

На этой патетической ноте я чувствую, что передо мной все куда-то плывет, растворяясь в дружественном хороводе... Глаза закрываются, я улетаю, улетаю... Последним усилием воли — не зря же я революционный герой — я встаю и, хватаясь за перила, всползаю наверх, в маленькую комнату, которая очень удобная и вообще-то сестрицына, но я тоже люблю там спать, из-за чего мы с ней вечно ругаемся, но сегодня она мне ни слова не говорит — хорошо быть героем — и спать...

ПЯТНИЦА, 23 августа

Сплю долго-долго, и сны все такие хорошие... Мне снится Севка, и это само по себе замечательно, потому что вообще-то он никогда мне не снится. А тут — приснился, и не просто так, а очень по-настоящему. Как он приехал, и вот мы все здесь, а потом почему-то сразу я уже у него на даче, и он знакомит меня с родителями, и тут же дети...

Я верю в сны. Не во все, конечно, но бывают иногда такие сны, что про них понимаешь — вещие. И у меня такие сны часто сбываются. Вот и про мужа первого мне как-то приснилось, что он меня позовет замуж. Совершенно ниоткуда — взяло и приснилось, он тогда в мою сторону даже и не смотрел. А я — в его. Вообще-то, конечно, может быть так, что я именно из-за этого сна на него и внимание обратила, а там одно за одно... Но я все равно верю в свои сны. Я думаю, что они снятся тогда, когда человек, который приснился, о тебе думает, и сны — это отражение его мыслей, и тогда получается... Уй, надо зажмуриться и попытаться досмотреть сон получше.

Но с этим всегда проблемы. Нет, все-таки придется вставать. И вообще, наверное, уже пора. Сколько, кстати, там времени? Ничего себе! Почти одиннадцать! Вот это я даю! Я никогда в жизни столько не сплю... Потому что всегда кто-нибудь да разбудит.

Внизу на столе — завтрак под полотенцем, в телевизоре — новости, семейство ждет моего пробуждения. Оказывается, завтра с утра будут похороны погибших, торжественный митинг, собираюсь ли я туда поехать?

Обычно вырваться с дачи в выходные — событие на грани фантастического. Мама считает (и переубедить ее в этом невозможно), что мои три выходных — это такое специальное время для выполнения семейно-родительского долга по отношению к детям и собакам, и что раз уж я не приезжаю на дачу в будни после работы (хотя, конечно, могла бы, если бы захотела), то уж в выходные я должна заниматься ими неотлучно. Я вообще-то не против, ни Костька, ни собака не вызывают у меня никаких отрицательных эмоций, просто так бывает, что все интересные события моей взрослой жизни (тусовки, сборища, чьи-нибудь дни рождения) тоже происходят по пятницам или субботам. А я на даче, и вырваться мне — никак. А если я завожу речь о том, чтобы съездить в Москву в субботу вечером и вернуться в воскресенье с утра (хотя тоже глупость — в понедельник-то мне на работу), мама начинает меня воспитывать на всю катушку. Так что на жизнь остаются только будни. Да ладно, и это замечательно — зимой-то и этого нет.

А тут меня торжественно спрашивают — еду ли я? Хочу ли — я — поехать?! В пятницу — только представить! Нет, хорошо быть героем.

Я важно отвечаю, что пока не знаю, мне нужно сходить в город и созвониться с остальными. Потому что мы если пойдем на митинг, то все вместе. Это ни у кого не вызывает возражений, наоборот, мама даже вызывается пойти со мной. Не просто так, конечно, — на обратном пути мы должны будем зайти на рынок и купить продуктов. Но я все равно рада. На рынок — это интересно, я и так люблю туда ходить, а дорога до почты скучная, вдвоем идти гораздо веселее.

На митинг никто не собирался — Ляля с Сашкой отсыпаются и приходят в себя, Лильки нет дома, а Севка вообще на даче (мне ли не знать). Но пьянку в воскресенье никто не отменял, и я строго заявляю маме, что сегодня я никуда не еду, а вот завтра мне нужно будет после обеда в Москву. Не уточняя, зачем. Мама — чудо, чудо — кивает и соглашается.

Потом мы идем на рынок. Вообще-то уже довольно поздно (в смысле, для рынка), и шансы купить там какое-нибудь нормальное мясо почти приближаются к нулю, но нам везет, и мы покупаем курицу. Нет, ну не только ее, а еще всяких огурцов, помидоров, картошки и прочего на будущую неделю, но главное — это курица. Из нее будет сделан торжественный обед, хотя мама сомневается — не лучше ли сэкономить, чтобы питаться потом ею всю неделю. Они живут на даче с Костькой и сестрицей, им надолго хватит. Дело в том, что вообще-то по четвергам, когда на дачу съезжаются все, эти все привозят с собой продукты, в основном мясные, в Загорске с этим проблемы, мясо можно купить только на рынке и только с утра, а рынок, в свою очередь, бывает только по выходным и еще по средам, но в среду мясо привозят редко. А в этот четверг, понятное дело, всем было не до мяса. Так что курица вполне может принести больше пользы, чем какой-то торжественный обед.

Но тут меня осеняет — я же привезла мясо! Севкино мясо! То есть не в буквальном смысле, но он купил его на рынке и дал мне в таком полиэтиленовом кульке, и я ведь его привезла, точно помню, вот только что с ним потом стало... Наверняка в суете его никто не заметил, а я, понятное дело, совсем про него забыла, скорей всего, оно так и валяется где-то там в своем кульке... Если, конечно, собака не нашла его раньше.

Взбодренные такой перспективой, мы с мамой прибавляем ходу. Мясо надо спасать. На собаку надежды нет. Хотя она, дурочка, как говорится у нас в семействе: «Плохо видит, плохо слышит и плохо чует», — может, с мясом еще и обойдется.

Ура! Мы успели и спасли мясо, и обед, таким образом, состоится. Мясо, кстати, оказалось отличным, совсем без костей, почти вырезка. Явно рыночное. Мама смотрит на меня с легким подозрением и интересуется, как это и где мне удалось его достать. Черт! Рассказывать про Севку в мясном контексте было бы неправильно, а врать почему-то ну совсем не хочется. Если честно, хочется, конечно, все рассказать маме как есть, потому что ну не может он ей не понравиться. Особенно сейчас. Но нет, не стоит. Пусть сперва лучше все образуется, успею еще рассказать.

Приходится сочинять сказку про то, как я пришла на вокзал, а там прямо передо мной, как из-под земли, возникла тетенька с тележкой от ресторана и стала продавать мясо, и даже совсем недорого, а я оказалась там первой, да еще и на поезд потом успела... Не знаю, убедительно ли у меня получается, но вопрос с мясом закрыт, а это главное.

После торжественного обеда я снова сплю, и все спят, кроме собаки. Она забирается со мной наверх, в мою (сестрицыну) комнату, и, конечно, в кровать, лежит там у меня в ногах, возится и сопит. Мягкая такая. Пусть сопит, ладно, она мне не мешает.

Вечером я беру свою мелюзгу и иду с ними гулять. Мы долго-долго ходим по темным улицам, и я рассказываю Костьке еще раз, как все было, и какие были танки, и как мама с ними сражалась, и как здорово, что нам все-таки удалось победить, и какая клевая жизнь теперь может начаться, если мы постараемся. Костьку, похоже, мало впечатляет наша победа, он нисколько не удивлен, что маме удалось победить танки, — а как же иначе? Ему три с половиной года, мама для него — герой и великан, что уж там какие-то танки... Интересно, а с Севкой они подружатся? Вообще-то Севка вроде любит детей, а Костька такой классный, смышленый. Обязательно подружатся. И у нас еще будет девочка, всегда хотела дочку, и четыре с небольшим — нормальная разница между детьми...

Ложась спать, я изо всех сил хочу, чтобы мне снова приснился вчерашний сон. Или его продолжение. Ну или хоть просто Севка. А завтра я поеду в Москву, и мы уже увидимся, и снова все обсудим. Завтра... Уже завтра...

СУББОТА, 24 августа

Утром я просыпаюсь поздно. Не так, конечно, как вчера, но все равно. Когда я ссыпаюсь сверху, все семейство уже заканчивает завтракать. Я напоминаю им, что после обеда — сразу же после обеда — должна уехать в Москву. Возражений нет, хотя и восторга на лицах я тоже не замечаю. Эх, быстро же проходит мирская слава. Этак до обеда мама вообще может передумать. Не уехать ли на всякий случай пораньше?

Уехать — не уехать, но с глаз долой скрыться надо. Быстро позавтракав, я беру Костьку и собаку и ухожу с ними в лес. Лучший способ не мозолить глаза. Заодно и родительский долг повыполняю.

Лес наш не очень близко — минут двадцать ходьбы, а Костькиными короткими ногами и все сорок. Идти надо вдоль железной дороги, по пригоркам, поросшим густыми кустами. Собака в восторге. А как же — по всем этим кустам можно шнырять, а там столько всякой прекрасной дряни набросано. Мечта — не прогулка.

И это еще что. Там, ближе к лесу, вдоль дороги начнется болотце — вот уж где разгуляться собачьему сердцу. Она же не просто так, а спаниель, водоплавающая собака, ее хлебом не корми — дай в грязи поваляться.

Но я тоже не вчера родилась и отлично понимаю, что, если собака изгваздается в болоте, ее нужно будет мыть, а мыть собаку в дачных условиях — та еще радость. Грязная, долгая работа, и делать ее буду я, а то кто же. И если я хочу уехать пораньше, то придется собаке обойтись сегодня без купания.

Поэтому, как только собака выныривает в очередной раз из кустов, я подзываю ее и оп-па — сажаю на поводок. Ничего, девочка, сегодня переживешь без болота. В лесу я тебя потом отпущу. Она, впрочем, не очень обижается — то ли не понимает, чего лишилась, то ли просто не вредная. И потом, прогулка в лес для нее такая радость сама по себе, что болотом больше, болотом меньше — не важно.

Я тоже люблю гулять в лесу. Ходится хорошо, думается. Лес у нас небольшой, довольно молодой — сосенки рядами, березки с осинками. Грибов тут мало, ягод тоже, поэтому поход в лес носит совершенно бескорыстный, недобывательский характер. Ну и что. Зато прогулка классная.

Я иду между сосенками, думаю о своем. Все о том же. Хорошо. Костька плетется за мной и бубнит, что он уже устал, что пошли домой, что пора обедать и вообще.

— Ну Ася... Ну пошли... Я больше не могу-у... Ноги ноют, живот болтается, как пустой мешок...

Ничего себе. Образное, однако, мышление у моего ребеночка.

— Костька! Ты это сам придумал?

— Про что? Что домой пора?

— Нет, про пустой мешок.

— Ну да. А что такого? Я есть хочу. Пошли уже скорее.

Мы разворачиваемся, свистим собаку и направляемся в сторону дома. Обратная дорога всегда кажется дольше — все устали, ноги, действительно, ноют... Стоп! Это же цитата из «Хоббита». Ну конечно. Папа читал Костьке «Хоббита», вот он и запомнил. А я уж было испугалась...

После обеда я быстренько собираю свои немногие вещички и намереваюсь тихонько отчалить, не привлекая к себе внимания. Но мама, которая уже явно сожалеет, что так непредусмотрительно меня отпустила, ловит меня у калитки и велит заехать по дороге к ним на квартиру, взять там у соседки талоны на сахар за сентябрь месяц и привезти их в следующий раз сюда.

— Но лучше, конечно, сам сахар, — говорит мама. — Если увидишь где-нибудь сахар, купи и привези его.

— Ма-ам, — отбиваюсь я, — ну счас я все брошу и попрусь сюда с шестью килограммами сахара. Я, между прочим, сюда с работы езжу. Что мне его, на работу с собой тащить? И где я его куплю? И вообще, зачем мне брать эти ваши талоны — папа в понедельник возьмет.

— Папа на неделе в Москву не едет. А тебе все равно по дороге. А сахар нужен — яблоки уже почти поспели.

Это, конечно, очень относительно — по дороге. Ну да, электричка, в принципе, проезжает станцию, откуда к родительскому дому ходит автобус. Раз в час, если повезет. Но спорить — себе дороже. Ладно, возьму эти чертовы талоны, куда от них денешься. Вся жизнь по талонам — на сахар, на водку, на мыло... Между прочим, а Севка умеет покупать водку без талонов! И даже почти без очереди. Я как-то участвовала вместе с ним в такой авантюре. Смысла, правда, не уловила — я вообще была против всего мероприятия. Дикая толпа, давка, ругань и вонь. Особенно меня потрясло, что за каждую покупаемую бутылку надо было отдавать точно такую же пустую, и Севка возит в багажнике целую сумку разных пустых бутылок — ведь неизвестно, что может встретиться на пути. Но ничего, мы победили и будем скоро жить вообще без талонов, а просто как люди.

Будь они неладны, эти мамины талоны. Я потеряла из-за них кучу времени. Автобус ушел у меня из-под носа, другой пришел только через сорок минут — в общем, слов нет. А мне еще домой скакать через весь город, мыть и сушить голову, и только потом можно будет поехать к Севке. Этак я только ночью доберусь. Сколько драгоценного времени из-за дурацких талонов пропало! Постой-постой... Может, помыть голову прямо тут, у родителей? У них колонка, вода горячая... У меня-то еще неизвестно, включили ли. И к Севке можно прямо отсюда поехать... Хотя нет... Все равно мне надо переодеться — завтра праздновать будем, а я в джинсах с дачи. А если завтра смотаться переодеться... Нет, не стоит. Поеду, как собиралась. Вот только позвоню сейчас Севке, может, он тоже еще с дачи не добрался, тогда нечего и спешить. Когда я звонила ему с вокзала из Загорска, его еще не было.

Гудок. Еще гудок. Нет, не доехал...

— Алло?

— Севка, привет, это я. Ты дома?

— Только вошел, малыш. Ты где?

— Я у родителей. Сейчас заскочу домой, переоденусь — и к тебе.

— Давай. Жду. Возьми такси, не мотайся вечером по метро.

— Спятил? На какие шиши?

— Я спущусь и заплачу.

— Уговорил. Все, я побежала. Целую.

Вот что мне в Севке нравится, так это... Впрочем, а что мне в нем не нравится? Точно поймаю тачку — к нему ехать. Быстрее будет. Но домой надо скакать прямо сейчас, некогда тут с головой возиться. Фена у мамы нет, пока она высохнет... Вымою дома. Может, и воду горячую за выходные включили... Может же ведь...

Как же, дождешься от сволочей. Включат они... Интересно, зачем они вообще ее выключают? И почему всегда летом, и на целый месяц... Впрочем, некогда рассуждать, ответа все равно не дождаться, лучше ставь быстро чайник. Или кастрюлю большую налить? Нет, чайника хватит, некогда тут с кастрюлей.

Я быстро кладу поперек ванны доску, ставлю на нее таз для воды, притаскиваю ковшик. Мытье головы из тазика за этот месяц стало рутиной. Процесс отлажен до мелочей. Так, полотенце, шампунь, а вон и чайник засвистел.

Я притаскиваю в ванную чайник с кипятком, ставлю на ту же доску. Развожу в тазу кипяток до нормальной температуры — о, еще полчайника осталось, можно будет потом всей помыться. Раздеваюсь, наклоняю голову над ванной. Ковшик раз, ковшик два, шампунь, полотенце — готово! С головой все. Теперь ополоснуться самой — и можно бежать дальше.

И тут я совершаю роковую ошибку. Вместо того чтобы развести в тазу остаток кипятка перед тем, как лезть в ванну, я сперва залезаю в нее и только потом тянусь к крану с холодной водой. Дно ванны мокрое и скользкое от шампуня, я поскальзываюсь, начинаю падать, в панике машу руками, пытаясь хоть за что-то уцепиться, задеваю доску, она с грохотом рушится, все стоящее на ней летит на меня... Включая, между прочим, чайник с оставшимся кипятком...

Наверное, это было то, что называется в науке «вертикальным взлетом». Не помню, как это случилось, но вот я сижу на полу рядом с ванной, держась руками за бортик. Тазик, чайник и ковшик кучей громоздятся перед моим носом. Доска накрывает этот прелестный натюрморт. Боли никакой не чувствую. Начинаю осматривать себя.

На правой ноге, на бедре, нахожу ожог размером примерно с ладонь. Малинового цвета, и, кажется, даже пузыри уже начинают вздуваться. Больше нигде ничего вроде нет. Можно сказать, повезло. Могло бы гораздо хуже получиться. А если бы я не была такой ленивой и вскипятила бы кастрюлю... Она в три раза больше чайника, сколько бы в ней кипятка-то осталось... Не говоря уже о размерах отверстия... В общем, да здравствует лень!

Осторожно вытираюсь, выхожу на кухню. С ожогом надо бы чего-то такое сделать... Говорят, пописать на него... Интересно, как я должна пописать себе же на бедро? Опять узлом завязаться? Нет уж, хватит с меня на сегодня акробатики... Будем действовать по науке.

В холодильнике у меня есть полбутылки водки. Я смачиваю руку, прикладываю к обожженному месту. Щиплет. Больно, черт. Не надо было этого делать...

Меня начинает знобить и трясти. И правильно, нечего голой в кухне стоять. Я осторожно, чтоб не задеть ожог, надеваю халат, иду в комнату, залезаю в кровать под плед. Трясучка проходит, но озноб остается. Интересно, может, у меня температура поднялась? Бывает от ожогов температура?

Бывает. 38,5. То-то я и смотрю. И что теперь делать? Ехать никуда не стоит, это уж точно. А вот позвонить Севке надо, он же меня там ждет. Эх, обидно как все!

— Сев, это я. Я не приеду. Я тут обварилась.

— Ты что? Я еду к тебе.

— Сев, подожди. Не надо. Я в порядке.

В самом деле, еще же Димка должен, наверное, прийти. Интересно, кстати, где он вообще? Впрочем, не мое дело. Но Севки здесь не надо. Не хватало только…

— Какой величины у тебя ожог?

— С ладонь, чуть меньше. На ноге...

— Ты на него пописала?

— Ага. Счас. Я же не гуттаперчевый мальчик.

— Ты дуреха. Это всегда надо делать. Вызови скорую.

— И чего? Сев, я правда в порядке. Ну почти. У меня температура 38.

— Это у тебя шок. Выпей анальгина и ложись спать. Завтра с утра позвони, я за тобой приеду.

— Я, может, еще сама ходить смогу.

— Да уж я надеюсь. Я позвоню остальным, скажу — пьянка отменяется.

— Сев...

— Ну переносится. Соберемся на неделе. Тебе завтра не до того будет. Все. Пей лекарство — и спать.

Насчет анальгина — это он правильно говорит. В любом разе не помешает. Может, пусть бы приехал, забрал бы меня отсюда... Хотя нет. И из-за Димки, и дело даже не в этом, в конце концов, он мне только бывший муж, так что я имею полное право, но просто не надо... Незачем это — нога обожженная, на голове черт-те что. Я не должна быть беспомощной и некрасивой. А иногда так хочется... Нога, зараза, болит... Ничего, анальгин сейчас поможет, и я засну, а завтра все будет в порядке. Хорошо все-таки, что я только чайник вскипятила, а не целую кастрюлю...

Уже почти заснув, я слышу ключ в замке. Димка. Я приподымаюсь в кровати и сквозь полуоткрытую дверь наблюдаю, как он входит в квартиру, включает свет в прихожей, ищет тапочки... Потом до меня доходит: он же не знает, что я тут. Я зажигаю лампочку над кроватью. Он смотрит на меня почти с ужасом.

— Ася? Что ты тут делаешь? Ты же должна быть на даче?

— Я приехала... Дим, что со мной было... Я мыла голову и уронила на себя чайник, ошпарилась вся. Вот, смотри.

— Кошмар какой! Ради бога, не надо только мне ничего показывать. С ума сошла — ошпарилась. Как тебя угораздило?

— Я же говорю: мыла голову, поскользнулась, опрокинула чайник...

— Да-а... Кошмар. Представляешь, вот был бы номер — я бы пришел, а ты там в ванной лежишь, вся ошпаренная, как поросенок... Ужас. Мне просто повезло...

А мне вот, кажется, не очень. Действительно, убейся я там насмерть — вот был бы номер. Но все равно, неужели нельзя сказать что-нибудь более жизнеутверждающее...

— А, Ась, — просовывается в комнату мой бывший муж. — Знаешь, я вот сейчас вспомнил: артист Папанов тоже, говорили, в ванне до смерти обварился.

— Потрясающе, — вздыхаю я и гашу лампочку.

Муж уходит на кухню и, судя по доносящимся звукам, шарит там по холодильнику в поисках еды. Ну-ну, удачи ему, пусть поищет.

Лучше бы Севка меня забрал. Лучше бы я у него лежала, а он обо мне бы заботился. Зачем я, как дура, всегда все сама... Получалось бы что хорошее, а то... Нога болит. Ребята завтра из-за меня не соберутся. Севку так и не увидела. Ребенка на даче бросила. Даже толком не причесалась — буду теперь всю неделю, как помело. Совершенно неизвестно, когда с этим ожогом можно будет вымыться следующий раз. Жалко себя до ужаса, а тут еще бывший муж издевается. Что-то, наверное, я все-таки делаю не так. Надо сейчас хоть заснуть, что ли, пока анальгин еще действует. Точно. Все. Хватит угрызаться, завтра буду думать. А сейчас засыпаю. Сплю.

Снова промежуток, или еще одна интерлюдия

(продолжение эпиграфа)

Там страшно ночью, страшно днем,

А в промежутках — ЖУТКО.

Р. Муха

I. Осень.

Мы с Севкой, как и было обещано, честно любили друг друга еще две недели. Даже два месяца. Это было потрясающее время. Он дал мне ключи от своей квартиры, я приходила туда, когда только могла и хотела, — раза три в неделю, после работы, если Костька был пристроен. Севка водил меня в рестораны, покупал еду на рынках, чтобы не тратить время на очереди, настаивал, чтобы я ездила везде на такси — и давал на это денег. Много денег. Но дело совсем не в этом. Это все было приятно, но как часть его заботы обо мне, главное было — что он заботился.Любил меня и заботился. Обо мне в моей взрослой жизни никто так не заботился, только мама в детстве, и то, когда я болела, — в остальное время ей приходилось на работу ходить.

В детстве я ужасно любила болеть. Наверное, все любили. В школу не идешь, лежишь в кровати, читаешь книжки, еду приносят прямо туда же... И мама дома. Варит клюквенные морсы, готовит куриный бульон и котлеты с пюре. А если от температуры начинает болеть голова, кладет на лоб мокрое полотенце и сидит рядом, время от времени переворачивая его стороной попрохладнее. А ты лежишь, и хотя в висках стучат молоточки, тебе все равно хорошо и счастливо, и ни о чем не надо думать, потому что ты знаешь — мама рядом...

В этом году стояла потрясающая осень. Теплая, солнечная и — совершенно вся золотая. Я не помню другого такого пылающего осеннего великолепия, хотя это не показатель, обычно я мало обращаю внимания на красоты природы. Но Севка говорил, что он тоже не помнит, — а это уже существенно, у него, в отличие от меня, на это глаз наметан. Под Севкиным окном рос клен, и всю осень он пылал и пламенел своим золотом и багрянцем, а я, провожая Севку, если он куда-то убегал, выходила на балкон и долго махала ему сквозь эти листья...

А потом он сказал мне, что уезжает. В Америку. На полгода. В начале ноября. И это решено, подписано и безоговорочно.

Собственно, он сказал мне об этом давно, — то есть я знала об этом достаточно давно, но это было как-то между строк, как-то только подразумевалось, как-то казалось естественным... Ведь все вокруг куда-то уезжали, прорываясь сквозь дыры проржавевшего насквозь железного занавеса... И тут, в начале октября, как гром с неба...

— Малыш, я заказал билеты... На пятое ноября.

Я сначала не поняла:

— Какие билеты? Куда?

— В Нью-Йорк. У меня наконец все образовалось, я должен ехать.

И тут я вспомнила, и на меня обрушилось... Хочется сказать — небо, но это будет неправда. Небо осталось на месте, и солнце сияло, и клен шелестел за окном золотисто-багряными листьями, и даже свет ничуточки не померк. Просто жизнь взяла и рассыпалась, как замок из песка.

Но я не стала плакать, и причитать, и задавать жалкие вопросы типа: «А как же я?» Это унизительно, противно, и вообще — не про нас. Мы взрослые самостоятельные люди, и все это было известно, никто никого не обманывал. Не могу же я взять и повиснуть на нем мертвым грузом. Я стала обсуждать какие-то серьезные, правильные вещи, вроде того: готова ли виза, и где забирать билеты, и что с жильем... Только голос, может быть, поначалу слегка дрожал, но потом я втянулась.

Севка ехал на полгода — пока. Его пригласила какая-то академия современного искусства — первый в мире совместный русско-американский проект, большая честь, тра-ля-ля и все такое прочее. Их таких в нем участвует трое — русских художников. Они там будут преподавать, выступать в галереях, ездить с выставками по стране и продавать картины. Почетно и денежно. Такой шанс выпадает раз в жизни. Даже думать нельзя, чтобы вдруг взять и отказаться.

И, конечно, даже подумать нельзя, чтобы поехать с женой. То есть с женой-то как раз можно, принимающая сторона на жен была согласна, проблема была в другом. Я-то Севке никакая не жена — по крайней мере, в глазах принимающей стороны. И никаких шансов, что за оставшийся месяц мы успеем оформить свои два развода, и пожениться, и сделать для меня документы. И еще Костька... Нет, проблема слишком глобальна, и потом — что за причины для суеты? Через полгода — ну что такое полгода? — он приедет, прославленный и богатый, и мы не спеша и с достоинством все оформим, и поженимся, и дочку Васей назовем...

Все это я, конечно, с Севкой не обсуждала — еще чего не хватало. Я это продумала сама с собой, и даже не один раз. И не два, а столько, сколько было нужно для того, чтобы успокоиться, взять себя в руки и перестать хотеть зареветь в голос всякий раз, когда речь заходила о его отъезде.

И мне удалось. Человек, подлец, ко всему привыкает... Я улыбалась, и была спокойна, и составляла списки, и собирала вещи, и даже не расстроилась, когда узнала, что Севка все же оформил документы на одну из своих бывших жен — ту самую, с которой не успел развестись.

— Ты же понимаешь, малыш, был такой шанс, глупо же упускать. И потом — ну приедет она ко мне на две недели, дочку привезет. Я ей Нью-Йорк покажу. Когда еще такое удастся?

Конечно. Я понимаю. Действительно — такой шанс. А наши отношения тут совсем, ну совершенно ни при чем. И мне гораздо лучше — я-то не бывшая жена, у меня все только начинается... Получалось вполне убедительно, во всяком случае, хватало, чтобы не зареветь на месте в ту же минуту.

Он улетел пятого ноября. Золотая осень кончилась за неделю до этого, небо посмурнело, как-то внезапно стало холодно, из хмурых туч попеременно падал то дождик, то снег. Примерно за неделю до самолета события моей — пока еще нашей — жизни вдруг совершенно сошли с ума и помчались куда-то с ужасающей, не поддающейся никакой разумной оценке скоростью. То не хватало какой-то ценнейшей бумажки, которую срочно надо было дополучить, то вдруг кончались деньги, то отменялось разрешение на вывоз картин... Непрерывным потоком шли прощаться какие-то старые друзья, бывшие жены, забытые любовницы... Дверь в квартире не закрывалась ни на минуту. Я еще успевала когда-то мотаться на работу и даже делала там что-то осмысленное, усилием воли выключаясь на эти часы из Севкиной карусели.

Костьку я все это время не видала совсем — он жил у родителей. Хорошо, что мама с сентября окончательно ушла с работы. Когда зарплаты кандидата наук не хватает даже на покупку проездного, чтобы на эту самую работу ездить... Мою жизнь родители со мной не обсуждали. Во-первых, на это не было времени — я звонила каждый день, но очень коротко, привет-как-дела-пока. А во-вторых, наверное, было видно, что я не в себе, и все разговоры, тем самым, бессмысленны...

Я не поехала провожать Севку в аэропорт. Родители, бывшие жены, дети — и без меня там будет полно народу, нечего создавать толпу. Кроме того, самолет в три часа дня, мне надо быть на работе. Мы простились с утра, он проводил меня до метро... Дальше все было как-то ничего — толкотня, суета, пересадка, дорожка к институту. В одном из коммерческих киосков, которые повырастали вокруг каждой станции метро, как грибы, я вдруг случайно увидела туфли, как раз такие, какие нужны маме. У нее скоро день рождения... Стоили они, конечно, какую-то безумную сумму, но я выгребла из кошелька остатки Севкиных денег — по большому счету, на эту сумму мы с Костькой могли бы неплохо жить примерно месяца два, но на туфли их как раз хватило. Вот и отлично. Будет хоть маме подарок. А мне... Мне уже почти все равно...

После обеда Марья Владимировна послала меня отвезти документы в одно из посольств. «Забросишь — и поезжай домой, сюда больше не возвращайся». Посольство было в центре, в районе Чистых прудов. Когда я сдала документы и вышла на улицу, мои часы показывали полчетвертого. Все. Самолет поднялся в небо и улетел. А я осталась.

Вокруг уже смеркалось. С неба сыпала снежная крупа, оседала белыми звездочками в грязи. На бульваре никого не было. И вот я шла здесь совершенно одна, в темноте и холоде, без любви, без будущего, без всего. Делать вид и притворяться бодрой больше было не нужно. Тогда мне казалось, что этот миг — самый несчастный во всей моей жизни, что тяжелее, чем сейчас, мне уже не будет никогда и нигде...

И как же я ошибалась.

II. Зима.

Свою ошибку мне пришлось осознать очень быстро — недели не успело пройти. Севка улетел пятого ноября, потом сразу накатили праздники (как же я их всегда ненавидела!), а вот потом... За праздники я успела привести себя в минимально человеческий вид, вернуть в относительно жилое состояние свою заброшенную квартиру (все это время в ней продолжал жить мой бывший муж, но это только способствовало разрухе), привезти наконец домой ребенка. Он-то, бедный, ни в чем не виноват, так что все вокруг него, включая меня, должно быть в полном порядке. Демонстрируя (кому? — во многом самой же себе), что все и есть в порядке, в какой-то очередной, еще выходной, послепраздничный день я разморозила приличный кусок мяса (из Севкиных, еще с рынка, запасов) и собралась навертеть любимых Костькой котлет на обед. Хлеба в доме оказалось мало, и я, недолго думая, отправила Димку в булочную.

— А лучше зайди в универсам, заодно молока посмотришь.

— Ася, я видел молоко, что мне на него смотреть?

— Значит, сможешь узнать при встрече и купишь. Но главное — хлеба. Батон за двадцать пять и половину черного.

Он вернулся через сорок минут, озадаченный и без хлеба.

— Ну?

— Ася, я не купил хлеба.

— Почему?!

— Булочная закрыта — выходной.

— А в универсаме?

— А в универсаме была драка. Я не смог войти.

— Дим, не говори ерунды. Какая еще драка? Бога ради, я не просила ничего сверхъестественного, я тебя просто за хлебом послала.

— Вот за хлебом и была драка. Ась, я честно старался. Но знаешь — там мужики такие были, в ватниках, в касках. Говорят, они с утра за этим хлебом стояли.

С моим бывшим мужем никогда не знаешь, шутит он или всерьез. И выяснять бесполезно. А мне было еще и некогда. Поэтому я плюнула на все, прекратила дурацкий разговор, ушла в кухню, сварила рис и сделала вместо котлет тефтели.

Но проблема хлеба осталась, поэтому часов в пять я сама оделась, взяла Костьку, собаку — им все равно надо гулять — и отправилась в универсам.

Там было пусто. Ни хлеба, ни вообще ничего. Консервированная морская капуста в банках и лавровый лист в пакетиках. Людей тоже почти не было. Ради праздника все закрывалось в шесть, а было почти без пятнадцати, поэтому я, списав окружающее зияние на позднее время, плюнула еще раз и, поминая бывшего мужа незлым тихим словом, отправилась домой.

На следующий день (все еще выходной, будь он неладен) я сама побежала за хлебом с утречка.

Димка был прав. У входа в универсам стояла — копошилась, громоздилась — огромная толпа, состоящая в основном из странно одетых мужчин. На всех на них были ватники, какие-то старые куртки, грязные пальто... Толпа образовывала плотный клин, острием к двери. На флангах — там же, где и я, — мелькали женщины и подростки.

— Что это? — спросила я одну из них.

— Так хлеб ждут, — махнула она рукой. — О! Привезли!

Действительно, у двери в толпе случилось какое-то взвихрение. Замелькали руки, раздались крики. Народ кучковался так плотно, что я не могла разглядеть за спинами, что именно происходит в дверях. Ясно было одно — соваться туда не стоит.

Понемногу из толпы стали протискиваться выходящие... Здоровые мужики в мятых ватниках... В руках каждый торжествующе держал, подымая повыше — от толпы, хлебный батон...

Мама дорогая... Эта драка... Эта очередь за хлебом... Неужели же все стало так плохо? Но как, когда? Ведь еще вчера, кажется...

И тут до меня дошло, что ни вчера, ни позавчера я в магазин не ходила. И вообще давно не ходила — всю осень. Мы с Севкой все покупали на рынке, причем я даже не очень интересовалась, почем. Деньги у Севки были, платил он, я только... Дура! Глупая дура! Ты не смотрела, ты упустила, и даже запасов никаких не сделала... Муки, крупы... А теперь вот! И что теперь с тобой будет? И не с тобой, на тебя-то, в общем, наплевать, а с Костькой?!

И было плохо. Всю осень и зиму в магазинах не было ничего, и даже на рынке купить что-нибудь можно было, только придя пораньше с утра. Втридорога. И то не всегда.

Меня, конечно, выручали родные. Мама с тетей Таней запасли столько крупы и муки, что ее должно было хватить на нас на всех на долгие годы. Консервы тоже. Из «Завтрака туриста», например, получались отличные супы. Что-то мне удавалось покупать в институтской столовой, что-то — в основном мясное — приносил иногда Димка от Таты. Ей мясо доставал Димкин отец в каких-то министерских столовых.

Овощи (капусту с картошкой) все-таки можно было купить на рынке. Так что с задачей обеспечения ребенка едой я худо-бедно справлялась.

Хуже всего было с молоком и хлебом. Молоко по утрам продавали в универсаме, не нашем, соседнем — на следующей станции метро. Но не всем, а только детям до трех лет по талонам из поликлиники. Костьке вот-вот будет четыре, да и в поликлинике мы на учете не состоим, поэтому нам молока не полагалось. Но я все равно каждое утро, до работы, заезжала в этот универсам и жалобно говорила тетке:

— У меня нет талона, у меня ребенку три с половиной года, продайте нам, пожалуйста, пакет молока.

И эта тетка, прожженная продавщица, не посылала меня подальше, что было бы вполне естественно, а почти так же жалобно отвечала:

— Миленькая, ну не могу, они у меня считанные.

А иногда — примерно раз в две недели — она доставала откуда-то и продавала мне вожделенный пакет. И тогда счастья хватало дней на шесть — на столько же, сколько и молока. Я кипятила его, разливала в маленькие стаканчики и замораживала, чтобы Костьке дольше хватило.

Все говорили, что это безобразие с едой кончится, как только «отпустят цены». Мол, по рыночным ценам в магазинах сразу появится все. Было неясно, откуда оно вдруг появится, но отпуска цен ждали, как манны небесной.

После Нового года их наконец отпустили, но это мало что изменило. Хлеб появился хоть сколько-то свободно в конце января. Зарплаты хватало батонов на десять. Только потом, к марту, в магазинах действительно стали появляться какие-то другие продукты, но зарплаты к тому времени не хватало почти ни на что.

В феврале бывший муж Дима защитил кандидатскую диссертацию. По этому поводу состоялся большой банкет. В ресторане, с роскошным столом на пятьдесят человек. Заказал все это великолепие димкин отец, большой человек. Он редко проявляется в димкиной, а уж тем более в моей жизни, но когда проявляется, то очень красочно. Вот как сейчас.

Я сидела за этим роскошным столом рядом с виновником торжества. Прямо как не бывшая, а настоящая жена. Впрочем, мало кто знает, что мы развелись. Мы ведь даже живем в одной квартире. Все было очень торжественно. Про Димку столько всего хорошего наговорили. Мой бывший муж — блестящий молодой ученый. Впрочем, я всегда это подозревала, чего бы иначе я за него тогда замуж пошла.

После банкета, когда почти все гости разошлись, на столе еще осталась куча еды. Некоторые блюда вообще нетронутыми стояли. Я не могла на это спокойно смотреть, нашла в своей сумке полиэтиленовый пакетик и собрала в него все эти бутерброды с икрой, ветчину с бужениной, запеченное мясо и прочее великолепие. Нечего. За все заплачено. Наплевать, что это неприлично, у меня ребенок дома, пусть он тоже попробует вкусностей. Димка шипел на меня и пытался хватать за рукав, но я не далась. В процессе всего этого в какой-то момент я случайно подняла глаза и увидела стоящую сбоку официантку, которая весь вечер нас обслуживала. Она глядела на меня, не отрываясь. Честное слово, редко в одном человеческом взгляде концентрируется столько ненависти. Если бы это был лазер, я бы уже вся обуглилась. Но, поскольку это был только взгляд, я гордо пренебрегла.

А унесенную с поля боя еду мы все втроем ели дня два. Костька был в восторге, и Димка не брезговал. Будто и не хватал меня в ресторане за рукав.

В конце марта в магазине возле работы наконец появился сыр. Ледащий, белый, зеленоватый по краям, но все-таки сыр. Давно забытый образ. Стоил он каких-то заоблачных денег, но мы с Марьей Владимировной, потрясенные самим фактом его появления, все же купили граммов по сто пятьдесят каждая. Стоил этот кусочек сыра примерно четверть зарплаты.

Есть его я не могла. Не то чтобы получить он него удовольствие (я раньше очень любила сыр), просто откусить не могла. Не лезло в горло, и все. Он так и лежал в холодильнике, пока не зазеленел окончательно и я его не пустила в какую-то готовку, чтобы совсем не пропал. Что характерно, с Марьей было то же самое, она мне потом об этом рассказала.

Инфляция, рост доллара, текущий курс на бирже — все эти чуждые прежде «капиталистически-буржуазные» понятия стали настолько естественной частью ежедневного обихода, что можно было только диву даваться. Если бы было время. Его не хватало катастрофически.

Поскольку моя раньше очень и очень приличная зарплата превратилась в какую-то смешную сумму, а еду надо было добывать все равно, деньги приходилось изыскивать альтернативными методами. Их было несколько.

Сначала я продавала в коммерческие киоски (число которых увеличивалось с каждым днем) какие-то свои тряпки и косметику. И то, и другое было в свое время привезено из-за границы отцом или прислано американскими друзьями Таты. Косметику — большую ценность — я хранила, не распечатывая, в холодильнике. Вот и пригодилась.

Но это была капля в море. Ясно, что долго жить на это не будешь. С помощью Лильки (она еще раньше устроилась работать в коммерческую контору) я стала находить подработки по переводу каких-то текстов: контрактов, протоколов и прочее — для совместных с иностранцами фирм, которые множились повсюду, как грибы. Потом нашелся миллионер — тоже из Лилькиных новорусских знакомых, — которому нужна была живая переводчица. Не на все время, по вечерам. Я ходила с ним и его партнерами в рестораны, переводила через столик названия блюд и содержание песен (никаких деловых разговоров мне не пришлось переводить ни разу), усилием воли держа на лице улыбку и борясь с желанием запихать в рукав — для Костьки — бутерброд с икрой. Надо отдать миллионеру должное — он никогда не пытался использовать меня в каком-нибудь другом качестве, кроме как переводчицы. И платил всегда честно. Гонорара от такой «сессии» мне хватало на еду недели на две. Через полтора месяца миллионер предложил мне выйти за него замуж. Он был толстым, лысым и старым — хотя вряд ли сильно старше Севки по возрасту. Я подумала — и вежливо отказалась. Миллионер нашел другую переводчицу, а мне пришлось искать другого миллионера. С миллионерами, как оказалось, больших проблем не было — проблемы были в другом. Все они совсем не рвались платить деньги за переводы. Вернее, хотели платить не только за переводы, — а это, в свою очередь, не устраивало меня. Да и миллионеры были такие... Сомнительные... Больше похожие на бандитов. В общем, добывать деньги стало достаточно нервно. А не добывать — голодно.

III. Весна и лето.

Нет, конечно, неверно будет сказать, что вся эта зима состояла только из голода и поиска денег. Я была молодая (хотя тогда-то мне казалось, что — нет), несмотря ни на что, а может быть, именно от этого — красивая, у меня были отличные друзья и (а что в этом странного?) поклонники. И миллионер был совсем не единственным, кто звал меня той зимой замуж.

Конечно, все знали про Севку и про то, что я его жду. Но это, наверное, только придавало мне прелести в мужских глазах. Эдакая прекрасная принцесса сидит за окошком, ждет своего рыцаря. Или дракона — это уж как кому казалось. Откуда им всем было знать, что на самом деле я, хоть и дышу, и смеюсь, на самом не живу, а, как дерево под снегом, временно умерла — до весны, затаилась и замерла в ожидании. Это знала только я сама, и даже я сама иногда забывала об этом — ненадолго. Но даже если я помнила, это ничуть не мешало всем собираться вместе, петь песни под гитару, варить глинтвейн из кислого вина, ходить на выставки в ЦДХ, читать книжки и кататься на коньках в парке Горького. Как, например, было весело, когда мы узнавали, что Сашке с Лялей пришла посылка с Украины от бабушки, собирались у них и делили на всех орехи, сушеные вишни и вкусные круги домашней колбасы...

Вернее, так было где-то до середины зимы. Потом у Ляли появился новый знакомый — мы с Лилькой довольно быстро прозвали его «великий гуру». Он говорил, что он экстрасенс, что не надо есть мясо, что в жизни должно быть место только светлому и высокому, а остальное все суета... Сам был маленький, бородатый и какой-то немытый. Все предлагал массаж сделать, бесплатно. Мы смеялись, а Ляля все его слушала, слушала. Оказалось, у нее тоже есть то ли третий глаз, то ли лишняя чакра, и она тоже сможет стать экстрасенсом, если возвысится и просветлится. И она стала резко возвышаться, перестала есть мясо, начала ходить на какие-то «семинары» и, что самое грустное, при встречах постоянно норовила объяснять нам с Лилькой, как мы неправильно живем. Поэтому общаться получалось как-то все реже и реже...

Ну а с Лилей мы в эту зиму не то что сроднились, а просто срослись. У меня Костька, у нее дед на руках. И никого конкретного в личной жизни. Мы много вместе работали, помогая друг другу эту работу искать, вместе добывали еду, делились деньгами, обсуждали мелькавших вокруг поклонников. Я плакалась ей про Севку...

Севка писал мне — по электронной почте на работу, примерно раз в неделю. Я отвечала ему — тем же способом, каждый день. На Новый год он позвонил и поздравил. Пару раз я совершала диверсию — приходила на работу на час раньше и звонила ему сама с институтского международного телефона, но это было стремно — потом присылали счета. Когда стало можно звонить за границу с домашнего номера — демократия в действии, — я попросила Севку прислать мне денег для оплаты этих счетов. Он прислал с оказией пятьдесят долларов. С тех пор раз в неделю, по пятницам, в три часа — у Севки раннее утро — я закрывалась в кухне и набирала заветный номер. Пятнадцать минут жизни, разговор ни о чем. Часто мой звонок будил его, и он жалобно мычал в трубку что-то вроде: «Ну малыш, ну еще десять минут дай поспать...» И ради этого стоило жить всю следующую неделю.

Однажды мне ответил женский голос. Я бросила трубку и, чтобы не плакать и не думать об этом, перемыла в квартире все окна. Все равно приближалась Пасха. Севка на следующий день перезвонил (!) с объяснениями, что это была уборщица, что он давно встал и ушел, что нечего переживать из-за пустяков... Конечно, я поверила. Так было проще.

Он должен был вернуться в середине мая, уже совсем скоро. Начинался апрель, на улице потеплело, снова раскрылись листья, весна и жизнь возвращались в свои права... Я дождалась, пережила, выжила, уже вот-вот...

А потом выяснилось — он должен задержаться. Ненадолго, месяца на два. Еще одна выставка, еще две презентации... Поездка в Калифорнию в июне — не из Москвы же туда лететь, гораздо разумнее дождаться на месте. В конце июня — и это железно — будет в Москве. Там, правда, есть разговоры про Италию, но это все после, а вот в конце июня... Малыш? Ты что, малыш?

А я устала соглашаться. И понимать. И одобрять. Это ему два месяца — ерунда, в Калифорнию скататься. А я тут с голоду подыхала всю дорогу, мне, может, только дыхания и хватало, что до этого мая, я потому и дожила, что знала — в мае. Я не могу еще два месяца — мне будет нечем дышать. Это просто нечестно — когда ты не живешь, и все сроки сто раз отмеряны, а потом выясняется, что твое воскресение вдруг откладывается на два месяца.

Я не сказала ничего этого — просто бросила трубку. Он тут же перезвонил — новое дело, обычно меня этим не баловали, но я опять ее положила. На следующий день в компьютере ждало длинное письмо с объяснениями и урезониваниями. Я только плечами пожала, — а что мне делать, куда мне деться? Надо еще два месяца жить, даже не два — полтора (это он уже сам подсчитал). Не выходить же в самом деле замуж куда ни попадя. Хотя было бы поучительно. Но глупо. Что ж, буду ждать. Хорошо хоть лето — когда тепло, все-таки немного легче.

Бывший муж Дима уехал в первую свою заграничную командировку, в Италию. Это его сильно перепахало — он звонил мне оттуда едва ли не каждый день и все рассказывал, как там хорошо и как он хочет, чтобы в следующий раз мы с Костькой поехали с ним, потому что мы, несмотря ни на что, его семья, и вообще... Я терялась и не знала, что отвечать. С одной стороны, звучит очень здорово, а с другой — я не могу, у меня Севка...

В начале мая моя собака заболела чумкой. То ли где-то в помойке наелась всякой дряни, то ли от бродячих собак подцепила. Перестала есть, похудела так, что остались одни кости и огромные, как у оленя, глаза. Я сперва еще не понимала, что происходит, думала, она просто отравилась, так с ней уже бывало. Но когда через неделю лучше не стало, а появились насморк и кашель, я перепугалась и стала искать врача.

Ветеринарша была пожилой и очень опытной. Я нашла ее, как водится, через знакомых, и она начала с того, что долго ругала меня басом по телефону, зачем я столько тянула и сразу не обратилась. Собака слушала доносящийся из трубки бас и поправлялась на глазах. Главной же особенностью врачихи было то, что она почему-то приезжала ко мне по ночам. В два часа ночи, никак не раньше. Я не ложилась спать до ее приезда, и эти ночные бдения мне скрашивала Лилька, очень кстати добывшая для нас очередную подработку.

Нужно было править подстрочник переводов с польского рассказов Станислава Лема. Платить обещали очень много — по доллару за страницу. Текст подстрочника был совершенно жутким — ни одно слово не стояло в нужном падеже. И вот мы с Лилькой сидели за полночь в ожидании ветеринарши, то хохоча до слез, то ругаясь до драки над этим текстом, а собака взирала на нас оленьими глазами с дивана, куда ей было разрешено залезать по случаю болезни.

Среди ночи раздавался звонок в дверь, собака радостно бежала встречать... Она обожала эту тетку, хотя та делала ей уколы, и явно чувствовала себя лучше от самого факта ее прихода. Та входила, ругала меня за что-нибудь своим басом, колола собаку, забирала деньги за визит и исчезала — до следующей ночи, а мы с Лилькой валились спать среди рассыпанных листов перевода...

Только потом, вспоминая это безумное время, я поняла, каким оно было счастливым. Бессонные ночи, больная собака, кошмарный перевод Лема, слипающиеся от недосыпа глаза, почти безнадежное ожидание Севки — и надо всем этим нелепое, глупое, ниоткуда взявшееся, разлитое в воздухе счастье. Тогда я его не видела, наоборот, мне казалось — все очень плохо, но всегда потом вспоминала это время именно так — в ореоле счастья. Наверное, так и было.

Май прошел. Собака поправилась, а денег за перевод нам так и не заплатили.

Севка в конце концов приехал. Через два, вернее, полтора месяца. Изменившимся, постаревшим, почти больным. Не физически, а внутренне больным. Каким-то сломанным и погасшим. И в первый же вечер сказал мне, что женится.

Не на мне, если кто чего подумал. Там, в Америке. Он встретил женщину, он ее любит. Она хозяйка галереи, где так успешно продавались его картины. Тридцать лет, из бывших русских. Он уже не молод, он устал метаться, ему хочется покоя и семьи. Шансы на счастье малы, но он хочет рискнуть. У каждого в жизни свой крест, своя Голгофа. Так будет лучше для всех.

— И что же, — спрашиваю, — твоя Голгофа так хороша собой?

Показывает фотку. Ничего особенного. Вообще ничего. Никакая.

— Богатая, наверное?

Нет, не особенно. Но это, конечно, с какой стороны считать. Замужем не была до сих пор, бедняжка. Что и неудивительно — с такой-то рожей. Откуда-то из Урюпинска. Уехала с родителями в семидесятые. Очень трогательно. Только я-то здесь при чем?

Собираю вещи, чтобы уйти. Перед Севкиным приездом (а как я готовилась, как ждала!) я привезла в его квартиру (ключи у меня оставались с прошлого года) какое-то барахло, халат, полотенце. Пекла пироги, как дура. Ладно.

Севка плачет, хватает меня за руки, отбирает вещи, просит остаться. Как в плохом кино. Не уходить — вот так. А как, интересно, надо? И вообще — Голгофа так Голгофа.

Но я остаюсь. На день, на неделю. Странные, безумные, больные отношения. Я женюсь, я уеду, но ты останься, ты мне нужна. Нужна — женись на мне. Не могу. Тогда я тоже выйду замуж. Нет, не смей, ты мне нужна. И так по кругу, всю ночь, ночь за ночью, до бесконечности. Заезжает за мной на работу, привозит цветы, не дает никуда отойти, хорошо хоть Костька на даче. Потом Севка собирается в свою Италию, а я — у меня отпуск — с Костькой в Крым. Оба мы вернемся в начале августа, к моему дню рождения. Прощаясь, кладу ключи на полку в прихожей. Не заметил? Промолчал.

Возвращаюсь домой, а там бывший муж Дима со своим вновь обретенным чувством любви к семье. Дурдом.

Поездка в Крым, наверное, спасла меня от безумия. Я целый месяц жила одна (если не считать Костьку, но он — это я, поэтому не считать), никуда не бежала, не добывала еду и ни с кем не спорила по ночам. Загорала. Плавала. Думала. И в конце концов поняла.

Жизнь — не кончена. Я со всем справлюсь, и уж точно не пропаду. Без Севки, во всяком случае. Пусть едет и женится на своей Голгофе, сам виноват. Все равно ничего хорошего бы у нас с ним, по уму, не вышло бы. Он сумасшедший, а сейчас еще больше, чем всегда. И бабник. Противно. А я... Я знаю точно одно — я не хочу провести следующую зиму так же, как эту. И там же. Я хочу уехать. Но одной это сложно — значит, надо искать варианты. Они есть. Я могу помириться с бывшим мужем — он будет страшно рад. А могу выйти замуж за кого-нибудь еще и уехать с ним — это легче легкого, я теперь точно знаю. Проверено на практике. Тут самое главное — не ошибиться и рассчитать все правильно. Но я умная, я смогу. Разум — великое дело. Только надо быть честной самой с собой и не давать глупым чувствам мутить себе голову.

Потом, уже под самый конец, ко мне на несколько дней приезжала Лилька. Она таким образом проводила медовый месяц, но об этом вообще стоит рассказать отдельно.

Дело в том, что Лилька совершенно неожиданно вышла замуж. Можно сказать, с моей легкой руки. За сотрудника нашего же института. Внезапно и скоропалительно. Она и сама-то не ожидала. А начиналось все так...

Лилька, естественно, часто заходила ко мне на работу. Так получалось, сейчас дело не в этом. Бывало, ей приходилось подождать, пока я закончу с делами, бывало, мы просто так сидели трепались. Естественно, она видела многих наших сотрудников, да и они ее уже узнавали.

И вот как-то в конце зимы она мне говорит:

— Слушай, а вот у вас там есть такой... Леша... В очках и лохматый... Он что — женат?

— Нет, — отвечаю. — А что?

Этот Леша, даром что лохматый, в свои тридцать с небольшим был уже очень известным ученым, ездил за границу лекции читать, учеников воспитывал... В общем, такое молодое светило науки. Но не женат — что правда, то правда, — не до того ему было.

Я Лильке все это рассказала. Она подумала немножко...

— Слушай, — говорит, — он мне нравится. Может, мне за него замуж выйти?

У Лильки в то время с личной жизнью, как и у меня, было довольно безрадостно. У меня Севка в Америке, а у нее какие-то непонятные отношения с человеком на пятнадцать лет старше, да к тому же женатым. Без перспектив, да и вообще без большого личного счастья. Поэтому идея мне показалась вполне свежей.

— Отличная мысль, — отвечаю. — Давай. Только имей в виду: он правда ученый, тут есть своя специфика. С ними, с учеными, все не так просто. И обижать его не надо. Так что подумай как следует.

— Я вообще-то уже подумала. И я всерьез, а не так, пошутить. А со спецификой мы как-нибудь справимся, — это она мне.

— Почему бы и нет, — говорю.

Леша, как любой нормальный ученый, любил классическую музыку. (Они все ее любят, кого не спроси. В крайнем случае джаз. Нет такого ученого, чтоб признался, что слушает современную эстраду или попсу. Но неважно — про Лешины музыкальные симпатии я точно знала, мы это как-то даже обсуждали.) А еще Леша по средам допоздна сидел в институте со своими учениками. По средам — потому что среда день такой. Семинары в институте по вторникам и четвергам, а по средам — затишье, народу мало, никто не орет над головой, в комнате тихо, и столы есть свободные.

И вот в одну из таких сред Лилька прибегает в институт без чего-то пять. Влетает в комнату, вся запыхавшаяся, кричит мне с порога:

— Аська, такая удача! Мне удалось на вечер два билета в консерваторию купить! На концерт Баха, представляешь! Собирайся скорее, поехали!

Я ей отвечаю с легким пожатием плеч:

— Ты что, с ума сошла? Какой Бах? У меня ребенок дома почти один, муж в шесть уйдет, как миленький. И вообще — ты же знаешь, я Баха не люблю. Вот если бы еще хоть Скрябин...

Вообще-то, если честно, я не люблю ни Баха, ни Скрябина. Я никакую музыку не люблю — ни классическую, ни попсу. Я люблю, когда тихо. И Лилька об этом в принципе знает не хуже меня. Просто Лилька — человек порывистый, могла и позабыть от восторга. Но я-то чем виновата. И не ругать же ее перед всеми. Она и так огорчилась:

— Ах, какая беда! Я, дура, и не подумала... И что же делать? Ну, может, мы все-таки попросим мужа тебя отпустить. Такой замечательный концерт, обидно, если билет пропадет...

Тогда меня осенило. Убью, думаю, двух зайцев сразу — и Лильку с ее билетами выручу, и домой скорее уйду. Я спрашиваю:

— Лешечка, ты нас не выручишь? Видишь, какая у нас накладка. Может быть, сходишь с девушкой в консерваторию? За мной будет лишний кофе...

И Леша нас выручил. Взял и пошел с Лилькой в консерваторию. А потом еще раз — уже с Лешиными билетами. И в театр. И просто погулять. В общем, так и началось...

Лилька иногда мне плакалась:

— Знаешь, я совершенно не понимаю, что происходит. Я ему не нравлюсь... Он совершенно никаких действий не предпринимает, разве что руку иногда подаст через лужу перевести. Я себя такой дурой чувствую. Вчера вот мы гуляли-гуляли, он меня потом проводил до дома. Я звала в гости зайти, а он отказался и почти убежал.

— Дура ты и есть, — объясняла я ей. — Я же тебе говорила — специфика. У него сегодня с утра важный доклад на семинаре. Это вообще чудо, что он тебя до дому-то проводил. И потом — если бы он умел предпринимать активные действия, он бы уже давно был женатый. Живи себе спокойно.

Так продолжалось всю весну и начало лета. В июле Леша уезжал в длительную командировку. Ни слова между ними сказано не было. Лилька переживала — она к нему привыкла и привязалась. Я ее утешала как могла. Потом как раз уехала в Крым. Звоню оттуда Лильке, а она в истерике:

— Аська, ты представляешь, он сделал мне предложение! Он должен через неделю в Америку улетать до зимы, так что мы женимся прямо завтра! Аська, все получилось! Я даже сама поверить не могу!

В общем, они действительно за два дня поженились, Леша улетел в свою Америку, а Лилька вместо свадебного путешествия — ко мне в Крым. А по возвращении мы стали оформлять ей паспорт и нужные визы. Мы — потому что я, среди прочего, на своей работе занимаюсь и этим тоже.

Я за нее была страшно рада. Даже непонятно — отчего. Казалось бы, она такая счастливица, вышла замуж, уезжает, а я остаюсь тут, как дура, одна с ребенком, но все равно. И мне почему-то казалось, что это — знамение того, что и со мной все будет хорошо. Хотя, если поразмыслить нормально, то с чего бы...

В любом случае нам с Лилькой было что обсудить в Крыму. И результаты с выводами все время получались оптимистичные.

И вот с ясным рассудком, спокойным сердцем и загорелым туловищем (загар мне очень идет) я вернулась в начале августа в Москву.

И почти сразу у меня случился день рождения. Двадцать пять лет. Можно сказать — юбилей. Четверть века.

На него — даже не специально, так само получилось — собрались абсолютно все-все-все мои друзья. В квартиру набилось человек, наверное, пятьдесят, хотя приглашала я примерно двадцать. Сокурсники, сотрудники, одноклассники бывшего мужа, четырнадцать несостоявшихся женихов и еще кто-то, я даже вспомнить не могу. Все приходили, когда хотели, в совершенно произвольное время, с каждым приходилось выпить за мое здоровье, так что к концу вечера я вообще мало что воспринимала. Потом рассказывали, что я плясала на столе и пела под гитару песни собственного сочинения. Причем одновременно в комнате и на кухне. А бывший муж носил меня на руках то туда, то сюда. Странно — я не умею играть на гитаре... И посуды побито подозрительно мало... Не говоря уже про бывшего мужа — он вообще не собирался присутствовать. Одно хорошо — родители так и не доехали с дачи, чтобы меня поздравить. А ведь собирались...

Зато Севка приехал как миленький. Из Италии. Поменял билет специально ради такого случая. Привез мне сказочной красоты жемчужное ожерелье в пять рядов. Хотел сам мне надеть, но я не далась — оно к платью не подходило. У меня было чудное платье — трикотажное, сидело как нарисованное, белое в крупный черный горох, с высоким воротом и американской проймой. И туфли на шпильке. И загорелые ноги...

Но главное было даже не это. Бог с ними, с ногами. Хотя хороши... Главное было, что я поняла, как я их всех люблю, моих друзей. Какие они классные, честное слово. И как хорошо, что они здесь. Пока они здесь. Не знаю, откуда, но почему-то я совершенно точно знала, что вижу их всех, вот так, вместе — в последний раз. Потому что потом — все уедут, и я уеду, и совершенно неизвестно, встретимся ли мы когда-нибудь еще... Может быть, конечно, все это было только разгоряченное выпивкой воображение, мне-то уж точно было абсолютно некуда и не с кем уезжать, но знание было таким реальным, и от него было немножечко грустно, а вокруг было весело, и я веселилась вместе со всеми, и очень старалась успеть рассказать им всем, как я все-таки их всех люблю... Или почти всех.

Севка сидел весь вечер в углу дивана, мало с кем разговаривал, только пил и дергал ногой. Он всегда дергает ногой, когда расстроен. Так ему и надо. За вечер, по-моему, нам не удалось сказать друг другу и десятка слов — мне было некогда.

И потом, всю следующую неделю, мне тоже было некогда. Вернее — удавалось очень удачно от него удирать. Дела на работе, надо срочно на дачу, я уже договорилась с кем-то встретиться — в ход шло все. Однажды я, выходя с работы и притворяясь, что напрочь не вижу его машину, стоящую у выхода, даже вскочила в совершенно ненужный мне, но так кстати подошедший к близлежащей остановке троллейбус. Троллейбус завез меня куда-то на задворки Университета на Ленинских горах, и я потом долго оттуда выпутывалась.

Но тут наползла годовщина августовских событий. Это святое, и не отметить было нельзя. Сперва договорились собраться все вместе, как год назад, и Севка тоже, но потом выяснилось внезапно, что у всех какие-то дела, никто не может, и мы оказались вдвоем. Причем выяснилось все это, естественно, в последний момент, когда Севка, — не опоздав, — заехал за мной на работу, и я уже сидела в его машине. Детский сад.

Севка вылезал вон из кожи, спрашивая меня, чего бы мне хотелось в этот день. Я сказала, что хочу в ресторан. Он заныл, что нет, что он старался, все готовил, что пускай мы поедем к нему, будет еще вкуснее и так далее. Потом мы еще два часа мотались по всем коммерческим магазинам Москвы в поисках икры и «Мартини», без которых я ехать отказывалась. Наконец все купили. Потом доехали. И все началось по новой.

То есть, может, это Севка думал, что по новой. Я смотрела на происходящее совершенно другими глазами, как будто со стороны, как будто это все не со мной происходит, а я сижу в театре и смотрю пьесу — и пьеса эта довольно скучна.

Какие-то переживания, причитания, поиски истины, просветления, приобщения к высшему и так далее... Господи, да кому все это нужно! Решил жениться на богатой американке, нужно тебе это для карьеры — ну так и скажи! При чем тут истина и свет? Жалко отпускать меня — ну тоже так и скажи! Мерзко, конечно, выходит — но зато честно. Но в ответ мне говорили, что я ничего не понимаю, что я погрязла в быту (конечно, погрязла — поживи-ка, как я, в зимней голодной Москве), что мне недоступно понимание и тому подобные прекрасные вещи...

Кончилось все это тем, что в два часа ночи я встала и ушла. Севка бежал за мной, хватал за руки, падал на колени, в конце концов, мы чуть не подрались в прихожей — сцена вышла безобразнейшая. Оказавшись после всего этого на улице, изрядно потрепанная, но непобежденная, я поймала такси — повезло ведь! — и поехала к Лильке. До нее все-таки было ближе, чем домой, и денег хватило.

У Лильки тоже нашлась бутылка «Мартини», а уж икра, конечно, так и пропала. Досадно, но вполне преодолимо на фоне всеобщей пакости бытия.

Часть третья

И выйти замуж

Входят Герцен с Огаревым, воробьи щебечут в рощах.

Что звучит в момент обхвата как наречие чужбины.

Лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик.

Иосиф Бродский. «Представление»

1992

ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 сентября

Утро. Звонок. Будильник — пора вставать на работу. Впрочем, вставать сегодня можно не очень резко, времени только половина девятого, Костька с собакой пока на даче, никого кормить и выгуливать не надо, а на сборы вместе с душем мне нужно десять минут. Хотя стоп — сегодня у меня свидание после работы, выглядеть надо ненавязчиво, но прилично, поэтому над одеванием придется слегка поколдовать.

В Костькиной комнате, где стоит шкаф со всей моей одеждой, спит бывший муж. Ну и ладно, не сахарный, даже если проснется — не помрет. И вообще, может, его и дома-то нет. Я вчера засыпала — не слышала, чтобы он приходил.

Хотя мы и живем в одной квартире, иногда можем не встречаться неделями. Особенно в тепло-летнее время года, то есть теперь. Зимой Костька живет с нами, и это налагает определенность. Но пока он на даче, жизнь у каждого своя и бьет ключом. Димке удобно жить у меня — я его кормлю, вопросов не задаю, денег не прошу... Какие-то он мне, справедливости ради, иногда выдает, но немного и нечасто, так что существенной роли в бюджете они не играют. Зато с Костькой, когда он тут, проблем меньше, да и вообще, бывший муж мне не мешает, в мою жизнь тоже не лезет, так что мы вполне мирно уживаемся. Иногда даже разговариваем, как люди, если встречаемся вечером на кухне. Да нет, это можно, наверное, даже дружбой назвать. А как еще — не враждой же?

Я стою перед раскрытым шкафом и перебираю тряпки. Что бы такого надеть? Погода сегодня ясная, дождя не обещали, ноги у меня еще загорелые — значит, туфли на высоких каблуках. Раз туфли — значит, юбку. Так, эта слишком короткая, будет вызывающе, эта длинная — скучно, а вот эта — в самый раз. Черненькая, узенькая, чуть выше колена, все ноги с остатком загара видны, отлично — скромненько и со вкусом. Колготки можно не надевать, тепло, а что наверх... К этой юбке подходит эта кофточка, и еще эта, но все не то... А если...

Вот, точно. Эта. Бежевая, длинная, с черными узорами. Я ее купила еще весной, в секондхэнде. Появились такие магазины, где продают недорого всякое заграничное барахло, пожертвованное в пользу свободной России иностранными благодетелями. И там действительно можно классных тряпочек из кучи наковырять, только попасть туда сложно. Конкретно в этот магазин мы с Лилькой попали только благодаря нашему бывшему сокурснику, ставшему внезапно, на волне демократических перемен, депутатом Моссовета. Очень было забавно — он привез нас туда на своих «Жигулях». Кроме нас троих в машине еще сидели его шофер, секретарь и два охранника. Собственно, они только и сидели — Лилька устроилась у кого-то на коленках, а я уже просто практически лежала поверх всего, высовывая из одного окна голову, а из другого ногу. И туфли у меня были белые, на шпильке... И ехали мы в таком виде с ветерком по Кутузовскому, а все менты нам честь отдавали... Вот она, демократия-то...

— Ась, ну что ты застряла-то тут? — бурчит из-под одеяла бывший муж. — Шла бы себе уже, не мешала бы спать...

— Отстань, — не оборачиваясь, отвечаю я. — Не отвлекай меня, у меня важное дело. Я собираюсь на свидание.

— Ну и уйди уже, что ты тут-то стоишь? Только спать мешаешь... Зачем тебе на свидание одежда? Иди лучше без нее...

Спорить с ним — дело дохлое, особенно с утра, я даже не начинаю. Выбираю наконец кофточку, беру кучу одежды в охапку и ухожу, прикрывая за собой дверь ногой. Движение получается слишком резкое, дверь с ударом захлопывается, бывший муж испускает стон... Доброе утро!

Сегодняшнее мое свидание очень забавное. Мужик такой интересный. Программист, кандидат наук, и живет за границей. То ли во Франции, то ли в Италии, не помню. Севкино наследство, между прочим, мы у него познакомились. Знал бы он... Может, еще и узнает, тоже неплохо. Пустячок, знаете ли, а приятно — Севка всегда меня страшно ревновал. И к Якову конкретно тоже.

Это было год назад — как раз во время нашей короткой идиллии, когда я жила у Севки. Он сказал, что в гости зайдет его знакомый, классный парень, они познакомились в самолете, я сама увижу. Что классного в транспортных знакомствах, я не знаю, но тогда мне все казалось прекрасным. И еще днем, пока я была на работе, Севка купил жуткую кучу баклажанов — приготовить на ужин. Мы долго спорили по этому поводу — я не люблю баклажаны, ни есть, ни готовить, а Севка говорил, что знает отличный рецепт и все сделает сам. Надо только их тоненько порезать, и каждый ломтик обжарить, и положить чесночку... Мне понравится...

В общем, когда этот самолетный знакомый с дурацким именем Яков все-таки пришел, я с ним даже за руку поздороваться не смогла — вся по уши была в чесноке с баклажанами. На мне была надета старая Севкина рубашка чуть выше колена, поверх нее фартук, а свои джинсы я сняла, чтоб не запачкались. Видок, в общем, еще тот. Хотя я ничуть не смущалась: с ногами у меня все в порядке, и вообще — это же он пришел в гости, а не я. Мы замечательно сидели, трепались, смеялись. Съели незаметно все баклажаны. У нас с Севкой как-то все время получалось говорить хором, знакомый Яков действительно оказался симпатичным мужиком, даром что из самолета. И имя у него, кстати, тоже оказалось человеческое — Андрей. Мне всегда, еще со школьных лет, нравилось это имя. А Яков — это намертво прилипшее школьное прозвище. Я ему очень понравилась, видно было. Смотрел на меня весь вечер грустно, даже Севка заметил и разозлился. Потом Севка мне рассказал, что Яша недавно развелся с женой, и видно было, что ему одиноко и не хватает близкого человека... Я даже стала думать, с кем бы из подружек его познакомить, но Севка сказал, чтоб я не лезла не в свое дело, и вообще незачем, Яков все равно через месяц уезжает надолго, там себе и найдет.

Потом, недели через две, Севка повел меня в ресторан «Пекин». Строго говоря, он повел не меня, а какого-то очень важного иностранца-американца, то ли спонсора, то ли организатора этого совместного проекта, но столик был на четверых, вот Севка меня и позвал. Заодно и компанию украсить. А четвертым оказался как раз этот Яша-Андрюша. Собственно, он и заказывал столик. И с американцем тоже был знаком. Так все совпало.

Пойти в «Пекин» было моей давней мечтой. Это шикарный ресторан. Не то чтобы я была большим знатоком и ценителем, но слышала про него много. Даже от собственной мамы — она рассказывала, как они с папой давно, в молодости, еще до свадьбы, туда ходили и ели там что-то несусветное, какие-то ананасы со свечками, и им потом не хватило денег, и папа оставлял в залог то ли часы, то ли шапку... В общем, очень романтичная история. И вот я тоже туда пойду, и с Севкой, и вообще.

Все было очень мило. Хотя никакого специального шика, равно как и ананасов со свечками, не наблюдалось. Наверное, времена уже были не те. А в остальном мне понравилось. Музыка, колонны какие-то... Скатерти... Очень все ничего.

Иностранец был достаточно невыразительный. Зато Яша ухаживал за мной весь вечер. Не нагло, все в рамках приличия, но вполне ощутимо. Приглашал танцевать и пил на брудершафт. Севка бесился от злости. Пить ему было нельзя — за рулем, а танцевать со мной некогда — с иностранцем разговаривал. Тот вполне просек ситуацию и еще специально поддразнивал Севку на этот счет: мол, пока ты все о делах, девушку-то твою, того гляди, уведут... Потом, когда разъезжались, Севка специально бедного Яшу к метро подвез и первого высадил...

Ну и вот. А потом, уже весной, после того как Севка не приехал, я получила от Яши письмо по электронной почте. Ему зачем-то Севка был срочно нужен, он думал, тот уже в Москве. Я ответила, что пока не вернулся, привет-привет, как дела? Завязалась такая веселенькая переписка ни о чем, легкий, никого не обязывающий флирт в компьютере — отчего нет? Главное, он, в отличие от того же Севки, отвечал всегда быстро и аккуратно. Это приятно, и к человеку очень располагает.

Переписка продолжалась и после Севкиного возвращения. А почему бы, опять же, и нет? Больше того, я ему специально о ней рассказала, и он снова злился и явно ревновал. На фоне своей Голгофы.

Потом я уехала в отпуск в Крым. А по возвращении нашла в почтовом ящике — уже в своем, настоящем — письмо. От Яши. Очень милое, забавное письмо, снова ни о чем, но я была тронута. Ведь и не лень же человеку. Нет бы Севке так... В письме он, между прочим, писал, что в конце августа приезжает в Москву в отпуск недели на три. И телефон.

Я, конечно, ему позвонила. Как раз после того, как мы так весело годовщину путча отметили. Прямо от Лили на следующий день и позвонила. Хотела, собственно, еще от Севки накануне позвонить, но он мне не позволил. Оно и к лучшему оказалось — у Яши определитель номера стоял, и, хоть он, конечно, и был в курсе наших с Севкой отношений, а все-таки... Сразу по приезде у него оказалась куча дел, встречи разные, с детьми пообщаться (у него двое детей от первого брака остались), вот мы и договорились на этот понедельник. После моей работы, в четыре. У памятника Гагарину. Яша сказал, что так я уж наверняка его узнаю — там будет сидеть только один идиот. Я спросила: что ж он, боится сам меня не узнать? На что он галантно заверил, что, конечно, он-то меня узнает, но, поскольку ко мне наверняка пристают молодые люди на каждом шагу, я могу ошибиться в толпе. А у памятника — это с гарантией. В общем, такой вот милый треп. И мужик милый. Гораздо лучше Севки, если вдуматься. И жениться хочет — на лбу написано. И за границей живет. И не бедствует. Хотя это как раз несложно — каждый, кто получает зарплату в долларах, в Москве не бедствует. А вовсе даже наоборот.

Я все это Лильке еще тогда же рассказала. Она как раз интересовалась, с кем это я по телефону кокетничаю. Вот, говорю, какой кадр назревает. Не выйти ли замуж за него часом?

— Да ну, — Лилька говорит, — не блажи. Ты думала с мужем мириться — вот и мирись. Не отвлекайся. Муж у тебя спокойный, вы давно знакомы. Даже дружите, можно сказать. Он тоже в Италию оформляется. Зачем тебе новый геморрой?

— Не геморрой, — говорю, — а легкий ненавязчивый флирт. Должна же я как-то развлекаться. И вообще, за собственного бывшего мужа я замуж всегда успею выйти. Мы, строго говоря, даже развелись еще не совсем до конца. А тут мужик симпатичный. Я тебя познакомлю, сама увидишь. И ему правда очень хочется жениться, на нем написано. Жалко, ты у нас уже замуж вышла, а то бы мы тебя могли опять пристроить.

— А мне, — отвечает Лилька, — ну ничуточки не жалко. Ладно, развлекайся, если хочешь, только без глупостей. Я за тобой присмотрю, конечно, пока я здесь, но ведь я скоро уеду...

И действительно, это должно было случиться совсем на днях. Документы на выезд были уже готовы. Последнюю бумажку Лилька получила как раз в прошлую пятницу и все выходные пыталась заказать билет. На какой день получится, в тот и улетит. Я, как всегда по выходным, была на даче, и меня оттуда, естественно, никто не отпустил. Помощь лучшей подруге не считается уважительной причиной для досрочного отъезда с дачи. А вчера вечером Лильки не было дома... Так я и не знаю, что у нее там с билетом.

И тут у меня на работе телефон звонит. И это как раз Лилька.

— Аська! Я вчера заказала билет! На среду! Если удастся его сегодня выкупить, я послезавтра улетаю!

Ничего себе! Ну и дела. Надо скорей к ней бежать, а у меня еще это свидание дурацкое...

— Лилька! Мне приехать? Чего ты вообще делаешь?

— Нет, подожди! Этот билет мне мать через своих знакомых заказала, в обычных кассах ничего нет, естественно. Мы с ней должны туда вечером поехать, а сейчас она меня везет за деньгами — Лешка на билет оставил доллары, но их надо менять, там много, я сама боюсь. Мы с ней едем в какой-то банк, а потом в магазин — она считает, мне не в чем ехать за границу, представляешь? Как будто это важно, я замуж-то в джинсах драных выходила... Но это ерунда. А вечером — к этому знакомому, а с ним — в кассы... В общем, я весь день буду бегать, не приезжай пока! Я тебе потом позвоню.

Ну ладно. Значит, пойду на свидание. Это даже хорошо, что есть занятие на вечер, а то бы я только сидела дома и за Лильку переживала. Нет, как все-таки все здорово получилось. Только жалко, что Лилька уезжает. И она тоже... И как я останусь тут совсем одна... Мириться с бывшим мужем и уезжать в Италию... Можно, конечно, и, наверное, так и придется, только как-то все это... Не то. Хотя оставаться тут одной и еще раз так зимовать — это гораздо хуже. Да... Надо думать, думать...

Ой, а времени-то! Уже пора бежать, а еще нужно морду накрасить!

К Гагарину я прискакала с пятиминутным опозданием — как в лучших домах. Все-таки это свидание, тут полагается опаздывать. А то я обычно всегда везде раньше времени прихожу.

Еще издали смотрю — у памятника сидит мужик на парапете. Заметил меня, встал, пошел навстречу. Очень даже симпатичный — высокий, бородатый. Чем-то на Довлатова похож. Джинсы, свитер — все достойно. Подошел, руку поцеловал — впечатляет.

У нас сразу же завязался разговор — ни о чем, естественно, но легкий и вполне интересный. Так, под разговор, мы и пошли потихоньку по Ленинскому проспекту в сторону центра. Шли-шли, дошли до «Октябрьской», ушли дальше в Замоскворечье, по Полянке, по Ордынке, по Пятницкой. Шли и трепались. Он мне, среди прочего, про свою работу рассказывал. Он, оказывается, не просто программист, как я думала, а он это дело преподает в университете, то есть профессор, и его приглашают везде читать лекции, и вот он был во Франции, а сейчас едет в Израиль, и будет там читать целый год. И в Америке он был полгода, но ему не понравилось.

— Надо же, — говорю, — а всем нравится. Вон Севка даже остаться решил.

Оказалось, он встречался с Севкой в Америке, и даже бабу эту мерзкую там видел. То есть он не сказал, что она мерзкая, он вообще про нее говорил мало и нейтрально, хотя я-то, конечно, расспрашивала.

Мы к этому времени уже сидели в какой-то кафешке.

— Знаешь, — он говорит, — я часто попадал в ситуации, когда я как бы оказывался между двумя людьми. Вот ты сейчас спрашиваешь, а мне кажется, что Севка стоит у меня за спиной.

На что я ответила:

— Нечего ему там делать. Если и стоит, то пусть уходит. Пойдем лучше танцевать.

Мы танцевали, вспоминая прошлогодний «Пекин», и еще болтали о всяком-разном, и еще потом танцевали.

Вышли из кафе, и тут же, как по заказу, хлынул дикий ливень, которого с утра не обещали. Пришлось спасаться в ближайшем метро. Там мы решили сходить в кино на остаток вечера и поехали на Пушку, потому что там, по моим представлениям, должна быть единственная известная мне в Москве киноафиша.

Но никакой киноафиши мы не нашли. Ее просто нигде не оказалось, а в этих бесплодных поисках я промокла до нитки. Вообще-то мы оба, конечно, промокли, но у Яши все-таки хоть ноги в кроссовках остались сухими, а мои туфли были полны воды. После дождя как-то резко похолодало, делать было ну совершенно нечего... Но разъезжаться по домам почему-то не хотелось.

И тогда я предложила поехать ко мне. Пить чай. Вот только купим тут же возле метро у старушки шоколадку — и поедем.

Но даже с шоколадкой нам не повезло. Обычно тут, на Пушке, стоят толпы, и не только старушек, и торгуют всяческими нужными в хозяйстве мелочами. Если нужно купить духи, или любую косметику, французскую и не только, или колготки, или хоть платье на выход — иди на Пушку, не ошибешься. Недешево будет, конечно, те же колготки могут в ползарплаты обойтись, да не моей институтской, а Лилькиной коммерческой, но зато все нужное купишь наверняка. А тут вдруг в кои веки шоколадку захотелось, и деньги ведь были, и не свои, и нате, пожалуйста — ни одной. То ли дождик их всех распугал...

В общем, мы поехали без шоколадки. Уже в метро я стала чувствовать подступающую простуду. Нормальный человек, простужаясь, получает насморк, неделю ходит в соплях и потом благополучно выздоравливает. Но только не я. У меня не бывает насморка, зато сразу начинается гайморит. Нос закладывает напрочь, так что дышать невозможно, лицо опухает, и голова болит дико. И все это удовольствие недели на две. Поэтому, как только мы наконец вошли в квартиру, я, даже не извинившись, кинулась в ванную, залезла в душ и включила воду погорячее. Может, если согреться как следует, все еще обойдется...

Когда я вернулась в шерстяных носках и халате, Яша уже согрел на кухне чайник. Я полезла за заваркой и обнаружила, что та кончилась. Пришлось искать по сусекам — у меня на полочке над диваном стоит примерно с десяток жестяных коробочек из-под чая, я их люблю и вечно выклянчиваю у всех знакомых. Торопясь, неловко задела рукой, коробки со звоном посыпались, я еле увернулась. В конце концов чай я нашла и заварила, но пить его все равно пришлось безо всего, впустую. Даже сахара не было.

Яшка спросил, нет ли у меня рюмки водки. Сказал, что у него болит голова, а это помогает. Водка у меня, как ни странно, нашлась — стояла в холодильнике початая бутылка чуть ли не со дня рождения, там как раз и было примерно на рюмку. И тут, под эту водку и пустой чай, наш разговор почему-то вышел на какой-то новый уровень — неожиданно доверительный и серьезный. Он рассказал мне о себе, о бывшей жене и детях, о нелепой одинокой жизни, а я зачем-то о себе, о Костьке, о своей зиме и о том, как я устала, и вообще...

Потом мы стали говорить про стихи, и оказалось, что оба мы любим Бродского, да еще чуть ли не одни и те же стихотворения, и знаем их наизусть, и стали наперебой друг другу рассказывать, и потом...

И вдруг я увидела — именно увидела, — как через увлеченный треп у него болит голова. Спросила — и правда, болит. И мне стало его так жалко — большого, сильного человека, и я подошла (мы сидели напротив, через стол), положила руку на стриженую голову, погладила, потерла виски... Он сказал, что смешно, но — действительно стало легче.

Потом я принесла гитару (Лилькина, осталась со дня рождения), и мы пели песни. А потом — времени было часов одиннадцать — он поднялся и стал прощаться. Я на полном серьезе предложила ему остаться и переночевать — без всякой задней мысли, Димка сегодня на даче, комната свободна, и можно не скакать под дождем на другой конец Москвы. Но он отказался. Я не настаивала. Мы договорились созвониться, Яша поцеловал меня на прощание куда-то в лоб и ушел.

Я тут же кинулась звонить Лильке. Она выкупила свой билет и в среду утром улетает. А еще куча дел, к ней должно прийти сто человек, и вообще. Мы сговорились, что завтра я уйду с работы пораньше и сразу приеду к ней. Под конец она спросила, как мое свидание.

— Да знаешь... Странно.

— То есть?

— Лилька, он хороший мужик. Правда хороший.

— И что?

— И то. На недельный роман не годится, а на что-то серьезное времени нет — он и сам улетает через неделю.

— Ерунда. Неделя — это куча времени. Мы вон за три дня с Лешкой пожениться успели.

— Так мне еще доразвестись надо.

— Так у тебя и времени в два раза больше.

— Значит, он должен сделать мне предложение не позже пятницы, а если нет — то нет.

— До пятницы сколько — три с лишним дня? Ты справишься, я не сомневаюсь.

— Ага. Прям счас. Все, до завтра, я спать пошла, у меня гайморит начинается.

— Хорошо, что хоть не геморрой.

На этой оптимистической ноте мы распрощались, и я отправилась спать.

ВТОРНИК, 8 сентября

Спала плохо. Проснулась — голова болит и нос заложен. Ну все, ясное дело — вот она, вчерашняя прогулка под дождем, здравствуй, здравствуй, гайморит.

Но двигаться и жить все равно надо. На работу и потом к Лильке. Лилька уезжает — Господи, уже завтра. Один день — и все. И я останусь одна. Но что-то ведь было и у меня хорошее в этой жизни...

А, вспомнила — Яков. Который на самом деле Андрей. Мы с ним так хорошо вчера пообщались. И вообще он хороший. С ним так разговаривать легко, и смотрит он по-доброму. И понимает. Правда, и он тоже уедет, совсем скоро. Это Лилька ерунду говорит, что за неделю можно пожениться, они с Лешкой все-таки полгода встречались. Я же и не знаю о нем ничего...

Хотя нет, что-то все-таки знаю. И то, что знаю, мне нравится. Тридцать два года. Работа приличная — профессор, лекции читает. Из ученых, значит — это нам знакомо и симпатично. Ничего, что не физик, а программист, это даже интересно. Разведен. Двое детей. Ну и что... Мало ли. Севка вон даже разведен не был, и детей у него гораздо больше, и все от разных жен. Мне же это не мешало. А двое детей от одной жены — это почти невинность. Так, что там еще было? Развелся он года три назад — мне Севка говорил. Детям сейчас... Дочке семь, она в школу пошла, а сыну на два больше... Это получается — женился он года в двадцать три, почти десять лет назад, развелся... С тех пор не женился и связей порочащих, в отличие от того же Севки, не имел... Если б имел, уж Севка мне бы точно рассказал. Нет, просто очень хороший мужик — жалко, времени мало. А снова кого-то ждать много месяцев я не буду.

Под все эти размышления я добираюсь до работы. Рассказываю Марье Владимировне про Лильку, отпрашиваюсь уйти с обеда. Сижу, ковыряюсь в своих бумажках. Звонит телефон. Беру трубку.

Дивной красоты мужской голос на чистейшем английском языке осведомляется, может ли он поговорить с референтом академика ХХХ. Слегка оторопев, признаюсь, что это я и есть.

— Асенька, привет. Ты меня не узнала, что ли?

Это Яков. Признаюсь, что не узнала — потеряла рассудок в восторге от произношения. А он-то меня чего не узнал? Впрочем, у меня нос заложен.

— Знаешь, это может показаться смешным, но я по тебе соскучился.

Конечно, смешно. А еще смешнее, что я, пожалуй, тоже.

— Я хочу с тобой встретиться сегодня. Ты когда работать кончаешь?

Я говорю, что с работы-то я уйду рано, но сразу поеду к Лильке. Она завтра улетает. Я ему вчера рассказывала про Лильку, он должен понять.

— Слушай, а если я за тобой туда зайду? Ненадолго? Мне правда очень хочется тебя повидать. Мы погуляем где-нибудь недалеко, и я тебя опять к Лильке отведу.

На чем мы и договариваемся.

В двенадцать я срываюсь с работы и в половине первого звоню в Лилину дверь. В квартире дым коромыслом. Посреди Лилькиной комнаты лежат две огромные сумки, из них торчат во все стороны разные вещи. Еще какие-то вещи раскиданы по диванам. Сама Лилька на кухне поит чаем некоего дальнего знакомого. Вглядевшись в меня, она мгновенно хватает с плиты кастрюлю с горячей картошкой, плюхает ее на стол, заставляет меня сесть рядом и накрывает мою голову махровым полотенцем.

— Дыши. Картошка горячая, только что сварила. Дыши паром немедленно. А потом я тебе таблетку дам, мне Лешка американский аспирин оставил. Ты мне нужна здоровая.

Я пытаюсь протестовать, но из-под махрового полотенца получается слабо. Я смиряюсь и дышу. В конце концов это и правда полезно, я и сама знаю, просто что ж я — сама себе картошку, что ли, буду варить?

Лилькина вера в американский аспирин кажется мне смешной, но через час я действительно чувствую себя почти человеком. Даже нос задышал. Лилька к тому времени выпроводила знакомого, и в ожидании следующего визитера мы с ней судорожно пытаемся застегнуть сумки и обсудить мою судьбу.

— Лилька, он сюда за мной зайдет, сама посмотришь. Но он мне нравится, и я прикинула — там все очень прилично.

— Посмотрим, — фыркает Лилька. — Во всяком случае, не хуже Севки твоего, это уж точно.

— Да уж, — соглашаюсь я. — Хуже трудно придумать.

Следующий посетитель не заставляет себя ждать, потом еще один, потом заходят Ляля с Сашкой, потом забегает Лилькина мама с очередной курткой, которую Лилька непременно должна взять с собой. Поток гостей бесконечен и непрерывен — это такой своеобразный ритуал провожания человека Туда. Сейчас хоть и многие уезжают, это все равно кажется чем-то странным, пугающим и замечательным одновременно. Поэтому люди идут и идут. Новость об очередном отъезде разносится по знакомым с быстротой молнии, кто-то хочет проститься, потому что никогда неизвестно точно, вернется ли человек, кому-то нужно передать с оказией письмо или посылку — почта и по стране-то ходит еле-еле, а уж до заграницы-то почти не доходит совсем. Звонки по телефону страшно дороги. Передача с оказией — едва ли не самая надежная возможность общения с уехавшими близкими. Я это точно знаю — год ожидания Севки дал мне возможность отлично изучить все эти «воздушные пути».

В какой-то момент среди всей этой неразберихи в кухне появляется Лилькин дед. Приветствует меня: «Здравствуй, Соня», забирает свою кашу (когда Лилька успела ее сварить, остается для меня загадкой), треплет внучку по голове: «Спасибо, куколка», и важно отбывает в свою комнату. Между прочим, он абсолютно в здравом уме и прекрасно знает, что меня зовут Асей, но почему-то предпочитает Соню. Когда я звоню Лильке и попадаю на него, он ей потом аккуратно передает: «Тебе звонила твоя Соня, которая Ася».

Господи, а что же с ним будет теперь, после Лилькиного отъезда? Спрашиваю.

— Не трави душу, — машет рукой Лилька. — Мать сейчас его в санаторий для ветеранов устраивает, на месяц, а потом... Придумают что-нибудь, или мать к себе возьмет, или брат ее, дядя Слава...

— А он согласится? — сомневаюсь я.

— Да в том-то и дело... Никуда он из этой квартиры ехать не согласится, он тут всю жизнь прожил, и бабушка здесь умерла... Он уж мне говорил: «Куколка, передай своей Соне, которая Ася: если она захочет, может жить у меня, когда ты уедешь».

— Лилька, но я не смогу каждый день приходить... Ты же знаешь. Пару раз в неделю — да, но...

Лилька не дает мне договорить.

— Да ты с ума сошла, я же не к тому. Еще тебе не хватало... У деда, между прочим, здесь двое взрослых детей — мать и дядя Слава. Только кашу три раза в день никто не будет бегать варить. Но, я думаю, они как-нибудь разберутся, иначе бы дед меня не отпустил.

— А он тебя отпустил? — поражаюсь я.

— А то. И благословил, все как положено. Мать забыла, а он — никогда.

— Ну маме Рите и некогда особенно было, — хихикаю я. — Если учесть, с какой скоростью все случилось.

— И то верно, — соглашается Лилька. — Даже бедная Ляля, и та ничего не успела узнать.

Мы снова вспоминаем подробности Лилькиной свадьбы, наш летний отдых, безумие моего дня рождения, мои передряги с Севкой, потом появляется очередной визитер...

Яша приходит около пяти. Сперва он звонит от метро, я объясняю ему дорогу и через десять минут иду открывать дверь на звонок. Совершенно случайно мы с Лилькой в это время снова одни. Лилька встречает Яшу как старого знакомого.

— Привет. Думаю, заочно мы уже хорошо знакомы. Проходи, раздевайся, садись и рассказывай.

Яша, нисколько не теряясь, проходит в комнату, садится за неимением свободных стульев прямо на пол и действительно начинает что-то рассказывать. Через пять минут мы все увлеченно треплемся, а еще через двадцать приходит очередной визитер, и Лилька выгоняет нас погулять на пару часов «чтобы не толпиться на кухне, все равно от вас толку нету». Закрывая за нами дверь, она тихо показывает мне большой палец и шепчет: «Одобряю».

Мы прогуляли не два часа, а, наверное, все четыре, бродя переулочками центральной Москвы и, по-моему, не очень видя дороги. Сидели на каких-то лавочках, стояли под какими-то деревьями в каких-то скверах. Дождя, к счастью, не было, но к вечеру похолодало, Яша надел на меня свою куртку и грел, прижимая к себе. О чем мы разговаривали? Обо всем, это почти невозможно воспроизвести, разговор перескакивал с каких-то глобальных вещей на мелкие и неважные, но существенным было то, что по каждому поводу мы совпадали во мнениях настолько, что иногда произносили какие-то фразы хором, не сговариваясь. Как близнецы, которые обрели друг друга после долгой разлуки. Казалось, этому человеку можно рассказать совершенно все что угодно, и он услышит меня и поймет все как надо. Не то чтобы я собиралась такое делать, на это я достаточно ученая жизнью, но все равно — было хорошо. И просто невозможно казалось ни расстаться, ни перестать говорить.

К Лильке мы вернулись около десяти. Посетители закончились, вещи упаковались. Мы сели на кухне, Лилька поставила чайник... Среди общего трепа я на минутку вышла в ванную, а, возвращаясь (у Лильки в ванную нужно идти длинным темным коридором), услышала:

— Только ты должен понимать — ее нельзя сейчас обидеть. Ей и так хватило. — Это Лилька.

— Я не обижу.

— Ты постарайся. А то я уезжаю, а она совсем одна остается.

— Понимаю. Ты не думай, я...

В этот момент я вошла. Они тут же замолчали, как виноватые, и Лилька стала всем горячий чай наливать. Вот так. Стоит уйти пописать, тебя тут же за спиной начинают сватать изо всех сил. Но не то чтобы я на нее за это сердилась...

Яков вскоре засобирался уходить. Я проводила его до двери. Мы договорились, что завтра, после того как я провожу Лильку в аэропорту (у нее самолет в шесть утра), я подъеду к метро «Речной вокзал», это все равно по дороге, и позвоню. А Яша, который живет там в двух шагах, придет за мной и напоит кофе перед работой. Ну и вообще. После Лилькиного отлета мне, пожалуй, не помешает дружеская компания.

Прощаясь, он поцеловал меня — опять куда-то в макушку — и ушел.

Остаток вечера — или ночи, или нашего последнего дня — мы с Лилькой просидели, обнявшись, на ее узенькой коечке. Разговаривали, конечно, вспоминали, как сидели на этой же коечке год назад, в августе, судорожно слушая радио. Как бежали потом к Белому дому по пустым улицам. Забавно, конечно: так верилось тогда, что вот-вот начнется новая жизнь... В общем, она в каком-то смысле и началась. У Лильки — точно. Но — маленькая деталь — ту новую жизнь, что все-таки началась, мы сделали своими руками. И никакая революция тут ни при чем.

— Этот твой Яков — он в самом деле хороший мужик, — шепчет мне Лилька. — И если он тебе нравится, за него можно выйти замуж. Главное — он тебя увезет отсюда. Работа у него нормальная, не пропадете. И дети свои были, он их любит, значит, и к Костьке будет хорошо относиться.

— Да, это все так, — отвечаю я. — Но времени совсем мало. Он и сам улетает в воскресенье. Что тут сделаешь?

— Все сделаешь, если захочешь. Женят в загсе за два дня, если договориться. Сегодня пришел — завтра поженили. Мы с Лешкой даже взяток не давали, просто попросили, сказали — он уезжает, очень надо срочно пожениться... В субботу загсы работают — значит, у тебя есть время до пятницы.

— Вот и решили, — смеюсь я. — Если до пятницы сделает предложение — так тому и быть, а если нет — то нет.

— Ну и правильно. Тогда будешь думать, ехать ли с мужем в Италию.

— Я-то могу думать, непонятно, что себе думает он...

— А что?

— Понимаешь, я же знаю, как оформляются такие поездки, сама скольким людям оформляла. По срокам — ему уже давно пора начинать...

— Ну?

— Ну — а он у меня пока никаких бумажек не спрашивал. Ни на меня, ни на Костьку. Значит, или сам не едет, или едет, но без нас. Оба, что называется, хуже.

— Не бери в голову. Все равно вы плохо ладите.

— Ладим-то мы неплохо. У нас плохо получается вместе жить.

— Ну тем более. Новый вариант чисто по-человечески гораздо симпатичней, на нем и концентрируйся. Аська, ты пойми, у тебя обязательно должно все получиться, просто должно! Вспомни, как со мной было. Никто же поверить не мог, а получилось же. И у тебя все получится, я буду кулаки держать.

Лилька права. С жизнью все равно надо что-то делать — отчего бы и не замуж... Тем более — мне с Яшей хорошо. С ним можно разговаривать. С Севкой тоже было можно, но не так. Он меня все время чему-то учил, воспитывал — это тоже, может, было неплохо и уж точно интересно, но тут мы говорим на равных. И я, как мне кажется, нужна Яше ничуть не меньше, чем он — мне. Ну или буду нужна. Я же могу стать очень хорошей женой.

Главное — тут все будет понятно очень быстро. Если до пятницы не решится — нечего и мучиться. Забуду — и все, буду что-то еще придумывать, а не так, как с Севкой было. В сущности, я сама дура, что отпустила его год назад, надо было тогда же настаивать и проситься замуж, он бы уговорился, тогда — после путча — он меня действительно любил. Хотя, может, все и к лучшему вышло: с Севкой умирать идти хорошо, а жить, наверное, почти невозможно. И Лилька его всегда не любила...

— Смотри, уже почти три, — говорит вдруг Лилька. — Сейчас мама Рита приедет. Давай сумки пока к дверям вытащим.

Лилькина мать — красавица. Это ее профессия. То есть, конечно, она еще и умница, и очень хороший врач, но это все в ней вторично. Главное, она — красавица. Даже в свои пятьдесят с чем-то лет. Дело тут не в том, как она выглядит, а в том, как она себя ведет. Когда я ее вижу, я замираю и только гляжу в восхищении. Мне бы так хоть когда-нибудь научиться... Впрочем, я многому и научилась. Тут главное — внимательно смотреть и слушать, ничего не упуская. А уж мама Рита за советом не постоит. Ей нравится учить нас жизни.

— Девочки, — щебечет она, — вы запомните: бриллианты должны быть крупные. Обязательно. Только крупные. А бижутерия, наоборот, — помельче. И тогда вы будете совершенно неотразимы. Если важный выход, то нужно скромненько, неярко — только бриллиантики. Но чтобы сверкали. А если не очень важно, то можно просто бусики прицепить.

И при этом улыбается, и кокетничает, и машет ручкой с этими самыми скромненькими, но крупными бриллиантиками... Просто картинка. Через час, впрочем, немного начинает в глазах рябить. И в ушах позванивает.

А с Лилькой, по ее словам, она всю жизнь так себя ведет. Когда они вместе, то совершенно неясно, кто из них мать, кто дочка. Мама Рита щебечет и чирикает, а Лилька пытается о ней заботиться. Лилька рассказывала, что так было всегда, и, пока они жили вместе, она от этого серьезно уставала. К счастью, лет пять назад их квартирный вопрос разрешился к всеобщему удовольствию, потому что мама Рита вышла замуж. За нового русского. Или старого нового русского. Или просто старого еврея — все это совершенно неважно. Важно то, что муж ее обожает — с мамой Ритой по-другому нельзя. Он ее балует, одевает, возит на машине с шофером. На ней-то она сейчас и приедет за Лилькой.

СРЕДА, 9 сентября

Мама Рита прилетает, щебеча. Шофер под ее руководством запихивает сумки в машину, она заставляет Лильку в двадцать пятый раз проверить билет и паспорт, и вот машина уже мчится по пустынной предутренней Москве. Ленинградское шоссе в сторону «Шереметьево». Мама Рита продолжает что-то щебетать с переднего сиденья о красотах Америки. Мы с Лилькой сидим сзади, прижавшись друг к дружке, молчим.

Странно — у меня никогда не было близких подруг. Как-то не получалось. Или было не нужно — я всегда была очень близка со своей семьей, особенно с мамой. Это гораздо теплее и надежнее, чем любая подруга.

А тут, за этот год... То ли потому что жизнь стала такая жесткая и нервная, то ли оттого что не все из нее уже можно было рассказать маме (жалко ее, зачем ей из-за меня переживать, всем и так тяжело), а Лилька так и так была частью этой самой жизни, но я поняла, каким близким человеком может стать подруга. И сколько всего можно с ней разделить. И как это самое разделенное от дележа только приумножается. И как больно потом — расставаться...

В аэропорту нас встречает толкотня и суета. Тут время как будто не существует. Народ бегает, катает тележки, стоит в очередях на таможню. Мы тоже находим нужную очередь, Лилька идет заполнять декларацию. В какой-то момент очередь начинает приближаться к заветному пропускному пункту, я бегу, чтобы позвать скорее Лилю, и, не заметив, со всего маху вбегаю в железную стойку, которой очереди разделяются между собой. Лбом.

Из глаз сыплются искры. Я на минутку слепну и глохну, но тут же, зажав ушиб рукой, бегу дальше. Некогда тут с синяками, очередь пройдет — и что тогда делать? Самолет-то ждать не будет...

Ну вот и все. Очередь подошла, Лилины сумки уехали в пасть просвечивающего аппарата, таможенник-пограничник шлепнул ей в паспорт разрешающий штампик... И она пошла, пошла туда вглубь, по коридорчику, такая вдруг маленькая, в джинсах и черной маечке, тоже совсем одна... И совершенно неизвестно, куда...

Я стою и реву. Прямо так, на людях, никого не стесняясь. Мне страшно жалко — и ее, и себя, и вообще. Что ж за жизнь такая дурацкая...

Ко мне подлетает мама Рита, хватает за руку и тащит куда-то, продолжая щебетать, что в городе неотложные дела, что шофер ждет, что она страшно рада за Лильку, и что мы с ней молодцы. Может, она и права, так и надо. И мы, конечно, молодцы, кто бы спорил, вот только, только...

Я снова сижу на заднем сиденье. Только одна. Машина мчится к Москве. У меня страшно болит голова — и от рева, и от бессонной ночи, и незалеченный гайморит вдруг проснулся. Да еще шишка эта теперь на лбу...

Мама Рита спрашивает, куда меня подвезти. Я вспоминаю наш с Яшей вчерашний договор и говорю, что к метро «Речной вокзал». Оказывается, я вовремя — мы его чуть не проехали.

У метро нахожу телефон-автомат, из кошелька выуживаю монетку.

— Алло. Привет, это я.

Голос хриплый, как спросонья. Собственно, наверное, так и есть, время-то — начало седьмого...

— Кто? Асенька, ты? Ты где?

— Тут. У метро. Ты спишь?

— Вовсе нет. Совсем даже. Ты стой, где стоишь, я через пять минут буду. Жди.

Мне что — я стою. Жду. Да хоть бы и не ждать — как-то все равно. Голова болит, соображается плохо. Выгляжу, наверное, отвратительно, да это и неважно. Опять набежали слезы, я с ними и не борюсь. Стою, реву. Ерунда все это, все наши с Лилькой грандиозные планы... Вот встречусь сейчас, выпью кофе и поеду себе на работу. Она-то точно от меня никуда не денется, за нее и надо держаться. Работать надо, а не глупости мечтать...

— Аська! — Меня вдруг сзади обхватывают сильные руки. — Ну вот ты где! А я уже всю площадь обежал — не договорился сразу, как дурак. Как хорошо, что я тебя нашел!

Яша пришел. Такой бодрый, веселый, поволок меня куда-то, спрашивает, что-то хорошее говорит. От всего этого я не выдержала и заревела еще сильнее, совсем в полный голос. Он остановился, развернул меня лицом к себе, уткнул в свое плечо — на майке сразу расплылись мокрые пятна. Минут пять мы постояли в такой живописной позе, хорошо хоть какой-то парк был кругом, людей не так много. Потом меня слегка отпустило, и мы потихоньку дальше пошли.

Пришли. Дом такой — двенадцатиэтажка, квартира совершенно обычная. Яша говорит — тут родители живут, ну и он сейчас с ними. Родители на даче, можно быть как дома. Пока я умываюсь в ванной, он варит кофе — сладкий и очень крепкий, я такой не люблю (я вообще никакой кофе не люблю), но пью, и это помогает. Туман в голове рассеивается, и болит она меньше.

Но разговор не клеится все равно. Какие-то обрывки фраз, утешения, в которые никто не верит, да и чем тут утешишь... Я опять начинаю плакать, Яша опять с готовностью подставляет только-только просохшее плечо...

Оттуда, из этого плеча, я всхлипываю:

— Да-а, вот ты только говоришь, все будет хорошо, а что толку... Сам-то тоже через неделю уедешь. Все говорят — и уезжают, и у них-то, может, все и хорошо, а я тут одна остаюсь с ребенком. Я больше не могу одна... И в «Шереметьево» больше не поеду никого провожать, не могу видеть эти аэропорты, сил моих нет...

И тут слышу:

— Ну подожди, не всегда же только «Шереметьево»... Бывают и другие аэропорты, в них можно приехать. «Бен-Гурион», например...

— Что такое: «Бен-Гурион»?

— Это аэропорт в Израиле, куда я еду. Ты туда прилетишь, а я тебя встречу...

Так. Это уже интересно становится. Слезы у меня сразу пропали. Я спрашиваю:

— Как это я, интересно, туда прилечу? Вот так просто?

— Ну зачем? Я тебе приглашение пришлю.

— В качестве кого? Я так не могу — прилетела, улетела... Я, между прочим, из приличной семьи, меня дома не поймут...

— Тогда, — отвечает, — давай ты прилетишь в качестве жены.

Оп-па! Вот оно! Заработало! И день у нас сегодня какой? Среда? Отлично все успеваем. Так, теперь только не ошибиться...

Продолжаю всхлипывать — а куда от соплей-то деться? Говорю:

— Ну как это? Ну ты что? Мы с тобой знакомы-то всего три дня... Хотя я за эти три дня к тебе привыкла, но как-то все это...

— Я понимаю. Странно. Но знаешь, мне с тобой было очень хорошо. Я знаю тебя три дня, а кажется, что всю жизнь. У меня так никогда не было. И потом — а чем мы рискуем? Вот только разве пожениться нам не успеть — я в воскресенье улетаю...

Но тут-то я как раз знаю, что делать.

— Если постараемся, можно успеть. Мне Лилька говорила — на это двух дней хватает. Успеем, точно. Ты знаешь, где тут ближайший загс?

— Загс знаю где, но у меня в десять сегодня доклад в университете. Давай туда после обеда пойдем.

Вообще-то и мне на работу надо... И штамп о разводе в паспорте еще не стоит... Дел полно.

Дальше мы быстро и деловито обсуждаем предстоящие дела, за деловитостью не замечая полной нереальности и сюра происходящего. Потом мы быстро целуемся у двери, потом еще, потом вместе бежим к метро, я вскакиваю в отходящий поезд, плюхаюсь на сиденье — хорошо уезжать с конечной, хоть сесть можно, а не толкаться...

Туннель темный и мрачный. Вагон еще полупустой, я сижу и тупо пялюсь на свое отражение в окне напротив. И до меня медленно начинает доходить кошмар окружающих событий. Мама дорогая, это что ж я делаю? Во что же я опять влопалась? Какой, к чертям, замуж — я этого человека три раза видела! Я про него не знаю ничего. А у меня, между прочим, маленький ребенок. И потом — Израиль? Какая-то дикая страна, я и про нее не знаю ничего... Нет, пошутили — и хватит. Сейчас доеду до работы, позвоню и скажу, что это я сдуру, у меня приступ гайморита, я ночь не спала и голову ушибла, и пусть он меня извинит...

Доезжаю, выхожу из метро, иду по дорожке к институту... А на улице светит солнышко, и небо такое ясное, липы в золотых листьях, тепло... И я вдруг понимаю, что никакого кошмара, как ни странно, вовсе и нет, а наоборот, все очень хорошо, и будет хорошо, и все, что случилось, — совершенно правильно. Случайно попадаю взглядом на номер проезжающей мимо машины — там две семерки. В детстве была такая игра — кто первый увидит такую парную цифру, скорей кричит: «Семь-семь, мое счастье!» Смотрю на другую машину — там две пятерки, на третью — две тройки. Дохожу до института, уже подымаясь на крыльцо, вижу машину во дворе — две четверки!

Я пришла первая, Марьи Владимировны еще нет. Отпираю комнату, кидаюсь к телефону — и тут он сам звонит у меня под рукой. Яша.

— Знаешь, ты ушла, я остался один и подумал — вдруг это что-то не то мы делаем...

— Нет! — радостно кричу я. — Я сперва, в метро, тоже так думала, а потом вышла и поняла — очень даже то! Все правильно, и все будет хорошо!

— Да, — соглашается он. — Теперь я и сам вижу. А то, когда ты ушла...

— Значит, больше не буду уходить, — говорю я.

На том и порешили. Тут как раз пришла Марья Владимировна, и я быстренько закруглилась с разговором.

Сварила кофе. Мы сели, она выкурила первую сигаретку (это такой ритуал, с этого у нас каждый рабочий день начинается, а до этого ее вообще лучше не трогать), я налила ей чашку кофе и осторожненько говорю:

— Марья Владимировна, мне страшно неудобно, но я должна сейчас опять срочно уйти.

— Куда? — удивляется она. — Лилька твоя уже улетела. Там, кстати, все в порядке?

— С Лилькой — да. А у меня... Мне... В общем, я срочно выхожу замуж, а мне бы еще развестись успеть... И все сегодня.

Марья Владимировна — крепкая женщина. За годы работы в институте она, конечно, ко всему могла привыкнуть. Поэтому она не падает со стула, а только закуривает вторую — внеочередную — сигарету и, выдержав паузу, произносит:

— Однако! — И потом: — Ну ладно, давай подробности.

Я излагаю скомканные подробности. Снова пауза, и потом:

— У тебя ребенок, тебя в загсе не разведут, это только по суду.

— Я знаю, — с готовностью отвечаю я. — По суду нас уже развели, года два с лишним как. Мне только штамп в паспорт поставить.

— Уже лучше, — соглашается она. — У тебя все бумажки в порядке?

Я судорожно начинаю соображать. Бумажки... Решение суда, паспорт, Костькина метрика... Вроде все это у меня есть. Дома, естественно, туда заезжать придется. Но это так и так.

Пока я все это соображаю, Марья включает свою машинку и начинает строчить что-то на институтском бланке. Через две минуты она удовлетворенно перечитывает свое творение, расписывается на нем и вручает мне. Я читаю: «Всем компетентным органам. Институт тра-та-та просит оказать возможное содействие сотруднику тра-та-та в заключении брака в связи с необходимостью тра-та-та... Подпись — директор, академик ХХХ».

Фантастика. Сюр продолжается. Меня разбирает дурацкий смех, и сквозь него я спрашиваю Марью:

— Вы это всерьез? Спасибо, конечно, я сохраню на память, это классно, но…

— Ты не говори, — важно кивает она головой. — Никогда не знаешь, какая бумажка где пригодится. Возьми папку, сложи туда аккуратно, не помни. И другие бумажки тоже — аккуратно, в папочку. Так оно всегда лучше. Ну все, беги. Удачи тебе.

И я несусь дальше.

Врываюсь домой. Там пусто, никого нет, Димка... Наверное, на даче, или я не знаю где, но хорошо, что не здесь, а то пришлось бы объясняться. Не то что мне трудно — это все равно придется делать, только сейчас некогда. Кидаюсь к письменному столу. Вот тут, в ящике, у меня лежат все нужные бумажки. Это не то, и это... А это что такое? «Характеристика... выдана... для загранкомандировки...» Интересно получается — значит, Димочка все-таки начал оформляться в свою Италию? И без нас с Костькой, что характерно. Ну и ладно. Значит, то, что я делаю, правильно, и все к лучшему. Так, а вот и оно. «Решением тра-та-та... брак гражданки тра-та-та... расторгнут». Вот и отлично. Так, а это еще что? Госпошлина за расторжение брака... Двадцать пять рублей... Черт, это значит, еще в сберкассу надо бежать. Интересно, а ее с тех пор не подняли, эту пошлину? Рубль-то два года назад совсем другой был... Лучше я сначала все-таки в загс пойду и там все уточню. А потом уж в сберкассу, будет же там какая-нибудь рядом...

Тут до меня доходит, что раз уж я дома, неплохо мне было бы залезть в душ и переодеться. На всякий случай. А то кто знает, когда я сюда следующий раз попаду, жизнь-то вон какая бурная пошла...

Из тех же соображений я, перед тем как уйти, засовываю в сумку пару трусов, колготки и немнущийся костюм — юбку с пиджаком. Вдруг правда придется жениться, так хоть переоденусь. Немного подумав, хватаю и присоединяю к ним приличные туфли на каблуке — сейчас-то на мне кроссовки, в них удобнее по улицам носиться.

Из всех загсов я знаю только один — в котором мы с Димкой женились. Но он мне, наверное, и нужен — раз мы там женились, развод тоже естественно там получать. Это в центре, на «Маяковской». Прискакиваю, быстро нахожу нужное здание, дверь открыта...

Внутри пустота и тишина. Засовываюсь по очереди во все двери, наконец за одной из них сидит тетечка.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Вам чего?

— А мне бы, знаете, развестись...

И тут выясняется, что загс давно не работает. Остался только архив для справок — эта самая тетечка. И даже если б работал, мне все равно надо идти по месту моего жительства, то есть прописки, и только там...

Ну ладно, придется съездить по месту... Это возле родительской квартиры — прописана-то я у них... Хоть узнала, что госпошлина осталась прежней. И сберкасса возле загса была, и народу там оказалось немного. Хоть какое-то продвижение...

Так, следующая станция — метро «Медведково». И там еще на автобусе пилить остановок пять. Наконец добираюсь. Загс. Вхожу, а там в вестибюле народу — тьма-тьмущая. То ли очередь, то ли толпа. Все нервные. Протискиваюсь, выясняю обстановку — и правда, очередь. И вся как раз туда, куда и мне. Разводиться то есть. Мама-дорогая, что ж делать-то? Это ж до вечера, а мне еще пожениться бы.

Но деваться некуда — занимаю. Попутно выясняя, что тут люди, оказывается, по нескольку дней стоят, чтоб штамп получить, так что я тут — без шансов. Если повезет, то к пятнице могу достояться...

Все это безрадостно, но что же мне — так и уйти, несолоно хлебавши? С Яшей мы встречаемся в четыре, ну доехать — еще час, в загсе этом перерыв как раз с двух, но пока только начало первого. Дай-ка я тут еще потолкаюсь...

Чтобы толкаться со смыслом, я потихоньку перемещаюсь к самым дверям. Наблюдаю за процессом. Процесс происходит так: время от времени из дверей выходит девушка, приглашает внутрь сразу человека по три с бумажками, а потом... А потом из этих трех примерно два, а то и все три, из кабинета моментально вылетают — у них бумажки неправильные. Или не так оформлены, или вообще не те. И снова... И снова... А процесс-то сам много времени не занимает...

И тогда я достаю из сумки свою папочку. Проверяю бумажки — паспорт, справка, квитанция... Раскладываю их ровненько... И, когда девушка в очередной раз выходит за новой порцией клиентов, невинным голосом спрашиваю:

— Будьте любезны, взгляните — тут все документы правильные?

Девушка берет мою папку, листает... И лицо ее проясняется.

— Господи, первый раз за сегодня вижу нормально оформленные документы!

— Тяжело, наверное, так работать? — сочувственно интересуюсь я.

— Еще бы! — вздыхает она. — Ну пойдемте внутрь, что здесь-то стоять.

Через десять минут у меня все оформлено. И штампик в паспорт поставили, и свидетельство о разводе написали и выдали. Ай да я! Вернее — ай да Марья Владимировна! Спасибо ей за папочку. Кто бы подумал...

Окрыленная успехом, покупаю себе у метро гадкого вида жареный беляш (а что делать, когда голодно) и скачу на «Речной вокзал». Как раз и время подошло.

Яша уже ждет меня у выхода из метро. Господи, как хорошо, когда человек никуда не опаздывает, ничего не нарушает, обещал позвонить — звонит, ты с ним договорилась — он тебя ждет. В нужное время, в нужном месте. Чудо. За одно за это можно замуж выйти и потом не жалеть.

Снова идем к загсу. Теперь к другому, где женят. Я в том, где разводилась, спросила у девочек, можно ли у них прямо сейчас подать заявление, и чтоб завтра поженили. Они долго хихикали, потом сказали — вряд ли. Начальница — дама строгих правил, может не понять. Попробуйте, говорят, лучше в другом загсе, чтоб хоть штамп не их стоял. Вот сейчас и попробуем.

Тут меня осеняет.

— Яш, — говорю, — надо бы коробку конфет купить. Или хоть шоколадку.

— Зачем? Ты голодная? Потерпи, мы тут закончим и пойдем ко мне ужинать.

— Да не мне, я по дороге что-то ела. В загс. Теткам. Может пригодиться.

Приличной коробки конфет мы в коммерческом ларьке не находим, покупаем пару шоколадок. Идем.

В загсе мы, как порядочные, получаем на руки бланки заявлений, заполняем их. И тут же выясняется, что надо опять платить госпошлину, то есть идти в сберкассу и приносить оттуда квитанцию. Черт, черт.

Но что делать, бежим в сберкассу. Там, как назло, очередь, а загс до пяти. Этак можно и не успеть. Яша уже готов плюнуть — придем лучше завтра с утра, но мне почему-то кажется, что отступать никак нельзя. Взялись — надо до победного.

— Граждане! — говорю я громко. — Пропустите нас, пожалуйста, без очереди! У нас загс закрывается, а мы очень пожениться хотим!

Народ в очереди смеется — и пропускает.

С квитанциями рысью несемся в загс. Времени — без четверти пять. Успели.

Но теперь начинается самое трудное. Мы со своими бумажками идем в кабинет — пред светлы очи начальницы, которая все и решает. Входим. Стол. Над ним герб. За ним — такая тетища, воплощение советской власти. Ой, нет, она же год назад кончилась. Значит — российской государственности. Берет наши бумажки, читает.

— Паспорта, — говорит, — пожалуйста.

Берет паспорта. Но пока в них не смотрит.

— Сейчас, — говорит, — назначим день.

И открывает какой-то свой гроссбух.

— Извините, — это Яша. — Но нам, видите ли, нужно пожениться как можно скорее.

— Сейчас увидим, когда есть место. — И ищет, ищет в гроссбухе.

— Нет, — это уже я влезаю. — Нам нужно — завтра.

Тут тетка роняет гроссбух на стол и смотрит на нас, кажется, первый раз за все время.

— Это невозможно, — лепечет она каким-то даже человеческим голосом. — Там время полагается, на раздумье. Хотя бы две недели. А вдруг вы передумаете...

— Мы — не передумаем, — говорит Яша. — Нам некогда передумывать, я в воскресенье улетаю в длительную загранкомандировку.

— Но я не могу вам ничем помочь, — тетка уже справилась с собой и вновь обрела металл в голосе. — Это противоречит закону. Что же вы раньше-то думали... Командировка тоже не в один день оформляется.

И тут — наверное, знакомые слова подействовали — меня в какой уж раз за сегодня снова осеняет. Я лезу в сумку, вынимаю папку и достаю из нее документ — письмо, которое мне Марья утром напечатала.

— Вот. — И протягиваю тетке через стол. — У меня тут письмо.

Тетка берет документ, читает, читает...

— Ну так это же совсем другое дело, — изрекает она наконец. — С этого бы и начинали. Обстоятельства, конечно, необычные, но раз бумага... Я могу вас расписать в ближайшую субботу. Это вас устроит?

Мы оба только киваем.

— Где ваши паспорта? И принесите мне в субботу ксерокопию билета. Билет-то у вас есть, я надеюсь?

Мы снова вместе киваем.

Она начинает заполнять какие-то свои формы, снова берет наши паспорта, перелистывает...

— А это что такое? — вдруг вопит она, тыча пальцем в мой паспорт.

— А что? — невинно осведомляюсь я, будто и не знаю, в чем дело.

— Каким числом у вас тут развод стоит?

— Сегодняшним, — лепечу я, потупив глаза. — Но ведь тут нет срока давности?

Тетка смотрит на меня почти с ненавистью.

— Вы... Вы... — она явно не знает, что сказать. — Повезло вам, что я уже гербовую форму заполнила, а то не стала бы вас расписывать ни за что. Только время тратить — вы же через год опять тут будете. В субботу в десять часов! — рявкает она, швыряя нам наши паспорта через стол.

Мы берем их, вежливо прощаемся, выходим и слышим вслед:

— И со служебного входа — там, за углом!

Ф-фу! Это надо же — победили! Мы бежим, взявшись за руки, и смеемся, как дети, вспоминая подробности пережитого. У нас уже даже воспоминания общие есть. У метро Яша тормозит:

— Постой, я бутылку вина какого-нибудь куплю.

— Зачем? — сдуру спрашиваю я.

— Ну как? Нам есть, что отметить. И потом — я ж тебя с родителями сейчас буду знакомить.

Ой, этого-то я и не ожидала. Хотя почему — это как раз нормально. Просто быстро так все случилось, сообразить было некогда.

— А ты им вообще хоть что-то говорил? Ну, про нас. Что женишься, и все такое.

— Говорил, — вздыхает он. — Сегодня днем, по телефону.

— И что они?

— А что они? Вздыхают. Да ты не волнуйся, — заторопился Яша, взглянув на мое застывшее лицо. — Я же не первый раз женюсь, и потом — все равно я давно живу отдельно и довольно далеко. Так что вряд ли они будут серьезно возражать. Мама точно будет рада, — добавляет он оптимистично.

Но я остаюсь в сомнении. Вернее, даже в страхе, насколько это возможно на фоне прочих эмоций. И дело даже не в Яшиных родителях. А в моих. Они-то у меня тоже есть. И вовсе не так далеко. И, наверное, найдут, что возразить, — если, конечно, успеют узнать обо всем до свадьбы. И вообще свинство. Им тоже надо сказать. И еще Костька... Правда, мне некогда было, все и началось-то... Мамочки... Только сегодня утром...

Мы пришли. Яша позвонил, дверь открылась. Мама. Нормальная мама, постарше моей, пожалуй, седоватая. Мы вошли, Яша меня представил:

— Мам, это вот Ася. Я тебе говорил. Аська, это моя мама.

— Да я уж догадалась...

И обнимает меня. И, кажется, плачет. Ну ничего, вроде все не так страшно... Отпустила меня, обняла Яшу.

— Сыночек, я так рада... Ну что ж мы стоим, пойдемте на кухню.

Идем на кухню. Господи, я ведь уже была здесь сегодня, хотя совсем в другом качестве. Жизнь понеслась куда-то с такой скоростью, я за ней не успеваю.

На кухне папа. Такой нестарый, очень бодрый. Сидит за столом, гонит соковыжималкой сок из яблок.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Пап, — говорит Яша, — познакомься. Это Ася. Моя жена.

— Очень приятно. Да вы садитесь, садитесь.

Сажусь.

— А вы, Ася, чем занимаетесь?

— Я работаю переводчиком. В Институте Всех Проблем.

Вижу, как-то он хмурится. Что-то ему, похоже, не нравится.

— А образование у вас высшее? Вы какой институт заканчивали?

— Институт стали и сплавов, — говорю.

— А почему ж тогда работаете не по специальности?

И что тут ответишь?

— Мне моя работа нравится, — начала я, но тут, к счастью, Яша вмешался.

— Пап, да ладно тебе. Что ты ее допрашиваешь? У Аськи отличная работа. И вон, мама за стол зовет.

Папа встал, выключил соковыжималку, слил остатки сока в бутылку.

— Подержи тут, — Яше говорит.

Ну вот и познакомились.

Потом все сидели за столом в комнате, очень торжественно. Пили вино, говорили, что полагается в подобных случаях. Я кивала и улыбалась.

А потом, когда мы с мамой Яшиной стали посуду убирать, ушли на кухню, она села на стульчик, закурила сигарету — так странно, не смотрится она с сигаретой, а вот поди же — и говорит мне:

— Он у меня очень хороший, Андрюша. У меня два мальчика, и оба хорошие ребята.

— Правда, — говорю, — хороший. Мне, по крайней мере, очень нравится. Честно.

— Ну я и рада.

И я поняла, что с мамой мне больших сложностей явно не предстоит.

А потом я как-то сразу стала выключаться. Смотрю на часы — вроде и времени еще немного, девяти нет, а я ну просто засыпаю, даже стоя. Потом сообразила — предыдущую-то ночь я не спала. Поймала Андрея в коридоре.

— Слушай, — говорю, — я домой поеду, спать хочется, прямо сил нет.

— Подожди, — он даже растерялся. — Куда ты поедешь, зачем?

— Я же говорю — засыпаю.

— Ну и в чем проблема? Сейчас постелю у меня в комнате — и ложись.

Я подумала, подумала. Нет. Неправильно это. Мы, конечно, уже почти женаты, а все-таки неправильно. Спать я, конечно, хочу, но я ж не маленькая — только этим же не обойдется, а тут родители, и вообще. Время еще детское. Нет, надо домой.

— Нет, — говорю, — я поеду.

— А как же я?

Я на него посмотрела — все-таки муж.

— И ты, — говорю, — поехали со мной, если хочешь.

— Еще бы, — отвечает, — не хотеть.

И мы поехали.

И на самом деле все было очень хорошо. Просто хорошо, и все. Кто бы подумал. Одна беда — мы потом опять разговаривать начали, стихи друг другу читать... И так до половины четвертого утра. Потом, конечно, заснули, но в девять-то мне с утра на работу бежать. А спать когда?

ЧЕТВЕРГ, 10 сентября

Все-таки хорошо, что я вчера успела поставить будильник. Ни за что бы сама не проснулась. И хорошо, что я не успела на нем время перевести, включила, как есть, на половину девятого. И теперь можно не вскакивать прямо сразу, а еще немножко...

Но вставать все равно когда-то надо. И уже очень быстро, потому что время, подлое, так быстро кончается... Эх, не идти бы сейчас никуда... Но нельзя. Сегодня четверг — самый тяжелый день на работе. В институте семинар, на него приходят все сотрудники, а я и так всю неделю личной жизнью занималась... Нет, нельзя.

Поэтому мы оба быстро вскакиваем, умываемся и за завтраком, состоящим из пустого чая (кофе у меня в доме нет в принципе) обсуждаем планы на день. Главный пункт — мне вечером надо приехать на дачу. Родителям сказать наконец. И вообще я должна туда приехать, это мой день, и, если я вдруг не появлюсь, они там с ума сойдут. И просто надо.

Вопрос — поедем ли мы туда вместе. Или лучше, чтобы сперва я сама все сказала. У Яши сегодня опять семинар в университете, в четыре, а потом, говорит он смущенно, ему бы хотелось с друзьями вечерком потрепаться, он их год не видел. Но если я решу, что надо на дачу, мы поедем сразу после семинара.

Я, если честно, не знаю. И мне пора уже вылетать на работу пулей, а то я опоздаю. А как уходить не хочется...

— Слушай, — приходит мне в голову мысль, — поехали со мной.

— Ну да, — соглашается он. — Как скажешь.

— Да нет же. Сейчас поехали. Я тебе там кофе сварю нормальный и с Марьей Владимировной познакомлю.

Все-таки муж (в смысле новый) у меня — лапочка. Другой бы спорить стал или еще чего, а Яша — нет. И через пять минут мы дружно бежим к метро.

Насколько же веселее ехать на работу вместе. И толпа совсем не раздражает — можно прижаться друг к другу безо всякого стеснения.

По пути мы договариваемся сейчас ничего не решать, а созвониться. Он мне перед семинаром наберет, а я уже буду знать, что у меня с дачей. И тогда или сама поеду, или мы на вокзале встретимся.

На работу мы все же опоздали. Минут на десять. Марья Владимировна уже пришла и сигарету почти докурила. И кофе уже был сварен, мне и возиться не пришлось. Я представила своего мужа (черт, никак не привыкну так его называть, я же знаю, что муж, хоть и бывший, — это Димка), налила всем кофе, Яша с Марьей закурили еще по одной... Беседа налаживалась...

И тут начали приходить сотрудники. Толпами. Вообще-то по четвергам так всегда бывает, но сегодня они как-то особенно толпились. И рано начали. И всем было что-то срочно нужно.

Яшка быстро собрался и ушел. Махнул мне только рукой, что позвонит. Я еле кивнуть из-за машинки успела. Ф-фу. Рабочий день в разгаре.

В одиннадцать, как семинар начался, комната опустела. Мы перевели дух, заварили еще по чашке кофе. Яша Марье понравился. Неудивительно, в общем, он всем нравится. Вот только с родителями как будет...

Об этом Марья меня и спросила.

— А родители-то знают?

— Пока нет, — отвечаю.

— Ну ты даешь.

— А когда мне было? Все началось-то — страшно подумать — вчера утром. На даче телефона нет... Вот поедем сегодня вечером — скажем.

— Я лично, — Марья закурила новую сигарету, — тебе советую одной сегодня поехать. Я с твоим отцом давно знакома... Ну и вообще так как-то человечнее.

Наверное, она права. Она вообще страшно умная тетка. И если б не ее письмо вчера...

— Ой, я же совсем забыла. Спасибо вам за письмо огромное!

— Что, помогло? — смеется она.

— Еще как! Без него ничего бы не вышло...

Тут опять набежали сотрудники. Каким-то образом народу стало известно, что я выхожу замуж. У нас в институте вообще никакие секреты не живут. Впрочем, я особого секрета не делала. Тут же появилась бутылка шампанского, меня все поздравляют... Потом откуда-то возник бочонок вина. Литров на семь... Откуда — кто-то из сотрудников из Франции приехал. Он не знал про меня, просто так удачно совпало... Поздравляли меня все, и выпить — хоть по глотку — приходилось с каждым, и совсем скоро мне стало не до работы.

Но работать все равно было нужно. Потому что праздник праздником, а документы все равно надо оформлять. И ошибиться нельзя, и отложить невозможно. Так я пила и печатала, и снова меня кто-то поздравлял, и я совсем закружилась в этой своей карусели, и вдруг...

Подымаю голову — Севка. Прямо тут, стоит надо мной со стаканчиком вина, кто-то ему уже налил за мое здоровье. Я сначала решила — мерещится. Не может такого быть. Даже зажмурилась. Открываю глаза — стоит.

— Пойдем, — говорит, — выйдем на минутку.

— Ну, — отвечаю, — пойдем.

Допечатала страницу и встала. Вышли. Отошли по коридору от двери метров на пять.

— Что, — спрашиваю, — ты тут делаешь?

— Нет, — он говорит, — это ты что делаешь? Я за тобой зашел, мне надо было поговорить, а мне тут же наливают, вы к Асе, говорят, а она у нас как раз замуж выходит. Это правда?

— Правда.

— А почему, — завопил он, — я последний об этом узнаю?!

Побелел весь, глаза выпучил, даже смешно. Я и засмеялась.

— А почему бы, — отвечаю, — и нет?

Но Севка юмора ситуации не оценил и продолжал орать:

— Мне казалось, мы не чужие люди! Как ты могла! И даже не сказала! Я ничего не знаю, прихожу, как дурак!

Тут я тоже перестала смеяться. Что это, в конце концов, такое?

— Сев, — говорю, — остановись. Опомнись.

— Ну что, что?

— А почему, собственно, я должна была тебе что-то говорить? Может, еще разрешения надо было спрашивать? Кто ты мне такой, в конце концов?

— Мне казалось, — орет он, но уже тише, — что это очевидно!

— Мне тоже, — я разозлилась всерьез, — совершенно очевидно — ты мне никто. Никто, понимаешь? Не отец, не брат, даже уже не любовник. Ты, если не ошибаюсь, сам тут жениться собирался. И тоже не на мне. Или я что-то путаю?

— Это совсем другое, — бормочет он, причем совсем тихо. — И потом, я же тебе об этом сам сказал...

— Хорошо. И я тебе сама говорю: Сева, я выхожу замуж. Доволен?

— И кто же этот счастливец? — голос хоть и тихий, но полный яду.

— Яков.

И тут он снова начал орать. Да как! Чего я только не наслушалась про своего избранника. Он-де эгоист, он-де конформист, я-де хлебну с ним горя, я не знаю, что делаю и куда еду, и много чего другого, я даже и воспроизвести не могу.

Я честно сперва пыталась вставить слово, потом плюнула. Хотела уйти, но Севка поймал меня за локоть и держал крепко. Не драться же было с ним тут, в коридоре... Минут через десять мне совсем надоело, я стала вертеть головой и смотреть на стены, и тут в конце коридора заметила такую знакомую фигуру, идущую в нашу сторону... Папа! Я отпихнула Севку и побежала ему навстречу.

— Пап! Привет. Ты здесь чего?

— Привет. На семинар, как чего? Ты что такая встрепанная?

Севка посмотрел на нас волком, плюнул и прошел мимо в сторону выхода. Ну и ладушки, отделалась.

— Пап. Мне нужно с тобой поговорить. Это важно.

— Ну давай поговорим. Пойдем только присядем.

Там, чуть дальше по коридору, у нас большой холл, в нем кресла и столики. Мы пошли, сели.

— Пап! Ты только не пугайся. Я выхожу замуж.

— Ну а что ж тут пугаться? Я давно подозревал. За этого, что ли, за художника своего?

— Нет. Пап! Ты ничего не знаешь. Совсем за другого. Я выхожу замуж и уезжаю.

— Куда?

— Не знаю точно. В Израиль, наверное.

И вот тут-то мой отец наконец потерял дар речи. Хорошо, на столе стоял стаканчик чей-то, и в нем еще вино было. Я отцу его сунула в руку, он выпил.

— Так. Ну и кто он? И давно ты с ним знакома?

— Он программист. Не такой, а преподает это дело. Он профессор, лекции читает. А знакома — ну с понедельника.

Папа, отдать ему должное, ничего не сказал. Хотя, наверное, мог бы. Заглянул в стаканчик на всякий случай — там пусто. Крякнул.

— Только ты Костю, я надеюсь, здесь оставишь?

Странный какой-то вопрос. Я, если честно, ни о чем таком даже и не задумывалась.

— Нет, конечно. С чего ты взял — странная идея такая. Это мой ребенок, как я его оставлю.

— Психопатка. Нет, просто сумасшедшая. А мама в курсе твоих художеств? И когда, собственно, ты выходишь замуж?

— В субботу в десять часов. А мама — нет, пока не в курсе. Я тебе первому говорю.

— Ну спасибо. А ты уверена, что тебе это нужно?

— Знаешь, пап, уверена. Я вас познакомлю. Он хороший, правда.

— Но ты на дачу-то приедешь?

— Приеду. Сегодня вечером обязательно. Может, только чуть попозже.

— Вот и ладно. Там все и обсудим.

Поднялся, взял портфель и ушел. Быстро-быстро. На семинар, похоже, так и не остался. Но могло, наверное, и хуже быть.

Остаток дня на фоне вышеописанных событий прошел как-то невыразительно. Яша мне позвонил, как обещал, и я сказала, что, пожалуй, на дачу я сегодня одна поеду, а он пусть завтра с утра приезжает. Там электричка есть, в 8.40, она последняя до перерыва, на нее вполне реально успеть. Объяснила, как идти от станции. Сказала, что буду ждать. Распрощалась, повесила трубку и пошла собираться.

Выхожу из института — Севка. Только его-то мне не хватало.

— Я тебя жду. Мы не договорили.

— А мне казалось — все, что могли, сказали. У меня, по крайней мере, ничего нового нет. И вообще — я тороплюсь на дачу, у меня поезд.

— Я тебя подвезу. Садись. — И тащит к машине.

Я подумала: а черт с ним, пусть подвезет. Ну что он мне сделает? А стоять с ним тут — я больше времени потеряю.

Севка дернул с места, как бешеный. Был бы кто другой за рулем, я бы испугалась, но Севка водит, как бог. Этого не отнимешь. Я люблю смотреть, как он водит. Только б еще молчал...

Но нет. Вырулил на Ленинский и начал:

— Я не знаю. Конечно, я зря на тебя кричал, но я за тебя переживаю. Мне не все равно, что с тобой будет, а ты делаешь ужасную ошибку, ужасную... Я и отцу твоему говорил...

Та-ак. Это уже интересно. И где это он видел моего отца?

— Я около института его дождался, хотел предупредить, чтоб он тебе запретил...

— И что же он тебе ответил?

Севка молчит. Правильно. Насколько я все-таки знаю своего папу, этот ответ мало годен к воспроизводству в дамском обществе, пусть даже моем. Так Севке и надо, пусть не лезет к моим родителям. Но он не понимает. Опять завел шарманку — про переживания и ошибки. Лучше б орал, честное слово. А то ведь ему отвечать надо...

— Сев, даже если это ошибка, это моя ошибка, понимаешь? И к отцу приставать совершенно незачем, он тут ни при чем. Я сама ее сделаю — сама и буду платить. Сама. Но я думаю, что все делаю правильно.

— Ты не понимаешь... У тебя маленький ребенок. Как ты с ним будешь за границей...

Тут я совсем не выдержала.

— А тебя не волновало, как я с маленьким ребенком тут всю зиму жила? Без еды и отопления? Всяко там, за границей, молоко будет не по талонам! Проживу! И вообще — с каких пор тебя волнует мой ребенок?

— Всегда волновал, всегда.

— Бедный, переволновался! Вот и женился бы на мне год назад, и увез бы меня отсюда вместе с ребенком, раз так волновался. Но нет, тебе не до этого, у тебя высокое искусство! А Яше есть до меня дело, и он на мне женится, и заберет нас с ребенком отсюда, и не смей про него ничего говорить. Я его люблю!

— Ну, если ты такая, такая...

— Ну какая такая?

Севка резко — через три ряда — дернул к обочине. Остановился. Повернулся ко мне.

— Если тебе непременно надо, чтоб на тебе женились, — я готов. Ты довольна?

Я, признаться, охренела. Иначе не скажешь. Если пытаться перевести это чувство в человеческие термины, получится, что я испугалась, и растерялась, и разозлилась — все сразу. И еще, наверное, мне стало тошно. И еще немножко — радостно. Вот оно что выходит — стоит тебе собраться замуж или просто сделать что-то серьезное, ты сразу всем оказываешься нужна. А пока ты сидишь, и ждешь, и точишь слезы — на тебя всем плевать. Вот оно, пожалуйста. Господи, как же я ждала, как я хотела этих слов... Скажи Севка их год назад, да что — год, даже месяц назад, как бы я была счастлива. А теперь... А теперь они мне не нужны, и даже мешают. Поистине — Бог наказывает людей, выполняя их желания. Или выполненное желание становится ненужным... Или же...

Все это проносилось у меня в голове какой-то скомканной кучей. Я сидела и пыталась разобраться сама с собой, понять, чего же я хочу и что сейчас надо сказать... И тут я взглянула случайно Севке в лицо. Он сидел и смотрел на меня, и взгляд у него был такой... Такой жалостливый, и умильный, и одновременно какой-то скользкий, и почему-то грязный... И тут из всех моих сложных чувств и эмоций во мне как-то сразу осталась только тошнота. А через секунду это чувство стало таким сильным и ясным, что я только и смогла, что выдавить сквозь зубы:

— Да пошел ты!

Выскочила из машины, хлопнула дверью и бросилась бежать.

Пробежав немного вперед, я заметила прямо перед собой жерло подземного перехода, ссыпалась по ступенькам вниз, выдохнула, остановилась и привалилась к холодной стенке. Ф-фу... Севка сюда за мной не побежит, что другое, а уж машину-то он на улице просто так не бросит... Да и вообще, наверное, не побежит, что ему бежать, я ему все сказала...

Интересно, а где это я вообще? В пылу ругани я как-то совершенно перестала следить за окрестностями, но вряд ли мы успели уехать далеко. Переход, конечно, не лучшая точка для ориентирования на местности... Но этот переход я знаю! Это недалеко от метро «Октябрьская», и если я пойду дальше, то прямо возле станции и окажусь. Очень удачно. Мне отсюда по кольцу до вокзала — десять минут.

Уже на эскалаторе, спускаясь в метро, я окончательно пришла в себя. Господи, как же мне повезло, что я не вышла замуж за Севку. А ведь вполне могла бы, как теперь выясняется. Забавно, конечно. Черт, вот бы Лильке рассказать. Жалко, ее нету. Вот ведь, и потрепаться-то стало не с кем... Хотя... Наверное, можно будет рассказать завтра Яше... Точно, можно будет, он поймет. Жалко, что сегодня не получится, до завтра долго еще... Хотя мне, наверное, будет чем занять время.

На дачу я приехала как раз к ужину. Калитка не заперта — ждут, значит. Вхожу в дом — все семейство сидит за столом на террасе, стол накрыт, еда дымится. Еда... Горячая... Увидели меня, повернулись, глаза открыли на пол-лица и хором:

— Ну что?!

— Ну все! — отвечаю. — Дайте, что ли, пожрать что-нибудь...

Потом, конечно, я им все рассказала. И еще раз. И с подробностями. И в деталях. И, в общем, они восприняли. А куда деваться-то? Но нет, правда, нормально восприняли. Может, потому, что у меня у самой вид был радостный, может, еще почему...

Мама вечером, когда я уже спать залегла в сестрицыной комнате, пришла ко мне, села, по голове погладила...

— Ничего, — говорит, — не так уж все страшно. Главное — я вижу, ты сама-то довольна.

— Довольна, мам. Он правда хороший, ты завтра увидишь. И со мной все будет нормально, и с Костькой. Честно, я знаю...

— Ну и ладно. Лишь бы тебе было хорошо. Спи.

И с каким еще удовольствием. А то за последнюю неделю я уж почти отвыкла...

ПЯТНИЦА, 11 сентября

Спать, спать... А сама проснулась — еще восьми нету. Установив сей безобразный факт, я попыталась исправиться — минут двадцать честно вертелась, стараясь снова заснуть. Не вышло. Наверное, и вправду отвыкла. Ладно, делать нечего, придется вставать.

Зато к завтраку не опоздала. Пока поели, еще поговорили — есть о чем, слава богу, — смотрю на часы: половина девятого. Вот ведь противная штука — время. Когда не надо, так летит, не поймаешь, а когда надо — тянется, как... Как не знаю что!

Ну и ладно. По моим расчетам, Яшка должен прибыть около одиннадцати. Если, конечно, успеет на поезд 8.40. А если не успеет, то вообще только после обеда. Но он должен успеть, я в нем не сомневаюсь. Разве что капельку... Ну чуть-чуть... Но все-таки лучше б успел, а то как-то... Ладно, не буду морочиться, пойду лучше с Костькой гулять. С ним тоже надо поговорить.

Между прочим, это очень трудно — рассказать четырехлетнему ребенку, что ты выходишь замуж... Я долго думала, с чего начать и как бы выкрутиться, потом решилась — и бухнула, как есть.

— Костька, знаешь, я тут выхожу замуж...

— За папу?

— Нет. За другого человека, ты его не знаешь. Он сегодня приедет, я вас познакомлю.

— А как его зовут?

— Андрей. Но все называют его Яша. Яшка.

Смотрит на меня, морда хитрая и немножко смущенная. Кажется, я догадываюсь, что он хочет сказать.

— Ну говори, говори.

— Нет. Ты обидишься.

— Не обижусь. Я угадала, что ты хочешь сказать. Говори.

— Яшка — какашка.

— Ага, я так и знала.

— Не сердишься?

— А на что? Нормальная рифма, мне и самой в голову приходила. Подумаешь, какашка.

И мы оба начинаем весело хихикать. Кажется, ничего. Начало проехали.

— Ась, а Дима — он тоже будет с нами дальше жить?

— Ох, Костька, наверное, нет. — И быстро, пока он ничего больше не спросил: — Дело в том, что мы с тобой уедем вместе с Яшей далеко-далеко.

— Куда?

— В другую страну.

— В какую?

— Костька, я сама толком не знаю. Но там всегда тепло, и апельсины, говорят, на улицах растут. А к папе ты будешь в гости ездить.

— Я и так езжу. Когда он у Таты живет.

— Ну вот видишь. Все так и будет. А Яшка — он хороший, у него тоже есть дети, мальчик и девочка, и вы с ним подружитесь...

Костька еще несколько раз повторяет про себя: «Яшка — какашка», но вроде беззлобно и достаточно весело. Может, и обойдется. В конце концов, он со мной, будет мне хорошо — будет и ему. Справлюсь. Главное, не бояться.

Возвращаемся домой. Тут же мама предлагает прогуляться с ней в магазин за хлебом. Смотрю на часы — десять. Времени еще полно, и я соглашаюсь.

По дороге мы опять обсуждаем актуальную тему. Мама освещает мне свою сторону событий.

— Мы вчера с Костей играем перед домом, вдруг смотрю — по дорожке папа бежит. А он с утра в Москву поехал, на семинар, я его только в пятницу ждала. Испугалась — случилось что-то... Он бежит и еще издали мне кричит на всю улицу: «Аська замуж выходит! Это все ты виновата!» И смех, и грех. Потом мы дома сели, поговорили. Да, думаю, если папе сказала — значит, наверное, всерьез выходит. Дима тут был, послушал все это, собрался — и поехал в Москву...

Ой, Димка. Странно, что он был тут, вроде, не его день вовсе. Хотя я могла и перепутать... Все равно, как нехорошо вышло. А с другой стороны — что ж теперь делать? Все равно когда-нибудь и он бы узнал. В сущности, мы с ним давно разведены. Хотя нехорошо, да.

— Мам, а он вообще как? Ну, Димка?

— Ну что — как? Так. Спросил меня, как я считаю, насколько это серьезно.

— А ты?

— А что я? Я сказала, что, наверное, вполне...

— Он сильно расстроился?

— Разве же по нему поймешь... Но ты сильно не переживай, в общем, у вас все равно жизни не было...

— Так-то оно так, но...

Пришли домой с хлебом. Времени — без двадцати одиннадцать. И где? А если — нет? Не может такого быть, ну а если? Мне страшно неуютно и нервно. Сидеть дома никаких сил нет, я беру собаку на поводок и выхожу, будто бы погулять, а сама забираюсь на насыпь и иду по шпалам в сторону станции.

Вот возьмет сейчас и не приедет. Что я тогда буду делать? Мы ведь еще не поженились... А я уже всем натрепала. Да нет, не может быть. Приедет. В крайнем случае, он просто на поезд опоздал...

И нет! И нет! Не опоздал — вон он идет! В светлой майке и с букетом роз! Ура! Я скорей бегу навстречу, собака, бедная, путается в шпалах, еле поспевая за мной. Господи, как все хорошо!

Я добегаю, висну на шее. Мешают цветы и собака. Наконец мы разбираемся со всем хозяйством и, взявшись за руки, идем по шпалам к дому, пытаясь по дороге разговаривать обо всем на свете сразу. Как, оказывается, можно много сказать друг другу, не видясь всего лишь день. Целый день! Можно сказать, треть нашей совместной жизни.

Из всего сказанного я успеваю только уяснить, что сегодня в пять у него опять какой-то семинар (сколько ж их бывает, но это, наверное, нормально, ученые — они такие) и что мы должны будем после обеда сразу уехать. То есть он должен, я могу остаться, если хочу. Но я не хочу, то есть хочу, если вместе, а если нет, то я, конечно, с ним поеду. Зато смогу на этот семинар сходить. Тоже неплохо — хоть посмотрю, настоящий он ученый или притворяется только. Шутка.

Подходим к нашей калитке. Домашние, конечно, тоже все на стреме, потому что не успеваю я взяться за ручку, калитка сама распахивается, и они вываливаются всей толпой наружу. Немая сцена.

И потом мама, на выдохе:

— Ой, какой... южный...

И еще одна немая сцена. И потом все начинают ржать. Потому что ясно, что вообще-то она хотела сказать: «Какой черный», но вовремя сдержалась. Ну что ж, и действительно, не блондин. Знакомство состоялось.

Мы все дружно валим в дом, где уже успели накрыть стол, садимся и начинаем есть. Почему люди всегда едят от волнения? Хотя волнение в целом, скорее, радостное, и родители все равно не забывают между рюмками задавать Яше разные вопросы. И он, надо сказать, на них вполне достойно отвечает. И вообще, вижу, всем вроде нравится.

Потом в какой-то момент Яша уходит с Костькой наверх — пообщаться вдвоем. Папа курит под яблоней, мама убирает посуду. Я встаю и иду в сад, к отцу. Подхожу, спрашиваю:

— Ну что?

— Да ничего...

Сидим, курим. Приходит мама.

— Ну что?

— Ничего.

Сидим втроем.

Появляется откуда-то сестрица.

— Ну что?

— Ничего, нормально. — И тоже присаживается.

Сидим все вместе. Через какое-то время спускаются сверху Яша с Костькой. И мы хором:

— Ну что?

— А что? — Яша искренне не понимает, отчего мы все закатываемся хохотом. А потом начинает смеяться тоже.

В общем, все всем понравились, и все хорошо, только нам уже пора бежать дальше. Жалко, конечно, как здорово было бы всем вместе вечерок посидеть, а что поделаешь... Мы быстро собираемся — какие наши сборы, — и все семейство долго машет нам вслед от той же самой калитки.

Поезд, конечно, только что ушел. Следующий будет через час, и мы решаем поймать автобус. Тут есть рейсовые автобусы, я на них обычно не езжу, они дорогие, но сегодня можно.

И вот мы сидим в автобусе, за окошком бегут леса и поля, я гляжу на них с Яшиного плеча. Они красивые такие, зеленые, желтые. Березки мелькают. Я ведь, наверное, теперь не скоро все это увижу, ну, как уеду-то? Интересно, а скучать буду? Как рассказывают те, кто уехал, — начинается ностальгия по березкам...

Спрашиваю у Яши, скучает ли он? Да нет, говорит, по березкам как-то не очень. По людям — да, но его друзья тоже в основном все разъехались, так что они иногда встречаются в каком-нибудь Париже. Это здорово — встречаться с друзьями в Париже... Я бы не отказалась. Я бы вообще в Париж съездить не отказалась...

— И съездим, обязательно. И в Париж, и в Венецию. Знаешь, я был весной в Венеции, там так красиво, и я сам себе обещал, что в следующий раз приеду сюда с женой. Так что деваться теперь некуда, придется ехать...

Семинар проходит в небольшой такой комнатке, в университете, на двадцатом этаже. Мне, к сожалению, не удалось сесть у окна — было бы, куда смотреть, — но мы прибежали поздно, и все места были заняты. Андрей сразу пошел к доске, а я приткнулась где-то в самом конце комнаты, в углу у стены. Естественно, из того, что он говорил, я не понимала ни слова. Зато видела, что говорил много, и по-русски, и по-английски — на семинаре были иностранцы, и он сам себя переводил. Картинки на доске рисовал непонятные, весь в мелу перемазался. Народ слушал его с почтением, вопросы какие-то задавал. Нет, настоящий семинар, все, как у больших. Похоже, меня и здесь не обманули.

После семинара мы долго со всеми прощаемся, Андрюшку не отпускают. Опять задают бесконечные вопросы, и по науке, и так, тащат куда-то выпить кофе-пива-водки, он еле успевает отказываться.

— Нет, ребята, извините, не могу. Времени нет совсем. Нет, правда, не получается, может, в другой раз. Нет, извините.

Может, сказать им всем, что мы завтра женимся? Чтоб отстали? Хотя нет, не стоит. Тогда уж точно никто не отвяжется, и придется идти праздновать, а мне совсем не хочется никуда идти. В смысле, с людьми. Мне хочется остаться вдвоем. И что они, в самом деле, так долго...

Наконец мы остаемся вдвоем. Идем к метро, обсуждая по дороге, куда нам, собственно, ехать. Мне, конечно, хочется домой, но Яша разумно говорит, что завтра с утра нам в загс, поэтому имеет смысл ехать к нему. Оттуда гораздо ближе. Зато там родители.

— Ну и что, родители? Они тихие, ты же видела. Уйдем в комнату, там нас никто не тронет. Ты маме понравилась.

Это меня подкупает. Не то чтобы это было так уж существенно — понравилась, не понравилась, мне с ними все равно вместе не жить, но почему-то приятно. Ну раз уж понравилась, то ладно, поехали.

СУББОТА, 12 сентября

Просыпаемся мы хоть и не поздно, но все равно — пока встали, умылись, то да се... Народу в квартире много, суета, хлопотня — в общем, уже и собираться пора. До чего ж это неудобно, когда в квартире много людей живет, я уже и отвыкла... Хорошо, что у меня своя квартира. Кстати, тут выяснилось: у Яши тоже есть своя квартира. Неподалеку отсюда, несколько минут пешком. Там сейчас живет его бабушка, но прописан он, и квартира его. Если честно, я обрадовалась. Как-то оно спокойнее все-таки, когда знаешь, что у жениха (или мужа, да?) есть собственная жилплощадь, и, случись что, он на твою претендовать не будет. Это не потому, что я жадная, но просто так спокойнее. Моя квартира — это, можно сказать, все, что у меня есть. И даже у нас с Костькой. Я к ней трепетно отношусь.

Перед выходом стали одеваться-наряжаться. Все-таки у нас свадьба как-никак. С нарядами, строго говоря, дело обстояло довольно грустно. Если у меня как невесты еще был хоть какой-то выбор — джинсы со свитером или костюм, который мы с Яшей по очереди со среды в сумках таскали, то у жениха не было и этого. Джинсы и джинсы. Мы решили не морочиться и идти оба в джинсах. Но родителям это показалось невозможным. То есть мой мятый костюм они еще могли пережить, но джинсы — никак. Яшина мама, проникнувшись проблемой, пошла и принесла из шкафа папин парадный костюм. И Яша в него почти влез — ну, разве брюки чуть-чуть были коротковаты. Проблема выбора — в чем идти — снова встала во всей красе, но — ха-ха — Яша вовремя сообразил про обувь. У него из своей были только кроссовки, а размер ноги при этом — сорок шестой, и никакая чужая обувь тут не подходит. А идти в костюме и кроссовках уж совсем ужасно, это даже родители понимали. А я тоже не хочу, как дура, в мятом костюме, тем более, если жених — в джинсах. Так мы и пошли оба в своих джинсах, я только из соображений парадности вместо кроссовок туфли надела. Ну чтоб не обидно было, что мы их три дня с собой таскали.

Выйти замуж в джинсах — моя давняя мечта. Еще когда я первый раз замуж выходила, мы с Димкой пытались сыграть эту штуку. Но родичи восстали и настояли, а мы были молодые и неопытные, и пришлось купить тогда костюм и платье. Платье красивое было, ничего не скажу, но в джинсах было бы лучше — в платьях все женятся, никакого интереса. Зато теперь отыграюсь.

Приходим к загсу. Там — разгул торжеств. Машины, ленты, невесты в белых платьях, женихи в смокингах, куклы и воздушные шары. Мы на этом фоне просто как сироты. Нас, наверно, и за брачующихся-то трудно было принять... Но мы, не обращая внимания на всю эту неземную красоту, в толпу не вмешиваемся, а идем, как было указано, за угол, к служебному входу.

Заходим. На нас из дверей девушка выскакивает.

— Вы кто?

— Да вот, — говорим, — нам бы пожениться. Сказали — в десять утра, сюда.

— Ну посидите вот тут.

Смотрим — и правда, стульчик стоит колченогий. Мы сели вместе, на краешки — тесно. Тогда Яша сел как следует, а я к нему на колени. Сидим. Прибегает другая девушка.

— Где, — спрашивает, — ваши паспорта? Это вы без очереди женитесь?

Мы дали ей паспорта, она убежала. Сидим дальше.

В коридорчик, где мы сидим, выходит много разных дверей. Вдруг из одной кричат:

— Где эти, без очереди? Пусть идут расписываться! — И девушка высунулась, машет нам рукой.

Мы зашли. Комнатка, два стола. Компьютер, принтер. Из принтера до самого пола свисает длиннющая распечатка.

— Расписывайтесь, — девушка говорит. — Здесь и здесь.

И куда-то в распечатку ручкой тычет.

Мы расписались. Уж не знаю, в том ли месте, где надо, — на весу очень неудобно. Но это, похоже, никого не волновало.

— Все, — девушка нам говорит. — Сейчас еще минутку подождите, вам паспорта со свидетельством вынесут.

И точно. Минут через десять прибежала очередная девушка, принесла наши паспорта и книжечку — свидетельство о браке.

— Проверьте, — велит, — что все правильно написано.

Проверяем — все вроде верно. В паспортах — штампы, в свидетельстве фамилии не перевраны. Написано все шариковой ручкой, и почерк какой-то некрасивый, но мы люди не гордые.

— Спасибо, — говорим. — Все правильно.

— Тогда можете идти.

И мы пошли. Вышли на улицу, отошли с полквартальчика...

— Яш, — говорю, — похоже, мы с тобой все-таки поженились...

И оба как заржем. И стали целоваться на улице. Потому что имеем право.

Это была очень забавная свадьба. В смысле — в загсе. Торжественности никакой, и, может, ее немножко не хватало... С другой стороны, я вспоминаю, как первый раз было — с платьем, с цветами, все как надо, тетка в бархатной занавеске с гербом на пузе какие-то слова говорила... Казалось все глупо и противно. Нет, так, как мы сейчас, наверное, более правильно. А слова мы и сами друг другу можем сказать.

— Яш, — спрашиваю, — а кольцо у тебя есть?

— Есть. От первого брака. А у тебя? Ты хочешь новое купить? Можем сейчас пойти. Точно, пойдем, купим кольцо. Я, дурак, раньше не подумал...

Я подумала. Кольцо у меня тоже есть, тоже от первого брака. Я, собственно, до сих пор его ношу, вот оно, на руке. Кольцо и кольцо. Гладкое, золотое. Ну купим мы сейчас другое, будет точно такое же. Какой смысл? А денег стоит немалых.

— Не, Яш. Не надо новое покупать. У тебя есть, у меня есть. Надо с этими что-нибудь придумать.

И мы придумали. Пришли домой. Налили в рюмку водки, бросили туда кольца. Поболтали немножко — для стерилизации, водку выпили пополам, а кольца надели. И сказали друг другу чего-то такого тихонько.

Потом его родители нас поздравили. Бабушка пришла, тоже поздравила. Все очень мило и трогательно. Сели все вокруг стола и сидим. Вроде все сделали, говорить больше не о чем. Нет, думаю, что-то тут не так. Какая-никакая, а это свадьба. Должно быть весело.

— Андрюш, — говорю, — у нас есть еще время до отъезда?

— Да полно — самолет в три часа ночи только.

— Тогда давай друзьям позвоним — кто сможет, тот придет. Вот и отметим...

— Давай.

И стали звонить. Он своим, я своим — по очереди. Суббота, погода хорошая, конечно, мало кого застать удалось. И кого застали, не все тут же приехать могли, но кто-то обещался. А уж в осадок от такой новости точно все повыпадали. Еще бы.

Я всех позвала, до кого дозвонилась. Сашка с Лялей обещали приехать, еще какие-то знакомые. Господи, бедная Ляля, она и про Лилькину свадьбу узнала с большим опозданием, теперь вот и про мою тоже — постфактум... Такие они, плоды просветления, кто же виноват... Я и Игорю тоже позвонила, хоть мы до этого не встречались года полтора. Нет, даже больше. Но он все равно не захотел прийти. Видно, до сих пор помнит, как мы с ним не поженились... Еще один мой приятель в новость просто не поверил. Решил, я сошла с ума или его разыгрываю. Даже Димке перезвонил — проверить. Это мне уже Димка рассказал, когда я ему потом позвонила. Похоже, он сам тоже не до конца верил, потому что долго ругал меня за глупые шутки, но в конце концов мне удалось убедить его в реальности происходящего. И в гости я его честно пригласила. Он обругал меня еще раз и повесил трубку. Приходить, надо полагать, тем самым отказался. А вот Севка согласился. Да-да, мы ему тоже позвонили. Ведь он наш общий знакомый. Мы ему, можно сказать, даже многим обязаны. Только с ним Яша разговаривал...

И ведь он пришел. С букетом цветов и вазой. Вообще все почему-то принесли вазы. У нас их собралось в итоге пять штук. А что еще подаришь на свадьбу? Да на такую внезапную... Хотя как раз Севка мог бы и картинку свою какую-нибудь отжать. На добрую память...

Пока ждали гостей, мы с Яшиной мамой — теперь моей новой свекровью — судорожно накрывали стол. Это удивительно, сколько всего можно приготовить и сделать за два часа. А говорят — в стране с продуктами проблемы... Стол получился не хуже, чем если бы мы месяц готовились. Ну или почти не хуже. И время весело прошло.

Потом народ собрался. Все было прямо как по-настоящему... Пили, говорили тосты, чокались. Правда, к счастью, без «горько» обошлось. Терпеть эту традицию не могу. Что за глупость — на глазах у всех целоваться... Севка пытался было что-то такое начать, но я на него цыкнула: «Горько тебе — не пей», и он унялся.

Посидели часов до шести, и народ стал потихоньку расходиться. Родители тоже ушли — бабушку домой повели. Мы остались вдвоем.

И тут я вспомнила, что уже черт знает сколько времени не звонила Тане — моей теперь уже бывшей свекрови. Все не до того было. А так я ей часто звоню, раз в два дня уж точно. Мы с ней дружим. Ну и вообще — проведать. Может, им там нужно чего по хозяйству помочь, тогда я Димке говорю или сама выбираюсь. А тут почти неделя прошла. Они, наверное, волнуются, куда я пропала. В общем, хоть это и глупо — в день собственной свадьбы, да еще когда Таня мне теперь уж и вовсе не свекровь, — я позвонила.

А Таня там плачет. Говорит, у нее кот умирает, кричит, и она не знает, что делать. Она одна, ей его жалко, и страшно, и пусть я скорее к ней приеду. Но я же не могу к ней приехать — у меня сегодня свадьба. И муж через два часа улетает. И вообще. Главное, сказать я ей обо всем этом тоже не могу — ей и так плохо с этим котом.

Кот знаменитый. Старый — ему, наверное, лет восемнадцать было, если не больше. Большущий, лохматый. Хитрый и вредный. Когда мы с Димкой, только поженившись, жили у Тани, кот нарочно писал под мой стул в кухне. Хотя отлично умел ходить в туалет и даже спускал за собой. Иногда. Я, правда, тоже не оставалась в долгу: когда никто не видел, купала его в ванной — учила плавать. В общем, хороший был кот. И Таню очень жалко.

Она плачет и совершенно не понимает, почему я не могу приехать. Я плету ей что-то несуразное, предлагаю найти и прислать Димку, еще какую-то чушь, и все это так ужасно, что даже смешно. В кои веки у меня есть действительно уважительная причина, и именно о ней я не могу сказать. В общем, сюр продолжается.

В конце концов я все-таки вешаю трубку. Таня, похоже, на меня обиделась, но что поделать. Когда-нибудь я ей все объясню. Наверное. Я сама виновата, нечего было звонить.

Иду к Яше, рассказываю ему про кота. Попутно от жалости к коту, к Тане и к себе начинаю плакать.

— Перестань, — смеется он. — Ну ты чего? Не плачь. Ты не могла приехать. А кот — ну что ж поделаешь. Ему восемнадцать лет? Так он мог бы вообще в армию уйти. Думаешь, лучше было бы?

От этой мысли я, не перестав плакать, начинаю почти истерически хохотать. И в самом деле, ничуть не лучше. Хотя очень смешно. Вроде, тут смеяться — грех. Мне всех очень жалко. А не смеяться — не получается. Господи, ну почему в моей жизни все так неправильно?

Неправильно, когда сразу после свадьбы на всю дальнейшую совместную жизнь остается всего несколько часов. Даже если их удается провести весело и с пользой, все равно — это ужасно мало. И вот — надо уже сумки собирать. И снова ехать в аэропорт. Хотя я неблагодарная — с аэропорта, в общем, все и началось. А совместную жизнь мы наверстаем, когда я оформлю документы и приеду к Яше. Все еще у нас будет, коньяк и цыгане...

Но все равно глупые слезы так и лезут на глаза, капают на майки и носки, которые я складываю в сумку. У Яшки и вещей-то всего ничего, как будто и не надолго уезжает.

— А зачем мне барахло? — смеется. — Там тепло. Мне много не надо. А будет надо — я тебе скажу, ты привезешь. Это жена должна ездить с обозом.

Я привезу. Я жена. Надо же, в кои веки. Жалко, что так ненадолго...

Родители вернулись, сумки сложены. Сидим все, последние минуты, прощаемся. Сейчас уже и ехать... Вот и кончилась моя семейная жизнь.

В аэропорт нас везет Яшин папа. Мы сидим сзади, держимся за руки. Господи, когда-то это все уже было... Совсем недавно... Совсем давно.

От «Речного вокзала» до «Шереметьево», оказывается, очень близко. Просто совсем нечестно, до чего близко. Прямо раз — и приехали. В аэропорту обычная суета, очереди, декларации — и это все уже было. А вот и железная стойка. Может, если снова треснуться об нее головой, я проснусь, и окажется, что ничего не было?

Яшка тащит меня, тормошит, уговаривает не переживать — он долетит, и сразу мне позвонит, и на следующий же день начнет делать приглашение. Месяца не пройдет, как мы снова будем вместе...

Я киваю. Я как-то ничего не соображаю. Приглашения, визы... Да, наверное, все так и будет когда-нибудь потом. А сейчас... Сейчас я просто ничего не хочу понимать. Вот он улетит, я вернусь домой, все обдумаю как следует. Но не теперь еще, не теперь.

Подходит Яшкина очередь. Он отдает пограничнику документы, обнимает меня последний раз. Прощается с отцом. Еще раз обнимает меня — и идет. И идет. Уходит.

Мы выходим на улицу. Темно, холодно и пустынно. Яшин папа спрашивает, куда меня отвезти. Сон продолжается. Ну что же.

— Мне, — говорю, — пожалуйста, к метро «Речной вокзал».

Он уговаривает меня поехать к ним, доночевать там спокойно. Метро не ходит, ну куда я поеду в темноте? Так нельзя, он за меня будет волноваться.

Все это правильно, но я уперлась, как вол. Наверное, это невежливо до ужаса, но мне сейчас все равно. Мне надо домой, немедленно, пусть он отвезет меня к метро, я оттуда поймаю такси. Нет, меня не надо подвозить, это далеко, другой конец Москвы, я отлично поймаю такси. Да, и деньги у меня есть. Нет, и совершенно не о чем волноваться.

В конце концов я, конечно, оказываюсь у метро «Речной вокзал», в темноте и одиночестве. Меня довольно трудно переспорить, если я не хочу. Ну, добилась? И что ты здесь собираешься делать, дура? Времени — полчетвертого утра, на что ты рассчитывала? Такси... Какое тебе еще такси среди ночи?

Я на минуту как будто просыпаюсь, и мне становится страшно. На волне адреналина я выбегаю на площадь перед метро. О — смотри-ка! Такси, не такси, но несколько машин действительно стоят, ждут пассажиров. Прорвемся!

Да, только доехать до дому стоит примерно столько же, как долететь до Луны. Деньги у меня есть, Яша мне какие-то оставил, но все равно это безумие. Подумав и поторговавшись, я решаю ехать в родительскую квартиру. Ключи у меня есть, а это гораздо ближе — и в километрах, и в рублях.

Сидя на заднем сиденье, я постепенно успокаиваюсь и снова погружаюсь в свой затянувшийся сон. Вот я еду одна на такси среди ночи неведомо куда. Одна. Опять одна. Но это неправда, это не навсегда. Это только сейчас, потому что Яшка уехал. Яшка... Все было так быстро, а было ли оно вообще? Он был, Яшка-то? Нет, правда — вдруг все это мне на самом деле приснилось? Или примерещилось в бреду, от ушиба головы на Лилькиных проводах. Вот это точно было, синяк до сих пор остался, а остальное... Свадьба... Нет, свадьбы-то как раз никакой не было. А был ли мальчик? В смысле, не мальчик, но муж? Бред какой-то...

Случайно сунув руку в карман, вдруг нащупываю там что-то жесткое. Вынимаю. На ладони у меня лежат черная пластмассовая зажигалка и здоровенная монета. Сто португальских сентаво. Это Яшка мне дал. В какой-то момент мы спускались в метро, он искал в кармане жетон, а нашел вот такую монету. Мне понравилась, я ее выклянчила. Она такая блестящая, Яшка еще смеялся: «Возьми, чтоб держала все происходящее за чистую монету». Вот она, чистая монета... Значит, все было взаправду. И зажигалка. Это Яшкина зажигалка, она кончилась еще вчера, он хотел выбросить, а я взяла и тоже в карман засунула, как сорока.

Приехали. Расплачиваюсь с водилой, подымаюсь по лестнице, долго сражаюсь с замком в темноте. Почему на родительской площадке всегда — нет, вернее, никогда — не горит лампочка? Ну вот, удалось попасть ключом в скважину. Ура.

Вхожу в квартиру. Продвигаясь по коридору, рассеянно кидаю за собой сумку, ботинки, свитер... Надо разобрать постель и лечь, хоть поспать немножко. Вдруг понимаю, что страшно хочется есть. Иду на кухню, без особой надежды открываю холодильник... Кастрюля! Поднимаю крышку — грибной суп. Откуда, почему — неважно. Это суп, мой любимый, его можно съесть.

Времени — полпятого утра. Я босиком, в одних джинсах сижу на родительской кухне, ем холодный грибной суп прямо из кастрюли и пытаюсь рассуждать о жизни. Передо мной на столе лежат черная пластмассовая пустая зажигалка и здоровенная блестящая монета — сто португальских сентаво. Время от времени я дотрагиваюсь до них — проверяю, что настоящие.

Значит, так. Все в порядке. Послезавтра, нет уже завтра, в понедельник, я пойду на работу, заполню все анкеты, подам документы на загранпаспорт. Никакого приглашения Яша прислать не сможет — свидетельство о браке осталось у меня. В понедельник же на работе отксерю и пошлю ему факсом. И несколько дней подожду. И еще подожду — столько, сколько надо. Мне надо дождаться, и я дождусь. А сколько потребуется времени — день, неделя, месяц, — не важно. Я переживу. Главное — заниматься делом.

Только бы воскресенье поскорее прошло...

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Я просыпаюсь, как обычно, без десяти семь. Сквозь жалюзи в комнату пробиваются солнечные лучи, из сада под окном доносится многоголосое пение птиц. Встаю, сладко потягиваюсь и прямо в ночной сорочке выхожу на балкон. Буйный сад залит солнцем, воздух свеж и еще по-утреннему прохладен, ветер пахнет морем и хвоей. Прямо под моим балконом растет апельсиновое дерево, на котором оранжевые плоды непостижимым образом соседствуют с нежными белыми цветами, источающими ни с чем не сравнимый аромат...

Времени почти семь, сейчас проснутся муж и дети, дом наполнится шумом и суетой — рабочий день, начало новой недели... Потом все разойдутся по своим делам, муж — на работу, дети по своим школам, а я останусь дома одна, сяду и буду спокойно пить кофе, размышляя, чем бы сегодня заняться...

Нет, я не сплю, не брежу и не сошла с ума. Просто это другое время, другая страна, другая жизнь. Прошло чуть больше десяти лет. У меня — трудно поверить — есть муж, любимый и надежный, детей стало в два раза больше, все мы живем в другой стране, где в ноябре тепло, а неделя действительно начинается в воскресенье. Мне не надо спешить по утрам на работу — я не работаю, и собаки у меня теперь тоже нет. Кофе, впрочем, я все равно не пью, про кофе — это уж я так, присочинила, не удержавшись, для красоты картины.

Через час я останусь дома одна и, продумав и разложив по полочкам грядущие дела: съездить ли в магазин за продуктами на неделю, приготовить ли обед, поехать ли поискать Костьке книжку для школы — он просил, или же просто отправиться плавать в бассейн, — так вот, спланировав свое время на ближайшие полдня, я включу на минутку телевизор и вдруг замру в оцепенении. Там, на небольшом экране — серое небо, полуснег-полудождь, московские улицы, очереди, усталые лица людей и голос диктора, монотонно бубнящий за кадром о проблемах, проблемах... И, забыв о своих делах, я буду тихо сидеть и смотреть неотрывно, не в силах сказать хоть слово, — а то разревусь.

Я не знаю, что вдруг со мной, чего мне так жалко — до слез, до боли, отчего мне так стыдно, что эти проблемы теперь не мои, почему я все готова отдать, чтобы вернуться и вновь стать своей там, среди снега и мокрых улиц, навсегда... Ностальгия? Или это просто молодость прошла? Да где уж теперь разбираться...

Конечно, можно было бы, наверное, бросить все, схватить телефонную трубку, заказать билеты на самолет... Вылететь, скажем, завтра и уже к вечеру, никому не сказавшись, оказаться в Москве. Побродить, как когда-то, одной по сумеречным улицам, поглядеть на освещенные окошки домов... Снова почувствовать холод на лице и мокрый снег под ногами... Ну да, конечно... Романтика и подвиг в полном объеме ."Нас водила Молодость в пламенный поход, нас бросала Молодость на кронштадтский лед..." Вот только будет ли в результате кому-нибудь хорошо? Муж и дети явно такой эскапады не одобрят. Стране, как показывает опыт, этим все равно не поможешь. И, кроме того, у меня давно нет необходимых для подобных прогулок теплых сапог.

1998—2004

Примечания

1

ФИАН — Физический институт Академии наук.

Content

Анна Бялко
На той неделе: купить сапоги, спасти страну, выйти замуж

Часть первая Купить сапоги

ПОНЕДЕЛЬНИК, 19 ноября

ВТОРНИК, 20 ноября

СРЕДА, 21 ноября

ЧЕТВЕРГ, 22 ноября

ПЯТНИЦА, 23 ноября

СУББОТА, 24 ноября

Интерлюдия, или, попросту говоря, промежуток

Часть вторая Спасти страну

1991

ПОНЕДЕЛЬНИК, 19 августа

ВТОРНИК, 20 августа

СРЕДА, 21 августа

ЧЕТВЕРГ, 22 августа

ПЯТНИЦА, 23 августа

СУББОТА, 24 августа

Снова промежуток, или еще одна интерлюдия

I. Осень.

II. Зима.

III. Весна и лето.

Часть третья И выйти замуж

1992

ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 сентября

ВТОРНИК, 8 сентября

СРЕДА, 9 сентября

ЧЕТВЕРГ, 10 сентября

ПЯТНИЦА, 11 сентября

СУББОТА, 12 сентября

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Примечания